Book: Дочь последнего дуэлянта



Дочь последнего дуэлянта

Жюльетта Бенцони

Дочь последнего дуэлянта

Пролог.

Казнь

Похоже, что в этот день не только парижане, но и все жители предместий сговорились собраться на Гревской площади. Народ заполонил всю площадь, теснился на стекающихся к площади улицах, люди облепили все крыши, висели гроздьями на окнах. За эту привилегию владельцы выходящих на площадь домов получили немалые деньги. Стражникам стоило немалого труда сохранять свободной лестницу на эшафот, обтянутый черным сукном, и проход, по которому обреченный пойдет навстречу смерти.

Событие, которое собрало на площади столько народу, было из ряда вон выходящим. Во второй раз правосудие посягнуло на одно из славнейших имен во Франции, осудив на казнь того, кто его носил.

В первый раз это случилось несколько месяцев тому назад, девятнадцатого августа 1626 года в Нанте, где тогда находился королевский двор. Там был обезглавлен принц де Шале, вступивший с другими дерзкими смельчаками в заговор, вдохновительницей которого была герцогиня де Шеврез, имевшая репутацию неутомимой интриганки.

Теперь казнить должны были представителя рода Монморанси, и вина его была иной. Ни одному из Монморанси не приходило в голову устраивать заговоры, но Франсуа де Монморанси де Бутвиль слишком часто выказывал пренебрежение к королевской власти и делал это столь откровенно, что вызывающее его поведение не осталось незамеченным.

Вопреки эдиктам, строго-настрого запрещающим дуэли, первый из которых был издан Генрихом IV, а второй Людовиком XIII, любимым развлечением молодых – и не очень молодых – дворян оставались поединки. Шпаги в одно мгновение вылетали из ножен – и когда в ответ раздавалось «да», и когда слышалось «нет». Чувство собственного достоинства сделалось настолько уязвимым, что невинной шутки или косого взгляда было достаточно, чтобы получить вызов на поединок. А поскольку дрались непременно в присутствии свидетелей, то зачастую и они вступали между собой в спор, так что дуэль нередко превращалась в кровопролитное сражение, после которого не одно бездыханное тело оставалось лежать на земле.

Самые именитые люди королевства вместо того, чтобы служить своим оружием королю, бессмысленно проливали кровь друг друга, что в конце концов привело Людовика XIII в бешенство. Он издал еще один эдикт, и этот эдикт грозил смертной казнью всем дуэлянтам без различия титулов и званий.

Кардинал Ришелье, вопреки свойственной ему жесткости и несмотря на то, что его старший брат был убит на дуэли, вымолил у короля милость: казнью будут караться лишь особо провинившиеся и право выносить приговор будет у Парламента[1].

Даже в смягченном виде эдикт крайне разгневал страстных «поборников чести» и среди них самого рьяного – Франсуа де Монморанси де Бутвиля. В свои двадцать семь лет он участвовал уже в двадцати одном поединке. Исход их в большинстве случаев был смертельным. Ответ с его стороны не заставил себя ждать: он вызвал на дуэль и убил графа де Ториньи. Однако у него все же хватило ума бежать вместе с де Шапелем, своим родственником и секундантом, в Брюссель, чтобы наблюдать за последствиями содеянного издалека. Последствия не заставили себя ждать: граф де Беврон, ближайший друг де Ториньи, поклялся отомстить за него и тоже помчался в Брюссель. В распрю вмешался король. Противники сделали вид, что помирились, вместе пообедали, но, прощаясь, договорились о встрече в Париже. Поверив раскаянию молодых людей, король простил де Монморанси, наложив единственное наказание: не появляться при дворе, пока не последует на это разрешение.

Де Беврон уехал, де Монморанси остался во Фландрии. Десятого мая 1627 года изгнанники тайно прибыли в Париж, и де Бутвиль известил о своем приезде де Беврона. Встреча была назначена на двенадцатое в два часа пополудни. И где же? На Королевской площади! Самой красивой и самой людной в столице!

Иными словами, запретный поединок должен был состояться на виду у всей столицы и всего королевского двора! Чтобы о вызове, брошенном Его Величеству королю, стало известно всем, не хватало только трубачей, которые объявляли бы на каждом перекрестке, какое оскорбление нанесено королю!

Двум «ревнителям чести» даже в голову не пришло, что для дворянина постыдно нарушить слово, данное королю.

Поединок состоялся. Скрестились шесть шпаг – трое против троих. С одной стороны – Монморанси, де Шапель и господин де ла Берт, с другой – де Беврон, Бюсси д’Амбуаз и Бюке. В смертельной игре клинков не было тайн для опытных бретеров. Удар за ударом, и вот уже двое упали на землю: Бюсси д’Амбуаз мертвым, де ла Берт с серьезной раной. Кровь де Бутвиля не пролилась, де Беврона тоже. И все-таки противники сразу же прекратили дуэль.

Подавленное молчание повисло вслед за происшедшим. Де Бутвиль и де Шапель поняли, что зашли слишком далеко, вернувшись в Париж для того, чтобы продолжить дуэль с де Бевроном. Им оставалось одно – бегство. Оставив слуг заниматься теми, кого нельзя было назвать иначе, как жертвами, они вскочили на лошадей и помчались, миновав угрожающую тень Бастилии, к заставе Сен-Антуан, которая была, по счастью, неподалеку. Де Бутвиль и де Шапель направились по дороге, ведущей в Мо, надеясь добраться до одного из замков принцев де Конде, близких к Монморанси… Де Беврон поспешил отправиться в Лондон.

Но двое друзей далеко не ускакали. Король отдал приказ – кардинал в это время был в отъезде, – и за беглецами послали погоню. Их настигли возле Витри-ле-Франсуа и отправили в Бастилию, которая была свидетельницей их побега…

На этот раз участь обоих была решена. В Парламенте де Бутвиль признал себя виновным без вызова и рисовки, но и без раскаяния. Он слишком часто встречался со смертью лицом к лицу, чтобы бояться ее, и с улыбкой принял неизбежный приговор.

Его друзья и родственники во главе с принцем де Конде явились к королю просить помиловать молодого человека. Конде привел даже мать виновного, Шарлотту-Катрин, урожденную де Люкс, и она упала к ногам Людовика XIII.

– Ваш сын публично глумился над королевской властью, мадам. Допустить это – значит открыть двери бесчинствам.

Все с мольбой повернулись к Ришелье, который к этому времени уже вернулся в Париж. И – удивительное дело! – грозный кардинал оказался чувствительнее короля. Позднее он написал: «Благородному сердцу невозможно было не пожалеть этого несчастного дворянина, чья молодость и отвага вызывали особое сочувствие. Каждый из нас делал все, что мог…» Однако, хорошо зная Людовика и не забывая, какие горькие унижения он перенес в ранней юности от фаворитов своей матери, Ришелье ограничился просьбой, высказанной мягко и осторожно, попросив заменить смертную казнь пожизненным заключением. Но не преуспел.

Тогда пришел черед вмешаться дамам. В покоях королевы Анны принцесса де Конде, герцогиня де Монморанси и герцогиня де Вандом, вместе с супругой несчастного, беременной третьим ребенком, бросились на колени перед Людовиком, моля его о сострадании.

Король долго и с величайшей печалью смотрел на высокородных дам, которые взывали к его милосердию, и, наконец, промолвил:

– Лишиться этих молодых людей мне так же больно, как и вам, но мой долг запрещает даровать им прощение.

На следующее утро, двадцать второго июня 1627 года, де Бутвиль и де Шапель поднимались по ступеням эшафота, воздвигнутого на той самой площади, где спустя несколько часов загорятся костры в честь дня святого Жана, праздника света и радости.

Появление обреченных площадь встретила тишиной, которую нарушали лишь всхлипы и рыдания. Оба были молоды, и никогда еще де Бутвиль не был так хорош собой. Он шел и улыбался. Его кузен тоже держался мужественно, но от него не исходило такого сияния.

Палачу, который опустился перед ними на колени, чтобы получить прощение за смертоубийство, де Бутвиль сказал:

– Если тебе случается ударять дважды, ударь дважды меня.

– Не беспокойтесь, рука у меня твердая.

Обреченные поцеловались, прощаясь навеки. Де Шапель, который всегда был вторым, умер первым. Де Бутвиль последовал за ним. И, пока палач дважды поднимал свой тяжелый меч, толпа, преклонив колени, читала «Salve Regina…»[2].

Так в двадцать семь лет принял смерть Франсуа де Монморанси, граф де Бутвиль и де Люкс, сеньор де Преси, Бленкур и Бондеваль. Его юная супруга двадцати лет подарила ему двух дочерей: Мари-Луизу двух лет и Изабель-Анжелик, которой не исполнилось еще и года. Третий их ребенок должен был родиться через семь месяцев…

Часть первая.

Дамы семейства Конде

1.

Один-единственный взгляд!

Дверь осталась приоткрытой, но даже если бы она была плотно закрыта, гневный голос госпожи принцессы[3] был бы слышен не только во всех уголках особняка, но достигал бы и парка. Все затаили дыхание.

– Он встал на колени, кузина! Вы слышите?! На колени перед омерзительным кардиналом, чтобы тот согласился отдать за нашего сына, герцога Энгиенского, свою племянницу, уродицу двенадцати лет, чья матушка была сумасшедшей. Она считала, что у нее стеклянная задница, и боялась сесть, чтобы не разбить ее! Хорошеньких наследников мы дождемся от этого создания! По знатности мой сын достоин руки принцессы королевской крови! Пусть даже рождение дофина Людовика два года тому назад и его брата в сентябре этого года и отодвинуло нас в списке претендентов на престол. Но как знать, выживут ли королевские дети и достигнут ли совершеннолетия?

– У королевы Анны могут быть еще дети, – мягко проговорила госпожа де Бутвиль. – И не будем забывать, что Месье[4], брат ныне царствующего короля Людовика XIII, герцог Орлеанский, тоже жив и здравствует.

– Но сыновей у него нет и никогда не будет!

Шарлотта де Конде, в ярости метавшаяся по будуару, внезапно остановилась и села рядом с кузиной, не пытаясь скрыть слезы, выступившие у нее на глазах.

– Муж у меня трус! Он ничуть не лучше герцога Орлеанского! Больше всего на свете он любит золото! Как я могла согласиться выйти за него, ведь я… Ведь я… Я могла бы стать королевой Франции!

Госпожа де Бутвиль приложила все усилия, чтобы не улыбнуться. Ее дорогая Шарлотта никогда не забывала – и не давала забыть другим! – что в пятнадцать лет пробудила такую безумную страсть у короля Генриха IV, что он намеревался вступить в войну с Нидерландами, лишь бы вернуть во Францию свою любимую, которую негодный Конде – ее муж! – силой увез из Франции и доверил заботам инфанты Изабеллы-Клары-Евгении и ее мужа, эрцгерцога Альбрехта, правителя страны и наместника короля Испанского. Неслыханный скандал, безумная история, которую тем труднее было забыть, что конец ей положил нож Равальяка… Но именно в этот миг Элизабет де Бутвиль отважилась задать вопрос, который, несмотря на близкую дружбу, задавать прежде не отваживалась:

– Я слышала, король вас любил до безумия, ну а вы? Вы хоть немного любили его?

– Я?! Я его обожала!

– Могло ли такое быть? Ему было пятьдесят шесть, а вам – пятнадцать!

– Сразу видно, что вы его не знали! Вы сказали пятьдесят шесть? Но он был моложе, обаятельнее, веселее, влюбленнее и нежнее любого молодого человека того двора, да и теперешнего! Единственный упрек, который я могу бросить ему, – это то, что он принудил меня выйти замуж за принца Конде, который во всем был его противоположностью. Но он знал, что принц предпочитает молодых людей, надеялся, что наш брак будет формальностью. Роковая ошибка! Его убили, а я до сих пор принцесса де Конде…

– И у вас трое детей, о появлении которых вы, я думаю, не сожалеете?

– Конечно, нет! Моя дочь Анна-Женевьева – ангел красоты, но я не уверена, что во всем остальном она тоже ангел, несмотря на свою набожность. Мой старший сын, герцог Энгиенский, увы, некрасив… Но его некрасивость покоряет – у него орлиный огненный взгляд. Я не сомневаюсь, он будет великим воином. Он достоин принцессы, а его отец хочет женить его на племяннице Ришелье, который обагрил руки кровью вашего дорогого супруга и моего любимого брата. Из-за кардинала и нашего «доброго» короля единственным де Монморанси остался ваш юный Франсуа, но ему отказано и в наследстве, и в герцогском титуле!

Госпожа де Бутвиль не проронила в ответ ни слова. Несмотря на прошедшее время, а миновало уже больше четырнадцати лет, любое напоминание о черном дне казни пробуждало в ней боль, иной раз дремлющую, но никогда не гаснущую. К этому горю в семье прибавилось и другое: пять лет спустя после катастрофы любимый брат госпожи де Конде, молодой и бесконечно обаятельный герцог Анри де Монморанси, последовал по той же кровавой дороге. Но причиной на этот раз была измена. Герцог ненавидел кардинала де Ришелье и позволил Месье – младшему брату короля, герцогу Орлеанскому – вовлечь себя в открытую войну против королевской власти.

Мятежников разбили под Кастельнодари, и герцога де Монморанси, получившего семнадцать ран, приговорили к смерти и казнили в Тулузе в 1632 году – через пять лет после де Бутвиля. В то время, как Месье, герцог Орлеанский, верный себе, поспешил откреститься от своих соратников, расплатившись их жизнями за свое раскаяние.

Эта вторая смерть еще больше сблизила Шарлотту де Конде и молодую вдову отважного дуэлянта Франсуа де Бутвиля. Шарлотта, заботясь о будущем трех сирот, взяла их к себе: Мари-Луизу, Изабель, которой было тогда немногим больше года, и Франсуа, родившегося после смерти отца.

Поступив так, она следовала как сердечному расположению, так и присущей ей любви к справедливости: с семьей де Бутвиль обошлись жестоко. Де Бутвили были из бедных Монморанси, осуждение главы семьи на казнь отняло у них последнее. Львиная доля всего, чем они владели, отошла в королевскую казну, включая парижский особняк на улице Прувер. У вдовы сохранился лишь маленький замок с деревенькой Преси-сюр-Уаз и некоторые земли. Что же касается завещания герцога Анри[5], то им пренебрегли, а у Шарлотты де Конде после казни брата отобрали в ту же казну великолепные замки Шантийи, Экуэн и другие владения.

Узаконенное ограбление было последней каплей, которая переполнила чашу терпения Шарлотты. Ее прекрасное Шантийи, владение, которое она так любила! Из-за вошедшей в поговорку скупости ее отца замок в Шантийи год из года ветшал и все же был еще великолепен, и она, несмотря на то что лишилась матери, провела там в детстве немало счастливых часов среди парков, прудов и лесов благодаря доброте своей тети Дианы, герцогини Ангулемской. Диана покровительствовала ее, столь неожиданной, любви с королем-беарнцем и старалась скрасить начало ее такого несчастливого брака с Конде… Слабохарактерного, жалкого труса, который, будучи французским принцем крови, не постыдился валяться в ногах у всемогущего и за это тем более всеми ненавидимого министра, чтобы тот соизволил отдать его сыну руку ничем не привлекательной девчонки! Только из-за того, что она его племянница! А для Шарлотты сын был светом в окошке, все ее надежды были сосредоточены в нем.

– Кровь Бурбонов смешается с кровью бывшего епископа Люсонского, самой ничтожной кровью во Франции!

Шарлотта, сама того не замечая, размышляла вслух и обратила на это внимание, только когда ее кузина тихо проговорила:

– Но какой в этом смысл? Чего ждет ваш супруг от кардинала?

– Его богатства, чего же еще? Король сделал Ришелье баснословно богатым, ограбив нас с вами! Вас и меня! Конде думает – не сомневаюсь, что кто-то намекнул ему на это! – что после заключения брака эта ничтожная девица может стать наследницей Ришелье!

– Не слишком ли вы суровы к ней? Мне кажется, она де Майе де Брезе, не так ли?

– Да. И что же?

– Даже если эта семья за долгие века растеряла прежний блеск, она не стала менее древней и менее знатной. Это очень достойные дворяне. Так утверждал мой отец, одержимый историей, обожавший крестовые походы, о которых мне часто рассказывал. В те времена, когда Иерусалим был столицей королевства франков, де Майе там были не на последнем месте. После смерти своей жены Жак де Майе вступил в Орден тамплиеров и стал в нем маршалом. Он прославился даже среди врагов своей доблестью, и, когда смерть настигла его в сражении при Тивериаде, люди султана Саладина почли для себя за честь сберечь частички его тела. Они носили их как реликвии, веря, что они наделят их такой же силой и мужеством.

– Откуда вы все это знаете? – поразилась изумленная принцесса.

– Эта история была у моего отца одной из самых любимых, и он часто ее рассказывал. А что касается де Брезе…

– Прошу вас, будьте милосердны, пощадите меня, – засмеялась госпожа де Конде. – Если их история столь же впечатляюща, мне не избежать ночью кошмарных снов! Мне вполне достаточно воинов с частичками тела и сумасшедшей матери!

– Однако вы мне не сказали, какой ответ получил господин принц.



– Министр милостиво согласился на его нижайшую просьбу. Иначе я не была бы в таком гневе. Близится Рождество, а свадьба состоится скорее всего в феврале. Тяжкое испытание! Стоит мне о ней подумать…

– Так постарайтесь не думать!

– Это очень трудно. А что бы вы сказали, если бы мы сейчас с вами отправились навестить госпожу де Рамбуйе? – неожиданно предложила принцесса и поднялась с канапе. – У нее дышишь совсем другим воздухом, куда более приятным. Что вы на это скажете?

– Скажу «нет, спасибо». Воздух, которым там дышат, для меня чересчур эфирен.

– Думаю, что моя дочь уже там. Я поеду и заберу с собой вашу милую Изабель и очаровательного Франсуа…


Милая Изабель, которая вот уже добрых четверть часа подслушивала под дверью, сочла, что сейчас самое подходящее время, чтобы как можно скорее удалиться, и, подхватив юбки, бесшумно, как кошка, понеслась на противоположный конец галереи. Вообще-то она ничего не имела против визита в особняк на улице Сен-Тома-сюр-Лувр, где маркиза де Рамбуйе устроила литературный салон, но сейчас ей больше всего нужно было одиночество, чтобы хорошенько подумать об услышанной новости, которая интересовала ее больше всего на свете. Решение было одно – парк, где, конечно же, в декабре никто не станет ее искать, тем более что уже стало смеркаться.

Зайдя к себе в комнату и накинув теплый плащ с капюшоном, Изабель, никого не встретив в коридорах, углубилась в парк, торопясь в свой любимый уголок. Это был заросший акацией небольшой фонтан в виде чаши, на которую опирался локтями ангелок с пухлыми щечками. Он смотрел на изящный бассейн, куда стекала вода. А возле бассейна стояла каменная скамейка и располагала к самым чудесным мечтам. Фонтан находился в стороне от великолепного особняка Конде, славного малыша никогда не навещали, поэтому Изабель сделала его своим доверенным лицом и другом. Но не только потому, что он был одинок. Этот малыш напоминал Изабель другого кудрявого ангелочка, не менее обаятельного, хотя этот играл с водой, а другой дул в трубу, ангелочка, обосновавшегося в церкви Преси, возле любимого замка ее детства, о котором она хранила самые счастливые воспоминания, несмотря на то что жизнь там была куда скуднее и беднее, чем у родственников Конде. Может быть, там ей было легче воскрешать мятежную тень отца, которого она так и не успела узнать. Ей не исполнилось еще и года, когда его голова покатилась по черному помосту на Гревской площади. Но всем своим пылким сердцем она обожала ослепительное виденье – своего отца, который весело смеялся, окруженный ореолом мелькающих блестящих шпаг.

Благодаря портрету, висящему в спальне ее безутешной матери, Изабель знала, что отец ее был красив, с волосами темными, как у нее самой и ее брата Франсуа, родившегося после его смерти, тогда как старшая сестра Мари-Луиза была в мать – светловолосой, с огненным дерзким взором и лукавой улыбкой, приоткрывавшей чудесные белые зубы.

Горестные, но горделивые воспоминания вдовы помогли девочке соткать об отце легенду. Лелея эту легенду, Изабель, ставшая подростком, высоко возносилась в своих мечтах. Странные это годы – годы перехода от детства к юности. Детскую пухлость сменяет угловатость и неуклюжесть, которым предстоит смягчиться, обретя плавность и гармонию. Сердце трепещет, словно птенец, пробующий летать, но еще не знающий, куда полетит. Как хотелось Изабель стать такой же прекрасной и обольстительной, как ее обожаемый отец – Франсуа де Монморанси де Бутвиль!

К величайшему изумлению Изабель, ее сердце, обнаружив тем самым весьма спорный вкус, учащенно забилось при виде юного Людовика де Бурбон-Конде, герцога Энгиенского, когда он три года тому назад, наконец, вернулся в семейное гнездо и в тот блестящий круг, главной звездой которого была его мать.

До этого здесь его видели нечасто. Принц Конде, будучи губернатором Берри, редко когда выезжал оттуда и поселил своего сына в замке Монтрон, позаботившись, чтобы тот получил солидное образование, основанное на изучении классиков. Неожиданное решение для человека, который по всем своим манерам, характеру и даже внешнему виду – жирные редкие волосы на голове, обвисшие усы, неряшливая одежда – никогда не искал внимания и одобрения общества. Скажем больше, принц Конде никогда на подобное одобрение и не рассчитывал, так как обладал весьма умеренными талантами полководца, еще более умеренной храбростью и полным отсутствием обаяния: его постоянно недовольное лицо никому ничего хорошего не обещало. Если принц что-то любил, то только золото, и эта его любовь не ведала насыщения. Он не любил никого, и в особенности свою жену, которой не мог простить ее всем известной страсти к беарнцу – покойному королю Генриху IV. К тому же, имея склонность к мужчинам, он не ценил ее ослепительной красоты, которую заметил лишь в Бастилии, куда его привело очередное смутьянство и куда она за ним последовала. Оценив ее красоту, он время от времени одаривал жену вниманием. У Шарлотты было несколько выкидышей, затем она родила троих детей: дочь Анну-Женевьеву, ставшую такой же красавицей, как и мать, старшего сына Людовика, внешне некрасивого, но обладавшего обаянием и величием, и младшего Армана, принца де Конти, некрасивого и нескладного. Родив последнего сына, бедная принцесса получила возможность отдохнуть, к мужу она ничего кроме неприязни по-прежнему не испытывала. В самом деле, что может быть ужаснее супружеского долга, который исполняется не только без любви, но и с отвращением? А если прибавить к этому еще и ревность нелюбимого мужа… И то, что в таком аду было прожито целых три года… Но теперь она жила в Париже, а принц по большей части пребывал в Берри.

И вот, отложив в сторону книги и закрыв классную комнату, Людовик, герцог Энгиенский, вернулся, к великому огорчению своего отца, в Париж под крыло матери, чтобы обрести лоск и манеры, достойные принца, пропитаться атмосферой королевского двора и высшего света, посещая Королевский манеж, основанный когда-то господином де Плювинелем и перешедший в руки господина де Бенжамена. Обучение искусству владения оружием и езде на лошади в этом манеже достигло совершенства. А что касается манер и умения вести себя в гостиных, то тут юного принца могла обучить всем тонкостям его мать – своим обхождением и умением вести беседу она была не менее знаменита, чем госпожа де Рамбуйе, а прелестные подруги ее дочери только оттеняли ее очарование. И вот, когда принц приехал и Изабель впервые увидела его, она не смогла его забыть.

Хотя своим узким костистым лицом, покатым лбом и тонким длинным носом, похожим на лезвие кинжала, Людовик нисколько не походил на героя ее мечты, а скорее на волка. Беспорядочная грива темных волос, пробивающиеся усы и бородка, кожа, будто бы туго обтянувшая череп. Вдобавок юноша, хотя был изящен в движениях и недурно сложен, был не высок. Беда небольшая, ему только исполнилось семнадцать, он мог еще подрасти. Но забыла Изабель обо всем, встретив его взгляд. Глаза у юноши были необыкновенными – в их бездонной синеве светился ум, а улыбка, хотя зубы выдавались немного вперед, была очаровательной.

Но он лишь скользнул взглядом по смотревшей на него девочке. Ей тогда исполнилось двенадцать, она ничем не могла привлечь его взгляд, даже нарядом – чего и хотеть, бедная родственница! – и прозвище «черносливинка» говорило все, что можно было о ней сказать. Но как сжалось сердце Изабель, когда она увидела восторженную нежность юного герцога Энгиенского по отношению к своей старшей сестре! Да, Анне-Женевьеве было восемнадцать лет, и она блистала редкостной красотой: молочно-белая кожа, светлые шелковистые волосы, переливающиеся на солнце всеми оттенками золота, широко распахнутые бирюзовые глаза, тонкая талия и медлительная изысканность движений, от которой млели все поэты салона госпожи де Рамбуйе. Дочь унаследовала красоту своей матери, а Шарлотта де Конде и в сорок шесть лет оставалась одной из первых красавиц королевства, до сих пор воспламеняя мужские сердца. Среди прочих она покорила сердце обольстительного кардинала де Ла Валетта, который уже долгие годы оставался ее любовником и ближайшим другом ненавидимого ею кардинала де Ришелье.

Нежная привязанность, соединившая герцога Энгиенского и его пленительную сестру, вызвала у Изабель де Бутвиль ревность, тем более горькую, что прекрасная Анна-Женевьева не без издевки сама сообщила ей об их необыкновенной дружбе. Издевки Изабель ей не простила.

«Придет день, и она мне за нее заплатит», – поклялась она себе. И стала уговаривать мать отправить ее в любимое Преси, где никакие беспардонные вторжения не будут помехой ее мечтам.

У госпожи де Бутвиль достало тонкости понять, какие муки терзают сердце дочери, и в один чудесный день она нашла возможность поговорить с ней о том, что так волновало девочку. В этот день они прогуливались вдвоем по берегу Уазы, любуясь ее кружевными, затененными ивами и зарослями ольхи водами, куда более чистыми, чем вода в Сене, по которой плавали шаланды и баржи и где ссору уток с зимородками могло оборвать вылитое в воду ведро помоев.

Мать и дочь шли молча, наслаждаясь свежим воздухом и ароматом цветущих лип. Госпожа де Бутвиль ласково взяла Изабель под руку.

– Меня очень порадовало, Изабель, что вы пожелали вернуться домой именно сейчас, когда особняк Конде кипит празднествами, которые наша добрая кузина дает в ознаменование начала светской жизни ее сына Людовика.

– Вы разве не любите праздников, мама?

– Люблю, но не очень. Особенно когда они не прекращаются. И заметь, никогда еще вокруг Анны-Женевьевы не толпилось столько подруг.

– Вы думаете, каждая надеется стать невестой молодого герцога Энгиенского?

– Скорее всего… Хотя что может быть нелепее? Как Суассоны, Конде – принцы крови. Только очень знатная девушка, наделенная вдобавок немалым приданым, может рассчитывать стать герцогиней Энгиенской. Выбирать невесту для сына будет сам принц де Конде. Так что есть ли смысл в несбыточных надеждах?

– Между тем ходят слухи, что…

– Пусть ходят! С ними, как всегда, поторопились. Узнав свет, ваш кузен должен будет испробовать себя на военном поприще. Только после этого будет решаться вопрос о его женитьбе.

Изабель ничего не ответила.

Между тем слухи не утихали, и невестой герцога называли племянницу кардинала. Поговаривали даже о тайном обручении. Затем разговоры прекратились. Госпожа принцесса с облегчением вздохнула: подобные толки крайне болезненно действовали на нее. Не говоря уж о ее дочери. Мысль о женитьбе любимого брата доводила Анну-Женевьеву до неистовства. При этом у нее хватало здравого смысла, чтобы понимать: род Конде должен продолжаться, иметь наследников, но, по ее мнению, только особа королевской крови, эрцгерцогиня или инфанта могла стать продолжательницей их рода! И вот теперь вновь оживлялись слухи о нежеланной Майе-Брезе как о невесте герцога! Собственно, никакой неожиданности в этом не было, просто кардинал ненадолго прикрыл двери, не позволяя гулять сквознякам. Он ничего не имел против того, чтобы в свете знали, что принц королевской крови ищет руки его племянницы, при этом дамы семейства Конде не должны были слишком уж волноваться по этому поводу. Прежде чем думать об обручении, юный герцог Энгиенский должен был принять боевое крещение и показать, на что он способен. В его военных способностях сомневались, он мог пойти в своего незадачливого отца…

Однако в отличие от де Гиза-старшего, который терпел поражение во всех последних кампаниях, потерпел фиаско в битве при Доле в 1636 году и был наголову разбит при Фонтараби полтора года спустя, Людовик Энгиенский, прибыв к осажденному Аррасу, не только повел себя с завидной храбростью, но и показал те редкостные качества, которые говорили о том, что в будущем он может стать выдающимся полководцем… Женщины обезумели от восторга…

Вот о чем размышляла Изабель, сидя возле своего любимого фонтана в глубине парка темным декабрьским вечером. Значит, вскоре ей предстоит увидеть, как ее герой венчается, хотя в ней пламенело предвкушение чего-то совершенно неожиданного с той поры, как он вдруг остановил на ней свой дерзкий взор…

Старшая сестра Изабель, Мари-Луиза, была от рождения хороша собой, и ее спокойная красота не обещала никаких сюрпризов. Сама Изабель походила скорее на куколку, которой только со временем предстоит стать бабочкой. Но она никуда не торопилась, и в конце концов оказалось, что сложена она, как нимфа, что у нее обворожительное личико, золотистая кожа, пышные блестящие каштановые волосы, маленький вздернутый носик, большие темные с золотыми искорками глаза и розовые губы, которые всегда были готовы раскрыться в насмешливой улыбке, показывая самые прелестные в мире зубки. В противоположность медлительно-томной Анне-Женевьеве крошка Изабель была живой ртутью. Поглядев на нее, ее мать иной раз готова была чуть ли не плакать.

– Вы женственны во всем, дитя мое, – вздыхала она, – и все же, смотря на вас, я вспоминаю вашего отца. Ваш брат тоже похож на него… Вернее, был бы похож, если бы не злосчастный горб…

– Постарайтесь забыть о нем, матушка! Небольшая выпуклость на спине неприятна, не спорю, но она не лишает Франсуа обаяния и живости, в которых никто ему не отказывает. Госпожа принцесса не отпускает его от себя, говорит, что сделает своим пажом, и возит с собой повсюду. В голубой гостиной госпожи де Рамбуйе его тоже принимают очень хорошо. Он всегда весел, всегда любезен! Я уверена, что, когда придет время и он будет участвовать в военных кампаниях, он станет замечательным воином благодаря своей храбрости и умению владеть оружием. Всеми своими достоинствами он обязан вам, маман, вашим заботам, которыми вы окружили его с рождения. Ведь многие считали, что наш Франсуа не жилец.

– Вы очень любите брата, Изабель?

– Даже трудно себе представить, как я его люблю! Франсуа, мой дорогой, любимый маленький братик! И я думаю точно так же, как госпожа принцесса: последний из де Монморанси будет не на последнем месте! Я уверена, Франсуа не только с честью будет носить наше древнее имя, но прославит его еще больше!

– Сколько, однако, пыла! – воскликнула, смеясь, госпожа де Бутвиль. – Можно подумать, что Господь наделил вас пророческим даром.

– Я была бы за него благодарна, но пока просто повторяю слова госпожи принцессы. Учителя, которых она наняла для Франсуа, хвалят его за серьезность и прилежание в учебе, но как только он выходит из классной, он готов смеяться, шутить и шалить. А еще ухаживать за дамами, и все дамы от него в восторге[6].

На этом они прекратили свой разговор. Элизабет де Бутвиль предпочитала хранить в себе беспокойство, которое ей внушала необыкновенная привязанность Шарлотты де Конде к малышу Франсуа. Из-за нее юный Конти, третий ребенок принцессы, мог проникнуться к нему неприязнью, а то и возненавидеть…

Мальчик родился тщедушным, болезненным, с еще более нескладной фигурой, чем у Франсуа. Мать мало им занималась, потому что Его Высочество принц забрал сына из женских рук, как только уверился, что он сможет достигнуть без досадных случайностей взрослого возраста и жить нормальной жизнью. Этого сына принц предназначил церкви и отдал сначала в Клермонский коллеж в Париже, а потом отправил к иезуитам в Бурж, где условия были несколько иными. Отец хотел, чтобы мальчик получил солидное образование и сделался из хилого юнца светочем Ордена. Честно признаться, надежд было мало, но пока все их и питали.

Очевидная привязанность принцессы Шарлотты к «малышу Бутвилю» вызывала у ее любезного супруга постоянные едкие замечания:

– Вы, право слово, не надышитесь на уродца! Будь он вашим сыночком от одного из ваших обожателей, вряд ли бы вы носились с ним больше!

– Вы совершенно правы, больше бы не носилась. Этот мальчик – последний, кто носит знаменитое имя моих предков. Хотите вы того или нет, но он Монморанси, истинный Монморанси, уж я-то знаю!

– Нашли чем гордиться! Хотите вы того или нет, но он как был, так и останется уродцем!

– Мне жаль, что вы так бедны словами, а еще больше я сожалею о том, что у вас мало не только слов, но и чувств. Да, у Франсуа горб, но он так изящен, весел, непосредственен и мил, что его заметные всем достоинства заставляют забыть о недосмотре природы. К тому же он очарователен, полон ума, остроумия, благородства, хотя, боюсь, значение последнего слова вам неизвестно! Временами он напоминает мне моего обожаемого брата Анри, которого ваш любимый кардинал отдал в руки палача в Лионе, точно так же, как отдал парижскому палачу за пять лет до этого отца Франсуа…

– Не надо превращать Его Величество короля в немого! Король, а не кардинал, подписал смертные приговоры и отказался помиловать ваших «героев».



– Да, не помиловал, хотя о милости просил весь двор и половина королевства. Я никогда не говорила, что люблю Его Величество, но я отношусь к нему с почтением. Чего не скажу о вашем обожаемом Ришелье, с которым вы – принц крови! – так жаждете нас породнить. И по одной только причине – рассчитывая заполучить его богатство!

– А что в этом плохого? Разве не по вине вашей родни мы лишились Шантийи и Экуэна, двух драгоценных жемчужин! Я уж не говорю о…

– И не говорите ничего больше! Жемчужины, как вы их назвали, никогда не принадлежали вам, а были достоянием наших коннетаблей[7]. Так что не плачьте о них. А кто, собственно, сказал, что кардинал даст приданое своей племяннице? У него множество родни, не только эта уродица!

– Горба у нее, насколько я знаю, нет.

– Пусть будет карлица, если это слово вам больше по вкусу. Рост у нее меньше, а голова гораздо больше, чем у любой девочки ее возраста. Вы дарите нашей семье прекрасную герцогиню Энгиенскую. Правда, говорят, у нее слабое здоровье, и, возможно, хватит ума оставить своего супруга вдовцом… если уж вы хотите, чтобы он претерпел это унижение. И тогда…

– …Он сможет претендовать на руку любой принцессы крови? Перестаньте повторять одно и то же! – едко усмехнулся принц де Конде. – Не теряйте времени понапрасну! Все уже решено.

Все и в самом деле было решено. Свадьбу предполагалось отпраздновать в Кардинальском дворце[8] с невероятной пышностью. Ришелье решил сделать это празднество венцом своей блистательной карьеры, не рассчитывая блистать еще долго. Здоровье кардинала окончательно пошатнулось, и он не мог надеяться на долгую жизнь. Соединяя свою племянницу с будущим принцем де Конде, он воздавал почести своему семейству и хотел сделать это как можно торжественнее.

За несколько дней до празднеств Изабель с сестрой приехали в Париж из Преси, где провели несколько месяцев, ухаживая за матерью, чье здоровье оставляло желать лучшего. Госпожа де Конде, разумеется, пригласила свою родственницу на свадьбу, но Элизабет де Бутвиль скорее покончила бы с собой, чем согласилась присутствовать на венчании, объединявшем на вечные времена ее семью с человеком, которого она считала палачом любимого мужа. Хотя в этом она ошибалась. Кардинал ратовал за тюремное заключение и пытался склонить короля к помилованию молодого безумца. Однако Людовик в ярости от того, что его приказы попирают с неслыханной дерзостью и упрямством, ничего не желал слышать.

Зная, что сердечная рана Элизабет де Бутвиль так и не зажила, принцесса не настаивала на ее присутствии, зато непременно хотела, чтобы на церемонии были ее дети, считая, что это пойдет им на пользу. Франсуа и приглашения не требовалось, он расставался с принцессой только на время сна и своих занятий. А девочкам пришлось приехать. Принцессе хотелось найти мужа для кроткой и послушной Мари-Луизы, а своенравную Изабель, которую принцесса тоже очень любила, представить ко двору, пусть все увидят, какая вот-вот расцветет красавица. Изабель, хоть и была на четыре года младше дочери Шарлотты де Конде, вполне уже могла вступить в прелестный, беспечный и насмешливый батальон Анны-Женевьевы, куда входили девицы: Анжен – дочь маркизы де Рамбуйе, мадемуазель де Вертю, сестры дю Вижан, дю Фаржи и другие. Уверенная в себе, в своей красоте, блеске, уме, обаянии, Анна-Женевьева не боялась окружать себя прелестными подругами. Напротив, они были драгоценными каменьями в ожерелье, главной ценностью которого было уникальнейшее сокровище – сама Анна-Женевьева. Кузина лично любезно пригласила Изабель:

– Пришел час и для второй Монморанси выбирать между веером и рапирой. До сих пор вы были ближе к вашему брату, а теперь милости просим к нам. На этой смехотворной свадьбе на нас будут обращать внимание больше, чем на невесту!

– Так ли это важно?

– Весьма! Вы только представьте себе, что эта девица была бы хороша собой, и мой брат полюбил бы ее? Вот это было бы невыносимо! Но, благодарение Господу, такого не может быть! Впрочем, ей всего тринадцать и ростом она почти что карлица.

– Она еще подрастет и может измениться.

– Вы невыносимы, дорогая! Я вам говорю – я! – мой брат ее не полюбит! И прибавлю: он никогда к ней не прикоснется!

– Но господин кардинал…

– Не может заставить моего брата сделать ее своей женой и женщиной! Даже если вечером после свадьбы их положат в одну кровать! Брат вежливо пожелает ей спокойной ночи и повернется к ней спиной.

– Она пожалуется своему дяде, – вступила в разговор мадемуазель дю Фаржи.

– Большего, чем он уже сделал для своей племянницы, он сделать не сможет! Я плохо себе представляю господина кардинала в его красном одеянии находящимся в супружеской спальне моего брата и навязывающим свою волю в таком деликатном деле. Все бы очень посмеялись. Людовик к ней не прикоснется, я это точно знаю, и на это есть весьма серьезная причина: дни его святейшества сочтены. Он очень болен, и это ни для кого не секрет. Как только он умрет, герцогу Энгиенскому не составит труда расторгнуть этот формальный брак, к тому же заключенный по принуждению.

– И жениться на ком? – спросили разом три девичьих голоса.

Высоко подняв белокурую головку, Анна-Женевьева горделиво ответила:

– Он возьмет себе в жены славу, встретив ее на полях сражений, которые его ждут!

– А наследники…

– Он выберет себе невесту среди самых высокородных принцесс! Почему бы, например, не инфанту?

И с этим гордым и счастливым предсказанием на устах Анна-Женевьева с подругами отправилась в Кардинальский дворец, в то время как будущий супруг и его родители поехали в Лувр. Там, в покоях короля, должно было состояться подписание брачного контракта, после чего они тоже должны были прибыть к Ришелье. В этот вечер гостей ожидало представление на сцене театра, который кардинал приказал выстроить в правом крыле своей великолепной резиденции. Гости заранее приготовились изрядно поскучать, потому что им предстояло полюбоваться трагедией «Мирам». Автором ее был хозяин дома, а его литературный талант был куда скромнее, чем его амбиции. Стать основателем французской Академии и иметь талантливое перо – разные вещи. По счастью, было и утешение: после спектакля ожидался ужин, и тут уж никто не сомневался, что он будет изысканным и обильным.

Изабель никогда еще не бывала в Кардинальском дворце и безмерно восхищалась прекрасным архитектурным ансамблем, состоящим из двух красивых зданий, галереи между ними и парка. Зима изгнала из парка цветы, но не тронула мраморных статуй среди арабесок партеров, обведенных, словно кистью, невысокими шпалерами.

По распоряжению герцогини д’Эгийон, любимой племянницы кардинала, исполнявшей роль хозяйки дома и принимавшей гостей с несказанным изяществом, слух гостей, скрашивая им тяготу ожидания, услаждала музыка скрипок, а слуги обносили их подносами с прохладительным. Так что виновников торжества ожидали в наиприятнейшей атмосфере.

Они появились, их встретили торжественным маршем, но лица их не выражали триумфа. Принц де Конде, желтее, чем когда бы то ни было, казалось, был вне себя и закусывал, сдерживая проклятия, губу вместе с волосами жалкой бороденки. Принцесса Шарлотта нервно обмахивалась веером, что было несколько странно в начале снежного февраля. И, наконец, их сын герцог Энгиенский, раздувая ноздри и с трудом сдерживая ярость, вел за руку, не глядя на нее, девочку, готовую расплакаться. Она была такого маленького роста, что сочли за лучшее водрузить ее на каблуки высотой пядей в пять[9] по меньшей мере, и она, бедняжка, нелепо на них ковыляла. Внимания ей уделялось не больше, чем собачке на поводке. И было очевидно, что праздник этот для нее пытка.

Анна-Женевьева вернулась к подругам и шепотом, пока они занимали места в театральном зале, поделилась с ними новостью:

– Ришелье облапошил нашего папеньку. Карлица в качестве приданого получит за все про все триста тысяч ливров и никакого наследства! Все богатства достанутся другим членам его семейства! Постойте-ка! А где же наша Марта? – осведомилась она, обнаружив перед собой только одну из сестер дю Вижан.

– Она простужена и сильно кашляет, – поспешила ответить сестра. – Марта предпочла остаться дома, опасаясь, как бы ее кашель не помешал зрителям наслаждаться представлением. Но боюсь, ее отсутствие будет истолковано неверно…

Пьеса в полной мере оправдала ожидания. Если бы не снующие по залу слуги с прохладительным и сладостями, реплики актеров заглушил бы храп. Впрочем, предусмотрительный автор позаботился и о клакерах, они хлопали в точно указанных местах, и публике ничего не оставалось, как подхватывать аплодисменты. Так что по завершении спектакля сочинитель с удовлетворением удостоился бурных оваций. После спектакля гостей пригласили в Галерею знаменитостей, где среди портретов прославленных людей кардинал повесил и свой, написанный художником Филиппом де Шампенем. В галерее предполагались танцы, от которых танцующие могли отдохнуть, подкрепляясь роскошными закусками и десертами в буфетах, расположенных в двух ее концах.

Вдоволь наскучавшись, молодежь – и не только молодежь – ринулась танцевать, веселясь от души. Но только не героиня празднества, невеста, пока еще не ставшая женой.

Клер-Клеманс сидела в кресле с высокой спинкой между своей сестрой, герцогиней д’Эгийон, и принцессой де Конде, которая отныне стала ее свекровью, и с завистью смотрела на смеющуюся и танцующую перед ее глазами молодежь. Она бы тоже с радостью потанцевала, но куда денешь эти ужасные туфли, в которые, будто в колодки, втиснуты ее ноги? Их бы сбросить заодно с тяжелым, шитым золотом платьем и всеми драгоценными украшениями, великолепными, конечно, но тяжелыми неимоверно! Еще больше огорчало девочку то, что после подписания контракта ее рыцарь не только ни разу не заговорил с ней, но ни разу не взглянул. А она точно так же, как Изабель де Монморанси, с первого взгляда влюбилась в своего супруга.

А герцогу Энгиенскому без труда удалось позабыть о своей невесте. Как только спектакль закончился, он поспешил присоединиться к сестре, окруженной красавицами-подругами, он улыбался им, они улыбались ему. Но и в этом цветнике герцога ожидала печальная нота.

– Где же ваша сестра? – спросил он у Анны дю Вижан. – Почему она не с вами?

– Она сильно простудилась, господин герцог. Беспрестанно чихает, кашляет и не пожелала мешать нам слушать прекрасные стихи, которыми мы только что наслаждались.

– По крайней мере, она внесла бы в них что-то свежее и неожиданное… А вы кто такая, мадемуазель? – спросил он, внезапно повернувшись к Изабель, которая не отрывала от него взгляда.

В ее темных глазах загорелся вызов, но она не торопилась отвечать на вопрос.

– Послушайте, братец, – поспешила вмешаться Анна-Женевьева, – мне кажется, вам еще рано страдать от провалов в памяти. Вы что, не узнали нашу Изабель де Бутвиль, которую сами недавно дразнили черносливинкой?

Герцог кивнул и впился острым взглядом в очаровательное своенравное личико в ореоле каштановых завитков, поблескивающих, словно шелк. Тем же острым взглядом он удостоил изящную фигурку, выгодно обрисованную алым бархатным платьем с пеной кружев, из которых выступали прелестные, еще по-девичьи хрупкие плечи.

– Признаться, я и вправду ее не узнал, – произнес он серьезно. – Вы прелестны, кузина!

Потом протянул ей руку и отвесил поклон.

– Потанцуйте со мной, прошу вас.

И они начали танцевать медленную павану[10]. Танец не мешал Людовику внимательно разглядывать Изабель, все время ей улыбаясь.

– Мне бы надо было жениться на вас, – произнес он неожиданно.

И заслужил в ответ лукавую улыбку и такую же лукавую отповедь:

– На бедной родственнице? Вы сказали, хорошенько не подумав, кузен! Ваш благородный отец никогда бы вам такого не позволил. А если бы вам пришло в голову его ослушаться, умер бы от гнева. Думаю, что и сегодня он не слишком счастлив, раз исчез сразу после подписания контракта.

– Думаю, ему страстно хочется задушить кардинала, который так скверно обошелся с нами!

– Охотно верю, но что сделано, то сделано. Послушайтесь моего совета: пригласите танцевать вашу невесту, которая скоро станет вашей женой. Вы должны с ней потанцевать. Хотя бы один раз! Бедняжка так мучается! И мне совсем не по душе взгляд, каким удостаивает нас господин кардинал.

Внимание герцога сделало Изабель великодушной. Да и девочка, закованная в тяжелую парчу, утонувшая в огромном кресле, внушала ей искреннюю жалость.

– Так вы считаете, мне надо с ней потанцевать? – спросил герцог после последнего поклона.

– Уверена. Не стоит играть на нервах господина кардинала. Они у него весьма чувствительны.

– Придется вам повиноваться.

Тяжело вздохнув, герцог отвел Изабель к Анне-Женевьеве, которая в этот вечер решила не танцевать вовсе.

– Не хочу быть красной и потной, – заявила она. – Не сомневаюсь, что господина кардинала мучают ревматические боли, поэтому в его покоях так натоплено!

Высказав свой вердикт, она поправила подушки мягкого кресла и устроилась поудобнее.

Героиня праздника охотно поступила бы точно так же. У нее уже пропало всякое желание танцевать, но тут жених склонился перед ней в поклоне, приглашая на куранту[11]. Как же она обрадовалась! И готова была со всем пылом отдаться танцу, как танцевала обычно, но забыла про злополучные каблуки! Она запуталась в тяжелых складках золотого парчового платья, нога у нее подвернулась, и с невольным стоном от резкой боли бедняжка рухнула к ногам молодого человека, пойманная в ловушку тяжелыми юбками, обшитыми внизу драгоценными камнями.

И услышала, как чей-то женский голос с насмешкой произнес:

– Бедняжку вознесло слишком высоко, и она не сумела остаться на высоте!

Это был голос мадемуазель де Монпансье!

Падение невесты вызвало у гостей веселый смех. Первым рассмеялся герцог Энгиенский, он смеялся громче всех, даже не делая попытки наклониться и помочь Клер-Клеманс подняться. Бедняжка не обманывалась: в безудержной веселости окружающих таилась издевка. Все эти люди радовались возможности посмеяться над ней, потому что она была племянницей кардинала Ришелье! Девочка почувствовала, что на глазах у нее закипают слезы, но мужественно с ними справилась. Она не собиралась доставлять этим жестокосердым людям удовольствие видеть, как она плачет. И все же рука, желающая помочь, протянулась к ней, рука молодой темноволосой девушки в коралловом платье, с которой только что танцевал павану герцог Энгиенский, получая от танца нескрываемое наслаждение. Полная гнева Клер-Клеманс отвернулась, не желая ее видеть. Но вот ее подняли. Несмотря на боль, она пристально посмотрела в каждое смеющееся лицо, задержала взгляд на лице своего жениха, сумела сделать небольшой реверанс и твердо произнесла:

– С вашего согласия, господин герцог, я позволю себе удалиться. Мне нечего здесь делать, как я поняла.

Почувствовав в ее словах упрек, Людовик обрел серьезность, но тем не менее не счел себя обязанным проводить невесту до ее покоев.

Между тем в толпе находился человек, который не смеялся, и этим человеком был кардинал Ришелье. Он устремил на жениха взгляд, исполненный такого гнева, что молодой гордец невольно покраснел. И все-таки ничто в мире не заставило бы его повиноваться гневному взгляду кардинала, который, по сути, был безмолвным приказом. Герцог спокойно направился к матери и пригласил ее танцевать.


Венчание состоялось на следующее утро в часовне Кардинальского замка. Венчал молодых Его Высокопреосвященство епископ Парижский де Гонди. Церемония была необычайно торжественной. Сам король Людовик, его супруга королева Анна и даже дофин, разодетый в белый атлас, почтили ее своим присутствием. Маленькая невеста в платье из золотой парчи казалась безмятежной и собранной. Тот, с кем должны были соединить ее навек, был в одежде почти из такой же парчи, но с заметным пятном на видном месте – будущий принц Конде не отличался чистоплотностью и не придавал значения одежде. Он был высокомерен, важен и на невесту не смотрел.

Не смотрел он на нее и во время пышного ужина, который последовал за венчанием. Герцог Энгиенский вел себя так, словно Клер-Клеманс вообще не существовало на свете, он много ел, еще больше пил и находился в прекрасном расположении духа, когда, освещая дорогу факелами, молодых сопроводили в особняк Конде, где для них были приготовлены брачные покои. Все были веселы. Улыбалась даже юная супруга: приближалась минута, когда она останется наедине с мужем, в которого успела без памяти влюбиться, и тогда… А что, собственно, тогда? Тогда что-то должно произойти… Что именно, Клер-Клеманс представляла себе очень смутно.

Со смехом и всевозможными пожеланиями молодых отвели в приготовленную для них спальню. Клер-Клеманс дрожала, как осиновый листок. Под руководством герцогини д’Эгийон подруги-красавицы Анны-Женевьевы, среди которых и в этот день не было Марты дю Вижан, раздели молодую супругу, надушили и уложили в постель. Целуя Клер-Клеманс на прощанье, герцогиня тихо проговорила:

– Смелее, девочка! Это самый прекрасный день вашей жизни!

Услышав эти слова, Анна-Женевьева готова была от души расхохотаться, но ограничилась лишь насмешливым взглядом.

– В таком случае ей вообще от жизни ждать нечего! – шепнула она Изабель. – Я говорила и говорю еще раз, герцог к ней не прикоснется! За весь этот долгий день он ни разу не взглянул на нее! Повторяю, у него свои соображения на этот счет и свои планы. К тому же, – прибавила она, помрачнев, – он вовсе не желает иметь потомство, которое она может дать. Смешать нашу кровь с кровью безумцев! Нет, это невозможно! Ее ненормальная мать считала себя хрустальной вазой, а дед, хоть и был маршалом, совершенно опустился, живя со служанкой, которую сделал своей любовницей. А на эту и смотреть не хочется! На вид ей едва десять лет, и она даже не хорошенькая. Неужели такому юноше, как наш Людовик, она может понравиться? – заключила Анна-Женевьева свою тираду, передернув прекрасными плечами. – Тем более сейчас, когда он без ума от Марты дю Вижан!

Горло Изабель словно сжала невидимая рука, а услужливое воображение тут же нарисовало прелестную девушку с льняными волосами и взглядом с поволокой, сотканную из обольстительной нежности. Собравшись с духом, она все-таки сумела проговорить:

– А она? Она отвечает ему взаимностью?

– Она заболела, как только начались эти праздники. По-моему, ответ ясен.

Когда они вышли из спальни, Изабель задала еще один, обжигавший ее губы вопрос:

– И ради нее ваш брат хочет поскорее освободиться от своего брака?

– Вы, наверное, шутите, дорогая. Я же вам говорила, что его достойны только принцессы. Даже вы, а вы как-никак Монморанси, не можете надеяться стать принцессой де Бурбон-Конде! Тем более что вы бесприданница, бедняжка!

Очаровательный носик «бедняжки» задрался кверху, а глаза уже без малейшей приязни смотрели на прекрасную кузину. Анна-Женевьева была на несколько лет старше Изабель. Ее исключительную красоту – Изабель была честна и признавала, что кузина изумительно красива, – воспевали все поэты Парижа, и в особенности те, что были завсегдатаями салона госпожи да Рамбуйе. И все же Изабель ее терпеть не могла и готова была уже высказать без утайки чувства, которые питала к прекрасной родственнице. Правдивость Изабель считала достоинством еще из-за своей набожности…

И все же она сумела справиться с вспыхнувшим в ней гневом. Поиграла с бантом у себя на платье, лицо приняло покорное выражение, и она произнесла с глубоким вздохом:

– Значит, мне не приходится рассчитывать на блестящее будущее? И даже просто на какое-то будущее? Впрочем, у меня остается возможность уйти в монастырь. Если девушке из рода Монморанси невозможно стать принцессой, вернее, пока еще герцогиней, из нее, быть может, получится аббатиса? И все же есть у меня одно сомнение… Разрешите его.

– Что за сомнение?

– Разве наша дорогая принцесса, ваша добрая мать, не собиралась в свой час украсить себя короной Франции? А она была девушкой из рода Монморанси!

– Не говорите глупостей! Это совсем другое дело!

– Почему же, скажите, пожалуйста. Не вижу тут разницы.

– Ее отец был коннетаблем Франции и герцогом де Монморанси.

– Тогда как моим отцом был скромный граф де Бутвиль, оставивший свою голову на эшафоте, потому что был слишком привержен к благородной игре шпагой, так? Ну что ж, дорогая кузина, которая вполне возможно станет в один прекрасный день герцогиней…

– Почему не принцессой? Этот титул был бы для меня более подходящим.

– Не вижу никаких препятствий, но запомните, потому что не собираюсь скромничать: я тоже в один прекрасный день стану герцогиней. А может быть, и принцессой!

– Вот как? Едва ли, моя милая…

– Будущее покажет! Хотите, заключим пари? Англичане, насколько я знаю, обожают играть в эту игру.

– Почему бы и нет? А на что мы поспорим?

– М-м-м… Пусть слово будет за выигравшим!

– Согласна. Но мне кажется, надо назначить какой-то срок. Скажем, через десять лет. Вы согласны? Мне кажется, срок вполне разумный.

– Мы отлично понимаем друг друга, чему я рада. Итак, сегодня одиннадцатое февраля 1641 года. Если я в этот день через десять лет еще не буду герцогиней, я отдам вам все, что вы захотите!

Анна-Женевьева засмеялась, протянув руку Изабель, чтобы заключить пари.

– Не бойтесь, я не разорю вас. Мне хватит разве что банта…

– Пусть будет бант! Герцогине пристало благородство даже по отношению к равным себе.

Два реверанса, и они разошлись по своим комнатам. Изабель делила спальню с сестрой, но в этот вечер оказалась в ней одна: Мари-Луиза обожала танцы и готова была танцевать до утра. Изабель не жалела об одиночестве. Несмотря на уверенное утверждение Анны-Женевьевы, Изабель было мучительно больно думать о том, что Людовик находится так близко от нее, но лежит в постели с юной девушкой, которая явно влюблена в того, за кого вышла замуж по принуждению. Достаточно было только взглянуть на Клер-Клеманс, чтобы понять, что она без ума от своего мужа. Как ни молода была младшая де Бутвиль, она успела понять, что истинная любовь – могучая сила. Пусть в первую брачную ночь между супругами ничего не произойдет – хотелось бы верить! – но за первой ночью последуют другие, и Людовик рано или поздно станет мужем своей жены. Как ни плохо выглядит кардинал Ришелье, он вряд ли умрет завтра или через неделю.

Сидя перед зеркалом за туалетным столиком, Изабель смотрела на себя и рассеянно выбирала нитки мелких жемчужин из распущенных волос. В честь свадьбы был устроен праздник и слугам, и она отпустила Бландину, дочь своей кормилицы, ставшую ее горничной. И вдруг заметила, что плачет! Как же она рассердилась на себя! Она ненавидела слезы, свои еще больше, чем у других, и относилась с сочувствием только к слезам матери и маленького братца Франсуа. Изабель тут же сделала себе выговор: не хватало только, чтобы она лила слезы из-за того, что юноша, которого она полюбила, заснул возле той, кого теперь будут называть его женой! Но нет, похоже, плакала она по другой причине. Красавица-кузина сказала ей кое-что, что Изабель постаралась отогнать от себя, настолько это было серьезно: Людовик если и захочет расторгнуть свой брак, то лишь для того, чтобы жениться на Марте дю Вижан! Марту он любит по-настоящему, хотя эта любовь вовсе не радует его сестру. Дочь родовитого маркиза дю Вижана, увы, не принцесса, и, значит, Анна-Женевьева будет всеми силами противиться этому браку. Она и брат очень близки, но разве она сможет ему помешать? У герцога Энгиенского характер такой же решительный, как у его сестры…

Одна за другой приходили к Изабель огорчительные мысли, не давая ей уснуть, и когда за окном забрезжил новый день, он показался ей еще более грустным, чем предыдущий. Стал этот брак настоящим или не стал, не имело значения, потому что отныне в стенах этого дома появилась юная госпожа герцогиня, с которой нужно будет каждый день видеться и разговаривать, пока не закончат отделывать особняк Ла-Рош-Гийон на улице Бонзанфан, куда переедут и где будут жить молодые. Конечно, невелика радость знать, что они вместе, но, по крайней мере, ей не придется часто их видеть. А весной молодой муж отправится в армию, как обычно по весне, когда возобновляются военные действия.

Изабель решила, что разумнее всего было бы для нее вернуться к матери в любимое Преси. Там ей будет легче обрести душевное равновесие, даже если позабыть о герцоге она не сможет.

Изабель обожала блестящую светскую жизнь, музыку и танцы – все, что Шарлотта де Конде так охотно предоставляла тем, кого любила. А она искренне любила своих племянников – трех сирот, которых с таким благородством взяла под свое крыло. Но Изабель знала: только в Преси она найдет благотворные бальзамы, которые залечат нанесенную ей рану, тем более болезненную, что она была первой. Нежная любовь матери и мужественная тень отца… В них она нуждалась, чтобы выздороветь. А как она хотела выздороветь, знал один только Бог. Ведь ей было всего пятнадцать лет!

Изабель уже успела сказать Бландине, чтобы та упаковала вещи, позаботилась о карете и приготовилась сопровождать ее, когда после бала вернулась ее утомленная до изнеможения сестра. Хотя, надо сказать, Мари-Луиза, красивая блондинка шестнадцати лет, с характером столь же ровным, сколь порывиста и непредсказуема была Изабель, во всем знала меру и всегда сохраняла свежий безмятежный вид, за что один из ее поклонников, молодой граф д’Эрвиль, называл ее белым лебедем, тихо скользящим по зеркалу вод.

– В каком виде ты возвращаешься с бала! – суровым упреком встретила Мари-Луизу Изабель, взглянув на прическу с выбившимися локонами, помятое платье и щеки со следами слез. – Да ты, кажется, плакала?

– Еще бы я не плакала! И ты тоже плакала бы, как я, если бы видела то, что я видела! Неужели ты ничего не знаешь?

Терпение не было главной добродетелью Изабель, она схватила сестру за плечи и принялась трясти ее.

– Что я должна знать? Что ты видела? Говори!

– Отпусти меня, иначе не скажу ни слова! – пообещала старшая сестра, и младшая ее отпустила.

– Так и быть! Говори быстрее!

– Благодарю! Так вот, не знаю, что уж произошло между молодыми супругами этой ночью, но только, когда мы вошли к ним на рассвете с бульоном, чтобы они могли подкрепиться…

Она замолчала, чихнула, закашлялась, а Изабель вне себя от беспокойства принялась хлопать ее по спине.

– Хватит кривляться! Будешь ты говорить или нет?!

– Мы увидели, что глупышка лежит на кровати совершенно одетая, бормоча молитвы, уставившись в потолок и дрожа, как осиновый лист, а рядом с ней бледный, как смерть, Людовик корчится в конвульсиях…

– Что?! Ему плохо, а она лежит и читает молитвы вместо того, чтобы звать на помощь?!

– Можешь пойти и сама посмотреть, если мне не веришь. Хотя, когда я уходила из спальни, госпожа принцесса уже послала за своим доктором, передала госпожу герцогиню на руки служанкам и распорядилась, чтобы известие о болезни герцога отправили в Кардинальский дворец. Думаю, что врач уже осматривает Людовика.

– А Анна-Женевьева? Она тоже там?

– Было бы странно, если бы ее там не было! Увидев брата в таком ужасном состоянии, она разразилась рыданиями и бросилась к госпоже герцогине с намерением вцепиться в нее. И если бы ту не поспешили увести…

– Перестань сейчас же называть ее герцогиней! Мне больно это слышать!

– И все-таки тебе придется привыкнуть к этому… Если, конечно, Людовик выживет…

– Что ты такое говоришь?! Конечно же, он выживет! Вот что значит взять в жены дочь из ненормальной семьи!

Изабель бегом выбежала из комнаты, оглушительно хлопнув дверью. Довольно безобидное проявление терзающей душу тревоги, от которого на душе становится немного легче.

2.

Вечер в салоне маркизы де Рамбуйе

Среди трех врачей, которые собрались у постели молодого человека, господин Бурдело был, без сомнения, самым опытным, и Шарлотта де Конде не скрывала, что больше всего полагается именно на него. Выслушав, как предписывает профессиональная этика, мнение двух своих коллег, Гено и Монтрея, он высказал их общее мнение относительно больного:

– Острый понос с кровью и лихорадкой, отягощенный воспалением в груди, которое вызывает приступы кашля…

– А конвульсии, которые, как мы видели, повторяются время от времени?

Бурдело обвел глазами комнату, в которой с каждой минутой становилось все больше людей.

– А нельзя ли удалить отсюда собравшихся? – осведомился он, понизив голос. – Больной нуждается в покое и тишине. А сейчас здесь довольно шумно.

Да и как в спальне могло быть тихо, когда Анна-Женевьева и ее юная невестка спорили чуть ли не до крика, причем младшая не уступала в упрямстве старшей.

– Он мой брат, и я понимаю его лучше всех! – заявляла старшая, на что младшая, ко всеобщему изумлению, отвечала:

– Это мой любимый супруг, и я сама буду за ним ухаживать!

– Сейчас я пойду и наведу порядок, – пообещала принцесса и приготовилась увести из спальни обеих спорщиц, но тут вошел господин принц – хозяин дома – и разогнал всех, не утруждая себя любезностью.

– Все за дверь! – скомандовал он грубо. – Я желаю видеть здесь только врачей, мать моего сына и его сестру!

– А как же я? Я же его жена! – оскорбилась Клер-Клеманс.

Но прежде, чем принц де Конде ответил, Бурдело взял ее за руку и отвел в сторону.

– Вы вышли замуж только вчера, госпожа герцогиня, и не только юны, но и не успели пока еще узнать порядков в доме своего мужа. Мужчину положено лечить мужчинам. Жене положено находиться у себя в комнате, куда вам будут приносить известия о его здоровье. По мере того, как состояние вашего мужа будет улучшаться, вы будете навещать его раз или два в день. Всего на несколько минут!

Готовая разрыдаться Клер-Клеманс собралась возразить, но к ним подошла принцесса.

– Пойдемте, дочь моя, – позвала она девочку, ласково взяв ее за руку. – Вы тоже нуждаетесь в тишине и спокойствии. И еще в молитве.

– Неужели ему так плохо?

– Больной, даже если у него обыкновенный насморк, нуждается в молитвах любящих близких. Сейчас я поручу вас вашим дамам, а сама извещу обо всем добрейшую госпожу де Бутийе[12], которая растила вас в своем замке Де-Баррес и любит, как родную дочь. Не сомневаюсь, что она не откажется погостить у нас какое-то время. Пойдемте!

Говорила принцесса ласково, но очень твердо, и Клер-Клеманс позволила себя увести. Провожал ее недовольный взгляд свекра.

– Почему вы ее отсылаете? Она, в конечном счете, права: она его жена, – сердито спросил он, словно позабыв, что первый предложил Клер-Клеманс отправиться за дверь.

– Перед Богом и людьми – вполне возможно… Но по закону природы – не жена.

– Вы хотите сказать, что она осталась девственницей?

– Вне всякого сомнения. Неужели Ваше Высочество искренне предполагали, что этой ночью могло что-то произойти? – осведомился врач.

Конде передернул плечами, машинально потеребил редкие желтоватые волоски, которые с натяжкой можно было назвать бородкой, и кашлянул:.

– Трудно сказать. Я знаю, что наш упрямый осел трубил на всех перекрестках, что не притронется к своей жене, чтобы иметь возможность развестись с ней после смерти кардинала, но я полагал, что, оказавшись в постели…

– С едва входящей в возраст девочкой, некрасивой, без соблазнительных форм… Было бы чудом, если бы что-то случилось, Ваше Высочество!

– Ну да, конечно… Однако господин кардинал будет очень недоволен. Позвольте ей хотя бы сидеть возле него днем…

– Чтобы она услышала то, что горячечный бред больного может открыть ей?

– А что именно? – поспешила уточнить госпожа де Конде, которая весьма своевременно подошла к разговаривавшим.

– Видите ли, состояние, в каком мы видим молодого герцога, проистекает от отвращения, которое внушает ему супруга. Сказать, что он ее не любит, – значит ничего не сказать: она внушает ему ужас. И чем меньше людей будет вокруг его постели, тем будет лучше для всех. Если по какой-нибудь случайности слух об этом донесется до ушей Его Высокопреосвященства, ему это может не понравиться… Прибавлю, что в речах больного мелькает иной раз имя другой дамы…[13]

– Нам удастся его спасти? – спросила мать, поднимая на врача глаза, полные слез.

Бурдело наклонил голову, глядя на нее с искренним состраданием.

– Тайна сия в руках Господа, госпожа принцесса. Нам выпал нелегкий долг помочь ему справиться с выпавшей на его долю бедой. Господин герцог молод, крепко скроен и до сих пор отличался отменным здоровьем. Полагаю, оно к нему вернется. Но дело это небыстрое.


В последующие дни больного одолевали то приступы ярости, то приступы черной меланхолии. Если он узнавал врачей, то гнал их от себя с гневом, осыпая проклятиями. Доставалось даже Бурдело, хотя юный герцог его любил. Случалось, что Людовик после приступа, сопровождавшегося высокой температурой, впадал в прострацию, видя какие-то видения, которые вызывали у него слезы. После некоторого улучшения состояние его вновь ухудшалось. Наконец лихорадка оставила его, но черная меланхолия стала еще чернее.

– Возможно, причина меланхолии – сама болезнь, – высказал свое мнение Бурдело, – но я полагаю, что есть иная причина.

Дворец Конде погрузился в гнетущую тишину. Не слышалось смеха, никто не распевал песенок. Отец не покидал комнаты сына. Мать, сестра, Изабель истово подолгу молились, не зная уже, к каким святым обращать молитвы. Король и королева лично навестили семью, желая ее успокоить. Приезжал и кардинал, несмотря на недомогание, и пожелал увидеть больного, намереваясь войти к нему вместе с племянницей. Пожелание кардинала вызвало в доме панику. Что скажет Его Высокопреосвященство, если его новоиспеченный племянник снова примется в испуге кричать при виде своей супруги?

По счастью, если это можно назвать счастьем, герцог Энгиенский находился в прострации и, похоже, не заметил присутствующих даже тогда, когда Клер-Клеманс разразилась рыданиями. Видя слезы бедняжки, кардинал, заботясь о ее спокойствии – семейство Конде его мало тревожило, более того, он его презирал, – решил отправить ее в замок Рюэй под крылышко добрейшей герцогини д’Эгийон.

– Она слишком молода для подобных испытаний, – сказал он Шарлотте Конде.

– А вы не находите, господин кардинал, что она еще слишком молода и для замужества? – не удержалась принцесса, чьи огромные глаза цвета персидской бирюзы были теперь красны от слез.

– Она слишком молода для любовных утех, это очевидно, но столь же очевидно, что наша юная герцогиня глубоко полюбила своего мужа. Она пожаловалась мне, что ей не позволяют находиться возле него в спальне.

И впервые принц Конде отважился встать у амбразуры, противостоя тому, кого так страстно жаждал видеть членом своей семьи.

– Мы всего лишь желаем оберечь ее покой, господин кардинал. Похоже, она и в самом деле влюбилась в моего сына, но, как вы, очевидно, заметили сами, этого не случилось с ним. В ее присутствии он бредит чаще, и мы боимся, как бы она не почувствовала себя оскорбленной теми словами, которые он произносит. В особенности, услышав имя другой женщины.

– Уж не имя ли мадемуазель дю Вижан? Спору нет, она необыкновенно хороша собой.

– Чего не скажешь о нашей маленькой герцогине, – твердо заявила Шарлотта де Конде. – Ей нужно дать время подрасти, она вышла замуж в самом неблагодарном возрасте. Ваше Высокопреосвященство это понимает, раз предлагает временную разлуку, которая может принести всем нам приятные сюрпризы.

Орлиный взор Ришелье погрузился в ясные глаза женщины, которая и в сорок шесть лет сохраняла ослепительный блеск своей красоты. Он улыбнулся.

– В особенности если вы, госпожа принцесса, соизволите дать ей несколько советов, когда я снова верну ее вам…

– Не премину это сделать… Если милосердный Господь поможет мне вернуть здоровье моему сыну!

Долгое время надежды на выздоровление не было. Полтора месяца принц де Конде провел у постели своего наследника, в то время как в часовне молились в слезах прелестные подруги Анны-Женевьевы и друзья по поединкам и полям сражений несчастного больного. Речи не было о веселых вечерах в гостиной или остроумных ристалищах в салоне маркизы де Рамбуйе, где, однако, каждый день читался вслух бюллетень о здоровье молодого герцога.

В марте наступило заметное улучшение, но за ним вновь последовал приступ, который произвел тем более гнетущее впечатление, что у всех появилась надежда. Однако с начала апреля больной все же пошел на поправку. Началось все с ночи, которую Людовик проспал всю целиком, и дыхание его отягощало лишь легкое похрапывание. А когда он открыл поутру глаза, с них спала полусонная поволока, и смотрели они ясно. Больной объявил, что голоден, и потребовал, чтобы ему принесли поесть.

Страшно было поверить в чудо выздоровления, поэтому в доме боялись радоваться, однако восторг не знал удержу, когда Бурдело и его коллеги объявили, что герцог наконец-то вне опасности.

Эта новость облетела Париж, и уже на следующее утро госпожа д’Эгийон привезла свою юную подопечную, которая желала немедленно обнять дорогого супруга.

Предстояло пережить и это, и все в доме затаили дыхание, когда с порывистостью, свойственной ее юному возрасту, Клер-Клеманс устремилась к Людовику, раскрыв объятия.

