Book: Принцесса вандалов



Принцесса вандалов

Жюльетта Бенцони

Принцесса вандалов

© Кожевникова М., перевод на русский язык, 2014

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2014


Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.


© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

Часть первая

Цирцея

Принцесса вандалов

Глава I

Когти льва

Целый месяц провела Изабель в Шатильоне, и все это время гнев если и оставлял ее, то только во сне. Впрочем, и это не так. Ей и ночами снились полные гнева сны.

Дни молодой герцогини были полны хлопот. Изабель старалась вновь наполнить пустые амбары и кладовые. Принц де Конде со своими молодчиками успел уничтожить все припасы в замке и опустошил погреба горожан, хотя и объявил во всеуслышание, что «из уважения к памяти покойного герцога Гаспара, который сражался с ним рука об руку», не будет ни у кого ничего забирать. Низкий лицемер! По счастью, у герцогини Шатильонской не было недостатка в деньгах. Она снабдила ими своего верного Бастия и отправила его вместе с другими слугами в Монтаржи. Городок этот имел неоспоримое счастье принадлежать непотопляемому Месье — герцогу Орлеанскому, брату короля Людовика XIII. Герцог обладал завидным умением с выгодой менять друзей и взгляды, однако с самого начала Фронды поддерживал де Конде и именно поэтому сохранил зерно в ригах и бочки с вином в подвалах.

Затем герцогиня занялась приведением в порядок самых пострадавших домов в городке, и, конечно же, своего многострадального замка.

Сделав что было возможно, вернув жизнь в привычное русло и отдав необходимые распоряжения слугам, Изабель поспешила в столицу, где расположился де Конде со своим главным штабом, воспользовавшись тем, что юный Людовик XIV, его мать, Анна Австрийская, и немногочисленные преданные им придворные находились в летнее время в замке Сен-Жермен.

Изабель не хотела вновь оказаться в Монтаржи, где, вполне возможно, по-прежнему пребывала герцогиня де Лонгвиль, и она решила добраться через Питивье и Бельгард до Этампа, а дальше следовать в Париж по орлеанской дороге. Бельгард[1], соответствуя названию, был хорошо вооруженной крепостью, и принц де Конде, снова встав на путь мятежа, назначил главным в ней Франсуа де Монморанси-Бутвиля, младшего брата Изабель. Любимого младшего брата! А он и пальцем не пошевелил, когда де Конде, обожаемый им военачальник, разорял земли и замок сестры, которую Франсуа будто бы очень любит!

— А нужно ли нам заезжать в Бельгард? — отважился поинтересоваться Бастий, когда госпожа сообщила ему, как они поедут.

— Не только нужно — необходимо! — решительно ответила Изабель. — Не хочу держать в себе обиду. Злость и обида разъедают душу!

— Обида может увеличиться. Столкни два кремня, посыпятся искры…

— Искры не всегда чреваты пожаром. Я должна поговорить с братом!

— А что если он не расположен вас видеть?

— Никогда не поверю, что брат решится отказать мне в свидании. Он слишком хорошо меня знает!

И, действительно, как только они приблизились к ощерившимся пушками стенам Бельгарда и Бастий назвал имя госпожи де Шатильон, как решетка ворот поднялась и мост опустился. Более того, навстречу сестре выбежал сам Франсуа де Бутвиль и подал руку, чтобы помочь ей выйти из кареты. На лице его сияла улыбка.

— Вот нежданная радость! Я уж отчаялся когда-нибудь свидеться с вами! Почему вы не приехали ко мне раньше?!

Темные, весело поблескивающие глаза, тонкие губы, тронутые ласковой, чуть насмешливой улыбкой, длинный острый нос — молодой человек был похож на хитрого лиса. Если бы не горб, что согнул его спину, он был бы довольно высокого роста, но никто не вспоминал о горбе, видя изящество и живость его движений. Дерзкий бретёр, лихой наездник, Франсуа обожал женщин, и они платили ему взаимностью, не в силах устоять перед его обаянием. К тому же он успел прославиться как военачальник, обучившись искусству войны у великого Людовика де Конде, который был образцом для него, если не сказать, божеством. Де Бутвиля обожали солдаты, что случалось не часто, а де Бутвиль был внимателен к их нуждам, что бывало еще реже. Отваги и мужества ему было не занимать, в чем сестра его не замедлила убедиться.

— И вы еще спрашиваете?! — возмущенно накинулась она на него. — Самодовольства, я вижу, у вас предостаточно! Но если вы хотели меня видеть, скажите лучше вы, что вам помешало? Не пожелали смотреть, как умирают от голода и жажды мои горожане?! А почему вы не вмешались? Вы могли бы помешать, а не потворствовать вашему дорогому принцу, когда он грабил мой город, словно вражеский!

— Но я все это время просидел в Бельгарде! Я не был в ваших краях, сестричка! И понятия не имею, что там у вас творится.

— Расскажите это кому-нибудь другому, но только не мне, Франсуа! Я никогда не поверю, что вы понятия не имеете о безобразиях, учиненных в моем замке!

Лицо Франсуа стало очень серьезным.

— Принца можно понять, Изабель! Понять и простить. Под Блено он выстоял, но день был невыносимо тяжелым… Принц был вымотан, ранен… За ним чуть ли не гнались враги, поэтому дружеский кров…

— Под дружеским кровом не творят бесчинства! Там не крушат все, что видят, там не гадят, не опустошают закрома и не вытаптывают поля! Нет, я не готова его понять и тем более простить!

— И все-таки придет день, когда вы его простите! Однако… Не кажется ли вам, что нашу беседу мы продолжим с большим удовольствием, если вы переступите порог моего дома? Тем более что я приглашаю вас разделить со мной трапезу. Ваш покорный слуга, госпожа де Рику, — обратился он к Агате, которая терпеливо ждала, когда ее госпожа, наконец, соизволит сойти со ступеньки кареты и даст возможность ей тоже спуститься на землю.

Они вошли в дом, и хозяин повел дам к столу с такой непринужденностью, словно развлекал их в милом загородном павильоне, а не в крепости, ощетинившейся пушками. Обед был не изобилен, но вкусен, а Франсуа так внимателен, любезен и весел, что горькие обиды Изабель начали понемногу таять. Да и какими бы ни были ее обиды, сердиться долго на Франсуа она не могла. А он, внезапно сделавшись серьезным и озабоченным, спросил:

— Почему вы вдруг решили ехать через Бельгард, а не через Монтаржи? Хотели повидаться со мной?

— Желание повидать вас не кажется вам серьезным поводом? Да, я хотела, чтобы вы узнали, что я думаю… о вашем поведении. И нисколько не хотела вновь увидеться с нашей дорогой кузиной де Лонгвиль.

— Но в Монтаржи ее уже нет. Как нет де Немура и де Ларошфуко, хотя я бы не смог вам сказать, где «их ноги оставляют следы», пользуясь изысканным выражением милейшей мадемуазель де Скюдери. Кстати, я не без грусти вспоминаю порой наши, такие приятные, вечера в Голубой опочивальне госпожи де Рамбуйе. Боюсь, нам больше никогда не испытать таких невинных и изысканных радостей!

— И кто в этом виноват? Мне смертельно скучно в сотый раз повторять одно и то же, и я не стану этого делать. Но я точно знаю, что вы пришли в этот мир не для того, чтобы рабски поклоняться принцу де Конде. Вместо того чтобы следовать за ним в его заблуждениях, было бы достойнее вернуть его к исполнению долга перед королем.

— А я уже сто раз говорил вам, — сердито откликнулся Франсуа, бросая салфетку, — что принц готов служить королю, но не Мазарини!

— Да! Вы повторяете это без конца, но мне кажется, усвоили теперь и другое: вести войну против него нельзя без помощи испанцев! А почему бы вам не взять за образец герцога де Бофора?

— Короля Чрева Парижа? Он успел обольстить и вас?

— Меня нет, мое сердце вовсе не с ним, но я вижу, что он не путает цель и средства и отказался присоединиться к нашему дядюшке Анри де Монморанси, когда тот затеял войну, стоившую ему жизни. И не потому, что боялся Ришелье, который был на сто голов выше Мазарини. Ришелье он тоже презирал и ненавидел.

— Я знаю причину его отказа, — вздохнул Франсуа, внезапно посерьезнев. — Де Бофор в приливе откровенности как-то открыл ее принцу, и случилось нечаянно так, что я, сам того не желая, слышал их разговор.

— Мне было бы приятнее, если бы со мной вы обошлись без досадных выдумок, ведь я вас вижу насквозь, — упрекнула брата Изабель с улыбкой.

— Ну хорошо, я подслушивал! И был очень растроган. Ненависть была вызвана человечнейшей из причин: с того дня, когда он впервые склонился в поклоне перед королевой, он влюбился в нее. После смерти Людовика XIII она вознесла его на недосягаемые высоты, безрассудно доверив ему своих сыновей и королевство.

— Может быть, она тоже его любила? Он с его красотой и доблестью достоин любви.

— Об этом он не говорил, но принц полагает, что он был ее любовником и что… Но не будем об этом. В общем, в нескольких словах: появился Мазарини. Бофор затеял против него заговор и оказался на пять лет в Венсенском замке. Он сидел бы там и дальше, если бы не ухитрился сбежать. И откуда?! Из главной башни! Теперь он коллекционирует любовниц, но это ничего не значит. Его любовь неизменна, и он своей шпагой никогда не будет служить испанцам.

— Но ведь и сама королева, она никогда не забывала, что была инфантой…

— Безусловно, и де Бофор был на ее стороне и устраивал заговоры против Ришелье, зная, как она несчастна. Он собирался увезти ее.

— Увезти королеву? Нужно быть сумасшедшим!

— Он и был безумцем. Безумие со временем прошло, любовь осталась. Инфанты больше нет, а есть мать французского короля, которая хочет быть такой же истовой француженкой, как и герцог.

— Красивая история! — вздохнула Изабель. — Почему бы вам не вдохновиться ею?

— Я с детства отдал себя юному герою, чья слава ослепила меня раз и навсегда. И последую за ним повсюду. Если понадобится, в ад… Понадобится, на эшафот!

Изабель торопливо перекрестилась.

— Подумайте о нашей матери! В двадцать лет ей довелось пережить гибель супруга, которого она любила всем сердцем! Не отнимайте у нее сына, которого она хотела, но не успела подарить любимому мужу! Не лишайте меня любимого младшего брата! Вспоминайте о нас хоть одну секунду перед сном!

Франсуа поцеловал сестру и спросил:

— Вы не хотели бы немного у меня задержаться?

— Нет, не могу. К ночи мне нужно быть в Этампе.

— Не знаю, удастся ли вам проехать. Маршалу де Тюренну удалось запереть в Этампе войска Конде, которыми командует Шаваньяк. Полагаю, что по дороге на Париж вам не раз придется встретиться то с теми, то с другими. На всякий случай я вам дам охранную грамоту. Но если вам представится случай повстречать господина принца, не будьте к нему чересчур суровы.

— Что вы! Я стану рассыпаться перед ним в благодарностях. Мне есть за что его поблагодарить и с чем поздравить.

— Черт бы вас побрал, несносная упрямица! Мне не надо бы вам это говорить, но имейте в виду, что в Париж принц приехал, охваченный сомнениями. Парижане встретили его восторженно. Но… Я чувствую, он устал от бесконечных сражений, которым не видно конца! И если бы двор приложил со своей стороны немного…

— Но чего принц, в конце концов, добивается? Мазарини странствует неведомо где, за пределами Франции, со своими людьми и племянницами. У него нет больше дома, нет ни своей постели, ни шкафов, ни книг и картин. Одним словом, он нищий изгнанник!

— Сам Мазарини распустил такие слухи. На самом деле он только что перешел восточную границу во главе небольшой армии. И он постоянно обменивается с королевой шифрованными посланиями.

— Веря непроверенным слухам, люди совершают самые большие глупости. Но, если Мазарини в самом деле во Франции, то отправляйтесь ему навстречу, а не хоронитесь в вашей кротовой норе. Устройте ему хорошую взбучку, отправьте его туда, откуда он пришел! А то и вовсе избавьте от него навсегда нашу несчастную землю!

— А вы, оказывается, кровожадная! Но по существу вы правы. И вполне возможно, я последую вашему совету!