Глаза Анны-Женевьевы вспыхнули, и она принялась торопливо креститься.

– Если вечером или завтра болезнь вернется, я ее убью, – пробормотала она сквозь зубы.

Но возвращение супруги, похоже, не слишком взволновало молодого человека. Когда в спальне появилась Клер-Клеманс, Франсуа де Бутвиль, сидя у изголовья герцога, читал ему вслух последний роман мадемуазель де Скюдери «Ибрагим, или Великий Паша». Герцог остановил его, поздоровался с женой, поцеловал ее в ответ на ее поцелуй и, не пригласив присесть, попросил Франсуа продолжать чтение.

Увидев, что девочка готова расплакаться, Бурдело поспешил к ней и отвел в сторону.

– Ваш супруг еще слишком слаб, госпожа герцогиня. Он пока не в силах подняться с кровати, и самое лучшее времяпрепровождение для него – это слушать чтение романов. Не обижайтесь на него, ему ни в коем случае нельзя волноваться.

– Нет-нет, я не буду его тревожить. Я сейчас же удалюсь в свои покои. Но мне кажется, за время моего отсутствия он заметно поправился!

Замечание было совершенно справедливым. Выздоровев, герцог не просто с аппетитом ел, он попросту обжирался, что весьма волновало его доктора, так как Людовик по-прежнему почти не вставал и по этой причине не набирался сил, а слабел еще больше. Виделся он только с домашними, отказываясь принимать кого бы то ни было, предпочитая визитам книги, которые поглощал в невероятном количестве: пятнадцатого апреля в книжной лавке было куплено девять книг, а восемнадцатого – два романа, один из которых был в четырех томах. Обе крайности тревожили Бурдело. По его мнению, герцог избегал таким образом всяческих разговоров на опасные темы. Доктор решил, что нужно очистить селезенку больного с помощью слабительного отвара, после чего господину герцогу следует принять ванну, и в тот день, когда настроение его заметно улучшится…

Этот день был благословенным еще и потому, что Людовик попросил сопроводить его в манеж и стал наблюдать, как работают его лошади. Отец вздохнул с облегчением и наконец-то отправился в Лангедок, куда должен был давно уже отбыть, получив приказ короля.

Двадцать пятого апреля врачи пришли к заключению, что герцог здоров, вычеркнули из меню ослиное молоко, дали в последний раз слабительное и разрешили вернуться к обычной жизни без каких-либо ограничений, молясь про себя Господу Богу, чтобы необъяснимая хворь неожиданно не вернулась вновь.

Госпожа де Конде сочла необходимым спросить доктора Бурдело, который глубже своих коллег разбирался в психологии, не окажет ли пагубного влияния на герцога пребывание рядом с ним его супруги. Бурдело, хорошенько подумав, ответил так:

– Когда она с ним рядом днем, герцог вне опасности. Тревогу может внушать их совместное пребывание ночью. Днем герцог спокойно относится к ее присутствию, не противится поцелуям и другим проявлениям нежности. Собственно, любовь этой девочки даже трогательна. Другое дело – ночью. Никто не знает, что может произойти, если они вновь окажутся в одной постели.

– Вы знаете, что герцог не намерен прикасаться к своей жене. С другой стороны, она подрастает, фигура у нее меняется, становится более женственной. Но герцог не желает вступать в интимные отношения с супругой, он надеется разорвать этот, по существу, формальный брак после смерти кардинала и намеревается жениться на той, которую любит.

– Любовь или нелюбовь – это не главное в отвращении герцога. Если говорить правду, ему внушают ужас будущие наследники. Он по праву гордится своим родом и своими предками, а ведь у госпожи герцогини мать сумасшедшая. Есть и другие опасные примеры подобного рода в той семье. Мысль иметь ненормального ребенка чрезвычайно пугает вашего сына.

– И его можно понять. Разве вы не разделяете его страха, господин доктор?

– Увы, разделяю, госпожа принцесса, и любой человек с каплей здравого смысла скажет вам то же самое. Но только не господин кардинал! Его тело слабеет с каждым днем, но ум по-прежнему ясен и проницателен. Он не удовлетворится настоящим положением вещей, неслучайно он каждый день осведомляется о здоровье своего «племянника». Ходят слухи, что он выражал горячее желание видеть молодых супругов в их собственном особняке, который ждет их на улице Бонзанфан.

– Я распорядилась там сделать кое-какие переделки, и они еще не закончены.

Бурдело не мог сдержать улыбки.

– Неудивительно! С соизволения госпожи принцессы я сообщу ей, что Его Высокопреосвященство, со своей стороны, тоже распорядился о переделках, сочтя, что господин герцог и госпожа герцогиня достойны большей роскоши.

– Большей роскоши? Мой сын едва оправился после мучительной болезни, а его так называемая жена еще слишком мала, чтобы понимать, что значит управлять таким домом, как герцогский. К тому же, как только установится хорошая погода, мой сын, без всякого сомнения, вновь отправится в действующую армию. Пока, разумеется, только как наблюдатель. Слабость после болезни не позволит ему принять на себя командование. А теперь не будем больше об этом, господин Бурдело, – прибавила принцесса, неожиданно рассмеявшись. – Вы прекрасно знаете, что я думаю об этом браке, и в связи с этим меня очень заботит здоровье Его Высокопреосвященства!

– Кто бы стал упрекать вас за вашу заботливость, мадам! Но если вы позволите, я осмелюсь дать вам совет: распахните снова двери вашего салона! До той драмы, которую мы пережили, он радовал всех своим блеском. Полагаю, господина герцога это тоже порадует. Время запойного чтения миновало.

– Почему бы нет? Грозовые тучи рассеялись. Для начала я с девочками навещу свою подругу, госпожу де Рамбуйе. Если мы хотим вернуться к прежнему образу жизни, нет ничего полезней воздуха ее гостиной. Не скрою, я с радостью вернусь к оставленным на время привычкам. Увы, нам так долго пришлось посещать только церкви и монастыри! Мы понятия не имеем, о чем говорят в Париже! Моей дочери и ее кузинам просто необходимо вернуться в свет!

Анна-Женевьева откровенно обрадовалась перемене, Изабель же выказала притворную радость.

Все эти месяцы она жила в странном состоянии ожидания и безвыходной тоски. Тяжкое состояние, в каком находился человек, которого она любила, вызывало мучительную тревогу, и она проводила долгие часы в церкви, моля Господа Бога, милосердную Деву Марию и всех святых избавить его от смерти и того безумия, к какому привело его отношение к жене. К счастью, опасность миновала, и дамы дома Конде могли вновь зажить той блестящей светской жизнью, к какой привыкли. С той только разницей, что в доме теперь появилось еще одно новое лицо: госпожа герцогиня, а также ее слуги. Как ни велик был дворец Конде, позабыть об этом было невозможно. Конечно, супруга была еще совсем юной, но эта девочка прекрасно сознавала значимость титула и той высоты, на которую вознесла ее воля кардинала. Она никому не позволяла забыть об этом, в особенности высокородным девицам, подругам Анны-Женевьевы, родственницам или дочерям друзей дома, которыми любила окружать себя принцесса и которые украшали ее гостиную своим смехом, изящной игрой ума и образованностью, благодаря чему ее гостиная была столь же приятна и привлекательна, как и знаменитый салон Рамбуйе.

Час спустя карета, запряженная шестеркой лошадей, повезла принцессу, ее дочь и трех младших де Бутвилей к дому, где царит наслаждение, оставив во дворце юную госпожу герцогиню!

– Она только что приняла слабительное, – вернувшись от Клер-Клеманс, дерзко соврал юный Франсуа, которого отправили предупредить герцогиню.

Франсуа был немного старше ее и откровенно ненавидел ее из-за того, что ее появление чуть было не свело в могилу его кумира, обожаемого старшего кузена.

– Вы уверены? – спросила Изабель, посмеявшись сообщению.

– Совершенно уверен. Когда я вошел, она полулежала в кресле и была зеленее своего платья. Полагаю, виной всему бланманже.

Анна-Женевьева от души рассмеялась.

– Но бланманже за обедом не подавали, а платье на ней было голубое.

– Неверный выбор платья, когда плохо выглядишь, – назидательно произнес юный насмешник, подняв вверх палец.

Каждая из девиц, весело смеясь, прибавила по острому словцу, и карета тронулась.

Вскоре она въехала в ворота особняка на улице Сен-Тома-сюр-Лувр, на которой в те времена было всего два дома: дом маркизы де Рамбуйе и дом герцогини де Шеврез, который пустовал с тех пор, как герцогиня подверглась опале.

В 1608 году Катрин де Вивон, маркиза де Рамбуйе[14], желая противостоять грубости и распущенности нравов, которые царили при дворе Генриха IV и Марии Медичи, устроила в своем доме салон, где на протяжении пятидесяти лет люди света встречались с писателями и беседовали с ними.

Обворожительная маркиза отличалась хрупким здоровьем и принимала гостей, полулежа на кровати в ставшей потом знаменитой «Голубой комнате». В обстановке ее не было ничего нарочитого, но комната была великолепно декорирована, во всем чувствовался отменный и утонченный вкус маркизы. Стены и потолок в ней были небесно-голубые. На небесно-голубом фоне особенно восхитительно смотрелись узкие панно-гобелены: темно-синие с золотом и с алыми и белыми узорами. Между панно в рамках располагались пейзажи и картины на мифологические и религиозные темы. Сияющий паркет был застелен роскошным турецким ковром, и на нем под пологом из воздушного газа возвышалось ложе, покрытое стеганым одеялом из брюггского атласа с золотой нитью и серебряным позументом, на котором возлежала изысканно одетая хозяйка дома. Полукруг стульев с фижмами и табуретов в алых бархатных чехлах окружал роскошное ложе. В углу комнаты на столике черного дерева серебряный канделябр с одиннадцатью душистыми свечами приглашал погрузиться в мечты. Расставленные в разных местах консоли и наборные столики позволяли полюбоваться ларчиками, украшенными инкрустациями или эмалью, безделушками из китайского фарфора, фигурками из алебастра и лазурита. Мало этого, великолепная, сделанная из бронзы корзина и многочисленные вазы принимали каждое утро свежие охапки цветов.

В этом удивительном храме, воздающем должное искусству жить в добром согласии, развлекаясь и беседуя на утонченном и благородном языке, первыми гостями были друзья, такие, как епископ Люсонский, ставший впоследствии кардиналом де Ришелье, кардинал де Ла Валетта, мадемуазель Рен Поле, элегантная и остроумная красавица, получившая прозвище Львица за пышные рыжие волосы и острый, как бритва, язычок, а также писатели и поэты – Малерб, Ракан, Конрар, Сегре, Вожела. Начиная примерно с 1630 года количество преданных друзей вокруг маркизы и ее двух дочерей – Жюли и Анжелики – стало расти, как снежный ком. Глядя на Жюли, вот уже много лет вздыхал ее верный поклонник – господин де Монтозье, готовый на все, лишь бы удостоиться ее руки.

Искренняя дружба, связывающая принцессу с маркизой, привела в салон Рамбуйе всех, кто был в родстве с Конде и с Монморанси. Среди прочих и юного Марсияка, который станет впоследствии герцогом де Ларошфуко. И многих других – тех, кто обладал острым умом и приятными манерами. Из литераторов завсегдатаями салона стали мадемуазель де Скюдери, Маре, Менаж, Годо (карлик Жюли), Бенсерад, Гомбо, Малвиль… Но дирижером этого оркестра был и оставался Винсент Вуатюр, даже тогда, когда появились Корнель, Ротру и Скаррон. Скаррон, горбун в инвалидной коляске, отличался воистину дьявольским умом и появлялся всегда в сопровождении красивой молодой девушки, которую прозвали Прекрасная индуска, потому что детство она провела на островах. Скаррон намеревался жениться[15] на ней.

Дамы, посещавшие салон госпожи де Рамбуйе, называли ее «несравненной Артенис», пытались ей подражать – музицировали, играли в салонные игры, слушали «Письма» Вуатюра, состязались в остроумии, а главное – оттачивали искусство светской беседы…

Когда принцесса со своими спутниками вошла в «Голубую комнату», все, кто там находился, были в крайнем возбуждении. Свершилось событие, которого ждали давным-давно: Жюли, олимпийская богиня, чей день рождения сегодня праздновали, получила удивительный подарок. На своем туалетном столике она нашла истинное творение муз – «Венок Жюли», сборник мадригалов, каждый из которых прославлял какой-нибудь цветок. Изданный на самой лучшей бумаге, украшенный рисунками, этот чудо-сборник не один год создавался поэтами, друзьями дома, и стоил целое состояние дарителю – безоглядно влюбленному маркизу де Монтозье. Маркиз добросовестно побывал во всех уголках страны Нежности и теперь совершил свой главный подвиг, благодаря которому надеялся, что его предложение руки и сердца будет встречено благосклонно. Маркиз сам написал восемь мадригалов и взял на себя финансовую сторону издания. Его подвиг был оценен по заслугам. Гости и обитатели особняка шумно обсуждали счастливое событие, которое вскоре намеревались достойно отпраздновать. Сама маркиза де Рамбуйе, как всегда восхитительно одетая, сошла со своего ложа, которое ни разу еще не покидала. Болезнь ее была следствием семи неудачных родов, они лишили ее здоровья, но не лишили изящества и обаяния, хотя она приближалась уже к пятидесяти годам.

Маркиза родилась в Риме, ее отцом был маркиз де Вивон, французский посланник, а матерью – принцесса Джулия Савелли. Особняк, в котором она обитала на улице Сен-Тома-сюр-Лувр, был построен под ее руководством после того, как старый особняк Дю-Альд она приказала разрушить, так как он ей не подходил. Надо признать, что новый особняк из розового кирпича и белого камня, покрытый черепицей, окруженный садом с небольшой прилегающей к нему лужайкой, был прелестен.

Вошедших гостей встретили восторженно. Они были украшением этого салона, в особенности Анна-Женевьева, которая с небрежной грацией позволяла любоваться собой этому уменьшенному подобию королевского двора. Весть об исцелении герцога Энгиенского, последовавшая за вручением чудесного подарка новорожденной, подогрела всеобщую радость. Хозяйка приказала принести легкую закуску и испанское вино, чтобы выпить за здоровье юного героя и… будущих супругов, ибо рука Жюли наконец-то была обещана ее упорному и верному обожателю. Нельзя сказать, чтобы преждевременно: прекрасной дочери маркизы шла уже тридцать четвертая весна. Поэты тут же устроили поэтическое ристалище, смех и музыка наполнили веселым шумом «Голубую комнату». Вуатюр пообещал написать оду, восхваляющую заслуги молодого героя, и одарил виновников торжества одним из своих знаменитых писем – на счастье будущей супружеской четы.

Вуатюру в то время было уже сорок три, он был мал ростом, слаб здоровьем, постоянно при этом любил покушать, но пил только воду, был элегантен и чрезвычайно гордился своими победительными усами. По характеру он был нервен, чувствителен, всегда готов посмеяться и понасмешничать. Умел быть преданным и обожал нравиться. Сын виноторговца из Амьена, он получил хорошее образование, поступил на службу к брату короля и вот уже двадцать лет царил в особняке Рамбуйе, который стал центром его жизни и где все были от него без ума. Разумеется, поэт обожал женщин, но если и воздавал должное вместе со всеми олимпийской красоте Анны-Женевьевы, то предпочтение отдавал Изабель.

Воспользовавшись импровизацией, которой увлек всех Вожела, он тоже что-то царапал на листке бумаги, опершись на консоль и поглядывая на девушку, которая устроилась в стороне на табурете за одной из драпировок и была откровенно заинтересована тихим разговором, который вели между собой Марта дю Вижан – Изабель не ожидала ее здесь увидеть вместе с сестрой – и Анна-Женевьева. Разговор завершился просьбой передать потихоньку Людовику записку, которую, судя по всему, его сестра не была расположена передавать.

– Бедное дитя, – прошептал поэт с сочувствием, какого трудно было ожидать от насмешника, готового посмеяться над всеми и всегда. – Она по своей наивности верит, что дружба детей и дружба женщин – одно и то же.

– Что вы хотите этим сказать, мэтр? – поинтересовалась Изабель.

– Что я буду очень удивлен, если господин герцог получит предназначенную для него записку.

– Почему же? Она не первая, и моя кузина всегда покровительствовала любви своего брата и…

– Тише! Только без имен!

– Я и не собиралась произносить никаких имен, но не вижу, почему вдруг ее отношение к этой любви переменилось бы.

– Постараюсь объяснить вам это, потому что вы еще слишком молоды и не в силах разгадывать загадки человеческих сердец. Господин… Молодой человек ведь теперь женат.

– Вы правы, но женат весьма неудачно.

– Но по зрелому размышлению его брак не так уж обременителен, так как его бедняжка жена вряд ли получит от мужа хотя бы ласковый взгляд.

– Да, у него одно только желание – расторгнуть ненавистный брак.

– Вот именно. А вот этого ваша кузина как раз и не хочет.

– Но почему? Разве не желает она своему брату счастья?

– Несомненно, но только в том случае, если его счастье находится в ее руках. Юной девушке вроде вас это трудно понять, однако запомните: наша красавица никогда не допустит, чтобы брат любил кого-нибудь, кроме нее.

– Простите, но это нелепо! Может быть, я покажусь вам недалекой, но все-таки скажу: любовь сестры и любовь возлюбленной – разные вещи.

– Случается, – сказал поэт очень серьезно, – что их путают. Вы так еще молоды и так обворожительны, что можете узнать это сами, если вдруг тот, о ком мы говорим, полюбит вас больше жизни. В лице сестры вы обретете нешуточного врага.

– В этом случае я была бы так счастлива, что ее враждебность меня бы не испугала, – с подкупающей искренностью ответила Изабель.

Последовало молчание, но длилось оно недолго.

– Что ж, – вновь заговорил поэт с несвойственной для него грустью, – я догадался об этом, потому что ваши прекрасные глаза не умеют пока ничего скрывать, но не хотел верить своей догадке. Благодаря сцене, которую мы с вами наблюдали, я убедился в своей правоте. А поскольку я прав, то хочу предупредить вас: ведите себя крайне осторожно. Если вдруг вам ответят взаимностью, вам может грозить опасность.

– Ваше предупреждение очень трогательно, и я вам за него благодарна, мэтр Венсан. Но все, кто носит нашу фамилию, умеют сражаться. Мне остается надеяться, что вы немного ясновидящий – ведь поэты таковы, не правда ли? И говорю вам от всего сердца – спасибо!

На этом разговор оборвался. Госпожа де Рамбуйе позвала Вуатюра, и ему ничего не оставалось, как поспешить к ней. Изабель осталась на своем месте, и к ней тут же подошел Франсуа.

– О чем это вы беседовали со старичком Вуатюром? Я наблюдал за вами – разговор был весьма оживленным.

– Ты по-прежнему самый любопытный из всех братьев на свете! Да, мы беседовали, и очень оживленно, стараясь развлечь друг друга.

– Стараясь развлечь?! Но разве мы не в самом изысканном салоне Парижа, скажу больше – всего королевства, где каждый шаг – событие, украшающее жизнь? И…

– Разве маркиз де Монтозье не сегодня завоевал даму своего сердца после многолетних усилий? Это вы хотели сказать?

– Вы справедливо упомянули о многолетних усилиях. Наш славный маркиз потратил немало лет и, я уверен, не меньше денег, чтобы добиться своей цели. Меня восхищает его отвага, он готов принять в объятия даму, чьи весенние цветы вот-вот увянут, их сменят желтые листья, и вряд ли от такого растения можно дождаться плодов.

– Извольте сейчас же замолчать, злой негодник! Куда разумнее было бы оставить вас дома читать романы вашему ненаглядному больному!

Юный де Бутвиль сморщил длинный нос и сделал гримаску, выражающую недовольство.

– Ни за что! Ни в коем случае! Я предпочел сам оставить это почетное место, не дожидаясь, пока меня попросят уступить его.

– Попросят уступить? Вас? Монморанси? Но кому?!

– Сердечному другу, кому же еще? Очаровательному маркизу де Ла Муссэйе, который стал им во время службы в Аррасе и с тех пор не устает смотреть на Людовика томным взором.

– А он… он отвечает на томные взоры? – поинтересовалась Изабель, тоже невольно сморщив нос и сделав гримаску.

– Когда как. Все зависит от настроения. Под Аррасом маркиз добился кое-каких успехов. Жизнь в военных лагерях сурова, и воинам случается порой возвращаться в героические времена древних греков… Или римлян…

– Но не вам, я надеюсь, – быстро произнесла Изабель, почувствовав, как сердце у нее защемило от тоски, и услышала в ответ насмешливый голос Франсуа:

– Мне нет, я далек от подобного рода радостей. У меня вся жизнь впереди, чтобы ухаживать за хорошенькими девушками. А у герцога теперь все по-другому. Посмотрите правде в лицо, Изабель! Его женили против его воли на коротконогой дурнушке, которая пылает к нему такой страстью, что от одной только ночи рядом с ней он занемог тяжелым недугом. И до тех пор, пока кардинал будет жив, избавиться от нее нет никакой надежды. А прожить он может еще очень долго. Это только так говорят, что он умирает. Мы-то видим, что он всеми силами цепляется за жизнь.

Веселый смех и аплодисменты положили конец их негромкому разговору. Необычайно серьезно, но со слезами, блестевшими на ее прекрасных глазах, госпожа де Рамбуйе объявила о помолвке ее дочери Жюли с маркизом де Монтозье. Франсуа снова сморщил острый нос с предерзким выражением.

– Не стоило бы нашей обожаемой и добросердечной маркизе так волноваться. Объявление о помолвке всего лишь справедливое вознаграждение тому, кто его заслужил. Но что-то мне подсказывает, что флердоранж мы увидим на невесте не завтра.

– Что за фантазии, право! Вы же сами только что говорили, что время весны…

– Скажем откровенно, она вдвое старше вас и вполне могла бы быть вашей матерью. И моей тоже.

– Не говорите глупостей, злой мальчишка! Наша дорогая Жюли…

– Вы лучше ее послушайте! Она говорит.

В самом деле, дорогая Жюли, поднеся к глазам тонкий батистовый платочек – на тот случай, если вдруг из них польются слезы, – растроганно поблагодарила верного поклонника, но попросила дать ей еще немного времени перед тем, как она вступит на путь подготовки к свадьбе. Ей нужно прийти в себя от радостного потрясения, поблагодарить Господа Бога за ниспосланное ей счастье. Еще она хочет сохранить хоть на какое-то время чудесное состояние «девушки» и пожить еще немного возле своей горячо любимой матери. Она пообещала в один из прекрасных дней отдать свою руку верному обожателю, но попросила его еще немного подождать.

Не желая прослыть грубым, маркиз дал согласие, что означало новую отсрочку. А что он мог поделать? Ничего другого ему не оставалось.

– Ну? Что я говорил? – торжествующе воскликнул Франсуа, но Изабель на него даже не взглянула.

Все глаза были устремлены на вновь прибывших гостей, которые вошли с громкими поздравлениями. Это были Людовик де Конде собственной персоной в сопровождении трех молодых дворян, один из которых был не старше Франсуа.

– Вот и де Ла Муссэйе, – процедил Франсуа сквозь зубы. – Ветрогон. Похоже, прилип и не хочет отлипать. Что ж, будет повод позабавиться. Посмотрим, как будет выкручиваться Его Высочество, оказавшись между возлюбленной и утешителем.

У Изабель не хватило душевных сил поставить брата на место. Она скользнула равнодушным взглядом по маркизу и убедилась, что он очарователен. Герцог Энгиенский поздоровался с хозяйкой дома и сказал ей комплимент. Потом поздоровался с матерью и сестрой, а затем взял за руку Марту дю Вижан и отвел в сторону, нисколько не помешав общему разговору, продолжавшему блистать остроумием и вызывать взрывы смеха.

Со своего места Изабель видела, каким гневом вспыхнули прекрасные глаза ее кузины, и поняла, как прав был Вуатюр. Любовь, которую питала Анна-Женевьева к брату, выходила за пределы родственной привязанности. И дело было не только в гордости за свою принадлежность к высшей знати, когда она говорила, что дочь маркиза дю Вижана недостойна соединиться с принцем крови, поэтому ради нее не стоит стараться и нарушать таинство брака. Изабель тоже слышала из уст кузины, что и она, хоть и Монморанси, а стало быть, цвет старинной французской аристократии, не может рассчитывать когда бы то ни было стать принцессой де Конде.

Судя по тому, с каким презрением Анна-Женевьева швырнула – иначе не скажешь – брату ту самую записку, которую ее так ласково просили несколько минут тому назад передать, могло произойти нечто неприятное. Франсуа уже было бросился к Людовику, чтобы как-то отвлечь его и разрядить атмосферу, но увидел, что два красивых и элегантных молодых человека, без всякого сомнения, братья, встали рядом с герцогом и безупречным поклоном поприветствовали его сестру. Лицо ее сразу просветлело. Изабель поймала Франсуа за рукав и остановила его.

– Не спешите, господин торопыга. Я вижу, здесь новые лица, и лица весьма приятные. Однако откуда они явились? Кто они?

– Неудивительно, что вы их не знаете. Их скорее можно увидеть на поле боя. Или при дворе. Почему вы никогда не сопровождаете принцессу, когда она ездит ко двору?

– Потому что мне там скучно. Король постоянно болен, кардинал тоже. И все чаще встречаешь там монсеньора Мазарини, который, как я поняла, стал новым доверенным лицом короля, а королева улыбается ему, пожалуй, даже слишком часто, так что, боюсь, как бы ему не пришлось рано или поздно иметь дело с прекрасным герцогом де Бофором. Он один хочет быть рыцарем королевы.

– Для особы, не любящей бывать при дворе, вы прекрасно осведомлены. Но советую говорить как можно тише, когда речь заходит о монсеньоре Мазарини. Во-первых, он переделал свою фамилию на французский лад и теперь нужно называть его Мазарен; во-вторых, Ришелье выхлопотал для него кардинальскую шапку; в-третьих, он собирается стать преемником всесильного кардинала. И хотя это очень многим не нравится, но, скорее всего, так оно и будет.

– Охотно вам верю. И все же вернемся к вопросу, который я вам задала. Кто такие эти очаровательные молодые люди, старший из которых, судя по всему, нравится нашей разборчивой принцессе?

– Морис и Гаспар де Колиньи, сыновья маршала де Шатийона и Габриэль де Полиньяк. Морис влюблен в нашу Анну-Женевьеву, и она отнеслась бы к его страсти благосклонно, не имей он серьезного порока, не считая, разумеется, главного – того, что он не принц. А порок в том, что он правнук адмирала де Колиньи, убитого в Варфоломеевскую ночь, а значит, гугенот!

– И брат его тоже, полагаю? – осведомилась Изабель с легким вздохом, который не ускользнул от внимания Франсуа.

– И брат его тоже. Неужели этот юный красавец имеет счастье вам понравиться? Это была бы громкая новость, ведь до сих пор никому не удавалось удостоиться такой чести. Однако есть и еще одно печальное обстоятельство, – сообщил младший де Бутвиль, внезапно изменив тон. – Этот молодой человек не только хорош собой и любезен, но он еще и отважен, как рыцарь Круглого стола. Та, которую он полюбит, рискует очень скоро остаться вдовой.

– Почему вы говорите «полюбит»? Его сердце свободно?

– Насколько я знаю, да. Зато его старший брат не умеет скрыть всепоглощающую страсть к Анне-Женевьеве, которая просто испепеляет его.

– Бедный юноша! Он, значит, в самом начале крестного пути!

– Думаю, он об этом знает, но ничего не может с собой поделать, поэтому довольствуется тем, что видит ее улыбку, целует руку, вдыхает аромат, когда она спускается с эмпиреев и снисходит до танца с ним. Возможно, он надеется на что-то в будущем.

– Что вы хотите этим сказать?

– Что, выйдя замуж, женщина может позволить себе то, что не позволено девушке.

– Сейчас же замолчите!

– Почему? Я паж госпожи принцессы, а паж должен знать все на свете, – сообщил Франсуа лукаво. – Случается, он знает куда больше, чем предполагают.

– Например?

– Ну-у… Например, что… – тут он понизил голос до шепота, – наш господин, принц де Конде – на самом деле сын некоего Белькастеля, за что его мать, принцесса, удостоилась тюремного заключения, где и родила его.

– Боже мой! – воскликнула потрясенная Изабель. – Говорите тише, скверный мальчишка!

– Милая сестрица, об этом все знают и без меня.

– О чем это все знают? – раздался позади них насмешливый голос. – И знаю ли об этом я?

– Ваше Высочество – не все, – заявил Франсуа подошедшему к ним герцогу Энгиенскому, покраснев до ушей, – поэтому может чего-то и не знать. Это всего только сплетни, недостойные вашего слуха.

– Но вы их тем не менее передаете вашей пленительной сестре! Марш отсюда, болтун! Освободите место для людей серьезных!

Несказанно обрадовавшись, что так легко выпутался из затруднительного положения, юный де Бутвиль поклонился и мгновенно исчез, словно джинн из восточной сказки. Он знал, что сестра сумеет найти выход, тем более что герцог смотрел на нее с удивительной нежностью. Смотрел так, словно увидел ее впервые.

– Господи! До чего же вы хороши сегодня, дорогая, – произнес молодой человек, взял чуть дрогнувшую девичью руку и поцеловал. – Глядя на вас, я огорчен, что дал обещание представить вам своего друга, Гаспара де Колиньи, маркиза д’Андело, вот он перед вами. А теперь я оставлю вас, чтобы не мешать познакомиться, – прибавил он и поспешил вернуться к мадемуазель дю Вижан, которая уже искала его обеспокоенным взглядом.

Изабель и Гаспар с минуту молча смотрели друг на друга: он – совершенно очевидно пораженный в самое сердце, она – польщенная столь лестной победой, о которой откровенно говорил его взгляд. Молодой Колиньи – блондин высокого роста с синими глазами, атлетического сложения – был великолепен. Его улыбка тоже была необыкновенно хороша. Изабель оценила, что он обошелся без дежурных комплиментов, которых требует знакомство.

– Я хотел бы провести этот вечер у ваших ног, – наконец заговорил он, – и, не сводя глаз, любоваться вами.

Изабель была смешлива – ее смех прозвучал хрустальным колокольчиком.

– Молча? – осведомилась она. – Не скучно ли это будет?

– Для вас, без сомнения, скучно. Смертельно скучно, я бы сказал. Но согласитесь, что, преклонив колени перед алтарем, свою любовь отдают Господу в благоговейном молчании. А я сейчас смогу смотреть на вас и молчать без помех, потому что один из самых блестящих писателей, которые нас здесь окружают, будет сейчас читать нам свое последнее творение. Пойдемте, я отведу вас в кружок его верных слушателей.

К своему удивлению, Изабель провела необычайно приятный вечер. Гаспар де Колиньи, мужественный талантливый воин, которому, как она потом узнала, все предрекали в будущем маршальский жезл, какой заслужил его отец, оказался приятным собеседником. Рядом с ним Изабель даже на какое-то время забыла, что влюблена в другого. Конечно, ее сердечная рана не могла затянуться бесследно, но она была уже не так мучительна, позволяя на время забыть о себе. Позже Изабель почувствует еще и гордость, что, по выражению поэта, «сумела приковать к своей колеснице» одного из самых обольстительных молодых людей при дворе, чем вызвала зависть многих дам.

Когда вечер близился к концу и Гаспар подошел, чтобы попрощаться с принцессой Шарлоттой, он, конечно, не мог не попросить разрешения появиться у нее в доме в тот день, когда она соизволит его принять. И принцесса с присущей ей добротой и любезностью уверила его, что двери дома Конде всегда для него открыты и он будет желанным гостем.


Однако Анна-Женевьева, усевшись в карету, которая повезла их домой, заслонила облаком сияющий солнечный луч, который упал на ее кузину.

– Жаль, что вы не сможете выйти за него замуж! – заявила она непререкаемым тоном.

Изабель повернула голову и с недоумением посмотрела на Анну-Женевьеву.

– Вы искренне веруете, моя дорогая, поэтому мне трудно представить вас женой протестанта! Впрочем, я думаю, что его скаредный отец перегрызет ему горло, если бедняжка Гаспар посмеет полюбить католичку! – объяснила кузина.

– Анна, дорогая, – остановила дочь принцесса с упреком в голосе. – Мы провели сегодня чудесный вечер, и я не вижу оснований омрачать его. Это не по-христиански, дитя мое, уверяю вас, совсем не по-христиански.

– Не по-христиански было бы позволить Изабель мечтать о несбыточном.

– Я ни о чем не мечтаю, – возразила огорченная Изабель кузине. – Разве что о моей кровати, потому что с ног валюсь от усталости, – и она прикрыла рот рукой, притворно зевнув.

Изабель вовсе не хотела спать, но еще меньше ей хотелось стать жертвой дурного настроения Анны-Женевьевы, которая, не видя около себя брата, желала сокрушить равную по обаянию соперницу. Изабель охотно померилась бы силами с Анной-Женевьевой, но только не сегодня вечером! Она была рада появлению около нее влюбленного красавца – это лекарство ей было просто необходимо после того, как она узнала, что Марта дю Вижан по-прежнему царит в сердце того, кого она любила. Устроившись поудобнее среди подушек, она позволила себе еще одно удовольствие, сказав со вздохом:

– Сегодня все только и говорили, что дни кардинала сочтены. Уверена, наш герцог счастлив, чувствуя близкую свободу, которая позволит ему жениться на той, кто занимает все его мысли, отправив малышку Клер-Клеманс к ее куклам.

– Чтобы принц крови получил развод, нужно разрешение его святейшества папы. Мой брат будет самым великим полководцем нашего времени. Ему недосуг проводить время в постели с возлюбленной, когда его ждет слава! – мгновенно откликнулась Анна-Женевьева.

– А я-то думала, вы хотите, чтобы ваш брат развелся. Неужели вы переменили мнение, дочь моя? – удивилась госпожа де Конде.

– Да, переменила. Я хотела бы, чтобы он женился на принцессе. На Мадемуазель[16], например. В ее жилах течет королевская кровь, у нее прекрасное здоровье и самое большое приданое во Франции. Я знаю, что и она сама, и ее родственники были бы не против такого брака. Но разводиться ради того, чтобы жениться на дочери маркиза дю Вижана? Нет! Тысяча раз нет!

Изабель не могла удержаться от смеха:

– Бедный наш герцог! Его любящая сестра готова терпеть возле себя только невесток-дурнушек!

– Успокойтесь, девочки, – оборвала их словесное сражение принцесса. – Мы уже приехали, и нам всем нужно сегодня хорошенько выспаться.

И, конечно же, она была, как всегда, права. Даже Изабель мечтала как можно скорее добраться до постели и предаться мечтам. Однако дом встретил их не тишиной и полудремотным покоем, а беготней, светом, а главное, приветствием доктора Бурдело, который спускался с лестницы.

– Кто у нас заболел? – осведомилась принцесса. – Надеюсь, не слишком серьезно?

– Это будет зависеть от того, как будет развиваться болезнь. Госпожа герцогиня заболела оспой.

Хор жалобных восклицаний встретил новость. Оспа! Какой кошмар! Все хорошенькие девушки, точно так же, как не очень хорошенькие, смертельно боялись этой болезни. От нее можно было умереть или остаться в живых с оспинками на теле и на лице и стать уродиной!

– Какой ужас! – невольно вырвалось у Анны-Женевьевы. – Я, конечно, огорчена, что Клер-Клеманс заболела, но убеждена: ей нельзя оставаться в доме, она может заразить всех нас. Ее нужно немедленно отправить домой, в особняк де Ла Рош-Гийон!

– На улице холодно, а у нее высокая температура, любое перемещение может ее убить, – сурово прервал девушку доктор. – А вы ведь, как всем известно, пользуетесь репутацией ревностной христианки, мадемуазель!

Репутацию ревностной христианки Анна-Женевьева заслужила тогда, когда король Людовик XIII распорядился, чтобы ей была дана роль в балете, который он ставил. Надо сказать, что король любил ставить балеты и обладал немалым талантом декоратора, режиссера и постановщика танцев. Мадемуазель де Конде поспешила в монастырь Кармель. В это время она постоянно ездила туда и даже помышляла, что, вполне возможно, сама наденет монашеское покрывало. Она хотела посоветоваться с матерью настоятельницей. Слово «балет» пугало ее. Она прекрасно помнила историю, связанную с балетом, который ставила королева Мария Медичи. Тогда ее мать, будучи еще Шарлоттой де Монморанси, так воспламенила чувствительное сердце Генриха IV, что он готов был предать огню и мечу половину Европы, лишь бы заполучить ту, которая его пленила и которую он поспешно выдал замуж за принца де Конде, который увез ее и отдал под покровительство врагов Франции, лишь бы уберечь от страсти короля.

Само собой разумеется, ничего подобного юной Анне-Женевьеве не грозило. Людовик XIII, страдавший множеством болезней, нисколько не походил нравом на короля Генриха, тем не менее девушка была напугана. Это был ее первый выход в свет…

Мать настоятельница, видя страх юного создания, посоветовала ей надеть власяницу под шелковое платье и не снимать ее, даже выходя на сцену.

Анну-Женевьеву ожидал необыкновенный успех, и она получила от балета такое удовольствие, что не только не стала надевать власяницу на сцену, но избавилась от нее вообще, как только приехала домой. А вместе с власяницей и от намерения когда-нибудь надеть монашеское покрывало.

На слова доктора вместо дочери ответила мать: Клер-Клеманс останется в своих покоях вместе со своими служанками, а все молодые девушки, живущие в особняке, рано утром уедут из Парижа в один из фамильных замков, Мелло или Лианкур, – великолепная усадьба Шантийи еще не была возвращена семье – и там будут ожидать, когда минует опасность.

– А вы сами, мама? – забеспокоилась дочь. – Вы же не собираетесь здесь оставаться?

– Разумеется, собираюсь. Я не могу оставить эту девочку одну в большом доме на попечении слуг. Она моя невестка, и это мой долг. Нет! Не спорьте со мной! Такова моя воля! Идите и собирайте вещи. Боюсь, что это эпидемия. Вы уедете, как только рассветет.

В самом деле, это была эпидемия, по счастью, не слишком опустошительная, но этого пока еще никто не знал. Утро тоже не обошлось без сюрприза. Когда багаж укладывали в одну из дорожных карет, во дворе появился Людовик Энгиенский в сопровождении одного только Франсуа де Бутвиля.

– Вы еще не совсем окрепли, – сердито вскинулся на него Бурдело. – Неужели вам кажется разумным приезжать сюда и дышать миазмами, которые могут оказаться смертельными?

– Поезжайте в ваш новый особняк, дорогой мой сын, – умоляюще обратилась к сыну Шарлотта, выбежав на звук его голоса во дворе.

– Ответьте мне на один вопрос: госпожа герцогиня в новом особняке?

– Конечно, нет. Отправить ее в почти пустое здание было бы безумием.

– Так почему вы хотите, чтобы туда ехал я? А вы, мама, я полагаю, уже приготовились к отъезду?

– Я не могу оставить бедняжку, которую мучает не только болезнь, но и страх, что оспа ее изуродует… А что, если она не выживет? Впрочем, будем надеяться на лучшее…

– Я знаю вашу доброту, но уверяю, что вы можете со спокойной душой отправиться дышать деревенским воздухом. С больной останусь я.

– Вы?! Но…

– Что бы там ни было, она носит мое имя. И до тех пор, пока она будет носить его, она вправе рассчитывать на мою помощь и покровительство. Так что поезжайте спокойно.

Шарлотта де Конде молча смотрела на своего сына. Потом привлекла его к себе и поцеловала.

– Вы всегда будете удивлять меня, Людовик. Я так вами горжусь! Значит, мы остаемся дома вместе!

– Полагаю, спорить с вами бесполезно?

– Совершенно верно.

– В таком случае кого ждет карета?

– Она ждет вашу сестру, двух младших де Бутвилей и Анжелику д’Анжен, младшую дочь госпожи де Рамбуйе. Сама госпожа де Рамбуйе не хочет покидать дома, а Жюли не хочет покидать Париж, поэтов и свою недавно приобретенную славу.

– А сестры дю Вижан?

Голос принцессы зазвучал очень тихо:

– Не знаю, по какой причине, но ваша сестра воспротивилась их присутствию. Она сказала, что у этой семьи немало своих собственных замков, где они могут найти убежище. Впрочем, это чистая правда…

– Которая не показалась вам убедительным объяснением. Мне тоже. Я вижу одно: моя дорогая Марта лишилась ее привязанности, до этих пор весьма горячей, поскольку была ее лучшей подругой. Я это почувствовал вчера вечером, но понятия не имею, что могло произойти на вечере у госпожи де Рамбуйе…

– Мне сейчас не до пустяков! У нас и без того достаточно серьезных забот, чтобы изобретать дополнительные, вникая в капризы мадемуазель де Бурбон-Конде! Идите отдохните немного, мой сын, вам нужен отдых. А потом займемся теми, кто в самом деле нуждается в нашем попечении!

3.

Гнев кардинала

Чем могут заняться четыре остроумные хорошенькие девушки, вынужденные не просто скучать в деревне, а поспешно переезжать с одного места на другое, в надежде спастись от страшной оспы, которая бродила повсюду, обнаруживая себя то там, то сям? Конечно, писать стихи!

И вот, живя какое-то время в Мэру, потом в Версин, потом в Мелло и, наконец, в Лианкуре, эти милые девушки – вовсе не от скуки или тоски, а от обилия досуга – писали в четыре пера поэму (которая своей длиной могла сравниться разве что с творениями аэдов Древней Греции), желая, чтобы в особняках Рамбуйе и Конде все знали, что они думают по поводу своих странствий.

Четыре нимфы-странницы,

Пустившись в долгий путь,

Судьбою злой гонимые,

Мечтают отдохнуть…

Но там, где восхваляли нас

Великие умы,

Где оды посвящали нам,

И им внимали мы,

Бежим от страшной оспы мы,

Чтоб красоту сберечь.

Иначе, потеряв ее,

Кого б смогли привлечь?!

И мы, кого влюбленные

Звездами нарекли,

Блуждаем незаметные,

Во мраке не видны.

Эпидемия наконец отступила. «Нимфы-странницы» возвратились и были неприятно удивлены и даже немного обижены, обнаружив, что занимали куда меньше места в заботах и мыслях своих поклонников, чем они себе воображали.

Возобновилась нескончаемая война с Испанией, долгая и тяжкая болезнь кардинала питала столь же нескончаемые слухи, в воздухе веяло заговорами. На самом деле заговор был один, и пока еще сохранявшийся в тайне: во главе его стоял главный конюший Франции, которого так и называли «господин Главный», – молодой красавец Сен-Мар. Людовик XIII, сам уже тяжелобольной, весьма благоволил к нему, обращаясь с ним, как с любимым сыном, но Сен-Мар, увы, злоупотреблял его привязанностью. Ходили слухи, что участие в заговоре принимает даже брат короля и что сама королева не чужда интриги.

Клер-Клеманс благополучно выздоровела, и герцог Энгиенский, полный радужных надежд, вернулся к холостяцкой жизни, поздравляя себя с тем, что так ловко справился с щекотливым положением, веря, что сам Господь помогает ему в стремлении оставить девственницей свою жену. Он был крайне удивлен неожиданным приездом отца, а еще больше – речами, которые услышал.

– Женатые люди должны жить вместе, и недалек тот час, когда вы прекратите избегать свою жену. Вы выполнили свой долг по отношению к ней во время ее болезни, что весьма похвально, но теперь вы оба должны жить в вашем собственном доме. Я имею в виду красивый новый особняк, где вы до сих пор так ни разу и не появились. Или вы предпочитаете сделать своим домом Бастилию?

– Бастилию?

– Именно. Потому что вы ведете себя как бунтовщик и мятежник. Впрочем, волноваться не стоит, с принцами крови там обращаются вполне сносно.

Обещание сносного обращения не соблазнило герцога, он предпочел ему совместную жизнь с женой, зная, что переселится ненадолго, так как вскоре отправится воевать. Таким образом, в один прекрасный вечер герцогиня вновь увидела своего супруга, которого продолжала обожать, и они вместе переступили порог особняка де Ла Рош-Гийон. В просторном вестибюле герцог попрощался со своей женой и отправился на вечер в салон госпожи де Рамбуйе, собираясь провести его в обществе Марты дю Вижан. Он и в самом деле провел в ее обществе чудесный вечер и, разнеженный надеждами, благоразумно вернулся в свой особняк. Однако не на половину Клер-Клеманс, которая напрасно ждала его и, не дождавшись, проплакала всю ночь.

Слух о ее слезах быстрее сквозняка достиг чутких ушей кардинала Ришелье, и герцог Энгиенский уже никогда не смог забыть январской ночи 1642 года, когда снежная буря слепила Париж, а его призвал к себе всемогущий кардинал. Этот непокорный мальчик, ставший его племянником, до сих пор знал всемогущего кардинала как доброжелательного и милостивого, но на этот раз с непослушным говорили совсем другим языком.

– Господин герцог, – заговорил кардинал, – прошел уже целый год, как вы женились на моей племяннице, а у нее до сих пор не только не появилось признаков беременности, но, судя по дошедшим до меня слухам, она вас даже не видит. Я не говорю о времени ее болезни, когда вы исполнили свой долг по отношению к ней, за что я вас благодарю. Но я выбрал вас для нее не в качестве сиделки и полагал, что вас будет всерьез заботить носимая вами фамилия и продолжение рода.

Герцог Энгиенский, несмотря на присущую ему отвагу, несколько оробел и не мог оторвать взгляда от худой костистой фигуры с изможденным лицом, казавшимся еще более худым на фоне ярко-красного полога и белоснежных подушек. Тело кардинала ссохлось и будто уменьшилось, но дух и ум остались прежними: прозорливыми и властными. Не зная, что на это ответить, молодой человек ссутулился, ожидая продолжения, которое не замедлило последовать.

– Завтра, – продолжал кардинал, – я еду к королю в Фонтенбло, откуда мы вместе отправимся в Лангедок, где возникли беспорядки. Хочу сообщить вам, что Его Величество вчера просил меня привезти с собой и вас, дабы, отправив вас в армию, дать вам чин, достойный ваших талантов и ваших предков, о наследнике которых вам необходимо позаботиться. А вы что об этом думаете?

Людовик почувствовал, что бледнеет. Его будущее решалось сейчас, здесь, в этой комнате. Решалась его жизнь, его судьба.

– Его Высокопреосвященство не может не понимать, что юный возраст герцогини…

– Пустая болтовня, герцог! Вашей супруге скоро исполнится пятнадцать. Она уже достигла возраста, в котором женщина способна выносить ребенка. Другое дело, что вы должны ей в этом помочь.

– Мое здоровье доставило немало беспокойства моим близким, и прошло еще слишком мало времени, чтобы…

С немалым усилием Ришелье приподнялся на постели, прожег юношу взглядом и протянул к нему свою иссохшую руку.

– Довольно, юноша! Не пытайтесь вести со мной игру, у вас вряд ли это получится. Я знаю, что времени после болезни прошло довольно, и вы охотно проводите его в «Голубой комнате» госпожи де Рамбуйе. Знаю, о чем вы думаете и на что надеетесь, но не рассчитывайте на мою смерть, полагая, что достигнете желаемого и освободитесь от клятв, произнесенных перед алтарем. Король мне пообещал: вы получите достойный вас чин только после того, как ваша супруга понесет ребенка.

– Но…

– Никаких «но»… Идите, герцог, и подумайте о том, что я вам сказал. Перед вами стоит выбор: слава и моя племянница рядом с вами или жалкое прозябание салонного щеголя рядом с мадемуазель дю Вижан, о которой, впрочем, я самого высокого мнения, куда лучшего, чем о вас, мой дорогой! Она – чистая и нелукавая душа. Только ваша страсть отвращает ее от Господа, которого она так любит. Она заслуживает моего величайшего уважения, и поэтому я не удаляю ее от двора. Оно будет с ней всегда, и вы ей об этом скажете… когда будете с ней прощаться.

Отступая назад с положенными поклонами и пылающим яростью сердцем, герцог Энгиенский покинул спальню кардинала, где разбились все его надежды. Во дворе его ждала карета. Он секунду подумал, прежде чем садиться в нее. Потом решился и приказал кучеру:

– Гони домой! – рявкнул он. – Я еду к себе!

Час был уже поздний. Было, пожалуй, уже за полночь, и парижане, за исключением лишь немногих, крепко спали. Не ожидая на этот раз ничего иного, спала и Клер-Клеманс, но мгновенно проснулась и села на кровати, когда, громко хлопнув дверью, к ней в спальню вошел бледный, как смерть, Людовик.

– По приказу кардинала, вашего дяди, я должен вам сделать ребенка, мадам. Извольте, я перед вами.

На рассвете он оставил ее, не сказав ни слова, и ушел к себе в спальню. А она опять разразилась безудержными рыданиями. Да, на этот раз она стала женой герцога Энгиенского, но миг, о котором она так долго мечтала, не принес ей ничего, кроме страдания и унижения. Муж, которого она превратила в свой идеал, которого обожала почти как Господа Бога, обошелся с ней этой ночью как с первой встречной в охваченном пламенем завоеванном городе… Без жалости к ее юности, к ее стыдливости он был с ней грубым разнузданным солдафоном. За жестокий урок кардинала вынуждена была расплатиться она.

Супруг-победитель был почти что в таком же состоянии, как поруганная жена. Вернувшись в свои покои, Людовик вымылся с головы до ног, что случалось с ним нечасто, и переоделся в чистую одежду. Потом взял перо, лист бумаги и написал записку, предназначенную для кардинала. Всего одно слово: «Повиновался» и подпись. Запечатал письмо своей печатью и послал слугу передать письмо в Кардинальский дворец, а потом с рыданием повалился на кровать. Все мосты были сожжены.

Смешение крови, чего он не хотел ни за что на свете и чего смертельно боялся, из-за чего так тяжело заболел, все-таки произошло. Он не мог объяснить, почему он это чувствовал, но чувствовал, что после этой кошмарной ночи у них родится ребенок. Если это будет девочка, зло будет не так велико, но, кто бы ни родился, назад пути больше нет: его брак теперь невозможно расторгнуть. Никогда его нежной Марте не стать герцогиней Энгиенской! Больше того, скорее всего ему больше никогда ее не увидеть! Ришелье, восхваляя ее набожность, вполне определенно высказал свое желание без лишнего шума отправить ее в монастырь. Жизнь их обоих, Людовика и Марты, была растоптана навсегда…

Людовик крикнул, чтобы ему принесли вина. Как можно больше вина!

На его зов никто не явился. Охваченный приступом ярости, он схватил первый тяжелый предмет, что попался ему под руку, и, ругаясь последними словами и требуя вина, запустил его в дверь, которая как раз приоткрывалась… В дверь входила его мать – к счастью, створка двери ее защитила.

– Вы требуете вина, мой сын? – спросила она ласково. – Не слишком ли рано?

– Не рано и не поздно! Мне не хватит и моря вина, чтобы забыть ужасную ночь, которую я пережил. По его приказу! – прибавил он и стиснул зубы так, что они заскрипели.

Принцесса улыбнулась, наклонилась к сыну и обвила его голову руками, а он, вдыхая знакомый запах ириса и розы, ощутил вдруг счастье их взаимной любви и близости, и оно стало для него утешением. Людовик всегда восхищался красотой своей матери, он боготворил ее за доброту, которая была у Шарлотты непритворной, за любовь, которой она окружала своих детей, всех троих: его, прекрасную Анну-Женевьеву и маленького, обделенного природой Армана, в воспитании которого мать, к сожалению, не могла принимать участия больше, чем в его собственном. Большую часть своей жизни мальчики прожили в провинции в обществе учителей и воспитателей, обделенные лаской. Но после этих суровых лет они почувствовали себя счастливыми, когда вновь оказались рядом с матерью.

– Как я поняла, – прошептала она, гладя его лоб и щеки, – вас принудили осчастливить вашу жену.

– Она мне не жена и никогда женой не будет! Во мне восстает каждая жилка, стоит мне к ней прикоснуться! Особенно когда я вспомню о Марте, такой красивой, такой нежной!

– Но на которой вам никогда не будет позволено жениться и которая сама никогда не воспротивится отцовской воле.

– Ваш Ришелье намеревается отправить ее в монастырь! И я больше никогда ее не увижу! Разве только в образе монашки! Если они сочтут нужным, они принудят ее к пострижению! А я? Я тогда умру!

– Нет, нет! Не умирают оттого, что любовь становится достоянием Господа! Другое дело, что, продолжая с такой настойчивостью ухаживать за Мартой, вы можете быть уверены, что в один прекрасный день она станет кармелиткой или бенедиктинкой, даже не поняв, как это с ней случилось. Может быть, лучше притвориться, что вы потеряли к ней всякий интерес?

– Я?! Чтобы я?.. Я бесконечно чту вас, матушка, но это невозможно!

– Не понимаю, почему.

Принцесса выпустила сына из объятий, подвинула кресло так, чтобы сидеть напротив сына, и опустилась в него.

– Вас принудили сейчас сделать выбор между вашей любовью – сегодняшней любовью, потому что редко кому случается любить лишь один раз в жизни, – и славой, которую все единодушно предрекают вам, – славой полководца, кем вам предстоит стать. Я постараюсь выразить свою мысль еще яснее: между радостями обыденной жизни и вашими самыми возвышенными мечтами. Это бесчестно, но вы можете защититься от этой бесчестности (я не воспользуюсь дипломатическим термином, потому что дипломатия – искусство сложное) обычной хитростью.

– Хитростью против Ришелье? Которому помогает теперь еще и Мазарини, насколько я могу судить, большой мастер по части хитростей и козней!

– О Мазарини мы будем судить потом, когда кардинал покинет земную юдоль. Вы только что видели кардинала и, думаю, поняли, что дни его сочтены. Поэтому давайте обсудим спокойно положение, в каком мы находимся. Как я поняла, вы спали с вашей женой. Хорошо.

– Хорошо? Как вы можете так говорить, матушка?

– Не стоит придираться к словам. Я хочу помочь вам увидеть все как можно более ясно. Поэтому возвращаюсь к тому, с чего начала. Мы не знаем, забеременела ваша жена или вам придется вновь к ней вернуться. Нет, не отвечайте! Позвольте мне рассуждать дальше. Может случиться, что у нее не может быть детей. В таком случае церковь не может отказать французскому принцу крови в его желании иметь наследников. Тем более я совершенно не уверена, что их сможет иметь ваш младший брат де Конти.

– Я не могу ждать годы и годы! А Марта тем более!

– Когда речь идет об истинной любви, подразумевается, что она вечная. Но это я так, к слову. Однако если мы посмотрим правде в глаза, то главное нарекание вызывает явное проявление вашей страсти к Марте. Ну, так перестаньте любить ее!

Герцог Энгиенский посмотрел на свою мать с печальным недоумением: уж не впала ли она в безумие?

– Вы просите у меня невозможного. Марта само совершенство, она…

– Не продолжайте, послушайте меня. Я знаю, что невозможно приказать своему сердцу, и поэтому посоветую вам вот что: перестаньте выставлять свою любовь напоказ. Выберите другую девушку и ухаживайте за ней.

– Другую? Нет, на это я не способен!

– Вы меня огорчаете, Людовик! У меня даже возникло желание оставить вас одного воевать со своим сердцем, сердцем Марты, кардиналом, вашей будущей славой и… Да, еще с вашим отцом, который если вмешается, то сыграет роль слона в посудной лавке. И только Господь Бог знает, чем кончится его вмешательство.

– Избави Бог! Только этого не хватало!

– А вот теперь я вижу, что перед вами забрезжил свет.

– Мысль, возможно, неплохая, но трудноосуществимая. Марта – чудо изящества, женственности. Ей нет равных и…

– Расскажите все это вашей сестре и внимательно выслушайте все, что она вам скажет. Не удивлюсь, если, услышав ваши похвалы, она выставит вас вон, сочтя грубияном. И я, пожалуй, соглашусь с ней.

– Согласен, что Анна-Женевьева великолепна, – вздохнул молодой человек и невольно улыбнулся. – Но не могу же я ухаживать за собственной сестрой.

– Кто вам это предлагает? Я просто привела вам пример. Хотите приведу еще один? Ваша кузина Изабель тоже становится женщиной и обещает блистать удивительной красотой. Она полна живости и остроумия, и если вы дадите себе труд присмотреться, что делается в салоне де Рамбуйе, то поймете, что вокруг нее уже сложился кружок. Так откройте же глаза, мой дорогой! Вокруг множество прелестных девушек!

Герцог не спешил с ответом, пытаясь восстановить в памяти прелестную фигурку юной девушки с изящными движениями, танцующей походкой; смех в ее продолговатых темных глазах зажигал золотые искорки, а при взгляде на Людовика они становились глубокими и бархатными, как летняя ночь.

– Да, было бы забавно с ней пококетничать… Она из тех красавиц, с которыми не соскучишься, а это не часто встречается. Но в таком случае мне нужно предупредить мою дорогую Марту! Ни за что на свете я не хотел бы причинить ей хотя бы малейшее огорчение. Она так чувствительна…

Госпожа де Конде нахмурилась.

– Вы уверены, что это необходимо?

– Конечно! Она может почувствовать ревность. Я должен предупредить ее.

– Не будьте наивным. Марта может оказаться плохой актрисой, а Изабель вы не можете упрекнуть в глупости, она тут же все поймет, и ей будет очень неприятно. А я не хочу, чтобы Изабель страдала. Вы меня понимаете?

– Я понял, матушка, вы весьма ясно выразились. В любом случае я получил приказ присоединиться в Нарбоне к королю, который предполагает завершить завоевание Руссильона.

– Король призывает вас? Это хорошая новость!

– Я сказал бы, что это кардинал отправляет меня к королю. С той минуты, как он был извещен о моем повиновении, я вправе рассчитывать на его благосклонность, – прибавил Людовик. – Сам он отправляется на юг, но поедет очень медленно из-за плачевного состояния своего здоровья.

– Юг, Руссильон – я плохо ориентируюсь, где мы ведем войны. Однако мне кажется, что последняя кампания на севере кончилась неудачей.

– Почти. Герцог Буйонский собрал в Седане всех недовольных, которые желали смерти королю. Вместо него они предпочли бы видеть на троне нашего общего родственника, графа де Суассона. Недовольные могли победить, так как королевские войска были разбиты Суассоном под Ла-Марфе, но, как всем известно, Суассон не смог насладиться плодами своей победы, в тот же вечер он был убит выстрелом в глаз из пистолета.

– Кто же убил его? Неужели так и не нашли убийцу?

– Он убил себя сам. Но сочли за лучшее замолчать этот факт и не спеша разыскивать убийцу, а не выставлять несчастного на посмешище.

– Самоубийство – грех, но никак не посмешище, – сурово оборвала сына принцесса.

– Я слова не сказал о самоубийстве. Суассон убил себя по чистой случайности.

– Вы шутите?

– И не думал. Суассон имел привычку поднимать забрало своего шлема дулом пистолета. В стволе оставалась пуля. Выстрел произошел случайно, и его предпочли скрыть. Признайтесь, что случай глупейший. Король поэтому хочет покончить раз и навсегда со всеми мятежными сеньорами, за этим и отправляется в Нарбон, куда немедленно поскачу и я, попрощавшись, как положено, с госпожой герцогиней.

Простившись с матерью, герцог отправился в покои герцогини. Она сидела в окружении своих дам и играла новой игрушкой. Кардинал только что прислал ей игрушечный дом, в изготовлении которых так преуспели умельцы из Нюрнберга. Находившиеся в нем маленькие человечки окружили его хозяйку, которая должна была вот-вот родить младенца. Повивальная бабка, врач, служанки, любящие родственники – все стояли вокруг, готовые оказать ей помощь. Не было недостатка и в утвари: тазы, чайник, полотенца, простыни – ничего не было забыто.

Дамы тоже играли в домик, от души радуясь занятной игрушке вместе с Клер-Клеманс. При появлении главы семейства веселый смех стих. Продолжала смеяться только девочка-жена, в полном восторге от подарка.

– Взгляните, дорогой мой господин, что прислал мне мой добрый дядя! Не правда ли, прелесть! И к тому же доброе предзнаменование, вы не находите?

– Я нахожу, что ваш добрый дядя, господин кардинал, может делать вам только добрые подарки. Другие ему не свойственны. И он дарит вам еще один: я пришел с вами проститься, мадам!

– Как проститься? – дрожащим голосом произнесла Клер-Клеманс, уже готовая расплакаться. – Почему? Куда вы едете?

– Таких вопросов не задают солдату. Но не тревожьтесь, я же сказал, что мой отъезд – тоже подарок от вашего дяди. Он посылает меня к Его Величеству королю на юг.

– И вы, конечно же, счастливы? – прошептала она с ревнивой горечью.

– Как всякий благородно рожденный человек. Война – дело моей жизни, госпожа герцогиня. Не забывайте об этом!

Молодой человек не успел предупредить порыва, и девочка бросилась ему на шею, повисла на нем, жалобно лепеча:

– Вы хотите меня покинуть? Так скоро?

На его щеки капали ее слезы. Как же он это ненавидел! Глаза его тут же обежали круг лиц, которые потянулись к ним, следя за прощанием супругов с немалым интересом. Кое-кто из дам с трудом удерживался от улыбки.

– Всем выйти из комнаты, – распорядился герцог.

Он резко разомкнул руки своей жены и, освободившись, с занесенным кулаком двинулся к дамам. Юный герцог уже успел прославиться бешеными приступами гнева. Госпожа де Клозель, а за ней все остальные, подхватив юбки, с испуганными возгласами кинулись вон из комнаты. Когда последняя дама исчезла за дверью, герцог расхохотался.

– Вот так я понимаю вежливость! А что касается вас, – он посмотрел на Клер-Клеманс, которая, застыв, не сводила с него глаз, – вам пора бы вести себя не как капризная девчонка, а соответственно вашему высокому титулу.

– Я не капризная девчонка, я люблю вас.

– И для вас, и для меня это большое огорчение, но ни вы, ни я ничего не можем с этим поделать. Постараемся обойтись без излияний. Вы – герцогиня Энгиенская, черт побери! Так постарайтесь быть на высоте того положения, на которое вас возвели!

С этими словами он вышел, оставив ее совершенно раздавленной. Но это его мало заботило. Заботила его только будущность полководца, за которую он заплатил дорогую цену. По крайней мере, такой она казалась ему сейчас. А в дальнейшем… Поразмыслив, он решил не соглашаться с тем, что стремились ему навязать. Отказаться от Марты? Ни за что на свете! Что бы там ни говорили, кардинал доживает последние дни, да и королю осталось жить немногим дольше. А поскольку Людовик XIV мал, у кормила власти встанет выскочка Мазарини, с которым герцог пока еще не был знаком. Может быть, с ним удастся договориться? Ходят слухи, что итальянец изворотлив и хитер, так что счастье с Мартой вполне представимо. И за него не надо будет платить воинской славой, которая – он чувствовал! – ждет его у дверей. Теперь все зависело от него самого, он должен был выказать достаточно ловкости и выиграть в этой игре. Правда, оставался еще его отец, которого он искренне уважал и даже побаивался. Но отец большую часть времени проводит вдалеке от Парижа, а сейчас они увидятся всего на несколько минут – сын сообщит ему о свершившемся и попрощается.

Войдя в родительский дом, Людовик тотчас почувствовал разлитое в воздухе беспокойство. Мать он нашел в слезах, зато дамы и девицы вокруг нее выглядели, напротив, счастливыми. Сестры его среди них не было.

– Матушка, что с вами? Что произошло? – с волнением спросил он, прокладывая себе дорогу к креслу матери. – Вы плачете, но, похоже, ваши слезы очень радуют всех этих дурех!

В ответ на его сердитые слова дамы и девицы принялись возражать, но Людовик не обратил на них ни малейшего внимания. Он подошел к матери, и принцесса привлекла его к себе.

– Я плачу от радости, мой милый! Посмотрите, какое письмо мне только что принесли, – прибавила она и протянула ему бумагу, которую держала в руках. – Только что приходил посыльный от королевы, он принес письмо… Оно взволновало меня до глубины души.

– О чем же оно?

– О Шантийи, мой милый! Мне, лично мне, возвращают Шантийи! Любимый замок моего детства! Разве это не чудо?

– Что значит вам? – раздался суровый голос супруга, который только что вошел в покои, привлеченный громкими голосами, и услышал последние слова жены. – Насколько я знаю, мы с вами состоим в браке, и я являюсь главой семьи.

– Разумеется, но до замужества это был мой дом…

– Не говорите глупостей! До вашего замужества вы все время проводили в особняке Ангулемов, у герцогини Дианы, вашей тетки-интриганки, которая хотя бы прилично вас одевала, а не держала впроголодь, как старый скряга – ваш батюшка-коннетабль!

Кресло принцессы стояло на небольшом возвышении, и когда она поднялась с него, то оказалась на голову выше мужа.

– Вот уж кому бы не следовало упрекать в скупости моего отца! Может, он и был расчетлив, но он был куда щедрее вас! Он не отправил бы меня в Брюссель, не дав возможности взять с собой даже ночную рубашку!

– Надеюсь, вы не будете из-за всяких пустяков снова трясти этой древней историей, которая у меня уже в зубах навязла?!

– Это Шантийи-то пустяки? Впрочем, что бы вы на этот счет ни думали, королева собирается вернуть его лично мне, потому что замок – истинная жемчужина семьи де Монморанси, и последним его владельцем был герцог, мой любимый и несчастный брат!

При этих словах принцесса едва удержалась от всхлипа.

– Но вы сами ведь принцесса де Конде. Или не принцесса?

– Принцесса… Но не на мое счастье…

– Так вот, завершаем тем, с чего начали: вы принадлежите семейству Конде, а я глава этого семейства.

– Не прошло и минуты, как вы нам об этом напомнили. Вы удивительно однообразны, господин принц.

– А вы крайне заносчивы! Может, я и повторяюсь, но говорю чистую правду. Как вы считаете, я сейчас в своем доме?

– Кто стал бы спорить?

– А вы в моем доме, потому что вы – моя жена?

– Именно так.

– Значит, если моя жена будет в Шантийи, она будет у меня.

– Нет! Это вы будете у меня. Не сомневайтесь, что вы будете приняты наилучшим образом, вам воздадут все почести, которых требует ваш титул, но замок будет принадлежать лично мне и перейдет в семейство Конде только в качестве наследства нашему сыну. Именно это уточнение содержится в записке кардинала, приложенной к письму королевы. Ведь последним его владельцем был мой брат!

– Не советую упоминать о нем! Он был изменником.

Шарлотта внезапно стала белее полотна, но движением руки запретила сыну вмешиваться. Сын хоть и относился к отцу с искренним почтением, однако не терпел, если мать задевали.

– А кем были вы сами, когда, желая стащить корону с головы нашего доброго короля Генриха, объединились с нашими внешними врагами, первым из которых была Испания?

– Доброго короля Генриха? – язвительно усмехнулся Конде. – Вы не считали бы его таким добрым, если бы он не вывернул вам мозги наизнанку и не был влюблен в вас по уши!

Шарлотта не успела открыть рот, чтобы ответить, как Людовик попросил всех девиц выйти из комнаты, повторяя:

– Извольте следовать за мной, достойные барышни! Выяснение глубоко личных отношений – ни в коем случае не для ваших невинных ушей!

К своему большому сожалению, Изабель и другие юные девицы были отправлены в соседнюю гостиную. Людовик же вернулся к родителям, плотно прикрыв за собой дверь. Девушки тут же кинулись к двери, чтобы расслышать хотя бы обрывки такой необыкновенно увлекательной перепалки. Людовик нисколько не сомневался в прыти любопытных девиц, но посчитал необходимым, чтобы при этом прискорбном поединке присутствовал кто-то третий. Он вернулся как раз тогда, когда принцесса гордо провозгласила:

– Он, по крайней мере, любил меня! И готов был предать Европу огню и мечу, лишь бы меня вернуть…

– И вы называете его добрым королем? Он отступник, который только за юбками и гонялся! За вашей в том числе! Но он не выносил противостояния, вот почему, когда я вас увез, вы приобрели такую ценность в его глазах!

– Ну знаете!

В приступе ярости принцесса бросилась к супругу, намереваясь вцепиться ему в волосы, выцарапать глаза, но сын бросился к ней и остановил ее, прижав к своей груди.

– Довольно! – рявкнул он и прибавил уже совершенно спокойным голосом. – Мой господин и отец, не стоило бы вам позволять себе и говорить…

– Что говорить?! Вся Франция, если не вся Европа, помнит платонические страсти коронованного старикашки и пятнадцатилетней девчонки, в которых мне была отведена роль ширмы! Ваша мать сама озаботилась тем, чтобы память об этих страстях не угасла! И вообще, сын мой, не вмешивайтесь в то, что вас не касается, и занимайтесь своими делами! Отправляйтесь служить королю! Но поскольку вы обязаны мне повиноваться, знайте, что с этих пор я разрешаю вам видеться с вашей матерью только один раз в неделю!

Молодой человек отвесил отцу низкий поклон и улыбнулся:

– Я буду нижайше просить вас простить мне мое неповиновение, но я слишком люблю свою мать, чтобы на этот раз вас послушаться. Должен еще сообщить, что завтра я и мои товарищи отправляемся в Нарбон.

– Ваши дворяне и вы! – резко поправил сына де Конде, вознамерившийся, похоже, цепляться к каждому произнесенному слову. – Эти люди принадлежат вашему дому! Не стоит путать таких вещей!

– Колиньи? Турвиль? Вы что-то перепутали, монсеньор. Мама, – обратился Людовик ласково, беря ее руку и целуя, – когда я вернусь, я могу надеяться, что вы покажете мне великолепное Шантийи, которое вам возвращают?

– С радостью, милый сын, тем более что в один прекрасный день оно станет вашим.

Однако Конде не потерял боевого пыла и сохранил в запасе стрелы для продолжения схватки.

– Не обольщайтесь! Если король подтвердит дар королевы, то, разумеется, по просьбе кардинала. Нехудший способ отблагодарить вас за то, что вы переспали с его племянницей, и побудить вас спать с ней как можно чаще.

Людовик, несмотря на свой взрывной характер, на этот раз долго сдерживался, сейчас он легко мог бы дойти до крайности – рука его уже потянулась к рукояти шпаги, – но встретил умоляющий взгляд матери и ограничился короткой фразой на ходу:

– Разве не этого вы хотели от меня, отец?

Выходя из комнаты, он столкнулся со стайкой юных девиц. Они побоялись сразу разойтись, опасаясь, что герцог догадается, чем они занимались, собравшись у двери. Глядя на их смущенные личики, Людовик разразился громким смехом, который так нравился Изабель.

– Вот, значит, чем занимаются знатные девушки, когда перед ними закрывают двери? Они стараются выведать секреты, подражая служанкам из комедий?

– А как мы могли еще поступить? – отозвалась Луиза де Круссоль. Она была самой отважной из подруг и не скрывала своей склонности к молодому герцогу. – Вы же нас здесь закрыли! Если бы вы остались с нами, нам бы и в голову не пришло искать другие развлечения.

– Тысяча извинений! Теперь вы свободны, но не убегайте далеко, вы можете понадобиться моей матушке!

Герцог уже двинулся к дверям, но приостановился, нашел взглядом Изабель и, подойдя к ней, взял ее за руку, а она, почувствовав его прикосновение, покраснела.

– Проводите меня, пожалуйста, кузина! Мне нужно с вами поговорить. Но прикажите принести вам плащ, мы пройдем через парк, а там свежо.

Прошло несколько минут, и вот они медленно идут рядышком вдоль бассейна с фонтаном, который молчит в это холодное время года. Точно так же, как и они сами. Изабель спрашивала себя, для чего Людовик пожелал этого уединения, если они идут, не говоря ни слова… Она сморщила свой хорошенький носик и перешла в наступление:

– Собираются тучи, темнеет… Могу я узнать, что такое неотложное вы надумали мне сообщить с риском, что мы с вами вдвоем промокнем?

– Вы произнесли очень важное слово – «вдвоем». Неужели вы сердитесь на меня за то, что мне захотелось побыть с вами вдвоем и парк показался самым подходящим местом, несмотря на плохую погоду? – проговорил он тихо.

Как часто в тишине своей комнаты она мечтала, что услышит подобные этим слова! Сердце у нее в груди забилось быстрее, а голос, к ее величайшему огорчению, задрожал, когда она ответила:

– Неужели я вам чем-то интересна? До сих пор вы никак не давали мне этого понять.

– Возможно, потому что открыл вас для себя только теперь. Когда я вернулся в Париж, завершив обучение, вы были маленькой девочкой, и, естественно, мое внимание было привлечено другими. И вот сегодня куколка раскрылась, и из нее вылетела ослепительная бабочка, которую я хотел бы приколоть к своему сердцу…

– С риском убить ее или заставить страдать? Ведь приколоть можно только булавкой! Ваша нежность жестока, монсеньор!

– Возможно, и я прошу у вас за нее прощенья. Я не придворный щеголь, каких мы знаем немало, это они умеют писать мадригалы, а я – я вас просто рассмотрел, пленительная Изабель. К тому же у меня очень мало времени: завтра я уезжаю под знамена короля, которые развернуты на границе.

– Иными словами, вы дожидались последней минуты, чтобы поставить меня в известность о своих новых чувствах? Впрочем, еще вчера вы вздыхали о Марте дю Вижан. И не будем, конечно, забывать несчастную малышку, на которой вы совсем недавно женились.

– Я знаю, что поверить моим словам трудно, но я не умею и не хочу скрывать свои чувства!

– И что же они вам сейчас говорят?

– Говорят, что вы божественны! Что я жажду вас и что в ожидании, пока вы сделаетесь моей, я хочу увезти с собой хотя бы воспоминание!

Он привлек ее к себе так резко, что она чуть было не упала и машинально схватилась за него. Он принял ее жест за согласие, обнял ее и впился в ее губы с такой жадностью, что они помертвели. Это был первый поцелуй, который Изабель получила от мужчины, и он был совсем не таким, о каком она мечтала. Гнев прибавил ей сил, она вырвалась из его объятий.

– Мужлан! Вы хотели увезти с собой воспоминание, так получите!

И со всего размаха влепила ему пощечину.

Не взглянув на Людовика, она повернулась на каблуках, подобрала юбки и побежала к дому как раз в тот миг, когда полил холодный дождь. И, спрятавшись под крышу, сама уже не понимала, отчего мокро у нее лицо – от дождевых капель или слез разочарования.

Герцог Энгиенский пребывал несколько секунд в неподвижности, изумленный ее реакцией.

– Изабель! – позвал он девушку, прежде чем пуститься вслед за ней.

Но она была уже далеко, добежала до лестницы, и он услышал только, как хлопнула дверь.

Людовик задумался на секунду, на губах его блуждала улыбка, затем он приказал привести себе лошадь, вскочил на нее и отправился на Королевскую площадь к Марион Делорм, чтобы немного развеяться. Прелестная Изабель была еще зеленой ягодкой, но, созрев, обещала особенную сладость… Она пробудила в нем аппетит, и он дал себе слово непременно ею насладиться, когда вернется с войны. Да и почему бы не насладиться? Никого не удивит его увлечение, тем более что для него оно будет ширмой, скрывающей их любовь с Мартой.

Нет, конечно, она заслуживала большего. Он мог бы даже жениться на ней, когда, наконец, разведется. Мысль о разводе грела ему душу, и Людовик не желал с ней расставаться. Изабель – как-никак – Монморанси, по рождению чуть ниже Конде. Но, как всегда, есть препятствие – его отец, господин принц. Отец не позволит ему сделать Изабель своей женой, как не позволит сделать женой дочь маркиза дю Вижана. Причина одна и та же: обе девушки – бесприданницы. Герцог Энгиенский прекрасно понимал позицию отца и был с ним согласен. Принц крови не может обходиться малым, ему необходимы деньги, тем большие, что в скором времени великолепный замок Шантийи будет возвращен принцессе. Чтобы содержать его, понадобится целое состояние, ведь, пока он находился во владении короля, наверняка запустел и обветшал. В общем, он может остаться мужем племянницы Ришелье – если только она не сделает его вдовцом – и взять Изабель в любовницы, что было бы очень приятно. И продолжать любить Марту, слишком набожную, чтобы принадлежать ему.

Соображения герцога трудно было бы счесть образцом морали, но будущее неожиданно для него самого заиграло другими красками.

А ближайшие несколько часов перед тем, как отправиться биться с испанцами, он собирался провести в обществе красавицы Марион. Так сказать, на прощание. Тем более что молодой Сен-Мар, записной любовник красотки, не отлучался от короля ни на шаг и был сейчас уже далеко на юге…

Пока избранник ее сердца воодушевлялся планами относительно ее прелестной особы, Изабель, бросившись ничком на кровать, горько рыдала.

Нравы века, в котором она жила, пусть несколько смягченные и облагороженные усилиями салона госпожи де Рамбуйе и родной его сестры – Французской Академии, основанной кардиналом Ришелье после многих вечеров, проведенных у божественной маркизы, нравы, ставшие более изящными, благодаря исповедовавшимся в них принципам, изучению карты Страны Нежности, вдохновенной лирике поэтов – представителей прециозной литературы[17], оставались в большинстве своем весьма грубыми, такими же, какими были в эпоху Религиозных войн. Даже получивший лучшее воспитание сеньор, родившийся в семье старинных аристократов, который в будущем должен был носить титул принца де Конде, мог вести себя как грубый солдафон! Его поцелуй, не согретый нежностью, ранил Изабель и оскорбил. Он говорил лишь о неприкрытом желании, хотя герцог умел и весьма трогательно ворковать, сидя у ног светловолосой и кроткой Марты дю Вижан.

«Настанет день, и ты будешь ворковать у моих ног! – пообещала себе Изабель. – И клянусь, что томиться и мучиться ты будешь долго!»

А пока она решила провести несколько дней в Преси возле своей матери, которой порой ей очень не хватало. Желая испросить разрешение взять одну из дорожных карет, Изабель отправилась к принцессе Шарлотте. Она нашла ее в кабинете. Принцесса присыпала песком и запечатывала только что написанное письмо.

– Изабель? Я собиралась послать за вами. Но вижу, вы хотите со мной поговорить? О чем?

Изабель поделилась своим желанием повидаться с матерью, добавив, что спешит сообщить госпоже де Бутвиль радостную весть о Шантийи, которая несказанно ее обрадует.

– Она порадуется за любимую кузину и будет счастлива, что в один прекрасный день вы снова будете жить в близком соседстве, как жили раньше. И потом, для того, чтобы вам снова свидеться…

– Не заглядывайте слишком далеко в будущее, Изабель! Несколько минут назад мне принесли другое письмо, оно от кардинала. Он рекомендует мне хранить в секрете возвращение мне Шантийи, дожидаясь минуты, когда Его Величество король подтвердит милость королевы, оказанную кардиналу, который хочет отблагодарить меня за то, что я приняла его племянницу, как свою родную дочь.

– Но по какой причине?

– Он приносит свои извинения, что несколько поспешил, желая меня порадовать, но уверяет, что речь идет о небольшой отсрочке.

– А каковы причины этой отсрочки?

– Похоже, что господин де Сен-Мар очень желал бы получить в свое владение Шантийи. А поскольку Его Величество король пока ни в чем ему не отказывал…

– И что же? Значит, Шантийи вам не возвращают?

– Нет, об этом нет и речи. Относительно господина де Сен-Мара кардинал добавляет фразу, в которой есть нечто загадочное. Он пишет, что тот питает неоправданные иллюзии, если надеется, и в самое ближайшее время может упасть с головокружительной высоты. Значит, будем ждать! Значит, сегодня не произошло ничего необычайного, и значит, сегодня мы не поедем в Шантийи…

– Господин принц, полагаю, вне себя от гнева?

– Представьте себе, что нет. Мне даже показалось, что отсрочка его порадовала. Он, конечно, надеется, что грамота с дарением будет на его имя, – прибавила принцесса, огорченно вздохнув.

– А что говорит господин герцог, если мне будет позволено этим поинтересоваться?

– Что он немедленно отправляется в поход и будет сопровождать кардинала. На этот раз он полностью согласен со своим отцом и твердо решил охранять Его Высокопреосвященство. Не хватало только, чтобы красавчик де Сен-Мар убил кардинала, потому что ходят именно такие слухи…

– Но разве мой кузен не желает смерти кардинала, чтобы получить развод?

– Если моя невестка будет ждать ребенка, развода будет трудно добиться. К тому же, хотя мой супруг и мой сын всегда ненавидели Ришелье, но одна только мысль, что его место может занять какой-нибудь придворный выскочка, приводит их в ужас. Ришелье, по крайней мере, велик. Поэтому, зная, что герцог Энгиенский призван в свиту Его Высокопреосвященства, его отец поручил ему охранять кардинала.

– В салоне госпожи де Рамбуйе говорили о том, что кардинал очень болен…

– Да, очень! Однако заговор против кардинала, во главе которого встал де Сен-Мар, ни для кого не секрет. Кроме разве что короля, который продолжает одаривать его своей дружбой и отказывается верить тому, что ему говорят о Сен-Маре! Так вы по-прежнему хотите ехать в Преси, Изабель?

Как ни молода была Изабель, она уловила в голосе своей тети, которую прекрасно знала и очень любила, нотку печали и даже как будто просьбу.

– Нет, – тут же ответила она, – ведь новость не подтвердилась. И потом, если мое присутствие и моя любовь могут вас…

– Поддержать? Не сомневайтесь в этом, дитя мое! Вы представить себе не можете, как помогают мне ваше доброе сердечко и веселый нрав!

Изабель уже готова была сказать, что весела в доме не одна она, но еще и Анна-Женевьева, но услышала печальный голос принцессы:

– Думаю, что в ближайшее время в нашем доме будет невесело жить.

– Из-за Шантийи?

– Нет, Шантийи тут ни при чем. Мой супруг скорее всего удовлетворен поворотом, который приняли события. Я имею в виду другое – отношения с нашей дочерью. Мой супруг решил выдать ее замуж. Поскольку ей уже двадцать три, я нисколько не возражала бы, если выбор был бы благоприятен, но я думаю, что Анне-Женевьеве будет трудно принять его…

– Не идет ли речь – я не помню, когда и от кого я это слышала, – о младшем сыне герцога Вандомского[18], очень юном и очень красивом герцоге де Бофоре?

Изабель слукавила. Все новости и слухи она узнавала от Франсуа, который, не будь он дворянином, мог бы сделать карьеру в «Газетт» Теофраста Ренодо. Но источник сведений мало интересовал принцессу.

– Против этого претендента я не стала бы возражать, – вздохнула принцесса, – у него веселый нрав и отменное здоровье! Не случайно же он внук моего дорогого и оплакиваемого короля Генриха, – прибавила она и смахнула слезу со своих прекрасных глаз. – К несчастью, по линии бастардов. Но я совсем не уверена, что на этот брак согласилась бы моя дочь, потому что юный герцог далек от культуры, не образован, а она больше всего на свете ценит утонченный ум.

– Значит, избранник вашего супруга, господина принца, им обладает?

– Ни в малейшей степени! Но зато это лучшая партия Франции. В финансовом отношении, во всяком случае. И по части крови – она королевская. Речь идет о герцоге де Лонгвиле, принце Невшательском, потомке знаменитого Дюнуа – бастарда герцога Орлеанского, чья семья, кажется в 1571 году, получила достоинство принцев, идущих сразу за детьми короля.

– Один бастард или другой, не вижу разницы, – заметила Изабель, не унаследовавшая от своей матери интереса к истории Франции.

– Фамилия эта древнее на два века, и герцог носит титул «Высочество».

– Прекрасно! Кузине это понравится!

– Не думаю. Герцогу сорок семь лет, он очень нездоров и устал от жизни. К тому же он вдовец, и у него есть дочь, Мария Орлеанская, почти ровесница Анны-Женевьевы. Еще одна подробность: у герцога есть любовница, герцогиня де Монбазон, которая не собирается с ним расставаться, хотя изменяет ему с Франсуа де Бофором. Чтобы обрисовать ситуацию до конца, прибавлю, что герцог – губернатор Нормандии и подолгу живет там. Как вам все это?

– Но раз он не «утонченный ум», кузина скорее всего ему откажет и…

– Нас ждут в нашем уютном доме тяжкие дни! Вы забыли, что, пока король на войне, мой супруг и канцлер Сегье становятся его наместниками в Париже, и принц, разумеется, живет здесь с нами. Так что отец и дочь смогут обмениваться мнениями по поводу будущего брака сколько захотят. Повторяю, нам будет не до веселья! Но мне послужит утешением ваша милая улыбка и веселый нрав вашего брата Франсуа, моего дорогого пажа!


Опасаясь гнетущей атмосферы в своем доме в последние недели зимы и весной 1642 года, Шарлотта де Бурбон-Конде лишний раз подтвердила свое здравомыслие, хотя со стороны и могла казаться особой легкомысленной, знающей толк лишь в светских удовольствиях. Шарлотта заранее постаралась избавить себя от ада, который ожидал ее в собственном доме, и стала еще чаще проводить время у своей дорогой Катрин де Рамбуйе, уезжая к ней вместе с Изабель и оставляя Франсуа дома. Он был ее зоркими глазами и чуткими ушами, ее доверенным лицом и сообщал ей обо всем, что происходит в доме.

А начало тяжелым временам положил ужин первого марта. Когда принесли десерт, принц де Конде поднял кубок, наполненный его самым любимым вином Вуврэ, и с довольной улыбкой произнес:

– А теперь мы выпьем за ваше счастье, дорогая моя дочь! Пришла пора выдать вас замуж, и я отдал вашу руку тому единственному, кто был достоин ее получить.

Анна-Женевьева машинально подняла свой бокал в ответ, но тут же, даже не пригубив, поставила его обратно и холодно проговорила:

– Вот как? А мне казалось, что в свои четыре года монсеньор дофин слишком юн, чтобы просить моей руки.

Конде и секунды не потребовалось, чтобы вспыхнуть от гнева и перейти на крик.

– Дофин?! Да вы окончательно лишились разума, дочь моя! В вашем возрасте вы могли быть ему матерью! Чудная была бы пара, право слово! Черт возьми! Мне кажется, желание надеть на себя корону стало манией в этом семействе!

Возмущенный голос Конде гремел, как гром, и тогда его супруга, желая утихомирить бурю, мужественно вступила в битву.

– Мне кажется, – начала она, улыбаясь своей неотразимой улыбкой, – что вам не стоит огорчаться из-за милой шутки, вызванной не чем иным, как гордостью быть вашей дочерью. Лучше скажите нам скорее, кто стал претендентом, сумевшим привлечь ваше внимание.

В следующую секунду любезный принц обрушил свое недовольство на жену.

– С какой вдруг стати вы разыгрываете полное неведение, мадам? Вы прекрасно знаете, о ком идет речь, потому что я поделился с вами своими планами! Так что извольте сообщить сами, кто стал женихом нашей трещотки!

– Разумеется, я предпочла, чтобы наша дочь узнала об этом из уст отца, но если вы настаиваете… Так вот, это герцог де Лонгвиль, который, как вы знаете, принц крови и…

– Никогда! Чтобы я вышла замуж за этого старикашку?!

– Очень любезно с вашей стороны! – снова загромыхал Конде. – «Этот старикашка» на шесть или семь лет моложе меня!

Анна-Женевьева не могла удержаться и рассмеялась:

– Я прекрасно знаю, что все маленькие девочки на вопрос, за кого бы они вышли замуж, отвечают: за папочку! Но только когда они совсем маленькие. Ко мне это уже не относится!

– Это уж точно! – продолжал гневаться любящий родитель. – Еще несколько лет, и вы наденете покрывало святой Екатерины и останетесь старой девой!

Не желая слушать, что еще ожидает ее в будущем, Анна-Женевьева поднялась, сделала реверанс и сказала:

– С вашего разрешения, господин принц, я удалюсь к себе. Мне надо подумать. Но сколько бы я ни думала, мой ответ будет «нет»!

– У вас нет такой возможности! Вы целиком и полностью подчиняетесь моей воле, и вы это знаете!

Но Анна-Женевьева уже покинула столовую, и принц обрушил все свое недовольство на жену.

– Вот к чему ведут ваши беседы с «возвышенными умами», всякие Страны Нежности и прочие глупости! Не хватало, чтобы она была влюблена в кого-то из этих болтунов!

– Я говорила вам, и не раз, что наша дочь никогда не забывает, какого она высокого происхождения. И если бы она была влюблена, о чем мне неизвестно, то это был бы человек, достойный ее восхищения.

– Лонгвиль не трус, он отличный солдат и прекрасный военачальник. В его жилах течет кровь Орлеанов, которые возвысились до трона в лице Людовика XII. Он баснословно богат, что позволит его супруге вести роскошный образ жизни. Ваша дочь не может быть равнодушной к роскоши.

Разговор на этом закончился в тот вечер, но стал началом нескончаемых боев. Анна-Женевьева отбивалась всеми возможными способами и доводами. Она ссылалась на плохое здоровье герцога, на что ей отвечали, что тем раньше она останется вдовой; на его связь с герцогиней де Монбазон, с которой герцог не желал расстаться, несмотря на то, что красавица была еще в связи и с де Бофором, в которого была страстно влюблена; на крайне неудобное присутствие в доме падчерицы… И услышала в ответ, что Мария Орлеанская – милейшая девушка в мире и она, конечно же, будет с ней в наилучших отношениях…

Само собой разумеется, Анна-Женевьева никогда не упоминала о своих собственных чувствах, но что, кроме чувств, могло иметь для нее значение? Она была влюблена в Мориса де Колиньи (старшего сына маршала – герцога де Шатийона), который питал к ней самую искреннюю страсть. Однако их разделяла очень серьезная преграда – религия. Потомки адмирала де Колиньи, убитого в Варфоломеевскую ночь, были протестантами, как когда-то и де Конде, которых Генрих IV заставил перейти в католичество. Сражений по поводу этого брака было бы не меньше, чем сейчас, хотя ради своей любви будущий герцог готов был стать католиком.

Но было и еще одно препятствие для брака с Морисом – гордыня Анны-Женевьевы. И непреодолимым было именно это препятствие. Анна-Женевьева ни за что на свете не желала потерять свой ранг принцессы королевской крови и испросила у короля грамоту, которая подтверждала бы, что она по рождению выше, чем герцог де Лонгвиль.

И она ее получила!

Второго июня 1642 года Генрих Орлеанский, герцог де Лонгвиль взял в жены Анну-Женевьеву де Бурбон-Конде, отпраздновав необычайной пышности свадьбу.

Праздник, который запомнили на долгие годы, состоялся в великолепном дворце Куломье – самом прекрасном, вне всякого сомнения, до того, как были построены Во-ле-Виконт и Версаль. Украшали его своим присутствием представители самых знатных фамилий Франции и ее самые прославленные поэты, иными словами, лучшая половина салона де Рамбуйе. Жаль только, что не было тех, кто воевал на севере и на юге! Сама Анна Австрийская с дофином почтили эту свадьбу своим присутствием. Но на свадьбе не было ни Людовика XIII, ни кардинала. Не было и герцога Энгиенского, который был отправлен в Дижон председательствовать на заседании Бургундского парламента, а затем последовать за кардиналом Ришелье.


Отсутствие столь важных особ на свадьбе дало пищу всевозможным толкам. Общее мнение было единодушным: с этим событием можно было бы и повременить, дождавшись осени, когда военные действия заканчиваются.

Свадьба была роскошной, но невеселой. Все, разумеется, смотрели на невесту, она была «прекраснее ангела», но в ее улыбке, редко освещавшей лицо, таилось нечто похожее на вызов, граничащий с презрением. Зато отец невесты был совершенно счастлив и сиял от гордости и довольства, чего нельзя было сказать о многочисленных поклонниках Анны-Женевьевы. Они были в печали и даже в гневе. Поэт Жак Саразен выразил всеобщее чувство:

О, чудо из чудес, краса небес!

Как горько видеть мне тебя

Женой того, кто красоту твою

Ценить не сможет,

Того, кто недостоин даже взгляда

Твоих прекрасных глаз,

Сияющих огнем чудесной страсти.

Ты – роза, смятая неласковой рукой.

Вряд ли стоит упоминать, что новоиспеченный муж не был удостоен чести ознакомиться с поэтическим шедевром, что шедевр этот ни в малой степени не утешил безутешных поклонников, зато послужил пищей для размышлений Изабель. Она успела хорошо узнать свою кузину и не обольщалась ее чарующей бледностью и жертвенным обликом Ифигении. Изабель знала железную волю и твердость этой «жертвы». Юная красавица со скорбным лицом не вызывала у нее сочувствия. Она скорее сочувствовала ее мужу, который даже представить себе не мог, на девушке с каким характером он женится. И если он полагал, что достигнет согласия с молодой женой-красавицей, которую взял ради наследников и будущей славы своего рода, тем, что благоразумно закроет глаза на ее возможные прихоти, о чем дал понять, сохранив при себе любовницу, которой гордился, – то он жестоко ошибался. Его поджидало немало сюрпризов, и ждать их оставалось недолго.

Когда подошел черед Изабель поздравлять кузину, новоиспеченная герцогиня де Лонгвиль прошептала:

– За вами бант!

– Срок еще не вышел, – отозвалась Изабель. – Дождитесь моего замужества.

– В любом случае вам никогда не быть там, где я!

– На вашем месте – нет, но рядом с вами – вполне возможно…

4.

Предчувствие

Сказать, что Изабель была очень огорчена, когда ее кузина покинула особняк семейства де Бурбон-Конде и стала наслаждаться роскошествами дворца де Лонгвилей, было бы преувеличением. Тем более что дворец герцога находился на улице Пули, неподалеку от Лувра, а значит, чтобы до него добраться, нужно было пересечь Сену и не один квартал Парижа.

Как только было объявлено о помолвке, Анна-Женевьева стала обращаться с девушками, которые составляли как бы небольшой двор ее принцессы-матери, и в особенности с Изабель, так, словно стала королевой. Этот ее тон в соединении с присущей кузине пренебрежительностью раздражал Изабель до крайности. Она почувствовала себя бедной родственницей, какой не чувствовала никогда прежде. Ощущение это особенно обострилось, когда стали прибывать подарки жениха – изумительные драгоценности, достойные богини. Изабель обожала драгоценные камни и особое пристрастие питала к жемчугу, рубинам и бриллиантам. Видя уборы, которые примеряла Анна-Женевьева, она порой бледнела от зависти, хотя никогда бы не позволила проявить свои чувства.

Франсуа, глядя на сестру, заразительно смеялся. Прилежный в ученье и не менее упорный в тренировках в академии господина де Бенжамена, он, несмотря на свой горб, обещал стать не только великолепным наездником, но и блестящим опасным клинком. Мать его трепетала за сына, боясь, как бы в один прекрасный день он не пошел по дороге отца, которая закончилась на Гревской площади. Опасаться было чего: сын обладал живым насмешливым умом, остроумием, крайне чувствительной гордостью и обожал сестру.

– Не вижу смысла завидовать украшениям кузины, – заявил однажды Франсуа сестре, которой будущая герцогиня только что соизволила показать великолепное ожерелье, состоявшее из трех больших рубинов, жемчуга и мелких бриллиантов. – У нее глаза цвета турецкой бирюзы, и красный цвет ей не идет. И вообще, прошу вас успокоиться. Я знаю, что и у вас будет шкатулка с драгоценностями не хуже, а то и лучше, чем у Анны-Женевьевы.

– С чего это вы решили? Или у вас дар читать будущее?

– Может быть! Но не могу не шепнуть вам, что ваша красота и обаяние покорят любого принца. К тому же вы – Монморанси, черт побери!

– Я стараюсь всеми силами себя в этом убедить. Особенно с тех пор, как поспорила с Анной-Женевьевой, что мое положение будет таким же высоким, как у нее.

– А вот это напрасно! Она будет стремиться все вверх и вверх!

– Но не безгранично же! Есть предел, который не перейдешь.

– Конечно. Но она об этом не знает или не хочет знать. Она уверена, что равна богам. Облака фимиама, который курят ее красоте, затуманили ей ум и внушили преувеличенное представление о собственной персоне. Она всерьез уверена, что сотворена из бедра Юпитера. И только один человек равен ей в этом мире и находится на той же высоте – господин герцог Энгиенский, ее обожаемый брат!

– Но не может же она выйти замуж за своего брата!

– Если бы такое было возможно, Анна-Женевьева была бы совершенно счастлива. А вот что касается старичка Лонгвиля, то счастью жениться на Венере, снизошедшей к смертным, он обязан своему несметному богатству, преклонному возрасту и губернаторству в Нормандии, где обязан пребывать большую часть года. Во время его отсутствия супруга будет царить в Париже, скрашивая свое ожидание всевозможными балами и приемами.

Изабель пристально взглянула на брата.

– Неужели даром ясновидения наделило вас общение с «великими умами» в салоне госпожи де Рамбуйе? Если бы я не знала, что вам всего-навсего исполнилось четырнадцать, то подумала бы, что вам все двадцать пять, а то и тридцать. Как трезво и безжалостно вы рассуждаете! А мне-то казалось, что вы любите кузена и кузину!

– Во-первых, разделим их. Кузена, да, я люблю. И восхищаюсь в первую очередь его талантом полководца. Он будет одним из самых прославленных, и под его началом я надеюсь служить в будущем году. Во всяком случае, он обещал мне это. Он умеет командовать людьми, у него дар стратега, его посещают вдохновенные озарения. Служить под его началом – честь и удовольствие!

– Так вы решили стать военным?

– А кем еще?

– Вы могли бы стать… послом, дипломатом…

– Вы же знаете лучше всех, что военное поприще – единственное, которое меня достойно! Меня и имени, которое я ношу!

Изабель тут же вспомнила рассказ принцессы Шарлотты, который услышала несколько лет тому назад. Рассказ, как упала под мечом палача голова ее любимого брата – точно так же, как упала когда-то голова отца Изабель, о котором она так часто думала. Тогда Шарлотта де Конде и Элизабет де Бутвиль горько плакали в объятиях друг друга. А потом госпожа де Бутвиль поехала в Лувр, взяв с собой Франсуа. Мать и мальчик были в глубоком трауре. Приехав в королевский дворец, госпожа де Бутвиль попросила аудиенции, и ей ответили, что король прогуливается по галерее возле пруда вместе с кардиналом. Она отправилась прямо в галерею, опустилась в почтительном реверансе, положила руку на плечо сына и сказала:

– Сир! Я привезла вам последнего Монморанси, он перед вами. Делайте с ним, что пожелаете.

После этих слов она повернулась и ушла, оставив ребенка. И ребенок остался стоять, он не побежал вслед за матерью. Маленький мальчик, которому едва исполнилось пять лет, стоял и спокойно смотрел на двух взрослых мужчин, остановившихся перед ним. Людовик XIII невольно положил ему руку на голову, а кардинал сказал со вздохом:

– Мне более, чем когда-либо, прискорбно, что эта кровь пролилась понапрасну… Позаботимся же о том, в ком она еще течет…

Канцлер Сегье привез мальчика в карете в особняк де Бурбон-Конде и передал главе дома королевское письмо.

Последний мужской отпрыск Монморанси был отдан под официальную опеку господину принцу де Конде, супругу последней дамы Монморанси.

– Мне кажется, мы слишком далеко отклонились от того, с чего начали разговор, – внезапно заметила Изабель, желал прервать воцарившееся между ними молчание. – Так на чем мы остановились? Вспомнила! Вы сказали, что Анна-Женевьева, будь возможен такой выбор, предпочла бы своего брата любому другому жениху, но у брата другие предпочтения. Я правильно вас поняла?

– Это прелестная Марта дю Вижан, ради которой он так жаждал развестись, как только кардинал покинет земную юдоль? Мне кажется, он полюбил ее, потому что она всегда была неразлучна с нашей кузиной, они служили как бы отражениями друг друга. Конечно, нельзя отрицать, что она и сама очаровательна, и к тому же тоже блондинка! Тем легче перенести на нее любовь, которую испытываешь к сестре. Однако вспомните, как охладились отношения двух подруг, когда наша будущая герцогиня поняла, что брат стремится освободиться от ненавистного брака – и он продолжает быть ненавистным! – чтобы жениться на Марте! Будет забавно понаблюдать, что произойдет теперь, когда Анна-Женевьева будет свободна…

– Свободна? Вы что-то путаете, Франсуа! Она же выходит замуж!

– Я знаю. Но не отрекаюсь от того, что сказал. Подумайте сами! Теперь она не обязана давать отчет никому, кроме своего престарелого супруга, который проводит большую часть года в Нормандии. Он не станет выставлять себя на посмешище и запирать Анну-Женевьеву или следить за ней. Тем более что сам намерен продолжать свою связь с Монбазон. Так что, если наша кузина пожелает, она сможет иметь столько любовников, сколько ей вздумается.

– Мне кажется, вы кое о ком позабыли, милый друг, – сказала Изабель и с улыбкой посмотрела на брата.

– О ком же это, сердце мое?

– О падчерице! О Марии Орлеанской, дочери де Лонгвиля от его первого брака с мадемуазель де Суассон. Хотя ей немногим больше двадцати лет и она выглядит спокойной и уравновешенной, что-то мне подсказывает: она великолепно знает, чего хочет, и еще лучше знает, как этого добиться.

– Согласен. Но не думайте, что она будет жить вместе с мачехой. Она уже ее ненавидит и не имеет никакого желания жить с ней в одном доме. В самое ближайшее время она переезжает в великолепный замок Куломье, который, кстати, ей и принадлежит.

– Не будем все усложнять! Пока очевидно одно: я наконец-то избавлена от общества божественной Анны-Женевьевы, обладательницы великолепного особняка в Париже и…

– На вашем месте я не был бы так в этом уверен, потому что…

Договорить Франсуа не успел. Вспыхнув от гнева, Изабель схватила первое, что попалось ей под руку, а это была невинная бонбоньерка, лежавшая на стуле, и запустила ею в брата.

– Вон отсюда, злонамеренный предсказатель! Можно подумать, вам доставляет удовольствие портить мне жизнь, предрекая всякие гадости, которые вы собираете по всем углам!

Фаянсовая безделушка не попала в цель, она разбилась о створку двери, за которой успел исчезнуть Франсуа, а все ее содержимое рассыпалось по полу. Изабель услышала, как хохочет брат, убегая, но не стала его догонять. Она собрала осколки и заодно, чтобы подсластить себе настроение, пожевала конфеты. А когда закончила, опустилась в кресло перед открытым окном и, вдохнув запах роз, которым веяло из сада, тоже вдруг рассмеялась. Ох уж этот Франсуа!

И все же…


Блаженное спокойствие, каким предполагала наслаждаться Изабель, продлилось недолго. Прошло всего несколько дней после свадьбы ее кузины, как были арестованы де Сен-Мар, де Ту и другие заговорщики, злоумышлявшие на жизнь кардинала и безопасность Франции. Донесла на них королева. Ее, очевидно, замучили угрызения совести. Или же осторожно подтолкнул на откровенность кардинал Мазарини, который стал правой рукой Ришелье и благодаря своему изощренному нюху о многом догадывался. Анна Австрийская, вероятно, осознала все значение и ответственность своего высокого положения, поняла, что, оставшись – возможно, и скоро – вдовой, станет матерью короля, и передала в руки своего заклятого врага Ришелье копию договора, который заключили заговорщики с Испанией. Среди заговорщиков оказался и герцог Буйонский, который в это время командовал армией в Италии. Он тоже был арестован, и его необходимо было кем-то заменить. Королевским указом герцог де Лонгвиль был безотлагательно отправлен в Италию и поставлен во главе армии. Так окончился для него медовый месяц.

Ничуть не опечалившись и не медля ни секунды, в Париж вернулась его молодая жена. Но вовсе не в особняк Лонгвилей.

– Я приеду и поживу у вас, – сообщила она матери с радостью, которая свидетельствовала о многом. – Моим особняком сейчас занимаются рабочие, обновляют его сверху донизу согласно моему желанию. Иначе я бы просто не смогла жить в нем! И потом мы с вами жили всегда так весело!

– Неужели в других местах вам скучно? Разве ваш супруг не чествовал вас праздниками в своей Нормандии?

– Конечно, чествовал! – воскликнула Анна-Женевьева де Лонгвиль с красноречивым вздохом. – Меня извели речами, фанфарами, комплиментами, нескончаемыми торжествами и пиршествами, во время которых каждый норовил пропеть хвалу моей красоте и сообщить о радости мне служить! Я уж не говорю обо всех прочих развлечениях, которые должны были бы повеселить меня.

– А разве эти развлечения вас не веселили? – осведомилась Изабель с самым невинным видом.

– Мне не по вкусу подобные незатейливые забавы, – ответила Анна-Женевьева той, которая отныне и навсегда была зачислена в стан ее врагов. – Они хороши для простушек. К тому же в Нормандии без конца льет дождь! Кто-нибудь знает, когда возвращается мой брат?

– А о моих новостях никто не спросит? – недовольно проворчал принц, который появился на пороге, только что вернувшись из ратуши и пожелав присоединиться к домочадцам, встречавшим Анну-Женевьеву.

Лицо дочери осветилось ослепительной улыбкой, и она заскользила навстречу отцу с той воздушной и неторопливой грацией, от которой страстно трепетали курители фимиама в салоне госпожи де Рамбуйе.

– Я как раз собиралась осведомиться о вас, отец! А о брате спросила в первую очередь, потому что он находится в армии и подвергается большим опасностям, чем вы, управляя городом Парижем.

– И в Париже можно получить смертельный удар ножом. Поговорите-ка об этом с вашей матерью, она вам расскажет! – бросил принц, передернув плечами, и тут же вернулся к тому, с чего начал разговор. – У меня и в самом деле есть для вас новость. Если вы, конечно, захотите узнать, в чем она состоит. Но я в этом совершенно не уверен.

– Мы в нетерпении, монсеньор! – постаралась поторопить его жена, которую до крайности раздражала манера принца выдавать новости по капле.

– Его Величество король лишился матери. Мария де Медичи скончалась в Кельне на берегу Рейна. И, судя по слухам, в нищете.

– В нищете?! – воскликнула его супруга. – Как это возможно, если она увезла с собой огромное богатство в ларцах с драгоценностями, которые обожала всю жизнь? Ни у одной женщины, ни у одной королевы или императрицы не было подобных украшений! К тому же она позволяла содержать себя как всем врагам Франции, так и врагам своего сына. Могу поклясться, что она была причастна к заговору де Сен-Мара, как и ко всем другим заговорам, которые были до него!

– Не стоит и клясться, все давно об этом знают. Скажу кое-что еще. Если верить Шатонефу, она потратила последние деньги на покупку мулов и необходимого провианта, намереваясь вернуться во Францию. Зная, что дни короля сочтены, она надеялась после его смерти возглавить регентский совет и снова управлять Францией.

Принцесса скривила губы и быстро перекрестилась.

– Подумать только! После смерти положено говорить: «Господь да примет ее душу!», но, будь я на месте Господа, я бы не знала, что с этой душой делать!

– Если я горюю, то вовсе не о ней, а о нашем короле. На том свете его матушка будет первой, кого он встретит! И вечность будет для него испорчена!

– Я попросила бы вас помолчать. Подобного рода шутки вредны для слуха юных созданий.

Однако новоиспеченная герцогиня де Лонгвиль не слышала разговора родителей. Она уже покинула гостиную, собираясь заняться устройством своих покоев в родительском доме. Изабель вышла за ней следом и отправилась развеивать свое огорчение в сад. Со сладкими мечтами о возвращении домой ее героя было покончено. Она радовалась тому, что после его матери будет первой, кто поприветствует герцога и, возможно, даже поцелует. Но нет! Герцога Энгиенского теперь, впрочем, как и всегда, будет встречать его сестра! А поскольку военная кампания надолго задержит в чужих краях герцога де Лонгвиля, Анна-Женевьева сможет проводить время с братом. Жалкий остаток этого времени Людовик будет уделять жене, потому что она беременна, так что его теперь и не увидишь. Грустно до слез!


В сентябре завершилась военная кампания в Руссильоне. Девятого сентября пал Перпиньян, через несколько дней – Сальс, что означало полную победу и окончательное завоевание провинции. И почти в то же время в Тулузе на эшафот поднялись Анри д’Эффья, граф де Сен-Мар и его друг де Ту. На другой границе кардинал Мазарини получил в свое распоряжение Седан, отданный ему герцогом Буйонским в обмен на жизнь. Мазарини оставил там управителем города маршала Фабера и вернулся в Париж к кардиналу Ришелье, здоровье которого ухудшалось на глазах. Однако герцог Энгиенский все никак не возвращался. Он отбыл в Бургундию, и туда же в скором времени отправился его отец.

Осень, которая наступала, не предвещала ничего дурного, и хорошенькие юные девушки и молодые щеголи вновь стали собираться в салоне госпожи де Рамбуйе и в особняке Конде. Балы, прогулки, если погода стояла хорошая, салонные игры, маскарады, литературные вечера сменяли друг друга. Светская жизнь вошла в привычную колею. Грустила только принцесса: она потеряла своего любовника – кардинала де Ла Валетта, хотя претендентов на его место было хоть отбавляй. Обилие поклонников принцессы ничуть не удивляло Изабель – она сама искренне восхищалась ее красотой, которая и не собиралась увядать. Шарлотта де Бурбон-Конде, приближаясь к пятидесяти годам, оставалась одной из самых красивых женщин Парижа. Даже ее ослепительной дочери не удалось отправить ее в безликую массу тех женщин, которые когда-то слыли красавицами.

Как-то утром принцесса, чувствуя себя не лучшим образом, попросила Изабель, у которой был нежный мелодичный голос, спеть для нее, сопровождая пение игрой на лютне, и та между двумя романсами отважилась спросить принцессу о ее секрете.

– Каком секрете? – с искренним удивлением поинтересовалась принцесса.

– Секрете ваших чар, вашего обаяния, которое чувствуют все, кто к вам приближается, даже если вы печальны и плохо себя чувствуете. Ваша красота неоспорима – феи, которые присутствовали при вашем рождении, были к вам щедры. Но есть и еще что-то… Что, я сама не знаю…

– На ваш вопрос нелегко ответить, малышка… Но если подумать, возможно, мой секрет в том, что я всегда любила жизнь и наслаждаюсь ею каждую секунду, даже если чувствую себя неважно, как, например, сегодня. У меня мягкая постель, мне в ней тепло и уютно, у вас прелестный голос, и музыка, которую я слушаю, кажется мне бальзамом, приносящим молодость. В такие дни, конечно, лучше не смотреться в зеркало. И вообще теперь мне надо избегать зеркал. Они могут меня сильно огорчить.

– А что вы делаете, когда сердитесь?

– Сержусь я достаточно часто из-за моего супруга, господина принца. Я даю своему гневу вылиться, пусть вспыхнет короткой вспышкой, но ни в коем случае не так, как бывало у покойной королевы Марии. Она могла изрыгать потоки проклятий на протяжении – не скажу часов – много дольше! И что толку? Никакого! Искренний гнев, если его откровенно обнаружить, утихает, и ты успокаиваешься. А если есть чувство юмора, видишь еще и комичную сторону неприятности и смеешься и над собой, и над собеседником. Подумайте хорошенько, и вы поймете, что улыбка и смех самое лучшее оружие женщины. Впрочем, мужчины тоже. Мужчина может быть некрасив, даже уродлив и в то же время невероятно привлекателен… Как, например, мой сын, герцог Энгиенский.

Изабель не ожидала такого неожиданного перехода и густо покраснела. Ее пальцы, перебиравшие струны лютни, дрогнули. Лютня издала фальшивую ноту, Изабель тут же приглушила ее, но принцесса уже знала то, что хотела узнать.

– Вот оно что, – сказала она. – И вы тоже. Но пусть это вас не смущает. Не стыдитесь этого. Вы же выросли в нашем доме, а мой сын – нет, он вошел в него как незнакомец, так что это более чем естественно. – И, внезапно вспомнив совет, который дала Людовику перед отъездом к месту военных действий, спохватилась: – А он? Он за вами ухаживает?

Изабель стала пунцовой и смотрела в сторону.

– Я… Нет… Да… Он меня поцеловал перед тем, как присоединиться к королю…

– И?

– Что «и»? – переспросила Изабель в полном смущении.

– Простите меня, я хотела узнать, что вы почувствовали? Вы были счастливы?

– О нет! Это было так грубо… Я даже представить себе не могла, что поцелуй может быть таким… Мне показалось… что меня как будто за что-то упрекают… Я почувствовала себя оскорбленной!

– Даже так? И что вы сделали?

– Я… Я дала ему пощечину, – призналась Изабель, опустив голову.

Но тут же снова вскинула ее. Принцесса смеялась. Да как! Заливисто, весело, от души.

– И правильно! – воскликнула она. – Великолепный ответ! И я искренне вам советую продолжать в том же духе, если он вздумает начать снова. Черт побери! Пусть запомнит, что так не обращаются с дамами Монморанси!

После своих энергичных слов принцесса поудобнее устроилась под одеялом и приготовилась подремать, решив непременно поговорить с наследником, когда он вернется. Она всерьез упрекала себя за дурной совет, который дала сыну, желая, чтобы он отвел всем глаза, продолжая любить Марту дю Вижан. Неудивительно, что у Изабель осталось тяжелое впечатление после грубого поцелуя. Слава богу, что зло поправимо, но Шарлотта поняла, что до непоправимого зла был один только шаг. Хорошо, что рано или поздно кто-то из влюбленных юношей, что окружают эту очаровательную девушку, заставит ее забыть об этом неприятном инциденте.


Прошли церемонии Дня Всех Святых, а осень, похоже, решила надолго сохранить погоду, подходящую для печальных воспоминаний, траура, раскаяния и сожалений. Каждый новый день приносил с собой дождь, туман и преждевременный холод, не забывая и разнообразные хвори. Поэты страдали насморком. У госпожи де Рамбуйе поднялась температура. Все сражались со сквозняками. А скрипки, вместо того чтобы веселить танцующих, молчаливо грустили в своих футлярах. В довершение всех несчастий верховная богиня изысканного мирка, несравненная герцогиня де Лонгвиль, слегла в постель, заболев оспой. Не передать словами, в какой ужас приводила ее мысль об ужасных последствиях этой болезни, она страшилась за свою ослепительную красоту куда больше, чем за жизнь. Доктор Бурдело поместил ее в отдельные покои вместе с двумя служанками, которые раньше уже отдали дань отвратительной болезни и не боялись заболеть ею вновь. Госпожа принцесса распорядилась, чтобы все было приготовлено к отъезду из дома молодых женщин и девушек, из которых состоял ее маленький двор. Она намеревалась отправить их в Лианкур или в любой другой замок и была удивлена, что вместо суетливых сборов видит полное пренебрежение.

– В деревню?! В такую мерзкую погоду?! – в один голос возопили Изабель, Мари де Ломени, Луиза де Вертю и Анжелика д’Анжен.

Анжелика только что приехала в особняк Конде, ища у них убежища и опасаясь заразиться от матери сильнейшей ангиной, так как у нее было слабое горло.

– На нас обрушатся все неприятности и болезни, какие таятся в замке, где плохо топят! Там будет сыро, от нескончаемых дождей протечет крыша!

– Уж не думаете ли вы, право слово, что от первого порыва ветра наши замки развалятся? – возмутилась Шарлотта де Конде. Она была очень удивлена единодушным нежеланием девиц сдвинуться с места. – Вы, помнится, не возражали против отъезда, когда эту болезнь подхватила моя невестка!

– Было совсем другое время года, – подтвердила Изабель. – Мы уезжали только от болезни и не боялись всевозможных превратностей, которые приносит зима!

– И тогда королева не давала бала, которого теперь все ждут на будущей неделе! – подала голос сестра Изабель Мари-Луиза.

Изабель, как и все девушки, изумленно посмотрела на сестру. Мари-Луиза де Бутвиль была самой молчаливой в их веселой компании. Она не просто мало и редко говорила, но зачастую смотрела так отрешенно, словно внешние события были ей совершенно неинтересны.

И лицом, и нравом она была полной противоположностью младшей сестре и, уж конечно, брату Франсуа. Несходство их не сближало. Но все трое сходились в одном – в своей горячей любви к матери, которую, однако, видели все реже и реже, несмотря на дружбу, связывающую ее с госпожой де Конде. По-настоящему хорошо госпожа де Бутвиль чувствовала себя только у себя в замке Де-Преси среди забот, которых требовало хозяйство церковных служб, к которым относилась очень ревностно, и по-прежнему горьких воспоминаний о муже, которого страстно любила и который так рано погиб…

Мари-Луиза, видя устремленные на нее изумленные взгляды, улыбнулась не без лукавства.

– Разве я не права? Мои слова послужат всем на благо. Для госпожи принцессы, которая знает вас лучше всех, это будет доводом, против которого она не сможет возразить. Что касается меня, то я, с ее разрешения, поеду домой. И останусь там до новых распоряжений.

– Боже мой! – воскликнула Шарлотта. – Как серьезно вы все это сказали, дитя мое! Уж не надумали ли вы идти в монахини?

– Я? Нет, мадам. Но я думаю, что будет приличнее, если я буду в доме своей матери, когда господин маркиз де Валансэ приедет просить моей руки.

Боже! Что тут началось! Волнение, возбуждение, восклицания! Все говорили одновременно, а Изабель громче других. Она обиженно упрекала Мари-Луизу за скрытность, которое недопустимо между сестрами. В конце концов принцесса установила тишину, в полный голос приказав: «Замолчите все!» Было видно, что она разгневана, и у девушек хватило соображения, чтобы понять это и не переходить границ дозволенного.

– Как могло случиться, – заговорила госпожа принцесса, обращаясь к Мари-Луизе, – что ваша мать, а она знает, как она мне дорога, не сочла нужным известить меня об этой новости, поскольку вы находитесь в моем доме, а значит, и под моей ответственностью?

Мари-Луиза опустилась на колени перед ее креслом. Она держала в руках письмо, печати на котором не были вскрыты, и записку с вскрытой печатью.

– Нижайше прошу простить ее. Она известила меня только что вот этой запиской, известие ее саму застало врасплох. Она прислала записку и письмо к вам с нашим кучером Гранденом, который приехал за мной. Он отвезет меня в Преси в нашей карете.

Принцесса распечатала письмо. Госпожа де Бутвиль сообщала ей, что вестовой ее отца, наместника Вьенны, сообщил ей о том, что в Преси в скором времени пожалует сеньор Доминик д’Этамп, маркиз де Валансэ, который желал бы стать ее зятем, женившись на ее старшей дочери. Он увидел Мари-Луизу в салоне госпожи де Рамбуйе, куда его привел один из друзей, дабы он составил себе представление о блеске и великолепии Парижа, где у маркиза есть особняк, но где он так редко бывает.

– Этот старичок! – воскликнула Изабель, отличавшаяся удивительной памятью на имена и лица. – Признаю, он вовсе не урод, но годится вам в отцы, Мари-Луиза! К тому же он три четверти года живет в деревне!

– Изабель! – одернула ее принцесса. – Вы должны хорошенько подумать, прежде чем выпаливать слово «старичок» в доме, где обитает супруга герцога де Лонгвиля.

– Правда, правда, – засмеялась Изабель. – Но мы его так редко видим, что не грех и совсем о нем позабыть. К тому же он принц, а это меняет дело.

На что Мари-Луиза поторопилась возразить:

– Господин де Валансэ, конечно, не принц, но он не из захудалого рода. Он племянник архиепископа, герцога Реймского, монсеньора Леонора д’Этампа, генерала Мальтийского ордена. Конечно, он старше меня на двадцать шесть лет, но он мне совсем не неприятен, а был мил со мной и весьма любезен. К тому же в Берри ему принадлежит великолепный замок, который он привел в порядок и расширил в прошлом году, и теперь его замок стал одним из самых прекрасных во Франции. И еще одно, сестренка, вы прекрасно знаете, что я ничего не имею против жизни в деревне.

Ошеломленное молчание сопровождало речь Мари-Луизы. Никто из подруг даже представить себе не мог, что эта молчальница способна произнести целую речь!

– Что и говорить, все чудесно! – насмешливо одобрила сестру Изабель. – Маркиз, которого вы видели единственный раз в жизни, успел вам многое поведать. Я бы даже сказала, что он вам исповедался. Наверное, исповедь входит в привычку, когда в собственном доме постоянно общаешься с князьями церкви!

– Изабель! – снова одернула ее госпожа де Конде. – Не наговорите, дорогая, глупостей! Предстоящий брак мне кажется удачным со всех точек зрения, и тем более меня радует, что наша Мари-Луиза не станет матушкой настоятельницей в каком-нибудь из монастырей. Готовьтесь к отъезду, моя дорогая девочка! А я за это время отвечу на письмо вашей матери.

Но в молчальнице, похоже, забил фонтан красноречия, и она продолжила:

– Если кто-то из моих подруг боится заболеть оспой, мама будет счастлива оказать им гостеприимство у нас в Преси!

– Думаю, что при ожидаемых событиях их присутствие в вашем доме будет излишним. Но я считаю, что Франсуа должен сопровождать сестру, потому что отныне глава семьи – он. А вы, Изабель? Вы поедете с сестрой?

– С вашего позволения я останусь. Замужество весьма серьезное событие, а все серьезные события меня пугают. Я боюсь попасть впросак или совершить оплошность.

– А вы не боитесь совершить оплошность, оставшись с нами? Что, если судьба поставит под угрозу вашу красоту?

– Клянусь, не боюсь нисколько! Если я ее потеряю, значит, такова воля Божия, и я исполню ее самым достойным образом: уйду в монастырь! Мы, Монморанси, от рождения умеем находить достойный выход, – и горделивое выражение на секунду стерло с ее лица улыбку.

Изабель искренне верила в каждое слово, которое произносила, но истинная причина ее желания остаться в Париже таилась совсем в другом. Предчувствие говорило ей, что Людовик Энгиенский вот-вот вернется домой, и она ни за что на свете не хотела отказаться от встречи с ним. Во время встречи с ним что-то должно было произойти! Но что? Она не имела представления. Но что-то гораздо более важное, чем знакомство с будущим зятем. Изабель была в этом уверена!


Через несколько дней, четвертого декабря, кардинал Ришелье перешел в мир иной. Две предыдущие ночи он страдал от горловых кровотечений, понимал, что конец его близок, и ждал его с удивительным спокойствием. Людовику XIII, который пришел его навестить, кардинал сказал несколько слов, которые были его политическим завещанием. Он сказал:

– Я умираю, радуясь, что не навредил королю, что государство его возвысилось, что враги повержены.

В полдень сердце кардинала перестало биться, и воцарилась тишина.

Его ненавистники, зная, что конец уже близок, заранее радовались его смерти, не сомневаясь, что вместе с ними обрадуется вся страна. Они ошиблись. Смерть этого человека оказалась куда весомее их чаяний. И каждый, кем бы он ни был – простолюдином или аристократом, – услышав весть, что Ришелье больше нет, снимал шапку и крестился со странным чувством, что лишился стоящего над ним умного и многоопытного старшего человека. Даже в суетливом особняке Конде, где у покойного было больше врагов, чем друзей, никто не высказал несогласия, когда особый курьер от господина принца привез приказ не снимать траур и после погребения. Кардинал как-никак стал членом их семьи. К тому же Людовик XIII, не медля ни минуты, объявил, что заведенный кардиналом порядок правления останется незыблемым, только в Совет войдет теперь кардинал Мазарини, его политические таланты стали уже общепризнанными. По крайней мере, людьми благонамеренными.

Принц де Конде с сыном приехали из Дижона только через день после смерти кардинала, ночью. Лицо отца выражало что-то вроде озадаченности, которая необыкновенно смешила Изабель, а вот сын находился в страшном возбуждении, радостно расцеловал мать и сразу же стал расспрашивать, как себя чувствует сестра, даже не подумав поприветствовать дам и девиц, которые стояли возле принцессы. И ответа матери он тоже слушать не стал, а ринулся к покоям сестры и вошел в них без стука, несмотря на протестующие возгласы.

Герцогиня де Лонгвиль понемногу оправлялась от болезни, которая, по счастью, была к ней милосердной. Сейчас ей смазывали несколько оставшихся на лице оспинок бальзамом, который был известен как чудодейственный. Благодаря ему должны были окончательно исчезнуть крошечные, но досадные повреждения кожи, которая славилась своим ослепительным си-сиянием

– Вон отсюда! – закричала Анна-Женевьева в ярости. – Не приближайтесь! Вы же видите, я занята своим туалетом.

– Мне-то что до него? Я просто хочу вас поцеловать.

– Именно этого я и не хочу! Извольте выйти! Вы вернетесь через четверть часа!

– И что такого случится с вами за эти четверть часа? Ну уж нет, я пришел сюда, здесь и останусь. Но зато вам, барышни, я буду бесконечно обязан, если вы оставите нас наедине с госпожой герцогиней. Мадемуазель де Ла Верпильер, окажите любезность, покажите всем остальным пример, – посоветовал он молодой девушке, которую Анна-Женевьева выделила из своего нового окружения, приблизила к себе и сделала своим доверенным лицом.

Людовик даже подал ей руку и повел ее к двери.

– Ла Верпильер! Я запрещаю…

– Тише! Тише! Всего на несколько минут!

Когда в комнате не осталось больше никого, кроме …их двоих, Людовик взял салфетку, осторожно снял пятнышки бальзама с лица сестры, обнял ее и покрыл лицо поцелуями, потом, умерив свой порыв, стал целовать ей руки.

– Бог мой! До чего же вы красивы! – вздохнул он. – А я до невозможности счастлив! И должен был любой ценой разделить свою радость с вами!

– Вашу радость? Откуда она взялась?

– Господи! А смерть кардинала? Не говорите, что и вы присоедините свои слезы к слезам тех, кто его оплакивает! Среди них и наш отец, и всем им кажется, что они многое потеряли. Я потерял только тюремщика, и могу признаться – вам, по крайней мере! – что я ликую!

Брат изливал свою радость, а сестра все больше мрачнела.

– Тюремщика? – переспросила она.

– А кого еще? Я, наконец, смогу развестись с женой. Тем более что благодаря браку нашей кузины де Бутвиль, который вскоре состоится, у нас в семье появятся значительные князья церкви, которые смогут оказать поддержку. Интересно, как удалось нашей славной Мари-Луизе найти такую выгодную партию?

– Когда вы с ней увидитесь, спросите ее об этом. А что касается вашего развода, то мне кажется, он отошел в область преданий. Да, кардинал умер, но король по-прежнему жив.

– Если верить тому, что говорят, жить ему осталось недолго…

– Говорят всегда, что хотят. Главное, что король не лежит на смертном одре. И мне кажется, что с мыслью о разводе, которая стала вашей навязчивой идеей, пора теперь расстаться. Разве вы забыли, что ваша жена беременна?

– Нет никаких оснований думать, что она выносит этого ребенка. Она как была, так и осталась тощим скелетиком, не став ничуть привлекательнее. И я буду крайне удивлен, что ребенок появится и будет здоров. К тому же может родиться девочка.

– Да, но и девочка будет вашей дочерью.

– Если выживет. Немало детей умирает во младенчестве и утягивает с собой в могилу и мать. В общем, маленькая дурочка должна родить в июле. Если ребенок останется жив, то вполне возможно, что король…

Слова Людовика окончательно рассердили Анну-Женевьеву, она встала со своего места, сделала несколько шагов по комнате, вернулась и встала напротив брата.

– Когда вы оставите эти пустые бессмысленные надежды? Вы понимаете, что стали жертвой навязчивой идеи? Навязчивые идеи ведут к безумию, а я не хочу, чтобы мой брат стал сумасшедшим. Неужели вас до сих пор занимает дю Вижан?

– Ничего не изменилось… Она почти так же прекрасна, как и вы, она страстно любит меня, и я отвечаю ей столь же сильной страстью.

– Да неужели? Мне трудно совместить вашу страсть со слухами, которые ходят о вас и юном Ла Муссэйе. Впрочем, хватит об этом. Вернемся к этому разговору потом. Пока вам необходимо дождаться, по крайней мере, вскрытия завещания Его Преосвященства. Вы, похоже, забыли, что причиной вашей женитьбы было богатство кардинала, которое и привлекло внимание нашего отца. Так что о Марте больше ни слова!

– Вы бываете просто несносны, если захотите! Можете позвать обратно ваших прислужниц!

– Я позову их, когда сочту нужным. А что касается вас, то, если вы не откажетесь от ваших бредовых идей, я поставлю о них в известность нашего отца!

– Донос? Из ваших уст? Подобное их недостойно!

– Речь идет о вашем спасении, вас нужно спасти от самого себя. Наша мать утверждает, что ей предсказали для вас ошеломляющую судьбу. Вы должны стать славой не только нашей семьи, но всего нашего королевства. Так не портите себе будущее из-за какой-то дю Вижан!

– Однако сколько пренебрежения! А я считал, что вы с ней подруги.

– Она не может оставаться мне подругой, превратившись в препятствие. Я не потерплю никаких препятствий на вашем пути!

– Потому что вы меня любите?

– Да, потому что я вас люблю. И вам этого должно быть довольно!

Людовик с восхищением смотрел на сестру. Гнев необыкновенно шел ей. Он оживил ее прекрасное лицо, которое обычно выражало безразличие, одушевил какой-то особой дикой страстностью, на которую герцог внезапно откликнулся с мощью, какой сам в себе не подозревал. В следующую секунду Анна-Женевьева уже была в его объятиях, и он с пылом целовал ее в губы, а молодая женщина с тем же пылом отвечала на его поцелуи. С резкостью, с какой он привлек ее к себе, он ее и отстранил.

– Почему вы родились моей сестрой? – пробормотал он, направляясь к двери.

И за спиной услышал смех, какого никогда еще не слышал. Насмешливый, но вместе с тем ласковый, воркующий.

– Неужели это имеет какое-то значение? Мы – Конде, и никому с нами не сравниться… Мы вправе создавать собственные законы, которых черни не понять. А вы, Людовик, думайте о своем величии и бегите любви, которая вас умалит!

Он уже был у дверей, но остановился и обернулся. Анна-Женевьева вновь возлежала на кровати в позе, исполненной изысканной непринужденности.

– Надо быть сумасшедшим, чтобы выдать вас за старика Лонгвиля! Вы достойны короля! – бросил брат в сердцах.

– Трудно было найти короля, достойного меня, – отозвалась она, не затрудняя себя ложной скромностью. – Что касается моего дорогого супруга, то он не затруднил себя даже соблюдением клятвы верности, которую мы приносим перед алтарем. Он по-прежнему со своей Монбазон, а она открыто обманывает его с обольстительным герцогом де Бофором. Впрочем, надеюсь, что в Пьемонте он уже нашел себе какую-нибудь хорошенькую девушку.

– Вас это забавляет?

– Почему бы нет? Он дает себе волю, я – тоже.

– И что вы под этим подразумеваете?

– Дверь должна быть или открыта, или закрыта, решить это должны вы. Наш разговор боится сквозняков.

Герцог резко обернулся и плотно закрыл дверь, прислонившись к ней спиной. Он внезапно побледнел, как мел.

– Я хочу знать! У вас есть любовник? У вас?!

– Если бы я захотела, у меня их могло бы быть и двадцать, но мне достаточно одного. Он молод, красив, он меня обожает.

– Кто он?

– Думаю, вы недолго останетесь в неведении. Но прошу вас запомнить следующее: я запрещаю вам прикасаться к нему и устраивать встречу на какой-нибудь лужайке. Имейте в виду, я могу не побояться дурного вкуса и оплакивать его, а вас проклинать… Могу даже захотеть отомстить! Так что отправляйтесь хоронить дядюшку кардинала и узнайте, не приготовил ли он вам приятный сюрприз в своем завещании.

Герцог Энгиенский больше не медлил, он вылетел из комнаты и вне себя от гнева с такой силой хлопнул дверью, что она могла бы и треснуть, к восторгу любопытных дам, которые не сводили с него глаз, сбившись в стайку в ожидании, когда смогут вернуться к своей госпоже. Герцог не стал раскланиваться в ответ на их реверансы, одарил мрачным взглядом и поспешил к лестнице.


Несколько дней спустя, четырнадцатого декабря, с необычайной пышностью хоронили кардинала. На похоронах присутствовали король с королевой, придворные и все парижане, которым удалось отыскать себе местечко на улицах. Шестерка лошадей в черных попонах везла катафалк, покрытый черным бархатом с белыми атласными крестами и гербом покойного по углам. По бокам катафалка шли пажи со свечами в руках, а за ними – в красных плащах с траурными повязками на рукаве – знаменитые гвардейцы, с которыми всегда было столько хлопот у королевских мушкетеров. Позади катафалка шли родственники кардинала во главе с отцом маленькой герцогини Энгиенской и его двоюродным братом Ла Мейерэ. Далее следовали все остальные. Похороны были почти что королевские. Таково было желание Людовика XIII, он хотел отдать последние почести великому слуге Франции.

После погребальной мессы гроб опустили в крипту часовни при Сорбонне, где Ришелье приготовил себе усыпальницу, так как был ректором Сорбонны.

Изабель и ее подруга Мари де ла Тур не были приглашены на похороны, поэтому всю церемонию они наблюдали издалека. Точнее, свысока, потому что девушки забрались на чердак особняка Конде, стоявшего неподалеку от Сорбонны, вооружились морским биноклем, который неведомо где выискали, и, усевшись у чердачного окна, с удобством любовались великолепной процессией, сожалея, что с ними нет Франсуа. Госпожа принцесса решила, что во время похорон Франсуа должен находиться рядом с ней.

– Мы с ним оба последние Монморанси и оба жертвы! – заявила она без обиняков своему супругу, не пожелав выслушивать его возражения. – И раз уж «великого человека» больше нет, я не вижу, кто упрекнул бы последних Монморанси в том, что они его хоронят. Не каждый день предоставляется такая возможность повеселиться.

Услышав последнее слово, принц едва не задохнулся от возмущения.

– Вы соображаете, что говорите?! Повеселиться! На погребении члена нашей семьи!

– Вашей семьи, может быть, но уж никак не моей!

– Вы хотите сказать, что у вас нет невестки? Бедное дитя в горе, вы должны поддержать ее. Не забывайте, что она беременна и что она боготворила своего дядю!

Госпожа де Конде чуть-чуть приподняла свои красивые брови, а в ее синих глазах запрыгали веселые искорки.

– Я совершенно согласна, что покойный кардинал мог вызывать только сильные чувства, но что его возможно боготворить, слышу в первый раз. Может быть, ему уже готовы воздвигать статуи?

– Да! Одна будет воздвигнута на его могиле!

С этими словами старшие удалились, молодежь отправилась к лестнице, что вела на чердак, а Анна-Женевьева вместе со своими дамами отправилась в свои покои. Она все еще считалась больной, и никто не осмелился бы сказать ей что-нибудь в упрек.

Со своего наблюдательного поста девушки могли вдосталь налюбоваться благородной скорбью родственников Ришелье. Клер-Клеманс не составляла исключения, она была с ног до головы в траурном крепе, и ее вели под руки добрейшая госпожа Бутийе де Шавиньи, ее вечная опекунша и герцогиня д’Эгийон. Сверху юная женщина казалась такой хрупкой, что Изабель не могла ей не посочувствовать.

– Бедняжка! – шепнула она подруге. – Ее горе можно понять. Сегодня она потеряла даже больше, чем близкого родственника. Под защитой всемогущего она могла ничего не бояться… Даже мужа, который только и мечтает, как бы от нее избавиться. Она попросила принять ее здесь, у нас, на несколько дней, чтобы не чувствовать себя одинокой. Надо будет ей помочь, как-нибудь утешить ее в горе.

– В горе? – удивленно откликнулась подруга. – Я совсем не уверена, что она горюет. Вы ни разу не сопровождали госпожу принцессу, когда она, исполняя долг, ездила с визитами к невестке, чтобы осведомиться о ее здоровье, а я ездила. Так вот Его Преосвященству было уже очень плохо, но его племянницу это не слишком печалило. Она горда тем, что она госпожа герцогиня, что ждет наследника и надеется на завещание.

– Но уже при заключении брачного контракта она знала, что ей все выдано в виде приданого. Триста тысяч экю – сумма немалая!

– Конечно. Но с тех пор многое изменилось. При заключении контракта никто не знал, как поведут себя эти, столь мало подходящие друг другу, супруги. Теперь же господин герцог не только не развелся, но и ждет от нее ребенка. И она считает, что заслуживает за это вознаграждения.

– Мы очень скоро все узнаем, завещание вскроют сегодня вечером.

– Так скоро?

– Да. Волю кардинала спешат выполнить, потому что королю с каждым днем все хуже, так что нельзя терять времени.

Церемония закончилась, люди стали расходиться, и девушки спустились вниз, ожидая, когда вернется родня кардинала. И родня вернулась, но не в слезах, а скорее – это было видно по лицу отца, сына и особенно невестки – в немалом гневе. Одна только принцесса Шарлотта изо всех сил сдерживала смех.

– Ну что? – осведомилась госпожа де Лонгвиль. – Похоже, нашлось чудодейственное средство, чтобы высушить ваши слезы?

Мужчины не успели рта раскрыть, как Клер-Клеманс с возмущением зачастила:

– Какие могут быть слезы? Могу ли я плакать о человеке, который оказался таким вероломным? Он говорил, что любит меня больше, чем любят собственных дочерей, и отверг в свой последний час! Это гадко! Гадко!

То, что исторгалось из ее груди, можно было бы принять за рыдания, но ее била дрожь, с ней началась истерика. Принцесса подошла к ней и хлопнула по одной щеке и по другой.

Клер-Клеманс успокоилась, словно по мановению волшебной палочки.

– Вы посмели меня ударить?

– И посмею еще раз, если вы не успокоитесь. Прошло всего несколько часов, как вашего дядю опустили в могилу, вы только что оплакивали его, а теперь смеете упрекать? И весь этот шум из-за каких-то имений?

– Каких-то имений?! – с не меньшим возмущением вмешался в разговор ее супруг. – Вы меня изумляете! Герцогство-пэрство Фронсак досталось адмиралу де Брезе, племяннику! Малый Люксембург в Пуату и замок Рюэй – герцогине д’Эгийон, его нежно любимой племяннице…

– Чрезмерно любимой, – скрипнула зубами герцогиня. – Все на свете знают, что она много лет была его любовницей!

– Фамилия и герцогство-пэрство Ришелье – внучатному племяннику Арману де Пон-Курле. Великолепная библиотека кардинала – тоже ему, с тем чтобы он содержал ее и открыл для публики. И, наконец, королю…

– Королю! – взвыла племянница, чувствуя себя ограбленной. – Можно подумать, что…

– Кардинальский дворец со всеми его коллекциями и лучшими образцами мебели и обстановки.

– Вы забываете о главном подарке – подарке из подарков, вишенке на торте! Франции подарен кардинал Мазарини, оснащенный полным набором замечательных качеств, в рабочем состоянии! – воскликнула принцесса и, уже не сдерживаясь, от души расхохоталась.

– Вас это только смешит, дорогая мама? – холодно упрекнула ее дочь. – А это означает, что жалкий lazzarone[19], появившийся неизвестно откуда, войдет в Государственный Совет, займет место Ришелье и будет продолжать его политику, не так ли?

– Именно так, но не стоит слишком переживать, сестричка, – заявил герцог Энгиенский. – Не забывайте, что король тоже тяжело болен и, вполне возможно, не доживет до Нового года, который наступит через несколько дней. И тогда…

– Тогда, – громовым голосом произнес отец семейства, – мы, де Конде, будем служить королеве, которая станет регентшей, и маленькому королю, как служили его отцу, который готовится отойти в мир иной! Не забывайте, что мы – опора королевства, что я отвечаю за обширные земли, а, как известно, положение обязывает!

И хотя все придворные делали вид, что не верят в близкий конец короля, Людовик XIII день за днем приближался к своему смертному часу.

Двадцать второго апреля уже следующего, 1643 года в замке Сен-Жермен после нескольких недель, во время которых королю становилось то лучше, то хуже и он прилагал все силы, чтобы справиться с недугом, он вдруг понял, что не может подняться с постели и больше не встанет с нее никогда. И тогда он занялся приведением всех своих дел в порядок. Первое, что он сделал, это окрестил сына, до этой поры мальчик получил только помазание. В крестные матери король пригласил принцессу де Конде, а в крестные отцы – кардинала Мазарини! Крещение происходило в дворцовой часовне в присутствии всего двора. Когда к королю привели сына, которому исполнилось четыре с половиной года, он спросил его:

– Сын мой, как же вас теперь зовут?

– Людовик XIV, – ни секунды не колеблясь, ответил малыш.

– Пока еще не совсем так, но в скором времени вполне возможно, если будет на то воля Божия.

Еще при жизни Ришелье выполнил свое обещание: поскольку Клер-Клеманс стала носить ребенка, северная армия была отдана под начало герцога Энгиенского, так что весной началась новая кампания против испанцев и империи Габсбургов.

Двенадцатого мая умирающего короля посетило необычное видение. Проснувшись, он подозвал к себе принца де Конде, который все эти дни безотлучно находился в королевской опочивальне.

– Мне только что привиделось, – прошептал король, – что ваш сын, герцог Энгиенский, вступил в бой с врагом, битва была жестокой и упорной, победа переходила из рук в руки. Но все же она осталась за нами, как и поле боя…

Умирающий возвестил о великолепной победе при Рокруа. Благодаря этой победе испанцы на долгие годы были изгнаны с французской земли, а молодой герцог стал героем.

5.

Ширма

Обитатели дома Конде первыми узнали о победе. Весть о ней привез де Ла Муссэйе, едва держащийся на ногах от усталости, но сияющий. Из особняка со скоростью молнии новость распространилась по всему Парижу. Вестник не успел еще добраться до Лувра, а восторженные парижане уже собирали солому и поленья, намереваясь зажечь праздничные костры, чтобы плясать вокруг них. На колокольнях уже трезвонили колокола, и громче всех гудел огромный колокол собора Парижской Богоматери, где на следующее утро будет отслужена благодарственная месса. Вокруг дома героя собралась толпа, приветствуя его семью. В Париж прискакали всадники и привезли захваченные у врага знамена. Восхищенный Франсуа де Бутвиль опустился перед ними на колени, коснулся шелка губами и вознес благодарственную молитву Господу со слезами на глазах.

Принцессе, госпоже де Лонгвиль и Изабель казалось, что они вознеслись на седьмое небо, и все слуги в доме, вплоть до последнего поваренка, чувствовали себя осененными славой, которой засиял дом Конде.

Королева и кардинал Мазарини не скрывали своего восторга. Блистательная победа подоспела вовремя, она совпала с началом правления регентши и помогла ей укрепить свою власть. Анна Австрийская нарушила завещание покойного супруга, пожелав править самовластно. Одним словом, все были счастливы. Кроме принца де Конде. Он заявил в доверительном разговоре Пьеру Лэне, главному прокурору парламента Бургундии, своему близкому другу, к советам которого всегда прислушивался:

– Попомните мое слово: чем больше прославится мой сын, тем больше бед постигнет мой дом!