— А если последуете, то хоть немного поберегите себя, дорогой братик! Так уж случилось, что, несмотря ни на что, я вас очень люблю!

И это было самое малое, что она могла ему сказать…

В карету Изабель села со стесненным сердцем, хотя ничего нового для себя не открыла. На своем собственном опыте она изведала магическое обаяние Людовика де Конде, хотя труд любить его был очень нелегким… Принц был некрасив, неистов, груб до жестокости, но это ничего не меняло. Его обожали. Кто знает, может, сияющий ореол его славы слепил глаза мужчинам и кружил головы женщинам? Изабель, повзрослев, научилась не слушаться своих порывов, сумела разглядеть в герое человека, но Франсуа еще маленьким мальчиком был ослеплен отважным героем, он в самом деле ослеп, и эта слепота могла довести его, взрослого, до измены! Что значил король по сравнению с обожаемым кумиром? Он последует за своим героем в ад, положит голову на плаху, если их кровь смешается на черном полотне эшафота! И это будет воистину бедой и горем, потому что последний из де Монморанси, кроме отчаянной храбрости, унаследованной от отца, обладает гордой возвышенной душой, острым умом, блестящим чувством юмора и благородным сердцем, хотя его язвительное остроумие наживает ему не только друзей, но и врагов. Изабель поклялась себе, что будет опекать младшего брата — она была немногим старше него, — что сделает все возможное и невозможное, лишь бы его слава засияла не менее ярко, чем слава его идола. Но она не пойдет по стопам Лонгвильши, чей пагубный пример был у нее перед глазами. Анна-Женевьева де Лонгвиль под предлогом любви к брату запятнала его славу, воспользовалась ею, чтобы утвердить свою власть над мужчинами. Обуянная гордостью и уверенностью, что де Конде «равны богам», не постыдилась разорять королевство! Для того чтобы Франсуа уцелел и не погиб позорной смертью, Изабель должна была воззвать к его разуму, освободить от заблуждений! Но возможно ли это?..

Прежде чем Изабель добралась до Этампа по дорогам, разоренным войной, которую она считала преступной, карету ее не раз останавливали, а в Этампе она увидела то, о чем ее предупреждал Франсуа. Войска маршала де Тюренна заперли солдат приспешника принца Конде Шаваньяка в прочных стенах с могучим донжоном, где когда-то держали в заточении королев[2]. Под контролем де Тюренна находилась и дорога на Париж.

Однако это не помешало герцогине де Шатильон встретить наилучший прием. Офицеры и того и другого войска были людьми одного круга, отличались отменным воспитанием, и перед герцогиней, родственницей принцессы де Конде, кузиной и подругой детства господина принца, распахнулись ворота осажденного города, чтобы она могла переночевать на единственном приличном постоялом дворе. Де Тюренн лично проводил ее до крепостных стен, где ее уже ожидал де Шаваньяк. Однако Изабель пришлось пообещать легко вспыхивающему маршалу, что она непременно с ним пообедает. Совсем недавно маршал был страстно влюблен в госпожу де Лонгвиль, совершая ради нее всевозможные безумства… Но на измену королю он был неспособен. Вид любого испанца превращал маршала в яростного быка, перед глазами которого замаячила красная тряпка. А в остальном он был до кончиков ногтей дворянин и умел ценить красоту. Со своей гостьей он вел себя как галантный кавалер и проводил ее до особой дверцы в стене, где ее уже ждал Шаваньяк, преисполненный не меньшей любезности. И когда, хорошенько отдохнув, Изабель поутру садилась в карету, она была немало удивлена, когда оба командующих дали ей охранные грамоты и вдобавок по небольшому эскорту для ее сопровождения. От эскорта Изабель отказалась.

— Я бесконечно вам благодарна, господа, — сказала она галантным противникам, — но мне будет достаточно ваших грамот. Я боюсь, что ваши солдаты, проводив меня до Парижа, тотчас же, как останутся одни, вступят в рукопашную.

— Вы ошибаетесь на их счет, госпожа герцогиня, — возразил маршал де Тюренн. — Они дворяне, и слово чести для них…

— Господин маршал, — ответила ему Изабель, вооружившись своей самой ослепительной улыбкой, — со словом чести обращаются теперь точно так же, как со всеми прочими вещами: дают, сначала у кого-то отобрав. Или я не права?

— Ваше право иметь собственное мнение, — не стал спорить де Шаваньяк, — но мои люди получили точные указания.

— Мои тоже! — добавил де Тюренн. — Вы слишком красивы, госпожа герцогиня, чтобы странствовать по большим дорогам без охраны!

— У меня есть Бастий, он один стоит десятерых.

— Но десять точно меньше двадцати!

Против этого возразить было нечего, и Изабель вернулась в Париж под двойной охраной. Событие было столь необыкновенным, что лира поэта Лоре не могла на него не отозваться, и он написал следующие стихи:



О, герцогиня де Шатильон,

Чьей красотою ослеплен

Любой, кто только бросит взгляд

На дивное ее лицо!

Да будет день благословен,

Когда прекрасная де Шатильон

Вновь красоту свою явила,

В Париж явившись, покорила

Всех, кто ее увидеть мог

В карете, окруженной

Восторгами толпы и свитой пышной

Придворных, воинов бесстрашных.

И десять тысяч восхищенных вздохов

Летели вслед за ней.

Так возвратилась Шатильон в столицу…

Восторженная встреча позабавила Изабель и польстила ей. Как обычно, она остановилась в особняке Валансэ, оставила там багаж, Агату, привела себя в порядок после дороги и поспешила к госпоже де Бриенн. Торопила ее не только дружеская привязанность, но и желание узнать свежие новости. Госпожа де Бриенн встретила гостью с искренней радостью.

— Когда я узнала об ущербе, причиненном Шатильону, я собралась было отправиться к вам, — начала рассказывать добросердечная хозяйка, — но потом подумала, что не стоит доставлять вам лишние хлопоты и давать пищу всевозможным кривотолкам. Тяжело вам пришлось?

— Не сказала бы, что легко, но мне кажется, я сумела навести порядок. Со временем все наладится, лишь бы стояла хорошая погода. У меня серьезный счет к господину принцу, и я ему его предъявлю! Потом поеду на несколько дней в Мелло, посмотрю, как там мой сыночек. Мне очень его не хватало, но я была рада, что устояла перед искушением увезти его с собой. Даже представить себе не могу, что бы я с ним делала в этом раздоре!

— Неужели до такой степени плохо?

— Ужасно! И стоит мне вспомнить слова господина принца о нескольких днях отдыха под дружеским кровом, как я невольно задаю себе вопрос: что же делается после отдыха под кровом врага? Как с ним обходится господин принц? Шатильон был бы срыт до основания? Кстати, монсеньор и в самом деле в Париже?

— Да, он здесь, и едва только он выходит из дома, как к нему сбегается толпа, приветствует, радуется, провожает…

— А где сейчас королевский двор?

— В Сен-Жермене. Но не подумайте, что парижане враждебно настроены к королю. Обычные возгласы на улицах — это «Да здравствует король! Да здравствует Конде! Долой Мазарини!». Удобное приветствие, не правда ли?

— И, конечно же, ничего не обходится без коадъютора? То есть, я хотела сказать, без кардинала де Реца?

— Кардинала? Да, он суетится, как блоха на матрасе, и очень хочет, чтобы его новая красная шапка помогла ему потихоньку занять епископскую кафедру собора Парижской Богоматери. Он придет в восторг, узнав, что вы приехали.

— Придет в восторг? — не поверила своим ушам Изабель. — Мне кажется, он занят коллекционированием любовниц. Впрочем, нет, я не права, — улыбнулась она. — Допускаю, что в один прекрасный миг он окажется способным преобразиться в праведника.

— Надеюсь, что Господь продлит мне мои дни и я удостоюсь лицезреть это чудо, — улыбнулась и госпожа де Бриенн. — Но поговорим о вас. Чем вы собираетесь заняться, например, сегодня? Может быть, проведете этот день со мной?

— Я очень бы этого хотела, но сегодня вряд ли смогу. Мне не терпится скрестить шпаги с де Конде, и чем скорее, тем лучше! Надеюсь, он сейчас дома?

— Насколько я знаю, он не часто покидает свой особняк.

— Тем лучше! Как известно, железо куют, пока горячо, так что я еду к нему немедленно.

Продолжая говорить, Изабель подошла к зеркалу и взглянула на себя, желая убедиться в сиянии своей красоты.

— Не тревожьтесь — вы ослепительны! Должна сказать, что вам очень к лицу воинственный огонек, горящий у вас в глазах. Долгой осады не понадобится, противник сдастся! Даже если он превратил свой дворец в крепость!

— Посмотрим-посмотрим! На крайний случай у меня есть грамота господина де Шаваньяка!


Грамота не понадобилась. В особняке возле Люксембургского дворца герцогиню знали все слуги от мала до велика. Ворота перед ее каретой широко распахнулись. И когда Бастий с облучка объявил громким голосом, что госпожа де Шатильон желает немедленно видеть господина принца, то перед Изабель стали распахиваться одна за другой все двери и склоняться в поклоне спины. Кое-кто из согбенных обращал к ней такую блаженную улыбку, что в следующую секунду вполне мог улететь на небеса. Последнее лицо, какое возникло перед ней в кабинете-библиотеке принца, было лицо Лэне, бессменного советчика семьи де Конде, к чьим советам здесь всегда прислушивались. Изабель знала, что Лэне не из числа ее друзей, хотя с некоторых пор он и старался доказать ей обратное. Но она не забыла, как после смерти принцессы Шарлотты он не захотел отдавать завещанные ей драгоценности. И сделала вид, будто вообще не видит Лэне.

Она вперила свой взгляд в лицо принца де Конде и объявила с вызовом:

— У меня к вам разговор, кузен! С глазу на глаз!

Глаза принца вспыхнули поначалу гневом, но гнев улетучился, сменившись усмешкой, хотя выражение лица осталось суровым и недовольным.

— Оставьте нас, Лэне, раз госпожа герцогиня этого требует.

Тон принца не допускал возражений. Бургундец поклонился и вышел, по дороге поприветствовав герцогиню поклоном и получив в ответ лишь едва заметный кивок головой. Лэне ушел, в комнате воцарилось молчание, которое нарушил принц.

— Похоже, вы считаете, будто вам все позволено, герцогиня! Дерзости вам не занимать…

— О дерзости уместнее говорить по отношению к вам, монсеньор! Это вы себе все позволили и вели себя в моем доме как пьяный солдафон во главе банды наемников.

— Я был ранен, мои люди утомлены до крайности. Нам было необходимо восстановить силы…

— Разоряя меня?! Если ваши солдаты, как вы говорите, были ранены и утомлены после битвы, они не стали бы крушить мебель и ломать все что попадется под руку! Но я пришла не за тем, чтобы рассыпаться в жалобах! Я пришла получить то, что мне причитается.

Одним движением руки она развернула свиток, который лежал у нее в сумочке, его край коснулся пола.

— Это список, кузен, и счет! Вы должны мне десять тысяч золотых экю и тридцать три серебряных денье.

Названная ледяным тоном сумма заставила принца беспокойно передернуть плечами, разбудив скупца, который дремал в нем, как в достойном сыне своего достойного родителя.

— Десять тысяч экю? Золотом? За что? За какую-то жалкую ветошь?

— Мы можем посчитать вместе! Хотите? Давайте сядем и пересчитаем. Но выйдет ровно то, что вышло: десять тысяч золотых экю и тридцать три серебряных денье!

— Откуда вы взяли эти дурацкие денье? — продолжал возмущаться принц.

— Серебряные? Они в память об Иуде, потому что вы взяли на себя эту мерзкую роль.

И тут Людовик вспыхнул.

— Мерзкого имени больше заслуживаете вы, а не я! Или вы не прочитали моего письма?

— Конечно, прочитала! Поговорим и о нем, если вам так хочется! Я никогда не лгала вам. И если де Немур честен, то он скажет вам, что я прогнала его сразу же, как узнала, что он разделяет с вами испанские безумства. И он отправился праздновать разлуку в объятия вашей неподражаемой сестры де Лонгвиль!

— Вы опять лжете! Вы ничего не поставили ему в вину и, как только узнали, что он ранен, тут же примчались в Монтаржи!