Лэне не стал возражать принцу, он хорошо его знал и умел размышлять. Ему и в голову не пришло отнести это мрачное предсказание на счет несносного характера принца. Подумав, он покачал головой и сказал, что вполне возможно, тот прав.

– Но, думаю, вам это не помешает, монсеньор, попросить для нашего героя, когда он вернется, губернаторства? – добавил он.

– Вы полагаете, мне не откажут?

– Если бы решение зависело от одного Мазарини, я бы ответил «не откажут» без колебаний. А вот что касается королевы… Она бы тоже охотно на него согласилась и даже рукоплескала бы назначению, если бы не опасные сирены прошлых времен, к которым она стала прислушиваться после смерти короля…

Действительно, королева, нарушив волю покойного супруга, поспешила вернуть ко двору всех, кто был им изгнан. Изгнанники не замедлили вернуться и по-прежнему стали оказывать поддержку Месье – Гастону Орлеанскому, брату короля, вечному заговорщику и интригану. Возглавила партию Гастона опасная и коварная герцогиня де Шеврез, когда-то ближайшая подруга королевы. Она была огорчена, что прием во время ее первого визита к королеве оказался холоднее, чем она надеялась. Но что поделать? Изменилась она сама, изменилась и королева. Однако по-прежнему много значили родственные и дружеские связи герцогини: как-никак она была дочерью старого герцога де Монбазона, чья молодая супруга была любовницей герцога де Лонгвиля. Герцог де Шеврез, в свою очередь, был братом герцога де Гиза, что связало Лотарингский дом с ненавистниками Ришелье, которые жаждали мести и перенесли свою ненависть на Мазарини, презирая его еще и за то, что поначалу, когда он только появился во Франции, он был беден и не знатен. Госпожа де Шеврез нисколько не скрывала, что хотела бы видеть на месте презренного итальянца де Шатенефа своего давнего любовника. Желание поскорее покончить с Мазарини объединяло многих. Дом Конде поддерживал в первую очередь короля, а значит, служил и его первому министру, поэтому подвиги герцога Энгиенского не слишком обрадовали жаждущих реванша изгнанников.

И вот что в результате всего этого последовало: герою никто не мешал торжествовать и радоваться, однако желаемого губернаторства он не получил. Отказано было его отцу и в его просьбе относительно награждений отличившихся офицеров. От королевы принц дождался только похвал, причем высказанных весьма прохладным тоном. Тогда он взял в руки самое лучшее гусиное перо и написал сыну: «Ваши дела плохи, ваши заслуги не отмечены благодарностью, ваши друзья прозябают, ваши враги процветают». Послание не слишком огорчило Людовика. Молодой герцог ответил, что в настоящее время готовится взять в осаду город Тионвиль, как то пожелал кардинал Мазарини, и, во имя службы королю, остальное его не волнует.

Однако среди первых бумаг, которые подписала Анна Австрийская, став регентшей, была грамота, возвращавшая имение Шантийи принцессе Шарлотте де Бурбон-Конде. Шарлотту королева очень любила. И если она только сейчас окончательно передала в ее руки свой подарок, о котором, возможно, сообщила несколько преждевременно, то причиной тому было пошатнувшееся здоровье короля. Дело в том, что король полюбил великолепное имение Монморанси, и в особенности лес, где обожал охотиться, отдавая ему предпочтение перед своим небольшим Версалем. Просить его подписать дарственную грамоту, когда он и без того плохо себя чувствовал, было бы немилосердно. При этом королева незадолго до смерти мужа узнала, что сам Людовик не возражал против дарственной.

Вечером того дня, когда крестили их сына и Шарлотта стала его крестной матерью, Людовик сказал королеве:

– Когда меня не будет, вы вернете Шантийи принцессе.

– Почему бы вам самому не вернуть его?

– Нет, я не могу этого сделать. Оно досталось короне из-за предательства брата принцессы де Бурбон-Конде, герцога Анри. Я не могу ни простить его, ни вернуть ему жизнь. Вы с ней дружите, и ваш подарок крестной матери нашего сына будет выглядеть совсем иначе.

В особняке Конде радости не было конца, хотя принц продолжал ворчать и выражать недовольство, видя в подарке откровенную несправедливость.

– Я бы понял, если бы Шантийи подарили герцогу Энгиенскому как награду за его подвиги, но подарить его вам!

– Что вы хотите этим сказать?

– Что крестным матерям дарят конфеты, а не замки!

– Когда нарекают именем Генрих Второй де Бурбон-Конде, вполне возможно. Другое дело, когда крестят Людовика, будущего короля. А то, что вы теперь член Совета при регентше, вас, наверное, все-таки радует? По крайней мере, пока.

– С болваном Мазарини в качестве первого министра? Хотите знать, что я на самом деле думаю? Мне кажется, я вернулся на двадцать лет назад во времена, когда не стало вашего благоухающего чесноком возлюбленного и мы должны были терпеть прихоти и фанфаронство Кончино Кончини.

– Не припомню, чтобы Кончини был кардиналом.

– Нет, не был. Он был тем, чем был. Он не рядился в сутану, как этот, которому пристало быть разве что деревенским кюре!

– Как вы меня огорчаете, монсеньор! Думаю, вам пора в Лувр, куда вас призывает долг службы, а я прикажу запрячь карету и поеду в мое любимое Шантийи. Сегодня вечером обо мне не беспокойтесь, я воспользуюсь гостеприимством нашей кузины де Бутвиль. Она очень обрадуется нашему возвращению в родовую усадьбу. Ее Преси всего в одном лье от Шантийи.

– Кого вы собираетесь взять с собой?

– Изабель и Франсуа, само собой разумеется, Мари де ла Тур…

– А нашу дочь герцогиню де Лонгвиль?

– Ее нет. Избави боже! Я оставляю ее вам. Она предпочитает дожидаться, когда замок будет приведен хоть в какой-то порядок!

– Это всего лишь означает, что она готовится принимать у себя дюжину или две дюжины льстецов, которые будут курить фимиам сестре героя, а потом все они будут петь, танцевать, и у меня, в собственном доме, не будет уголка, где я бы мог посидеть спокойно!

– Тем лучше, потому что под этой крышей вам совершенно нечего делать. Вы же должны быть в Лувре! Почему вы туда не едете?

– Радость отшибла у вас память, дорогая. Вы забыли, что Ее Величество, не в силах больше терпеть это старое мрачное здание, решила перенести свою резиденцию в великолепный Кардинальский дворец, который отныне будет именоваться Королевским! И если вы будете – а я думаю, что будете, – благодарить королеву, то письмо нужно адресовать туда.

– Как хорошо, что вы мне напомнили! Я напишу ей немедленно, и вы могли бы взять с собой письмо и сами ей передать.

Раздражение принца, который начал понемногу успокаиваться, вспыхнуло с новой силой.

– Вы хотите, чтобы я, принц крови, играл роль курьера в присутствии проклятого Бофора, насмешника и болтуна, о котором всем известно, что у него любовные шашни с королевой и он всем заправляет при дворе?!

– Бофор при ней по-прежнему?

– И намерен с ней остаться. Вспомните сами…

В самом деле, в тот самый день, когда умер король Людовик XIII, Анна Австрийская призвала ко двору находившихся в изгнании на своих землях принцев де Бурбон-Вандом, потомков Габриель д’Эстре. Первым королева представила Людовику XIV Франсуа де Бофора со словами:

– Перед вами, сын мой, герцог де Бофор, ваш кузен и наш друг. Ему я доверяю вас и вашего брата. Он сумеет о вас позаботиться. Это самый честный человек в королевстве.

Сказанное произвело на всех присутствующих впечатление громового удара. В первую очередь был поражен кардинал Мазарини, почувствовав, что власть, которую вручил ему Ришелье, а потом король Людовик XIII, может поколебаться.

Нет слов, герцог де Бофор, сын Сезара де Вандома, был честным человеком и обладал к тому же силой и отвагой, которые в древние времена помогли бы ему занять место за Круглым столом короля Артура. Еще он был незлобивым, щедрым и компанейским, но, увы, ничего не смыслил ни в дипломатии, ни в орфографии и, хотя заставлял трепетно забиться не одно женское сердце, сам питал страсть только к морю, страсть единственную и всепоглощающую. Его заветным желанием было получить почетное звание адмирала Франции, которое носил его отец, Сезар де Вандом, и которого, как и губернаторства в Бретани, его лишил Ришелье.

Между Конде и Бофором не было большой приязни – в свое время принц отказал Бофору в руке Анны-Женевьевы. Еще меньше Бофору нравился Мазарини, он считал его выскочкой и не давал себе труда скрывать свое пренебрежение.

Пользуясь полным и безграничным доверием Анны Австрийской, с которой он находился в тайной любовной связи, Бофор считал, что все самые безумные его мечты осуществимы, и вел себя соответственно…


– Вы тысячу раз правы, – вздохнула Шарлотта. – Но если он надеется избавиться от Мазарини, то, думаю, ему это не удастся. Этот лис знает королеву не со вчерашнего дня и научился к ней великолепно подлаживаться. Еще когда он был папским нунцием и только приезжал в Париж с поручениями, он уже сумел расположить ее к себе, привозя всевозможные мелкие подарочки, какие так любят получать женщины. И потом, он говорит по-испански… И еще я помню слова королевы, которые она однажды обронила: она сказала, что кардинал отдаленно напоминает ей герцога Бэкингема, а всем известно, что она любила герцога…

Воцарилась тишина, супруги погрузились каждый в свои размышления, но принцесса заговорила первая и с большой живостью:

– Впрочем, поступайте, как считаете нужным. На мой взгляд, самое неотложное сейчас – мое обожаемое Шантийи, куда я немедленно еду!

Сидя рядом с принцессой в карете, Изабель была почти так же счастлива, как и она. Изабель было пять лет, когда казнили ее дядю, Анри де Монморанси, и при слове «Шантийи» перед ней возникали весьма смутные картины, какие могут запечатлеться в памяти ребенка: густой темный лес, неоглядная гладь воды, огромный замок – она скорее ощущала его, чем отчетливо представляла себе, – цветущие кусты, лошади, и все вместе окутано туманом легенд. Подлинное Шантийи не разочаровало ее, хотя находилось в некотором запустении и, несомненно, требовало забот и ухода.

Среди глади огромного озера возвышался прекрасный замок, к которому с берега вел Королевский мост. Сам замок, который пугал Изабель в детстве своей огромностью, состоял, как оказалось, из двух зданий, тесно приникших к средневековой крепости с шестью башнями, очень похожей на Бастилию. Одно из зданий, изящная постройка в стиле Ренессанс, как оказалось, было построено коннетаблем де Монморанси, отцом принцессы. Синева окружавшего замок озера с плавающими в нем белыми облаками рождала ощущение, будто замок парит в небесных высях. На берегу, по другую сторону моста, раскинулся большой сад, в стороне – хозяйственные службы. В саду по-прежнему цвели цветы, которых, судя по всему, не смутило отсутствие ухода. А за садом темнел лес, в глубину его густой зелени убегали дорожки, и весь он звенел голосами птиц. Новая хозяйка, показав на лес рукой, сказала с лукавым смешком:

– Вот причина, по какой ждали смерти короля, чтобы вернуть мне имение моей юности: в этом лесу король очень любил охотиться.

– А королева любила здесь бывать? – спросил Франсуа. – Мне кажется, что она отдала этот замок слишком поспешно, словно хотела от него избавиться.

– Может быть, и так. Она сохранила об этом замке плохие воспоминания. Здесь она претерпела серьезное унижение.

– Унижение?! Она, королева Франции, испанская инфанта? И кто же посмел ее унизить?

– Канцлер Сегье. Она никогда ему этого не простила. И каждый ее поймет. Другое дело, что сама она вела себя крайне неосторожно. По ее повелению в конце улицы Сен-Жак, уже за стенами Парижа, был построен монастырь Валь-де-Грас, где для себя она выделила небольшой флигель. Она часто приезжала туда, чтобы собраться с мыслями, послушать молитвенное пение монашек и… получить и отправить письма своим испанским родственникам во Фландрию, которые увозил и привозил Ла Порт, ее верный слуга. А ведь Франция в те времена воевала с Испанией…

– Мы и сейчас с ней воюем, – не удержался от замечания Франсуа и тут же с улыбкой извинился.

– Да, конечно, но теперь, благодаря победе моего сына, испанцы отброшены за пределы Франции. А тогда все было по-другому. И что было самым серьезным: королева переписывалась с графом де Мирабель, послом. На королеву донесли, и за доносом произвели расследование: Ла Порт был арестован, в Валь-де-Грас устроен обыск. После того, как у Ла Порта нашли улики, говорящие, что переписка существовала, под наблюдение взяли настоятельницу монастыря. Король тогда уехал в Шантийи и взял с собой королеву, но она находилась здесь скорее в роли пленницы, вместе со своей фрейлиной – госпожой де Сенеси, камер-фрейлиной – мадемуазель де Отфор, беспредельно ей преданной, и еще одной фрейлиной – мадемуазель де Лиль, которая для нее пела. Ходили слухи о близком разводе. Называли даже имена девушек, которых король мог бы взять в жены… Придворные, разумеется, избегали из осторожности королеву. И стали избегать еще больше после того, как канцлер Сегье явился к ней и стал допрашивать ее по поводу одного из писем. Королева вырвала у него из рук это письмо и спрятала за корсаж. Сегье уже приготовился извлечь его, но мадемуазель де Отфор оттолкнула его и выставила за дверь…

– Господи Боже! – воскликнула Изабель. – Неужели он хотел обыскать королеву?!

– Именно так! Но я должна сказать, что слухи о произошедшем дошли до кардинала и вызвали его страшный гнев. Он лично явился к королеве, тогда как король не желал ее видеть. Мадемуазель де Отфор рассказывала – а она не поклонница Ришелье, – что он был с королевой необыкновенно ласков, и она, расплакавшись, во всем ему призналась. Он утешал ее и старался объяснить, что любить своих родственников похвально, но при этом не должно допускать… как бы это сказать… опрометчивых поступков. Они расстались лучшими друзьями, и Ришелье приложил все силы, чтобы помирить супругов.

– Откуда вы все это знаете, госпожа принцесса? – тут же спросил любопытный Франсуа, не обращая внимания на сестру, которая дергала его за рукав, желая остановить.

– Оставьте его, Изабель, – улыбнувшись, сказала Шарлотта. – Нет ничего естественнее, чем быть любопытным в его возрасте. И в вашем, впрочем, тоже. Что касается этой истории, то я слышала ее от самой королевы. Вы же знаете, что мы с ней очень дружны. Для полноты картины прибавлю, что, когда кардинал вышел от королевы, он увидел толпу придворных, которые столпились на другом конце Большой галереи, как можно дальше от ее покоев, и все они смотрели на него с презрением. Он шел между ними, словно под ударами бича. Теперь вы знаете, почему королева невзлюбила Шантийи.

Изабель про себя подумала, что Анна Австрийская, несмотря на нежную дружбу с Шарлоттой, не торопилась бы отдать усадьбу ее законной владелице, не будь этого крайне неприятного воспоминания. Усадьбой явно пренебрегали, и она нуждалась в немалых трудах, чтобы вновь стать великолепным гнездом, достойным высокородных Монморанси, какими были они все, ее предки и она сама. Изабель поймала взгляд брата и поняла, что они думают об одном и том же, и пообещала себе, что будет навещать Шантийи как можно чаще, особенно когда будет гостить в Преси.

Огорчалась Изабель напрасно. Принцесса Шарлотта в самом скором времени распорядилась о необходимых работах в усадьбе и сама за ними наблюдала. Нужно было починить мост, восстановить каменное кружево на замке коннетабля, отреставрировать зубцы старинной крепости, почистить озеро, восстановить оранжереи, вернуть первоначальный вид парку и «домику Сильвии». Увидев «домик Сильвии» впервые, Изабель почувствовала что-то вроде сердечного удара. Может быть, потому, что этот домик был построен во имя любви…

Изящный павильон в итальянском стиле уютно укрылся в тени столетних деревьев, а построили его для прелестной Марии-Фелисии Орсини, жены последнего герцога де Монморанси, в которую он влюбился с первого взгляда. Рядом с домиком протекал небольшой ручей, образуя сначала небольшой водоем, а потом торопясь дальше, чтобы влиться в озеро. Воинственный герцог часто отсутствовал, и его прелестная супруга любила сидеть у ручья и удить рыбу.

Именем Сильвии ее наградил поэт Теофиль де Вио, один из проклятых поэтов, преследуемый за свои безбожные стихи. Когда его искали, грозя сжечь на костре, герцогиня поселила его в этом маленьком домике. И, конечно же, Вио влюбился в свою покровительницу и посвятил ей немало чудесных стихов.

Место и впрямь было прелестное, и Изабель, даже когда приезжала в Шантийи во время ведущихся в усадьбе работ, непременно прибегала сюда, садилась на берегу ручья и погружалась в мечты, жуя травинку. Иногда она брала с собой свою подругу Мари, которая так же, как она, любила природу, но чаще мечтала здесь одна. Когда она однажды привела сюда с собой Франсуа, он долго рядом с ней не остался. Его лукавые замечания и насмешки очень скоро рассердили сестру, и она прогнала его и швыряла вслед камешки, крича, чтобы никогда больше ноги его здесь не было! Отныне свое очарованное царство она решила хранить для одной себя.

Пришла осень, работников в саду стало меньше, и они стали не так заметны. Зато добрые знакомые дам из особняка Конде узнали дорогу в Шантийи и стали туда ездить. Столпы «Голубой комнаты», поэты, во главе с Вуатюром, отдали своих муз в услужение госпоже принцессе и ее маленькому двору. Но Изабель по-прежнему обычно уединялась в «домике Сильвии». Герой, одержавший победу при Рокруа, еще не возвратился, и поэтому развлечения и все, что им сопутствовало, мало интересовали Изабель. К тому же супруга героя, благополучно разрешившись двадцать девятого июля от бремени, подарила победителю сына и с этого дня появлялась в Шантийи, не дожидаясь приглашения, считая, что отныне заняла прочное место в семействе Конде, которое должно восхищаться отпрыском героя.

Клер-Клеманс подросла, но стало очевидным, что она так и останется женщиной небольшого роста. У нее были красивые волосы, лицо хоть и с правильными чертами, но несколько тяжеловатое, красивые карие удлиненные глаза, но кожу ей слегка испортила оспа, зато у нее были тонкие руки. К сожалению, в Клер-Клеманс не было изюминки, обаяния, она была из тех, кого не замечают в толпе, но среди поэтов находились те, что славили «ее красоту», и она прониклась приятной уверенностью, что герцогиня Энгиенская, мать будущего принца де Конде – лицо значительное, о чем никто не должен был забывать.

Свекровь, хоть и признавала охотно, что жизнь у бедняжки нелегкая, выносила невестку с трудом, Анна-Женевьева просто не выносила ее, а Изабель – чем реже видела, тем лучше себя чувствовала.

Она с трудом удержалась от недовольной гримаски, когда в предвечернее время ласкового осеннего дня, уединившись возле любимого ручья с книжкой в руках, вдруг увидела возле себя Клер-Клеманс и лакея, который держал над ней зонтик от солнца.

– Что вы здесь делаете? – осведомилась Клер-Клеманс, явно недовольная тем, что встретила тут Изабель.

– Мне казалось, это ясно без слов. Я читаю.

– Обращаясь ко мне, нужно прибавлять «госпожа герцогиня».

«Похоже, что эта малявка принимает себя всерьез, – подумала про себя Изабель, которая вплоть до этой минуты была склонна скорее жалеть Клер-Клеманс. – Придется все расставить по местам!»

– Вот как? – проговорила она, шаря рукой по карманам, и, найдя там яблоко, с хрустом откусила кусочек. – А ко мне по-дружески обращаются «мадемуазель». Могу я узнать, что вам пожелалось… госпожа герцогиня?

– Отдохнуть здесь!

– Милости просим! Места здесь предостаточно.

Изабель вновь принялась за книгу.

– Вы меня не поняли. Я желаю быть здесь одна. Этот хорошенький домик мне нравится, и я хочу, чтобы он был моим.

Тон молодой женщины становился все более высокомерным, Изабель сдвинула брови, но больше ничем не выразила своих чувств.

– На каком основании?

– На том основании, что он принадлежит мне по праву. Это у вас нет никаких оснований. В один прекрасный день я стану принцессой де Конде, а эта усадьба и была возвращена принцессе Конде.

– Вот тут вы ошибаетесь. Королева вернула эту усадьбу Шарлотте де Монморанси. А я одна из Монморанси. Мой брат Франсуа, вполне возможно, будет последним герцогом с этой фамилией. Госпожа принцесса очень его любит, и почему бы ей не передать Шантийи ему?

– Потому что ее сын и мой любимый супруг покрыл себя неувядающей славой, перед которой все склоняют головы и все ей рукоплещут.

– И я тоже, однако это не означает, что права на все вокруг уже принадлежат ему, а тем более вам. Так что пока вы будете их дожидаться, попросите вашего слугу принести из дома табурет или садитесь прямо на траву, как я. Только, прошу вас, не мешайте мне читать.

– Какая наглость! Я надеялась на несколько минут одиночества, но раз вы продолжаете упрямиться, я возвращаюсь в замок. Но это… Это неслыханно! Чтобы дочь казненного смела возражать…

Клер-Клеманс не докончила своей фразы. Бледная, как смерть, Изабель поднялась на ноги и двинулась на нее.

– Кому я сочувствовала?! Племянница палача смеет мне еще и дерзить! Ну, уж этого я не потерплю! Вы, вы не просто никто! Вы – воплощение глупости и тщеславия! Я уступаю вам место! Посидите здесь в одиночестве и вспомните, кого еще обезглавил ваш дядя! Среди них будет и хозяин Шантийи тоже! И считайте, что вам очень повезло, что вы не получили от меня пощечину… госпожа герцогиня!

Изабель подхватила обеими руками юбки и бегом побежала к замку. О книге она позабыла. Она бежала бегом всю дорогу, гонимая гневом, который продолжал в ней клокотать.

До въездного моста она добежала, уже едва дыша, и, почувствовав резкое колотье в боку, вынуждена была опереться о парапет, чтобы немного прийти в себя. Огляделась, никого вокруг не заметила и тогда прикрыла глаза и постаралась дышать глубоко и ровно, пока наконец не почувствовала, что боль ее отпустила.

Прошла скорым шагом мост и свернула в сторону конюшен. Она была намерена взять там лошадь и немедленно отправиться в Преси, а из Преси прислать слугу с извинительным письмом принцессе Шарлотте. Еще она собиралась попросить отправить к ней в Преси ее вещи. Мысль, что она снова встретится лицом к лицу с этой тщеславной индюшкой, вызывала у нее отвращение. Конечно, эта убогая не виновата в том, что у нее была сумасшедшая мать, но, получи она приличное воспитание, она, по крайней мере, знала бы, что не стоит говорить неизвестно что каждому, кого встретишь! И умела бы радоваться своему незаслуженному счастью: мало того, что стала женой человека, которого Изабель любила, но еще и родила ему сына! По мнению Изабель, этого было больше, чем достаточно, чтобы заполнить свою жизнь и чувствовать себя счастливой!

Изабель добежала до ворот конюшенного двора, и ей навстречу сразу вышел старший конюх. Он хорошо знал Изабель, потому что она обожала лошадей, была великолепной наездницей и часто приходила к нему попросить лошадь, чтобы отправиться на прогулку. Этой небольшой привилегией она была обязана своему знатному имени. Но увидев ее сейчас, чуть ли не в сумерки, он спросил, не скрывая беспокойства:

– Надеюсь, вы не собрались на прогулку в такой поздний час? Ночь не за горами, и потом…

Он скользнул взглядом по ее пышному платью из бледно-желтой тафты, расшитой маргаритками, низ которого и вставка на юбке были отделаны кружевными оборками, так же как отвороты широких рукавов и воротник, окружавший глубокий вырез. Изабель поняла, что смутило конюха.

– Я не в амазонке? У меня не было времени переодеться, мне срочно нужно вернуться в Преси. Платье мне не помеха, вы же знаете, Мерлен!

– Да, конечно, но…

Он замолчал и склонился в глубоком поклоне, который весьма удивил молодую девушку.

– Монсеньор! Какая радость видеть Ваше Высочество! Какая честь, что вы взяли на себя труд дойти до конюшни! Господин де Турвиль!

Изабель обернулась и увидела перед собой герцога Энгиенского и де Турвиля, первого дворянина его двора. Они уже подошли к воротом, ведя на поводу своих лошадей.

– Мы решили приехать незаметно и… Изабель! А вы что тут делаете? И в таком красивом платье?

Людовик помог ей подняться из глубокого реверанса, но руки ее не отпустил, а задержал в своей. Никогда она не видела более прекрасной улыбки на его лице, и сердце ее переполнилось радостью: он смотрел на нее так, словно увидел впервые.

– Господи Боже, как же вы хороши! Всякий раз, когда я вас вижу, я нахожу, что вы стали прекраснее, чем в прошлую встречу. И я счастлив встретить вас дома первой. Однако вы не ответили: каким чудом вы оказались возле конюшен? Только поздоровайтесь сначала с господином де Турвилем.

Что Изабель и сделала, невольно рассмеявшись.

– Здравствуйте, господин де Турвиль, – сказала она. – А вот что я здесь делаю…

Девушке довольно трудно было бы объяснить герцогу, что она убегает от его юной супруги и хочет вернуться к себе домой. Не ведая, в чем состоит трудность, Мерлен инстинктивно ее почувствовал и пришел Изабель на помощь.

– Мадемуазель де Бутвиль пришла узнать, как себя чувствует Красотка, ее самая любимая кобыла. Вчера она поранила ногу. Но могу вас уверить, что царапина уже зажила!

– А я теперь успокоилась, – ответила Изабель конюху и одарила его благородной улыбкой.

– Ну, значит, мы отправимся в замок вместе. Извольте взять меня под руку!

Изабель умирала от желания исполнить просьбу молодого человека, но все-таки отказалась:

– Может быть, было бы лучше нам прийти в замок не вместе, кузен? Кроме господина принца, в сборе вся семья. Ваш неожиданный приезд будет для всех величайшей радостью. И я боюсь, как бы не возникло недовольства, что я первая встретила вас и мы пришли с вами вместе.

– Не вижу, что тут плохого!

– Дело в том, что в замке и ваша жена тоже. Она приехала вчера днем.

Герцог, как это было ему свойственно, звучно расхохотался.

– Вы опасаетесь сцены ревности? Она должна была бы меня уже узнать! Думаю, она усвоила, что я ее терпеть не могу. И что самое лучшее для нее – это быть как можно более незаметной.

– Не забывайте, что она подарила вам сына.

– Сделайте милость, давайте больше не будем говорить о моей жене. И берите, пожалуйста, меня под руку без всяких отговорок. Я настаиваю!

Людовик не сводил с нее пристального взора, Изабель ничего не оставалось, как повиноваться. Рука девушки слегка дрожала – так переполнено было ее сердце! – когда легла на сукно рукава герцога. Людовик почувствовал эту дрожь и накрыл маленькую руку своей.

– Вот теперь хорошо! Идемте в замок, и улыбайтесь, черт возьми! А то все вокруг подумают, что вы меня ненавидите!

– Я?! Ненавижу вас?!

Изабель мгновенно сообразила, что тоном выдала свое волнение, кашлянула и продолжала так, словно вела непринужденную беседу.

– Как случилось, кузен, что вы появились так внезапно, без труб и барабанов – это выражение, мне кажется, как нельзя более уместно – в сопровождении одного только господина де Турвиля? Весь Париж, все королевство ждет вас, чтобы рукоплескать вам, прославлять, бросаться под копыта вашей лошади и бросать вам цветы, бить во все колокола, петь хвалы, а вы возвращаетесь пешие и только с одним боевым товарищем…

– Именно для того, чтобы остаться незамеченным. Я сказал уже, что хочу подарить сюрприз в первую очередь своей матери и сестре, если она здесь…

– Она здесь, не беспокойтесь. Отсутствует только господин принц, он, как член Государственного Совета, не покидает Лувр, хотя с большим удовольствием избавил бы себя от встреч с кардиналом Мазарини. Ваш отец мечтает о встрече с вами.

– Мы встретимся через день или через два. Завтра я снова встану во главе своих воинов, которых оставил в Ланьи, и, возглавив их, войду с ними в Париж. Но я решил, что сегодня вечером мне будет довольно моей семьи. И вижу, что не ошибся, потому что первой встретил вас. Какая чудесная неожиданность! Для меня, усталого воина, вы появились, словно живительный источник.

Ручку, которую он все не выпускал, он поднес к губам и одарил свою спутницу взглядом, от которого она вспыхнула, так откровенно он выражал желание. И голос его вдруг стал низким, почти что хриплым.

– Сколько вам лет, прелестная кузина?

– Шестнадцать.

– Так молоды и уже так божественны! Что же с вами будет в двадцать? Почему, черт возьми, я женился не на вас?

Они подходили к замку. Изабель почувствовала, что должна разрушить чары, и с веселой улыбкой сообщила:

– Да потому что вам никогда бы этого не позволили!

– Почему же? Вы же Монморанси!

– Но на шахматной доске дипломатии я ничего не значу. У меня нет даже состояния. А это большой недостаток.

– Вы так считаете? – спросил он, помрачнев. – А риск получить потомство, затронутое безумием? Мне кажется, это гораздо страшнее. Я не перестаю об этом думать с тех пор, как родился ребенок…

Они были уже у дверей. Их заметили и кинулись к ним навстречу.

– Ради бога, кузен, улыбнитесь! Скорее улыбнитесь!

– Нет ничего легче, чем улыбнуться вам, кузина, – произнес он и улыбнулся, а потом снова поцеловал ее руку, которую так и не выпускал из своей.

Но скоро ему пришлось это сделать. С радостными криками на них накинулись все, кто был в гостиной, мужчины, женщины, целая толпа. В одно мгновение мощные руки оторвали герцога Энгиенского от земли и торжественно вознесли его вверх, а потом опустили перед матерью, которая, плача, раскрыла ему объятия:

– Мой сын!

Всего два слова, но в них столько любви, столько гордости, столько счастья, что невозможно к ним прибавить и звука! Шарлотта обожала своих детей, в особенности старшего сына, на которого возлагала все свои надежды, и этот миг возместил ей все ее страдания, начиная от его рождения в донжоне Венсенской тюрьмы, долгие годы разлуки по желанию отца, мучительную и странную болезнь, поразившую его после ненавистной свадьбы… И вот он вернулся, покрытый славой, и у его ног – благодарный ему народ! У Шарлотты не было сомнений, что в истории он останется самым великим из Конде!

Изабель скромно удалилась в сторону, довольствуясь наблюдением встречи издалека и счастливая счастьем доброй тетушки принцессы.

Еще подходя к замку, она слышала гитару Франсуа, теперь она замолчала. Франсуа, ласково погладив струны, отложил инструмент и, подождав, пока всеобщее волнение немного уляжется, подошел к сестре.

– Какое явление! Я вас обоих давно заметил…

– Нас троих. Вы забыли о господине де Турвиле, который заслуживает большего уважения.

– Подумать только! А ведь вы совсем не обращали на него внимания! Глядя на вас, можно было подумать, что идет влюбленная пара! Откуда вы появились? С острова Цитеры, где назначили друг другу свидание?

– Не слишком ли много романов вы прочитали, братец? Мы повстречались у самого благородного места на свете – возле конюшен, куда герцог привел свою лошадь, чтобы проделать остальной путь пешком.

– Герцога можно понять, а вы-то как там оказались?

– Я собиралась бежать.

– Вы? Бежать? И по какой же причине, скажите на милость?

– Может быть, вы дадите мне слово сказать? Я собиралась уехать, чтобы не видеть больше герцогиню, которая явилась и помешала мне читать возле «домика Сильвии», заявив, что рассчитывает получить его в полное свое распоряжение. Выглядело это так, словно она выставляет меня за дверь, хотя я сидела снаружи. Она хочет, чтобы домик был ее…

– Если у нее это получится, я буду крайне удивлен. Особенно у нее! Госпожа принцесса желает, чтобы в этом домике сохранялась память о самой Сильвии, герцогине Марии-Фелиции, которая после постигшего ее горя удалилась в монастырь Мулен. Принцесса, сострадая ей от всего сердца, пишет ей… Но куда вы, собственно, собирались уехать? В Преси, я полагаю?

Он снова взял в руки гитару и тронул струны, ожидая ответа, но не получил его. Изабель отвела глаза и смотрела в сторону. Тогда, наклонившись к гитаре, Франсуа тихо произнес:

– Бегство никогда не бывает правильным решением. Особенно для нас, для Монморанси. Это слово не произносилось в нашей семье. И если…

Легкий удар по горбу заставил Франсуа вздрогнуть. Вспыхнув, он бросил гитару и схватился за шпагу, но это был не кто иной, как герцог Энгиенский.

– Все еще распеваешь романсы, сидя возле дамских юбок, Бутвиль? Не пора ли тебе сменить занятие? Сколько тебе лет?

– Пятнадцать, монсеньор, и я готов вам служить.

– Именно службы я от тебя и хочу! С этого дня я беру тебя к себе на службу, потому что знаю, чего ты стоишь!

– О, монсеньор! – воскликнул мальчик, и глаза у него засветились. – Наконец-то я узнаю, что такое сражение! И сражаться пойду вместе с вами?! Вот радость-то!

– А он… не слишком молод? – встревожилась Изабель. Сердце у нее сжалось при одной только мысли, что ее маленький братец, которого она обожала и который всегда был ее самым лучшим другом, отправится воевать.

– Если ищешь славу, Изабель, отправляться за ней надо как можно раньше. Мою мать тоже очень огорчит разлука с Франсуа, но я предчувствую, в один прекрасный день он станет великим военачальником.

Чем можно ответить на такие слова? Только словами благодарности. Лицо Франсуа сияло восторгом. Изабель подумала, что мама будет гордиться, узнав, что герой взял ее сына под свое крыло. Госпожа де Бутвиль хорошо знала характер Франсуа: горд, уязвим, вспыльчив и великолепно владеет оружием. Она не хотела для него яркой, но страшной судьбы его отца.

«Если он встретит смерть в сражении, то погибнет за свою Францию, короля и благородное имя», – будет говорить потом госпожа де Бутвиль, мать, похожая на матерей древних римлян.

Изабель прекрасно это знала, но не находила себе утешения. У Франсуа всегда было такое хрупкое здоровье! Как он сумеет справиться с тяготами военных походов, жизнью на бивуаках? Однако ей даже в голову не приходило, что она может противиться призванию брата. Просто улыбка сбежала с ее губ, когда Франсуа устремился к ногам принцессы, чтобы получить от нее разрешение. Изабель охватила такая глубокая печаль, что она даже не заметила, что герцог Энгиенский остался возле нее и по-прежнему стоит рядом. Она вздрогнула, услышав его голос.

– Почему вы так огорчились, Изабель? Я понимаю, о чем вы думаете, но прошу вас, положитесь на меня. Я обещаю вам опекать его и доверю надежному человеку, который выучит его ремеслу солдата и поможет избежать глупой бравады.

Голос звучал очень ласково, молодой человек снова взял ее руку и поднес к губам.

– Улыбнитесь мне, Изабель! Мне так нравится, когда вы улыбаетесь!

Ему не пришлось ждать, ему сразу же была подарена улыбка, и, возможно, чудесный миг, в который они вдруг оказались наедине, забыв обо всем на свете, продлился бы дольше, но тут позади них лакеи распахнули двери, и в них вплыла герцогиня де Лонгвиль.

Она сияла в атласном платье, расшитом золотом под цвет ее прекрасных волос, с золотистыми топазами и бриллиантами на шее, на руках, в ушах, в прическе и в глубоком вырезе обнажающего плечи декольте. Она казалась облаком золотого света, когда, протянув руки, бросилась в объятия брата. Похоже было, что она даже не заметила присутствия Изабель, которая предусмотрительно успела сделать шаг в сторону, иначе герцогиня отдавила бы ей ногу.

– Брат мой! Только я приехала и сразу встречаю вас! Какое счастье, что я послушалась голоса моего сердца, хотя мне совсем не хотелось покидать Париж!

Они обнялись, словно были наедине, а не на виду у любопытной толпы гостей в гостиной, но поцелуй, которым они обменялись, был беглым и родственным. Людовик был более чувствителен к чужому мнению, чем Анна-Женевьева, и, продолжая держать сестру за талию, он отстранил ее от себя и залюбовался.

– Вы ослепительны! Мне кажется, что вы с каждым разом сияете все ярче!

– Волшебство вашего присутствия наполняет светом все вокруг. В особенности теперь. Блеск вашей славы заставляет сверкать и нас…

Но лукавая судьба решила превратить сиятельную встречу, которую Анна-Женевьева собиралась сделать торжественной и значительной, в молниеносную. Изабель была отомщена и едва сдержалась, чтобы от души не рассмеяться. Госпожа герцогиня вернулась из парка и бросилась на шею своему супругу.

– Мой дорогой муж! Надо же, какая радость! Почему вы не предупредили меня о своем приезде? Мы бы все вышли вам навстречу и бросали бы цветы под копыта вашей лошади!

Хотела этого Анна-Женевьева или не хотела, но ей пришлось уступить место жене своего брата, что ей очень не понравилось. Это не понравилось и самому герцогу.

– Вы тоже здесь, мадам? – осведомился он. – Благодаря какой случайности? Или, возможно, вы предчувствовали мое возвращение?

– Да, да, да! Именно предчувствовала! Я знала, что должна сюда приехать. А вам, я полагаю, не терпится познакомиться с вашим сыном?! Он прехорошенький! Настоящий ангелок!

– Стало быть, на меня не похож.

– Будет похож, когда вырастет. Ну идемте! Идемте же со мной! Мы посмотрим на него вместе.

Клер-Клеманс тянула мужа за рукав, но напрасно.

– Мадам! Мои ноги, увы, не успели забыть о множестве лье, которые я проскакал в седле. Я весь в дорожной грязи и пыли. Сделайте милость, дайте мне небольшую передышку. Я посмотрю на него в самое ближайшее время. Надеюсь, он не улетит?

Клер-Клеманс тут же расплакалась в голос, как маленькая девочка, и обрушила на мужа поток всхлипов и упреков, жалуясь, что он не любит сына и ее тоже, что мгновенно привело герцога в ярость.

– Вытрите слезы, мадам. Я обогнал свою армию, к которой вернусь завтра, чтобы насладиться минутой покоя, нежности и изящества в лоне моей семьи!

– А я? Разве я не ваша семья? Но вы хотели навестить совсем не семью, а эту дю Вижан, за которой увиваетесь и из-за которой хотите разрушить наш брак! Из-за нее вы знать не хотите вашего сына!

– О, боже! – возопил молодой человек. – Избавьте меня от глупых упреков! По крайней мере, на этот вечер! Я выйду в сад подышать свежим воздухом и не хочу видеть вас здесь, когда вернусь. Пойдемте, Изабель! Мне просто необходимо услышать, как вы смеетесь!

И неожиданно для всех он схватил девушку за руку и устремился прочь из залы, увлекая ее за собой в сад, нисколько не думая о тех, кого оставил строить догадки. Они добежали бегом чуть ли не до озера, как вдруг Изабель, вскрикнув, упала в траву: подвернулся каблук ее атласной туфельки, и она повредила ногу.

– Что такое? – спросил Людовик нетерпеливо.

– Если вы надеялись услышать мой смех, то вряд ли его услышите. Боль ужасная! – сообщила Изабель и, приподняв край юбки, стала, закусив губу, растирать щиколотку.

– Дайте-ка я посмотрю!

Он встал рядом с ней на колени, взял пострадавшую ногу и ощупал щиколотку с неожиданной деликатностью, однако его пальцы заскользили вверх к лодыжке, за что он получил шлепок по руке, и Изабель опустила юбку.

– Выше ничего нет, кузен, искать не стоит! Мне уже лучше, и, если вы соизволите помочь мне встать, я буду вам бесконечно благодарна.

– Не будем спешить! Я думаю, вашу ногу нужно опустить в воду. И потом, разве не чудесно посидеть здесь, на травке, и полюбоваться прекрасным видом? Я всегда любил Шантийи, и особенно это место. Когда был малышом, помню, удирал от гувернеров и усаживался как раз здесь, где мы с вами сидим. Ловил тут бабочек, лягушек, всякую живность. Однажды даже свалился в воду, и, если бы не сторож, который наблюдал за мной издалека, я бы наверняка утонул.

– Вы, наверное, очень испугались?

– Как ни странно, не очень. День был знойный, а вода такая приятная, прохладная. Мне часто хотелось сюда вернуться, когда усадьбу у нас отобрали. Особенно я сожалел об этом уголке парка. Я вспоминал о нем, как об утраченном рае. И вот сегодня вечером я вернулся в свой рай вместе с вами. Я вижу перст судьбы, которая остановила нас именно в этом месте.

Он придвинулся к Изабель, сердце у нее замерло, она почувствовала, что сейчас окажется в его объятиях… Но тут же сморщила носик: любовь ее жизни отчаянно пахнул потом, смазочными маслами и немытым телом, давно не мытым, не днями, а неделями, потому что, так же как господин принц, его отец, господин герцог считал попечение о теле зря потраченным временем. И она ласково оттолкнула его.

– Нет, монсеньор, пожалуйста… Только не в этот вечер…

– Почему? Я просто умираю, как хочу вас! – и вдруг его осенило, ему показалось, что он понял причину. – А-а, сегодня вам… нельзя?

Да-а, поэтическое объяснение, какого ожидала Изабель, прозвучало в совершенно иной тональности, но она рассмеялась.

– Дело в другом, кузен, я думаю, что о нас беспокоятся, и совсем не хочу огорчать нашу дорогую принцессу. Она так счастлива, что вы вернулись.

В самом деле, небольшой отряд факельщиков был уже отряжен на поиски беглецов.

– Больше, чем вы, это уж точно, – пробурчал Людовик. – Но если вы так настаиваете, хорошо, вернемся!

– А на что вы, собственно, жалуетесь? Я исполнила вашу просьбу. Разве я не засмеялась?

– А мне еще хотелось, чтобы вы закричали от удовольствия! Вам нужно будет через это пройти, моя красавица, – процедил он сквозь зубы.

– Но пока окажите мне честь и предложите руку, мне в самом деле очень больно наступать на ногу.

Людовик повиновался, сначала с неохотой, но, когда понял, что Изабель не притворяется, стал очень заботлив и подхватил ее на руки.

– Держите меня за шею, – приказал он. – Так мне будет легче нести вас.

Изабель исполнила приказание и внезапно почувствовала себя гораздо лучше. Хотя запах никуда не делся, но смущал он ее теперь гораздо меньше. Возможно, из-за странного ощущения, что она наконец-то заняла подобающее ей место и оно останется за ней навсегда. Изабель героически боролась с желанием опустить голову на крепкое плечо – и не опустила. И поздравила себя с победой, когда в ухо ей вонзился его требовательный голос.

– Носилки! Кресло! Что угодно! Вы, оказывается, куда тяжелее, чем казались на первый взгляд, – заявил герой с присущей ему любезностью.

– А вы, оказывается, не такой сильный, как я думала, – заявила она в ответ, разозлившись на такой бесславный конец их вечерней прогулки, которая поначалу представлялась ей романтической.

Четверть часа спустя Изабель отнесли в комнату, которую она обычно делила с Мари де ла Тур, но на этот раз осталась в ней одна, так как Мари уехала к заболевшей матери. Бурдело осмотрел ногу Изабель и вынес свой приговор: обыкновенное растяжение, растер распухшую щиколотку бальзамом, который, по счастью, не имел запаха, туго забинтовал ногу и рекомендовал на протяжении нескольких дней наступать на нее только при крайней необходимости. Скоро все будет в порядке, независимо от того, будет Изабель стоять на одной ноге, сидеть или лежать…

Изабель не стояла, не сидела, а лежала, но никак не могла заснуть и совсем не из-за ноги. Она все думала об удивительном вечере, когда так неожиданно прискакал Людовик и был занят ею гораздо больше, чем всеми остальными, даже больше, чем своей божественной сестрой. Воистину чудо из чудес! Неужели Людовик, который был женат – несчастливо, но все же! – и влюблен в красивую девушку, не скрывая своего желания ради нее развестись, имевший, по слухам, одну или две недолгие любовные связи, внезапно влюбился в нее? В том, что он желал ее, не было никаких сомнений, но таких мужчин вокруг нее немало. Многих влекла к себе ее юная расцветшая красота, но она хотела завоевать его сердце. Хотела быть любимой, как любила сама: сердцем, душой и телом.

Когда посветлело рассветное небо, Изабель наконец заснула. Пение петухов на птичьем дворе не разбудило ее, но разбудил шум голосов, пожелания и громкие крики, сопровождавшие отъезд Энгиена и де Турвиля. Молодые люди возвращались к своему войску, с которым заняли Тионвиль, чтобы во главе его с триумфом войти в Париж!

Изабель поспешила встать с постели и, опираясь на трость, которую поставили у ее изголовья, доковыляла до окна, а потом, как была, в ночной рубашке и с распущенными по плечам волосами, распахнула его настежь.

Молодые люди уже сидели в седлах. Прощаясь, они подняли на дыбы своих коней под восторженные крики собравшихся во дворе, а собрались во дворе чуть ли не все обитатели замка и слуги. Была там и госпожа герцогиня, она плакала, размахивая белым платком. А невозмутимая кормилица рядом с ней высоко поднимала младенца, словно он был одним из Святых даров. Наследнику подобное положение не пришлось по нраву, и он протестовал во все горло, заглушая всех вокруг.

Всадники пустились в путь. Вдруг Энгиен резко обернулся в седле, увидел Изабель, улыбнулся ей, послал воздушный поцелуй, пришпорил коня и умчался галопом…

Счастливая, что последний теплый знак прощания достался ей, Изабель не стала закрывать окно – последние дни сентября стояли на удивление теплыми – и вернулась, прихрамывая, к кровати. Она сидела не двигаясь, ожидая, когда успокоится торопливое биение сердца, улыбаясь солнцу, согревшему ее своими лучами.

Потом она, зажмурившись, с наслаждением потянулась, взглянула на ногу, подвигала ею, и ей показалось, что лодыжка уже не так болит. Давно ей не было так хорошо. Взгляд Изабель остановился на настенных часах. Подумать только, уже половина одиннадцатого! Изабель потянулась рукой к шнурку, собираясь позвать горничную, чтобы та пришла помочь ей умыться, одеться и причесаться. Дотянулась, позвонила и стала ждать. Но когда дверь открылась, вошла не горничная, а госпожа де Лонгвиль.

Зная, как кузина дорожит соблюдением этикета, Изабель приготовилась встать, чтобы с ней поздороваться.

– Сидите, сидите, – остановила ее та медовым голосом. – Я пришла без церемоний, запросто, чтобы с вами поболтать.

– Не слишком ли рано? Я только что позвонила, чтобы мне принесли умыться, – проговорила Изабель, не в силах не любоваться чарующей картиной, какую представляла собой освещенная золотым сияньем солнца Анна-Женевьева – в лазурном платье под цвет ее лазурных глаз и с сияющими светлыми волосами, уложенными в искусную прическу.

– Никогда не бывает слишком рано, если хочешь оказать услугу тому, кто дорог твоему сердцу, – пропела еще более сладко кузина. – Вы можете даже снова лечь в постель, а то, не дай бог, простудитесь!

– Как ни удивительно, но я очень проголодалась, – сообщила Изабель, все еще надеясь избавиться от Анны-Женевьевы, чья необычайная ласковость ее насторожила.

– Обед уже совсем скоро, а пока я прикажу, чтобы вам принесли молока и фруктов.

– Хватит одного молока!

Изабель поняла, что от общества госпожи де Лонгвиль ей не избавиться, поэтому смиренно устроилась среди подушек, подобрала ноги, обняла колени руками и приготовилась слушать, в то время как ее гостья подошла к окну и стояла там до тех пор, пока не убедилась, что горничная несет завтрак, который она попросила.

– Спасибо, – поблагодарила Изабель, уткнувшись в большую чашку с молоком. – Так что же такого важного вы пожелали мне сообщить?

– Важного? Ничего! Заурядное предостережение, потому что люблю вас и не хочу, чтобы вы страдали.

– Страдала? Но по какой причине? Если из-за ноги, то…

– Из-за моего брата. Мне было бы горько узнать, что в вас поселились ложные надежды на его счет. Вы на них имеете полное право из-за того особенного внимания, каким он окружил вас вчера вечером. Можно было подумать, что он в вас влюблен…

Изабель почувствовала комок в горле, словно вместо глотка молока проглотила камень, но постаралась, чтобы Анна-Женевьева ничего не заметила.

– Вот как? Трудно спорить, весь вчерашний вечер герцог вел себя со мной необыкновенно любезно. Для меня это было неожиданно, но не больше.

– Правда? Вы меня успокоили, дорогая кузина! А я уж было испугалась, как бы он не поймал вас в свои силки.

– Силки? Неуместное слово.

– Но в данном случае как раз самое подходящее. Вы же знаете, что мой брат страстно влюблен в Марту дю Вижан и по-прежнему не оставил мысли разорвать свой брак и жениться на ней.

– Даже после того, как жена родила ему наследника? Не думаю, что это будет легко.

– Да почти что невозможно! Но вам пока неизвестно, что безумную страсть не остановить никакими препятствиями. А у брата именно такая страсть. И для того, чтобы его не упрекали за нее, вынуждая бедняжку Марту прятаться от света, он решил избавить свою возлюбленную от всеобщего внимания… Если все поймут, что он влюблен в другую – в вас, например, – тут Анна-Женевьева слегка вздохнула, – его истинная любовь будет утаена и, укрытая, расцветет полным цветом. Вы меня понимаете?

Еще бы не понять! И надо было быть полной дурой, чтобы не понять этого сразу! Удар попал в самое сердце, но гордость не позволила обнаружить кровоточащую рану. Тон Изабель остался безмятежным.

– Вы хотите сказать, что меня удостоили чести, выбрав как ширму?

– Именно. Я всегда знала, что вы умны. Но не хотела, чтобы вы попались в его силки. Кому, как не мне, знать притягательное обаяние моего брата, но вы не должны стать его жертвой. Ему никогда не избавиться от своей сумасшедшей жены, так что мечты его тщетны. А вам в первую очередь нужно подумать о себе, вы так молоды, так хороши собой! Самое время найти себе достойного мужа, такого же, как нашла себе ваша сестра. Мари-Луиза всегда держалась в тени, в гостиных едва замечали ее присутствие, однако она вот-вот станет маркизой де Валансэ. И это весьма недурно…

– Для девушки-бесприданницы? Для полноты картины вам необходимо было именно это уточнение, не так ли?

Изабель удостоилась откровенно недоброжелательного взгляда.

– Я весьма расположена к Мари-Луизе, равно как и к вам, Изабель, так что никогда бы не коснулась этой темы, – холодно проронила Анна-Женевьева. – Теперь я оставляю вас, кузина, совершенно успокоенная относительно вашего будущего. Я знаю, вы сумели очаровать уже очень многих, и славный титул маркизы будет вам очень к лицу.

– Как моей сестре, я поняла вас. Но вы забыли историю с бантом, которую мы с вами затеяли. Я ее не забыла.

– Боже мой! Какие пустяки! Не придавайте ей значения!

С этими словами Анна-Женевьева выплыла из комнаты. И очень вовремя. Изабель, не в силах более сдерживать свой гнев, запустила бы в нее своей чашкой.

– Стерва породистая, – процедила она сквозь зубы. – Яд, которым ты тут все забрызгала, вылижешь весь до капельки! И с прибавкой, не сомневайся! Войны захотела? Получишь, обещаю! Господи! Как же мне плохо!

Мало ей было черных мыслей, дала знать о себе еще и нога. Не хватало только еще охрометь! Мысль об этом привела ее в ярость, и желание уехать отсюда как можно скорее завладело ею. Домой! Скорее домой! Там не будет десятка любопытных взглядов, смотрящих на нее с притворным сочувствием! Изабель сразу и безоглядно поверила кузине и не сомневалась, что ее объяснение неожиданного внимания герцога Энгиенского к Изабель уже известно всем в замке. Значит, она – всего лишь ширма?!

Случается, что сам Господь Бог приходит на помощь безутешным юным девушкам: час спустя во двор замка въехала карета госпожи де Бутвиль. Слуга привез письмо госпоже принцессе. Госпожа де Бутвиль, готовясь к свадьбе старшей дочери, нуждалась в присутствии младшей.

6.

Потерянные письма

Однако Изабель не отправилась к матери тотчас же. Едва она дочитала письмо до конца, как к ней в комнату торопливо вошла принцесса чуть ли не со слезами на глазах.

– Вы уверены, дорогая, что ваша драгоценная матушка находится в здравом уме и твердой памяти? – спросила она. – Какие такие приготовления она затеяла в Преси, если свадьба вашей сестры будет праздноваться у нас? Неужели она могла забыть об этом!

– Я думаю, что матушка имеет в виду приготовления, которые касаются личных вещей Мари-Луизы. Нужно подумать о стольких мелочах и собрать их, чтобы она могла достойно войти в дом своего богатого супруга!

– Да, конечно. Тут я с вами совершенно согласна. Но какая польза от вас в этих сборах? А если просто побыть рядом, то ведь вы провели с ней весь август!

Брови Изабель удивленно поползли вверх. Неужели ее отъезд по какой-то причине огорчает госпожу де Конде? По какой же? Она долго не решалась спросить, но в конце концов все же осмелилась. И удивилась еще больше, когда увидела слезинки в глазах принцессы, которые та поспешила вытереть. А ответом Изабель была потрясена.

– Мы немедленно возвращаемся в Париж в связи с одним очень неприятным делом… И мне бы хотелось, чтобы вы были рядом со мной. Вы знаете, как я привязана к вам и к Франсуа, но теперь герцог Энгиенский решил забрать Франсуа к себе на службу, так что у меня остались только вы. И если вы тоже от меня уедете…

Забыв про больную ногу, Изабель опустилась перед принцессой на колени.

– Я не мечтаю ни о чем другом, как только остаться возле моей любимой госпожи принцессы! Она столько сделала для меня и для моего брата! Мы оба полны благодарности и любви к вам! Я без отлагательств напишу моей дорогой матушке, что уезжаю вместе с вами из Шантийи, что от хромоножки мало будет пользы в ее хлопотах!

Изабель не стала говорить, что помощницей и опорой принцессы могла бы стать ее дочь. Но Шарлотта поняла ее без слов.

– Знаете, бывают минуты в жизни, когда мы нуждаемся в любви, нежности и тепле. Я нисколько не сомневаюсь в привязанности ко мне моей дорогой дочери, но у нее никогда не возникало желания довериться мне и припасть к моей материнской любви. Она – я думаю, что нашла правильное слово, – она закована в броню своей гордыни. Ей кажется, что понять ее может только брат.

– Возможно, потому, что они ваши дети, и оба гордятся этим. Что может быть естественнее?

– Да, конечно. Тем более что скромность долгое время не числилась среди моих добродетелей. Но мы отвлеклись, а я хочу рассказать вам, что произошло в августе, когда вы с Франсуа гостили у вашей матери.

– Мой братец пропадал на реке, и если не купался, то удил рыбу. Мы всегда дожидались его к обеду. Ой, простите меня за болтовню.

– Пустяки! Так вот, у нас в августе случилась большая неприятность, и я очень боюсь тех последствий, какие могут из-за нее произойти. Именно из-за этого мой сын возвращается в Париж, не дожидаясь, когда его туда призовут. Не знаю, доходили ли до вас слухи, что брак с господином де Лонгвилем не принес моей дочери счастья.

– Странно было бы ждать другого! При такой-то разнице в возрасте…

– Главная беда не в этом. Гораздо хуже, что госпожа де Монбазон не пожелала смириться с тем, что ее любовник женился и что его жена так молода и так красива. Она искала предлог, чтобы бросить тень на репутацию герцогини де Лонгвиль, и случай вложил ей в руки оружие. В тот вечер она устроила великолепный прием у себя в особняке на улице Барбет. На приеме присутствовали два молодых человека, которые, поправляясь от ран, находились в это время вдали от армии: Морис де Колиньи, сын маршала де Колиньи, и Жерар де Молеврие. Когда гости разошлись, одна из служанок принесла герцогине де Монбазон два письма, выпавших из камзола кого-то из мужчин. Это были женские письма, и переполняющая их нежность не оставляла сомнений относительно того, какого рода связь соединила молодого аристократа и благородную даму. Первое письмо было прощальным, но во втором говорилось между прочим следующее: «Я страдаю от избытка любви, вы страдаете от того, что лишены ее. Надеюсь, мне не придется сожалеть, что мое решение никогда не возвращаться к прошлому было побеждено».

– Под письмами стояла подпись?

– Какая же вы еще глупышка! Конечно, нет. Такого рода письма не подписывают ни при каких обстоятельствах. Однако это не помешало госпоже де Монбазон тут же объявить, что для нее тут нет никакой тайны, что эти письма выпали из кармана господина де Колиньи, а написала их моя дочь, которая стала его любовницей после отъезда моего зятя. Событие стало главной темой разговоров во всех гостиных, что для меня было совершенно нестерпимо. И для меня, и для моей дочери. Хотя Анна-Женевьева не удостоила даже меня ни единым словом по этому поводу и только повела плечами, а ее супруг сообщил, что женские пересуды не интересуют его ни в малейшей степени. Однако репутация Анны-Женевьевы серьезно пострадала, и я не могу с этим смириться, потому что посягнула на нее Монбазон с кликой «Высокомерных». Я поехала с жалобой к королеве, которая никогда не отказывала мне в своей дружбе. История не понравилась ей до крайности, и она поручила кардиналу Мазарини пролить свет на эти унизительные интриги. Скоро выяснилось, что письма эти принадлежали маркизу де Молеврие, а написаны они были госпожой де Фукероль, его любовницей…

– Так, значит, все кончилось как нельзя лучше?

– Не совсем. Вы забываете о репутации герцогини де Лонгвиль, она в то время была уже беременна и так негодовала, что потеряла ребенка. Узнав об этом, королева приказала госпоже де Монбазон публично принести извинения моей дочери.

– И госпожа де Монбазон это сделала?

– Можно считать, что сделала. В назначенный день у нас собрался чуть ли не весь двор, и приехала герцогиня. Королева была возле меня, все теснились вокруг, едва не наступая друг другу на ноги. Герцогиня не спеша подошла к нам, небрежно обмахиваясь веером – в тот день, надо сказать, было жарко. К вееру была приколота бумажка. Мы увидели, что это за бумажка, когда она подошла к нам совсем близко и стала читать то, что было на ней написано. Она проделала это с такой наглой улыбкой, что не было никаких сомнений: она просто издевается над нами. Моя дочь ей ответила, что, если она соглашается поверить в ее раскаяние, то только ради того, чтобы доставить удовольствие Ее Величеству. Герцогиня удалилась точно так же, как пришла. Но на этом история не кончилась. Было продолжение.

– Какое же?

– Капельку терпения! Несколько дней спустя королева давала завтрак у Ренара, в тени прекрасных деревьев в Тюильри. Госпожа де Монбазон не была приглашена, но тем не менее приехала и вид при этом имела самый независимый. Она пробыла там совсем недолго. Ее Величество очень разгневалась и не просто прогнала ее, но отправила в изгнание – в замок герцогини Рошфор-ан-Ивлин. В историю вмешались мужчины, и первым – герцог де Бофор, любовник этой дамы, который вел себя так, словно был и любовником королевы. Он осмелился упрекать Ее Величество и говорил примерно следующее: мало того, что она его больше не любит, прогнав его любовницу, она лишила его адмиральства, главной его мечты! А виной всему проклятый Мазарини, от которого нужно как можно скорее избавиться, чего он сам не может сделать, так как кардинала нельзя вызвать на дуэль… Как мне передавали, королева со слезами на глазах приказала арестовать де Бофора и отправить в Венсенский замок. А Вандомы, госпожа де Шеврез и Шатонеф были отправлены из Парижа в свои поместья.

– Если я поняла все правильно, – подхватила Изабель, – «Высокомерные» вновь разлучены, а кардинал Мазарини оказался в выигрыше по всем позициям?

– Вы все поняли правильно. Я всегда знала, что вы умница, – захлопала в ладоши принцесса. – Да, он выиграл, причем без всяких усилий.

– Но в таком случае почему герцог Энгиенский вернулся, не дожидаясь подхода своих войск? Надеюсь, он не собирается в это дело вмешиваться? Оно закончено.

– Оно не закончено ни для моего сына, ни для Мориса де Колиньи, который рвется в бой и готов на все, чтобы защитить честь моей дочери.

– А разве не муж должен это сделать? Разве господин де Лонгвиль не печется о чести жены и своей собственной?

– Он уже не молод, чтобы размахивать шпагой. К тому же и он считает, что дело благополучно завершено. И так же считает герцог де Монбазон. Однако ни та, ни другая женщина не чувствуют себя удовлетворенными.

– И что же из этого следует?

– Если бы я только знала! Лонгвиль – в дальних краях, Бофор – в тюрьме, вокруг нет дворянина должного рода и знатности, который мог бы скрестить шпагу с моим сыном. Не сомневаюсь, что сын согласится уступить свое место на дуэли Морису де Колиньи, но кто выступит против него, защищая Монбазон?

– Но я полагала, что эдикты покойного короля относительно дуэлей по-прежнему действуют. Или королева-регентша их отменила?

– Нет, конечно, нет. Потому-то мне и необходимо срочно ехать в Париж. Если, на наше несчастье, Монбазон найдет себе достойную замену, я думаю, только я одна способна склонить королеву к снисхождению.

– А кардинал Мазарини? Королева к нему прислушивается, не так ли?

– На мой взгляд, даже слишком. Вы правы, при необходимости можно будет попробовать постучаться и в эту дверь. Он сейчас находится в прекрасном расположении духа, избавившись от старых друзей Ее Величества. Надеюсь, вы возвращаетесь вместе со мной в Париж? Моя дочь уже уехала, она только что приказала подать ее карету.

Изабель сразу же почувствовала себя значительно лучше. Одна только мысль, что ей предстоит дорога с ведьмой в герцогской короне, сумевшей нанести ей такую рану, приводила ее в ужас. Но утренний разговор имел и положительные стороны: Анна-Женевьева сбросила маску, Изабель теперь точно знала, с кем имеет дело – кузина была ее врагом, и обманываться на ее счет не стоило.

Будь она старше, опытнее, искушеннее в словесных баталиях, которые практиковали между собой светские дамы, она бы задалась вопросом: что подвигло госпожу де Лонгвиль – отныне и навсегда Изабель будет называть кузину только так – с такой поспешностью прибежать к ней и раскрыть все закулисные тайны? Но ей было всего шестнадцать, и она не так часто сталкивалась с коварными и расчетливыми людьми. Жаль только, что поездка в Париж будет всего-навсего небольшой отсрочкой.

– Мы приедем, и она уже будет дома, – словно бы размышляя вслух, проговорила Изабель.

– Нет, Анна-Женевьева поедет в свой особняк[20], она хочет быть поближе к королеве, чтобы иметь возможность действовать.

Изабель едва сдержала слезы радости.


Париж с восторгом чествовал победителя при Рокруа. Обожание изливалось буквально на каждом шагу: стоило герцогу Энгиенскому появиться – и его приветствовали восторженными рукоплесканиями. Овацию ему устроили и во время крещения сына, которого он наконец отважился увидеть. Сын оказался славным младенцем со светлыми волосиками на голове, у него не было никаких признаков отсталости, и, к величайшему удивлению Энгиена, он сразу его полюбил, это дитя.

Крестили мальчика в Лувре. Бабушка, принцесса де Конде, стала его крестной матерью, а кардинал Мазарини – крестным отцом. Его пригласили, чтобы сделать приятное королеве, ожидая и в будущем от нее благосклонности, так как история с потерянными и найденными письмами еще не была закончена.

Энгиен уступил мольбам Мориса де Колиньи, который публично был объявлен любовником госпожи де Лонгвиль, и согласился, чтобы тот представлял его на дуэли. Оставалось только найти противника достойного ранга. Им оказался герцог де Гиз, последний обломок «Высокомерных», спасенный герцогом Орлеанским от преследований кардинала Ришелье. А поскольку он был также любовником госпожи де Монбазон, о чем было широко известно, и поскольку с Варфоломеевской ночи давняя вражда разделяла Гизов и Колиньи, то невозможно было найти более подходящего противника.

Поединок должен был состояться двенадцатого декабря поздно вечером на Королевской площади с двумя секундантами, господами д’Эстрадом и де Бридье.

Когда Изабель узнала о дуэли, ее охватил ужас. На Королевской площади! На глазах у множества зрителей. Четыре искусных клинка! Кровь, смерть на поединке или на эшафоте, траур, слезы жен и детей, горе, которое не лечит время, подобное горю ее матери, так и оставшейся безутешной вдовой, дети, которые будут расти без отцов, словно мало было военных кампаний, начинавшихся каждой весной?

Волнение и боль Изабель были так велики, что накануне поединка, оказавшись лицом к лицу с кузиной, которая приехала к ним ужинать, как всегда лениво-небрежная и высокомерная, она не сумела сдержать себя. Побелев от гнева, Изабель бросила ей в лицо:

– Вам и в самом деле это понадобилось?

– Что «это»?

– Бойня, которая состоится завтра в честь ваших прекрасных глаз, чтобы убедить весь свет, что вы – непорочная супруга, чистая овечка, чью белоснежную шерстку посмели забрызгать грязью, хотя всему Парижу известно, что несчастный Колиньи – ваш любовник. Можно понять его желание принести себя в жертву вам, потому что он вас любит, но все остальные! Эстрад, Бридье, даже герцог де Гиз! Что они вам сделали, чтобы играть их жизнями?

– Вы сумасшедшая, право слово! – произнесла герцогиня де Лонгвиль с брезгливой гримасой. – Напоминаю, что противная сторона будет драться из-за Монбазон, которая этого недостойна, тут я с вами согласна. Но больше всего меня удивляет, что я слышу такие речи от дочери де Бутвиля. Ему было бы за вас стыдно.

– Я в этом не уверена! К моему величайшему сожалению, у меня не было времени узнать моего отца. Зато долгие годы я видела слезы матери. И если бы не безграничная доброта госпожи принцессы, я не знаю, что сталось бы с нами, со всеми его детьми…

– Довольно! Я устала слушать! Уберите от меня эту безмозглую! Извольте отправить ее в свою комнату. Не имею никакого желания ужинать в ее обществе.

Изабель повернулась к своей благодетельнице.

– Не берите на себя этот труд, госпожа принцесса, я знаю дорогу. И прошу вас простить меня, если доставила вам лишние неприятности. Но сдержаться я не могла.

Изабель сделала реверанс и оставила столовую. Возле лестницы наверх она приостановилась, подумав, не отправиться ли ей в сад к своему любимому фонтану, но в этот вечер было холодновато, и она поднялась к себе в комнату. В ее комнате в камине уже развели огонь, и он весело потрескивал, обнимая поленья. Изабель любила смотреть на его игру. Она взяла подушку и уселась возле камина на пол, подобрала ноги, обняла колени руками и стала смотреть на огонь. Ласковое тепло обволакивало ее, окутывало вместе с неожиданной, непривычной тишиной, которая была редкой гостьей в этом обширном доме, всегда переполненном людьми и суетой. И, конечно же, сквозняками…

Изабель еще не поняла, сожалеет ли она о своей выходке, которая ни на йоту не поколебала самоуверенности ее противницы – а как иначе можно было теперь называть кузину? Анна-Женевьева смотрела на завтрашний смертельный поединок как на почести, воздаваемые ее красоте, а вовсе не добродетели. Добродетель, пожалуй, потребовала бы меньше шума и внимания. Если Колиньи победит, она будет возвеличена. Если потерпит поражение, ее ореол героини романа засияет еще ярче, особенно если она украсит себя траурным бантом. При любом исходе о ней будут говорить, а поэты салона госпожи де Рамбуйе превознесут красавицу до небес. А если виновные поднимутся на эшафот, она поднимется еще выше.

– И она считает себя христианкой, любимой дочерью церкви, которой мечтала посвятить себя в юности?! Подумать только, что она хотела стать монахиней! Что же до тебя, моя дорогая, – обратилась Изабель вслух к самой себе, – то ты можешь собирать вещи, чтобы отправиться завтра утром в Преси.

Дверь отворилась, и вошла госпожа де Конде. Немного смущенная, Изабель вскочила на ноги, приготовившись выслушать обвинительный приговор. Но получила улыбку, полную снисхождения.

– Мне кажется, у вас стало манией собираться к маме, что бы ни случилось. Но я что-то не помню, чтобы я вас отпускала.

– Я полагала, что это следует само собой после того, что я себе позволила.

– Вы здесь у меня в доме, а не в доме моей дочери. И к тому же я вас очень хорошо понимаю. Мысль о том, что вот-вот прольется кровь, и всего-то из-за мелкого грешка, доводит меня до дрожи!

Принцесса опустилась в кресло в уголке возле камина и показала Изабель рукой на подушку, приглашая тоже сесть.

– Мои слова могут показаться вам странными. Трудно услышать такое из уст такой женщины, как я. В вашем возрасте я обезумела от гордости, зная, что король, любя меня, готов начать войну ради моих прекрасных глаз. Но было это давно, и с тех пор я постарела. Нет, не возражайте! Я говорю это только вам, совсем юной девочке. Я видела, как скатилась голова моего любимого брата, видела голову вашего отца, который только наносил и получал раны, не испытывая при этом ни малейшей злости, только потому, что сражения на шпагах его забавляли. Но и тот, и другой должны были знать, что с королевскими указами не шутят. Особенно во времена Ришелье. Тот, кто сменил его, мало на него похож, и для нас это к лучшему. Вне зависимости от того, чем кончится завтрашняя дуэль, я немедленно поеду к королеве и кардиналу. Не считайте меня любительницей кровавых зрелищ, – прибавила она и положила руку на головку Изабель, – но я вам скажу, что собираюсь наблюдать за поединком из окна в доме одной моей подруги. Я хочу как можно скорее принять меры. Но не бойтесь, вас я не возьму с собой. У вас есть основание питать отвращение к крови, которую проливают из-за пустяков. А пока постарайтесь набраться сил, они нам понадобятся – и вам, и мне.

С этими словами принцесса встала с кресла и направилась к двери, а когда открыла ее, увидела служанку с подносом. Та принесла Изабель ужин. Служанка посторонилась, сделала реверанс и пропустила принцессу. Но Шарлотта успела сделать по коридору всего несколько шагов, как ее догнала Изабель.

– Простите меня за то, что доставила вам лишние хлопоты и, возможно, доставлю еще, попросив, чтобы завтра вы непременно взяли меня с собой, – сказала девушка.

Принцесса внимательно посмотрела на обращенное к ней юное лицо, оно было так напряжено, что со щек исчезли даже ямочки. Она ласково погладила Изабель по щеке и сказала:

– Решено. Мы едем вместе.


На следующий день, несмотря на непривычный холод, все окна на Королевской площади были открыты, и из каждого выглядывали люди. Исключение составляли окна особняка Роганов, за одним из которых стояла госпожа де Лонгвиль, и окна дома госпожи де Блеранкур, пригласившей к себе принцессу де Конде и Изабель. Герцог Энгиенский находился на площади, его окружали младший брат де Колиньи – Гаспар, Франсуа де Бутвиль и другие молодые дворяне. Дворяне окружали и герцога де Гиза. А разделяла их площадка, на которой должен был происходить поединок.