— Ошибаетесь. Я всего-навсего проводила туда его несчастную супругу. Мы были с ней вместе в гостях, когда нам принесли весть о ранении герцога, бедняжка пришла в такое отчаяние, что я, собираясь в Шатильон, предложила завезти ее в Монтаржи. Прибавлю, что я не выказала никакого желания увидеть несчастного. Надеюсь, он, по крайней мере, не умер?

— Насколько я знаю, нет. Кажется, успел выздороветь и очень скоро будет способен услужить вам…

На неуклюжую грубость Изабель брезгливо поджала губы.

— Объедками не пользуюсь. Пусть Лонгвиль бережет его для себя, тем более что они теперь в одном лагере! Итак, я оставляю вас проверять мой счет и питаю надежду, что вы заплатите по нему в самом ближайшем времени.

Скорым шагом она направилась к двери, но принц попытался ее удержать.

— Изабель! Не уходите! Я приношу вам свои извинения и…

— Весьма сожалею, но я обедаю у госпожи де Бриенн и не хочу заставлять ее ждать. Когда вы будете готовы возместить мне немалые убытки, какие нанесли, приезжайте в особняк Валансэ, который, кстати, я хотела бы выкупить у моего зятя. Он вообще больше не приезжает в Париж, а моя сестра наведывается сюда все реже.

— Так вам нужны деньги на покупку особняка?

— Нет! Мои дела вас ни в малейшей мере не касаются. Всего вам наилучшего, монсеньор!

Изабель не была уверена, что принц не станет ее преследовать, не побоявшись ее насмешек, и чуть ли не бегом выбежала из особняка и через мгновение уже была в карете.

— Домой! — распорядилась она.

Вернувшись на улицу Жур, Изабель разделась, распорядилась, чтобы ей приготовили ванну и подали легкий ужин, а затем отправилась спать, к удивлению Агаты, которая не привыкла к такой размеренной жизни в Париже.

— А не слишком ли рано вы ложитесь? — не удержалась она от вопроса. — Госпожа герцогиня не привыкла ложиться в постель…

— Вместе с курами? Конечно, нет! Но после утомительной дороги и стольких волнений невольно подумаешь об отдыхе! К тому же завтра я хочу хорошо выглядеть и встать пораньше.

Изабель не стала говорить Агате, что заключила сама с собой пари. По ее мнению, принц де Конде выдержит не больше суток, а потом приедет к ней с визитом. Она хорошо выспалась, поутру с удовольствием и не спеша занималась своим туалетом, а потом целый день провела дома, вернее, в саду, который стал райским уголком из-за страсти хозяев особняка к цветам и красивым растениям. На дворе стоял июнь, и в саду цвели чудесные розы. Среди розовых кустов, наслаждаясь их ароматом, сидела Изабель, держа в руках «Великого Кира», последний роман не скудеющей мадемуазель де Скюдери. Она собиралась и никак не могла начать читать, и тут пришла Агата и доложила, что ее хочет видеть принц де Конде. Изабель не проиграла своего пари.

В небесно-голубом атласном платье с белыми рюшами из муслина, с тремя белыми розами в ложбинке опасного декольте и с двумя другими, укрепленными в волосах жемчужными заколками, она была обольстительно хороша и знала это. Зеркальце и одобрительный взгляд Агаты подтвердили ее уверенность. Да и могло ли быть иначе? Только безумец идет в бой безоружным!

Лучи закатного солнца окружили Изабель золотистым ореолом… Невообразимо сладко пахли розы…

Ослепленный Конде упал на колени.

— Я должен был вас увидеть! — произнес он глухо. — Ваше вчерашнее посещение разрешило множество мучительных вопросов, и я приехал, чтобы отдаться вам на милость.

— Какой же милости вы ждете? — спросила она негромко, не желая показать, что растрогана до глубины сердца.

— Любой. От вас все будет милостью. Я знаю одно: вы мне нужны. Я устал от всего — от людей, от себя, от нелепой войны, которая, едва затихнув, вспыхивает вновь и разгорается еще яростней…

— Встаньте, прошу. Вас может кто-то увидеть. Лучше сядьте на скамейку подле меня.

Людовик, как видно, только и ждал этого приглашения. Усевшись на каменную скамью, он готов был заключить Изабель в объятия, но она ловко от него ускользнула и уселась на другой конец. Каменный полукруг был создан для приятных бесед.

— Не стоит тесниться, — предупредила она с улыбкой. — Ответьте мне лучше: испанский король тоже успел вас утомить?

— Да, он плохой союзник, как бы ни расхваливала его моя сестра. Он обещает оружие, людей, деньги, но раскошеливается на жалкую горстку золота, посылает малочисленные разношерстные отряды, из которых не сделаешь хороших солдат.

— Почему он стал так скупиться? Неужели иссяк поток золота, который тек к нему из Америки?

— Думаю, поток стал не таким мощным, как во времена конкистадоров, Кортеса и прочих. Виной этому, я полагаю, вице-короли, они обирают своего государя, зато наживаются сами. Но пока я еще ничем не связан с королем Филиппом IV, я не давал ему клятвы и не выражал верноподданнических чувств.

Изабель не сумела скрыть свою радость.

— Если вы ничем не связаны с королем Филиппом, значит, и Франсуа с ним никак не связан?! У моего брата нет другого желания, кроме как следовать за вами повсюду, куда бы вы ни шли!

— Я знаю и, не сомневайтесь, отвечаю ему такой же преданной дружбой. В нем преизбыток талантов, и его ждет великолепное будущее. Иной раз я начинаю опасаться, не слишком ли страстно он меня любит! Нет-нет, я имею в виду совсем другое, здесь вам нечего бояться, — поспешил уточнить принц, увидев молчаливое беспокойство во взгляде молодой женщины. — Франсуа пленен слабым полом, как он его называет, и всегда в кого-нибудь влюблен, так что не тревожьтесь. Кстати, я приехал к вам еще и для того, чтобы сказать, что возмещу вам все убытки до последнего денье!

Изабель залилась серебристым смехом.

— Я освобождаю вас от денье, раз Иуда перестал быть Иудой!

И она сама раскрыла ему объятия.

В следующий миг она оказалась на траве между кустов роз, и была не раздета, а скорее ободрана грубыми и неловкими руками, спешившими коснуться ее нежной кожи. Монсеньор редко стриг ногти и, срывая лоскуты платья, царапал ее и, жадно целуя, кусал. Однако крик, исторгнутый у нее бурным натиском, выражал такое неистовое наслаждение, какого она еще никогда не испытывала…

Когда буря наконец стихла, и принц раскинулся на траве, Изабель увидела, что лежит с ним рядом почти обнаженная среди голубых атласных лоскутов. Прекрасное было платье, но вернуться в дом ей не в чем. Она напрягла голос и позвала Агату. Похоже, что камеристка была неподалеку, потому что появилась очень скоро с просторным халатом в руках, в который и завернула свою госпожу, а потом принялась собирать обрывки небесно-голубого платья. Конде за это время уже успел привести свою одежду в порядок.

— Оставайтесь в саду или ждите меня в синем кабинете, — сказала ему Изабель. — Мы вместе поужинаем.

— Я задержусь в саду, — отозвался принц, — здесь так славно. — Взяв руку молодой женщины, он покрыл ее поцелуями.

— Я совсем ненадолго! Я умираю от голода!

— Я тоже, но буду ожидать вас здесь.

Спустя полчаса они сидели в саду за холодным ужином, на который оба набросились с жадностью, говоря разом обо всем и ни о чем, хохоча каждую минуту. Изабель сидела с распущенными по плечам волосами, в платье кораллового цвета, который ей необыкновенно шел, и сияла особой женской красотой, которая завораживала ее гостя. Гость, между тем, пил вино, как губка, и по огоньку, загоревшемуся у него в глазах, Изабель догадалась, что он готов возобновить свои подвиги. Но как ни была она счастлива, что ее желания относительно мятежного принца наконец-то исполнились, она сохраняла трезвую голову и вовсе не хотела, чтобы он с первого раза пресытился. Поэтому она поднялась и, прикрыв рукой притворный зевок, позвонила, сказав Людовику:

— Простите меня, монсеньор, но внезапно я почувствовала невыносимую усталость…

— Как? Уже? А я-то хотел… Я надеялся…

— К сожалению, — вздохнула она с улыбкой. — Мне необходимо вернуть себе ясность мыслей после счастья, которым вы меня одарили…

— А я горю желанием все повторить! Я люблю вас, Изабель! Вы это знаете, правда же? И прошу вас, имейте жалость, не играйте со страстью, которую разожгли!

— Играть? Могла ли прийти мне в голову подобная мысль? Нет, я хочу наслаждаться каждой секундой нашей страсти! Но нам будет необходимо все обсудить… Вы сами это понимаете… А сегодня оставьте меня плыть на счастливом облаке и возвращайтесь завтра вечером. Мы поужинаем… Может быть, даже в спальне…

Она протянула ему руку для поцелуя, и вошедший лакей помешал принцу поцеловать не только руку…

Людовик напоминал пса, у которого забрали из-под носа любимую косточку. Но у него достало трезвости, чтобы понять: сегодняшней ночью ему рассчитывать больше не на что.

— Так значит, до завтра, герцогиня! Впереди меня ждет ужасная ночь!

— Ужасная? В то время, как моя будет полна сладостных сновидений? В таком случае, может быть, было бы лучше…

— Нет, нет и нет! Я неудачно выразился. До завтра, мадам!

Глубокий поклон, в ответ реверанс, с изяществом исполненный ритуал прощания, и принц де Конде удалился, а Изабель поднялась к себе в спальню. Агата уже разложила на постели ночную рубашку и подошла к Изабель, севшей за туалетный столик, чтобы расчесать ей на ночь волосы. Изабель с легкой улыбкой на губах отдалась мечтам, камеристка старательно проводила по волосам гребешком. Обе молчали. Наконец Изабель стала вынимать из ушей длинные серьги из рубинов и бриллиантов, которые так красиво обрамляли ей шею, и тут она услышала голос Агаты:

— Еще два таких вечера, и госпожа герцогиня будет обречена на закрытые шеи с гофрированным воротником. Не думаю, что это ей понравится.

Изабель невольно вздрогнула и взглянула на Агату, которая склонилась над ней, заплетая косы.



— С чего вы взяли? — удивилась Изабель.

Агата рассмеялась и указала на стоящее перед молодой женщиной венецианское зеркало.

— Почему бы госпоже герцогине не присмотреться к себе повнимательнее?

— Иисус сладчайший!

В легкой припухлости губ не было ничего пугающего, напротив, они стали еще соблазнительнее, ужаснула россыпь синяков, царапин и след укуса на белизне округлого плеча. Изабель в испуге распахнула пеньюар и обнаружила такие же синяки и царапины на атласной коже груди и еще ниже, на животе.

В первую секунду ее охватило отчаяние, особенно горькое оттого, что воспоминание о глубочайшем наслаждении, граничащем с болью, еще не оставило ее и она хотела вернуть его вновь… Изабель умоляюще посмотрела на камеристку:

— Можно что-нибудь сделать, чтобы как-то этого избежать?

— Надеть перед свиданием стальные доспехи. Или вовсе отказаться от свиданий!

— Но я люблю его! Я хочу его! Он придет ко мне завтра вечером! — жалобно простонала Изабель.

Она была так растеряна и так искренне огорчена, что Агата не могла не рассмеяться. Изабель рассердилась.

— Не вижу тут ничего смешного, — оборвала она камеристку.

— Прошу прощения у госпожи герцогини. Сейчас мы постараемся поправить эту беду.

Агата протерла розовой водой каждую царапину, а потом смазала их все бальзамом из арники. Ощущение жжения сразу смягчилось. Когда Изабель переоделась в ночную рубашку, она уже чувствовала себя лучше.

— А в дальнейшем советую вам озаботиться двумя вещами, — важно, словно ученый доктор, проговорила Агата. — Во-первых, оберегайте ту часть тела, которую можно видеть в вырезе платья, а во-вторых, попросите монсеньора подстричь ногти.

— Я тотчас же напишу ему, и вы отправите мою записку в особняк Конде завтра же, с первыми лучами солнца! — Изабель на секунду задумалась и продолжала. — Впрочем, нет! Единственно верное средство добиться успеха — это воздержание!

— Неужели госпожа герцогиня хочет сказать, что у нее достанет мужества на это средство?

— Мужества у меня в избытке! Я все скажу ему и настою на своем! Это единственный путь. Особенно если я хочу удержать принца надолго!

На следующий день, когда монсеньор появился, сияя улыбкой под победительно закрученными усами, его ожидал сюрприз, который подействовал на него ошеломительно. Стол был накрыт не в уютной женской спальне, а в ярко освещенной гостиной, смотрящей окнами в сад, где радовали глаз пышные горделивые розы. Хозяйка дома встретила гостя глубоким реверансом, одетая в парадное платье из великолепной густо-красной парчи. Чуть не до полу спускалось мерцающее ожерелье из крупных грушевидных жемчужин, которое было хорошо знакомо принцу. Драгоценные мехеленские кружева пенились на рукавах, окутывали плечи и шею, словно накидка, а поверх них розовели большие жемчужины другого ожерелья, тоже так хорошо знакомого… Роскошный наряд, искусная прическа — Изабель выглядела царственно и обворожительно, а ее реверанс походил на грациозное балетное па.

Однако принца не обворожило ее искусство, он гневно смотрел на нее, чувствуя, что гнев вот-вот взорвется яростью.

— Что за маскарад? — сдерживаясь изо всех сил, сухо осведомился он, забыв поклониться в ответ.

— Разве монсеньор не пообещал мне вчера разделить со мной ужин? — осведомилась Изабель со счастливой улыбкой. — В первый раз он удостаивает меня чести ужинать в моем доме, и я сочла нужным достойно отпраздновать это событие. Не соблаговолит ли монсеньор занять свое место за столом?

— Монсеньор не соблаговолит! — проревел принц, не обратив ни малейшего внимания на двух лакеев, которые должны были прислуживать за ужином. — Вы обещали мне ужин в вашей спальне, и я ожидал вас увидеть совсем в ином наряде!

Час объяснения настал, и Изабель взмахом руки выслала из гостиной лакеев.

— Да это так, но наряд более небрежный открыл бы нечто совершенно недопустимое. И виною этому были вы!

— Что значит я? Каким образом?

— У меня нет ни малейших сомнений! Соизвольте показать ваши руки.

Людовик машинально повиновался и протянул Изабель свои руки.

— И что же такого особенного в моих руках?

— Они, как обычно, грязны, но это не страшно, потому что вам сейчас принесут таз с водой, другое дело, что они опасны для женской кожи. Курители фимиама, славя вас повсюду, сравнивают вас со львом, и это естественно, но отнюдь не так естественно сохранять на руках когти льва… Вы так разукрасили ими вашу покорную служанку, что она сможет появиться с обнаженными плечами разве что через две недели!

— Что вам за дело до сторонних взглядов! Вы моя! Напротив, показывайте всем следы, оставленные вашим любовником! Гордитесь ими! Разве львица жалуется на когти льва?

— Никто не спрашивал львиц об этом, поэтому я, как и прочие смертные, не ведаю, жалуется она или нет. Скажу больше, даже если случай приведет меня встретиться с одной из львиц, вряд ли у меня хватит духу расспросить ее об этом. Да и не бегают они у нас по улицам. Разве что одна…

— Кто же это?

— Госпожа де Лонгвиль, ваша обожаемая сестра. Она придет в ярость и отомстит мне, крича на всех перекрестках, что я сделалась вашей рабой! Благодарю покорно!

— Сестра в Гиени и приедет не скоро. У вас хватит времени исцелиться. Позвольте же, я обниму вас, и отправимся в сад!

— Ни за что на свете, — улыбнулась Изабель, усаживаясь за стол. — Я надела свое самое любимое платье и не позволю превратить его в лохмотья. Не говоря уж о новых повреждениях, которые вы мне непременно нанесете!

— Изабель! — на этот раз жалобно воззвал к ней принц.

— Сегодня ни о каких садах не может быть и речи, — твердо ответила она. — Подождем, когда вы подстрижете ногти. К тому же нам нужно всерьез поговорить.

— О чем? — уныло протянул Людовик, направляясь к столу и занимая место напротив хозяйки, признавая тем самым свою полную ей покорность.

— В стране, где все идет не так, как надо, тему для разговора, мне кажется, найти не трудно. Лично я хотела бы узнать, каковы ваши отношения с королевским двором и с парламентом.

— Плохи и с тем и с другим. С тех пор, как я вернулся из Блено, народ продолжает носить меня на руках, чего не скажешь о судейских. Эти крючки приняли меня весьма холодно и даже позволили себе задать несколько неприятных вопросов относительно моих отношений с испанцами!

— А вы воображали, что эти отношения никого не касаются, кроме вас? И что же вы им ответили?

— Отправил куда подальше! Слишком много воли дали этим судейским, и теперь они ею злоупотребляют!

— Могло ли быть по-другому? Когда власть достается трудно, она особенно сладка, — произнесла Изабель задумчиво.

Погрузившись в размышления, она замолчала, а принц, залюбовавшись ею, не прерывал молчания. Бог мой, до чего же хороша! В роскошном, слишком строгом, на его взгляд, платье Изабель походила на идола в кумирне.

— Оставим пока в стороне парламент, — наконец заговорила Изабель, — и поговорим о дворе. Вернее, о короле и королеве. Как они вас встретили? — И видя, как он помрачнел, добавила, понизив голос: — Неужели до такой степени холодно?

— Отвратительно! После дежурных любезностей я начал перечислять свои претензии, но меня сразу же оборвали. Мне не дали закончить! Меня не выслушали!

— Постойте! Постойте! Мне кажется, я ослышалась! Или вы в самом деле говорили о своих претензиях?

— Да, именно так! Вы услышали меня правильно!

— В таком случае у меня складывается впечатление, что ваш светлый разум затмился, раз вы позабыли, к кому вы обращались! Во-первых, с дежурными любезностями не приходят к венценосцу! Вы пришли к Его Величеству королю, а не к своему знакомому или приятелю!

— Не смешите меня! Какой еще венценосец? Мальчишка! И пока еще не коронованный!

— Тем не менее он король! Вы знаете, что во Франции король всегда на троне, и помазание только обновляет его связь с Господом! Но мы сейчас не об этом! Так что же вам сказал король?

— Ничего! Он просто повернулся ко мне спиной. Говорить пришлось королеве. Она мне и ответила, если ее слова можно назвать ответом.

— И что же это были за слова?

— Королева была откровенно раздражена, упрекала в непомерной гордыне, которая толкает меня посягать на трон, сметая все на своем пути. Тут я прервал ее и напомнил, что главным моим желанием было избавить Францию от Мазарини. Она заговорила на октаву выше: «Мазарини! Мазарини! Вы только о нем и твердите! Он в изгнании, скитается неведомо где, как зачумленный, вместе с челядью и родней, лишившись крова и имущества! Вам этого мало? Чего вы еще хотите? Его головы?» И только я собрался ответить, как заговорил король, он не дал мне и слова сказать. «Кардинал — мой министр! Я один имею право решать его судьбу! Я не только не отдам вам его головы, но без малейших колебаний призову обратно, если вы и ваши сторонники доведете меня до крайности!» Тут я повернулся и ушел. Вот и все мои отношения с королем и королевой!

— Вам можно только позавидовать, — насмешливо заключила Изабель. — Из вас вышел бы замечательный посол, монсеньор! Если затевать войну с соседом, то посылать нужно только вас, и война разгорится в тот же миг. Вы явитесь с обнаженной шпагой в одной руке и зажженным фитилем в другой, и все мирные голубки в ужасе разлетятся. Право, мне иной раз приходит в голову мысль, уж не…

Она хотела сказать «не сумасшедший ли вы?», но вовремя остановилась, вспомнив, какой ужас внушает принцу мысль о безумии. И не без оснований. Одна из его прабабок запомнилась такими оргиями, какие может устраивать только безумица. Его теща была форменной сумасшедшей, и болезнь ее была главной причиной, по какой он не желал брака с юной племянницей кардинала де Ришелье. Людовик страшился за свое потомство… Изабель проглотила вертевшееся на языке неуместное слово и заменила его гораздо более изысканным оборотом:

— Уж не склонны ли вы трактовать все слишком по-своему?

— Что вы имеете в виду?

Изабель не стала обращать внимания на жесткий тон вопроса и продолжала:

— Существуют некие данности. Король он, а не вы. И в этом между вами очень большая разница.

— Не нахожу! Мы оба Бурбоны, он и я!

— Но не вы внук Генриха IV, и к этому различию чувствительны все, даже самые непросвещенные жители этой страны. В общем, если я правильно поняла, то вы в дурных отношениях с судейскими, и в еще более худших со двором. Подведем итог: что принесло бы вам удовлетворение и, по вашему мнению, соответствовало бы вашему достоинству принца Франции?

— Жезл коннетабля. Он дал бы мне преимущество перед любым другим принцем крови при командовании армией.

— Черт побери! Однако вы требуете немалого!

— Он принадлежит мне по праву! Я в родстве с королем, и я самый великий полководец нашего времени.

— Уверенности в себе вам не занимать! И по праву! Но что вы скажете о союзе, который был заключен вами с испанцами? Жезл с королевскими лилиями не предназначен для того, чтобы украшать им испанскую армию! Думаю, этот жезл, как Экскалибур[3], способен по собственной воле укрыться в скале и недвижимо лежать там в ожидании достойного героя.

— Я говорю с вами о серьезных вещах, а вы мне рассказываете какие-то сказки!

— Сказки воистину кладезь мудрости. Жезл коннетабля — это все, что вам нужно для душевного покоя?

— Издеваетесь, что ли? Вы, похоже, забыли, что мы с братом были несправедливо заточены в тюрьму! Я считаю, что регентша должна возместить нам это и принести извинения. Считаю, что соратникам, сражавшимся вместе со мной, тоже нужно воздать по заслугам!

— И во сколько вы оцениваете их заслуги?

— Сто тысяч ливров де Немуру и столько же де Ларошфуко!

— Де Ларошфуко? А красота госпожи вашей сестры, несравненной богини, для него недостаточное вознаграждение?

— У него сожгли замок. И это не единственная потеря, которую он понес.

В самом деле, список требований был так длинен, что Изабель чуть было не заснула во время чтения, а принц перед тем, как начал его читать, предупредил, что не позволит себя прерывать. Изабель его и не прерывала, и он дочитал свои требования до конца, и, когда закончил, она только вздохнула:

— Станови́тесь испанцем, монсеньор! Это вы сможете сделать и сделаете быстро!

— Вы считаете, что я прошу слишком много?

— Вы не просите, вы требуете! И требуете масло, молочницу, которая его сбивает, и корову, которая дает молоко! Удивляет меня, что вы не потребовали ко всему впридачу еще и голову Мазарини. Но, наверное, потому, что его нет во Франции.

— Вот тут вы ошибаетесь! Он вернулся во Францию вместе с небольшой армией наемников, которая в его отсутствие находилась уж не знаю под чьим началом, потому что регентша…

— Нет больше регентши!

— Вы меня задергали, Изабель! Потому что королева-мать не может обойтись без своего любовника, и она вернула его тайком и прячет, а где, мне неизвестно. Вот почему мой список так длинен: я надеюсь выманить волка из леса и поймать его. Как только он станет моим заложником, я получу все, что хочу, и тогда просто-напросто выпущу его в городе Париже. Это будет конец. Толпа растерзает его, а если что останется, вздернет на первом попавшемся дереве. И тогда во Франции воцарится порядок.

На этом с разговорами за ужином было покончено. Крайне озабоченная, Изабель объявила, что очень устала. На самом деле ей необходимо было хорошенько подумать. Принцу пришлось смириться с разочарованием, получив на прощание поцелуй. В этот вечер Изабель не хотела, чтобы принц у нее засиживался, и она сумела его ласково выпроводить, и он пообещал непременно навестить ее завтра, чтобы узнать, «не чувствует ли она себя лучше». Вот, чего принц не умел, так это скрывать свои чувства: было совершенно ясно, что он имеет под этим в виду. Ох, как не любил принц заниматься своим туалетом и хотел немедленно получить награду за свою жертву: да, он подстрижет ногти! Но надо торопиться! Ведь они вырастают так быстро!