Когда дуэлянты вышли друг другу навстречу, госпожа де Конде воскликнула:

– Господи! Я и представить себе не могла, какой будет эта дуэль! Вы только взгляните на Колиньи. Он бледен, как мел, и, кажется, едва держится на ногах. У меня такое впечатление, что он напуган.

– Уверяю вас, он замерз! Посмотрите на его брата, он стоит рядом с герцогом Энгиенским как воплощение скорби. Морис де Колиньи известен как смельчак, и его репутация не нуждается в подтверждении.

– Но холод одинаков для всех.

– Вы правы, но все остальные в добром здравии, тогда как де Колиньи, судя по его состоянию, нездоров.

Изабель была совершенно права. Морис де Колиньи с трудом поднялся с постели, заболев воспалением легких. Нет сомнения, что Энгиен знал о его болезни, но враждебность двух противостоящих партий была такова, что просьба об отсрочке была бы истолкована в самую дурную сторону. Впрочем, точно так же, как и то, что последовало…

Шпаги скрестились. Было видно, что рука рыцаря Анны-Женевьевы нетверда, а ноги словно налиты свинцом, его шаг назад был медлительным и неуверенным. Его противник издевательски расхохотался.

– Боишься?! И прав! Я тебя щадить не собираюсь!

– Пошел… к черту!

Колиньи упал. Гиз все с тем же издевательским хохотом поставил ногу на шпагу Колиньи, которую юноша все-таки из рук не выпустил.

– Успокойся! Я не собираюсь тебя убивать, но обойдусь с тобой, как ты этого заслуживаешь, посмев поднять руку на меня, высокородного принца крови!

И, держа шпагу плашмя, де Гиз дважды ударил ею юношу.

– Ничтожество! – взвился Гаспар и рванулся вперед, готовый кинуться на оскорбителя, но Энгиен, Турвиль и Франсуа удержали юношу, повиснув на нем. Драма, однако, продолжалась…

В гневе и ярости от полученного оскорбления, Морис подобрал свою шпагу и попытался подняться на ноги, намереваясь броситься на де Гиза. Однако тот пронзил шпагой руку Колиньи, не дав ему встать, как раз в тот самый миг, когда д’Эстрад и де Бридье, серьезно раненные, тоже оказались поверженными на землю.

На ногах теперь стоял только герцог де Гиз. Он хладнокровно вытер лезвие своей шпаги и спрятал ее в ножны, в то время как с поля боя уносили его секунданта. Потом пожал плечами и пошел к своей карете.

Гаспара, наконец, освободили, взяв с него слово, что он оставит в покое принца Лотарингского. Он бросился к брату, лежавшему без сознания, и понес его к карете, которая подъехала, чтобы забрать раненых. В домах Королевской площади – красивых, розовых с белым – захлопнулись окна. Принцесса Шарлотта встала.

– Итак, все закончилось. Поедемте.

– Куда господин герцог повезет несчастного молодого человека? – спросила Изабель. – К себе в дом?

– В дом, где живет госпожа герцогиня? Вы смеетесь! К нам, я думаю.

– Да, скорее всего.

Принцесса выглядела такой озабоченной, что Изабель не сразу решилась задать вопрос, который напрашивался сам собой, но все же решилась.

– Мы не поедем сейчас в Пале-Рояль?

– Возможно, поедем позже. Я хочу сначала поговорить со своим сыном. Нельзя сказать, что эта дуэль принесла нам большую славу, но вина за нее лежит на нас.

Именно такие упреки и бросил в лицо принцессе ее супруг, когда, вернувшись домой, они вошли в гостиную с нимфами и увидели, как он в ярости меряет ее шагами, изрыгая устрашающие проклятия, разобрать которые было трудно. Обычно шумный особняк погрузился в мертвую тишину, все молча ходили на цыпочках в ожидании, когда минует буря.

– Вот и вы наконец! – встретил он жену, устремив взгляд на ее подбородок, потому что был ниже ее ростом. – Не сомневаюсь, что вы приехали оттуда и налюбовались вдосталь великолепным рыцарем, который защищал честь вашей дочери! Надеюсь, вы удовлетворены? Смеяться над нами будет весь Париж! Но скажите сначала, где ваша дочь?

– Наша дочь, я полагаю, у себя дома, – сообщила принцесса, отворачивая с легкой гримасой лицо, чтобы избежать зловонного дыхания мужа.

– Принимает, я думаю, поздравления от своего супруга!

– От своего супруга? Он по-прежнему при исполнении своего воинского долга. А вот его жену надумали вывалять в грязи. И оскорбление исходило от его любовницы!

– Вы хотите сказать, что он сам себя должен был вызвать на дуэль? Нелегкая задача! – злобно засмеялся Конде. – Имейте в виду, что на его месте я вел бы себя точно так же! Скрещивать шпаги благородным дворянам из-за историй между бабенками – глупость из глупостей! Но непростительная глупость для обиженной – выбирать защитником того, кто не умеет держать шпагу в руках и вдобавок позволяет себя бить! Умереть можно со смеху! Герцогиня де Лонгвиль выставила себя в лучшем виде. Презренный трус…

Изабель не могла больше держаться в стороне.

– Бедный молодой человек! – воскликнула она. – Как можно так жестоко судить его! Нужно быть слепым, чтобы не увидеть, что на поединок он приехал совершенно больной. Он едва держался на ногах и все-таки скрестил шпагу с этим…

– Этим? Девчонка позволяет себе так именовать герцога де Гиза, одного из…

– Этим убийцей! Видя болезненное состояние противника, благородный дворянин должен был бы отказаться от дуэли и отложить ее! Вместо этого он подло оскорбляет своего противника, ударив его шпагой плашмя. Мало этого, не дает ему подняться, чтобы продолжить бой, и ранит его в руку! А в эту минуту было бы достойнее озаботиться его здоровьем, а не наносить нового оскорбления. Лично я считаю, что герцог вел себя как последняя свинья, каким бы там Лотарингским принцем он ни был!

– Браво, Изабель! Вот это, я понимаю, отвага – броситься с голыми руками в бой против моего отца и господина!

В гостиную вошел Энгиен в сопровождении Гаспара де Колиньи. Гаспар подошел с приветствием к отцу и матери герцога, а Людовик сделал шаг к Изабель, взял ее за плечи и расцеловал в обе щеки.

– Ваш отец гордился бы вами! Гаспар, ты, верно, знаком с моей кузиной де Монморанси де Бутвиль?

Молодой человек уже отдал положенные поклоны герцогской чете и подошел к Изабель и Людовику. Лицо у него было взволнованное и растроганное.

– Мы встречались однажды, но очень коротко. Мадемуазель, считайте отныне меня своим преданным слугой. Защищая моего брата, вы получили право располагать мной, моя жизнь принадлежит вам. Распоряжайтесь ею по вашей воле!

Поклон, которым Гаспар ее приветствовал, был достоин королевы. Изабель покраснела и не нашлась, что ответить. О боже! До чего же был красив этот молодой человек с синими глазами и низким теплым голосом! Она протянула ему руку, и он склонился к ней с благоговением. Изабель негромко проговорила:

– Я только следовала велению своего сердца. Мой отец погиб от руки палача за то, что всегда удачно дрался на дуэлях, хотя и не без ран. В моей семье умеют ценить мужество.

– Все это прекрасно, – пророкотал хозяин дома, – но я думаю, что вы явились к нам вдвоем не для того, чтобы обмениваться поклонами. Где ваш брат, маркиз[21]?

– Он потерял немало крови, монсеньор, и при его состоянии здоровья я не уверен, что ему удастся справиться… Он крайне слаб…

– Я спрашиваю, куда вы его дели? – повторил свой вопрос принц Конде, обращаясь к сыну. – Надеюсь, он не у себя?

– Нет, не у себя. И не у меня тоже. Если говорить прямо, то он у вас, отец.

– Как это у меня?

– В замке Сен-Мор. Сестра около него, и мы призвали к нему Бурдело. Если кто-то и может его вытянуть, то только он.

– Прекрасно! Как только встанет, отправится на своих двоих в Бастилию! И будет дожидаться там эшафота!

– Эшафота?!

Это слово повторили в один голос все четверо, но с разными интонациями. Конде смотрел на них, улыбаясь сардонической улыбкой.

– Вот именно! Королева, о которой никто из вас не пожелал подумать, вне себя от гнева и намерена устрашить непокорных новым примером… Так, как это было с де Бутвилем!

– Если она так печется о соблюдении указов, почему не послала стражу на Королевскую площадь – там собралась чуть ли не половина Парижа? – возмутился герцог Энгиенский. – К тому же если рассматривать положение виновников на сегодняшний день, то из четырех дуэлянтов трое при смерти. Не говорите мне, что королева прикажет отрубить голову де Гизу! Трогать Гиза опасно. Он может воскресить Святую Лигу, из-за которой покойный король Генрих III чего только не навидался. К тому же, дорогой отец, вы забываете о кардинале Мазарини. Он делает то, что считает нужным, от имени Ее Величества. А вы с ним в неплохих отношениях. Итак, приложим все силы, чтобы спасти Мориса де Колиньи!

– Где ваша сестра? Я знаю, что она наблюдала за поединком из окна особняка Роганов.

– Она в замке Сен-Мор, исходит горькими слезами и ждет Бурдело!

– Показывая всем на свете, что любит Колиньи, что она его любовница, что Лонгвиль рогат и что кровь троих благородных дворян была пролита ни за что ни про что! Надеюсь, она теперь довольна. Счастье еще, что не было убитых. Но и такое предполагать преждевременно.

В эту минуту в гостиную вошел доктор, готовый отправиться в путь. Людовик в нескольких словах объяснил ему, в чем дело, а в это время его товарищ подошел к дамам.

– Могу я надеяться, госпожа принцесса, получить от вас разрешение, которое даст мне возможность осмелиться посетить ваш дом в ближайшие дни? Мне бы очень хотелось…

– Прийти меня поприветствовать? Я прекрасно вас понимаю. А еще вам бы хотелось продолжить знакомство с моей юной родственницей, мадемуазель Изабель, не так ли? Не вижу в этом ничего предосудительного. А где произошла ваша первая встреча?

– В салоне госпожи де Рамбуйе…

– Ну конечно же! Как я могла забыть! А вы что скажете, Изабель?

Изабель внезапно просияла лучезарной улыбкой. Но тут же, в одну секунду, успела отметить, как нахмурился Людовик Энгиенский, когда тоже услышал просьбу своего молодого друга.

– Скажу, что с большим удовольствием увижу господина де Колиньи, – ответила Изабель.

– Вот и прекрасно. Возвращайтесь к вашему брату, маркиз, и не оставляйте нас без новостей о нем. В ближайшие дни мы его навестим.

Молодые люди и доктор вышли из гостиной, Изабель вышла вслед за ними, догадавшись по лицу принца Конде, что он будет продолжать изливать свой гнев, и решив, что непременно постоит за дверью и послушает. В самом деле, стоило ей закрыть створку, как она услышала:

– Вы не сошли с ума, поощряя этого молодого человека в его ухаживаниях за юной Изабель?

– Почему бы ему и не поухаживать за ней? Он хорош собой, у него великолепное имя, прекрасное состояние, и к тому же, если его несчастный брат умрет, то после смерти своего отца он унаследует титул герцога де Шатийона. А стало быть, мы будем гостями на свадьбе, счастливо скрепившей достойный союз.

– Вот, значит, как вы думаете? А думаете вы так, потому что не видите дальше своего носа! Вы с вашими подругами с утра до ночи полощете горло розовой водичкой в гостиной госпожи де Рамбуйе и считаете, что делаете дело! Ах, карта Страны Нежности! Ах, стихи! В которых ничего не разберешь толком! Ах, романы Скюдери! И черт знает что еще, а самых простых вещей вы не видите! А есть две очень простые причины, по которым этого союза нечего ждать! Во-первых, Изабель – католичка, а де Колиньи – гугенот, как и положено внуку великого де Колиньи, убитого в Варфоломеевскую ночь. А во-вторых, у нее нет приданого! Никогда старый маршал, который скуп до того, что готов блоху обрить, не попросит руки Изабель у нашей кузины де Бутвиль. А кузина никогда не потерпит в своей семье зятя-гугенота!

– Вы тоже были гугенотом, когда женились на мне.

– Вы прекрасно знаете, что меня вынудили принять католичество!

– И отлично! Юный Гаспар сделает то же самое. При условии, конечно, что Изабель его полюбит. Они будут великолепной парой!

– Великолепной парой! Не выдумывайте, пожалуйста!

Судя по звуку шагов принца, он направился к двери, и Изабель словно ветром отнесло к лестнице, по которой она в одно мгновенье взлетела вверх. И очень вовремя, в чем ее убедила хлопнувшая внизу дверь. Теперь предстояло обдумать услышанное. Изабель взглянула на камин – огонь там едва тлел. Она подкинула в него немного хвороста, три полена и, укутавшись шерстяной шалью, уселась в свое любимое кресло, поставив ноги на скамеечку и скрестив на груди руки. Ей предстояло всерьез обдумать услышанное.

Хотя она никогда не выставляла свою набожность напоказ, как это делала ее кузина де Лонгвиль, верила она глубоко и искренне и ни за что не отреклась бы от своей веры ни из-за любви, ни по принуждению. И, конечно, принц де Конде был прав, когда сказал, что ее мать никогда не отдаст ее за гугенота, каким бы очаровательным он ни был!

При этой мысли сердце Изабель защемило. Гаспар ей нравился. Гораздо больше, чем кто бы то ни было. Если, конечно, не говорить о ее кузене Людовике Энгиенском. Однако надо было разобраться и с чувствами к кузену. Спору нет, Изабель по-прежнему оставалась пленницей его первого незабываемого взгляда, но теперь в ее отношении к нему главной стала не нежность, а горечь и желание отплатить за обиду. Любовь, которая теплилась в уязвимом сердце расцветающей девушки, согревая его, была жестоко растоптана герцогиней де Лонгвиль. «Ширма»! Ее красота навлекла на нее это оскорбление, потому что оставить сияющую кроткой прелестью Марту дю Вижан можно было только ради очень красивой девушки. Иначе это было бы неправдоподобно!

Но, даже отдавая дань ее красоте, ей нанесли обиду. Изабель чувствовала себя униженной, ее сердце, ее чувства, как оказалось, ничего не значили, ими можно было играть только потому, что она была бесприданницей. И еще потому, что рядом не было крепкой мужской руки, которая вразумила бы любого неразумного. Франсуа будет ее защитником, но через несколько лет, а сейчас ему лучше ничего не знать. Как бы ни был юн ее брат, он, ни минуты не колеблясь, поднимет руку и провозгласит: «Отмщение!» Но Изабель не подвергнет опасности любимого брата. И потом, она не права, у нее есть надежная защита – ее гербы! Их достаточно, чтобы любого недоброжелателя поставить на колени и заставить просить прощения.

Так, а что же Гаспар де Колиньи? Идеальный супруг! Красив, как бог, богат, как Крез, и в будущем, несомненно, маршал Франции. Его доблесть ставят в пример. В двадцать три года он уже достиг высокого воинского звания. Кому удалось достичь большего? Оставался только один вопрос: любит ли он ее настолько сильно, чтобы оставить свою веру?

Изабель так глубоко задумалась, что сама не заметила, как заснула…


Замок Сен-Мор стоял на небольшом холме у излучины Марны и стал бы, наверное, одним из самых больших и самых красивых замков Франции, если бы Екатерина Медичи, которая начала его строить, прожила лет на десять дольше. Он так и остался недостроенным. Тем не менее и в незаконченном виде ему хватало и величия, и изящества, какими всегда отличаются замки, которые были построены женщинами.

Замок был собственностью принцессы де Конде, а не ее супруга, и Людовик это прекрасно знал, когда сообщил отцу, что Морис де Колиньи находится у него в гостях. Дипломатическая лесть, которая должна была позолотить пилюлю. А еще напоминание о необходимости соблюдать законы гостеприимства, связанные с правом владельца замка предоставлять убежище по своему усмотрению.

Спустя недолгое время один голландский путешественник так опишет этот замок: «Здание в итальянском стиле необыкновенно красиво. Фасад, выходящий в первый двор, украшен лепными гербами. С одной стороны стоит статуя «Геометрия», с другой – «Изобилие». На стене портрет Франциска I, а неподалеку – Грации из белого камня…»

Вокруг замка был разбит, как положено, парк, но о нем теперь мало заботились. Шарлотта Конде прилагала все усилия, чтобы замок стал жилым, потому что короли использовали его только во время охот и, отправляясь туда, привозили с собой все самое необходимое. Людовик XIII, которого по дороге в Сен-Мор задержала в монастыре Визитации страшная гроза, уступил мольбам мадемуазель де Лафайет, которую очень любил, и вернулся в Париж. Ему пришлось провести ночь в покоях королевы, хотя он давным-давно не приближался к ее спальне. Людовик XIV стал плодом этой единственной ночи…

На следующий день после дуэли принцесса Конде, взяв с собой Изабель, отправилась в Сен-Мор, чтобы узнать, как себя чувствует ее незваный гость. Она удостоверилась, что раненый удобно устроен в уютной спальне и у него в достатке есть все необходимое. Но состояние раненого было печально.

Об этом свидетельствовало не только изможденное лицо больного, но и нахмуренные брови врача и обеспокоенные лица всех, кто окружал его ложе. У изголовья постели госпожа де Лонгвиль, с трудом сдерживая слезы, держала его левую руку, а правую, с другой стороны, держал молодой человек, принц де Марсияк, сын герцога де Ларошфуко. В изножье кровати стоял доктор Бурдело с засученными рукавами, он только что сделал больному кровопускание, и слуга унес таз с кровью. Возле доктора стояли Гаспар де Колиньи, Людовик Энгиенский и Франсуа. Никто не говорил ни слова, и слышалось только затрудненное дыхание больного.

Как только обе дамы появились на пороге, молодые дворяне подошли, чтобы их встретить.

– Неужели ему так плохо? – обеспокоенно осведомилась принцесса, не ожидавшая, что обстоятельства примут такой дурной оборот.

– Не думаю, что мне удастся его спасти, – мрачно сообщил доктор. – Рука продолжает пухнуть, и я опасаюсь гангрены.

– Господи, Боже мой! – прошептала принцесса и перекрестилась. Глядя на нее, перекрестилась и Изабель. – Умереть из-за ранения в руку! Но это же полная бессмыслица!

– Господин де Колиньи уже был серьезно болен, когда приехал на поединок. Прибавьте сильный холод. Думаю, что и клинок герцога де Гиза мог быть нечист.

– Нечист? Клинок шпаги?

Предположение доктора для принцессы и для Изабель было неожиданным, оно потрясло их до глубины души. Шпага, символ чести, она может пронзить тело противника, но отравить его?! О таком и подумать было невозможно! Но принцесса доверяла своему врачу и не отозвалась возражением на его слова. Она подошла к креслу, которое подвинул ей сын, и опустилась в него. Изабель встала рядом.

Ответив на приветствие Гаспара де Колиньи, который едва мог скрыть свою радость, увидев ее, Изабель сосредоточила все свое внимание на госпоже де Лонгвиль, которая не тронулась с места и не подошла к матери. Теперь по ее лицу текли слезы, однако взгляд был устремлен не на раненого, а на мужчину, который сидел напротив нее, держа другую руку Мориса Колиньи и не сводя с нее глаз. Изабель не знала, кто он такой, и, наклонившись, тихонько спросила принцессу:

– Кто этот человек с мрачным лицом, который сидит напротив кузины?

– Привидение! Принц де Марсияк, Франсуа де Ларошфуко, старший сын герцога. Я не знала, что он вернулся.

– Он путешественник?

– Нет. Он один из тех, кто в свой час разделил участь Высокомерных и был изгнан. Местом изгнания для него стал семейный замок Вертей. Он ненавидел и покойного Ришелье, и покойного короля по одной существенной причине: он был влюблен в королеву и не давал труда скрывать свои чувства. Он был слишком горд для этого. Зато он придумал замечательный план: решил похитить Ее Величество и увезти в Брюссель.

– Боже! Да как могло прийти такое в голову?

– Удивительно, не так ли? Он был любовником и госпожи де Шеврез. Я расскажу вам о нем подробнее, когда мы вернемся домой.

– Он очень красив, но… Похож на падшего ангела.

– Гордыня, всему виной гордыня. И мне кажется, что сейчас моя дочь и он испытывают друг к другу взаимную симпатию. Впрочем, пора возвращаться. Мы и так задержались здесь слишком надолго.

Шарлотта де Конде встала, и к ней сразу же подошел сын, намереваясь проводить дам и довести их до кареты. Гаспар тоже подошел к ним и с присущей ему любезностью попросил герцога:

– Удостойте меня этой чести, монсеньор. Мы под вашей крышей, но госпожа принцесса и мадемуазель де Бутвиль оказали любезность и приехали сюда ради моего брата.

Они вышли на крыльцо как раз в ту минуту, когда перед ними только что остановилась карета, забрызганная грязью. Из кареты показалась дама, закутанная чуть ли не до бровей, так что лица ее было не разглядеть. Два лакея помогали ей выйти, а она отчитывала их и грозила палкой. Из груди Гаспара вырвался жалобный стон.

– О боже! Моя матушка!

– Пойдите и встретьте ее, – приказала принцесса. – Она в ужасе от случившегося и нуждается в вашей нежности и внимании.

– Я совсем в этом не уверен. В ужасе – вряд ли, в гневе – да. Но гнев – ее привычное состояние. Прошу меня извинить за эти мои слова.

Забрызганная грязью карета отъехала, освободив место другой карете, с гербами де Бурбон-Конде. Ее хозяйка и Изабель спускались по лестнице, в то время как гостья с трудом поднималась наверх, продолжая брюзжать. Встреча была неминуема. Принцесса уже вооружилась маской сдержанного сочувствия, как и Изабель, как вдруг они услышали скрипучий голос:

– Это де Конде, что ли? Дурные люди!

– Матушка! – воскликнул Гаспар в ужасе. – Вы, наверное, забыли, с кем говорите?

– А тебе что, по вкусу отступники? Отец у них отрекся от истинной веры ради богатства и удовольствия старого развратника Генриха Наваррского! И я говорю…

– Ни слова больше! А вы поторапливайтесь! – обратился Гаспар к лакеям. – Госпожа принцесса, я приеду к вам, чтобы принести свои извинения…

Шарлотта успокоила его улыбкой и поспешила сесть в карету, сразу же скользнув под меховое одеяло, которое еще хранило остатки тепла от грелок, теперь уже почти остывших.

– Несносный характер, – воскликнула она. – Старший сын в агонии, а она продолжает религиозные войны!

– Неужели она его не любит? – в недоумении спросила Изабель.

– Думаю, все-таки любит, хотя, честно говоря, сейчас и сама задумалась. Я очень давно ее не видела. Она не выезжает из своего замка Шатийон-сюр-Луэн, и сама там никого не принимает, не желая обременять себя расходами. Она и ее супруг стоят друг друга по части скупости.

– Она была так закутана, что я не рассмотрела ее лица. Она красивая?

– Была красивой, когда была молодой и звалась Диана де Полиньяк. Впрочем, можете судить по сыновьям – они оба красавцы. Но красота красотой, а характер у нее всегда был отвратительный, и к старости он не улучшился. Они с мужем живут, как кошка с собакой, но в одном они сходятся: оба весьма озабочены земными благами, что не мешает им быть непримиримыми в вере.

– Ее сыновья так же непримиримы в вере?

– Вы шутите? Мальчики унаследовали от своего отца-маршала только доблесть и военные таланты, а что касается образа жизни, то мой сын, герцог Энгиенский, живо навел порядок. Гугеноты они или не гугеноты, но живут так, как живет вся молодежь: ухаживают за девушками, посещают игорные дома, коллекционируют красивых подружек. Оба прошли обучение у Марион Делорм, куртизанки, живущей на Королевской площади. Гаспар, кажется, был первым любовником юной Нинон Деланкло, о которой теперь столько говорят и которая, похоже, скоро отодвинет Марион на второе место. Но это нисколько не мешает ему быть искренне влюбленным в вас, и могу поклясться, с далеко идущими планами.

– Его легко полюбить, – вздохнула Изабель, неожиданно погрустнев. – Он такой красивый и такой любезный…

– И такой отважный и доблестный! Ему только двадцать три года, а у него уже такой высокий чин! Это дорогого стоит. Не сомневаюсь, что в будущем у него будет жезл, украшенный лилиями.

– Мне жаль, что между нами ничего не может быть. Даже если бы я страстно его полюбила, я никогда бы не отреклась от католической веры. Я слишком люблю нашу Царицу Небесную, чтобы подвергнуть сомнению ее непорочное зачатие!

Шарлотта повернула голову и удивленно посмотрела на Изабель.

– Можно подумать, что это говорит моя дочь, герцогиня де Лонгвиль! Я и не знала, что вы так привержены к церковным догматам!

– Кузина гораздо набожнее меня. Меня никогда не влекла суровая монастырская жизнь. Мне нравится веселье и всевозможные развлечения. Но и я молюсь от души за несчастного Мориса де Колиньи. Если Бурдело не спасет его, он умрет во имя любви… Это красивая смерть!

– И совершенно бессмысленная. Но не сомневаюсь, что поэты прибавят еще несколько лучей к короне, которой они увенчали мою дочь. Хотя я совсем не уверена, что она будет долго его оплакивать.

Гневная нотка в голосе принцессы удивила Изабель. Она в первый раз слышала, что госпожа принцесса позволяет себе бросить тень критической оценки на сияние своей дочери, которую и в доме Конде, и в салоне госпожи де Рамбуйе единодушно считали богиней, спустившейся с Олимпа, чтобы коленопреклоненные народы могли восхищаться ею.

– Могу я спросить, почему вы так подумали?

– Потому что только что видела, что происходит у ложа несчастного Колиньи. Анна-Женевьева в слезах, и заподозрить, что ее горе неискренне, невозможно. Однако смотрит она не на несчастного Мориса, а на мрачного Марсияка, который пожирает ее взглядом и тоже плачет так же горько, как она. Готова поспорить, что очень скоро он станет ее любовником.

Изабель ничего не сказала в ответ. Она была поражена проницательностью принцессы и ее трезвой оценкой, хотя лучше других знала, как она добра и как любит своих детей…

Воцарилось молчание. И только когда карета въехала в ворота особняка Конде, принцесса сказала с тяжелым вздохом:

– Такая трагедия из-за двух оброненных писем! Просто поверить невозможно!

7.

Три венчания

Венчание Мари-Луизы де Бутвиль с маркизом де Валансэ состоялось неделю спустя в церкви Сен-Сюльпис, а свадебное празднество – в особняке Конде со столом утонченного вкуса, но без излишеств. Белокурая невеста была очень хорошенькой, жених – представителен, осанист и любезен, так что все приглашенные были очарованы молодыми.

Шарлотта де Конде мечтала отпраздновать свадьбу в Шантийи, по соседству с Преси, но жестокие шутки шалуньи-зимы могли умерить очарование празднества.

Гости отдали дань восхищения достоинству и сдержанной изысканности госпожи де Бутвиль, очень редко навещавшей теперь Париж. Сохранив свою женскую привлекательность, одевалась она по-прежнему в черное, как и следовало вдове, оставшейся верной своему трауру, однако платье на ней было бархатное, а ожерелье и подвески сияли великолепным жемчугом, так что она нисколько не походила на бедную родственницу, как было принято говорить о ней за глаза.

Гаспар де Колиньи, несмотря на то, что брат его по-прежнему оставался в тяжелом состоянии в замке Сен-Мор, тоже присутствовал на брачной церемонии, но всем сразу же стало ясно, что приехал он только ради Изабель.

А она была обворожительна в платье цвета утренней зари с серебряной вышивкой вокруг небольшого декольте, дозволенного для юных девиц, с аграфами, поддерживающими ее темные кудри с обеих сторон сияющего лица, с очаровательными ямочками на щеках. Изабель сразу же привлекала к себе внимание, ее сразу же окружили молодые люди. Она была искренне рада свадебному празднеству сестры и собиралась от души повеселиться. Поэтому не скупилась на улыбки, заботясь об одном: чтобы среди воздыхателей не было ни выделенных, ни обделенных. Франсуа посмеивался, глядя на улыбки сестры, а Гаспар чуть ли не плакал. Он почувствовал себя до такой степени несчастным, что решил покинуть праздник, но его остановил герцог Энгиенский, который, хоть и находился в толпе курителей фимиама Изабель, однако с зоркостью орла следил за всем происходящим в зале.

– Куда это ты собрался в такую рань? – удержал он Гаспара. – Как только закончатся поздравления новобрачных, мы все сядем за стол.

– Примите мои извинения, монсеньор, но я не голоден.

– Понимаю. По всей видимости, ты… Но прошу, измени, пожалуйста, выражение лица. Сегодня мы никого не несем на кладбище, у нас сегодня свадьба. Или тебе забыли сообщить об этом?

– Да нет, конечно, я знаю, – вздохнул несчастный. – И рад за счастливого жениха. Некоторым везет!

– Другим тоже, хотя они не видят своего счастья. Так иди и посмотрись в зеркало, черт тебя побери! А потом сравни себя с остальными! К тому же поделюсь с тобой секретом: я позаботился, чтобы во время ужина ты сидел возле нее.

Огорченное лицо юноши засияло.

– Правда?

– Если ты считаешь меня лжецом, наш разговор завершится на лужайке! – сурово заявил Людовик, хмуря брови.

Зная, как близок гнев у его командующего и как он бывает страшен в гневе, Гаспар поспешил его успокоить.

– Простите меня! Вы же знаете, я никогда в жизни не подвергал сомнению ни одного вашего слова, но луч света, которым вы осветили эту темную ночь, был так неожидан, так… А кто будет сидеть по другую сторону?

Гаспар снова заволновался, но его беспокойство только рассмешило герцога.

– Ла Муссэйе, которому, безусловно, куда больше понравилось бы твое соседство. Но, возвращаясь к Изабель, – проговорил он, став вдруг не только серьезным, но и суровым, – не забудь, что она юная девушка, что она де Монморанси и моя кузина. Так что…

– Не понимаю, о чем вы могли подумать, монсеньор? Я лелею единственное желание видеть ее своей женой и матерью моих детей!

– На что она, если только я правильно ее понимаю, никогда не согласится. Так же, как твой отец, замечу между прочим.

– Кто знает? Никто не помешает мне попытаться!

В начале ужина Изабель и Гаспар не обменялись между собой ни единым словом. Все за столом, проголодавшись и страдая от жажды, поглощали вкусные яства и пили вино, без умолку обсуждая последние события, новости двора, а с еще большим интересом – каждый шаг и слово Мазарини, так что и они поневоле были вовлечены в общий разговор. Но прошло немного времени, и сытная еда, а еще больше обильные возлияния поспособствовали тому, что разговоры стали частными, образовались небольшие группы беседующих, и молодые люди наконец-то смогли поговорить, оставаясь за общим столом. Гаспар собрал в кулак все свое мужество.

– Вы, скорее всего, удивляетесь, мадемуазель, тому, что я нахожусь на этом великолепном празднике, наслаждаясь счастьем сидеть подле вас, в то время как мой брат медленно, но верно приближается к своему концу.

– Не сомневаюсь, что вы виделись с ним сегодня, так как знаю, что вы теперь безотлучно находитесь в Сен-Море. Как он себя чувствует?

– Гангрена распространяется все дальше, и надежды на улучшение нет. Доктор Бурдело полагает, что есть еще один шанс. Если ампутировать руку… Но Морис решительно отказался.

– Господи, Боже мой, почему? Сколько мы знаем героев, которые живут без руки, потеряв ее на поле битвы, служа королю? И можно только низко поклониться их мужеству!

– Боюсь, не все женщины думают так, как вы. Мой брат не желает остаться жалким калекой в глазах той, кого любит. Он изучил ее достаточно хорошо и понимает: без руки он сможет рассчитывать лишь на дружеское участие, но никак не на любовь.

– Но когда любовь уже связала сердца двух людей, подобные вещи им безразличны.

– Только в том случае, если любовь их не покинула, а Морис в этом не уверен… И я тоже.

– Почему у вас возникло такое печальное предположение?

– Потому что каждый день в один и тот же час приезжает не только ваша кузина, но и некий дворянин…

– Господин де Марсияк, я правильно догадалась?

Гаспар с восхищением взглянул на девушку.

– Вы необыкновенно наблюдательны!

– Вообще-то не очень, но я чувствую бесконечное сострадание к господину де Колиньи, который так несчастен. Он принес себя в жертву гордой женщине, которая этого не заслуживает. Умолите его продолжать борьбу и сохранить себе жизнь даже ценой потери руки. Ему неведомо, какую судьбу уготовал ему Господь, и совсем не обязательно иметь две руки и две ноги, чтобы стать маршалом Франции!

– Вы должны сказать ему все это сами! Вы такая красивая! Такая же, как и его обольстительница, но совершенно иной красотой. Его любовь может устремиться к вам. Но тогда я умру от горя, потому что люблю вас всем сердцем, – торопливо проговорил он, не переводя дух, и прибавил: – Я… я так хочу, чтобы вы согласились стать моей женой!

Тон их разговора невольно обратил на себя внимание, и в их сторону стали поглядывать гости. Изабель заметила это и вооружилась своей самой лукавой улыбкой.

– Я с трудом поспеваю за вашей мыслью. Так чего же вы больше хотите, чтобы я очаровала вашего брата или вышла за вас замуж?

– Не смейтесь надо мной, не будьте жестоки, это причиняет мне невыносимую боль.

– В таком случае, перестаньте смотреть так трагически и постарайтесь улыбаться, если не хотите, чтобы нами интересовались больше, чем новобрачными. Что до вашего брата, то он любит слишком глубоко, и новая любовь ему не грозит, а ваше предложение… – тут Изабель стала серьезной, – вы должны знать и сами, что брак между нами невозможен! Даже если бы я сгорала от безумной страсти, я бы не могла отречься от своей католической веры.

– Но вы, судя по всему, и от безумной страсти не сгораете. В таком случае… Мне, однако, пора возвращаться в Сен-Мор. Скоро начнутся танцы, а я предупредил господина герцога, что откланяюсь сразу после ужина.

Изабель поняла, что больно ранила юношу, и хотела его хоть как-то утешить.

– Простите, если причинила вам боль. У меня скверная привычка говорить все, что я думаю, а иногда и больше того… Я хочу заслужить ваше прощение, открыв вам, что, сказав то, что сказала, говорила… не без сожаления.

С секунду он смотрел ей в глаза, всматриваясь в самую глубину.

– Спасибо, – проговорил он наконец, потом взял руку Изабель и поцеловал ее. После чего встал и отправился прощаться с хозяевами.

Изабель проводила его взглядом и подошла к матери. Госпожа де Бутвиль сразу же, как только заняла место рядом с принцессой Шарлоттой, поманила дочь рукой, подозвав к себе.

– Вы мне кажетесь взволнованной, Изабель. Мне не очень понравилось, что вас поместили за столом рядом с маркизом д’Андело, а понаблюдав за вами, я всерьез обеспокоилась. Мне показалось, что вы оба находитесь в волнении, а поскольку юноша в вас явно влюблен, вы могли строить определенные планы на будущее. Надеюсь, этого не произошло, потому что я никогда не дам своего согласия на брак между вами.

– Я это знаю, матушка. Но брат маркиза тяжело ранен и предпочитает смерть потере руки – по-моему, это естественно, что он взволнован. И думаю, что я не отступила от правил, предписываемых мне моей религией, выразив сочувствие протестанту в несчастье?

Изабель уже собралась уйти, но госпожа Конде удержала ее.

– Неужели дела в Сен-Море так плохи?

– Даже хуже, чем мы предполагали. Гангрена победила. Бурдело мог бы ему помочь, если бы ампутировал руку, но Морис де Колиньи решительно отказался, не желая остаться калекой и снискать сочувствие вместо любви. Теперь смерть неминуема, она приближается с каждым днем, и сделать ничего невозможно.

Обе дамы торопливо перекрестились, а Изабель повернулась и отправилась к себе. Молодых уже собирались со смехом и весельем провожать в их особняк на улице Жур, где должен будет для них начаться медовый месяц, но Изабель почувствовала: сопровождать их она не в силах. Изабель всегда была честна перед собой и не скрывала, что завидует молодоженам. Завидует отсутствию у них разрушительных страстей, завидует их спокойному счастью, когда они будут наблюдать, как растут их дети и как их прекрасный замок становится все великолепнее.

Прежде чем идти к себе, Изабель заглянула в комнату к Мари-Луизе: сестра собирала драгоценности, подаренные ей супругом, навсегда оставляя родительский дом. Изабель помогла ей, и Мари-Луиза, обняв сестру, сказала:

– Я хочу, чтобы ты знала: если у тебя появится желание или необходимость, ты можешь жить у нас, сколько захочешь. Ты не теряешь сестру – ты приобретаешь брата. Нам бы очень хотелось, и мужу и мне, чтобы ты у нас встретила…

Изабель не дала сестре договорить, прикрыв ей рот ладонью.

– Не говори ни слова больше! Единственный мужчина, за которого я хотела бы выйти замуж, не может быть со мной по воле Господа, а не людей. Поделать здесь ничего нельзя, но я тебе очень благодарна. Постарайся быть счастливой, а я буду молиться за вас обоих.

Сестры были искренне привязаны друг к другу, но близости между ними никогда не было. Они думали о разном, мечтали о разном, но Изабель было отрадно знать, что в минуту, когда она вынуждена была отказаться от того, что могло бы составить ее счастье, сестринская привязанность остается неизменной.


Несколько дней спустя Морис де Колиньи отдал Богу душу на руках у той, которую поклялся любить и после смерти. В салоне госпожи де Рамбуйе и во всех других гостиных Парижа, где царило новое, благородное направление умов, отношение к молодому человеку совершенно переменилось. Если до этого все волей или неволей сомневались в мужестве Мориса из-за его странного поведения во время поединка с де Гизом – а если говорить честно, упрекали его в трусости, хоть и не высказывали этого прямо, чтобы не навлечь на себя месть его брата или маршала де Шатийона, его отца, – то после смерти несчастный преобразился в героя романа. Красивый и благородный дворянин, пожертвовавший собой ради возлюбленной, оказался идеальным героем для дам салона госпожи Рамбуйе. Некий одаренный аноним разразился бессмертным произведением под названием «История Ажезиласа и Исмены». В этом произведении, желая, чтобы читательницы как в хижинах, так и во дворцах рыдали как можно громче, Исмена пребывает чистой и беспорочной (в то время как реальная госпожа де Лонгвиль разрешилась дочерью), а Ажезилас умирает от отчаяния, произнося следующие слова: «Я не мог обрести счастья, не обладая вами. Моя страсть была слишком сильна, чтобы пребывать в этом мире… Благодарю вас за доброту, которая позволила мне сказать, что я умираю из-за вас и умираю счастливым, потому что не потревожил ваш покой».

Но и на этом дело не кончилось. Печальная история растрогала даже простых людей, и они поспешили превратить в легенду и золотоволосую принцессу, ради которой гибнут благородные рыцари.

Госпожа де Лонгвиль без лишней скромности приняла на себя роль благородной героини и превосходно в ней себя чувствовала, считая, что она родилась, чтобы быть кумиром, к которому приближаются только на коленях. Что, однако, не помешало ей сделать Марсияка своим любовником.


Изабель негодовала и возмущалась, а Франсуа, окончательно поступивший в распоряжение герцога Энгиенского и навещавший сестру лишь в перерывах между победоносными военными кампаниями, снова и снова объяснял ей, что история эта смешна. Ну, может быть, смешна смертельно… Франсуа продолжал расти и, несмотря на свой горб, сделался очаровательным кавалером. В нем словно бы горел огонек не иссякающего веселья, и ему он был обязан своими первыми успехами у женщин. Невинности Франсуа лишился рано: его любовницей стала госпожа де Гувиль, с ней он совершал короткие набеги в Преси, когда там не было матери. Если стояла хорошая погода, то любовников больше всего радовало купание в Уазе и занятия любовью на солнышке.

– Нет ничего унылее женщин, к которым нужно приближаться на карачках и которые дарят себя маленькими кусочками: сегодня палец, завтра рука, кисть, локоть, плечо, ну и так далее, – заявил он сестре, говоря о госпоже де Лонгвиль. – Когда доберешься до вершины, то устанешь, словно одолел высокую гору, и захочешь пойти туда, где травка позеленее.

– Как? Неужели вы не покорены таким изобилием красоты? – засмеялась Изабель. – Думаю, что вы один такой на свете, Франсуа!

– Ничего подобного! Я знаю множество таких, как я. И знаю женщин, ради которых влюбленные преодолевают куда более жестокие препятствия, чем соревнование в ползании на брюхе. Вы, например.

– Я? И какого же влюбленного вы имеете в виду?

– Милого Гаспара де Колиньи, который ради ваших прекрасных глаз отрекся от своей веры, надеясь жениться на вас, чем вызвал на свою голову гром и молнии своего отца.

Смех замер на губах Изабель.

– В самом деле?

– В самом деле. Старый маршал, корыстолюбец, каких мало, запретил ему искать руки бесприданницы. Но Гаспар продолжал настаивать на своем, и отец лишил его денег на содержание. Вот это настоящая любовь, моя дорогая!

– Господи! Но как же он будет существовать? Я уж не говорю о необходимости достойно поддерживать свой титул!

– Господин герцог, узнав о трудностях друга, поддержал его, уверив, что тот без труда вернет ему все, когда его добрый отец перейдет из этого мира в мир иной. Гаспар – единственный наследник, но его отец будет делать все, чтобы протянуть как можно дольше, и, возможно, дождется того, что сын в конце концов согласится жениться на богатой мадемуазель де Ла Форс, которую он выбрал сыну в жены.

– Наша мать слышала что-нибудь об этом?

– Разумеется, и сочла все это унизительным. Она объявила во всеуслышание, что, даже если Шатийон согласится на брак с тобой, она откажет претенденту.

Только что вспыхнувшую радость погасило отчаяние. Изабель, как подкошенная, упала в кресло, готовая разрыдаться.

– Бедный Гаспар! Пойти на такие тяжкие жертвы и не получить взамен ничего! А я могла бы быть с ним так счастлива! И самое невыносимое, что окончательный отказ исходит от нашей матушки! Гаспар совершил то, что мы обе от него хотели, а это было совсем нелегко. Так почему же она не хочет нашего счастья?

– Видите ли, сестричка, нельзя сказать, что в своей обиде наша матушка совсем не права. Вы прекрасно знаете, как она горда, и видеть, что кем-то из де Монморанси пренебрегают, для нее невыносимо. Но не отчаивайтесь, Изабель! Мы заодно с Гаспаром и делаем все, чтобы вам помочь.

Однако судьба пожелала, чтобы в этот день все злые силы ополчились против возможного счастливого брака. Госпожа де Лонгвиль добавила ложку чернейшего дегтя в бочку меда, и нанесенная ею рана была особенно болезненна для Изабель.

Анна-Женевьева приехала ужинать к матери и, не закрывая рта, делилась светскими новостями:

– Обращение господина де Колиньи в католичество стало большим событием, о нем толкуют повсюду – и на Королевской площади, и в салонах. Но главная изюминка не в этом, хотя, возможно, это всего лишь сплетня, но сплетня, которая поразила всех. Оказывается, стать католиком Гаспара убедила Марион Делорм, которую наш герой очень часто посещает. Удивительно, не правда ли?

Свой вопрос герцогиня обратила к Изабель, которая внезапно побелела, как мел, хотя и удержала на губах натянутую улыбку.

За столом воцарилось молчание. Изабель поднялась со своего места и попросила госпожу принцессу извинить ее, но головная боль… Она скорым шагом пошла к двери, однако успела услышать, как Шарлотта де Конде возмущенно сказала дочери:

– Я знала, что вам чужды невинные развлечения, дитя мое, но не думала, что вам доставляет наслаждение бессмысленная жестокость.

Изабель чувствовала, что хотя бы за эти слова она до конца своих дней будет любить принцессу!

Принцесса не ограничилась словами. Воспользовавшись тем, что Изабель уехала на несколько дней в особняк Валансэ, чтобы помочь сестре обжиться в новом для нее месте, госпожа де Конде призвала к себе Гаспара де Колиньи, чтобы доподлинно узнать, как все было на самом деле. Гаспар не только не выказал никакого смущения, услышав о Марион, напротив, он от всего сердца рассмеялся.

– Само собой, я посоветовался с Марион. Она старинная моя приятельница и верный друг. Я обязан ей очень многим. Она истинная женщина и великолепно знает все движения человеческого сердца. А что касается моих страданий и сомнений, то она дала мне лишь один совет: отрекитесь. «Если нет другой возможности завоевать ту, которую вы любите, пожертвуйте своей религией без малейших колебаний, – сказала она. – Тем более, мне не кажется, что вы так уж набожны. Люди меняют веру и по менее благородным причинам, и если вы в самом деле любите…» Выйдя от нее, я отправился прямо в церковь Святого Павла. Мой отец с ума сошел от ярости. А моя мать упала в обморок и пришла в себя только для того, чтобы меня проклясть. Упорствует и госпожа де Бутвиль, которую я надеялся завоевать предложением нашего брака…

– Я знаю об этом. Изабель очень подавлена. Что вы собираетесь теперь предпринять?

– Если бы я только знал!

На самом деле Гаспар де Колиньи прекрасно знал, что собирается делать. Уже не первый день он обсуждал все тонкости предприятия с герцогом Энгиенским, который, надо признаться прямо, первым подал счастливую мысль, прибавив, что ради того, чтобы она была доведена до конца, берет ее осуществление на себя. Однако счел нужным предупредить:

– Ты знаешь, что рискуешь головой, Гаспар?

– Ришелье больше нет на свете!

– Его нет, но есть королева. Она ненавидела его при жизни, но, похоже, получает извращенное удовольствие, требуя неукоснительного исполнения всех его указов. Если твой несчастный брат не испытал на себе последствий королевского гнева, то только потому, что был очень болен. Зато ты так и пышешь здоровьем.

– Значит, твердым шагом взойду на эшафот. Я люблю Изабель, люблю так, что готов отдать жизнь за одну ночь любви…

– Значит, нам только и остается, что всерьез и немедленно взяться за подготовку. Будем ковать железо, пока горячо.


В этот вечер госпожа де Рамбуйе пригласила на ужин всех подруг своей дочери Жюли, которая наконец-то решила выйти замуж за своего нареченного Монтозье. Совершалось в некотором роде прощание с девичьей жизнью. Среди гостей – ни одного мужчины, разве только музыканты, да и те находились за драпировкой. Вечер удался на славу, и гостьи от души повеселились. Не приехала только госпожа де Лонгвиль, сославшись на то, что еще не оправилась после родов. Но, как ни странно, в гостиной, где ей всегда были рады, никто не сожалел о ее отсутствии.

Было довольно поздно, когда молодая маркиза де Валансэ с сестрой уселись в карету, которая должна была везти их на улицу Жур, где жену ожидал супруг, с радостью предвкушая назначенный на утро отъезд. С утра пораньше он и Мари-Луиза отправлялись в родовой замок – маркиз мечтал о мирной деревенской жизни вдали от суеты и грязи Парижа.

Карета свернула за угол и замедлила ход. Кучер, не желая производить лишний шум, доехал не спеша до ворот особняка Валансэ и остановился. Изабель затаила было дыхание, но тут же вздохнула с облегчением, увидев вынырнувших из темноты мужчин в масках. Двое из них встали перед лошадьми, остальные без труда справились с кучером и лакеями на запятках. После чего огромного роста великан распахнул дверцу кареты и бесцеремонно вытащил из нее Изабель, которая кричала и яростно отбивалась. Мари-Луиза лишилась чувств.

Гигант со своей добычей, продолжавшей кричать и отбиваться, ринулся во двор, в глубине которого стояла запряженная шестеркой лошадей дорожная карета с распахнутыми дверцами. Великан передал свою ношу в руки мужчине, сидевшему в карете, которые были куда более ласковыми.

– Вот она, господин маркиз! Рад, что вы ее заполучили. Она меня всего исцарапала – ни дать ни взять бешеная кошка!

– Полегче, Бастий, изволь говорить с уважением. В самом скором времени ты будешь обращаться к этой даме «госпожа маркиза».

Дверца закрылась. Кучер хлестнул лошадей, и тяжелая карета тронулась с места. Между тем перед домом возобновились боевые действия. На свое несчастье, привратник, решив, что нападавшие собираются ограбить особняк, бесстрашно ринулся на злодеев и был убит. Узнав о его смерти, Изабель не переставала о нем печалиться. Мари-Луизу, которая по-прежнему была в обмороке, вынесли из кареты, отнесли в ее покои и доверили заботам горничных.

А тем временем «несчастная жертва безбожного похищения», как будет вскоре написано в «Газетт», смеялась от души в глубине дорожной кареты в объятиях своего похитителя, которому пока еще никак не удавалось получить столь вожделенный первый по-целуй.

– Я хорошо сыграла свою роль? Я громко кричала?

– Может быть, даже слишком громко. Вы были великолепны! Я опасался, как бы не сбежался потрясенный вашими криками весь квартал. Завтра весь Париж и весь двор будут знать, с какой отвагой вы оборонялись. А теперь, моя нежная, моя любимая, подарите мне возможность насладиться наградой.

– Наслаждайтесь, – с великодушным лукавством разрешила Изабель.

В следующую секунду она уже не смеялась, изумленная поцелуем, в котором она словно бы растворилась. Этот поцелуй не был первым в ее жизни, но другие, возможно, бывшие слишком торопливы или неумелы, оставили ее равнодушной. Поцелуй Людовика оскорбил ее, а поцелуй Гаспара…

Искусству любви обучила Гаспара Марион Делорм, и женское тело стало для него сродни музыкальному инструменту. Он выучился играть, он сделался мастером. Но на этот раз речь не шла об игре. Девичья прелесть Изабель зажгла в нем подлинную страсть, и она заиграла всеми красками. Его жадные губы ласкали нежный рот, атласную шею, грудь, приоткрытую вырезом шелкового платья, на которое была накинута меховая пелерина, спасительница от зимнего холода. Его поцелуи зажигали огонь в крови, погружали в истому, звали позволить любимому исчерпать до дна свое желание, и все же Изабель нашла в себе силы ласково отвести руку, которая пыталась расстегнуть ее платье.

– Вы хотите нашей смерти в карете? – спросила она с улыбкой. – И к тому же под взглядами лакеев? Помучайтесь еще немного, дайте мне несколько минут, и я подарю вам всю себя целиком.

– Вы так прекрасны, сердце мое! От вашей красоты я схожу с ума…

– Значит, мне придется быть рассудительной за двоих, – заключила она, укрываясь меховой пелериной. – А куда, собственно, мы едем?

– В Шато-Тьери, который принадлежит господину герцогу Буйонскому, но там готовы нас принять.

– Это далеко.

– Лье двадцать, я думаю, не меньше.

– В таком случае попробуем поспать, чтобы, когда приедем, не выглядеть измученными.

Путешествие, однако, не обошлось без приключений. Карета опрокинулась, но, благодарение Господу, никто не пострадал, и ее поставили на колеса. Впрочем, происшествие нисколько не уменьшило радости беглецов. Гаспар помогал своим слугам поднять карету, Изабель сидела на склоне и смотрела на них. Было уже утро, когда они наконец добрались до замка, где заботами герцога Энгиенского к их приезду все было готово. Они вошли в замок, где их ждал управляющий, господин де Режекур. Он дал им полчаса, чтобы привести себя с дороги в порядок, и проводил в часовню. Там священник принял от них исповедь и совершил обряд венчания. Жених был в камзоле из буйволиной кожи, невеста в бальном платье с кружевной накидкой госпожи де Режекур на голове. Нотариус составил брачный контракт, удостоверяющий их новое гражданское состояние, заметив при этом, что, поскольку невесте почти восемнадцать, она вправе обойтись без родительского согласия на брак, но в случае жениха дело обстоит иначе: у него еще целый год до двадцатипятилетнего возраста, когда юноша считается совершеннолетним.

– Год пролетит в одно мгновенье, – весело заявил Гаспар.

Изабель думала, что после того, как брачное благословение освятило их склоненные головы и соединившиеся руки, их пригласят к обеду, а потом отведут в спальню, где после часа любви они смогут отдохнуть. Она так нуждалась в отдыхе после дня, полного волнений, и бессонной ночи!

Но нет! Ничего подобного!

Долгожданный обед был, но после него их ждала вовсе не спальня, а новая карета, запряженная свежими лошадьми и с уложенным багажом! Изабель взглянула на Гаспара с недоумением, скорее похожим на недовольство, а он ласково притянул ее к себе.

– Верьте мне, никто на свете не жаждет больше меня уединения вдвоем с вами, но мы не можем забыть, что мы с вами беглецы, и каждую минуту могут появиться гвардейцы, которых пустили по нашим следам. Нам необходимо успеть добраться до нашего убежища.

– И что же будет нашим убежищем?

– Стенэ, крепость принцев де Конде с гарнизоном. Там нам нечего будет опасаться.

– И где же она? Далеко?

– Самое больше лье тридцать пять…

– Тридцать пять лье! Почему вы не предупредили меня заранее? Я надела бы на праздник к госпоже Рамбуйе теплое мягкое платье из шерсти с воротником, который закрывал бы уши, и взяла с собой штук пять шалей, не меньше! Я умру от холода в этой крепости!

– Чем несказанно меня удивили бы! Кроме вот этого подбитого мехом плаща, у вас будет там все, что находится в этом сундуке, и мои горячие руки, чтобы вам всегда было тепло. Поверьте, нам и в самом деле нужно как можно скорее укрыться в нашем убежище. Согласно закону, похищение карается смертью. Или, может быть, вы предпочитаете вернуться в Париж? – добавил он, вдруг помрачнев.

В мгновение ока Изабель засияла улыбкой.

– Вы прекрасно знаете, что не хочу. Но в наказание за то, что не предупредили меня о такой долгой дороге, не рассчитывайте, что в карете получите задаток в счет нашей будущей брачной ночи!

– Я обещаю быть очень послушным. Но хочу поцелуев, много-много поцелуев, особенно если нас схватят, прежде чем мы доберемся до Стенэ…


Гаспар был прав, стремясь уехать как можно дальше. В Париже и в самом деле уже разыскивали беглецов. Начало этому положила госпожа де Валансэ, как только пришла в себя и открыла глаза. Она не была посвящена в тайну похищения, грубое нападение смертельно напугало ее. Испуг обернулся гневом, как только она узнала о гибели своего привратника. Мари-Луиза, ни секунды не медля, отправила слугу с известием о произошедшем в особняк Конде, где находилась в это время ее мать. Последствия не заставили себя ждать.

Стенные часы в Пале-Рояле пробили полночь. Королева готовились ко сну, когда к ней вошла ее любимая придворная дама, госпожа де Мотвиль, и сообщила, что принцесса де Конде просит немедленно принять ее.

– В этот час?

– Да, Ваше Величество, – отвечала камеристка. – Прибавлю, что она не одна, с ней госпожа де Бутвиль, ее одежда и прическа в беспорядке, ворот платья разорван, с ними госпожа де Валансэ, она плачет в три ручья.

– Позовите их, добрая моя Мотвиль, пусть войдут. Сейчас мы узнаем, что там стряслось.

Зрелище, представшее перед глазами Анны Австрийской, было весьма впечатляющим. Принцесса де Конде, которая, впрочем, не выглядела взволнованной, поддерживала под руку свою причудливо одетую кузину. На первый взгляд могло показаться, что достойная дама подверглась нападению. Но это было не так. Госпожа де Бутвиль вскочила с постели в ночной рубашке, наскоро накинула на себя то, что подвернулось под руку, и, находясь в страшном гневе, разорвала на себе платье. Мало этого, она явилась во дворец в домашних туфлях на босу ногу.

– Ваше Величество, – заговорила принцесса Шарлотта, стараясь говорить как можно спокойнее, – я привела к вам несчастную женщину, которая хочет просить королевского правосудия, обвиняя господина де Колиньи в похищении ее дочери Изабель.

Рыдания матери стали громче, ей вторила дочь Мари-Луиза, которая оплакивала скорее своего привратника, а не похищение сестры, чей сумасбродный характер она никогда не одобряла.

Королева постаралась утешить обеих женщин добрыми словами, распорядилась, чтобы камеристка принесла испанское вино и печенье, усадила их, а потом отвела в сторону госпожу де Конде.

– Мне кажется, моя дорогая, что я не должна чересчур спешить с наказанием виновного. Мне почему-то кажется, что Изабель де Бутвиль будет огорчена, если мы испортим ей всю радость арестом Колиньи, а госпожа де Бутвиль, как бы ни была сейчас расстроена, расстроится еще больше, если ей доставят молодого Колиньи до того, как он станет ее зятем.

Шарлотта сдержала улыбку и сказала, стараясь говорить как можно тише:

– Ради бога, Ваше Величество, не заставляйте меня и дальше разыгрывать мою не слишком завидную роль. Поверьте, мне непросто с ней справляться. На самом деле виной всему мой несносный сын – он устроил побег, которым все участники довольны.

– Значит, постараемся успокоить обеих дам, по крайней мере, на эту ночь. А завтра я посоветуюсь с кардиналом Мазарини, и мы решим, каким образом нам лучше всего действовать.

Четверть часа спустя мать с дочерью несколько успокоились и обрели уверенность, что все будет поставлено на ноги ради того, чтобы отплатить за нанесенную им обиду. В сопровождении выделенного им эскорта, который должен был сопроводить их до дому, они удалились. Королева наконец-то могла лечь спать.

Успокоить родителей Гаспара оказалось еще труднее, впрочем, они так и не успокоились. Старый маршал так разбушевался, что уже через несколько часов весь Париж знал о бегстве двух влюбленных. Весть облетела все гостиные, и в салоне госпожи де Рамбуйе Вуатюр сложил стихотворное послание, обращенное к Гаспару:

Благословенна будет ночь,

Когда блистательную деву,

Столь щедро одаренную богему,

Пленит отвага воина

И дерзостная доблесть завоюет.

И еще десять страниц, все в том же духе. Ла Менардьер вступил с ним в соревнование, написав довольно фривольное рондо, за которым последовали и другие. Скандал породил лавину соленых и подсоленных шуточек и прославлений в стихах и прозе, что подливало масла в огонь и поддерживало непримиримый дух госпожи де Бутвиль. Она обратилась в Парламент с жалобой, желая получить официальное разрешение преследовать Гаспара де Колиньи, соблазнителя и похитителя ее дочери Изабель, с тем чтобы его приговорили к отсечению головы!

Маршал в свою очередь обратился в другую судебную инстанцию с требованием, чтобы брак, заключенный в Шато-Тьери, был признан недействительным, так как он был тайным и незаконным, ибо его сын не достиг двадцати пяти лет, то есть возраста совершеннолетия, и не имел права жениться без родительского согласия.

Страсти кипели, а в это время под сенью могучих крепостных стен Стенэ и под охраной начальника ее гарнизона, господина де Шамийи, молодожены, которые нигде не появлялись и никому не показывались, проживали блаженные дни и ночи. В объятиях своего супруга Изабель с восхищением открывала страну любви, а Гаспар, неустанно восхищаясь прелестью своей юной супруги, никак не мог насытиться и так искусно возбуждал в ней ответный огонь желания, что почти все время они проводили в своей спальне, вызывая завистливое удивление у немногочисленных обитателей крепости.

Между тем настал час, когда им пришлось вернуться к прозаической действительности. Они спрятались от нее, но она настойчиво призывала к себе.

Герцог Энгиенский пристально следил за бушующими в Париже страстями, выступал при необходимости защитником своего друга и прислал ему письмо с просьбой изложить во всех подробностях обстоятельства своей женитьбы[22]. Гаспар взялся за перо.

С находчивостью, которая нечасто встречается у отважных воинов, Гаспар, желая использовать и расположение королевы и влияние кардинала, начал с пространного выражения почтения и любви к своим родителям. После чего хитроумно заявил, что его сыновние чувства, которые он продолжает испытывать к отцу и матери, не могли помешать ему жаждать вечного спасения души, и он благодарен Господу за то, что Он сподобил его благодати открыть для себя истину католической веры. Затем следовал небольшой панегирик набожности и добродетелям госпожи де Бутвиль, а также известным всем достоинствам ее дочери. Завершил он свое послание упоминанием о гонении, которому подвергся от своих родителей: ему запрещалось посещать святую мессу в Шатийоне, хотя и за это он не таит на них зла и просит прощения за свое им упорное противостояние.

Еще немного, и Гаспар де Колиньи предстал бы мучеником за веру…

Но, несмотря на немалый талант автора, этот литературный опус не впечатлил Парламент, куда представил его герцог Энгиенский. Парламент ответил на него документом, который подтверждал, что брак, заключенный в Шато-Тьери, был тайным. Зато по желанию королевы Мазарини написал длинное письмо маршалу, в котором уговаривал его отказаться от затеянного процесса, призывал к примирению с сыном, обещая с одобрения Ее Величества лично следить за продвижением по службе такого великолепного воина.

Ответ оскорбленного отца не внушал больших надежд на лучшее. Поблагодарив кардинала за его обещания, маршал давал понять, что в его намерения не входит отказываться от процесса.

Влюбленные взволновались всерьез. Гаспар написал герцогу Энгиенскому, умоляя его повидаться с нунцием и попросить ни больше ни меньше как поддержки римского папы. Однако герцог усмотрел для Гаспара еще более надежную защиту, о которой сам он в лихорадке волнений позабыл: молодому де Колиньи только что исполнилось двадцать пять лет. Таким образом, теперь он был волен жениться на ком угодно без согласия родителей. Оставалось обвинение в том, что брак был тайным.

Получив разъяснения и рекомендации от своего командующего и друга, Гаспар расхохотался.

– Любовь моя, – обратился он к своей жене, – нам с тобой придется вернуться в Шато-Тьери.

– Господи, но зачем?

– Чтобы обвенчаться.

– Но разве мы с тобой не обвенчаны?

– Не совсем так, как того требует закон. Наше с тобой венчание было совершено секретно, а значит, слишком поспешно. На этот раз все будет по правилам. Мы должны прибыть туда через три дня, и Людовик пишет, что к нашему приезду все будет готово.

В самом деле, когда они въехали в маленький городок, он был весь украшен цветами. Супругам дали время привести себя в порядок после дороги, а затем сопроводили в церковь Сен-Крепен. И там они были обвенчаны с соблюдением обряда. Обряд совершил главный священник церкви совместно со всем своим клиром в присутствии знатных людей города, королевских нотариусов и простых горожан, словом, всех, кто подтверждал своим присутствием публичность совершенного акта. Супруги были так хороши, что, когда они вышли из церкви, горожане приветствовали их восторженными криками и бросали им цветы. Толпа проводила молодых до городской ратуши, где их ожидало настоящее свадебное пиршество. Сияющая Изабель в белом атласном платье – подарке принцессы Шарлотты, который она, приехав, нашла в отведенной ей комнате, очаровала всех: мужчин – своей красотой, женщин – любезностью и остроумием.

– Просто не верится, – шепнула она мужу, – неужели мы можем быть счастливыми у себя дома и ни от кого больше не прятаться? Однако почему у вас нерадостный вид?

– Дело в том… что… мм… нам еще на какое-то время придется побыть счастливыми в Стенэ, – ответил Гаспар с кисло-сладкой улыбкой.

– Почему же это? Мне кажется, на этот раз мы обвенчаны по закону.

– Без всякого сомнения, но мы не можем вернуться в Париж прежде, чем Парламент зарегистрирует дату нашего второго венчания и откажет в поданных исках моему достопочтенному отцу и вашей дражайшей матушке.

– Не может этого быть!

– Может, моя дорогая. Итак, в путь! И не отчаивайтесь. Разве я не с вами? Разве не принадлежу вам душой и телом? В Париже уже такого не будет. А сейчас мы спокойно вернемся в Стенэ и будем любить друг друга, не опасаясь досадных помех и вторжений.

Изабель со смехом бросилась ему на шею.

– Вы правы, сердце мое! Вернемся и будем любить друг друга!

Прежде чем покинуть Шато-Тьери, Гаспар написал благодарственное письмо герцогу Энгиенскому, который неустанно подтверждал благодеяниями свои дружеские чувства и пообещал ему написать более подробно позже.

Второе пребывание супругов в Стенэ было куда более коротким. На этот раз венчание беглецов прошло без осложнений. Кардинал Мазарини и папский нунций сумели убедить маршала де Шатийона не противиться этому браку, и тот, смирившись, отказался от процесса. Однако упрямый, как буйвол, он поставил молодым супругам условие, о котором им сообщила принцесса Шарлотта, когда они, наконец, добрались до особняка Конде.

– Ваш отец хочет, чтобы ваш брак был торжественно подтвержден в Париже.

– Как? Торжественной церемонии в Шато-Тьери ему недостаточно? – возмущенно повысил голос Гаспар, выйдя из себя. – Что ему еще от нас надо? Может быть, он хочет, чтобы мы отправились в Рим за благословением самого папы? Я солдат, черт побери, и должен сражаться рядом с господином герцогом на поле брани!

– Не стоит так волноваться, церемония много времени не займет.

Действительно, несколько дней спустя, девятнадцатого июня, брак Изабель де Бутвиль и Гаспара де Колиньи был благословлен в третий раз, и благословил его архиепископ города Парижа, монсеньор Гонди, в соборе Парижской Богоматери в присутствии Ее Величества королевы, кардинала Мазарини, всего двора и многих членов Парламента. Отсутствовали на венчании господин маршал де Шантийи, госпожа де Бутвиль и госпожа де Валансэ, хотя и с матерью, и с сестрой Изабель успела по приезде помириться. Правда, с Мари-Луизой – перед самым ее отъездом к себе в замок.

Когда под звон колоколов молодые вышли из собора, держась за руки и отвечая улыбками на восторженные крики, Изабель, не поворачивая головы к Гаспару, спросила:

– Как вы думаете, теперь мы можем быть уверены, что обвенчаны правильно?

– Будем надеяться, сердечко мое, – ответил он и поцеловал маленькую ручку, которую держал в своей. – Ведь даже его святейшество папа дал свое согласие на наш брак, а выше папы – только Господь Бог, но чтобы получить от Него благословение, нужно покинуть землю, а я нахожу ее такой прекрасной с тех пор, как вы принадлежите мне!

– Прежде мы с вами жили, как герои романа. Что, если наша нынешняя жизнь покажется вам однообразной?

– Однообразной? Я постараюсь принести вам лавры славы, завоевав ее под началом господина герцога, а вы будете блистать при дворе, ожидая счастливых часов, которые мы проведем вместе, когда я вернусь. И потом, может быть, мы подумаем о детях?

«О детях», – повторила про себя Изабель, садясь в карету, которая должна была отвезти их в особняк Конде. Оттуда принцесса Шарлотта и Изабель отправлялись в Шантийи, а Гаспар следовал в армию. Изабель не задумывалась о детях, но теперь, поразмышляв, не ощутила большого желания их иметь. Дети скорее приносили горделивую радость отцам, а матерям долгие дни тошноты и множество прочих неприятностей. Не говоря уж о том, что ее тонкая и гибкая талия исчезнет, появится огромный уродливый живот, а сколько мук ей придется вытерпеть, чтобы родить этого ребенка! Нет, предложить такое мог только мужчина!

На свадьбе Изабель не было и госпожи де Лонгвиль. Она не сочла нужным ради такого незначительного события покидать великолепный замок Куломье, куда увезла с собой немало блестящих светских людей. К тому же, как говорила она, церемониия отдавала шутовством.

Изабель же ее отсутствие только обрадовало. Она была счастлива, не увидев главного своего врага на венчании. Ей вовсе не хотелось стать мишенью для упражнений в остроумии герцогини – ее стрелы по большей части бывали ядовитыми. Удовольствие ей доставили новости о жизни в Куломье. Молодая мачеха и падчерица жили как кошка с собакой, их ссоры довели Лонгвиля до того, что он со скоростью ветра умчался в свою Нормандию, где был губернатором. Молва донесла, что там он нашел себе утешительницу в лице некой слегка перезрелой девицы с великолепным аппетитом, свежей, словно салат на грядке, пухлой и добродушной, а главное – неимоверно гордой оказанной ей честью и готовой ради нее на все услуги. Только это и нужно было несчастному герцогу, изгнанному из собственного дома двумя мегерами и, похоже, брошенному своей официальной любовницей. С тех пор, как герцог де Бофор находился под арестом, госпожа де Монбазон достала, неведомо какими путями – возможно, не без помощи собственного мужа, который был городским главой Парижа, – разрешение навещать узника два раза в неделю. И она его навещала, принося ему утешения нежной возлюбленной, даря столь необходимое ему успокоение как для души, так и для тела.

Парижане, которые во всех событиях играли роль античного хора, распевали по этому поводу вот такую развеселую песенку:

Бофор в тюремной башне

В Венсене заключен,

Его участь облегчает

Там красотка Монбазон.

Утомившись от бесконечных перебранок, госпожа де Лонгвиль вернулась в Париж. Лето здесь было не менее жарким, чем в Куломье, зато в ее окруженном садом особняке было, без сомнения, тише. И, конечно, в нем было гораздо удобнее принимать Франсуа де Ларошфуко, принца де Марсияка, который питал к ней пылкую и сумрачную страсть, воспламенившую в конце концов и ее.

В ожидании конца осени, когда домой должны были вернуться воины-победители – герцог Энгиенский не уставал пожинать лавры триумфальных побед, – Изабель провела чудесное лето, не разлучаясь со своей любимой принцессой. Ее сестра уехала в Валансэ и, почувствовав, что беременна, увезла с собой туда и матушку, к несказанному, но неявному удовольствию Изабель. Госпожа де Бутвиль выказывала дочери большую холодность после похищения, которое на протяжении многих месяцев питало скандальную хронику двора и города. Другое дело – принцесса Шарлотта, у нее самой по части скандалов был королевский опыт, и она полюбила Изабель еще больше, получая от нее то тепло, которого не находила у своих детей. Ну, разве только у младшего Конти, ему исполнилось четырнадцать, он обожал мать, но мечтал только о том, чтобы под началом старшего брата скакать по полям сражений.

– Вы – моя вторая дочь, – говорила порой принцесса, когда они прогуливались рука об руку в парке или по берегам прудов, а за ними великолепным шлейфом двигались поэты.

Двери замка Шантийи были всегда открыты для друзей и знакомых, которые зимой собирались в гостиных особняков Конде и Рамбуйе. Время летело незаметно и беззаботно…

К удивлению Изабель, она не испытывала никакого беспокойства по поводу опасностей, грозящих ее супругу, а ведь она любила его… Или думала, что любила? Зато ее встревожило письмо, полученное принцессой в Шантийи, где сообщалось, что Людовика Энгиенского вновь посетила та странная болезнь, от которой он страдал в первые дни своей женитьбы.

Изабель пыталась разобраться в своих чувствах, много думала о своем отношении к Гаспару и, наконец, как ей показалось, стала что-то понимать яснее. Гаспар красив, обаятелен, и к тому же он был искусным любовником. В их маленькой спальне в Стенэ она провела счастливейшие часы, когда они ласкали друг друга и очень много смеялись. Гаспар для нее оставался всегда милым и добрым приятелем. Но вот они расстались, и Изабель с удивлением призналась себе, что совсем не скучает по мужу. Еще больше удивил ее приснившийся ночью сон: ей снилась чудесная ночь в Стенэ, но склонялось над ней не лицо ее супруга, а желчное остроносое лицо Энгиена, и она чувствовала себя бесконечно счастливой…

Вот тогда-то она всерьез спросила себя, а любила ли она своего мужа так, как, ей казалось, она его любит.


Ее воин вернулся домой, и очень скоро Изабель перестала упрекать себя за сон, который называла про себя невольной изменой. Воюя, Гаспар очень быстро втянулся в мужскую жизнь со всеми вытекающими из нее, порой неблаговидными, последствиями. Сразу по возвращении он отдал страстную дань красоте своей очаровательной жены, которую она, безусловно, заслужила. Но в самом скором времени вновь вернулся к разгульной жизни, которую привык вести вместе со своими товарищами, которые без меры пили и волочились за всеми юбками. Гаспар частенько навещал Марион Делорм и кутил с ее подружками. Он заводил интрижки с хорошенькими девушками, переспал с мадемуазель де Герши и госпожой д’Олон, которые обычно проводили время с Бофором. Не обошел вниманием и президентшу Тамбоно, придя просить, чтобы она одарила своими милостями его юного шурина, Франсуа де Бутвиля. На Франсуа неожиданно напала робость перед высокомерным видом этой дамы. История эта нечаянно получила огласку, госпожа Тамбоно, громко возмущаясь наветом, требовала, чтобы Рокелор, ее официальный любовник, вызвал бесстыдника на дуэль. Рокелор отказался наотрез. До чего дойдет дело, если благородные молодые люди примутся калечить друг друга из-за сомнительной чести модной записной кокетки?

Одним словом, Гаспар вел настолько широкий образ жизни и так дорого обходился своему отцу, что старый маршал пригрозил сыну, что лишит его наследства. По счастью, старый скряга не успел осуществить своего намерения, скоропостижно скончавшись. По какой причине, неизвестно. Возраст его был далеко не Мафусаилов, ему исполнилось только шестьдесят два. Скорее всего он был наказан за свою скупость, потому что никогда не обращался к врачам, не желая платить им деньги.

Из неимущего солдата, которого постоянно поддерживал его друг, герцог Энгиенский, Гаспар со дня на день должен был стать обладателем весьма солидного состояния. Как все скряги, маршал скопил за свою жизнь немалое богатство. Но главное, Гаспар де Колиньи стал теперь герцогом и пэром Франции. И не было ничего невероятного в том, что через сколько-то лет он за свои заслуги получит жезл с золотыми лилиями.

Изабель, герцогиня де Шатийон, едва не растаяла от удовольствия, услышав, как ее любимая принцесса и Франсуа обратились к ней, впервые назвав ее герцогиней.

На следующее утро она получила маленький сверточек, к которому не было приложено никакого письма. Развернув бумагу, она увидела атласный бант… Бант был черного цвета.

Противница не сложила оружия!

Часть вторая.

Время измен

8.

Ветер Фронды…

Двадцать шестого августа было воскресенье, погода стояла лучезарная, и Изабель приготовилась насладиться всей полнотой славы, проведя этот день подле мужа. За неделю до этого, девятнадцатого августа, Гаспар примчался в Пале-Рояль с вестью о блистательной победе при Лансе, которую одержал Конде[23] над императорскими войсками. Испанцы потеряли три тысячи убитыми, пять тысяч воинов попало в плен, они лишились всех своих пушек и более ста знамен и штандартов, тогда как у французов вышло из строя лишь полторы тысячи солдат и офицеров. Гаспар привез и передал Ее Величеству королеве письмо от своего командующего, в котором принц Конде сообщал об исключительной роли герцога Шатийонского, своей правой руки, в этой битве. Успех был достигнут благодаря бешеному натиску его отряда, у врагов было захвачено множество знамен. Принц просил, чтобы герцог и герцогиня были удостоены чести быть приглашенными на торжественный благодарственный молебен. Просьба принца была удовлетворена.

Лицо Изабель сияло детской радостью, когда она вместе с мужем-героем ехала в карете, следующей за королевской, в торжественном кортеже. Она радовалась почетному месту, а еще больше тому, что их встреча словно бы вернула обоих к безумной влюбленности начала их супружеской жизни. Изабель была прелестнее, чем когда бы то ни было, ее муж был неотразим. Он был великолепен: загорелый, мужественный, закаленный испытаниями лагерной жизни – все женщины на него заглядывались. В эту пору они любили друг друга с каким-то неистовством, порожденным, возможно, горечью, скопившейся в сердце Изабель, и затаившейся в душе Гаспара обидой. Во время военной кампании он получил одно из тех мерзких писем, которые всегда странствуют без подписи, и оно известило его, что прелестная герцогиня не без удовольствия выслушивает всевозможные любезности от обольстительного герцога де Немура. Но в этот миг они слишком жаждали друг друга, чтобы терять драгоценное время на бесплодные упреки: Гаспар должен был вернуться к принцу Конде сразу же по окончании торжественной церемонии.

В десять часов утра пушка Лувра возвестила своим выстрелом о выезде короля. Великолепный наряд маленького Людовика сиял лазурью и золотом, рядом с сыном возвышалась величественная фигура королевы. Анна Австрийская была вся в черном, но с чудесными украшениями из жемчуга. Буря рукоплесканий сопровождала продвижение кареты красивого десятилетнего мальчика с гордо поднятой головой. Его осанка не давала забыть о его высоком титуле. Следом за королевской каретой, запряженной восьмеркой белых лошадей, ехала карета герцога и герцогини Шатийонских. Изабель была в наряде из черного бархата, белого атласа и великолепных кружев, в алых туфельках, которые прелестно смотрелись в сочетании со сверкающим ожерельем из рубинов и бриллиантов. Она улыбалась, сияя белоснежными зубками, веселым нарядным горожанам, которые радостно приветствовали ослепительную красавицу.

Все колокола Парижа зазвонили одновременно. Их веселый разноголосый перезвон перекрыл медлительный и важный звон большого колокола собора Парижской Богоматери. Сердца парижан захлестнула горделивая радость. Не радовались, возможно, только господа из Парламента, для которых эта нежданная победа стала публичным опровержением их притязаний. Эти господа уже не первый месяц боролись против требования короля выплачивать налоги под предлогом того, что деньги тратятся на войну, в которой невозможно одержать победу.

Церемония была грандиозной! Архиепископ Парижа, монсеньор де Гонди, и его коадъютор – и племянник – аббат де Гонди де Рец провели службу необыкновенно торжественно. Прочесть проповедь было поручено племяннику, и эта проповедь послужила свидетельством его немалых талантов. Правда, Изабель, которую вместе с Гаспаром поместили позади короля и королевы, не совсем поняла, почему проповеднику, который благодарил Господа за то, что Он увенчал победой оружие французского короля, понадобилось предупреждать его же против злоупотреблений, вызванных самоупоением. Аббат напомнил, что народ платит за победу собственной кровью, и поэтому немилосердно обременять его еще и налогами на военные кампании.

Юный Людовик XIV, как показалось многим, остался недоволен проповедью. Во время мессы он сказал матери:

– Господин коадъютор кажется мне большим другом Парламента, по этой причине ему никогда не стать моим другом.

– Он опасный человек! От него нужно держаться подальше.

Благодарственная месса завершилась без происшествий. Но королева не одобрила проповедь и покинула собор в немалом гневе. А кардинал Мазарини, хоть и старался держаться в тени, наслушался по дороге во дворец недовольных возгласов горожан, что тоже не порадовало ни его, ни королеву.

Зато Гаспара горожане приветствовали с восторженным энтузиазмом, что доставило ему истинное наслаждение.

После мессы все высокопоставленные лица вернулись в Пале-Рояль, где их ожидали всевозможные закуски. Долгого застолья не предполагалось. Гаспар должен был после мессы возвращаться к принцу Конде. Принц лечился на водах в Форже, получив рану не столько болезненную, сколько доставляющую неудобства. Франсуа де Бутвиль приехал в Париж вместе с шурином, желая поцеловать сестру и услышать торжественный молебен, на что благодаря своей отваге имел полное право.

В то время как в кабинете королевы придворные окружили юного короля и его мать, выражая им свои восторги, Мазарини с кислой миной удалился в свой кабинет. Франсуа, также находившийся в кабинете королевы, подошел к раскрытому окну и, свесившись вниз, стал прислушиваться. Шум, стоявший за окном, был необычным. Крики и выстрелы сопровождали глухой гул множества голосов, который обычно витает над собравшейся толпой. Убедившись, что он слышит выстрелы, Франсуа обернулся и попросил тишины.

– Что там происходит? – заинтересовался мальчик-король. – Вы что-то увидели, господин де Бутвиль?

– Пока ничего, Ваше Величество, но слух вряд ли нас всех обманывает: люди не собираются расходиться по домам после того, как Его Величество король проследовал во дворец. Думаю, это гудит большая толпа в Ситэ.

– Вашему Величеству не о чем беспокоиться, – раздался гнусавый голос Мазарини, который в эту минуту вернулся в кабинет королевы. – Ваша августейшая мать и я ожидали небольших волнений. Король знает, как легко возбудим народ в его столице…

– Сын мой, – обратилась Анна Австрийская к Людовику нарочито добрым тоном, – поверьте, вы еще слишком молоды! Вас не должны заботить подобные пустяки!

– Пустяки? Мой народ, который чем-то взволнован, – это пустяк? Могу я хотя бы узнать, в чем там дело?

– Без всякого сомнения! После церемонии в честь знаменательной победы королева отдала приказ посадить под арест двух представителей ненавистного Парламента, который постоянно подстрекает соотечественников выступать против королевской власти. Зачинщик подобных выступлений – старый Бруссель, которого парижане почитают чуть ли не как святого. Брусселя и его коллегу Бланмениля только что арестовали в Ситэ, где живет Бруссель. Все это не должно было вызвать больших беспорядков, но с тех пор, как из тюрьмы сбежал герцог де Бофор, а сбежал он в Троицын день, люди, видя в нем своего героя, стали очень возбудимы и нетерпеливы.

– Сын мой, – оборвала речь кардинала недовольная королева, обратившись к Людовику, – господин кардинал очень добр, объяснив вам всю ситуацию. Он не щадит себя на службе Вашему Величеству и…

– А вот и господин коадъютор, – воскликнул внезапно Франсуа, не покидавший своего поста у окна, – он приехал к нам в своей карете в сопровождении маршала де Ла Мейере. И, похоже, с ним обошлись не слишком почтительно…

– Мы сейчас его встретим, – поспешил сказать Мазарини. – А пока хорошо бы герцогу Шатийонскому и зоркому молодому человеку, который прибыл вместе с ним, незаметным образом покинуть замок и, добравшись как можно скорее до принца де Конде, сообщить ему о том, что происходит в Париже…

– Еду незамедлительно, – откликнулся Гаспар. – Но могу ли я сначала попросить, чтобы госпожа де Конде, вдовствующая принцесса, и моя супруга были препровождены в особняк Конде, откуда они смогут, как я надеюсь, без затруднений уехать в Шантийи.

– Нет ничего проще! Народ так радостно приветствовал их обеих, что, как бы ни были непредсказуемы люди, они пропустят их без малейших затруднений…

Изабель не стала слушать дальнейших разговоров, но не могла не улыбнуться, увидев, как вытянулось лицо ее дорогой принцессы Шарлотты, когда она услышала, что она «вдовствующая». Шарлотта недовольно поджимала губы всякий раз, когда слышала по отношению к себе это определение, она его терпеть не могла, оно казалось ей оскорбительным. Принцессе совсем не нравилось быть «вдовствующей»! И если Шарлотта и до этого не слишком жаловала свою невестку Клер-Клеманс, то теперь она ее просто возненавидела. И не без причины.

Как только Людовик Энгиенский – супруг Клер-Клеманс – получил после смерти отца титул принца де Конде, она поспешила заявить свекрови, что отныне госпожой принцессой будет именоваться она, жена принца де Конде! Шарлотта ответила, что более подходящим для нее титулом был бы пока «принцесса де Конде – дочь». Однако племянница Ришелье с возмущением отвергла это предложение, громогласно заявив, что не собирается носить этот смехотворный титул, точно так же как не собирается делать подарков свекрови, которая с самого начала ее возненавидела. А поскольку существует традиция в подобных случаях прибавлять к титулу определение «вдовствующая», то придется свекрови к нему привыкать!

По счастью, свекровь и невестка встречались нечасто. Клер-Клеманс жила по большей части в уединении, так что Шарлотта, все еще красивая и моложавая, редко когда слышала по отношению к себе этот неприятный для нее эпитет. Но надо же, чтобы именно сегодня, в день торжества всей семьи, он и прозвучал! И кто его произнес? Гаспар, которого она приняла всем сердцем, потому что он стал мужем Изабель и ее зятем. Однако они находились при дворе, и Шарлотта не стала делать никаких замечаний, отложив их на другое, более подходящее время. Она ограничилась нежными прощальными поцелуями, попросив передать множество самых ласковых слов старшему сыну, а потом долго смотрела вслед Гаспару и сопровождавшему его Франсуа. Франсуа был явно огорчен, уезжая в разгар таких волнующих событий. Провожал их господин де Гито, и все трое исчезли за задней дверью как раз в тот самый миг, когда в переднюю вошел коадъютор в стихаре и короткой мантии с капюшоном – одеянии, в котором он служил мессу: покидая собор, он не успел переодеться. Не в порядке была и его прическа, хотя надо сказать, что всклокоченные волосы на голове если и нанесли урон его внешности, то весьма небольшой. Коадъютор де Гонди был темноволосым смуглым человечком маленького роста, нескладным и подслеповатым, с некрасивым лицом, но зато он обладал изощренным умом и гениальной способностью плести интриги и заговоры. Однажды он сам так сказал о себе: «Кому, как не мне, знать, что я всего-навсего хитроумная шельма».

Однако этот невзрачный человек был наделен недюжинной отвагой и мужеством, неукротимым честолюбием и несокрушимой волей, соединив ее с удивительной способностью быть искренне набожным распутником. Коадъютор боготворил женщин и, что самое удивительное, мог похвастаться несколькими весьма лестными победами. Так, например, супруга маршала де Ла Мейере, который сопровождал коадъютора в Пале-Рояль, была его любовницей, о чем достойный маршал, разумеется, не ведал ни сном ни духом. Что же касается честолюбивых помыслов, то господин коадъютор желал ни много ни мало – всего, кроме трона Его Величества короля Французского: желал кардинальской шапки, желал власти, желал для начала быть наместником Парижа, а в конце концов занять место Мазарини. Можно сказать, он желал занять все возможные места и должности. Прельщала и мысль стать любовником Анны Австрийской…

Коадъютор поклонился королеве с почтением сродни благоговению и смиренно осведомился, почему Ее Величество распорядилось посадить под арест «милягу Брусселя» в тот день, когда народ празднует блистательную победу. Эта победа дает возможность Франции господствовать в Вестфале, где пройдут предварительные переговоры по поводу заключения мира, а договор этот, вполне возможно, положит конец войне, которая длится вот уже тридцать лет.

– Я полагаю, – отважно продолжал он, – что Вашему Величеству дали дурной совет. Бруссель уже очень старый человек, и в Парламенте он был своего рода знаменем. К тому же и живет он в двух шагах от собора Парижской Богоматери. А молодой де Комменж, пришедший арестовать его, не показал себя образцом сообразительности и такта. Старичка он вытащил из-за стола в домашних туфлях. Перепуганное семейство принялось умолять господина де Комменжа дать Брусселю немного времени, так как он только что «оправился» и должен хоть немного прийти в себя и переодеться, прежде чем последует туда, куда королю угодно его послать… Де Комменж согласился подождать. А служанка тем временем распахнула окно и принялась вопить на весь квартал. И пожалуйста! Весь Париж взбудоражен!

– И что же? – осведомилась Анна Австрийская, высокомерно поведя плечами. – Стоит ли беспокоиться из-за оживления на одной-двух улицах? Почтение к королю быстро всех успокоит.

Все, кто окружал королеву, одобрительно захлопали. Не присоединился к толпе аплодирующих придворных один только Мазарини.

– Было бы благословением Господним, Ваше Величество, – заговорил он, – если бы все говорили с такой же прямотой, как господин коадъютор. Он тревожится за вверенную ему паству, за город и за почтение к Вашему Величеству. Я убежден, что опасность не так велика, как ему представляется, но проявленная им добросовестность заслуживает похвалы.

– Неужели? И что же нам советует добросовестный господин коадъютор?

– Освободить из-под ареста Брусселя, Ваше Величество! Народ мгновенно успокоится, и мы будем продолжать праздновать блистательную победу!

– Никогда! – разгневанно воскликнула Анна Австрийская. – Вы хотите, чтобы я отпустила на свободу Брусселя? Да я скорее задушу его своими собственными руками, – прибавила она, сжимая красивые белые пальцы перед носом Гонди.

Кардинал приблизился к королеве и стал что-то тихо говорить ей на ухо. Королева понемногу успокоилась. Тогда Мазарини объявил, что Бруссель будет освобожден, когда горожане разойдутся по домам, и Гонди должен удовлетвориться этим обещанием, которое, если он пожелает, будет дано ему в письменном виде.

– Но слово королевы стоит больше любых бумаг, – провозгласил назидательно Мазарини в то время, как Анна Австрийская встала и удалилась. – Поезжайте и верните покой нашему государству. Мы вам полностью доверяем. И сумеем вас отблагодарить. Пусть господина коадъютора сопровождает эскорт и он едет со всеми почестями, какие положены полномочному министру.

Де Гонди понял, что эту битву он проиграл, и смиренно приготовился покинуть поле боя, направившись к двери, но тут его взгляд упал на Изабель и госпожу де Конде. Он мгновенно остановился на месте.

– Особняк Конде не близко, – сказал он, – а на улицах сейчас неспокойно! Было бы разумно доверить мне госпожу принцессу и госпожу герцогиню де Шатийон, которую, вместе с ее доблестным супругом, так горячо приветствовали утром. И хотя настроение в городе переменилось, клянусь честью, что довезу обеих дам до дома в целости и сохранности.

Брат покойного короля герцог Орлеанский, который до сих пор не произнес ни единого слова, хотя он был генералом-наместником королевства, наконец-то подал о себе знать, пренебрежительно процедил, передернув плечами:

– Что за глупость! Все знают, что особняк принцев Конде стоит рядом с моим Люксембургским дворцом, так что я сам отвезу своих соседок. Что бы ни обещал господин коадъютор, они могут попасть в заложницы. Только представьте себе – мать господина принца и жена его главного сподвижника! Удача из удач!

– Не пугайте нас всякими ужасами! – запротестовала принцесса Шарлотта.

Изабель сочла возможным сказать и свое слово.

– Монсеньор позабыл, что господин коадъютор в первую очередь служит Господу Богу, а потом уже королю. Госпожа принцесса и я убеждены, что с нами не случится никакой беды под его опекой.

С этими словами Изабель улыбнулась Гонди, подала руку Шарлотте, и обе они, попрощавшись легким поклоном с присутствующими, покинули королевский кабинет, в котором повисло тяжелое молчание. Та же давящая тишина сопровождала их, пока они шли по дворцу под охраной эскорта гвардейцев. Во дворе стояла карета, которая привезла сюда коадъютора и в которую он пригласил их сесть. Воспользовавшись моментом, коадъютор поцеловал Изабель руку.

– Какую радость вы доставили мне, госпожа герцогиня! Наше маленькое путешествие докажет вам, что вы не ошиблись, оказав мне доверие.

Сам де Гонди занял место рядом с кучером, но остался стоять.

Площадь возле Пале-Рояля была наполовину заполнена разношерстной толпой, с каждой минутой люди все прибывали, но коадъютор, стоявший в рост у козел, произнес небольшую речь своим красивым звучным голосом, который был еще одним его чарующим даром. Он объяснил, что сопровождает домой мать победителя при Лансе, Рокруа и множестве других городов вместе с супругой его самого доблестного командира. Дамы оказали честь довериться ему, как своему другу… После чего он напомнил, что он слуга Господа, о чем свидетельствовало и его облачение, пусть даже несколько помятое… Ему удалось убедить толпу, и люди, восторженно крича, расступились и дали карете проехать. А когда де Гонди сообщил об обещании освободить Брусселя, который за эти несколько часов стал чуть ли не отцом народа, всех охватило безумие ликования…

Вспомнив о триумфальном следовании под восторженные крики поутру, обе дамы не могли не посетовать на то, с какой быстротой народ готов отвернуться от своих правителей. Все лавочки и магазины были закрыты. Веселый шум и суета, привычные для Нового моста, по которому проехала их карета, сменился враждебной тишиной, и кое-где уже начали натягивать цепи, которыми во время городских волнений запирали улицы. Продолжая ехать стоя, коадъютор то раздавал благословения, то красноречиво увещевал свою паству, на что у него было предостаточно времени, так как карета ползла еле-еле, медленно продвигаясь вперед.

В конце концов они благополучно добрались до особняка, но карета и здесь была окружена толпой людей, так что Шарлотта и Изабель покинули ее прямо у своих ворот, которые тотчас же закрылись за ними. А де Гонди, простившись с ними, уселся на подножку и стал исповедовать нескольких взволнованных горожан, которые попросили его сделать это немедленно. Прежде чем расстаться с дамами, коадъютор посоветовал им с утра пораньше отправиться в Шантийи и ехать дорогой пусть более долгой, но зато более безопасной: обогнуть Париж, перебраться через Сену возле Шарантона и дальше держаться северной дороги. И не на такие жертвы можно было пойти, лишь бы ускользнуть из охваченного безумием города!

Но если обе дамы полагали, что, оказавшись под крышей собственного дома, они обретут покой, то они жестоко ошиблись. В прихожей встревоженно шумели слуги, сгрудившись вокруг мажордома Герена. Все они кричали одновременно, так что понять, чего они хотят, не представлялось ни малейшей возможности. Герен, стоя на табурете, тоже что-то говорил, но его никто не слушал.

– Боже мой, только не это, – простонала принцесса. – Мы едва избавились от орущей толпы, и я мечтала лишь об одном: побыть хоть минутку в тишине и покое у себя дома! А тут? Вы только посмотрите, что тут делается! Можно подумать, мы опять на улице!

– Поднимайтесь к себе, госпожа принцесса, я скоро присоединюсь к вам, а пока позвольте мне разобраться, что тут происходит, – предложила Изабель.

Решительно раздвинув сгрудившихся людей, она добралась до табурета с новоявленным оратором, велела ему сойти, а сама взобралась на его место. Пока шумливые слуги безмолвно взирали на госпожу, стоящую на табурете, Изабель, вооружившись своей самой чарующей улыбкой, обратилась к ним с вопросом:

– Могу ли я узнать, что тут стряслось? Еще утром, когда госпожа принцесса, мой супруг и я отправились в Пале-Рояль, чтобы занять почетное место в королевском кортеже, направлявшемся в собор Парижской Богоматери, чтобы вознести благодарственный молебен Господу за великолепную победу, дарованную вашему доблестному господину при Лансе, вы, помнится, ликовали. А теперь… Что же случилось за это время?

– С нами – ничего, – откликнулась Марселина, известная любительница сплетен, которая ведала в доме бельем. – Но говорят, что во время церемонии Мазарини бросил в тюрьму добрых господ из Парламента. Им, бедняжкам, теперь грозит виселица и…

– Даже если это правда, то какое это имеет отношение к вам, Марселина?

– Мы люди простые, а эти господа защищают простой народ. Выходит, надо им подсобить.

– Вот как? Так кто же они вам, эти люди?

– Я же сказала: защитники!

– От кого они вас защищают? С вами здесь плохо обращаются?

– Да нет, не плохо. Даже, я сказала бы, хорошо, если сравнить с другими домами!

– Ну, так постарайтесь остаться в этом доме. Игра в бунтовщиков никого до добра не доводила. А теперь послушайте, что на самом деле произошло: после благодарственной мессы, во время обратной дороги из собора, когда народ рукоплескал королю и королеве, Ее Величество действительно приказала взять под стражу двух парламентариев, которые нанесли ей оскорбление, но ни о какой виселице речи нет. У них намерены потребовать объяснений по поводу их поведения, и, скорее всего, очень скоро они будут на свободе. Но королева имеет полное право арестовать любого обидчика, кем бы он ни был. Защиту парламентариев взял на себя коадъютор де Гонди, который проводил до дому госпожу принцессу и меня. Теперь вы знаете все, что происходит. И думаю, что каждый из вас может вернуться к своим делам и обязанностям. Хочу сказать еще, что госпожу принцессу очень утомили жара и волнения, и ей очень скоро понадобятся ваши заботы. А теперь я возвращаю вам вашу кафедру, Герен, – сказала она, ловко спрыгивая с табурета.

– Благодарю вас, госпожа герцогиня! Все за работу! – скомандовал старик Герен и, глядя вслед расходящимся слугам, наклонился к Изабель и спросил, понизив голос: – Могу я позволить себе дать вам совет?

– Говорите! Вы всегда мне казались разумным человеком.

– Если госпожа принцесса чувствует себя усталой, не лучше ли ей отправиться в Шантийи?

– Что ж, может быть, вы и правы, – Изабель сделала вид, что задумалась над его предложением. – Госпожа принцесса и была бы в Шантийи, если бы не благодарственная месса… Там, конечно, воздух будет получше, чем здесь, да и не так жарко. Я сейчас же поговорю с ней об этом!

– Позволю себе добавить и еще кое-что. Скажу, что для госпожи принцессы большая удача, что госпожа герцогиня осталась подле нее и после своего замужества, потому как госпожа герцогиня де Лонгвиль вот уже год, как путешествует.

В самом деле, вот уже целый год Анна-Женевьева не появлялась в особняке Конде. За это время она совершила путешествие в Вестфалию и Нидерланды, сопровождая своего супруга, и познакомилась там со многими просвещенными людьми. Их ученые писания, с которыми она вскользь ознакомилась, добавили ей блеска в салоне госпожи де Рамбуйе. Анна-Женевьева сделалась просвещенной мыслительницей, и за ее сентенции, произнесенные присущим ей небрежно-ленивым тоном, Изабель всякий раз хотелось ее по-колотить.

Но и по возвращении в особняке Конде не стали ее видеть чаще, потому что, едва вернувшись, она родила девочку, а вскоре забеременела. Отцы у детей были разные. Девочка, которая умерла вскоре после рождения, была дочерью господина де Лонгвиля, а будущее дитя, если бы было узаконено, должно было занять свое место в благородном роду де Ларошфуко.

К тому же герцогиня де Лонгвиль не одобряла почти постоянного присутствия возле своей матери юной герцогини де Шатийон, которую удерживала возле принцессы Шарлотты не только их взаимная привязанность, но и невозможность завести и содержать собственный дом, как того требовали титул и богатство ее супруга.

Отец Гаспара, покойный маршал де Колиньи, несметно богатый, но еще более скупой, чем принц Конде, так и не купил себе дом в Париже. Он всегда отговаривался тем, что единственно достойное жилище для членов его семьи – это старинный особняк на улице Бетизи, неподалеку от Лувра, принадлежавший адмиралу де Колиньи, их предку, который был убит в Варфоломеевскую ночь. Теперь в нем жил градоправитель Парижа, тот самый герцог де Монбазон, которому с такой легкостью изменяла его прелестная жена. Гаспар довольствовался в Париже холостяцкой квартирой, да и в той бывал редко.

Что же касается замка Шатийон-сюр-Луэн, то Изабель посетила его вместе с мужем лишь один раз и пробыла там ровно столько времени, сколько понадобилось ее желчной свекрови, чтобы выставить ее за дверь. Мать до конца своих дней не простила сыну его обращения в католичество. А поскольку родовой замок де Колиньи не обладал красотой Шантийи, а Изабель обожала это поместье, то она не слишком переживала из-за своей бездомности и принимала жизнь такой, какова она есть.

В ее жизни свершилась только одна перемена, но, конечно же, очень важная: ее титул герцогини широко распахнул ей двери в придворную жизнь. До этого ее принимали при дворе лишь как фрейлину принцессы де Конде. Теперь Изабель имела право на табурет – привилегию, позволяющую сидеть в присутствии Их Величеств. Она получила свой с тем большей радостью, что ей вручили его с нескрываемым удовольствием. Ее изящество, приветливость, неподдельная веселость в соединении с ослепительной красотой привлекли к ней все – или почти все – сердца, но самые главные уж точно: к ней расположились королева, Мазарини и в особенности маленький Людовик XIV. В свои десять лет он уже был чувствителен к женской красоте. Мальчик любил смотреть на Изабель, вдыхать аромат ее духов, ласкаться к ней, что разбудило музу Бенсерада:

В вопросах обольщения

Известна ваша роль,

Но будьте осторожны,

Ведь юн еще король.

И, действительно, Изабель одержала не одну победу. Первой ее жертвой пал герцог де Немур, один из самых обольстительных кавалеров при дворе. «Никто не носит с таким изяществом свою великолепную голову, ни у кого нет таких кружевных воротников, никто не владеет лучше шпагой и рифмой при игре в буриме!» – так отзывались о герцоге современники. Герцог был женат на Элизабет де Бурбон-Вандом, сестре герцога де Бофора, но умел так ухаживать за другими женщинами, что его жена не чувствовала себя оскорбленной. Истинное искусство, особенно полезное, если обращаешь взор на жену одного из самых доблестных воинов своего времени. Изабель с удовольствием слушала герцога, любезно улыбалась, но позволяла целовать только руку. Она не собиралась совершать никаких безумств. По крайней мере, пока…

И на это у нее была своя тайная причина.

А ее муж, оставаясь в Париже зимой, когда прекращались войны, по-прежнему вел привычную разгульную жизнь вместе с приятелями принца де Конде, в числе которых был и брат Изабель, юный Франсуа. О своей жене Гаспар вспоминал время от времени, бросался к ней с пылом первых дней, не скрывая страстного желания получить сына от красивейшей из женщин, а потом вновь отправлялся к одной или другой своей любовнице, главной из которых оставалась госпожа де Герши.

Изабель все меньше огорчалась из-за своей семейной жизни, зато ее мать, госпожа де Бутвиль, пребывала в неизбывном гневе.

– Надо было устраивать всю эту комедию, сотрясать землю и небо, чтобы в конце концов так обращаться с женой, – с яростью выговаривала она Изабель, когда та приезжала погостить на несколько дней в Преси. – Правду говорят, что от этих перекрашенных гугенотов всего можно ждать! Добро бы он одел вас в золото и увешал драгоценностями! Так нет! У вас только то, что было до замужества, не больше!

Каждая ее речь завершалась восхвалением идеальной семьи старшей дочери, которая ждала уже второго ребенка. Изабель стала приезжать к матери все реже, потому что возразить ей было нечего. Да она и сама себе порой задавала вопрос: неужели Гаспар, постарев и став маршалом – а он шагал прямой дорогой к маршальскому жезлу, так как уже сейчас командовал второй армией принца де Конде, – уподобится своему отцу и в его скупости?


Ночью стало немного прохладнее, но ни один подозрительный шум не встревожил тишины. В особняке Конде, однако, никто не спал. Едва забрезжил рассвет, Герен передал принцессе через ее горничных, что ей не стоит откладывать свой отъезд.

Действительно, при свете нового дня стали видны цепи, перегородившие улицы, по-прежнему закрытые лавки и оружие в руках у горожан. А главное, появились баррикады. Их построили ночью, воспользовавшись тьмой. Но и баррикады были не самым страшным, опаснее было другое. Например, на набережной Гранд-Огюстин один из дозорных узнал канцлера Сегье, который вместе со своим братом, епископом де Мо, направлялся в Парламент пешком, потому что из-за баррикад и цепей они были вынуждены оставить свою карету. По счастью, обоим братьям удалось спастись от разгневанных горожан, только спрятавшись в одном из шкафов особняка де Люиней, который был уже оставлен хозяевами. Мятежники обыскали особняк, но никого не нашли. Не сомневаясь, что пришел его последний час, Сегье успел исповедаться брату. Маршал де Ла Мейер и гражданский лейтенант, сопровождаемый двумя гвардейскими ротами, вытащили невольных пленников из их убежища. А в городе были уже и убитые…

Так начиналась Фронда – серьезный государственный кризис, продлившийся четыре года и представлявшийся многим игрой самолюбий. Именно это обстоятельство мешало обеим сторонам увидеть события в истинном свете и осознать, что идет настоящая гражданская война.

Карета госпожи де Конде последовала на рассвете через заставу Сен-Жак, ближайшую к особняку принцессы и особняку герцога Люксембургского, и мирно покатила по левому берегу Сены к Шарантону.

Приехав в Шантийи, дамы с удивлением обнаружили там больше народу, чем ожидали увидеть. Еще больше их удивило, что в замке находился принц де Конде собственной персоной, лежащий в собственной кровати. Причины на то было две – мучившая принца время от времени лихорадка и рана в бедро, полученная во время перестрелки при Фурне, не опасная, но болезненная, не дававшая ему возможности ездить на лошади.

Гено, его походный врач, посоветовал ему поехать на воды в Форж, но Людовик предпочел отправиться в Шантийи, зная, что благодаря предусмотрительности его матушки туда постоянно поставляют необходимое количество бутылок с прославленной целебной водой.

К тому же он полагал, что будет там окружен заботами маленького двора принцессы, и, не обнаружив ни души, пребывал в самом мрачном расположении духа. Приезд матери с ее спутницами несказанно его обрадовал, но он постарался не высказывать слишком явно свою радость.

– Что вы, черт подери, делаете в Париже, матушка, в такую жару?! Можно подумать, вы не знаете, какой нездоровый воздух летом в городе?! – так он встретил госпожу де Конде.

Принцесса взглянула на сына с нескрываемым осуждением.

– Мне сказали, вас ранили в бедро. Это так? Или голова тоже пострадала? Неужели вы забыли о торжественной благодарственной мессе, на которой должны были присутствовать сами, но благородно отправили своего друга Шатийона, чтобы он вкусил всю полноту славы? Или причина вашей забывчивости – лихорадка?

– Господи! А ведь правда! Простите меня великодушно! Ну, что, хорош был праздник?

– Великолепен! Хотя кончился несколько неожиданным образом. Королева воспользовалась им, чтобы отправить под арест двоих самых ярых своих противников из Парламента, которые до крайности ей досаждали. В ответ последовал настоящий бунт, он продолжается и до сих пор. Париж, из которого мы сбежали, ощетинился баррикадами. Ее Величество королева отправила за вами Шатийона, надеясь, что вы приедете и успокоите волнения.

– Мне сейчас, по правде сказать, очень плохо, так что подождем, когда Шатийон приедет сюда. И тогда отправим его обратно в Париж с достаточным количеством войска, чтобы он навел порядок среди обезумевших парижан. Вы привезли с собой моего сына?

– Вы могли бы начать с вопроса о его матери. Это было бы по крайней мере вежливо.

– Это было бы лицемерием. Вы прекрасно знаете, что чем реже я ее вижу, тем лучше себя чувствую.

– А поскольку вы сейчас чувствуете себя неважно, она прекрасно сделала, поехав на несколько дней к своей дорогой госпоже де Бутилье в ее замок де Барр. Ваш сын чувствует себя превосходно. Вы непременно увидите его позже. В утешение вам скажу, что со мной приехала герцогиня де Шатийон.

– Изабель?! Какая счастливая новость! Позовите ее сюда!

Принцесса посмотрела на сына с недовольством.

– Ни за что! Вы грязны до отвращения, от вас воняет!

– Тем не менее вы поцеловали меня и даже не поморщились.

– Любящая мать не замечает подобных мелочей. Другое дело утонченная молодая женщина. До скорой встречи! Увидимся за ужином.

Принцесса вышла, но успела услышать, как ее сын громовым голосом звал слуг.

Когда они встретились в столовой, Шарлотта не могла не улыбнуться. Удивительно, как воздействует на мужчин присутствие красивой женщины! Конде вошел, когда они уже сидели в самой маленькой из праздничных зал, где для них накрыли стол. Принц благоухал, как индийская курильница с благовониями. Правда, он был еще очень бледен и опирался на трость, но глаза у него горели, когда он смотрел на Изабель.

– Бог мой! До чего же вы хороши, дорогая! Всякий раз, как мы видимся, я нахожу вас все более обольстительной! И когда вспоминаю, скольких трудов мне стоило соединить вас с Колиньи, то думаю, что вел себя как последний дурак. Мне нужно было сохранить вас для себя!

– Вы забыли кое-что, кузен. Во-первых: сохранить можно только то, что нам принадлежит, и во-вторых: я любила… и люблю своего супруга.

– А он изменяет вам со всеми парижскими куртизанками!

– Он ваш брат по оружию, Людовик, – оборвала сына Шарлотта. – Недостойно злословить о том, кто не может сказать ни слова в свою защиту. И потом, разве он не стал вашей правой рукой?

– Пусть у меня отрубят эту руку! У меня останется другая, чтобы обнять эту гибкую тоненькую талию!

– А она мгновенно выскользнет из таких объятий, – парировала Изабель. – Нужны обе руки, чтобы объятие было крепким, а главное, на него нужно согласие. А его получить невозможно.

– Так вы меня отвергаете? – рассерженно спросил Людовик.

– Без колебаний, и даже не один раз, а дважды! Клянусь, что никогда не буду вашей.

С этими словами Изабель подошла к Шарлотте Конде и опустилась на колени перед ней, онемевшей от грубого напора сына.

– Моя госпожа, я прошу у вас прощения за эту странную и нелепую сцену, которой ни вы, ни я не ожидали. Я полагаюсь на вашу доброту и прошу отдать приказ, чтобы заложили карету и отвезли меня к моей матери. Я буду достаточно близко, чтобы откликнуться на ваш первый зов, и достаточно далеко, чтобы мне не докучали.

– Разумеется, так и будет. Распорядитесь сами, как вы считаете нужным, и поцелуйте от меня вашу маму.

– Я запрещаю вам уезжать, – воскликнул Конде вне себя от гнева. – Я здесь хозяин и…

– Нет, – резко возразила ему мать. – Здесь хозяйка я. Шантийи будет вашим после моей смерти. Не начинайте глупой войны, которую я была вынуждена вести с вашим отцом… И вашей супругой. Но она глупа, а вы никогда не страдали от глупости.

Все они были так захвачены вспыхнувшей ссорой, что не слышали, как подъехала карета. Голоса зазвучали еще громче, но в этот миг в проеме двери появился слуга и объявил:

– Господин герцог де Шатийон спрашивает, может ли монсеньор принять его?

И словно по мановению волшебного жезла страсти улеглись. Обе женщины сели на свои места, Конде двинулся навстречу другу и радостно похлопал его по плечу.

– Рад тебя видеть, Шатийон! Поздоровайся с моей матерью и со своей красавицей женой и садись. Поужинаем вместе. Ты, конечно, понимаешь, что я уже в курсе всех новостей, которые ты привез.

– Но, монсеньор…

– Я даже знаю гораздо больше, потому что ты уехал из Парижа, когда еще в городе не было баррикад.

– Баррикад? Неужели в Париже баррикады?

Гаспар низко поклонился принцессе и повернулся к жене. Улыбка сошла с лица Изабель, когда она увидела странное украшение на руке своего мужа – прелестный голубой бант, расшитый жемчугом, который был не чем иным, как женской подвязкой! Она тут же встала со своего места, повернулась к супругу спиной и сделала глубокий реверанс принцессе.

– С соизволения Ваших Высочеств, я ухожу, – спокойно произнесла она и направилась к двери, которую лакей торопливо распахнул перед ней.

Изабель поднялась в комнату, которая была отведена ей, когда она гостила в Шантийи, подошла к камину, села возле него и стала греть над огнем заледеневшие руки. Замерзла она до самой глубины своего сердца…

Она не обольщалась относительно своего мужа, знала о его разгульной жизни, но отгоняла все мысли об этом далеко-далеко, не впуская в себя, считая, и не без оснований, что его сердце принадлежит ей. Но этот трофей влюбленного, выставленный напоказ всей армии, одним из военачальников которой он был, имел совсем иное значение. Со времен Средневековья носить цвета своей дамы – даже если это было ее нижнее белье! – означало, что ей принадлежат почет и слава, добытые ее избранником на поле битвы, принадлежат его мысли и желания. Это означало во всеуслышание объявить себя верным рыцарем этой дамы, готовым на любые подвиги во имя любви к ней. Это означало, что высокородный мужчина позволил себе низвести свою законную супругу, даже если она Монморанси, до жалкого положения тех жен, которых год за годом брюхатят, чтобы получить наследников, каких желает иметь каждый мужчина, носящий достойное имя.

– Ты долго этого ждала, – сквозь зубы прошептала Изабель.

Она сидела у камина и задумчиво смотрела на огонь. Изабель не знала, как ей себя вести дальше. Услышав во дворе мужские голоса, она вздрогнула, подошла к окну, открыла его и выглянула. Во дворе стоял Конде, рядом с ним два лакея с факелами. Свет падал на Гаспара, который уже вскочил в седло.

– Скажи, что через несколько дней я буду при дворе, если только смогу сесть на лошадь! Постарайся извещать меня о происходящем в Париже.

– Будьте спокойны, монсеньор!

Несмотря на гнев, Изабель не могла не залюбоваться изяществом всадника, искусно управлявшего своей лошадью. Прощальный поклон – и Гаспар пустил коня галопом, а за ним поскакал Бастий, тот самый великан, который когда-то помог украсть ее. Изабель знала, что он преданный слуга ее мужа, что он служит ему вернее пса и чуждается других слуг. Она видела Бастия не так уж часто, даже когда они жили в Стенэ. Впрочем, в Стенэ она вообще мало что видела, кроме спальни, где они так пылко любили друг друга…

Отъезд мужа принес облегчение Изабель. Он избавил ее от громкого скандала, с которым она в ярости выставила бы Гаспара за дверь, если бы ему, не дай бог, вздумалось к ней постучаться. И теперь она раздумывала, не лучше ли и ей тоже уехать отсюда как можно скорее. Близость Конде ее смущала. Теперь он не преминет дать ей понять, что у нее нет причин отталкивать его, если ее муж публично над ней глумится. Хотя любовник умен и вряд ли так поступит.

В дверь, постучавшись, заглянула Аньес, камеристка принцессы, она пришла узнать, не легла ли уже Изабель.

– Госпожа принцесса просит госпожу герцогиню пожаловать к ней.

– Сейчас иду, – отозвалась молодая женщина, не преминув сначала посмотреть на себя в зеркало, не оставили ли следы предательские слезы.

Шарлотта уже лежала в постели.

– Садитесь вот сюда, – пригласила она Изабель, похлопав рукой по краю кровати.

Изабель села и постаралась улыбнуться в надежде, что по лицу ее уже невозможно ничего прочитать. Но она ошибалась.

– Не нужно говорить, что вы не плакали. Мужчины таковы по своей природе. Даже тогда, когда клянутся, что любят вас. Прибавлю, что особа, о которой идет речь, не стоит ни одной вашей слезинки.

– Кто она?

– Мадемуазель де Герши! Вы ничего о ней не слышали?

– Слышала, но не думала, что она что-то для Гаспара значит. Куртизанка, я полагаю. Такая же, как Марион Делорм?

– Да и нет. Мало красоты, но дьявольская самоуверенность. И такие же амбиции.

– Но что ей нужно? Занять мое место?

– О-о! Она охотно заняла бы его за неимением лучшего. Она метит высоко, гораздо выше, чем ваше место. Что вы, к примеру, скажете об английской короне?

– Скажу, что с тех пор, как Кромвель объявил короне войну, место мне кажется опасным. Но я не представляю, как эта женщина может добраться до короны.

– Разве вы забыли, что юный принц Карл гостил у нас при дворе прошлой весной? Он, помнится, ухаживал за вами, правда, очень робко, но восторженно. Вот этого-то Герши вам не простила. Она сама хотела завладеть его вниманием. Бог знает, что из этого вышло бы. Но тут появились вы, и он больше никого не видел, кроме вас. А она сделала все, чтобы вам отомстить.

– Украла у меня мужа? Думаю, месть удалась, – признала Изабель с горечью.

– Не придавайте этому большого значения и позвольте вашему Гаспару разыгрывать из себя дурачка, украсив себя ее подвязкой. Почему бы и вам не подарить свою, например, очаровательному де Немуру? Он без ума от вас, и многие придворные дамы вам завидуют. Даже моя дочь, так мне, по крайней мере, кажется.

– Анна-Женевьева? Но все только и твердят о той страсти, которая соединила ее с принцем де Марсияком.

– Одно другому не мешает. Ее увлечение Франсуа де Ларошфуко родилось от их общей ненависти к Мазарини. Марсияк весьма опасен как в ненависти, так и в любви. Он чуть было не убил юного Миосенса, потому что тот осмелился влюбиться в Анну. А она ненавидит Мазарини за то, что итальянцу, вышедшему из грязи, служит мой сын, принц де Конде, ее обожаемый брат…

– Но… Он служит не Мазарини, он служит королю! Итальянец ведь тоже на службе у короля.

– Ее держит в плену кастовая гордыня, она никогда не сможет этого понять. И вы это прекрасно знаете. Там, где только возникнет опасность, грозящая Мазарини, будет моя дочь. И если Париж ощетинится баррикадами, то не сомневайтесь, она будет там среди самых рьяных.

– Но она беременна, – напомнила Изабель, удивившись сама себе: она не понимала, с чего вдруг взялась защищать своего врага.

– Да, от человека, чья мрачная страсть ее завораживает и в котором она узнает себя. Не буду скрывать, моя дочь иногда меня пугает.


Де Конде недолго прожили в Шантийи. Вестовые скакали туда и обратно, привозя каждый день столичные новости. Трудно сказать, были ли они утешительными: Бруссель и Бланмениль пробыли в замке Сен-Жермен, а вовсе не в Бастилии, как утверждали слухи, всего-навсего два дня, и Париж утихомирился. Баррикады исчезли, но не исчезли дурные слухи, которые ходили насчет Мазарини. На этот раз они не обошли и королеву. Каждую ночь невидимая рука развешивала оскорбительные для королевы афишки, которые смешивали ее с грязью.

Прошло несколько дней, и кардинал отправил короля и его младшего брата в замок Рюэй, а затем и сам вместе с королевой под покровом ночи отправился туда. Парламент немедленно послал туда депутатов с требованием привезти короля в Париж, на что Анна Австрийская с великолепным самообладанием ответила, что ее сын точно так же, как и любой из его подданных, имеет право перемещаться и провести остаток лета на свежем воздухе за городом.

Объяснение звучало тем правдоподобнее, что для пребывания короля был избран Рюэй. Там любил уединяться Ришелье и превратил свое поместье в чудеснейшее место. Там были оранжереи, птичник, зал для игры в мяч, а главное, великолепный парк, который кардинал засадил удивительными деревьями – каштанами, впервые завезенными во Францию через Венецию. Парк украшали гроты, водяные каскады, фонтаны со статуями нимф и фонтаны без статуй, там были дивные цветы, фрукты и к тому же еще и двигающиеся фигуры, приводившие детей в несказанный восторг. Не так давно Людовик XIII останавливался здесь после охоты и лакомился тортом со сливами. Злые языки утверждали, что в подземелье таятся каменные мешки, но только потому, что людям трудно себе представить, что Ришелье, с его железным характером, мог любить незатейливые развлечения. Рюэй принадлежал герцогине Эгийонской, племяннице Ришелье, но она с удовольствием предоставляла его королевским детям[24], к их великой радости.

В этот замок, минуя по-прежнему неспокойный Париж, и прибыл к королевскому двору принц де Конде. Ему были оказаны неслыханные почести. Маленький король поцеловал его и поручил ему свое королевство, Мазарини принял его, так сказать, к себе на службу, а королева со слезами на глазах назвала его своим третьим сыном. Весьма довольный ролью спасителя, которую ему преподнесли буквально на блюдце, де Конде справился с волнениями с тем большей легкостью, что Парламент уже получил почти все, чего добивался. К тому же в Вестфалии были только что подписаны очень важные договоры, которые почти на два столетия, вплоть до 1870 года, избавят Европу от угрозы стать единым централизованным государством, принадлежащим Габсбургам.

В конце октября королевский двор вновь вернулся в Париж, и особняк Конде тоже ожил. Принц-герой привез в Париж мать, жену и Изабель. Но в Париж не вернулись ни его сестра, вставшая на сторону Фронды, которую поддерживал ее любовник, обиженный на королеву из-за того, что она отказала его супруге в герцогском табурете, ни его младший брат, принц де Конти. Франсуа де Конти исполнилось восемнадцать лет, и, предназначенный с детства церкви, он теперь целиком и полностью принадлежал сестре, которую любил далеко не братской любовью. Когда все вернулись в столицу, то увидели, что в ней мало что изменилось. Народ, поощряемый коадъютором, по-прежнему волновался, казна была пустее, чем когда-либо, а Парламент более, чем когда-либо, дерзок. Герцог де Лонгвиль повел себя так же, как его жена. Он принял ее сторону, не подозревая, что она беременна не от него. Орлеаны вели себя не менее враждебно. Месье, дядя короля, неистощимый на заговоры, отравивший жизнь своего царственного брата и постоянно предававший своих друзей, жаждал избавиться от Анны Австрийской, чтобы самому стать регентом при короле-мальчике Людовике XIV. Что до его дочери, самой богатой невесты во Франции, которую вскоре будут называть Старшей Мадемуазель, то она тешила себя надеждой стать женой малолетнего короля или, на худой конец, иностранного государя и, поставив перед собой такую цель, тайно вела обширную переписку. Содержание некоторых ее писем могло бы быть приравнено к государственной измене.

Все чаще звучали требования отставки Мазарини, и дело доходило до того, что некоторые смельчаки без малейшего стеснения забрасывали грязью и Анну Австрийскую. Ни королева, ни первый министр не осмеливались показываться в городе. Народ, вкусивший радость бунта, не желал так скоро от нее отказываться. К тому же не за горами была зима с холодом, нищетой и болезнями.

Принц де Конде понял, что одними речами больше не обойдешься. Оставался один выход, и он был отвратителен: принудить парижан к повиновению силой, осадить город, отрезав доступ к нему продовольствия. Но сначала надо было вывезти из столицы короля, королеву, Мазарини и их близкое окружение. И сделать это следовало тайно в то время, как к Парижу будут стягиваться войска.

Для тайного отъезда, который можно было бы назвать бегством, выбрали ночь Волхвов, с пятого на шестое января, о чем знали немногие. Вечер прошел в традиционных развлечениях: ужин, шутки, оживление, шум. Вскоре в Пале-Рояле все стихло – его обитатели легли спать. А в три часа утра во Двор съехались кареты и всадники. Анна Австрийская с двумя сыновьями и Мазарини ожидали отъезда в зале Совета. Принцесса Шарлотта попросила разрешения войти в зал с невесткой, вместе с маленьким герцогом Энгиенским на руках кормилицы, и госпожой де Шатийон. Королева с радостью встретила свою близкую подругу и усадила рядом с собой.

– А госпожа де Лонгвиль разве не отправляется вместе с вами?

– Она решила остаться. Беременность доставляет ей много неприятностей, и она боится простудиться. Но со мной мой зять, младший сын де Конти и мадам де Шатийон.

– Ну что ж… Милости просим, герцогиня, – обратилась королева к Изабель и протянула ей руку, которую та поцеловала и заняла место возле Клер-Клеманс.

Радости это не доставило ни той, ни другой, но что делать – в трудных обстоятельствах приходится смиряться, а Изабель инстинктивно чувствовала, что безумие, охватившее Париж, может стать началом других, еще более страшных событий…

Вскоре к собравшимся присоединились канцлер и государственный секретарь. Когда королевская семья и все отъезжающие вместе с королевой рассаживались по каретам, появились принц Гастон Орлеанский с дочерью, оба заметно недовольные. Мадемуазель пригласили занять место в карете королевы, и она захотела сесть на место в глубине кареты, уже занятое Шарлоттой де Конде. Королева, явно недовольная, предложила ей другое. Мадемуазель, не имея права отказаться, не удержалась от язвительной реплики и сказала сладеньким голосом:

– Вы, конечно, правы, Ваше Величество, молодые должны уступать место старикам.

Наконец кареты тронулись, направляясь к замку Сен-Жермен – ближайшей королевской резиденции за стенами города. Когда два часа спустя они туда прибыли, то выяснилось, что замок не готов к приему беженцев. В замке оказалось только четыре походные кровати, да и те заранее были тайно отправлены Мазарини: для короля, для королевы, для Месье – дяди короля и еще одна – для него самого! Покои замка были практически пусты. По обычаю, как только двор покидал замок, следом увозили и мебель. Спешно был разведен огонь в каминах и принесена солома, чтобы все прибывшие могли хоть немного отдохнуть. Солома стала дороже золота. Но семейству Конде не пришлось испытать неудобства – рядом с замком у них был собственный особняк, и, как только рассвело, все они смогли в нем расположиться. Принц де Конде приступил к осуществлению заранее продуманного плана: было решено выставить на дорогах заставы, а между ними поместить подвижные отряды, которые поддерживала бы кавалерия под командованием Гаспара де Шатийона. Конде намеревался перекрыть одну за другой все дороги к Парижу, по которым обычно подвозили в столицу продовольствие. Свой долг принц принялся выполнять с каким-то ожесточенным неистовством.

Спустя два дня после прибытия в Сен-Жермен Шарлотта де Конде, заливаясь слезами, приникла к коленям королевы, прося, чтобы ее заключили в тюрьму.

– За что, о Господи?!

– За то, что родила на свет недостойных детей и приняла не менее недостойного зятя. Этой ночью мой младший сын де Конти и зять герцог де Лонгвиль тайно покинули особняк и отправились в Париж, чтобы быть рядом со своей сестрой и супругой. Оказывается, моя дочь не только не страдает от недугов, но объявила себя сторонницей мятежников, и более того – она желает стать их вдохновительницей! Я, Ваше Величество, обесчещена!

– Вам не в чем себя винить, принцесса. Разве не вы дали жизнь победителю при Рокруа и во множестве других сражений? Горстке мятежников не устоять против нашего героя!

Узнав новость, принц Людовик де Конде впал в такую ярость, что никто не отваживался к нему приблизиться. Разбив все, что только можно было разбить, он ринулся к юному королю, рядом с которым находился и Мазарини. Де Конде поздоровался положенным поклоном и тут заметил на спинке одного из кресел маленькую обезьянку. Ей он поклонился еще ниже и произнес издевательским тоном:

– Привет и главнокомандующему парижан!

Обезьянка и в самом деле чем-то напоминала его нескладного младшего брата, над которым сейчас посмеялся Конде.


В конце января Париж был почти полностью отрезан от остальной страны. Свободной оставалась только дорога на Шарантон. Ведущий туда мост и сам город все еще были в руках мятежников. Конде решил атаковать.

Понимая, какая опасность грозит городу, парижане собрались на Королевской площади, решив двинуться в поход и защитить единственную артерию, связывающую их с внешним миром. Было их двадцать тысяч человек. Однако когда они добрались до деревни Пикпюс, их было всего двенадцать тысяч. Да и эти храбрецы, которые все же добрались до поля сражения, бросились врассыпную, едва завидев королевскую армию. А в это время господин де Кланё, наместник Шарантона, с отрядом перебежчиков пытался сопротивляться бешеной атаке, которую вел против них Гаспар де Колиньи. Де Кланё, правда, не питал особых надежд на успех – в прошлом он был солдатом Конде и знал, с кем имеет дело. Сопротивление мятежников было сломлено, пуповина, еще питающая Париж, перерезана.

Людовик Конде примчался из Венсена, чтобы распорядиться победой, и увидел, как четыре человека несут носилки, на которых лежал Шатийон, у него был сломан позвоночник, проткнут живот, но он был еще жив. Людовик замер, потрясенный, слезы брызнули у него из глаз, он распорядился, чтобы раненого как можно бережнее доставили в Венсенский замок, и, чтобы быть уверенным, что его понесут осторожно, сам взялся за носилки. Он не замедлил послать вестового к жене Шатийона в Сен-Жермен.

Изабель примчалась верхом – от кареты она отказалась, слишком медленно она ехала бы. Ее муж лежал на кровати в одной из нижних спален замка. Она опустилась на колени возле кровати и, плача, смотрела на мужа.

– Сердце мое, – прошептала она и взяла его руку в свои, ту самую руку, на которой по-прежнему красовалась голубая подвязка.

Умирающий приоткрыл глаза, узнал жену, и слеза скатилась по его искаженному болью лицу.

– Какая же вы красавица, дружочек мой! Как я мог… хоть на секунду… предпочесть… какие-то иные узы… а не ваши… Я прошу… у вас… за это… прощения…

Раненый сделал неимоверное усилие, пытаясь снять злополучный бант, но тут рука, держащая нож, помогла ему – разрезала подвязку и бросила на пол. Изабель увидела своего брата, он стоял рядом с ней.

Утомленный усилием, Гаспар закрыл глаза, Франсуа ласково помог Изабель подняться, обнял ее и баюкал, пока рыдания ее не стали глуше.

– Я с вами, Изабель, и буду всегда рядом с вами, когда вам это будет нужно. Идите и отдохните немного. Вы вся дрожите.

– Это… от холода. Нет, я хочу остаться рядом с ним до конца… Я хочу, чтобы он узнал, что я жду ребенка…

– И вы прискакали сюда на лошади? Но это же безумие! Сколько же месяцев?

– Четыре. Вы же знаете, я крепкая!

Гаспар умер на следующий день после нескончаемых мучений, которые он испытывал ежесекундно. Изабель не отходила от него ни на шаг.

Весть о его смерти погрузила в траур весь королевский двор. Ее Величество распорядилась похоронить Гаспара де Колиньи в аббатстве Сен-Дени. Она сочла, что герой достоин покоиться в базилике, где покоились до этого только короли и принцы Франции.

Девятнадцатого числа состоялись торжественные похороны, на которых присутствовали король, королева, Мазарини и все придворные, которые нашли себе прибежище в Сен-Жермене. Панихиду служил приор аббатства, а надгробное слово после службы произнес отец Фор, епископ Амьенский и духовник королевы. После надгробного слова тело Гаспара опустили в крипту, где он был погребен возле одного из опорных столбов.

Изабель в черной вуали была безупречна, из-за чего на нее косились: легкий беспорядок в одежде вдовы считался хорошим тоном. Но о ее горе куда красноречивее говорили слезы, которые струились и струились по ее лицу. Горе Изабель было искренним, несмотря на раны, нанесенные ее самолюбию. Она любила мужа сильнее, чем полагала сама, и его смерть стала для нее жестоким ударом.

Теперь ей предстояло заботиться о ребенке, которого она ждала. До этого она о ребенке всерьез не думала, беременность не доставила ей хлопот, и сама Изабель была крайне удивлена, когда поняла, что беременна. На время траура вдовам полагалось удаляться от светской жизни. Знатные дамы проводили это время обычно в монастырях, но Изабель нужно было привести в порядок наследство своего мужа. Она попросила королеву и свою любимую принцессу Шарлотту отпустить ее. Ее отпустили, принцесса Конде пообещала, что непременно навестит ее в Шатийоне, куда Изабель собралась ехать на следующий же день после похорон. Изабель хотелось бы, чтобы с ней поехала мать, но госпожа де Бутвиль была больна, а сестра в Валансэ вот-вот собиралась родить и никуда не выезжала.

Для Изабель же настал час, когда она должна была стать хозяйкой своего герцогского замка. Ее свекровь полторы недели назад переселилась в лучший мир, а новая владелица не собиралась оставлять поместье в печальном запустении. Изабель осознавала, что ее долг вернуть замку подобающий ему блеск и величие, какими он обладал в прошлом и которых лишился тогда, когда в нем поселилась чета скупцов.

Герцогиня де Шатийон собиралась поехать в свои владения в карете, одолженной у принцессы, но ранним утром того дня, когда она намерена была выехать, она увидела, что во дворе особняка Конде в Сен-Жермене стоит вычищенная до блеска та самая карета, в которой Гаспар увез ее в ту памятную ночь из особняка Валансэ. В кучере, который соскочил с козел, чтобы ей поклониться, она узнала великана Бастия, исчезнувшего в день смерти Гаспара. Великан подошел к Изабель, встал на одно колено и, подняв голову, глядя в лицо молодой женщины глазами стального цвета, произнес сурово и важно:

– Я служил моему сеньору Гаспару до его смертного часа. Он спас меня от галер, и моя жизнь принадлежала ему. Теперь она принадлежит тебе, госпожа герцогиня. Я буду верен тебе так же, как был верен ему. Ты хочешь этого?

– Назови свое имя.

– Господин называл меня Бастий.

– Это я знаю. А настоящие?

– Если они и были, я их забыл.

– Ты попал на галеры? За что?

– Я был не на королевских галерах. Я был в плену у иноверцев.

– Как случилось, что я не видела тебя после того, как похоронили моего дорогого мужа?

– Я искал того, кто убил его. Если бы он и захотел, теперь он не сможет этим похвастаться.

Изабель задумчиво всмотрелась в лицо стоящего перед ней человека. Грубое, с резкими чертами, оно казалось высеченным из гранита, холодные серые глаза смотрели на нее не мигая. Она грустно ему улыбнулась.

– Твой господин был героем. Не наскучит тебе находиться на службе у дамы?

– Ты не просто дама… ты носишь его ребенка.

– Кто знает, может быть, родится девочка.

– Нет, у тебя будет сын. Такие, как ты, женщины рожают сыновей. Я буду беречь его.

Рука Изабель сама легла на плечо великана, словно она посвятила его в рыцари.

– В таком случае добро пожаловать, служи! А сейчас подожди меня.

Бастий поднялся на ноги и вернулся к карете, куда слуги уже начали укладывать багаж. Изабель вернулась в дом, чтобы поцеловать на прощанье любимую принцессу. Принцесса Шарлотта еще лежала в постели и была вся в слезах, не скрывая, как горько ей расставаться с Изабель.

– Вы действительно не хотите оставаться подле меня и дальше?

– Я бы хотела этого, но настали трудные времена, и вам ни к чему лишние хлопоты. Вы ведете светскую жизнь, а я стала вдовой, и мое место в монастыре или в каком-нибудь дальнем замке.

– Да, конечно, вы правы. Но мы могли бы поехать с вами в Шантийи.

Как ни тяжело было на сердце Изабель, она не могла не засмеяться.

– В Шантийи? В сказочный дворец, созданный для веселых шалостей, игр, празднеств, песен и поэтов? Мне было бы там очень хорошо, но приходится смиряться с суровой реальностью. Я буду ждать ребенка и постараюсь за это время сделать все, чтобы Шатийон стал уютнее и приветливее, чтобы как можно более достойно принять там мою дорогую принцессу и ее двор. Надеюсь от всего сердца, что мы очень скоро увидимся!

– В таком случае увидимся у вас, потому что буду очень удивлена, если Шантийи в ближайшее время станет снова таким, каким вы его описали. Мой сын сейчас готовится обречь парижан на голод, чтобы они наконец стали кричать: «Да здравствует Мазарини!» А моя дочь, как говорят, обосновалась вместе с герцогиней Буйонской в городской ратуше, а пока еще не родился ребенок Марсияка, она появляется на смотрах городского ополчения в каске с белым плюмажем.

– Но почему в ратуше?

– Она, видите ли, желает рожать в присутствии всего Парижа, как королева рожает в присутствии всего двора. И если у нее родится сын, она назовет его Париж. Одним словом, бедняжка совсем обезумела. Не может обойтись без ежедневной порции восторженных похвал. А ее околпаченный муж смотрит ей в рот и любуется, как она паясничает. Он вполне может претендовать на звание короля рогоносцев, у него на это есть все основания! Поезжайте, Изабель, но возвращайтесь, как только сможете!

9.

Призыв на помощь…

Изабель не без настороженности посматривала в окно кареты, которая выехала на дорогу, ведущую в герцогство Шатийонское. Воспоминания, сохранившиеся у нее о единственном посещении родового гнезда мужа, были не из приятных. Они с Гаспаром побывали там после смерти старого маршала. Он умер летом, когда Гаспар воевал вместе с принцем де Конде, поэтому он и не мог присутствовать на похоронах. Но как только он вернулся после кампании, то поспешил отправиться во владения, которые отныне стали его собственностью, и, конечно же, взял с собой жену. Увы, супружеской чете не удалось переступить даже порога замка. Старая герцогиня не пустила в дом «проклятых папистов», которые, пока она жива, не получат даже куска хлеба от истинно верующих. Громовое свое заявление она сопроводила потоком проклятий, посулив отмщение отступникам от тени великого адмирала. За неимением лучшего молодые супруги заночевали в деревенском трактире… В этом трактире их и чествовали, туда к ним пришел нотариус, а потом кюре, потому что в деревне, несмотря на праведную веру господ, находилась именно католическая церковь. Нотариус и пообещал известить молодых господ в случае, если старая герцогиня скончается.

И вот это случилось. Она ненамного пережила своего сына. Возможно, именно потеря младшего сына подточила ее силы…

Судьба не дала Гаспару де Колиньи возможности торжественно ввести в родовое гнездо свою супругу. Герцогиня же теперь должна была принять его в свое владение, став вдовой, надев траурную вуаль и готовясь произвести в нем на свет сироту-наследника. Но что поделать, если так распорядился Господь?..

Изабель не сомневалась, что ее жизни в замке ничто не грозит, но все же честно призналась себе, что появление в ее жизни преданного великана Бастия – воистину дар небес. Утешало ее и общество Агаты де Рику – одной из камеристок[25] принцессы Шарлотты, которую она передала Изабель после того, как та стала замужней дамой.

Агата была из семьи небогатых шампанских дворян и вышла замуж за Антуана де Рику, офицера гвардии де Конде. Она привязалась к Изабель и очень быстро нашла с ней общий язык. Она была лет на пять старше герцогини, опыта у нее было тоже больше, но нрав такой же живой и веселый, а язычок такой же острый, как у ее молоденькой госпожи. Для нее не составило труда последовать за госпожой в ее герцогство и жить там вдали от мужа, она и в Шантийи виделась с ним нечасто. История их любви свелась к пылкому свиданию в тенистых кущах Шантийи, которое – по невезенью или по неопытности кавалера – возымело последствия. Их поспешили обвенчать, но ребенок вскоре после рождения умер, и тогда супруги, вместо того чтобы начать военные действия, заключили мирный договор, который обеспечил им в будущем вполне сносное существование и не мешал преданно служить господам, вассалами которых они были.

У Агаты были светлые с рыжинкой волосы и карие глаза с тяжелыми веками – приподнимаясь, веки выпускали на свет оживленный блеск ее глаз. Она была прехорошенькой, но умела вовремя уйти в тень, на ее лице чаще бывало постное выражение, из-за чего трудно было заподозрить в ней быстроту реакций и действий в случае необходимости. Словом, она была идеальной спутницей своей яркой хозяйки и, если понадобится, была готова деликатно посодействовать лирическим порывам госпожи де Шатийон.

Но о какой лирике могла идти речь в этот мартовский день, не дождливый, но серый и печальный, который не обещал ничего веселого в долгой жизни под сумрачными сводами старинного замка, герцогского замка, безусловно, но воздвигнутого в глуши, среди бескрайних полей. Следить за погодой – вот что станет единственным развлечением молоденькой герцогини, которая ждет ребенка. А между тем в Париже и при дворе произойдет столько необыкновенных событий! Но она о них не узнает…

Даже почетный эскорт из четырех всадников, который появился, когда карета выезжала за ворота, и по приказу королевы окружил ее, чтобы сопровождать до самого Шатийона, обеспечивая безопасность, – в другое время и при других обстоятельствах польщенная Изабель была бы счастлива! – не развеял ее мрачного настроения. Про себя она подумала, что в окружении этого эскорта похожа на государственную преступницу, которую везут в некую крепость на краю королевства, и стала еще мрачнее. Не развеяла ее печального настроения и Агата, которая преспокойно спала в уголке.

Но тут, к несказанному своему удивлению, Изабель услышала бодрый голос:

– Можно приятно проводить время и вдали от столицы в древнем замке! Госпоже герцогине не стоит так печалиться!

Агата посмотрела на Изабель широко открытыми глазами и улыбнулась.

– Я думала, что вы спите!

– Ничуть не бывало! Никогда бы я не позволила себе спать в присутствии госпожи герцогини!

– Мой Бог! Почему это? Во сне нет ничего оскорбительного!

– Может, и так, но и приятного мало: я, кажется, храплю во сне, – сообщила Агата, понизив голос.

Горестное выражение ее лица показалось Изабель настолько забавным, что она не могла не рассмеяться.

– Храп тоже не большой изъян. Я думаю, нет ни одного мужчины, который бы не храпел, так почему бы не храпеть и женщинам? Мой покойный муж иногда испускал во сне что-то вроде грозного ворчания, но меня его храп ничуть не смущал. Но если вы не спали, скажите, о чем вы думали?

– Я думала о той жизни, которая ожидает госпожу герцогиню в замке, когда ребенок появится на свет. До родов, конечно, вам следует себя поберечь, но не мешает подумать и о дальнейшем…

– И как же вы себе представляете это дальнейшее?

– В замке вам будет лучше, чем могло бы быть в Париже. Жаль, конечно, что у вас не будет возможности лицезреть госпожу де Лонгвиль в каске, ставшую военачальником, что было бы, наверное, забавно, если бы не грозило печальным финалом. Однако вернемся к тому, что касается ваших будущих занятий, – к старому замку, который заслуживает обновления. Например, его можно будет сделать гораздо привлекательнее, разбив вокруг него сад. Если госпожа герцогиня окажет мне доверие, я помогу ей, потому что кое-что в этом смыслю. Скоро весна, и все, что мы задумаем, мы успеем осуществить. А после родов вы можете свести знакомство с соседями, что живут в своих замках неподалеку. Например, в замке Сен-Фаржо живет Мадемуазель – дочь Орлеанского.

– Небольшая радость, сказать по чести! Я, конечно, не уверена, но что-то мне подсказывает, что она меня терпеть не может!

– Значит, забудем о Сен-Фаржо! А что мы скажем о замке Немур? Двенадцать или тринадцать лье не дальний свет, не так ли?

Услышав имя человека, который оказывал Изабель столько знаков внимания, что чуть ли не все придворные были уверены, что он ее любовник, она покраснела и нахмурила брови.

– Уж не собираете ли вы сплетни, Агата?

Но Агату такими вопросами нельзя было сбить с толку.

– Когда нужно, собираю всенепременно! Особенно если нужно услужить госпоже герцогине. И с охотой предположу, что господин де Немур несказанно обрадовался, когда вы избрали для своего вдовьего траура замок Шатийон.

– Не вижу на это причин. Где бы вдова ни оплакивала своего мужа, траур заслуживает уважения.

– Конечно, до рождения ребенка. Но потом…

– Потом об этом и поговорим. А пока поспите-ка лучше или притворитесь, если хотите. А мне пора помолиться.

Агата тут же закрыла глаза, а ее госпожа принялась креститься. И через минуту спросила себя, послышалось ли ей или мадам Рику и вправду шепнула: «Я только делаю вид…» В любом случае с такой компаньонкой Изабель не грозила скука, которой она так опасалась, и эта мысль придала ей бодрости.

А впереди ее ждал сюрприз.

Дорога до Шатийона была долгой, и одолеть ее в один день было невозможно. Изабель предполагала переночевать в Фонтенбло, но, когда карета остановилась, к ним подошел господин де Луаран из королевского эскорта и передал Изабель письмо от герцога де Немура. Герцог просил ее стать гостьей его родового замка, который находился по дороге в ее поместье и где все приготовлено, чтобы принять путешественниц.

«Как ни велико мое огорчение, но я отказался от удовольствия лично принимать вас под родным мне кровом. Напротив, я устроил все так, чтобы любой мог видеть меня в это время в Сен-Жермене, дабы сплетники не получили никакой пищи и не оскорбили то жестокое горе, какое вас постигло. Позже вы, возможно, окажете мне милость и разрешите приехать к вам с визитом. Поверьте мне, госпожа герцогиня, что я ваш вечный, пылкий, но послушный и терпеливый поклонник…»

– Стало быть, мы остановимся в Немуре, – сказала Изабель офицеру. – Господин герцог распорядился, чтобы нас там приняли. Если только вы и ваши люди не слишком устали.