Как только Людовик ушел, Изабель спустилась в сад, чтобы подышать немного воздухом. Поначалу она собиралась устроиться с ужином в саду, но побоялась, что полутьма и сладкий аромат роз так растревожат ее дорогого гостя, что ему не понадобится даже ее ободряющей улыбки, и хочет она того или нет, она лишится в этот вечер одного из самых своих красивых платьев…

Изабель прошлась по дорожке и села на свою любимую скамью. И тут вдруг в саду появилась Агата, она мчалась, подобрав обеими руками юбки, чтобы не наступать на них, но в темноте не видела хозяйку и негромко окликала ее.

— Я здесь, — отозвалась Изабель. — Что еще случилось? Господин принц что-то у нас забыл?

— Нет. На этот раз это господин герцог де Немур. Я напрасно ему повторяла, что госпожа герцогиня отдыхает, он оттолкнул меня и полетел вверх по лестнице! Я подумала было, не позвать ли мне на помощь лакеев, но потом решила бежать к вам!

— И правильно сделали! Честно сказать, только его нам и не хватало.

Изабель поспешила в дом и остановилась внизу у дубовой лестницы. Стояла, сложив на груди руки, и ждала, когда наверху прекратится хлопанье дверей, которые открывали и закрывали. Наконец она услышала тяжелые мужские шаги по лестнице и, когда де Немур появился на нижней площадке, спросила:

— Могу я узнать, что вы там искали?

Гость испустил вздох облегчения, которым, казалось, можно было бы надуть корабельные паруса. Успокоило его, без сомнения, платье Изабель — пышное и вместе с тем очень строгое. Но успокоился он преждевременно: во взгляде молодой женщины блистали молнии.

— Вас, конечно, — ответил де Немур. — Я шел к вам с визитом, увидел выходящего от вас де Конде и…

Он замолчал, сбитый с толку ее холодным бесстрастным тоном.

— И что же? — поторопила молодого человека Изабель.

Он, чувствуя себя все более неловко, сбился, пробормотал что-то невразумительное и в конце концов произнес:

— Может быть, мы могли бы поговорить с вами не на лестнице?

— Замечу, что не я предложила вам лестницу для беседы. По причине, мне неизвестной, вы сочли необходимым нанести срочный визит в мой дом, и если музыкальный салон вы сочтете более подходящим для беседы, то…

— Я предпочел бы вашу спальню, она лучше подходит для того, что я собираюсь вам сказать.

— Ни в коем случае. Или музыкальный салон, или… дверь не заперта.

— Пусть будет музыка!

Музыкальный салон вовсе не был предназначен для концертов. Своим названием эта комната была обязана развешанным по стенам гобеленам, на которых боги и богини грациозно танцевали под звуки разных инструментов. На столике в углу, правда, лежали гитара и теорба[4], но ими все и ограничивалось. Изабель села возле столика с гитарой, взяла ее, положила на колени и небрежно коснулась рукою струн.

— Ну что ж, берите табурет и говорите, что вас привело ко мне. Вы, стало быть, увидели моего кузена Конде, и что же дальше?

— Ужасное подозрение закралось мне в душу… Что, если он не только ваш кузен… Что, если он ваш любовник?!

На лице Изабель появилось мечтательное выражение, пальцы пробежались по струнам.

— Оставьте подозрения! Вы не ошибетесь, если уверенно скажете себе, что де Конде мой родственник и мой любовник. Теперь, я думаю, на душе у вас стало спокойно, и вы сможете рассказать мне, как поживает милейшая госпожа де Лонгвиль.

К удивлению Изабель, лицо у Немура сделалось несчастным, и он упал перед ней на колени.

— Будьте милосердны, Изабель! Не упрекайте меня! Я пришел, чтобы умолять вас о прощении. Сам не знаю, что со мной случилось, у меня не было к ней ни малейшего чувства. Я стал жертвой какого-то помрачения! Это верное слово. Да, да! Вы были далеко, она себя предложила. Я понадеялся, что я с ней избавлюсь от тоски… И вот! Вот я у ваших ног с мольбой даровать мне прощение!

Лицо Изабель потеряло вдруг свою суровость, просияв лучезарнейшей улыбкой.

— Было бы очень дурно, если бы я вас не простила, ведь со вчерашнего вечера я стала принадлежать вашему командующему.

Де Немур застыл на месте, словно небесный огонь обратил его в соляной столб, как жену Лота, потом лицо его вспыхнуло.

— Вы? Вы его любовница? Какие-то слухи до меня доходили, но я не придавал им значения! Чего только не говорят! И у меня столько врагов!

— Ваши враги времени даром не теряли, потому что событие произошло здесь и случилось вчера вечером. Хотя я не думаю, что принц сообщил об этом всем во всеуслышание.

Де Немур ее не слышал. Он ходил по комнате кругами, все быстрее и быстрее, волнение его возрастало. И вдруг он остановился.

— Нет! Я вам не верю! Вы сказали только, чтобы мне отомстить!

— Отомстить? Я могла бы это сделать давным-давно! В Монтаржи, когда вы стонали от боли, лежа в постели, де Ларошфуко предложил мне свои услуги именно в целях мести. Как будто я из тех женщин, которые пользуются чужими объедками!

С умоляющим видом де Немур приблизился к Изабель с очевидным желанием заключить ее в объятия.

— Не будем играть, сердце мое! Это недостойно ни вас, ни меня!

Она отстранилась, не желая, чтобы он ее коснулся, и приподняла кружева, обнажив нежное плечо.

— Этого знака вам будет достаточно, чтобы убедиться. Когти льва оставили на мне свои следы!

Немур вскрикнул, из глаз его брызнули слезы, и он бегом выбежал из комнаты…

Глава II

Пушки Бастилии

Перед сном Изабель приняла теплую ванну, которая помогла ей успокоиться. Но спала она все-таки плохо, часто просыпалась, взволнованная неожиданным поворотом событий. Еще накануне утром она была окружена привычной пустотой, и вдруг ее сердечная жизнь бурно закипела, что привело ее в смущение. Завоевание героя, которого она полюбила еще девочкой, наполняло ее сердце радостью, хотя и не безоблачной. При этом она не могла не сознаться, что измена де Немура, попавшего в сети ее ненавистницы, причинила ей боль. Амадей был очаровательным человеком, чудесным любовником, чего нельзя было сказать о де Конде, грубом, излишне торопливом… Словом, хотя она сама прогнала де Немура, она горевала, узнав, что он утешился, отдав предпочтение главной ее врагине…

Оказавшись в положении буриданова осла, томимого голодом и жаждой и вынужденного выбирать между охапкой сена и ведром воды, Изабель в отличие от несчастного животного, которое умерло, потому что так и не сумело сделать выбор, на рассвете сделала выбор. С де Немуром она решила сохранить дружбу. Сочла, что совершит благое дело, если отвратит его от постыдного союзничества с испанцами, и таким образом, возможно, спасет и своего брата Франсуа. Не менее благое дело совершит она и для Конде, если поможет ему наладить отношения с двором. Хотя в эту возможность она не очень-то верила.

Ближайшее будущее подвергло ее чаяния и дипломатические ходы жестоким испытаниям.

Де Конде, который возымел намерение стеречь теперь свою возлюбленную, словно молоко на плите, возымел расчудесную мысль — разумеется, с его точки зрения! — попросить наблюдать за ней потихоньку своего друга де Немура, который, очень вовремя вернулся в Париж. Принц не сомневался, что де Немур отныне и навсегда пленен госпожой де Лонгвиль и никогда уже не сможет покинуть богиню, если она снизошла к нему. В самое ближайшее время он попросит герцога оказать ему эту услугу, объяснив, что следить нужно как можно более незаметно.

Уже на следующее утро принц появился у Изабель ранним утром, считая ее теперь чуть ли не своей собственностью. Изабель плохо спала ночью, выглядела не лучшим образом и попросила передать принцу, что заболела, приняла лекарство и просит ее извинить. Однако принц настаивал: он не собирается ее тревожить, но ему необходимо увидеть ее и сказать несколько слов.

Что могло стрястись такого срочного, что Конде примчался в такое время? Зная неистовый нрав Людовика, который может пренебречь любыми запретами и просьбами, Изабель поспешно намазала лицо кремом со свинцовыми белилами, от которого оно смертельно побледнело, слегка подчернила глаза, убрала волосы под кружевной чепчик, накинула рубашку-распашонку и снова улеглась в постель. Агата за это время поставила на столик у изголовья кружку для травяных отваров и флакон с душистой водой. Изабель хорошенько укрылась и отправила Агату за гостем.

Принц ни на секунду не поверил в болезнь Изабель. Как-никак только вчера вечером он видел ее, и она была ослепительна! Очень сурова, но ослепительна, и поэтому, увидев возлюбленную, не мог скрыть своего удивления:

— Как? Так вы в самом деле больны? — Потом спросил с понимающей улыбкой: — Неужели де Немур посмел плохо обойтись с вами?

— Плохо обойтись со мной? Де Немур? Только вы, монсеньор, могли такое заподозрить. И с какой стати, скажите на милость!

— Полно! Не гневайтесь! Простите за неловкое слово. Тем более что я пришел попросить у вас помощи.

— Помощи? В чем? Я не говорю по-испански!

— Вы невыносимы! Судя по вашему виду, вы всерьез больны, и у вас не должно быть сил на насмешки!

Изабель не могла не улыбнуться, она приподнялась, взбила подушки, оперлась на них и заявила:

— Я вся слух и целиком к вашим услугам!

Принц поделился опасениями, какие мучают его после холодного приема в Сен-Жермене.

— Я не чувствую себя в безопасности у себя в особняке Конде, мечусь, не знаю, какому святому молиться, и крайне нуждаюсь в добром совете!

— Уверена, в чем в чем, а в советчиках у вас нет недостатка.

— Согласен, но их слишком много, и они так разноречивы… А я не в силах предпочесть советы одних и не выслушивать других[5].

— Если вы надумали переселиться ко мне, то скажу сразу: это очень неудачная мысль.

— Нет. Я только хотел, чтобы мои друзья собирались у вас в доме и вы взяли на себя роль арбитра. Вы никогда не теряете головы… Во всяком случае, как я успел убедиться, — прибавил он с тенью улыбки. — И лучшее тому доказательство — ваше хладнокровие и изобретательность, благодаря которым вы увезли мою мать из-под носа дю Вульди. Я осмеливаюсь просить вас, надеясь, что вы меня немного любите, помогите мне!

— Я не отказываюсь помочь, но, если вам так неуютно в особняке, почему бы не переехать в Сен-Мор, как вы уже делали?

— В таком случае вам тоже пришлось бы поселиться в Сен-Море. Но разве я когда-нибудь посмею посягнуть на вашу свободу, которой вы так дорожите?! — произнес он с таким благостным выражением лица, что Изабель, несмотря на старания выглядеть больной, не могла удержаться от смеха.

— Не стоит лицемерить, монсеньор. Вы бы никогда не посмели предложить мне там поселиться, потому что знаете, что я откажусь. Но раз уж мы заговорили о переездах, то не скрою от вас, — Изабель, не замедлив, отплатила принцу той же монетой, — что я как раз не собираюсь оставаться в Париже. Стоит такая прекрасная погода, что мне захотелось навестить Мелло и увидеться с моим сыном!

— Вы оставили его там одного?

— Нет, он под присмотром моей матери. Вполне возможно, она даже увезла его в Преси. Она не любит уезжать надолго из своего дома. Однако вернемся к нашему разговору. Если вы хотите собирать здесь своих друзей и советоваться с ними, то я не вижу в подобных сборищах ничего не подобающего. И если вы меня о чем-то спросите, я охотно выскажу свое мнение.

— А может быть, вы мне позволите… Позволите задерживаться у вас?

— Там будет видно. Пока обсудим еще один вопрос. Я ни при каких обстоятельствах не стану принимать у себя госпожу де Лонгвиль, но полагаю, ей отведена ведущая роль в ваших «советах».

— Успокойтесь. Ее нет в Париже. Она сейчас в Гиени вместе с нашим младшим братом де Конти. Бордо стал главным городом, в нем ведутся переговоры с Испанией. В зависимости от того, как пройдут мои переговоры с двором, она и будет действовать.

— Смею надеяться, что она не возьмет на себя смелость подписывать от вашего имени какие-либо договоры?