– Они выдерживали походы и потяжелее. А герцог славится своим гостеприимством, – отозвался офицер, не скрывая удовлетворения.

Репутация герцога подтвердилась. Прием, который им оказали, был выше всяческих похвал. Обеих женщин ждали удобные покои. Их убранство могло бы показаться слишком строгим, если бы не множество свечей, не пылающий камин, благодаря которым комнаты сразу стали светлыми, теплыми и приветливыми. Ужин был без затей, но необычайно вкусен. А уж за мягкость постелей путешественницы были в особенности благодарны после целого дня тряски в карете, хоть и снабженной рессорами.

– Вот человек, который умеет жить, – одобрительно сказала Агата на следующее утро. – И я бы охотно прибавила, который умеет…

– Вы больше ничего не прибавите! Молитесь, чтобы в Шатийоне нас ожидало что-нибудь, хоть отдаленно похожее. Но я в этом сомневаюсь, – вздохнула Изабель. Заняв свое место в карете, она передала через господина де Луарана щедрую благодарность слугам, которые их принимали.


Городок Шатийон-сюр-Луэн был хоть и мал, но весьма живописен. Солнце, еще по-весеннему робкое, совершило немалое усилие, пробыв на небе целый день, и теперь клонилось к закату. Его прощальные лучи освещали длинную улицу, вытянувшуюся вдоль берега реки, старинные, двухвековой давности, дома и церковь, которую сейчас подновляли, и на вершине холма массивный донжон мощного горделивого средневекового замка. Задумал его и начал строить прославленный адмирал де Колиньи, однако кровавая Варфоломеевская ночь помешала ему завершить задуманное. Но и то, что было построено замечательным архитектором Жаном Гужоном, занимало немалое пространство и выглядело достаточно внушительно, так что новая хозяйка могла гордиться своим владением.

Однако парк – если можно предположить, что когда-то эти дебри были парком, – совершенно одичал, а между плитами прорастала трава. Когда всадники и карета добрались до крепостных стен замка, что возвышались над городком, то ворота оказались запертыми, а возле них стояли, выстроившись в ряд, четверо слуг в истертых ливреях. Человек лет пятидесяти, седой, подстриженный в скобку, с приятным, но печальным лицом, приблизился к карете и низко поклонился герцогине.

– Господи! – жалобно воскликнула Изабель. – Неужели это вся моя челядь?

Мужчина представился:

– Меня зовут Бертен, и я имею честь быть мажордомом госпожи герцогини. И в качестве мажордома прошу ее милостиво позволить вот этим ее слугам, которые знали молодых господ с самого их рождения, выразить ей их общую скорбь.

– Благодарю вас, Бертен, и благодарю всех остальных, – проговорила Изабель, растроганная искренним горем, которое читалось на обращенных к ней лицах. – Но скажите мне, как случилось, что в замке осталось так мало слуг?

Старый мажордом, явно смущенный, опустил голову.

– Прежде чем отойти в царство Божие, госпожа вдовствующая герцогиня прогнала всех. Остались только самые старые – те, кому некуда было деваться… – словно нехотя наконец проговорил он.

– Почему она это сделала? Говорите прямо, без опаски. Отныне я здесь хозяйка и хочу знать все!

– Дело в том… в том…

Господин де Луаран, потеряв терпение, соскочил с лошади и подошел к старому мажордому.

– Говори быстрей, не тяни, милейший! Я господин де Луаран, и мне поручено Ее Величеством королевой проследить, чтобы госпожа герцогиня де Шатийон, вдова вашего последнего герцога, прожила свои траурные дни в мире и спокойствии! Не повиноваться мне – значит вызвать на себя гнев Ее Величества! И я не потреплю…

Тон офицера стал угрожающим, и Изабель поспешила вмешаться:

– Оставьте его, капитан. Я, кажется, поняла, в чем тут дело.

Она откинула вдовью накидку из черного крепа и вуаль, чтобы слуги могли увидеть ее лицо, и сказала:

– Ваша покойная госпожа не могла мне простить, что мы с ее сыном обвенчаны по католическому обряду, так как не я, а он отказался от своей веры. А когда ее сына не стало – я хорошо понимаю ее горе! – она окончательно вычеркнула меня из своей жизни и постаралась разорить родовое гнездо, чтобы никто не мог здесь поселиться. Единственное, что ее извиняет, – так это то, что она не знала, что я ношу под сердцем ребенка ее сына и собираюсь растить его здесь, в доме его отца и дедов, в соответствии с его высоким титулом. Поэтому…

Продолжить свою речь она не смогла. Восторженный вскрик прервал ее. Казалось, что призрачные тени ожили и вновь стали людьми. Как торопливо стали они открывать ворота, как поспешно зажгли в прихожей свечи, потому что уже спустились сумерки!

– Вот, значит, какой нам приготовили прием, – вздохнула Агата, предложив руку Изабель и поддерживая ее, потому что госпожа была очень бледна и явно устала. – Обопритесь на меня. Интересно, найдется здесь хоть что-нибудь, чем можно подкрепиться? И нам, и нашим сопровождающим. У них, я думаю, после целого дня скачки на лошадях разыгрался аппетит.

Не откладывая дела в долгий ящик, Агата задала этот самый вопрос пожилой женщине, с ног до головы одетой в черное, которая встретила их на пороге и, поклонившись чуть ли не до земли, назвалась Жанной Бертен, женой мажордома. Лицо у нее сияло от радости, а в глазах стояли слезы.

– Госпоже герцогине не о чем беспокоиться! У нас в замке достаточно всяких припасов, есть вино в погребах, и неподалеку ферма!

– Повезло нам, что ваша вдовствующая герцогиня не приказала вам уничтожить все припасы, следуя тактике сожженной земли, – насмешливо произнесла Агата.

– Уничтожить пищу – значит оскорбить Господа, она бы никогда не пошла на святотатство… Да и у людей не поднялась бы рука… Наша прежняя хозяйка ушла бы в мир иной куда более спокойной, если бы знала, что родится наследник! Господи! Господи! Какое же это счастье!

Изабель улыбнулась этой женщине, чья искренняя радость смягчила ее первое, далеко не радостное впечатление.

– Спасибо вам за встречу, – произнесла она и почувствовала, что на нее навалилась неодолимая усталость. – Но сейчас я хотела бы отдохнуть с дороги. Я…

Силы оставили ее, и она упала бы на каменные плиты, если бы обеспокоенный Бастий не подхватил ее.

– Надеюсь, здесь найдется хоть одна приличная кровать?! – прорычал он, направляясь к лестнице, которую сумел разглядеть в потемках. – Два дня тряски по скверной дороге для женщины в ее положении – это вам не шутки! А потом еще ее принимают неподобающим образом! Марш кто-нибудь вперед, показывайте дорогу! И принесите горячего молока или что там у вас есть! Она вся заледенела!

Не прошло и пяти минут, как он положил Изабель на постель, которую Агата поспешила расстелить, не без удивления отметив безупречную белизну простынь, пахнувших свежестью.

– Надеюсь, – произнесла она, принюхиваясь, словно гончая, берущая след, – что мы не в спальне покойной гугенотки?

– Нет, нет, – торопливо ответила Жанна. – Это спальня нашего господина Гаспара! При одной только мысли, что его убили, заманив в ловушку, и никто не знает, где теперь находится его несчастное тело… А молоко у меня есть. Я сейчас спущусь за ним и принесу!

Она уже направилась к двери, но Агата остановила ее.

– Погодите! Что за историю о смерти господина Гаспара вы рассказываете? Откуда вы ее взяли?

– От вестового, который привез сообщение о его смерти. Посланника господина принца де Конде. Госпожа герцогиня была уже очень больна. Думаю, это известие ее и доконало. Она пришла в неистовую ярость и буквально с последним вздохом приказала всем уйти из замка. Она даже приказала его разрушить, чтобы до конца быть уверенной, что она никогда не будет жить в нем, – прибавила она, кивнув головой в сторону Изабель.

– Не она, а госпожа герцогиня, – поправила ее Агата.

– Там внизу, в городе, не знают, что и делать. Замок-то, что ни говорите, очень уж большой! А, сами понимаете, камень-то многим бы теперь пригодился.

– Не говорите глупостей! Кстати, как звали гонца, который прискакал к вам с вестью?

– Подождите. Его звали… звали… Вспомнила, господин де Рику! Да, вот так его и звали!

Может, имя вестового и удивило Агату, но не лишило душевного покоя. Она подумала, что прошло не так много времени, чтобы нельзя было вытянуть на свет Божий концы этой странной истории или хотя бы напасть на след злоумышленника. Ясно было одно, что у младшей герцогини были враги. Она была слишком хороша собой, чтобы не иметь завистниц, но, возможно, ее врагом был и мужчина…

Поджидая, когда Жанна вернется, Агата распаковала один из баулов с вещами, которые успел внести в комнату Бастий. И, когда принесли молоко, она с помощью Жанны переодела Изабель, а потом заставила ее выпить чашку теплого молока, которое они согрели на огне камина. Молодая женщина покорялась их заботам, как тряпичная кукла, глаза у нее едва приоткрылись, а губы прошептали «спасибо», после чего она с блаженной улыбкой улеглась, наконец, в постель, которую Агата не забыла согреть горячим кирпичом, завернутым в полотенце.

Удостоверившись, что Изабель спит, Агата попросила Бастия отыскать господина Луарана и привести его к ней. Она осталась ожидать его в смежной со спальней Изабель круглой комнате.

Луаран был занят размещением своих людей, а люди, в свою очередь, занимались размещением лошадей в конюшне. Он поспешил вслед за Бастием, и Агата рассказала им обоим все, что узнала от Жанны. Луаран возмутился.

– Не может такого быть! С чего бы монсеньору де Конде посылать кого-то к умирающей женщине с целым мешком лживых россказней!

– Да он этого и не делал! У принца точно есть вестовой по имени Робер Рику, но он нисколько не похож на человека, которого описала Жанна. Голову даю на отсечение, что это был не Рику! – уверенно поговорила Агата.

– А вы что, его знаете?

– Еще бы мне не знать его, он же мой деверь, брат моего мужа Антуана. Так вот что я думаю, капитан! Прежде чем вы поедете докладывать Ее Величеству о том, как прошло путешествие, вам придется оповестить весь городок, что завтра вы ожидаете у себя его почетных жителей. Во всяком случае, тех, кто пользуется среди горожан уважением. И вы расскажете им правду о смерти и похоронах герцога де Шатийона, чтобы избавить их от необходимости пачкать себе руки камнями почтенного замка. Говорить вы будете от имени Ее Величества, и Ее Величеству тоже не преминете поведать эту историю, не правда ли? И пусть все узнают, что их герцог пал, как герой, и могила его не неизвестно где, а в аббатстве Сен-Дени рядом с покойными королями Франции, и хоронил его весь королевский двор.

– Можете на меня рассчитывать! Будьте уверены, я вобью правду в головы этих тупых жлобов самым убедительным образом! Никто не имеет права запятнать грязью смерть такого великого военачальника!

– И пока вы будете в городе, постарайтесь вернуть всех слуг, которые прежде были в замке.


Пока герцогиня спала, набираясь сил, в которых так нуждалась, господин де Луаран направился к церкви и, не спрашивая разрешения, ударил в набат. Первым на звон колокола прибежал кюре, а уже через несколько минут собралась огромная толпа. Перепуганные люди кто в чем был – в домашних туфлях и ночных колпаках – были готовы ко всевозможным бедам, которые сейчас обрушатся им на головы. Взобравшись на каменную тумбу, чтобы все его видели, офицер объявил, что завтра ровно в полдень горожане должны явиться в замок, чтобы приветствовать свою новую госпожу, которая прибыла в родовое гнездо, чтобы именно в нем появился на свет наследник. Если же среди собравшихся есть те, кто служил в замке до смерти старой герцогини, то их просят вернуться в замок и безотлагательно приступить к исполнению своих обязанностей, если, конечно, они уже не нашли себе другого места. Если же такое случилось, то вместо них нужны новые люди, и их можно поискать по соседству – в Монтаржи.

Мужчина, стоявший рядом с тумбой, подал голос.

– А что нас ждет в этом замке? Старая герцогиня сказала, что нам не будут платить денег, потому что все деньги кончились.

– Мир душе вашей покойной хозяйки, но словам ее верить не стоит. Повторяю вам, молодая госпожа герцогиня – очень знатная дама! Ей покровительствуют королева и юный король. И еще раз скажу, она ждет наследника, так что в ваших интересах служить ей! А все остальные могут отправляться спать!

Офицер спрыгнул на землю и оказался нос к носу с кюре.

– Это правда, что герцогиня – католичка? – спросил священник.

– Такая же, как вы и я, мой отец. И покойный герцог тоже стал католиком из любви к ней. А вы могли бы принять на себя обязанности ее духовника и капеллана замка?

– С превеликой радостью! Завтра я приду в замок вместе со своей паствой.


Когда поутру Изабель открыла глаза после долгого целительного сна, ей пришлось ущипнуть себя, чтобы убедиться, что она не спит. Что же она увидела? Агата раздвигала шторы, впуская в спальню солнечный свет, а молоденькая, розовая от волнения горничная в белом чепце и переднике несла к ее постели поднос с чашкой молока, хлебом, маслом и медом, к которому Изабель так привыкла. Поставив поднос перед госпожой, горничная сделала реверанс и исчезла.

– Где вы ее нашли? – с изумлением спросила Изабель.

– В городке, как и всех остальных.

– Остальных?

– Вчера вечером все слуги были уже в замке и принялись за работу. Не хватает разве что нескольких человек. Можете поблагодарить за это Бастия. А поскольку в полдень знатные горожане придут приветствовать госпожу герцогиню, то я взяла на себя смелость и приготовила ванну в соседней комнате.

– Неужели можно искупаться? В настоящей ванне? Где ты ее нашла?

– Кто ищет, тот найдет! В нашем багаже. Это скорее большая лохань, но она отлично заменит ванну!

– Просто не знаю, как и благодарить госпожу принцессу!

– Вдовствующую, не забывайте ее новый титул.

– Не вижу необходимости льстить тщеславию маленькой глупой индюшки! Для меня принцесса Шарлотта навсегда останется госпожой принцессой. И больше об этом ни слова.

Жизнь в замке вернулась в прежнее русло. Казалось, что он никогда и не оставался пустым.

Когда на следующий день капитан де Луаран пришел попрощаться с герцогиней, отправляясь в обратный путь в Париж, он нашел ее в кабинете, который уже был приведен в порядок. Кабинет был обставлен красивой мебелью и увешан чудесными гобеленами. Прославленный адмирал де Колиньи хоть и был протестантом, но не лишал себя удобств и не считал необходимым спать на полу среди голых стен. Для того чтобы в этом убедиться, достаточно было взглянуть на его портрет, который висел на почетном месте в большой зале. С портрета смотрел холеный надменный вельможа. Похоже, в этом замке если за чем-то ухаживали с должным тщанием и почтением, то только за этим портретом.

День за днем в замке, в часовне, на террасах и в парке кипела работа, и, по мере того как все вокруг преображалось, новая госпожа смотрела уже не так мрачно на свое траурное изгнание, и оно становилось для нее все менее тягостным по мере того, как прибавлялись месяцы беременности.

Четырнадцатого июля 1649 года, в день святой Камиллы, Изабель с удивительной легкостью родила мальчика и назвала его Людовик-Гаспар. Аббат Кордье, священник, помазал младенца елеем в ожидании, когда определятся отец и мать, достойные высокорожденного крестника. Рождение будущего герцога праздновали всем городом. За его здоровье пили, ели, пели, славили его знаменитых предков и предрекали ему блестящее будущее. Но празднества закончились, жизнь вошла в привычную колею, и Изабель начала скучать…

А события между тем сменяли одно другое. Месяц спустя после рождения Людовика-Гаспара принц де Конде вернул наконец короля в столицу. Восемнадцатого августа он сидел в карете короля вместе с ним, королевой-регентшей и Мазарини, но приветствия неслись только ему и юному королю. Принц был героем дня, а королева и министр в этот день были фигурами второстепенными. На протяжении всей дороги до Пале-Рояля Конде сопровождали восторженные приветствия. На их фоне жидкие приветствия королеве и несколько возгласов «виват», которых удостоился Мазарини, со всей определенностью показывали, кто в данный момент обладает реальной властью. Де Конде наслаждался ею сполна без малейшего стеснения, не замечая напряженных и высокомерных взглядов подростка тринадцати лет. Через два года юный король достигнет своего совершеннолетия, а пока он лишь холодно и цепко все отмечает, чтобы запомнить навсегда.

Единодушие между спутниками, которые ехали в карете, продлилось недолго. Принц, вознесенный до небес всей Францией как спаситель отечества, победитель врагов внешних и внутренних, почувствовал себя хозяином положения и стал распределять по своей воле места, награды и почести. Мазарини, которого во всем поддерживала королева, воспротивился этому, чем вызвал неистовый гнев принца. С этой минуты между Конде и Мазарини вспыхнула непримиримая ненависть и началась тайная война, которая давала о себе знать в самых разных случаях.

Первым было дело маркиза де Жерсэ, легкомысленного фата, который возомнил, что может стать любовником королевы. Королева отнеслась к его притязаниям так, как они того заслуживали, и в ответ он ее оскорбил. Конде открыто встал на сторону оскорбителя, защищая его от праведного королевского гнева и смея утверждать, что посягательство на королевское величие было всего лишь шуткой, и просил, а точнее сказать, требовал прощения наглецу и возвращения его ко двору. Затем было дело с герцогскими табуретами, о которых хлопотала герцогиня де Лонгвиль. Она помирилась со своим обожаемым братом и желала, чтобы эти табуреты получили жена ее любовника де Марсияка и госпожа де Пон – сестра Марты дю Вижан. Королева удовлетворила ее просьбу. Но среди знати поднялось такое возмущение, что пожалованная милость была взята обратно. Госпожа де Лонгвиль, разобидевшись, уехала в Шантийи. Принц Конде вмешался, и королева скрепя сердце позвала ее обратно.

Подобных случаев было множество. Принц жаждал власти, его друзья устраивали шум по любому поводу и вели себя вызывающе дерзко. Оскорбления сыпались на Мазарини дождем. Даже королева-регентша не избежала оскорблений. Памфлетисты без стеснения прохаживались насчет ее личной жизни, причем в таких выражениях, которые заставили бы покраснеть даже и мушкетеров. Их наглые пасквили наводнили Париж. В конце концов чаша терпения королевы переполнилась, и восемнадцатого января 1650 года господин де Комменж, который занял место лейтенанта гвардейцев вместо заболевшего господина де Гито, арестовал принца де Конде, его младшего брата – принца де Конти и его зятя – герцога де Лонгвиля. Всех троих под охраной препроводили в Венсенский замок и посадили в камеры прежде, чем они успели понять, что произошло.

Наказанию должна была подвергнуться и герцогиня де Лонгвиль, но ее успела вовремя предупредить ее подруга, Анна де Гонзага. Ночью она спрятала герцогиню в маленьком доме в Сен-Жерменском предместье, откуда переодетой Анне-Женевьеве вместе с ее любовником Марсияком, который после смерти своего отца стал звать себя де Ларошфуко, удалось уехать в Нормандию, где муж герцогини был губернатором. Они намеревались поднять против Парижа провинцию. Но их план не осуществился – провинция не поднялась. Герцогине пришлось искать убежища в Англии, куда она добралась не без приключений.


Двадцать первого января, к великой радости всех ребятишек в Шатийоне, после полудня пошел снег. А вот всадник, добравшийся до замка уже поздней ночью, промерз до костей. Переступив порог, гость начал чихать, что весьма затруднило его речь. Бертен, вышедший ему навстречу, с трудом разобрал имя приехавшего – герцог де Немур. Слуга поклонился и оставил гостя греться возле камина в большой зале, в котором потрескивали горящие поленья, а сам отправился известить о госте госпожу.

Изабель тут же спустилась вниз.

– Неужели это и впрямь вы, мой друг? – воскликнула она с радостной улыбкой и протянула де Немуру обе руки. – Какая приятная неожиданность!

– Эта неожиданность вызвана настоящей катастрофой… Но я до конца своих дней буду благодарен за нее Мазарини. Боже мой, какая же вы красавица! Вы стали еще прекраснее, чем были!

– В последний раз мы виделись не меньше года назад, и вы просто-напросто успели забыть, как я выгляжу, – ответила Изабель, смеясь, в то время как де Немур покрывал ее руки поцелуями. – Сейчас вам приготовят комнату, а потом мы будем ужинать, и за ужином вы расскажете мне о катастрофе, которая доставила вам, как мне кажется, немалое удовольствие!

Прошло полчаса, и герцог из промокшего насквозь спаниеля вновь превратился в элегантного де Немура, о котором мечтало столько женщин. Он предложил Изабель руку, чтобы повести ее к столу, а она спросила себя, не пришел ли для нее час награды за долгое терпение. Герцог показался ей тем более обольстительным, что привез с собой атмосферу двора и блестящей столичной жизни, полной событий и происшествий.

Однако улыбка сбежала с лица Изабель, как только она услышала обещанный рассказ о произошедшей катастрофе: принцы в тюрьме, и, скорее всего, надолго, если только не будет решения о смертной казни как каре за оскорбление Ее Величества королевы. В адрес первого министра летело много обидного, но он не стерпел обиды, нанесенной королеве. Ходили слухи, будто он любовник королевы или даже ее законный муж!

– Госпожа принцесса зовет вас на помощь, герцогиня, – прибавил де Немур, протягивая запечатанное письмо. Изабель сразу узнала на нем знакомую печатку. – Рядом с ней – никого, – продолжал он, – кроме невестки, которая действует ей на нервы, и маленького внука. Госпожа де Бутвиль, ваша матушка, привезла ей маленького герцога, потому что он жил у нее в Преси, когда в Париже жить стало опасно. Вы знаете, как привязана к вам принцесса. У меня создалось впечатление, что она доверяет только вам.

– А мой брат? Он сейчас где?

– Он, конечно же, в Шантийи и прилагает все силы, чтобы как-то образумить всех тех, кто туда устремился, не ведая почему. Он и обратился ко мне с просьбой отправиться к вам. Чуть было не забыл, он тоже передал для вас письмо. Вот оно!

В письме было всего несколько строк. Прочитав, Изабель не могла не улыбнуться – она словно услышала и увидела брата перед собой.

«Я выбрал де Немура, решив отправить вам эти несколько строк, сестричка! Мне показалось, что чуть ли не год траура под вдовьей вуалью – более чем достаточно. А этот человек – весь ваш… Франсуа».

Изабель едва заметно покраснела – в глубине души она была очень растрогана милым братским благословением – и спрятала письмо за корсаж. Посреди ночи она позволила своему гостю навестить ее в спальне и со страстным пылом доказать, что в искусстве любви он стоит ее покойного супруга. Изабель забыла, как приятно чувствовать себя обожаемой, быть как богиня, а потом покоряться и стонать, как все земные женщины…


На заре следующего утра Изабель отправилась в путь, оставив в Шатийоне маленького сына на руках кормилицы и целого штата надежных нянек. С собой она взяла только Агату де Рику и Бастия, который вел на поводу лошадь герцога де Немура, так как сам герцог был приглашен путешествовать в карете. Причина на это была весьма прозаической: герцог спал на ходу. Даже для молодого человека безумная ночь любви после долгой и изнурительной скачки может оказаться утомительной. Прекрасный Амадей, оказавшись в карете, не скрыл своего удовольствия, устроился в уголке и мгновенно заснул, не обратив ни малейшего внимания на насмешливые взгляды обеих женщин. Изабель тоже чувствовала усталость, но отрадное любовное приключение придало ей энергии и наполнило бодростью.

Прибыв в Шантийи, она поняла, что ей понадобится и то, и другое. Великолепная усадьба утратила свой райский вид, в ней царил хаос, метались растерянные женщины. Франсуа, научившийся за это время командовать солдатами, не смог навести порядок в этом доме. Сам он мечтал об одном – взять приступом Париж, арестовать подлого Мазарини и повесить его на Гревской площади на одной виселице с коадъютором, а затем немедленно отправиться за своим обожаемым командующим в Венсенский замок.

– Когда вы увидите госпожу принцессу, – Франсуа тоже не мог себя заставить прибавлять к привычному титулу «вдовствующая», – вы поймете, что ваше присутствие здесь необходимо.

В самом деле, когда Изабель увидела согнувшуюся возле очага принцессу Шарлотту в халате, не выпускающую из рук платка, который она беспрестанно подносила к глазам, она ее не узнала. Куда исчезла великолепная Шарлотта, никогда не терявшая вкуса к жизни, всегда безупречно одетая, веселая и остроумная?

Принцесса, увидев Изабель, бросилась к ней, плача еще горше.

– Изабель, родная моя! Наконец-то! Наконец-то я смогу спать!

– Спать, дорогая принцесса? Разве сейчас время спать?

– Спать без кошмаров, я имею в виду. Стоит мне закрыть глаза, и меня осаждают кошмары. А днем вокруг меня толпится множество людей, все требуют от меня каких-то решений, а я понятия не имею, что нужно делать… Мои сыновья в тюрьме, а их сестра по-прежнему считает себя королевой и сеет повсюду вражду и рознь. Что мне делать, Изабель, я так нуждаюсь в помощи?!

– Именно для этого я к вам и приехала! И начнем мы с того, что вы вновь станете самой собой – великолепной принцессой де Конде. Сейчас я позову ваших горничных, чтобы они одели вас и причесали, как положено. А потом мы с вами как следует подкрепимся.

Изабель вышла из покоев принцессы и сразу же столкнулась лицом к лицу с Пьером Лэне, бургундцем, который на протяжении долгих лет был другом и лучшим советчиком семейства де Конде.

– Ах, госпожа герцогиня, я заезжал за вами даже в Шатийон, сделав крюк, возвращаясь из Бургундии! Вас так здесь не хватает!

– Меня вызвал мой брат де Бутвиль, и я очень рада видеть вас здесь, потому что у меня такое впечатление, что я попала в приют для сумасшедших.

– Признаю, некоторое сходство есть, но, если вы уделите мне несколько минут для разговора в ваших покоях, я постараюсь объяснить вам, что тут происходит.

Покои Изабель в Шантийи состояли из спальни, где сейчас хозяйничала Агата, и небольшой гостиной, где и расположились возле камина Изабель и Лэне. На столе их ждала легкая закуска, которая очень порадовала Изабель. Не теряя времени, Лэне набросал картину нового Шантийи, которого не могла узнать Изабель.

– Я не буду говорить о нашей дорогой принцессе, вы ее видели сами. Ограничусь одним только замечанием: принцесса, несмотря на полную свою растерянность, не желает уступить невестке ни капли принадлежащей ей власти. А невестка между тем проявила немалое мужество, защищая своего сына, она полна самых добрых намерений, однако госпожа принцесса, не имея к ней ни уважения, ни привязанности, держит ее в отдалении. Шантийи принадлежит ей, и, разумеется, никто не забывает, что она здесь полная хозяйка. Однако есть немало людей, которые хотели бы подчинить ее своему влиянию.

Во-первых, это ее духовник, аббат Рокетт, с которым вы не знакомы. Это молодой человек, вкрадчивый, ловкий, со смиренным выражением лица, сладким голосом и необыкновенно набожный[26]. Он постоянно осведомляет нас о том, что происходит при дворе и в городе, но откуда берет он свои сведения, знает только Бог! Он неустанно говорит о промысле Божьем и требует безоглядного повиновения.

Есть у нас еще господин де Ларуссьер, первый дворянин юного принца де Конти, он горячо одобряет каждое произнесенное принцессой слово, но сам не в силах предложить ничего толкового.

Затем у нас есть Далмас, начальник охраны нашего замка, который желает одного: жить в тишине и покое. Его девизом могло бы стать: «Обойдемся без историй!» В случае сражения он отдаст свою жизнь, не задумываясь, но пока дело не дошло до войны, предпочитает дремать.

Присоединим к предыдущим госпожу президентшу де Немон, так называемую подругу принцессы. Она, следуя советам мужа, твердит, что время – лучший лекарь и предпринимать ничего не надо.

Ей противостоит – я не побоюсь этого слова – ваш брат, граф де Бутвиль, он, напротив, рвется в бой, спит и видит, как бы устроить побег из Венсена своему дорогому командующему. Над двумя другими узниками он посмеивается, но великий Конде для него священный кумир! Прибавлю, что ради осуществления побега он думает похитить племянниц Мазарини. Какой-то разумный выход пытаются найти только госпожа графиня де Турвиль и доктор Бурдело, которого вы прекрасно знаете. Но их всего-навсего двое!

– Так доктор тоже здесь? Почему же он не поможет госпоже принцессе?

– Вдовствующей принцессе, – поправил с улыбкой Лэне.

– Как вам угодно, но я никогда не буду так ее называть. Но как бы там ни было, я поняла одно: принцесса Шарлотта нуждается в моей помощи, иначе она может сойти с ума.

– Да, мне кажется, что сейчас ее неизменно ясный ум помутился. То она боится, что ее арестуют так же, как ее детей, то страшится, что ее сыновей отравят в тюрьме, если предпринять что-то для их освобождения, то страдает, что не доживет до конца их заточения и никогда больше их не увидит!

– Даже своего зятя? Не думаю, что теперь, когда он в тюрьме, она его вдруг полюбила.

– Господина де Лонгвиля? Нет, не полюбила, за это я могу поручиться! Но теперешняя госпожа де Конде напоминает мне компас, который потерял север, и обезумевшая стрелка мечется в разные стороны.

– Мы с вами вместе должны ей помочь отыскать правильное направление! Благодарю вас, господин Лэне. Я проведу этот вечер с принцессой наедине, но завтра мы возьмемся за работу. Возьмите на себя труд собрать всех, о ком вы говорили, в зале совета, чтобы придать некую значительность решениям, которые, возможно, примем. А главное, не забудьте пригласить младшую принцессу. Никто из нас ее не любит, но перед лицом постигшей нас беды мы все должны поддерживать друг друга.

В этот вечер Изабель провела не один час с принцессой, которая выглядела уже гораздо лучше. Она говорила, не закрывая рта, желая развлечь Шарлотту и успокоить. Спать она легла с облегченным сердцем, обойдясь без услуг Агаты, которая отправилась повидать мужа. Они не виделись чуть ли не год, к тому же Агата не забыла и странную историю с вестником, приехавшим в Шатийон, и очень хотела пролить на нее свет.

На следующее утро Шарлотта, преисполненная достоинства и удивительного спокойствия, вошла в зал в сопровождении Изабель и Лэне, любезно ответила на приветствия всех, кто ее там ждал, и заняла главное место, сев в кресло на возвышении. Ее невестка, вошедшая сразу вслед за свекровью, заняла место по ее правую руку, Изабель – по левую. Лэне остался стоять рядом. Он передал ей большой лист бумаги с надписью «Решения». Они пришли в голову принцессе ночью, которая, как издавна известно, хороший советчик. И принцесса начала читать их твердым голосом, что вызвало невольную улыбку у Франсуа.

А первый пункт как раз касался его: господин граф де Бутвиль и те, кого он выберет себе в помощь, должны отправиться в провинции центральной Франции и поднять там народ, иными словами, мятеж против Мазарини, который посмел заточить в тюрьму прославленного победителя в сражении при Рокруа и во множестве других сражений. В это же время господин советник Лэне отправится на переговоры с коадъютором де Гонди, другими фрондерами, Парламентом, а также двором, чтобы расколоть единство партии Мазарини, пообещав одним места, другим – почести или деньги при условии, что они немедленно станут требовать освобождения принцев.

– В зависимости от результатов, которых мы добьемся, – заключила принцесса, кладя бумагу на стол и обводя медленным взглядом обращенные к ней изумленные лица, – мы будем принимать дальнейшие решения. Хочу надеяться, что все со мной согласны?

Бурные рукоплескания были ей ответом. А супруга принца де Конде – Клер-Клеманс – наконец-то вздохнула с облегчением.

Лишь на лице аббата Рокетта застыло недоуменное выражение, на что обратили внимание и Изабель, и ее главный союзник. Они оба пришли к заключению, что аббат ведет двойную игру и поэтому отныне не должен покидать Шантийи. Они даже поручили надежному человеку следить за аббатом.

Франсуа ликовал: наконец-то он мог действовать! Не теряя ни минуты, он ринулся исполнять предписанное. Для начала разослал во все стороны гонцов, а затем сам покинул Шантийи, спеша встретиться с теми, кого созвал, в назначенном им месте.

Лэне также уехал из Шантийи, но он поскакал в Париж, где у него было множество друзей. Он встречался с многими из них, тратил деньги без счета и даже пошел на то, что предложил Мазарини выдать одну из его племянниц замуж за принца де Конти. Но не преуспел нигде и ни в чем. Никто не пожелал вступиться за принца де Конде. Его несговорчивость и непомерная гордыня были широко известны, знала о них и королева, заметил и юный король, который говорил мало, но запоминал многое. Что уж говорить о кардинале! Одним словом, никто не хотел снова видеть принца на свободе.

Обескураженный и огорченный Лэне вернулся ни с чем и встретился с Гувилем, секретарем герцога де Ларошфуко, который был отправлен в Шантийи, чтобы предложить услуги герцога матери обожаемой им госпожи де Лонгвиль, пребывавшей по-прежнему в бегах. Господин Гувиль предлагал поднять мятеж в Пуату и занять город Сомюр, важный стратегический пункт на Луаре. Однако для этого нужны были три тысячи пистолей. Герцогиня де Шатийон дала их ему от имени принцессы. Вот уже два месяца Изабель вела игру, осторожно давая советы Шарлотте, а сама оставаясь в тени.

Однако она имела дело с серьезным противником: Мазарини уж никак не был пешкой на поле и умел находить ответные ходы. Чтобы покончить с возможностью мятежей, он повез юного Людовика XIV в Нормандию, а затем в Бургундию и другие провинции, прекрасно зная, какое воодушевление в народе вызовет красивый и величественный мальчик.

Но не так-то легко было заставить сдаться отважную герцогиню. Она по-прежнему советовалась с Лэне, и однажды ей пришел в голову дерзкий план: отвезти под надежной охраной в Париж принцессу – вдовствующую, разумеется, – чтобы она предстала перед Парламентом, перечислила преступления Мазарини и потребовала во всеуслышание освобождения своих сыновей и зятя. Клер-Клеманс должна была в это время потихоньку покинуть Шантийи, забрав с собой сына, чтобы он не стал заложником, и укрыться в крепости Монтрон в Бурбонэ. Крепость принадлежала лично Шарлотте, и туда должна была уехать и сама Шарлотта в том случае, если ей не удастся добиться справедливости в Парламенте, и уже оттуда готовить новые мятежи.

Задуманное решили осуществить немедленно и сразу же отдали необходимые распоряжения: в нужных местах расставили сменных лошадей, приготовили кареты. Но все старания пошли прахом. Мазарини предупредили о приготовлениях, и утром одиннадцатого апреля обитатели Шантийи узнали, что гвардейские роты швейцарцев и легкой кавалерии приближаются к замку, чтобы окружить его.

Но если кардинал сумел заручиться шпионом, то Бог не обидел Изабель живостью ума. Устроив небольшой военный совет прямо у себя в спальне, Изабель, обсудив все с Лэне, решила первой увезти из замка молодую принцессу с маленьким герцогом Энгиенским, а после них – принцессу Шарлотту. Тут же было приготовлено все необходимое.

И очень вовремя. Около десяти часов вечера капитан Дальмас пришел и сообщил, что прибыл дворянин с письмами от королевы принцессам. Он просит, чтобы каждая из принцесс приняла его лично, так как он должен вручить королевские послания из рук в руки.

Казалось бы, предупредительность и любезность! Однако вместе с дворянином прибыл еще и отряд лучников, которыми его снабдил прево. Лучники расположились возле обоих подъемных мостов, которые вели в замок. Обитатели замка, похоже, оказались в ловушке. Но Изабель не пала духом, а только улыбнулась. Благодарение Богу, что чужаки не знали еще об одном выходе – через погреба. В одном из подвалов был потайной ход, который выводил к противоположному берегу озера, а там – через небольшой мостик – к ферме Букан. Им они и воспользуются.

Офицера, который командовал вторгшимися в Шантийи солдатами, звали дю Вульди, он был один из мелких провинциальных дворян, которые служили Мазарини, и звезд с неба не хватал. Едва взглянув на него, Изабель тут же задумала и разыграла блестящую комедию. Для начала она попросила дю Вульди, который желал вручить письма принцессам лично, немного подождать, так как дамы хотят привести себя в порядок, они обе нездоровы и желают принять его в приличном виде. Дю Вульди охотно согласился подождать.

Клер-Клеманс, которая в самом деле была простужена, уже легла. Сейчас главными фигурами была она и ее сын. Изабель подняла молодую женщину с постели и заботливо потеплее одела. В постель Клер-Клеманс она уложила одну из фрейлин принцессы, мадемуазель Жербье, очень умненькую девушку, которая должна была прекрасно справиться со своей ролью. Дю Вульди никогда в глаза не видел принцессы и заподозрить обман никак не мог. Маленького герцога Энгиенского заменили сыном садовника. Проделав все это, Изабель заставила дрожавшую, как лист, Шарлотту тоже улечься в постель.

– Уверяю вас, вам нечего бояться, – твердо заявила она. – Я и господин Лэне будем стоять за пологом вашей кровати и избавим вас от любой неожиданности.

Сказано – сделано. Как только госпожа де Бриенн, фрейлина принцессы, ввела в спальню дю Вульди, Шарлотта со страдальческим лицом закашлялась так, что любой бы ей посочувствовал. Офицер приветствовал ее положенным поклоном – принцессу он хорошо знал, так как она часто бывала при дворе, – и передал ей письмо, после прочтения которого последовали вздохи и новый приступ кашля, на который тут же прибежал Бурдело с чашкой горячего питья.

– Я не отвечаю за жизнь госпожи принцессы, – заявил он, – если она покинет свою спальню в такую холодную мокрую погоду.

Дю Вульди уверил, что никакой срочности нет, что он поживет в замке и подождет, пока госпожа де Конде наберется сил, чтобы выдержать путешествие в Берри, куда были вызваны обе дамы де Конде. С этими словами он пожелал принцессе доброй ночи, доброго здоровья и отправился к Клер-Клеманс. В ее спальне было гораздо темнее, и та, которая считалась принцессой де Конде, выглядела просто ужасно. Ничего удивительного. Изабель приложила немало усилий и покрасила бедняжку чуть ли не в зеленый цвет. Однако у больной хватило сил с негодованием бросить письмо в лицо офицера. Она лежит на смертном одре от свалившихся на нее бед! Она ждет смерти, которая от нее в двух шагах, так что пусть ее оставят умирать спокойно!

Дю Вульди постарался, как мог, ее умиротворить. Королева желает только блага своим дорогим родственницам, а он сам готов ждать сколько угодно, пока Ее Высочество почувствует себя лучше. Навестив мать, офицер отправился к сыну. Маленький герцог рядом с гувернанткой читал вечерние молитвы. Дю Вульди был удовлетворен и спокойно закрыл за собой дверь.

При выходе из покоев он встретил герцогиню де Шатийон, и она ему сообщила, что для него готов ужин, что люди его размещены во флигеле, где живет прислуга, а его самого ждет комната, которую успели хорошенько протопить. Комната оказалась куда более удобной и теплой, чем те, какие обычно доставались ему при исполнении служебных поручений. Дю Вульди с аппетитом поужинал, а потом растянулся на пуховике, наслаждаясь отдыхом, который считал более чем заслуженным.

Через три часа Клер-Клеманс с сыном в сопровождении госпожи де Турвиль, Ланта, Бурдело, де Ла Русьера и нескольких служанок бесшумно прошла по темному замку, спустилась вниз в погреба, где уже была открыта дверь в потайной ход. Все они прошли по мостку, казавшемуся не слишком надежным этой безлунной ночью, и оказались на другом берегу, в лесу, где их уже поджидала карета и лошади. Через несколько минут беглецы уже были невидимы во мраке и продолжили путь по лесной дороге.

Двое суток спустя, четырнадцатого апреля, в полночь Клер-Клеманс с сопровождающими въехала в Монтрон, укрепленный форт, принадлежащий принцессе Шарлотте и расположенный в восьмидесяти лье от Шантийи.

А в это время дю Вульди наслаждался удобствами жизни в почти что королевском замке. Он отправил министру Ле Телье длинное послание, сообщая, что все прекрасно в этом лучшем из миров, тогда как сторожить ему уже было решительно некого, поскольку накануне ночью Изабель тем же путем, что и Клер-Клеманс, проследовала вместе с принцессой по шаткому мостику. Их сопровождали Агата де Рику и госпожа де Бриенн. Они сели в карету и растворились во мраке ночного леса.

Карета без помех добралась до Парижа, и герцог де Сен-Симон оказал путешественницам гостеприимство, поселив их в своем особняке.

Госпожа де Конде не имела намерения ехать вслед за невесткой в Монтрон, ей было достаточно знать, что она и внук в безопасности. Принцесса намеревалась обратиться ко всем родственным правящим особам с жалобой на Мазарини, который посмел вынести приговор принцам крови и отправил их в худшую из тюрем. Время для этого было самое подходящее: ни регентши, ни ее сыновей, ни Мазарини в Париже не было. В их отсутствие вся полнота власти была передана дяде короля – герцогу Орлеанскому. Как такое могло случиться, неведомо никому. Месье, как известно, был страстным любителем заговоров, а предавая в последний момент своих союзников, стяжал себе немалое состояние, потому что, будучи достойным сыном своей матери Медичи, вынуждал платить немалую сумму за возвращенную верность.

Сейчас, получив чуть ли не всю полноту власти, Месье, преисполненный гордости, пребывал в редком для себя состоянии: он был предан короне. А вдовствующая принцесса де Конде в сопровождении герцогини Изабель де Шатийон лично явилась в Парламент, чтобы просить о справедливом суде для славного победителя при Рокруа и героя других сражений, которого позорно заточили вместе с братом и шурином в тюрьму, где, вполне возможно, готовится посягательство на его бесценную жизнь. Выслушав просьбу, президент Парламента господин Виоле, один из самых уважаемых его членов и восторженный поклонник Изабель, взял слово и выступил с большой страстностью в пользу просительниц и даже потребовал, чтобы их поселили на территории внутри ограды здания Парламента, дабы избавить их от всяческих нежелательных случайностей.

Герцог же Орлеанский предпочел оставаться в тени. И напрасно, потому что, едва лишь принцесса де Конде заняла апартаменты господина де Ла Гранж-Невиля, Изабель издала призыв о помощи на свой особый лад. Она выделила свое окно, опустив из него красный ковер, и время от времени бросала неизменно толпившимся возле окна людям золотые монеты. Она тут же привлекла к себе благожелательное внимание, чему немало способствовал и де Немур, не отходивший от нее ни на шаг. Весь Париж приезжал повидать обеих дам, и среди первых посетителей были младшая дочь маркизы де Рамбуйе, Жюли д’Анжен, ставшая маркизой де Монтозье, и ее супруг. Они привезли принцессе письмо от госпожи де Рамбуйе.

После смерти Вуатюра, которая случилась полтора года тому назад, бурная жизнь знаменитого салона стала клониться к закату, несмотря на появление двух новых, очень ярких личностей – юной госпожи де Севинье и госпожи де Лафайет. Однако душа салона словно бы улетела. Смутные времена Фронды и замужество Анжелики, старшей сестры Жюли, тоже содействовали этому. Госпожа де Рамбуйе болела все больше и предпочитала теперь жить в тишине под кровом своего очаровательного дома, все чаще обращаясь мыслями к Богу. Дорогой Шарлотте она написала, что пребывает ее верным другом и любит ее по-прежнему. Навестила их и мадемуазель де Скюдери. В своей проникновенной речи она высказала все, что думает об «этих господах из Парламента» и об их «манере» обращаться с принцами крови!

На протяжении нескольких дней казалось, что вернулись прежние времена, когда трогательный сонет приносил известность, когда ради женской улыбки обнажали шпаги, когда дни незаметно летели и жизнь радовала.

Обеспокоенные непрекращающимся потоком гостей и толпами вокруг здания Парламента, господа из Парламента стали умолять герцога Орлеанского – Месье – вмешаться и каким-то образом уладить это весьма деликатное дело. Месье еще два или три дня никак себя не обнаруживал, но потом вдруг решил отозваться на призывы и прибыл в Парламент, чтобы во всеуслышание высказаться.

Когда он вошел в Большую залу, Шарлотта, вся в слезах, бросилась к его ногам, не послушавшись уговоров негодующей Изабель, и, как стало ясно, зря. Месье не пожелал ничего слушать и собрался тут же покинуть залу. Герцог де Бофор, который вместе с коадъютором сопровождал его, попробовал его удержать. Но Месье приказал ему замолчать. Изабель больше не могла сдерживаться. Пока герцог поднимал Шарлотту, она в ярости обратилась к Месье:

– Мне кажется, вам, Монсеньору, пригодились бы очки! Перед вами не просительница, которая оказывает вам честь, склоняясь в поклоне, а принцесса крови, мать победителя при Рокруа!

«Я едва не сгорел от стыда», – напишет впоследствии коадъютор в своих мемуарах.

Но с упрямством, свойственным трусам, Месье продолжал упорствовать. Он произнес несколько слов, напомнив, каким опасностям подверг Францию мятеж семейств де Конде. В эти минуты он говорил от имени юного короля и его матери-регентши, так что его слово было последним. Шарлотта де Монморанси, вдовствующая принцесса де Конде, приговаривалась к изгнанию и должна была неотлучно пребывать в замке Шатийон-сюр-Луэн.

– Вы обрекли Париж на пожары и кровь из-за какого-то Брусселя, а теперь стали лакеями бесчестного принца! – возвысила голос Изабель, обращаясь к членам Парламента. – Все вы стоите не больше его!

Голос ее прервался от гнева и обиды, слезы застилали глаза. Де Немуру удалось, наконец, пробиться сквозь толпу, и он торопливо подхватил Изабель и вывел на улицу, где их в карете уже ждал Бастий. Герцог Бофор занимался Шарлоттой, она безутешно рыдала, и ему пришлось нести ее на руках, чтобы усадить в карету.

Герцог низко поклонился принцессе и собрался вернуться в Большую залу, где царила мертвая тишина. Де Немур тем временем уже вскочил на лошадь, которую его слуга держал наготове.

– Я со своими людьми поеду и провожу дам до Шатийона, – крикнул он герцогу с необыкновенной жизнерадостностью, мало подходящей для трагического исхода дела. – Не хватало только, чтобы по дороге случилась еще какая-нибудь неприятность.

– И получите за свою услугу сладкое вознаграждение, – насмешливо произнес Франсуа де Бофор. – Я охотно поменялся бы с вами местами!

– Не сомневаюсь. И благодарю за помощь!

10.

Изабель и ее любимая принцесса

Изабель не была влюблена в де Немура – да и смогла бы она в кого-нибудь влюбиться всерьез, полюбив когда-то Людовика де Конде? Но за это время она успела привязаться к де Немуру. Он был самым лучшим спутником, какого только могла пожелать женщина. Кроме часов их любви, всегда исполненных сладостным удовольствием и весельем, потому что герцог любил смеяться не меньше, чем Изабель, де Немур в трудные часы оказался верным помощником, надежным и внимательным. Их обратная дорога в Шатийон превратилась бы в приятную прогулку, если бы не Шарлотта, которая погрузилась в бездну отчаяния.

Наступил май, и весна, поначалу зябкая и робкая, теперь изо всех сил старалась скрыть печальные следы бесконечных войн и зацвела, покрыв зеленью луга, деревья и кусты. Но главным утешителем был, конечно, тот, кто скакал рядом с каретой. Он был галантен и заботлив. Он останавливал карету, чтобы дамы могли сделать несколько шагов и размять затекшие ноги, он отправил гонцов в свой замок, где им предстояло ночевать, и в Шатийон, чтобы слуги могли все подготовить к приезду путешественниц. Возможно, он надеялся на щедрую благодарность Изабель. А она и не собиралась скупиться. Она и подумать не могла, что бы с ними стало без помощи де Немура после того, как Месье вынес свой приговор. Шарлотта, выслушав его, вновь впала в прострацию, в какой пребывала в Шантийи до приезда Изабель. Мать, приехавшая с мольбой вернуть ей сыновей, была отправлена в изгнание! Парламент, неизменно кичившийся своей независимостью, подчинился интригану-принцу, цену которому знали все парижане. Поверить в это было просто невозможно!

После приятного пребывания в Немуре, где Амадей сам прислуживал принцессе, словно она была королевой, путешествие завершилось своего рода праздничным торжеством. Как только путешественницы увидели впереди крепостные стены Шатийона, дозорный на башне протрубил в трубу, и замок ожил. Зазвонили колокола, ворота городка распахнулись, и из них вышла делегация почетных граждан, чтобы встретить, конечно же, свою госпожу герцогиню и приветствовать Ее Высочество госпожу принцессу де Конде.

Девушки бросали ей цветы, люди хлопали в ладоши и восторженно выкрикивали приветствия и добрые пожелания. На дрожащих губах Шарлотты затеплилась улыбка. Так они проехали по главной улице города, а у дверей замка Изабель первой вышла из кареты и поблагодарила принцессу за честь, которую она оказывает ее дому, присев в изящном реверансе. После чего представила принцессе своего сына, взяв его из рук кормилицы. Представила не без гордости, потому что маленький Людовик-Гаспар был прелестен.

– Еще один, которому не дано счастья знать отца, – вздохнула принцесса, погладив атласную щечку малыша. – Мужчины – ужасные существа: если они не воюют, они дерутся на своих ужасных дуэлях. Вы сама об этом кое-что знаете, моя дорогая, – сказала она, обратившись к Изабель.

– Это так, но я, хоть и не знаю своего отца, все-таки его обожаю! Однако, прошу вас, входите! Вы, да и все мы нуждаемся в отдыхе.

И Шарлотта вошла в дом Изабель, которую любила как родную дочь, а может быть, даже больше, с тех пор как госпожа де Лонгвиль вздумала разыгрывать из себя героиню авантюрного романа, и в этом доме ей было хорошо. С гонцом де Немура Изабель отправила распоряжение приготовить для принцессы ее собственную спальню – это была самая удобная и красивая комната. Сама она расположилась в соседней, а с другой стороны поместила госпожу де Бриенн, любимую фрейлину принцессы, так что изгнанница была окружена любовью и вниманием, в которых очень нуждалась.

В эту ночь де Немур получил щедрую благодарность, на которую не смел и надеяться из-за соседства с комнатой принцессы Шарлотты, но Изабель, незаметно передав ему записку, посоветовала не закрывать дверь его комнаты на ключ.

– Чем вы собираетесь теперь заняться? – спросил он, когда оба они отдыхали после часа любви на простынях, благоухавших духами Изабель. – Неустанно будете вытирать слезы этой бедной женщины?

– Я никому не позволю так говорить о о моей принцессе! Еще совсем недавно она была само сияние и воплощение радости жизни. С помощью госпожи де Бриенн, а она далеко не глупа, я буду поступать так, как поступала в Шантийи, а именно: делать все, чтобы уверить принцессу, что именно она принимает решения и всем распоряжается.

Де Немур внезапно приподнялся и приник к Изабель долгим поцелуем. Поцелуй мог бы длиться вечность, если бы Изабель не оттолкнула его легонько.

– Вы не хотите поговорить серьезно?

– Что может быть серьезнее… и нежнее… моей любви к вам? И что может быть пламеннее моего желания?

Изабель поначалу защищалась, но очень скоро сдалась и вновь разделила его пламень. И когда он откинулся возле нее, оставив ее лежать на своей руке, и готов был уже погрузиться в дремоту, Изабель вдруг рассмеялась.

– Выходит, мы никогда не сможем поговорить серьезно?!

– Что вы хотите этим сказать?

Прежде чем ответить, Изабель накинула на себя халат, надела домашние туфли и встала возле постели, держась за витую колонку полога. Немур сел на кровати, и у него был такой недовольный вид, что Изабель не могла не рассмеяться снова.

– Не знаю, что во мне такого смешного, – пробормотал он, глядя на нее.

– Вам непременно нужно выспаться, так что в двух словах о том, что мы будем делать завтра. Вернее, уже сегодня перед вашим отъездом.

– Как, уже сегодня? – запротестовал де Немур. – Но мне совсем не хочется уезжать так скоро. Вы не можете не согласиться, что я отлично выполнил свои обязанности, так неужели вы не подарите мне хотя бы двух дней счастья в благодарность?

– Когда я сказала, что мы никогда не сможем поговорить всерьез, я была права, – вздохнула Изабель. – Так и быть! Но я возвращаюсь к тому, с чего начала. Завтра, после нашей замечательной ночи, я устрою совет под председательством принцессы. И она примет некое решение, а я ей его подскажу. Это очень важно! А теперь, господин герцог, спите спокойно, потому что, я вижу, вы явно нуждаетесь в сне, – насмешливо проговорила она.

Он ответил улыбкой на ее улыбку и сладко потянулся в кровати.

– Спасибо, дорогая. Мне ведь и в самом деле нужно набраться сил для будущей ночи, не так ли?

– Я вас не поняла, – отозвалась она, грозно взглянув на него.

– Не может быть! А это так просто! Моя дверь по-прежнему будет открыта…

– Бесполезно. Я в нее не войду.

– Вот как? Тогда я постучусь в вашу.

– Вы этого не сделаете.

– Не сделаю? А хотите пари?

– Вы хотите скандала на весь замок?

– Нет, я хочу совсем другого!

У истомленного де Немура, как выяснилось, сил осталось еще немало. Амадей подхватил Изабель, разлучив ее с витой колонкой, освободил от халата и прижал к себе.

– Ты зажигаешь у меня в крови огонь, – прошептал он из губ в губы. – Стоит мне представить себе твое тело, и я сгораю от желания.

Поцелуй завершился точно так же, как завершился предыдущий, и он, еще задыхаясь, проговорил:

– Только представь себе, госпожа герцогиня, что я вдруг позволяю разыграться своему воображению во время совета. Какое впечатление произведет эта буря, шквал животных инстинктов на госпожу де Бриенн, например? Так как же? Вы уделите мне время будущей ночью?

– А я-то считала вас романтиком! Вас…

– Преданного вам раба? Да, это так, я ваш телом и душой. Но вы не слишком щедры! Сжальтесь над вашим изголодавшимся обожателем!

– Я представляла вас совсем не таким.

– Каким же?

Изабель не ответила. Просто потому, что вообще ничего себе не представляла и теперь должна была подумать. Все, что сейчас происходило, чем-то тревожило ее, хотя тело ее было наполнено блаженством. Она только что открыла для себя неожиданного Немура, и этот новый мужчина ее беспокоил. До сегодняшнего дня она видела в нем чудесного любовника и преданного друга, готового исполнять ее малейшие желания, красавца и баловня двора, элегантного и не представлявшего никакой угрозы, но теперь он распоряжался ею, как хозяин, значит, надо опасаться… Кого же? Самой себя! Да, он представлял для нее опасность. Может, она уже позволила подчинить себя его мужской силе? Ведь ей было так сладостно, ощутив ее, безоглядно ей покориться. Но нет, она не могла этого допустить. Это стало бы для нее погибелью. Она недостаточно любила этого молодого человека, чтобы отдать ему власть над собой. Эту власть она согласна была отдать одному-единственному… И он сейчас нуждался в ее помощи!

На следующий день, взяв на себя обязанности фрейлины принцессы, заведующей гардеробом, Изабель, после того как камеристки удалились, постаралась выучить с Шарлоттой урок, который для нее приготовила. Суть его сводилась к следующему: под предлогом извещения друзей и родственников, оставшихся в Париже и живущих в других местах, о том, что вдовствующая принцесса благополучно добралась до места своего изгнания, они постараются наладить связи и подготовить достаточно возмущенных людей как в Париже, так и в провинции, чтобы обеспокоить Мазарини и принудить его вернуть свободу принцам. Госпожа де Шатийон давала при этом согласие, чтобы ее городок, хорошо укрепленный и обеспеченный продовольственными припасами, стал главным центром будущего выступления.

Урок был усвоен с такой быстротой, на какую Изабель и не рассчитывала. Проведя спокойную ночь и хорошенько отдохнув, Шарлотта набралась сил и была полна решимости постоять за своих сыновей. Она очень уверенно распределила роли своих – увы, очень немногочисленных – помощников, надеясь, как и Изабель, на эффект снежного кома. Письма были уже написаны.

Предполагалось, что герцог де Немур, вернувшись в Париж, проведет переговоры с президентом Виоле, коадъютором и другими важными лицами. Еще одно письмо отправится в Монтрон и известит о происходящем Клер-Клеманс, а главное, Лэне, который отправился вместе с ней, чтобы охранять маленького герцога Энгиенского. Их всех приглашали в Шатийон, чтобы семья пребывала в одном месте, тогда как Монтрон станет оплотом мятежа и боевых действий, на успешность которых все очень надеялись. Крепость принадлежала лично Шарлотте, и она была вправе распоряжаться ею, как ей заблагорассудится. Третье письмо – его доставку Изабель поручила Бастию, который мог справиться с любыми трудностями, – должно было отправиться в Стэне, где госпожа де Лонгвиль так сумела обольстить – это слово, впрочем, слишком слабое – великого Тюренна, что он согласился забыть свой долг перед малолетним королем, виноватым лишь в том, что Мазарини был у него первым министром.

– У тебя задание самое трудное, – сказала Изабель Бастию, обращаясь к нему на «ты». Она говорила с ним так по его просьбе – в память о любимом господине Гаспаре, который так к нему обращался. – Я знаю, госпожа де Лонгвиль меня ненавидит, но я надеюсь, что мать еще что-то для нее да значит и что мы в первую очередь должны послужить ее братьям и, кстати, ее мужу. А вот это, последнее письмо ты передашь графу де Бутвилю, моему брату, если тебе удастся узнать, где он и что с ним. Но он должен поступить под начало маршала де Тюренна. Брат благоговеет перед ним не меньше, чем перед принцем Конде.

Изабель вручила Бастию письма и деньги, попросив Господа Бога, чтобы Он не оставлял ее верного слугу, а потом вернулась к Шарлотте, которая, совершив благое усилие, прогуливалась на свежем воздухе в обществе госпожи де Бриенн. Изабель уже выходила из замка, когда перед ней предстал де Немур, заметно недовольный и разочарованный.

– Я знаю, что вами продиктовано каждое слово, какое произнесла перед нами вдовствующая принцесса. И это дает мне право предположить, что и вторая часть нашего разговора с ней, уже наедине, тоже была продиктована вами, не так ли?

– Я ушла, чтобы дать необходимые распоряжения, и не понимаю, что вы имеете в виду. Поверьте, я не диктую принцессе каждое слово, какое она произносит. Что именно она вам сказала?

Простодушный интерес, написанный на лице Изабель, не утешил молодого человека и не развеял его недовольства.

– «Сказала» слишком мягкое слово! Она почти что умоляла меня уехать сегодня же, поскольку жаждет узнать хоть какие-то новости о своих сыновьях! Мне трудно поверить, что вы не приложили к ее просьбам своей ручки. Но если я вам так наскучил, вы могли бы сообщить мне об этом сами.

– Я, безусловно, так и сделаю, когда это произойдет. Но я не имею никакого отношения к просьбе взволнованной матери и только нахожу ее вполне естественной.

– Вы мне клянетесь в этом?

– Клянусь без малейшего колебания!

Изабель не лгала, она и в самом деле не знала о просьбе Шарлотты, которая действовала по собственному побуждению и, сама того не подозревая, оказала услугу хозяйке дома. Желая хоть как-то смягчить огорчение влюбленного, Изабель мягко прибавила:

– Ни о чем не сожалейте! В эту ночь я бы все равно не пришла… Как бы этого ни хотела!

– Почему? Скажите, почему?!

– Может быть, потому, что мне стыдно отдаваться вам под крышей дома, где находится мой сын и мать с кровоточащим сердцем. Это… это как-то не по-божески, – выговорила Изабель и не без удивления поняла, что вырвавшиеся у нее слова совершенно искренние, точно так же, как слезы, выступившие на глазах.

– Значит, вы меня больше не хотите?

Жалобный тон рассердил Изабель, и она обрадовалась своему гневу.

– Когда вы перестанете видеть в моих словах не то, что в них есть? Мы с вами не всегда можем располагать собой, хотя и вам, и мне очень трудно отказаться от радостей, которые мы дарим друг другу! Но не вздумайте больше обращаться ко мне на «ты», как вы сделали это сегодня утром!

Герцог молча поклонился и вышел.


Последующие дни были днями отдыха, в котором все, измученные волнениями, так нуждались.

Погода стояла прекрасная, и живописная долина Луэны нежила на солнышке свои красоты. Замок, выглядевший так сурово при приезде Изабель, теперь казался приветливым благодаря цветникам, устроенным молодой герцогиней на террасах, аллеям и купам деревьев, которые превратили бывший лесок снова в парк. Внутри замок тоже изменился, и, хотя ему по-прежнему было далеко до Шантийи, принцессе Шарлотте и ее окружению он пришелся по нраву. Жизнь в замке очень оживил племянник Жанны Бертен. Бедного Жереми муж Жанны увез после побоев едва живым из харчевни в Монтаржи, где он работал поваром. Хозяин отколотил его за то, что тот осмелился, готовя соус, чтобы подать к столу, добавить в него взбитый желток и влил десертную ложку белого вина. Бертен, зная кухню в Шатийоне, поспешил перевезти несчастного Жереми в более гостеприимное место. Здесь таланты Жереми расцвели полным цветом, согревая и радуя сердца изгнанников кулинарными изысками.

Маленькие радости всем крайне необходимы, потому что, хотя солнце сияло по-прежнему, а воздух был свеж и душист, полученные новости омрачали души печалью.

Из Парижа президент Виоле, между изъявлениями преданности, которые ему диктовала разгоравшаяся любовь к Изабель, сообщил, что еще не настало время освобождать Его Высочество принца, так как народ – и коадъютор тоже – не забыли его приступов гнева и жестокого обращения, какое он позволял себе, став первым лицом в столице.

Прислал письмо и Немур. Тон письма был необыкновенно возвышенным. Амадей клялся, что в случае, если принца не освободят, он поможет ему бежать и готов скорее умереть, чем увидеть слезы на прекрасных глазах своей богини.

– Должно быть, он поговорил с мадемуазель де Скюдери, Бенсерадом или Бог знает с кем еще в салоне мадам де Рамбуйе, – заметила Изабель Агате, своей единственной наперснице. – Мне вовсе не нужно, чтобы он умирал! Наоборот, я хочу видеть его живым и здоровым! А главное, действующим! На что он будет, спрашивается, способен, лежа в могиле?

Итак, в Париже все было по-старому, и никаких обнадеживающих новостей не предвиделось. А вот из Монтрона пришли неожиданные вести. Лэне написал, что не может быть и речи, чтобы Клер-Клеманс с сыном отправились в Шатийон. Если они покинут свое убежище, то только для того, чтобы отправиться в Бордо. Туда из Испании должен прибыть дон Хосе в сопровождении трех фрегатов и привезти с собой полмиллиона ливров. Испанцы намерены укрепить стены Монтрона на тот случай, если вдруг королевское войско осмелится на них напасть.

Письмо было адресовано вдовствующей принцессе, и Изабель пришлось вручить его Шарлотте. Она поначалу опасалась слез отчаяния, но, увидев, как разгневалась принцесса, поспешила исполнить ее требование, когда Шарлотта приказала подать ей перо. Свекровь жестко напомнила своей невестке, что Монтрон принадлежит ей, и только ей, а она запрещает с его территории производить любые действия против королевских сил, и точно так же ее покойный супруг наотрез отказался бы вступать в сговор с испанцами – врагами королевства, и уж тем более получать от них деньги.

Одновременно принцесса жестко напомнила Лэне, что он находится на службе у принцев Конде, а не служит безответственной девчонке, чья мать была безумна.

Оставалось узнать, что творится в Стэне. Путь туда был несравненно более долгий, и трудно было предполагать, когда вернется Бастий.

Он появился на рассвете в тот самый миг, когда открыли ворота Шатийона. Принцесса еще спала, но Бастий хотел видеть не ее, а госпожу герцогиню.

Изабель просыпалась рано и приняла его у себя в комнате уже совершенно одетая. Мрачное выражение лица Бастия ее не обрадовало, но она постаралась не подать вида.

– Итак… – начала она.

– Новости невеселые, – ответил он.

– Невеселые или скверные?

– Вам судить. Госпожа де Лонгвиль передала письмо, адресованное своей матери, и я должен ей его передать.

– Ты знаешь, что в этом письме?

– Да, я знаю, но сначала я должен сказать, что маршал де Тюренн обезумел от любви к госпоже де Лонгвиль, преданно исполняет все ее приказания и готов вступить в сражение с армией короля. Но есть кое-что еще. Они оба отныне связали себя с Испанией, которая обещала им войско и золото. Герцог Буйонский, брат маршала, тоже находится там и с ними заодно…

– Продаться испанцам?! Худшего позора невозможно представить! Это все новости? Нет! Судя по твоему смущенному лицу, есть и другие? Говори! Промедление не сделает их приятнее.

Бастий отвел глаза в сторону и только потом проговорил:

– Господин граф де Бутвиль, он тоже…

– Молчи! Теперь оставь меня и иди отдыхать!

Бастий встревоженно посмотрел на побелевшую, как мел, Изабель и тихо спросил:

– Позвать кого-нибудь? Я причинил вам такую боль…

– Нет, не надо никого звать. Благодарю тебя за твою преданность.

Бастий вышел, потрясенный переменой, какую вызвали его последние слова. Молодая герцогиня стала похожа на лань, получившую смертельную рану. Так оно и было. В сердце Изабель мгновенно воскресло залитое кровью прошлое и простерло грозную длань к настоящему. Франсуа! Ее Франсуа, милый, любимый брат, изменил своему королю, как когда-то брат принцессы Шарлотты, Анри де Монморанси, последний в роду герцог, казненный на эшафоте в Тулузе – так же, как был казнен их родной отец! Казнен всего лишь за неповиновение королевскому указу! В каком городе, на каком черном помосте оставит свою голову Франсуа? Он – последний мужчина с кровью Монморанси, последний герцог, имевший надежду воскресить их герцогское величие! Ее дорогой Франсуа, живой и веселый, с характером, похожим на ее… И с золотым сердцем!

Внезапное подозрение закралось в голову Изабель, и она приказала немедленно позвать Бастия.

– Я хочу спросить тебя еще кое о чем. Мой брат тоже пленен красотой госпожи де Лонгвиль, как маршал де Тюренн?

– Вот этого нет. Он слишком хорошо знает ее с детства!

– Но, возможно, из подражания маршалу, которым всегда восхищался?

– Куда меньше, чем принцем де Конде! Если он согласен принять испанское золото, а главное, солдат, то только чтобы спасти принца, вырвать его из тюрьмы и с триумфом вернуть во главу войска, чтобы окончательно и навсегда изгнать Мазарини! Ваш брат считает его заклятым врагом королевства. Испанское золото нужно для того, чтобы изгнать итальянца.

– Испанское золото?! Но принц де Конде не согласился бы на это ни за что на свете! Для него Испания – извечный враг, которого он побеждал, начиная от Рокруа и дальше сражение за сражением… А Мазарини? Пройдет немного времени, и он исчезнет как дурной сон!

– Но пока он здесь, во Франции, и в его руках власть! – с горечью воскликнула принцесса, когда Изабель пересказала ей все, что узнала от Бастия. – Наши узники тоже в его власти. Никто не поручится, что завтра или в любой другой день их не найдут мертвыми в этой ужасной тюрьме, которая стала гробницей для стольких известных людей? Но я тоже уверена, что все трое с отвращением отвергли бы свободу, купленную на испанские деньги! Боже мой, что же нам делать?

Беспокойство принцессы стало граничить с безумием, когда из письма, присланного Виоле, они узнали, что юный принц Конти – младший сын Шарлотты, чье здоровье всегда отличалось хрупкостью, – тяжело заболел. Принцесса не стала обращаться к королеве, не будучи уверенной в ее благосклонности, и попросила Виоле передать ее письмо министру Ле Телье, по чьему приказу были арестованы ее сыновья. В своем письме принцесса умоляла его разрешить двадцатилетнему юноше, который с детства не отличался крепким здоровьем, отправиться на воды в Бурбон – разумеется, под надежной охраной, – куда его возили каждый год с младенчества. Для принца де Конде и своего зятя она столь же настойчиво просила позволения дышать каждый день свежим воздухом на площадке замковой башни. Никакого ответа она не получила. У Ле Телье и без ее просьбы хватало забот.

В Шатийоне вскоре узнали, что Тюренн во главе франко-испанских войск вторгся в Шампань, а Бордо в это время принимает со всеми положенными почестями Клер-Клеманс, приехавшую туда в сопровождении Лэне и небольшой свиты, с тем чтобы встретиться с доном Хуаном Осорио и получить от него груз, привезенный на трех фрегатах. При одной только мысли о бордоской встрече Шарлотта сгорала от стыда и гнева!

Вести, приходившие из восточной части королевства, были столь же тревожными: Франсуа де Бутвиль во главе кавалерийского авангарда прискакал во Фьерте-Милон в десяти лье от Парижа и объявил, что готов мчаться в Венсенский замок, чтобы освободить принцев. Было это двадцать седьмого августа…

Своей лихостью он добился только того, что Ле Телье вывез узников из Венсенского замка и под надежной охраной отправил в крепость Маркусси, где никакой мятеж не помог бы им обрести свободу.

Успех сторонников принца де Конде оказался непрочным. Тюренн не получил обещанного подкрепления от испанцев и не решился двинуться дальше Реймса. Бутвиль, оставшийся без поддержки, вернулся на позиции, занятые его командующим.

В Бордо успехов оказалось не больше. Испанцы прислали всего сорок тысяч экю, деньги разошлись быстро, и разворачивать серьезную кампанию оказалось не на что. Лэне вынужден был вступить в тайные переговоры с Мазарини. К середине сентября договорились о том, что город будет возвращен королю, а мятежники сложат оружие, за что получат королевское прощение.

Первого января прощение было объявлено младшей принцессе де Конде, герцогам и их сторонникам, которые в ответ должны были принести клятву никогда не вступать в союз с испанцами и верно служить королю Франции.

Однако с легкой руки Лэне мятежники сочли, что клятва верности королю не распространяется на кардинала. И третьего октября маркиз де Лузиньян тайно отправился в путь, чтобы отвезти послание Клер-Клеманс королю испанскому, в котором выражалась надежда вновь вступить с ним в переговоры о новой кампании. Но, поскольку крепостные стены форта Монтрон должны были быть разобраны, а сам форт передан королевским войскам, Лэне поспешил в Шатийон, чтобы убедить законную владелицу не вмешиваться в то, что будет там происходить.

Он ожидал увидеть несчастную, сломленную горем женщину, с которой легко будет договориться. Но его ввели в зал Совета, где его приняла вдовствующая принцесса, вернувшая свой величественный вид, – с безупречной прической, в красивом платье – и обрушила на его голову весь свой гнев, который так долго копился.