— Нет! Конечно, нет! Она не посмеет!

— Она? Не посмеет? Или Анна-Женевьева совершенно переменилась, или вы ее плохо знаете! Мы можем почитать себя счастливыми, если в один прекрасный день она не появится здесь во главе испанской армии с трубами и барабанами! Тогда перед вами встанет выбор: заключить сестру в свои объятия или уничтожить выстрелом из мушкета. И я вам не завидую.

— Вы преувеличиваете! Она желает мне только счастья.

— Если ваше счастье служит ее славе! Что касается меня, монсеньор, то слава меня не интересует вовсе. Зато мне не хочется, чтобы победитель при Рокруа вдруг сделался испанцем, а мой брат — последний из славных Монморанси — заплатил бы своей головой за безмерную преданность вам. Но если случится такая беда, имейте в виду, в моем лице вы обретете непримиримого врага.

— А я-то полагал, что вы меня любите! Во всяком случае, так вы говорили!

— И могу повторить еще и еще: моя любовь в ваших руках. Все зависит от вас, монсеньор!

— В таком случае, положитесь на меня, я сделаю все возможное. Можем ли мы начать наши встречи уже с сегодняшнего дня?

— Да, но собираться мы будем как принято, по вечерам. Неурочный час придал бы нашим сборищам характер заговора.

— Но это и есть что-то вроде заговора. Разве нет?

— Да, но не обязательно кричать об этом со всех крыш. Приходите ближе к вечеру, и не все одновременно. Вспомните, как мы собирались когда-то в гостиной госпожи де Рамбуйе. Мы приходили туда, чтобы вместе провести время, послушать новые стихи наших поэтов, насладиться музыкой. Я позабочусь, чтобы музыка была приятной для слуха, ни слишком тихой, ни оглушительно громкой — мягким фоном для нашей беседы.

— Мне нравится ваша идея, хотя трудно поверить в невинный вечер, если нет обворожительных женщин…

— Не буду возражать, если вы пригласите, например, Мадемуазель — дочь герцога Орлеанского. Она горит желанием выказать вам свою преданность, особенно в те дни, когда здоровье вашей супруги внушает беспокойство. Не прилагая больших усилий, она уже чувствует себя принцессой де Конде.

— Я думал, вы ее терпеть не можете… Хотя, слушая вас…

— Терпеть не могу? Ничего подобного! Это она меня терпеть не может. А точнее, никак не может решить любить меня или ненавидеть. С одной стороны, ей нравится видеться со мной, болтать, пощипывать других, шутить, остроумничать, а с другой — отзывается она обо мне всегда плохо и уничижительно.

— Да, так оно и есть. Причина в том, что вы обольстительны, а она точь-в-точь швейцарец королевской гвардии, и ничего тут не поделаешь!

— Швейцарец она или не швейцарец, но пригласите ее. Она охотно согласится и будет представлять здесь своего отца. Полагаю, что Месье по-прежнему остается одним из ваших? После совершеннолетия короля он перестал быть королевским наместником и, думаю, очень этим огорчен, хотя не показывает виду. Если вам нужны еще дамы, то, пожалуйста, — госпожа де Бриенн, по-прежнему близкая подруга королевы, и моя подруга Мари де Сен-Совёр охотно составят нам компанию. Они обе умные женщины и не страдают склонностью к шпионажу. Если хотите, я приглашу их сегодня вечером.

— Сегодня вечером? Нет… Пожалейте меня, Изабель, и позвольте вернуться одному. Мне нужно столько сказать вам!

— Того, о чем говорится только в ночной темноте?

— Не только! Я могу говорить вам о любви всегда и…

— Покажите ваши руки. — Она развязала бант ночной рубашки и обнажила плечо с синяками и следом от укуса. — Если завтра прибавится хоть один синяк, один-единственный, мы не увидимся больше никогда в жизни. Мне двадцать пять лет, и я обожаю танцевать на балах. Если вы собираетесь обречь меня на высокие воротники и допотопные брыжи, то лучше простимся сразу без долгих слов.

Вид у Конде сразу стал таким несчастным, что у Изабель не хватило духу продолжать ему выговаривать.

— Хорошо, я согласна, сегодня вечером приходите один. Я пошлю слугу на чердак, пусть посмотрит, не сохранилась ли там какая-нибудь кольчуга.

— А что прикажете мне? Мне прийти с большими садовыми ножницами?

Без садовых ножниц, в самом деле, не обошлось. Незадолго до прихода принца Изабель принесли охапку чудесных роз, которые были срезаны в Сен-Море по его повелению. Изабель с наслаждением подышала ароматом, прежде чем их расставили по вазам. Двумя розами из этой охапки она украсила скромный вырез платья. Ужин был изыскан, но короток, так как нетерпение принца можно было при желании потрогать. Изабель, поблагодарив, отослала слуг и взяла своего гостя за руку, чтобы проводить к себе в спальню. В спальне он усадил ее за туалетный столик перед большим зеркалом и после нескончаемых поцелуев принялся раздевать.

— Посмотрим на ваши боевые раны, — прошептал он, щекоча ей усами шею.

Изабель закрыла глаза, и в спальне воцарилась тишина, изредка прерываемая стонами, не имевшими ничего общего со стонами боли.


На следующий день во второй половине дня к герцогине де Шатильон приехали гости: первым прибыл принц де Конде, вскоре за ним де Ларошфуко со своим секретарем Гурвилем, президент Виоле, кардинал де Рец, по своему обыкновению словоохотливый и улыбающийся, Лэне и… герцог де Немур. Он единственный не сиял восхищенной улыбкой. Правда, вслед за ним сразу же появился герцог де Бофор, его шурин. Но эти родственники не слишком любили друг друга из-за вечного и неразрешимого спора, кто родовитее. К тому же де Бофор, не скрывая своей принадлежности к Фронде Принцев, воодушевляемой ненавистью к Мазарини и дружескими чувствами к Конде, не одобрял переговоров с испанцами и в особенности был против того, чтобы они вступали на французскую землю. Он ни разу не поставил своей подписи под договорами с испанцами, чем страшно сердил де Немура.

— Этот незаконнорожденный считает себя вправе ни с кем не считаться, потому что Генрих IV приходится ему дедом, но и у меня мать была принцессой королевской крови!

— Почему же вы женились на сестре этого незаконнорожденного? — оборвал его однажды кардинал де Рец, который был близким другом семьи Вандомов. — К тому же в отношении испанцев я совершенно с ним согласен. И не я один. А у прекрасного пола де Бофор пользуется не меньшим успехом, чем вы. И сводит счеты он с одним только Мазарини. А его мать, о которой вы отозвались с таким высокомерием, была, не будем забывать, из дома Водемон-Лоррен. И вообще я его люблю, — простодушно прибавил новоиспеченный кардинал.

Изабель тоже любила Франсуа де Бофора — он был приятен в обществе, любил посмеяться не меньше, чем она, и однажды помог ей выпутаться из пренеприятнейшей истории на Новом мосту, когда Париж бунтовал. Она встретила де Бофора радостной улыбкой, которая привела де Немура в отвратительное настроение. Увидев, что сразу после него руку Изабель целует его шурин, что они вместе смеются какой-то шутке, он не преминул все это сообщить де Конде, когда тот подошел к нему. Но принц, находясь с возлюбленной рядом, терял свою подозрительность и ответил небрежно:

— Мы собрались здесь для решения важных дел! Сейчас нам не до пустяков.

Обидевшийся Немур продолжал кипятиться.

— Но он ведет себя здесь как…

— Один из наших. И таковым для нас является.

— Не обольщайтесь! Он слышать не хочет о союзе с его католическим величеством!

— Но он кумир парижан, которые прозвали его Королем Чрева Парижа. Парижане любят испанцев не больше, чем он. Однако пора за дело. Настало время открыть наше собрание, — прибавил Людовик.

— А мы разве не будем дожидаться Месье?

— Он прислал свои извинения, очередная хворь, — проворчал Конде.

Гости расположились в кабинете, где их ждали стоявшие полукругом кресла и небольшой письменный столик. Одно из кресел пока оставалось пустым.

— Мы ждем кого-нибудь еще? — осведомился кардинал.

— Разумеется, — вздохнула Изабель. — Моего брата. Мне кажется, он ухитрится проворонить даже собственный смертный час!

В эту секунду появился улыбающийся Франсуа. Он поцеловал сестру, любезно поприветствовал собравшихся, пробормотав какое-то невразумительное объяснение своему опозданию и занял пустующее кресло. Изабель взяла слово первой, поблагодарила своих высокородных гостей за то, что почтили ее своим присутствием, и выразила желание ознакомиться с тем, что произошло в замке Сен-Жермен-ан-Лэ, куда Гурвиль был отряжен в качестве посла.

— Я бы хотела прочитать послание, которое секретарь де Ларошфуко должен был передать, если, разумеется, с него была снята копия.

Нет, ни о каких копиях не было и речи. Речи не было даже о послании, оно было не письменным, а устным.

— Гурвиль прекрасно знает, что желательно получить каждому из нас для того, чтобы сложить оружие, — объяснил Конде.

— Я не сомневаюсь, что вы все знаете, чего хотите, беда в том, что этого не знаю я.

Тут собравшиеся заговорили все разом, и поднялась такая разноголосица, что принц, повинуясь взгляду Изабель, постарался положить ей конец, громко постучав по столу.

— Прошу тишины! Можно подумать, что мы в парламенте. Гурвиль, вы помните, что вы говорили?

— Да, монсеньор.

— Ну так напишите все, что помните, черт побери, — сердито распорядилась герцогиня, потерявшая терпение. — Если я правильно поняла, прошение было устным.

— Разумеется, — подтвердил Конде. — Потому что, дорогая кузина, мы не подавали прошения от подданных государю, а вели переговоры как одна власть с другой. И целью этих переговоров было окончательное устранение Мазарини и назначение наших людей на важные государственные должности. Людей, преданных королю, уверяю вас, — поспешил уточнить принц, видя, как округляются от изумления большие темные глаза молодой женщины.

— Одна власть с другой? — повторила она. — Но мне, говоря по чести, кажется, господа, что все вы немного забылись! То, что вы, дорогой кузен, Людовик II дома принцев Конде, не дает вам права считать себя равным Людовику XIV, королю Франции и Наварры. Все здесь находящиеся, и я в том числе, его подданные. И только.

Слова ее были встречены недовольным ропотом. Изабель подождала, пока он утихнет, и продолжила:

— Я задам вам только один вопрос: если в эту минуту к нам в комнату войдет Его Величество, как вы поступите?

— Поприветствуем его как положено по этикету, — ответил принц, передернув плечами.

— Но король вправе не приветствовать вас в ответ. Он вправе сесть и оставить вас стоять. Через несколько месяцев его ожидает священное помазание в Реймсе. Святой Людовик ваш общий покровитель, но корона принадлежит не вам, и король не ваш брат. Постарайтесь понять, что главное сейчас покончить с нелепыми притязаниями, которые никому не делают чести и разрушают королевство, которое не оправится, возможно, еще долгие годы!

Воцарилось молчание. Ни один из мужчин не нашелся, что возразить этой женщине. Улыбался ей один только де Бофор. Даже Франсуа встретил недоуменным взглядом резкую отповедь сестры. Первым заговорил Конде.

— Гурвиль, — сказал он, — извольте сесть вот за этот стол и записать на бумаге все наши требования как для нас самих, так и для правителей нашего королевства.

— После чего на основании этой записи вы составите докладную записку, куда включите главные пункты, на основании которых согласны будете сложить оружие, — подхватила Изабель. — А затем кто-то из вас лично с той торжественностью, какую вы сочтете уместной, отправится к королю. Было бы разумно, монсеньор, присовокупить к записке небольшое письмо, написанное вашей собственной рукой, где вы выразили бы ваши сожаления по поводу происходящего и свою привязанность к особе государя.

Докладная записка писалась долго, то и дело вызывая споры. Конде настаивал на солидной компенсации, которую должны были выплатить ему самому и его родственникам за несправедливое заточение. Он также потребовал включить в список требование ста тысячи ливров герцогине де Шатильон за понесенные ею убытки. Изабель возмутилась.

— Шатильон разграбили не солдаты короля, а ваши, монсеньор. Кто бил горшки, тот за них и платит — так говорят мои крестьяне. И я прошу всего лишь десять тысяч ливров. Вычеркните этот пункт из записки. Я не хочу быть замешана в этом деле.

— Хотите вы или нет, но вы в нем уже замешаны, сестричка, — заметил Франсуа. — И если сто тысяч ливров не нужны вам, то мне бы они очень пригодились. Мы можем разделить их по-братски: вам десять тысяч, остальное мне![6]

Еще один спор вспыхнул, когда речь зашла о требовании назначить герцога де Бофора наместником Парижа. На этот раз возмутился де Немур.

— Если герцог стал королем торговок, гулящих девок и распутников, то это еще не основание отдавать ему весь Париж!

Бофор закатился громким смехом.

— Успокойтесь, дорогой зятек, я совсем не горю желанием получить эту должность. Мне гораздо приятнее сохранить любовь разношерстного парижского народца, чем стать для него грозой. Я мечтаю получить должность адмирала. Адмиралом был мой отец, и я желал бы продолжать его дело. Морской стихии нет износу, господин герцог де Немур. Вы понятия не имеете, что это такое. Море стоит всех на свете женщин… За редчайшим исключением, — галантно прибавил он, поклонившись Изабель.

Де Немур открыл было рот, чтобы продолжить спор, но принц потребовал от него молчания.

Наконец записка была написана, состояла она из двадцати одного пункта. Ее внимательно прочитали вслух, прежде чем переписать набело. Оставался самый главный вопрос: кто передаст ее в королевские руки?

— Я! Я могу это сделать, — предложил Франсуа де Бутвиль. — Королева всегда ко мне благоволила. Может быть, потому что я умел ее рассмешить.

— Не вижу здесь поводов для смеха, — ворчливо заметил де Немур. — Королева томится без своего Мазарини и не нуждается в шутах.

Конде, слава богу, успел удержать за пояс рванувшегося вперед юношу, усадил на место и грозно сказал:

— Если тебе хочется подраться на дуэли, Немур, не ищи противника в стане друзей. Мы собрались здесь не для того, чтобы ссориться, к тому же в присутствии госпожи герцогини де Шатильон, столь чтимой всеми нами.

С этими словами принц взял руку Изабель и больше ее не выпускал. Рец, наблюдавший за ними, заметил:

— Королева охотно видится с госпожой герцогиней. Почему бы нам не попросить мадам де Шатильон оказать нам эту услугу? Перед ее улыбкой устоять невозможно! К тому же говорят, что наш юный король уже неравнодушен к женским чарам.

— Для нее это может представлять опасность, я возражаю, — вновь вступил в спор де Немур.

— На каком основании возражаете вы? — осведомился принц, нахмурив брови.

— На каком основании? На том, что…

— Успокойтесь, — вновь заговорил кардинал. — Мое предложение возникло не на пустом месте. Вы знаете, как у прециозниц именуется наша прелестная хозяйка после своего триумфального возвращения в Париж в сопровождении двойного эскорта?

— У прециозниц? Я вижусь только с мадемуазель де Скюдери и больше не бываю в их салонах, — удивленно сказала молодая женщина.

— Но у них есть глаза, чтобы видеть, и уши, чтобы слышать. В их кружке вы именуетесь Цирцеей.

— Волшебницей, которая превращает мужчин в свиней? — переспросил Изабель, недовольно сморщив носик. — Я не уверена, что для меня это лестно.

— Не обращайте внимания на частности, — улыбнулся ей Конде. — Драгоценно могущество! Что вы думаете о предложении кардинала, Изабель? Согласитесь ли вы стать нашей посланницей?

— Почему бы и не согласиться? Если королева и король соизволят меня принять!


Госпожа де Бриенн была удивлена, когда Изабель попросила ее о посредничестве, чтобы получить аудиенцию у Их Величеств. Их Величества всегда с удовольствием видели у себя герцогиню де Шатильон. Но она поняла свою молодую подругу, когда узнала, с какой миссией ей предстоит появиться перед королем и королевой: выступать защитницей принцев — дело ответственное и нелегкое.

— На мой взгляд, подобное решение не делает чести их мужеству, — высказала госпожа де Бриенн свое мнение. — По мне, было бы гораздо разумнее, если бы они явились все вместе, преклонили бы перед королем колено и отдали свои шпаги ему на службу. Но, конечно, вы можете попробовать начать переговоры, если вам дадут на них время. Мне, однако, кажется, что попытка запрячь карету вместо лошади не встретит в Сен-Жермене одобрения.

— Господин принц полагает, что обладает правом вести переговоры как равный с равными.

— Иисус сладчайший! Что-то будет! Но в любом случае я вас не оставлю. Вам, конечно, понадобится поддержка, бедная моя овечка, которую надумали отдать волкам.

Изабель мало походила на несчастную овцу, когда несколько дней спустя садилась в карету вместе со своей подругой, чтобы ехать во дворец. Она была хороша до умопомрачения в платье из парчи того радостного кораллового цвета, который так ей шел. Бриллианты сияли у нее на шее, в ушах, на запястьях и пальцах. Они сияли даже на веере, без которого было не обойтись в такую жару. Все драгоценности были ее собственными. Изабель не надела ни одного бриллианта, завещанного ей принцессой Шарлоттой де Конде, чтобы не возникло впечатления, будто она неотделима от дома Конде.

Ей не слишком понравилось, что принцы выделили для ее сопровождения эскорт, который гарцевал вокруг ее кареты. Снабдили ее еще и охранной грамотой.

— Хотите вы того или нет, но теперь вы и в самом деле официальная посланница, что дает нам право въехать в карете во двор замка и выйти из нее возле самого крыльца.

Когда же карета герцогини в сопровождении эскорта прибыла в Сен-Жермен, охрана отсалютовала ей шпагами.

Что было, пожалуй, слишком большой честью.

Пожалуй, и посланница втайне испытывала немалую робость, но никому не позволила о ней догадаться, когда после официального объявления о ее прибытии появилась на пороге большой залы, где собрались все придворные, выстроившись в два ряда. По этому коридору Изабель должна была пройти к Их Величествам, которые восседали в креслах.

Увидев, с какими почестями ее принимают, Изабель согласно этикету сделала первый реверанс при входе, второй в середине зала и третий перед королем и королевой. Реверансы ее отличались такой грациозностью, что невольно вызвали восхищенный шепот.

Их Величества приняли посланницу не просто любезно, но с большой теплотой. Позднее кардинал де Рец, у которого повсюду были шпионы, напишет в своих мемуарах: «Ей не хватало только оливковой ветви в руках. Ее приняли и с ней обходились, как могли бы обходиться с самой Минервой…»

Анна Австрийская, вся в черном, сияя великолепными жемчугами, поцеловала свою гостью. Юный король, уже не чуждый обольстительности, поцеловал ей руку, сопроводив поцелуй необыкновенно галантным комплиментом, на что получил остроумный ответ. Они продолжали обмениваться любезностями и комплиментами, пока наконец Изабель, сделав очередной реверанс, не протянула Ее Величеству пресловутую записку. Королева, не заглянув в нее, передала сыну со словами:

— Теперь, дорогая, все послания нужно подавать королю. Пришло время ему принять на себя бремя государства… С помощью, разумеется, опытных советников.

— Таких, как господин кардинал, — добавил Людовик, взяв Изабель за руку. — Идемте! Он ждет вас в кабинете.

Изабель ожидала, чего угодно, но только не этого. Удар был такой силы, что от неожиданности она могла лишиться чувств, что было бы весьма прискорбно при подобных обстоятельствах, но, к счастью, она не имела привычки падать в обморок, и поэтому с присущей ей грациозностью отправилась на встречу с врагом, лишь немного энергичнее поработав веером, чтобы немного освежиться. По дороге она вспомнила о прозвище, которым наградили ее прециозницы: Цирцея! Изабель сочла, что ей представился замечательный случай проверить, заслужила она его или нет.

После взаимных приветствий и положенных любезностей, кардинал принялся читать записку, а Изабель благодарить Господа Бога, что ей удалось добиться, чтобы в число непременных условий, сулящих заключение мира, не было включено требование окончательного исчезновения кардинала! Хотя оно подразумевалось.

Мазарини спокойно и бесстрастно читал, а Изабель его внимательно рассматривала. Никогда она еще не видела кардинала так близко и в такой, можно сказать, домашней обстановке. В свои пятьдесят лет Мазарини, безусловно, сохранял свою мужскую привлекательность: у него были правильные черты лица, тонкие усики подчеркивали чувственность полных губ, густые волнистые волосы оставались по-прежнему темными. Хотя две-три серебряные нити в них напоминали о бегущих годах, а легкая синева под темными, легко загорающимися смехом глазами, говорила о нелегких заботах. У кардинала и близко не было царственной значительности Ришелье, его властного тона, при необходимости становящегося непререкаемым. Мазарини говорил мягко, с итальянским акцентом, от которого так и не смог избавиться, что за редчайшим исключением вызывало насмешки. Была в этом человеке, снискавшем ненависть целой нации, какая-то лицедейская неискренность. Он был кокетлив, следил за собой, в особенности за руками, которые были у него очень красивыми, и он непременно надевал одно или два кольца с бриллиантами, питая к ним неудержимую страсть. Мог ли этот человек пробудить пылкую страсть в стареющей, но все еще привлекательной женщине? Изабель в конце концов решила, что мог, тем более что, кажется, в салоне Рамбуйе или в какой-то другой гостиной она слышала, что Мазарини похож на обольстительного герцога Бэкингемского, которого королева Анна любила в молодости. Любила до такой степени, что могла бы даже забыться чудесным вечером в амьенском саду. И если этого не случилось, то причиной всему был сам герцог. Он слишком поспешил, позабыв, что инфанту нельзя тащить в кусты, как горничную.

Мазарини закончил чтение и повернул улыбающееся лицо к своей гостье.

— Не знаю, как благодарить вас, госпожа герцогиня, за то, что вы взяли на себя труд приехать сюда и привезти мне столь драгоценный документ. Он представляет собой огромную важность и заслуживает размышления. Вы можете понять меня лучше всех: я не смогу ответить на него в тот же миг, как получил его, но сразу могу сказать, что он содержит необыкновенно интересные пункты.

— Простите меня, монсеньор, — заговорила Изабель, — но мне трудно было бы ожидать скорого ответа от Вашего Преосвященства, поскольку я вообще не ожидала, что отвечать на него будете вы. Главной моей заботой было доставить это письмо Их Величествам, так как этот документ предназначался вниманию Его Величества короля и Ее Величества королевы.

Тон герцогини был несколько резок, а постановка вопроса несколько дерзкой, но Мазарини не выказал ни малейшего неудовольствия.

— Это естественно, госпожа герцогиня, это естественно. Воля Их Величеств всегда была и будет моей волей, как в этом случае, так и в любом другом, касающемся нашего королевства, и я всегда был только лишь исполнителем августейших пожеланий. Нам нужно будет собрать небольшой совет, и в самом тесном кругу хорошенько подумать, что будет возможно предоставить…

— Предоставить, например, что?

— Например, места губернаторов в провинциях… Но с вашего позволения, мы теперь поспешим и вернемся к Ее… К Его Величеству. Король пришел в восторг, увидев вас, и не простит мне, если я задержу вас надолго.

Они вернулись в зал и провели время в непринужденной и приятной беседе, коснувшись множества самых разных вещей. Атмосфера была настолько благоприятной, что все опасения и страхи посланницы рассеялись, и она с удовольствием приняла приглашение снова приехать во дворец в ближайшие дни. Прощаясь, Изабель сочла нужным осведомиться:

— Возможно, было бы лучше, если бы во дворец приехал сам господин принц?

— Чтобы сражаться со мной? Он никогда со мной не примирится! — отвечал кардинал с такой печалью, что, если она была наигранной, то игра делала честь актерскому таланту Его Преосвященства. — Нет, мне никогда не дождаться радости примирения. Я боюсь даже, что господин принц откажется вести дальнейшие переговоры, узнав, что я принимаю в них участие.

«Вполне возможно, что и так», — подумала Изабель, садясь в карету, которую вновь окружил ее почетный эскорт. Все, что случилось в конце дня, подтвердило, что она не ошиблась. Конде буквально взорвался, услышав о Мазарини.