– Монтрон, как вы знаете, принадлежит лично мне, господин Лэне, и только я могу распоряжаться им. Я больше не потерплю, чтобы мой город использовали, превращая его в театр военных действий. И порукой этому будет разрушение крепостных стен и передача Его Королевскому Величеству, когда ему будет угодно послать туда свои войска! Что до бедной глупышки, которая вообразила себя главным действующим лицом, то передайте ей, что ее поведение меня не удивляет. Чего еще и ждать от дочери безумицы! Поэтому я желаю, чтобы мой внук был передан в более ответственные руки. И еще скажите, что пользоваться и распоряжаться моим имуществом она будет после моей смерти, так что ей придется еще подождать. Пусть это запомнит! Только парижский Парламент, который выдал разрешение на арест моего сына, может мне вернуть его!

Справа и слева от принцессы сидели аббат Рокетт и аббат де Камбьяк, которые, согласно кивая головами, одобряли каждое ее слово. Напрасно Лэне ее уговаривал, пытался переубедить, даже молил – ничего не подействовало. Он был вынужден проглотить свой гнев, вспыхнувший при взгляде на едва заметную улыбку госпожи де Шатийон, которая стояла позади кресла Шарлотты и обмахивала ее веером. Несмотря на толстенные стены, в зале было жарко. Лэне не составило труда догадаться, из какого источника принцесса почерпнула новые силы.

Лэне и представить себе не мог, что уедет побежденным из дома Конде, где до сих пор его требования безоговорочно исполнялись. Он попросил о встрече герцогиню де Шатийон. Она согласилась увидеться с ним, прогуливаясь по грабовой аллее парка. Лэне сразу дал понять, что понимает, какую игру она ведет, и стал упрекать за то, что она дает принцессе советы, направленные против интересов узников.

Изабель остановилась, чтобы раскрыть над головой белый атласный зонтик.

– Вы полагаете, что советы, которые вы даете глупышке, ставшей женой моего кузена, лучше? – спросила она с усмешкой. – Вы навязали ей роль лихой наездницы из бродячего балагана в Бордо, и каков результат? Мне кажется, ваше гениальное чутье изменило вам! И вы превзошли самого себя, приехав сюда давать советы госпоже принцессе!

– Вдовствующей принцессе, не забывайте!

– Если этим уточнением вы хотите сказать, что ей пора выйти из игры, то советую вам вооружиться очками. Ей всего-навсего пятьдесят семь лет, и у нее ясная и трезвая голова. Вам не удастся убедить ее нарушить данную клятву под предлогом, что она дана Мазарини. Она ненавидит его, как ненавидим мы все, но не он король Франции, и во имя Людовика XIV…

– Ребенка…

– Который достигнет совершеннолетия в будущем году. Я советую вам приглядеться к этому мальчику более внимательно, если вы удостоитесь чести быть в его присутствии! Я буду крайне удивлена, если он окажется королем, которым будет легко управлять! Но каким бы он ни был, вы никогда не уговорите нашу принцессу нарушить данное ею слово. Тем более что это не послужит на пользу сыновьям, которых она нежно любит. Станьте вновь тем, кем были всегда, господин Лэне! Добрым и верным другом и советчиком дома Конде, и мы все будем вам рукоплескать. Я – в первую очередь!

Лэне стал уверять Изабель в том, что хочет помочь прежде всего тем, кто больше всех нуждается в его помощи: маленькому герцогу Энгиенскому, которому всего семь лет и его такой юной и хрупкой матери. Но пообещал следовать распоряжениям, которые получил в Шатийоне, и без промедления покинул замок. Но, прибыв в Монтрон, поостерегся передавать приказ о капитуляции. Крепость не была лишена стен, и в ней сохранили оружие[27].

Успокоившись тем, что вопрос с Монтроном решен, Шарлотта и Изабель вновь занялись главным делом: освобождением де Конде и де Конти из заточения. И тут они получили предложение от наместника провинции Бурбонэ, виконта де Сен-Жерана. Оно было изложено в письме графа де Шаваньяка, близкого друга семьи Валансэ, человека, заслуживающего полного доверия. Де Сен-Жеран выражал уверенность, что с помощью некой, весьма внушительной, суммы он сумеет добиться желанного освобождения узников.

Не имея возможности собрать в Шатийоне обозначенную сумму в двести тысяч экю, Шарлотта решилась заложить свои драгоценности. Встреча с Шаваньяком для передачи денег была назначена в Анжервиль-ла-Ривьер. Принцесса приехала на встречу в сопровождении Изабель и надежной охраны, передала графу деньги и письмо сыновьям и, окрыленная новой надеждой, вернулась в Шатийон.

Но и эта надежда оказалась недолговечной. Спустя две недели посредник вернул принцессе деньги. Он узнал, что шпионы Мазарини следили за ним, что получен приказ о его аресте, и тогда он спешно покинул Париж, чтобы вернуть доверенную ему сумму.

Принцесса не вынесла нового удара, слегка встревожив не на шутку Изабель и госпожу де Бриенн. Да и как им было не беспокоиться, если, судя по всему, местный врач мало что смыслил в ее болезни?

– Нам нужен Бурдело! – вынесла вердикт Изабель. – В Монтроне ему некого лечить, а здесь он необходим, как воздух! Я отправлю Бастия с письмом… принцессе. Будет более чем уместно, если она приедет навестить свекровь, привезет ей внука, а заодно и врача.

Но Бастий вернулся ни с чем, вернее, привез коротенькое письмо от Клер-Клеманс, в котором она извещала, что тоже болеет, и боится своей болезнью усугубить болезнь свекрови. Что касается Бурдело, то сейчас он в Бургундии, навещает свою семью.

Неожиданно в Шатийон приехал де Немур. Не получая от Изабель никаких известий, он было взялся за неотложные дела в своем поместье, но все же прискакал в Шатийон, где нашел Изабель и госпожу де Бриенн в страшном беспокойстве. Понимая прекрасно, что от обитателей Монтрона помощи им ждать нечего, они написали письмо королеве, прося отправить в Шатийон для консультации королевского врача, господина Вотье, с тем чтобы он сам удостоверился в тяжелом состоянии принцессы.

– Ответа мы не получили, но до нас дошел слух, что кардинал подвергает сомнению чистоту моих намерений. А ведь я взывала лишь к милосердию Ее Величества, надеясь, что она позволит мне привезти нашу принцессу ко двору или хотя бы в Шантийи, где лесной воздух может оказаться для нее целительным. А если не воздух, то сознание, что она у себя дома! Черт бы их всех побрал! – внезапно возвысила голос охваченная гневом Изабель. – Если я прошу прислать господина Вотье, то для чего, спрашивается? Для того, чтобы он собственными глазами убедился, как серьезно она больна! А у вас что за глупый смех? Вы что, тоже мне не верите?

– Простите! Как я могу вам не верить? Но я впервые слышу, как вы ругаетесь.

– И вы находите это смешным?

– Не очень, – ответил он, вновь становясь серьезным. – Вы должны быть очень встревожены, чтобы позволить себе…

– Признаем, господин герцог, что у нас есть все основания быть встревоженными, – вмешалась в разговор госпожа де Бриенн. – Мало того, что мы волнуемся о судьбе принцев, мы встречаем со стороны остальных членов семейства полное равнодушие, и на наши приглашения приехать навестить нас нам неизменно отвечают отказом. А принцессе бы очень хотелось повидать внука. Но из Монтрона Лэне нам пишет – потому как госпожа принцесса не соизволит взять в руки перо! – что погода недостаточно хороша для того, чтобы отправляться в путь с ребенком. Стоит конец ноября, я не спорю, но вряд ли в Шатийоне холоднее, чем в Монтроне.

– А что госпожа де Лонгвиль?

Изабель презрительно передернула плечами.

– Похоже, она воюет на востоке, окруженная целым штатом высокородных идальго, ослепленных ее белым плюмажем и искусной ездой на лошади! Уж я не говорю о маршале де Тюренне и де Ларошфуко, готовых убить друг друга ради нее. До матери ли ей?…

Вполне возможно, что приезд де Немура подействовал на больную благотворно, она питала к нему дружеские чувства, и в ближайшие два дня ей стало настолько лучше, что воспряли духом и Изабель, и госпожа де Бриенн. Молодой человек держал себя деликатно и, видя, как расстроена его подруга, усмирил свою страсть, окружив ее только нежностью старшего брата, протягивая руку, чтобы поддержать, подставляя плечо, чтобы выплакаться, когда душевные силы оставляли ее.

Но в этот день Изабель была преисполнена надежды. Как только ее дорогая принцесса сможет выдержать дорогу, она отвезет ее в любимое Шантийи. Пусть Шарлотта проведет свои дни в окружении красоты, которую словно бы создали специально для нее. А этих дней, как считала Изабель, осталось совсем немного.

– Когда я отвезу ее в Шантийи, – сказала она в доверительном разговоре Немуру, – вы проводите меня к королеве. Пусть она распорядится заключить меня в тюрьму, я согласна, у меня впереди еще есть время – я молода, – но ради их старинной дружбы пусть королева позволит Шарлотте умереть в своем любимом доме.

– Я, конечно же, поеду с вами и буду очень удивлен, если королева отправит вас в Бастилию. Но до этого, может быть, стоит написать еще одно письмо в Монтрон, чтобы невестка, наконец, решилась и привезла внука?

– Я отправила письмо позавчера с Бастием, просила не задерживаться, так что, думаю, он скоро вернется.

Прошло два часа, и Бастий возвратился… вместе с… Лэне.

– Если мы кого-то и ждали, то не вас, – сердито встретила его Изабель. – Ваш приезд означает, что молодая принцесса не приедет! Какую отговорку она выдумала на этот раз?

– Она изложила все в этом письме, – ответил Лэне, протягивая листок, запечатанный печаткой с гербом Бурбонов-Конде. – Я могу только предполагать, поскольку не получил никаких разъяснений. Только приказ отвезти его.

Изабель сломала печать, пробежала глазами письмо, состоявшее из нескольких строчек, а потом дрожащим от гнева голосом прочла его вслух.

«Прошу госпожу свекровь и всех моих друзей и подруг, которые находятся подле нее, оказать полное доверие всему, что скажет от моего имени господин Лэне, который знает все мои намерения. Клер-Клеманс де Майе»[28].

– Ее намерения! – взорвалась Изабель, швыряя письмо в лицо Лэне. – Какие еще намерения могут быть у этой умалишенной, которая вконец свихнулась после своих эскапад в Бордо в окружении испанцев. Отправляйтесь и передайте ей, что здесь у нее друзей нет!

Де Немур подобрал письмо и молча протянул его гонцу, который находился в видимом затруднении.

– Я клянусь вам, госпожа герцогиня, что понятия не имел, что написано в этом письме. Никогда в жизни я не взял бы на себя передавать такое!

– Так отправляйтесь и передайте ей мои слова.

– С вашего позволения, я в ближайший же час сам напишу ей письмо, которое отвезет гонец помоложе. Я старею, госпожа герцогиня, а дороги зимой так тяжелы…

– Согласна. Пишите, и Бастий вновь отправится в путь. А вас мы сейчас разместим…

Разумеется, принцессе не сказали ни слова. Но возможно, она сама обо всем догадалась благодаря странному ясновидению, какое дается подчас умирающим. В два часа ночи в замке все вскочили, словно по тревоге. Госпожа принцесса пожелала, чтобы к ней немедленно привели нотариуса.

Бертен и Немур поспешили в карете в городок, разбудили нотариуса и привезли в замок. Принцесса сообщила, что желает сделать приписку к своему завещанию. После своей смерти она передает своей дорогой Изабель де Монморанси-Бутвиль, герцогине де Шатийон, которую любит как дочь, свой замок Мелло, стоящий возле Шантийи, его обстановку, прилежащие к нему земли, угодья и пристройки и права сеньоры. Кроме того, она завещает ей из своих драгоценностей большое жемчужное ожерелье, жемчужную парюру и большую шкатулку с бриллиантами. Все это в благодарность за любовь, которую вышеозначенная дама, герцогиня де Шатийон, всегда проявляла к ней, и за ту заботу, которой она окружала и окружает до сих пор в ее болезнях и несчастьях… Затем она распорядилась, что получат в благодарность обитатели Шатийона… Лэне, которому ничего не досталось по этому завещанию, позже упрекал принцессу в скупости. Затем она отблагодарила нотариуса и слуг, которых обеспокоила, разбудив среди ночи, и, успокоенная, уснула.

Новое письмо от Клер-Клеманс пришло тридцатого ноября. Адресовано оно было Лэне. И вот что она писала:

«Меня так взволновали новости, полученные от вас, что и передать не могу. До этого я сохраняла надежду. Но теперь я ее утратила и уверяю вас, что в отчаянии от того, что ее здоровье в таком плачевном состоянии, однако и у меня совсем нет сил, и это все, что я могу вам сообщить…»

– Стыд и позор! – провозгласила оскорбленная госпожа де Бриенн. – Ни единого слова, обращенного к вам или к кому-нибудь еще из окружения принцессы! Если она полагает, что такое обращение смягчит сердце ее супруга, который ее ненавидит, она жестоко ошибается!

Два дня спустя, второго декабря 1650 года, Маргарита Шарлотта Луиза де Монморанси, вдовствующая принцесса де Конде, которой исполнилось всего-навсего пятьдесят семь лет, отдала свою душу Господу на руках Изабель де Шатийон. На смертной своей постели она продиктовала письмо королеве, умоляя проявить милосердие к ее детям, а потом протянула руку госпоже де Бриенн и сказала ей:

– Милый друг, расскажите несчастной, что воюет сейчас в Стэне, как я прощаюсь с жизнью, и пусть она тоже поучится умирать.

В день смерти принцессы под наблюдением Лэне был составлен список ее драгоценностей, из которых Изабель была завещана только часть, и не самая значительная, потому что покойная обладала несметным количеством жемчуга, бриллиантов, сапфиров, рубинов, изумрудов и всевозможных украшений. И все эти драгоценности были отправлены в Монтрон, а Изабель и слова не вымолвила, чтобы напомнить о тех, которые были завещаны ей.

Поутру Изабель в Шантийи занималась последним туалетом своей любимой покойной подруги, а Немур отправился в Париж. О дальнейших церемониях, которых пожелала для своих похорон принцесса, должна была распорядиться королева. В то же самое время гонец скакал в Гавр, куда только что перевезли узников, что для герцога де Лонгвиля, губернатора Нормандии, было особенно горько, с письмом Лэне для принца де Конде.

Двадцать первого декабря тело принцессы было перевезено в Париж, сопровождали его Изабель, госпожа де Бриенн и те, кто входил в ее ближайшее окружение. Гроб с телом был поставлен в церкви Святого Людовика у иезуитов на улице Сен-Антуан[29], куда приехало «множество самых знатных придворных дам и знатных дам города, принцы из Лотарингии, Савойи и множество других высокородных сеньоров».

На следующий день была отслужена пышная заупокойная месса, достойная такой благородной принцессы, и Изабель, опираясь на руку госпожи де Бриенн, с болью в сердце оплакивала под черной вуалью ту, которую любила больше матери. Затем гроб, сопровождаемый большой молчаливой толпой, был перенесен на другой берег Сены и удостоился погребения в монастыре Гранд-Кармелит на улице Сен-Жак, где так любила уединяться Шарлотта, имея там отдельную келью. И только когда разверстая могила приняла гроб, Изабель поняла, что больше никогда не увидит свою дорогую принцессу. Сотрясаясь от рыданий, она опустилась на холодные плиты[30].

Подняли Изабель ее мать, госпожа де Бутвиль, и госпожа де Бриенн и отвезли в особняк Валансэ. Сестра Изабель, Мари-Луиза, предоставила его в распоряжение сестры и матери на время их пребывания в Париже. У госпожи де Монморанси-Бутвиль было благородное сердце, оно не омрачилось ревностью из-за нежной привязанности, которая на долгие годы соединила ее дочь с той, в чьем доме она выросла.

Госпожа де Валансэ, к своему величайшему сожалению, не могла присутствовать на похоронах. Она снова ждала ребенка, и скверные зимние дороги были для нее опасны. Госпожа де Бриенн сопроводила обеих дам до особняка, а затем уже отправилась к себе. Но время, проведенное вместе, связало искренней дружбой ее и Изабель, они горячо обнялись на прощанье и пообещали друг другу вскоре увидеться.

Несколько дней наедине с матерью в тишине дома, переступать порог которого госпожа де Бутвиль запретила любопытным и назойливым – по крайней мере на эти дни! – принесли Изабель немалое благо. Долгая череда лет мало-помалу утешила жгучее горе госпожи де Бутвиль, от которого в двадцать лет она едва не сошла с ума. Она столько страдала за свою жизнь, что с годами ее способность страдать истощилась, но она могла от всего сердца сочувствовать горю, которое переживала теперь ее Изабель, тоже оставшаяся вдовой в двадцать один год и теперь лишившаяся своей самой главной опоры. К тому же ее дочь ожидала враждебность семьи Конде, которая вряд ли порадуется поистине царственной щедрости покойной.

В самом деле, Изабель была вынуждена претерпеть публичное оскорбление, о котором ей сообщил ее старинный друг, президент Виоле: Клер-Клеманс, супруга принца де Конде, отказалась передать завещанные Изабель драгоценности, выставив в качестве причины анонимное письмо, обвиняющее госпожу де Шатийон в любовной связи с герцогом де Немуром.

– Даже если это правда, – возмутилась мать Изабель, – какое это имеет отношение к той дружбе, которую питала принцесса к моей дочери? Всем известная влюбленность принцессы Шарлотты в юности в короля Генриха навсегда отучила ее осуждать личную жизнь других. Ее собственная дочь – самый яркий тому пример! Что же касается ее невестки, то неужели юной глупышке мало тех сокровищ, которые ей достались?

– Ей, как видно, понравились больше те, которые предназначались мне. Они и в самом деле удивительно красивы!

– И что же? Если она желает оставить их себе, вы же не будете требовать их обратно?

– Я еще не решила, мама. Признаюсь откровенно, что я очень устала. Мне сейчас нужен покой и тишина. Вы знаете, иногда я чувствую, что устала бороться.

– Не говорите так! Вы еще так молоды! Но если вы хотите, можете пожить у меня сколько вам захочется, – сказала госпожа де Бутвиль, обнимая дочь. – Пусть сюда привезут и внука, и я буду просто счастлива!

– Благодарю вас, матушка, но, наверное, лучше это сделать немного позже. Он еще мал, и я боюсь зимней непогоды и плохих дорог. Вот когда установится теплая погода, я пошлю за ним. Будет отрадно снова жить в кругу своей семьи.

Говоря это, Изабель искренне так считала. Но вскоре пришли добрые вести, и с ее душевной апатией было покончено. В особняк госпожи де Бутвиль пришел с визитом благорасположенный к Изабель президент Виоле. Он принес ей письмо от Лэне, вернее, сопроводительную записку к листку, исписанному почерком принца де Конде.

«Сообщите президенту Виоле, – писал принц, – что я отдал приказ нотариусам Феррану и Лавока уладить все дела, касающиеся госпожи де Шатийон, с тем чтобы она получила то, что было завещано ей госпожой принцессой, и что это никак не ущемляет моих интересов и интересов моего брата. Проследите, чтобы она могла войти во владение как можно скорее и с подобающими почестями! Я жду ответа нотариусов, чтобы приказать моей жене отправить ей драгоценности, а сами нотариусы распорядятся относительно мебели. Уверьте госпожу де Шатийон в нашей преданности и попросите ее писать как можно чаще. Для нас это будет большим утешением…»

Читая, Изабель расплакалась от радости, увидев в этих строках знак сердечной привязанности со стороны того, кого не переставала любить. Этот знак был ей тем более дорог, что чувства и поступки этого человека зачастую бывали неоправданно резкими.

Госпожа де Бутвиль возликовала:

– В самое ближайшее время вы получите в свое распоряжение очаровательный замок Мелло, который всегда был достоянием Монморанси! И какое счастье, что он находится не дальше одного лье и от Шантийи, и от нашего Преси[31]. Но прежде вам нужно отдохнуть. Похоже, вы и вправду устали, если сами заговорили об отдыхе…


Однако отдохнуть Изабель не было суждено. Хотя госпожа де Бутвиль постаралась скрыть от дочери новые вести, но Изабель услышала обрывки разговора матери с президентом Виоле. Он приехал проведать Изабель и поделился своими заботами. В то время как принцесса Шарлотта доживала последние дни в замке Шатийон, маршал Тюренн вступил под Ретелем в сражение с королевской армией, которой командовал маршал дю Плесси-Прален, и был разбит наголову. Для Изабель главным горем было не поражение де Тюренна, а то, что ее брат Франсуа, ставший правой рукой маршала, был ранен в этом сражении и попал в плен. Она услышала об этом из-за неосторожно оставленной полуоткрытой двери и тут же вошла в комнату.

– Франсуа ранен? Франсуа взят в плен? И вы мне ничего не сказали, мама?

– Я бы непременно сказала вам об этом, если бы рана была серьезной. Что касается плена, то сейчас он в Бастилии, где не один знатный дворянин побывал без особого для себя вреда и…

– Мой отец вышел из Бастилии на Гревскую площадь! А наш родственник Анри?! Правда, его казнили в Тулузе, но…

– Причина обвинения была очень серьезной: государственная измена.

– А в чем замешан Франсуа, связав себя с де Тюренном и испанцами? Дорогой президент, если вы хоть в малой степени мне друг, добудьте мне разрешение, чтобы я могла повидать брата, – воскликнула Изабель.

– Разумнее было бы поехать к королеве и просить у нее милости для господина де Бутвиля.

– Одно другому не мешает. Но я непременно хочу увидеть брата. Я уверена, что смогу образумить его. Злая судьба его обожаемого командующего толкнула его на эту крайность… Что же до королевы, то, я думаю, победа при Ретеле очень ее обрадовала. Разве это не триумф дорогого ее сердцу Мазарини?

– Оставим этот разговор, – твердо сказала госпожа де Бутвиль. – Дорогой президент, можете ли вы что-то предпринять, чтобы порадовать мою дочь?

– Обещаю, что попробую. Ваша дочь прекрасно знает, что для меня нет большего удовольствия, чем угождать ей.

Изабель получила разрешение…


Идя следом за тюремщиком по лестнице, которая вела на третий этаж башни Бертодьер в Бастилии, Изабель в траурной одежде и под траурной вуалью держала руку на груди, стараясь унять колотящееся от волнения сердце. Да и как не волноваться, когда прошла чуть ли не вечность с тех пор, как она видела своего любимого младшего брата?! Ах, если б их дружба и взаимопонимание сохранились! Тогда бы у нее оставалась хотя бы тень надежды, и она… А играет ли Франсуа по-прежнему на гитаре?

Когда дверь в камеру открылась и тюремщик отошел в сторону, пропуская ее, она никого там не увидела, только огонь, горящий в камине. Но насмешливый голос заставил ее повернуть голову к кровати. На ней полулежал одетый Франсуа, подложив подушку под раненую ногу.

– Какой удивительный сюрприз! – воскликнул он весело. – Подумать только, женщина! Надеюсь, вы хороши собой, мадам?

– Для человека, чья жизнь в опасности, вы слишком легкомысленны, – ответила Изабель, высвобождаясь из плаща с капюшоном, который окутывал ее с головы до ног.

Узнав сестру, Франсуа вскрикнул от радости.

– Изабель! Какое счастье! А я-то думал, что вы где-то далеко-далеко, в своем герцогстве!

Франсуа хотел было подняться, но она удержала его.

– Лежите спокойно! Раз ваша нога требует покоя, воспользуйтесь им.

– Тогда хотя бы поцелуйте меня!

Изабель коснулась губами его лба и села на краешек кровати.

– Однако сколько страсти! – проворчал он разочарованно. – Вы, похоже, решили, что уныние для меня всего полезнее. И вся в черном! Вы что, в трауре или есть какая-то иная причина?

– В трауре. И вы тоже должны носить траур. Я только что похоронила в монастыре кармелиток нашу принцессу Шарлотту.

– Она умерла? Не может быть! – горестно воскликнул Франсуа. – А я не смог проводить ее!

– Ни вы, ни ее сыновья, ни ее дочь, ни ее невестка, ни ее внук. Ее даже лишили радости обнять и поцеловать мальчика в последний раз. Около нее были только госпожа де Бриенн, я и слуги Шатийона, которых она покорила своей добротой. Что касается вас, то я считаю большой удачей, что она вас не повидала и не знала так же, как все мы, что последний из Монморанси сложит вскоре голову на эшафоте…

– Эшафоте? С чего вам такое в голову пришло? Я военнопленный, и только.

– Военнопленных не помещают в Бастилию. Изменников – безусловно, как это, увы, случилось с нашим дядей Анри! Он в свое время тоже заключил договор с испанцами, как и вы.

– Я исполнял приказы своего военачальника, таков долг любого хорошего солдата. Господин де Тюренн хотел лишь освободить наше королевство от худшего из бедствий, какие только на него обрушивались.

– Ничего подобного! Говорите только за себя, это ваше личное мнение! Франция ненавидит Мазарини точно так же, как ненавидела Ришелье, а теперь все признали его величие.

– Ришелье был французом! Слышите меня, сестричка? Французом! И он не спал с королевой, которая, заметим, испанка!

– Она перестала быть испанкой, выйдя замуж за короля Людовика XIII! И вы забыли один маленький пустячок, господа мятежники! Она мать короля, а Мазарини – его первый министр!

– Министр, от которого король будет счастлив избавиться!

– Откуда вы это знаете? Король оказал вам честь и лично сообщил об этом? Вы ведь давно не видели короля, не так ли? На вашем месте я бы была осторожнее.

– С чего бы это? Говорю вам, он нас поблагодарит!

– За то, что вы предали его королевство огню и мечу и призвали исконного врага Франции помочь себе в этой доблести? Пройдет всего несколько месяцев, и мальчик, достигнув совершеннолетия, будет помазан на трон в Реймсе и станет королем. Я бы не пренебрегала им уже и сейчас. Скажу откровенно, что никогда не забуду взгляда, каким он посмотрел на коадъютора де Гонди в первый вечер Фронды. Людовик XIV станет всемогущим государем. Если только вы с вашими любимыми испанцами не подошлете к нему убийц!

– Да вы с ума сошли?! За кого вы нас принимаете? Все мы верные подданные Его Величества!

– Неужели? Однако никто из вас не сохранил единомыслия с самым великим из вас! Никогда победитель при Рокруа не продался бы испанскому королю! Никогда! Вы слышите меня? Он поверг его в прах и пыль – вот что он сделал. Потому что он не изменник. Думайте об этом, Франсуа де Монморанси де Бутвиль, когда будете стоять на коленях перед мечом палача. А ваша мать и сестры умрут от горя и позора! Тюремщик!

Подхватив на ходу плащ, Изабель чуть ли не бегом побежала к двери, которую уже распахнул перед ней надзиратель, и так же быстро стала спускаться по лестнице, рискуя сломать себе шею. Слезы слепили ей глаза, и она упала бы на пороге башни, если бы ее не подхватил караульный и не передал с рук на руки Агате, которая дожидалась ее в карете.

– Домой! Скорее домой! – крикнула она кучеру.

11.

Владелица замка Мелло

Вновь окунувшись в парижскую жизнь, Изабель походила на читательницу, пропустившую несколько номеров газеты, в которой читала роман с продолжением: новые подробности упущены, но основная сюжетная линия ясна – на бархатных диванах в гостиных по-прежнему зрели заговоры против Мазарини.

Так подруга госпожи де Лонгвиль, Анна де Гонзага, принцесса-курфюрстина[32], прилагала энергичные усилия, пытаясь объединить вокруг себя недовольных, которые могли бы продолжать играть эту драму безумцев, – фрондеров вроде де Бофора и коадъютора де Гонди, друзей принца де Конде, таких, как де Немур и непомерный честолюбец Ларошфуко. Не забывала она и самого неприятного среди них – Месье, герцога Орлеанского, дядю короля. Привлекала она и представителей Парламента, людей без роду и племени, вышедших из потемок и ставших яростными оппозиционерами, вроде Брусселя. Эти, имея возможность действовать в различных слоях общества, не видели для себя иной цели, как покончить с Мазарини. Все они единодушно клялись покончить с ним. Поэтому битва при Ретеле, где был разбит великий маршал Тюренн, а раненый де Бутвиль взят в плен и отправлен в Бастилию, ставшая триумфом ненавистного министра, воспринималась герцогом Орлеанским как личное оскорбление. Несмотря на приближение дня совершеннолетия короля, Месье продолжал считать себя чуть ли не регентом.

Эти тонкости объяснил де Немур Изабель на следующий день после ее посещения Франсуа. Да она и сама, проезжая в карете по улицам, слышала крики «Долой Мазарини!» и почувствовала, что Париж вновь полон недовольства и опасности.

– Не далее как позавчера Парламент отправил к королеве депутацию с просьбой освободить принцев. Очень мощную депутацию, – уточнил герцог. – Так что вполне возможно, что уже сегодня вечером мы будем избавлены от злокозненного итальянца!

– И вы только теперь мне обо всем этом рассказываете? – оборвала его Изабель, гневно глядя на своего друга.

– Я заботился только о вас. Мне казалось, что среди тех дел, какими вы были заняты в Шатийоне, было бы недостойно занимать ваше внимание интригами, какие мы плетем против этого подлеца! Надеюсь, вы знакомы с госпожой де Гонзага?

– Она подруга госпожи де Лонгвиль. Но я с радостью с ней увижусь. Хотя бы для того, чтобы поблагодарить за то, что она пришла на панихиду в монастырь кармелиток в день похорон Шарлотты де Конде.

– Разрешите мне сопровождать вас к ней?

– Ни за что. И не делайте недовольного лица. Вы поедете к ней со мной позже. Я же сказала вам, что сейчас мне нужно время, чтобы подумать.

– Только не говорите, что вы вернетесь в Шатийон как раз тогда, когда мы вот-вот свалим этого выскочку?!

– Разве Шатийон на краю света? Но я туда пока не поеду. Я останусь здесь, чтобы как следует выспаться. Вам это кажется нелепым? Подумаешь, сон! Но вы себе не представляете, как я в нем нуждаюсь. Сколько ночей я провела без сна, сидя у постели моей принцессы!

– Вы меня удивляете! Я думал, что вы, повидав брата, будете землю рыть и не спать ночами, только бы вытащить его из тюрьмы!

– Ну уж нет, увольте. Сейчас он сидит в Бастилии и, по крайней мере, не наделает глупостей. Он буквально молится на испанцев, зачем же его освобождать?

– Увлечение испанцами пройдет, как только он снова будет рядом с принцем де Конде. Вы же знаете, что принц для него – бог. И представьте себе, что освобождение де Конде не за горами. Во всяком случае, я на это надеюсь.

– И я надеюсь вместе с вами. И буду рада вам, если вы приедете ко мне с хорошими новостями.

– А могу я надеяться получить награду?

Де Немур задал свой вопрос почти что шепотом и приблизился к Изабель совсем близко, но Изабель отстранилась от него.

– Тогда и посмотрим.

– Изабель!

– Речь идет о награде? Заслужите ее.


Депутация в самом деле была весьма грозной, потому что на следующую же ночь перепуганный Мазарини с большим отрядом охраны сбежал в Сен-Жермен.

Три дня спустя Парламент совместно с другими судами города Парижа вынес решение об изгнании министра из Франции и о запрете ему когда бы то ни было возвращаться. А затем четыре представителя отправились к королеве и потребовали подписать приказ об освобождении принцев, с тем чтобы на следующий день этот приказ был отправлен в Гавр, где находились заключенные.

Узнав обо всем этом, Мазарини счел за лучшее лично освободить принцев и приехал в Гавр раньше, чем прибыл посланец королевы. Для человека столь изворотливого и хитроумного это была непростительная оплошность. Вместо того чтобы рассыпаться в благодарностях, де Конде рассмеялся кардиналу в лицо и держался с таким высокомерием, что Мазарини не простил ему этого до конца жизни. Однако сообразив, что промедление может стоить ему жизни и его эскорт – вовсе не бесполезная роскошь, кардинал поспешил удалиться, сел в карету и отправился в Германию. Убежище он нашел у кёльнского курфюрста.

Когда в Париже стало известно о возвращении принцев, парижане, которые ликовали, когда их отправили в тюрьму, снова ликовали, но теперь уже радуясь освобождению. Начиная с Понтуаза, дорога была загромождена каретами, возле переправы Сен-Дени теснилась шумная толпа, так что принцы продвигались вперед с большим трудом. По дороге они встретились с господином де Гито, которого королева послала поздравить их от своего имени с возвращением. Возле Шапель герцог Орлеанский усадил их в свою карету и повез в Пале-Рояль благодарить королеву. Она приняла их, лежа в постели. Наконец-то принцы добрались до особняка Конде, где их уже ждали. Лишь Немур, как только принцы вошли под родной кров, помчался в особняк Валансэ, чтобы получить божественную и, безусловно, заслуженную награду. Но вынужден был вернуться огорченный и раздосадованный.

Получив утром известие от президента Виоле, что ее родственники вышли на свободу, герцогиня де Шатийон уехала в замок Мелло, чтобы принять его во владение.

И надо признать – замок того стоил!


Мелло был знаком Изабель с детства и всегда очень ей нравился. Нравился даже больше великолепного Шантийи. Может быть, потому, что, несмотря на две башни, обладал каким-то особым изяществом и очарованием, какие присущи замкам с хозяйками-женщинами. Он отошел в казну, когда был обезглавлен Анри де Монморанси, но вскоре замок вернули его сестре Шарлотте, что послужило ей хоть и слабым, но утешением. Для Изабель же он был тем уютным гнездом, о котором она так долго мечтала, несмотря на то, что ей удалось сделать почти уютным суровый Шатийон.

Замок стоял на холме, возвышавшемся над чудесной долиной реки Терен, и благодаря своим белокаменным стенам и черепичной крыше был воистину прелестным образчиком эпохи Ренессанса. Его многочисленные окна смотрели на городок, который, будто сонный кот, прилег у его подножия. В Мелло было все, что могло порадовать женщину со вкусом, начиная с изящной обстановки и кончая прислугой. Слуг было мало, но они были отлично вышколены. Госпожа могла жить с ними долгие годы, не ожидая досадных сюрпризов. Так и жила с ними их последняя хозяйка, благородная Шарлотта.

Изабель расположилась в Мелло с искренним удовольствием, удивляясь странному ощущению: ей казалось, что она вернулась к себе домой. Первым делом она отправила Бастия в Шатийон, чтобы он привез сюда ее дорогого мальчика с кормилицей и его маленьким «двором». А пока ему готовили комнату рядом с ее собственной.

Начиналась весна, все собиралось цвести, и молодая герцогиня решила, что и ей пришло время начать новую жизнь. Она хотела, чтобы эта жизнь была полна веселья и блеска, но в то же время не отдаляла ее от семьи – замок Мелло стоял одинаково близко и от Шантийи, и от Преси.

Госпожа де Бутвиль особенно радовалась тому, что дочь будет жить неподалеку от нее. Агата тоже была довольна переездом, она собиралась насладиться упорядоченной семейной жизнью. Теперь она могла часто видеть своего мужа, не проходило и дня, чтобы ее молоденький деверь Жак не появлялся с запиской или просто с вопросом о новостях и здоровье.

Чуть ли не каждый день появлялся и другой гонец: президент Виоле посылал многочисленные послания, которые все больше походили на письма влюбленного, и благодаря им молодая герцогиня знала обо всех ветрах, что веяли в Париже, и обо всех придворных новостях.

Париж ликовал, грустили лишь в Пале-Рояль. Дворец остался в стороне от всеобщего ликования, потому что королева не только не разделяла всеобщую радость, но и с трудом понимала, чем она вызвана. А парижане недавних узников превратили в кумиров. Днем и ночью – если в этом есть преувеличение, то небольшое – возле дверей особняка Конде выстраивались в очередь обожатели и поклонники принца. Принц, давая повод для сплетен горожанам, послал в Монтрон за супругой и сыном, которому вот-вот должно было исполниться восемь лет. Супруга его чуть не лопалась от гордости. Сам же принц проводил время в полное свое удовольствие. Денег ему хватало, так как он сумел добиться компенсации за «незаконное тюремное заключение» и выплаты просроченных платежей, что составило ни много ни мало кругленькую сумму в миллион триста тысяч ливров. И теперь он держал постоянно накрытый стол в Париже и устраивал празднества то в Сен-Морэ, то в других замках в обществе де Бофора и де Немура. Самый невероятный праздник он устроил в честь возвращения госпожи де Лонгвиль, своей обожаемой сестры, которая удостоилась чуть ли не ореола святости Жанны д’Арк, но вряд ли за чистоту и невинность.

Брата и сестру превозносили до небес, и курящийся фимиам все больше раздражали герцога де Лонгвиля, третьего пленника, который претерпел не меньше, но постоянно оставался в тени. Его старшая дочь, Мария Орлеанская-Лонгвиль, при каждом удобном случае давала понять отцу, что прекрасно понимает, каково это иметь женой богиню, в свите которой постоянно не меньше двух любовников. Безусловно, разница в возрасте между мужем и женой была велика, но такие ветвистые рога было все-таки тяжело носить, и особенно неудобны они были для шляпы и герцогской короны.

Младшего брата де Конти сватали за очаровательную дочь коварной и опасной герцогини де Шеврез, но он лежал у ног своей красавицы-сестры, влюбленный в нее больше, чем когда бы то ни было прежде.

– Что за семейство, – вздыхала госпожа де Бриенн, приехав на несколько дней погостить к своей младшей подруге. – В былые времена инцест вел прямиком на эшафот, но троица де Конде считает себя богами[33], им закон не писан, и уж тем более мораль, которая годится только для плебса!

– Ничего, пройдет немного времени, и они образумятся. Сейчас они на пике своей жизни, – отозвалась Изабель.

– Вы слишком к ним снисходительны! А ведь снисходительность – не в вашем характере.

– Я стараюсь судить справедливо, – вздохнула Изабель. – Братья и сестра впервые собрались вместе после смерти нашей принцессы. Анну-Женевьеву все обожают…

– Особенно братья. Они так гордятся ее красотой. Как только Анна-Женевьева поняла, что красива, она отдалилась от матери. Возможно, желая избежать сравнения. На ее стороне было сияние молодости, но принцесса Шарлотта обладала обаянием и жизнерадостностью, каких нет и никогда не будет у ее дочери. Ей нужна слава, ради нее она готова на все! Герцогине Лонгвиль и в голову не приходит, что она сейчас должна носить траур по матери, как не пришло в голову приехать и побыть рядом с умирающей!

Звонкий голос прервал речь госпожи де Бриенн. В комнату вплыла разодетая в бирюзовое платье и с бирюзовым плюмажем на голове госпожа де Лонгвиль, запретившая докладывать о себе. Она любила бирюзовый цвет, он так шел к ее глазам!

– Зато вы охотно заняли это место, не так ли, кузина? Случай представился, и вы им воспользовались! Сыновья в тюрьме, дочь на войне, между бедной родственницей и баснословным наследством нет преграды! Как устоять перед искушением? И вот она, награда! – ядовито произнесла она, показывая рукой на изумительный темно-синий с золотом потолок с кессонами.

Госпожа де Бриенн уже приготовилась произнести целую речь в защиту Изабель, но та улыбнулась и жестом остановила ее.

– Вы все сказали? – спокойно осведомилась она, обращаясь к Анне-Женевьеве.

– Все, если вы поняли, что вам здесь делать нечего!

– Не понимаю, почему?

– Но это же очевидно. Самый красивый из наших замков после Шантийи в обмен на несколько дней заботы и гостеприимства? Таких обменов не делают между родственниками. Мелло принадлежит нам, и только нам!

– Вам – де Конде? А вот тут вы ошибаетесь. На протяжении долгих лет Мелло принадлежал семье де Монморанси. Именно поэтому он достался во владение вашей матери, в девичестве Монморанси. И нравится вам это или нет, но я тоже Монморанси! Так что вы явились сюда требовать то, что вам никогда не принадлежало. И в каком наряде! Вы не только не ухаживали за вашей умирающей матерью, но вы даже не удостоили ее чести носить по ней траур!

– Носить траур – значит выставлять свое горе напоказ. Такое горе недорого стоит! Что касается моей матери, то я знаю, что она с возрастом сильно ослабела и потеряла разум!

– Это ложь! – госпожа де Бриенн больше не могла молчать. – Позвольте мне, Изабель, все расставить по своим местам. Мне было поручено кое-что передать госпоже де Лонгвиль. Госпожа принцесса доверила сделать это именно мне. Я не хотела делать это публично, но после того, что я сейчас услышала, я не стану проявлять деликатность. Перед тем, как вручить свою душу Господу, ваша мать обратилась ко мне с такими словами:

«Милый друг, расскажите несчастной, что воюет сейчас в Стэне, как я прощаюсь с жизнью, пусть и она поучится умирать».

Госпожа де Лонгвиль побледнела и даже сделала шаг назад, услышав столь суровый приговор матери, но гнев мгновенно вспыхнул в ней с новой силой, и она собралась обрушить его на кузину. Однако Изабель молча повернулась, направилась к окну и замерла, глядя в него. Зато госпожа де Бриенн еще не высказала всего, что хотела.

– Ваше слабое, но единственное – я повторяю, единственное! – извинение – то, что вы находились далеко! Но у супруги господина принца нет и такого! Она не только отказалась исполнить желание умирающей в последний раз поцеловать внука, а ведь Монтрон не в ста лье от Шатийона, но все свои последние письма адресовала Лэне! Зато она, ни секунды не колеблясь, забрала все драгоценности вашей матери, в том числе и те, что не были ей отказаны по завещанию!

– Она всегда была ничтожеством!

Изабель отошла от окна и вступила в разговор:

– Но вела себя так, словно получила право всем распоряжаться. Она не пожелала подчиниться приказу вашей матери, которой принадлежал Монтрон. А госпожа принцесса хотела, чтобы ее город оставался верен королю.

– Что ж, тут я на стороне Клер-Клеманс. Быть верным королю теперь означает совсем не то, что прежде. Теперь его священная особа служит прикрытием для Мазарини. Теперь верные слуги короля – это мы, потому что хотим избавить его от ничтожного итальянского лакея!

Похоже, что Ее Герцогское Высочество не прочь была всласть порассуждать, но у Изабель не было ни сил, ни желания вести спор. Она резко оборвала непрошеную гостью.

– По этому поводу, равно как и по множеству других, у нас с вами никогда не будет единомыслия. Благодарю вас за визит, госпожа де Лонгвиль!

Анна-Женевьева мгновенно вспылила:

– Я не из тех, кого можно без церемоний выставить за дверь! И запомните вот что: не вам со мной тягаться! Очень скоро вы останетесь одна-одинешенька в этом красивом замке, потому что моей матери, которая вам покровительствовала, больше нет. А все, начиная с моего супруга…

– Который, как говорят, все меньше готов мириться с той комичной ролью, на которую вы его обрекли…

– И моих братьев, в особенности Конде, подчиняются мне беспрекословно. Да и ваш брат, который целиком и полностью на нашей стороне!

– И который сейчас прозябает в Бастилии и которому, вполне возможно, грозит смерть! – возмущенно воскликнула Изабель.

– Очень скоро он выйдет оттуда и, я уверена, присоединится к нам!

– Нет, он должен вернуться к господину де Тюренну. А поскольку теперь великий Конде на свободе, он больше не будет общаться с изменниками.

– Не надейтесь! Мой брат будет делать все, что я захочу, и Бутвиль тоже! Почему бы, собственно, ему не стать моим любовником?

– Как Тюренну, как Ларошфуко, как…

– Очаровательный Немур, которого я отберу у вас в одно мгновенье! Очень скоро вы останетесь в полном одиночестве, дорогая! И вам придется возвратиться к своему сыну – неужели он и в самом деле от бедняжки Гаспара? – в ваш пропахший пылью Шатийон, который, впрочем, тоже слишком роскошен для такой мелкой интриганки, как вы!

– Мелкая интриганка предпочитает быть тем, что она есть, а не патентованной шлюхой, как вы, госпожа герцогиня де Лонгвиль!

Истеричный смех был ей ответом, и герцогиня, громко стуча каблуками, поспешила покинуть комнату.

Изабель в изнеможении опустилась в кресло, оперлась локтями о колени и закрыла лицо ледяными ладонями. В комнате повисла мертвая тишина. Госпожа де Бриенн в смятении пыталась решить, что же ей делать. Наконец она подошла к Изабель и положила руку ей на плечо. Изабель, уверенная, что госпожа де Бриенн покинула комнату, вздрогнула, почувствовав прикосновение, но тут же сжала ее руку, словно хотела удержать.

– Простите, – прошептала она. – Простите, что я до такой степени забылась в вашем присутствии.

– Вы просите у меня прощения? Но я была бы очень огорчена, если бы не присутствовала при вашем разговоре! За вами осталось последнее слово, дорогая моя девочка, а это немалого стоит!

– Вы так считаете?

– Я считаю, что вы поставили ее на место.

Несмотря на похвалу де Бриенн, присутствие которой смягчало хоть немного горечь потери, несмотря на чистую совесть, которая ничем ее не корила, Изабель провела дурную ночь. Она упрекала себя за то, что позволила себе забыть о невыносимой Анне-Женевьеве. Как она могла упустить из виду, что стоит принцам оказаться на свободе, как интриганка тут же окажется рядом с ними! Их освобождение означает прощение и для нее. И она немедленно появится, чтобы утвердить над братьями свою власть. «Мы равны богам!» В доме Конде она не раз слышала, как роняет свое высокомерное заявление ненавидящая ее Анна-Женевьева. Тогда Изабель лишь пожимала плечами и смеялась над этими словами, видя в них всего лишь высокомерную шутку. Красавица осмелилась заявить к тому же, что не находит вкуса в невинных удовольствиях. Теперь последние иллюзии Изабель рассеялись, она поняла, чего хочет гордячка, сделавшаяся фурией. Она хочет отнять у нее все, что она любит: любовника, любовь, даже брата, хочет ее обездолить. Лишить крова, дома, каким стал для нее милый замок Мелло, хранящий эхо неподражаемого смеха Шарлотты…

«Его в любую минуту могут сжечь!» – прозвучал внутри нее голос, и Изабель очнулась, сидя на кровати, вся в холодном поту.

Очевидно, во сне она кричала, потому что на пороге уже стояла Агата со свечой в руках, в ночной рубашке и чепчике на голове. Она подбежала к своей госпоже.

– Господи! – воскликнула она, увидев блуждающий взгляд Изабель. – Госпожа герцогиня заболела?

Не дожидаясь ответа, она поставила подсвечник на стол, поднесла к губам Изабель укрепляющее питье, но та пить не захотела. Увидев, что рубашка ее госпожи влажная, а сама она заледенела, Агата раздела ее и стала растирать полотенцем, да так энергично, словно Изабель была крепкой лошадкой. Изабель терпела, позволяя делать с собой все, что угодно. Она заговорила, когда Агата переодела ее в сухую рубашку и завернула в большой шерстяной шарф, чтобы отвести к камину, где уже успела развести огонь.

– Который теперь час? – спросила Изабель.

– Час ночи. А что же с вами…

– Мне приснился плохой сон. Настоящий кошмар, – прошептала Изабель, вновь охваченная ужасом. – Мне приснилось, что Мелло охвачен пламенем. Огонь полыхает так яростно, что невозможно узнать, жив ли кто-нибудь в замке. Потом огонь стал приближаться ко мне. Я стала отодвигаться от него, но он подползал все ближе. Он будто говорил, и я понимала его язык. Но говорил он голосом…

– Нет, нет, не продолжайте! Нетрудно догадаться, каким голосом говорил огонь в вашем сне. Могу поклясться, что голосом Лонгвильши! Но вам нечего ее бояться!

– Она поклялась отнять у меня все, что мне дорого! Слышите? Все!

– Еще бы я не слышала! Разве я не признавалась госпоже герцогине, что имею дурную привычку подслушивать у дверей, когда приходит кто-то, кого я терпеть не могу? И, ясное дело, не пропустила посещения Лонгвильши! Трудно поверить, что эта ведьма – дочь нашей госпожи принцессы. Кстати о госпоже принцессе! Думаю, вашей ненавистнице тоже плохо спалось в эту ночь, но не потому, что она думала о поджогах. Слова, которые она услышала от госпожи де Бриенн, – суровые слова. Ей есть о чем подумать. На ее месте я стала бы вести себя осторожнее.

– Она считает себя выше простых смертных.

– Может, и так, но падать-то будет еще страшнее. А вот мы уж точно будем осторожнее.

– Внимательнее всего нужно будет следить за моим сыном. Может, я неправильно сделала, что привезла его сюда? Может, за могучими стенами Шатийона он был бы в большей безопасности? Но мне так хотелось, чтобы он был со мной рядом!

– И любой бы захотел! Он у вас такой лапочка!

Изабель разговорилась, согрелась, успокоилась и когда, наконец, снова легла в кровать, то сразу заснула и спокойно проспала до утра.

Утром ярко светило солнце, и к герцогине Шатийонской вернулась присущая ей жизнерадостность. Она провела время, осматривая свои новые владения и изучая все, что в них есть. После ознакомительной экскурсии Изабель не могла не признать, что получила королевский подарок, и если прибавить его к тому, что у нее уже было, она могла считать себя богатой женщиной, пусть даже она никогда не увидит знаменитых жемчугов принцессы. Изабель была уверена, что, несмотря на распоряжение принца, Клер-Клеманс никогда ей их не вернет. Она была истинной женщиной и, конечно, о них сожалела, но она была еще и умной женщиной и не придавала своим сожалениям большого значения.

Еще до полудня госпожа де Бриенн уехала в Париж. Ее, как и покойную принцессу Шарлотту, связывала с королевой искренняя дружба, и она беспокоилась о ее самочувствии – как-никак положение Ее Величества было сложным. Любил народ Мазарини или нет, но он освобождал королеву от самых тяжких обязанностей по управлению государством. Их связь была очень прочной, вполне возможно, даже супружеской, и сейчас королеве не на кого было опереться, чтобы противостоять народу, который вкусил радости мятежа и не собирался легко от них отказываться.

– Я всегда знала, что королева – женщина мужественная, – сказала графиня, садясь в карету, – но предполагаю, что сейчас дружеское тепло ей не повредит.

Изабель тут же откликнулась:

– Могу ли я попросить вас сказать Ее Величеству, что я припадаю к ее ногам и всегда буду к ее услугам, если только ей понадоблюсь. Что готова служить ей безвозмездно. В память нашей дорогой принцессы.

– Не сомневайтесь, я непременно передам Ее Величеству ваши слова… И думаю, королеву они порадуют…

День прошел в мирных занятиях и завершился спокойной прогулкой по парку. И внутри замка, и снаружи царил безупречный порядок. Гуляла Изабель с маленьким Людовиком-Гаспаром, который начинал понемножку ходить. За одну ручку малыша держала мать, за другую – Агата, а он дрыгал ножонками и заливисто хохотал. Он был так похож на отца светлыми кудрями и синими глазами, что сердце Изабель таяло, когда он, наклонив головку набок, смотрел на нее или, обняв пухлыми ручками за шею, лепетал на своем языке что-то непонятное, но бесконечно ласковое и нежное.

Вернувшись с прогулки, Изабель передала сына Жанетт, его кормилице, а сама отправилась к себе в покои, куда распорядилась подать легкий ужин. Она собиралась лечь спать пораньше и хорошенько выспаться, чтобы забыть предыдущую, такую мучительную ночь.

Однако в комнате, которую она сделала своим рабочим кабинетом, ее дожидался Бастий.

– Ты ждешь меня? А почему не нашел меня в парке, если хотел сообщить что-то срочное?

– И тащить вам в парк вот это? Вряд ли бы вам это понравилось!

Бастий показал на средней величины ларец из розового дерева, который стоял на табурете. Ларец был перевязан широкой лентой, запечатанной красной печатью во избежание праздного любопытства. Изабель узнала печать, она была с гербом Бурбонов-Конде, и сердце ее забилось быстро-быстро.

– Ларец был доставлен из Шантийи, – невозмутимо сообщил Бастий. – А у меня есть письмо.

Знакомый размашистый почерк, от одного взгляда на который кровь бросилась ей в лицо. Не глядя на верного слугу, Изабель взяла письмо, ножом для бумаг сломала печать, прочитала и покраснела еще больше.

«Этой ночью я приеду в одиннадцать. Извольте удалить ваших слуг и оставьте окно открытым. Ни в коем случае не отказывайте. Завтра я уезжаю».

Подняв глаза, Изабель увидела, что Бастий смотрит в сторону, но так и не сдвинулся с места.

– Спасибо, Бастий. Чего ты ждешь?

– Хочу узнать, будет ли ответ, – ответил он спокойно.

– Нет, не будет. У тебя есть нож?

Бастий вытащил из ножен у пояса нож и протянул его Изабель, держа за лезвие. Она указала ему на ларец.

– Перережь ленту!

Приподняв крышку, Изабель увидела то, что ожидала увидеть. Жемчуг! Сказочный жемчуг Шарлотты и ее большая шкатулка с бриллиантами! Крупные круглые жемчужины с розовым отливом – это переливалось любимое ожерелье принцессы. Рядом сияло другое, из больших грушевидных жемчужин, очень длинное, чтобы можно было колдовать и фантазировать, всякий раз по-новому пристраивая его на платье…

Изабель сидела и, сложив на груди руки, любовалась и не могла налюбоваться. Она была совершенно уверена, что отныне будет любоваться ими только на тех, кого не могла не считать своими врагами, – на Лонгвиль и на маленькой гусыне, которая после приключений в Бордо чуть не лопалась от гордости. И вот нежданно-негаданно вся эта красота мерцает перед ней. Ей принадлежит…

– Может, вы их примерите? – предложил Бастий, который наблюдал за Изабель, тая улыбку в уголках губ.

– Нет… У меня впереди вся жизнь, чтобы их примерять. Но на мне они никогда не будут так светиться, как светились на принцессе Шарлотте. Особенно розовый жемчуг. Он словно бы отражал сияние ее нежной кожи, и она его обожала. Ну что ж, теперь уберем ларец на место, – сказала Изабель и поднялась с табурета. – Я тебе бесконечно благодарна за ту радость, которую ты мне привез! Кстати, от кого ты получил этот ларец?

– Из собственных рук господина принца. Он вручил мне его вместе с письмом в своем рабочем кабинете.

– Я напишу и поблагодарю его. Завтра ты отвезешь мое письмо.

Изабель отнесла ларец к себе в спальню, где хлопотала Агата, расставляя вазы с цветами. Изабель подала ей ларец и попросила запереть его с самыми драгоценными ее вещами. Агата тотчас догадалась, что находится в ларце.

– Значит, все-таки надумали отдать вам драгоценности! – обрадовалась она. – А я уж и надеяться перестала, особенно после вчерашнего явления.

– Я тоже ни на что не надеялась, но если господин приказал, то ничего не поделаешь.

– Думаю, он рассчитывает на вашу благодарность.

– Он рассчитывает на большее. Он намерен нанести мне визит сегодня ночью. Вот, прочитайте:

– Его Высочество, похоже, отлично знает, что ему надобно. Прямо-таки военный приказ какой-то! – вздохнула Агата, возвращая письмо.

– Вот именно. А я этого терпеть не могу. Но мы все же предоставим ему возможность, как он того желает, но я приму его в своем кабинете… И знаете что? Отнесите-ка туда и ларец. Вам придется проследить за тем, чтобы в доме все улеглись спать, как он того желает. Потом вы вернетесь и причешете меня. Да, я думаю, что придется оказать доверие и Бастию, пусть он проследит, чтобы Его Высочество ни с кем по дороге не встретился.

– Бастию это не понравится. Он оберегает вас, как молоко на плите!

– Пусть оберегает, если ему это нравится. Но главное, он должен выполнять мои приказы. И еще вы приготовите какие-нибудь сладости и испанское вино. В любое время и в любом месте Его Высочество всегда голоден…

Сделав необходимые распоряжения, Изабель уселась перед туалетным столиком и задумалась, как ей себя вести и что делать, в то время как Агата отправилась выполнять порученное, бормоча себе под нос, что такие аппетиты вряд ли усмиришь тарелкой с печеньем…


Пробило ровно одиннадцать, когда принц де Конде привязал свою лошадь к дереву неподалеку от замка, который знал с детства. Все окна в замке были темными, свет горел лишь в двух окнах, указывая, конечно же, на спальню хозяйки. Обнаружив, что чья-то рука позаботилась спустить с карниза веревочную лестницу, принц улыбнулся еще шире. Ночь обещала быть именно такой, о какой он мечтал с давних пор. Даже темно-синее майское небо с мерцающими звездами, среди которых сияла и его звезда, сулило ему удачу.

Взобраться по веревочной лестнице было для принца детской игрой, и уже через несколько секунд он добрался до окна и раздвинул неплотно закрытые шторы.

– Вот и я, – объявил он негромко, но тут же замолчал, взглянув на подсвечник с розовыми свечами, что горели в изголовье кровати, и саму кровать, прикрытую синим с серебром атласным одеялом.

Смутное подозрение шевельнулось в его душе, он подошел к кровати и позвал:

– Изабель! Где вы?

– Я здесь, монсеньор! Соблаговолите войти ко мне!

На пороге смежной комнаты появилась Изабель и приветствовала принца глубоким реверансом. Настолько глубоким, что он не мог не задержать взгляда на вырезе ее черного бархатного платья. Широкие рукава платья были приподняты, позволяя любоваться белыми атласными оборками, и такие же оборки окружали вырез, позволявший видеть плечи и даже немного грудь. Никаких драгоценностей, кроме нитки жемчуга на грациозной шее – жемчуга, который он сразу узнал. Никаких украшений и в гладко причесанных волосах, блестящих, словно каштан.

Слишком изумленный, чтобы что-то сказать, принц последовал за Изабель в маленькую гостиную, где, как и в спальне, уютно потрескивал огонь в беломраморном камине. Он опустился в кресло, на которое указала Изабель. Она тоже села в такое же кресло по другую сторону стола, на котором стояли вино и сладости.

Улыбка, обращенная к принцу, была ангельской, но он не обманывался на ее счет – он видел и лукавые искорки в прекрасных темных глазах.

Не ответив на приветствие Изабель, не улыбнувшись в ответ на ее улыбку, Людовик взял из корзинки орех, раздавил рукой скорлупу, съел его и взял следующий. Глаза его, вспыхнувшие гневом, не отрывались от молодой женщины.

– Это не то, что я ждал, – наконец произнес он сухо.

– А чего же вы ждали? – спросила она и поднялась, чтобы налить старого бургундского вина в хрустальный бокал, а налив, подала ему.

Он выпил вино одним глотком, и Изабель услышала одобрительное цоканье языком, когда принц вернул ей бокал. Она снова наполнила его.

– Вино, монсеньор, заслуживает большего уважения. Конечно, если бы я узнала раньше о том, что вы решили навестить меня, я устроила бы праздник, пригласила бы несколько наших друзей…

– Хватит надо мной издеваться, – оборвал он ее. – Вы прекрасно знали, чего я жду, иначе почему замок погружен в темноту и откуда взялась веревочная лестница?

Взгляд принца нелегко было выдержать даже тогда, когда он не гневался, – таким огнем он горел. А когда гневался, то испепелял, как молния. Но Изабель он не мог смутить – она не боялась своего кузена. Она тоже отпила вино, но бокал продолжала держать в руках.

– Что ж, карты на стол, монсеньор! Я прекрасно понимаю, какую благодарность хотели вы получить за драгоценности, которые мне прислали. Вместо этого столика со сладостями вы хотели увидеть расстеленную кровать и на ней полуодетую меня.

– Почему полуодетую? – с насмешкой спросил он. – Я же написал, что уезжаю завтра, значит, я очень спешу!

– Да, я вижу, что вы спешите без меры, и не понимаю, почему ваша записка, короткая почти до оскорбительности, не стала еще короче. Например, она могла бы звучать так: «В обмен на украшения – хочу вас!»

– И каков ответ?

– Так не обращаются с дамой из рода Монморанси. Моя кровь стоит вашей, с той только разницей, что она древнее и чище. Мой отец скрещивал шпагу с каждым, кто отваживался в этом усомниться. Что же до сокровищ, которые я не надеялась уже получить, то я вам за них благодарна, но платить за них не обязана. Перечитайте завещание вашей матери. Мне, и только мне, она завещала и этот жемчуг, и этот замок. Чужое не дарят, и уж тем более им не торгуют!

– Что за вздор! О каких торгах вы толкуете? Будто вы не знаете, что я вас люблю!

Неожиданное признание ударило Изабель как громом. Она не ожидала от него слов любви. Но с другой-то стороны, и такие слова тоже были… Нет, она не собиралась снимать доспехов!

– Вы меня любите? Это новость!

– Не лгите! Каждая наша встреча говорила об этом яснее ясного! Еще та, до вашего брака с Шатийоном!

Он мог ждать чего угодно от своенравной Изабель, но только не смеха, а она на его слова рассмеялась. Ее смех разозлил его еще больше.

– Что я сказал смешного?

– Будьте честны и вы тоже, монсеньор! Могла ли я всерьез принимать ваши любезности, если служила ширмой во времена вашей страсти к мадемуазель дю Вижан?

– Ширмой? Да кто мог сказать вам такое?

– Та, кто знает вас лучше всех! Ваша собственная сестра. Кто подвергнет сомнению такой правдивый источник?

– Этому источнику как раз и нельзя доверять! Сестра вас ненавидит.

– Если вы думаете, что сообщили мне что-то новое, то ошибаетесь. Признаюсь, и я возвращаю ей это чувство, увеличив его в сто крат.

– Постарайтесь умерить свою неприязнь. Сестра готова сделать все возможное и невозможное, лишь бы оберечь мой душевный покой. А в вас она видит опасность для моего сердечного спокойствия…

– В моих ли силах его нарушить?

– Я уже все вам сказал, Изабель! Неужели вы позволите мне уехать…

– Да! Чуть не забыла! Отъезд! И куда же вы едете?

– В Париж. Пожалуйста, не смейтесь. Я знаю, Париж – не дальний свет, но там все идет не так, как хотелось бы.

В самом деле, несмотря на праздники, балеты и всевозможные развлечения, которые сменяли друг друга в столице с тех пор, как освободили принцев, в воздухе витало напряжение. Между фрондерами возникли несогласия и размолвки. Тень пробежала и между герцогом Орлеанским и принцем де Конде. Оба были недовольны неисполнением секретного договора, заключенного в январе. Важным пунктом в нем был брак младшего брата Людовика де Конде, юного Конти, с дочерью герцогини де Шеврез. Но брак этот не состоялся. Обманутыми оказались и притязания самого герцога. Будучи дядей короля, он считал, что вправе сам занять трон, и видел в принце де Конде главное препятствие к достижению цели. Коадъютор де Гонди пребывал в ярости, не получив шапку кардинала, которую уже считал своей, и без колебаний предложил свои услуги Мазарини, который по-прежнему находился в изгнании. Шептались также, что Анна де Гонзага стала тайной корреспонденткой изгнанника, о котором не переставая горевала королева, и теперь помогала ему всем, чем могла.

Впрочем, принц не сообщил Изабель ничего особенно нового. Но картина, которую несколькими штрихами набросал ее ночной гость, снабдив немаловажными подробностями, всерьез ее обеспокоила.

– Скажу откровенно: я не вижу причины, по которой бы вам следовало спешно ехать в Париж, – высказала она свое мнение. – Вы наживете только лишние неприятности. Оставьте Месье, Парламент, Гонди и королеву драться на рапирах с наконечниками, пока им не надоест, а сами оставайтесь в Шантийи и ждите, когда к вам явятся просить помощи. Вам, и никому другому, была устроена триумфальная встреча по возвращении из Нормандии. Вы можете вновь стать опорой и спасителем.

– Или первой жертвой! Кое-кто считает, что без меня в королевстве будет гораздо спокойнее, а значит, мне грозит новое заточение, а возможно, и смерть.

– Боже мой! Какой ужас! Но откуда вам это известно?

– От множества агентов, которые служат моим сторонникам, и от немногих друзей, которые у меня остались. Их донесения очень тревожны, и вокруг меня…

– Да, скажите, что же говорят те, что сейчас окружают вас!

– Говорят, что мне нельзя попасться в ловушку, что необходимо вступить в бой немедленно!

– И начать новую Фронду, едва завершилась первая? Интересно, с чьей же помощью?

– Все мои сторонники – я надеюсь, вы тоже входите в их число – умоляют меня принять весьма основательную помощь, которую обещает король…

– Испанский? Кто смеет предлагать как благо помощь врага? Вы верите, что вам хочет добра король, которого вы разбили при Рокруа?

– Кто смеет предлагать? Да все, кто меня любит: моя сестра, младший брат… И ваш брат тоже, причем весьма пламенно.

– Франсуа? Он разве не в Бастилии?

– Он вышел из Бастилии и лечит свою рану в Шантийи.

– И не заехал ко мне в Мелло?

Что-то вроде улыбки осветило мрачное лицо принца.

– Он боится вас. Вы – единственное существо в мире, которого он боится.

– Что за глупости! Мы всегда понимали друг друга, разделяли мысли и чувства. И кому, как не ему, знать, что верность нашей семьи королю неизменна.

– Но сейчас у нас нет короля. Нами правит испанка.

– Она мать короля.

– Опорочившая себя связью с итальянским авантюристом.

– Он ее первый министр. Через четыре месяца король достигнет совершеннолетия. Как вы осмелитесь посмотреть ему в глаза, позволив его наследственному врагу топтать и раздирать в клочья его достояние?

– Если он умен, он скажет нам спасибо.

– Или подпишет смертный приговор. Да вы оба просто ослепли, вы и мой братец!

– А заодно и вся высшая знать Франции! Бофор, Ларошфуко, Немур, Буйон, мой брат Конти, мой зять Лонгвиль…

– Скажите еще «его жена», и вы будете гораздо ближе к истине. Лично я уверена только в одном, что вам никогда бы не удалось вовлечь в эти гнусные интриги Гаспара де Колиньи де Шатийона! Он умер, сражаясь за вас, но никогда – слышите меня? – никогда не позволил командовать собой испанцам! Никогда! Никогда!

Вспыхнувшее в Изабель чувство оказалось сильнее ее, и, задохнувшись от слез, спрятав лицо в ладонях, она упала перед кузеном на колени.

– Молю вас всеми святыми, не дайте увлечь себя! Не переступайте границу, не становитесь изменником! Не пятнайте вашей ослепительной славы, которая сделала вас кумиром французов! Расправьтесь с Мазарини, если хотите, но с помощью своего оружия и своих солдат! Вспомните о ваших былых победах!

Де Конде вскочил, поднял ее и заключил в объятия.

– Изабель, – прошептал он, погрузив лицо в ее волосы. – Я приехал к вам, чтобы молить о любви и ни о чем больше. Я так давно мечтаю, чтобы вы стали моей! А мы? О чем мы с вами говорим? Сжальтесь…

– Сжалиться? Над вами?

– Над нами обоими! Вы знаете, что я люблю вас, и уверен, что вы тоже меня любите. Время летит, и очень скоро настанет миг расставания.

В этот миг из парка донесся негромкий свист, на который принц ответил проклятьем.

– Только не теперь! Невозможно! Я не в силах покинуть вас именно в этот миг! Сейчас, когда я держу вас в объятьях, слышу, как бьется ваше сердце, сгораю от желания быть с вами…

Он покрывал яростными поцелуями ее шею, грудь…Снова раздался свист, на этот раз более громкий и настойчивый. Изабель отстранилась.

– Сейчас проснется весь замок! Я посмотрю, кто там.

– Только после того, как станешь моей!

Людовик, уже ничего не слыша, взялся за воротник ее платья, но Изабель, собрав все силы, оттолкнула его.

– Нет! Нужно узнать, что происходит!

Она выскользнула из его рук и подбежала к окну, из которого по-прежнему свешивалась лестница. Внизу она различила мужскую фигуру, державшую на поводу двух лошадей. Своего брата она узнала сразу же.

– Франсуа? Что вы тут делаете?

– Огорчен, что помешал… вашей беседе, сестра, но необходимо, чтобы монсеньор немедленно вернулся. Прибыл гонец и..

– Если он прибыл из Испании, отошлите его туда, откуда он прибыл.

– Нет, он прибыл из Парижа, и дело очень срочное. Будь что-то другое, неужели я позволил бы себе…

– До свидания, моя красавица.

Коснувшись быстрым поцелуем ее губ, Конде перекинул ногу через подоконник и пообещал:

– Скоро я вернусь, мы на этом не остановимся! Я хочу вас всю целиком!

У Изабель хватило здравомыслия сказать:

– Продолжение будет зависеть от сделанного вами выбора!

– Ну это мы еще посмотрим…

Принц уже спрыгнул на землю и в одно мгновенье вскочил на лошадь. Два всадника растворились в ночи. Изабель подняла лестницу и спрятала ее в сундук, затворила окно, но в постель не легла.

Когда на рассвете Агата на цыпочках прокралась в покои, чтобы привести в надлежащий вид беспорядок, какой остается обычно после страстной ночи любви, она увидела Изабель в рабочем кабинете. Ее госпожа крепко спала, сидя в кресле, в котором сидел принц, а перед ней стоял хрустальный стакан с остатками вина и тарелка с вишневыми косточками. Прическа ее лишь слегка растрепалась, зато платье в полном порядке, из чего Агата заключила, что ничего серьезного не произошло, чему нимало удивилась. Однако она была не из тех, кто любит гадать и размышлять. Она разбудила свою госпожу и сразу же задала вопрос, который вертелся у нее на языке.

– Госпожа герцогиня не ложилась?

– Нет, мне не хотелось.

– Так, может, стоит немного отдохнуть сейчас? Если я умею считать, то это вторая бессонная ночь герцогини. Конечно, годы ей позволяют…

– Не тревожьтесь по пустякам! Значит, слаще буду спать в эту ночь, только и всего! А вот принять ванну я бы не отказалась. Но сначала найдите и пришлите ко мне Бастия.

Бастий, как видно, находился где-то неподалеку: не прошло и двух минут, как он стоял перед Изабель в начищенных сапогах, в безупречном костюме, со шляпой в руках.

– Чего изволит госпожа герцогиня?

– Тебе случается когда-нибудь спать? – не без удивления спросила она.

– Я никогда не сплю, когда бодрствует госпожа герцогиня.

– Чудо из чудес, когда тебе служат с таким рвением. А еще большее чудо, что ты уже готов пуститься в путь. Итак, слушай: господин принц и мой брат ускакали отсюда и должны были отправиться в Париж, но мне бы хотелось знать, точно ли в Париж или куда-нибудь еще.

– Вы будете это знать.

– Но это еще не все. Если они не намерены сразу же вернуться обратно, то расположатся в особняке Конде или еще где-нибудь. Немедленно пошли ко мне гонца, а в Париже отправляйся в особняк Валансэ и предупреди мою сестру, что я приеду в самом скором времени.

– Ваши приказания будут исполнены, но, госпожа, Париж сейчас не самое подходящее место для жизни.

– Однако королева живет в Париже. Почему бы и мне там не пожить?

– В самом деле, почему?

– Думаю, что последую за тобой очень скоро, сейчас распоряжусь, чтобы готовили дорожные сундуки.

Бастий поклонился и исчез за дверью. Изабель повернула голову к Агате, которая неподвижно стояла за спинкой ее кресла. Агата не пошевелилась и когда Бастий уходил из комнаты, она только следила за ним глазами и теперь не сводила их с закрывшейся за ним двери. Изабель догадалась, что Агата мысленно с Бастием, и сделала вид, будто ничего не заметила.

Что удивительного, если ее камеристка, которой и всего-то на пять лет больше, чем ей самой, привлекательная, хорошенькая, со складной фигуркой, замужем за человеком, которого видит не так уж часто, и который скорее ее друг, чем возлюбленный, отдала свое сердце этому молодому мужчине, необыкновенному во всех отношениях –