— Вы его увидели и не уехали в тот же миг?!

— Будь вы на моем месте, вы непременно бы уехали, не так ли?

— Если бы я явился туда лично и уехал, встретив Мазарини, мое поведение сочли бы сведением счетов, и я опять оказался бы в Бастилии!

— Так значит, вы жалеете, что я не оказалась в Бастилии? — насмешливо поинтересовалась Изабель. — Как вы понимаете, у меня не было выбора, и, может быть, мы извлечем хоть какую-то пользу из этой встречи.

— С Мазарини?! Не питайте ни малейших иллюзий! Если они посмели призвать его обратно вопреки желанию всей Франции, вы можете быть уверены, что второй аудиенции не будет.

И все-таки еще одна аудиенция состоялась. Несколько дней спустя вестовой от Ее Величества королевы привез записку. Изабель призывали в Сен-Жермен, чтобы продолжить разговор, который был слишком короток и поэтому не мог быть плодотворен. Записка кончалась уверением, что Изабель будут ждать с искренним удовольствием.

— Вы должны вынести решение, как мне поступить, — сказала Изабель, когда у нее вновь собрался «совет принцев».

За исключением де Немура, принцы были единодушны: нельзя пренебрегать королевским приглашением, содержание которого служит лучшей гарантией безопасности герцогини. Однако де Немур, которого Изабель принимала совсем не так, как ему хотелось, с тех пор, как почти открыто жила с принцем де Конде, принялся возражать:

— Мы же все договорились: никакого Мазарини во Франции! С минуты, как он имел дерзость вновь занять свое место, мы должны всех призвать к оружию! Народ только и ждет нашего призыва!

— С каких пор вы стали голосом народа? — поинтересовался де Бофор. — Я не думаю, что хоть кто-то из парижан вас знает!

— Не сомневаюсь, раз он преданно служит «базарному королю»!

— Что означает, что я знаю народ лучше, чем вы. Народ боится голодной зимы и не желает драки. Если Мазарини накормит и согреет его, он будет приветствовать Мазарини. Бо́льшая часть, вне всякого сомнения.

— А другая часть, будет приветствовать ваше назначение наместником города Парижа! Нечего и спрашивать, кто потребовал для себя эту должность!

— Во всяком случае, не я, — возмутился де Бофор. — Никогда не желал стать градоправителем! Мое призвание — море, и я хочу быть адмиралом, как был мой отец. Я люблю море, но вы, господин савояр[7], не можете этого понять!

Спор мог длиться бесконечно, но недовольный Конде положил ему конец, стукнув кулаком по столу.

— Довольно, господа! Делить места будем тогда, когда придем к власти.

— Простите, если я повторюсь, но думаю, что тут мы все согласны: пусть власть будет вашей, де Конде, но от имени Людовика XIV, а не Филиппа Испанского, — заключил де Бофор.

— Без сомнения… Не буду скрывать от вас и скажу откровенно, что Испания меня разочаровала. Она ни разу не сдержала своих обещаний.

— Не говорите так, монсеньор! — подал голос Франсуа. — Госпожа герцогиня де Лонгвиль, госпожа принцесса и принц де Конти, которые держат Гиень, единодушно восхваляют союзников и не проявляют ни малейшего нетерпения: нужно немалое время, чтобы подготовить выступление такого масштаба. К тому же…

— Довольно, братец, — сердито оборвала Франсуа Изабель. — Вы в моем доме, а значит, там, где испанцы никогда не будут дорогими гостями.

— Они наши союзники!

— Ваши вполне возможно, но не мои! И уж тем более не нашего отца!

— Вам едва исполнился год, когда он расстался с жизнью на эшафоте Его Величества короля!

— Но мне было пятнадцать, когда принц де Конде разбил испанцев при Рокруа. Вы все, господа, за исключением господина де Бофора, похоже, забыли про победу при Рокруа, завершившую войну, которая длилась тридцать лет! Все, в том числе и тот, кто героически одержал ее.

После слов Изабель воцарилась тишина. Сдвинув брови, де Конде размышлял о чем-то, потом первый заговорил:

— Однако сегодня мы обсуждаем только один вопрос: пристало или не пристало госпоже де Шатильон ехать в Сен-Жермен. Напоминаю, что приглашение прислала королева.

— Кардинальская потаскуха, — процедил Лэне, передернув плечами.

В следующую секунду в его подбородок уперлось острие шпаги де Бофора.

— Повторите эту гнусность и отправитесь к праотцам! Вы ничтожество, вы пустое место, как вы смеете сидеть на совете принцев?!

Де Бофор пришел в неистовство, и успокоить его оказалось делом нелегким. Но Изабель это удалось. Сначала она попросила выйти из комнаты виновного, а потом сказала:

— Повторяю, господа, сейчас вы у меня в гостях, и прошу вас, постарайтесь не забывать об этом.

После истории с драгоценностями принцессы Шарлотты Изабель возненавидела Лэне и рада была воспользоваться случаем и выказать ему свою неприязнь. Конде промолчал, но гроза могла разразиться часом позже, когда они останутся наедине. Зато де Бофор взял ее руку, поцеловал и, возможно, задержал в своей с улыбкой, которая очень не понравилась де Немуру. Он приготовился уже броситься на шурина, но тут де Конде холодно и резко произнес:

— Для сегодняшнего дня ссор довольно! И поскольку мне надлежит принимать решение, я его принимаю: госпожа де Шатильон поедет завтра в Сен-Жермен!

— Но я настоятельно прошу, чтобы меня избавили от торжественной пышности напоказ, которой я была окружена во время прошлой поездки. Не скажу, что мне неприятно привлекать к себе внимание в качестве посланницы господина принца, но мы сейчас далеки от театральных представлений, и мне по душе бо́льшая скромность.

— Не лицемерьте, красавица, — пробурчал де Немур. — Никогда не поверю, что вам неприятно, когда так торжественно чествуют вашу красоту!

— Мне дорого восхищение только тех, кто меня любит, — возразила Изабель. — И я давным-давно знаю, что нравиться всем невозможно.


Изабель ожидала бурного объяснения с Конде, но ничего подобного не произошло. Он распрощался с гостями, а потом приказал подать себе карету. Приказ вызвал у Изабель смешок.

— Думаю, что ваше высочество впервые убегает перед битвой!

— Нет, тут совсем другое… И поверьте, мне очень, очень жаль покидать вас. Примирения с вами, моя прекрасная львица, так сладостны! Даже если я принужден сложить оружие! Но сегодня мне придется поехать и навестить Мадемуазель, она пожелала поговорить со мной наедине, и я думаю, что уже заждалась.

— Вы потом вернетесь?

Изабель задала свой вопрос, повернувшись к вазе с розами и поправляя ту, что чересчур наклонилась. Принц получил возможность полюбоваться ее плечами, шеей, затылком, и она сразу услышала, что дыхание его стало прерывистым, и улыбнулась, прекрасно зная, что произойдет в следующую секунду… В следующую секунду он уже обнимал ее, осыпая поцелуями шею, расстегивал платье и, повернув к себе резким движением, успел сказать, впиваясь поцелуем в губы:

— Подождет еще!


Когда, уже умиротворившись, они лежали в спальне Изабель, принц, опершись на локоть, любовался своей красавицей.

— Мне пришла в голову одна мысль, Изабель! Я пришлю к вам одного молодого художника. Мне его рекомендовали, и я оценил его талант. Его зовут… Жюст, мне кажется…

— Вы хотите иметь мой портрет? Оригинала вам недостаточно?

— Но не для того, чтобы повесить его у себя, как мне бы того ни хотелось! Я не хочу нежелательных толков. Мы повесим его у вас. Например, в спальне.

— А почему не в гостиной?

— Потому что мне бы хотелось всегда быть с вами рядом…

— Двойной портрет? Вы, наверное, шутите!

— Никогда еще не был так серьезен. Я хочу присутствовать на портрете в виде некой аллегории. Например, в виде льва, который имел бы со мной некоторое сходство, а вы бы положили ему на голову вашу прелестную ручку! Что вы на это скажете?

— Что и сказать не могу, как была бы счастлива!

И она обвила его шею руками, а он приник к ней…

Поутру Конде отправил Мадемуазель записку с извинениями. Время, к сожалению, бежит так быстро…


Изабель приезжала в Сен-Жермен еще два раза, и оба раза ее принимали там с живейшей радостью. Мазарини, не говоря ничего определенного, всякий раз рисовал радужные перспективы ближайшего будущего. Мерцающие посулы подкупали и смягчали сердце. Предубеждения заклятых врагов кардинала понемногу таяли в теплой обволакивающей атмосфере. И, возможно, растаяли бы, если бы на следующий день после очередной поездки Изабель в Сен-Жермен не вернулся Бастий. Изабель отправила его в тайную разведывательную экспедицию, и сведения, которые он привез, были, мягко говоря, не лишены интереса. Пока герцогиню убаюкивали лукавые речи кардинала, пока он усыплял бдительность врагов, маршал де Тюренн осадил Этамп, из-за чего со дня на день мятежники могли лишиться большей части своего войска.

Изабель тут же передала новости Конде, который пришел в страшную ярость.

— Мне с самого начала не нужно было доверять старой лисе! Нечего было отправлять вас к ним в западню!

— Нет, это я должна была бежать со всех ног, как только увидела этого… этого…

Изабель не могла найти точного слова, которое передавало бы всю горечь ее разочарования. В то время, как она искренне надеялась помочь установить мир в несчастном, раздираемом распрями королевстве, жалкий итальянишка с кошачьими ужимками и ласковыми улыбками старался выиграть время и посмеяться над ней? Как же это подло! Низко и подло!

Изабель готова была расплакаться от стыда и негодования.

— Не стоит так огорчаться, — сказал ей Конде, неожиданно преисполнившись на этот раз сочувствия. — Ваши посещения дворца, куда вас приглашали — заметим, приглашали! — доказывают одно: в вас нуждались, потому что в Сен-Жермене не чувствуют себя в безопасности. Это во-первых. А во-вторых, правду мы узнали благодаря вашей предусмотрительности и вашему верному слуге. Однако теперь мне нужно мчаться на помощь в Этамп.

Однако принц не успел выйти за порог и отправиться в Сен-Мор собирать войска, которые он держал вокруг Парижа. Не успели и высохнуть чернила в письме, которое написала Изабель Их Величествам, извиняясь, но не указывая причину, — что было верхом дерзости, — по какой она не сможет воспользоваться их приглашением. А все потому, что к Изабель влетела, словно молния, Мадемуазель, которую, похоже, ничуть не смутило присутствие принца де Конде в такой ранний час.

— Мы спасены, кузен! — радостно провозгласила она. — Помощь, которую мы так ждали, наконец-то пришла!

И она объяснила, что Карл IV, герцог Лотарингский, брат ее мачехи[8], только что прибыл со своей армией и расположился неподалеку от Парижа. Как он сообщает в письме, отправленном Месье, он встал лагерем неподалеку от Вильнёв-Сен-Жорж, заняв выгодную позицию, так как «не дурно разбирается во всем, что касается войны».

Скажем несколько слов об этом весьма своеобразного нрава принце, который избрал себе ремесло «кондотьера», как называют наемных воинов по ту сторону Альп. Он содержал великолепную армию, которую предоставлял своим попавшим в беду собратьям. Разумеется, тем, кто мог заплатить за услуги. Может быть, занятие было не слишком благородным, зато приносило немалый доход. Сейчас герцог откликнулся на призыв принца де Конде, а также и Месье. К тому же он находился в родстве еще и с герцогом де Бофором, так как его мать была принцессой Лотарингской. С прибытием этой армии принцы расцвели и сочли ее дарованной небесами поддержкой. Де Тюренн немедленно снял осаду с Этампа и поспешил к столице, расположившись лагерем на холмах напротив лагеря лотарингцев. После чего все стали ждать переговоров.

Любопытные парижане отправлялись поглазеть, что за такой лотарингский лагерь, считая его своим, и устроили там что-то вроде ярмарки. Они назначали там друг другу встречи, словно на Кур-ля-Рен или на Королевской площади. Войско герцога производило большое впечатление: оно состояло из шести тысяч пятисот всадников, трех тысяч фузилёров[9] и восьми пушек, не считая сорока тысяч слуг, подручных и маркитантов, которые сопровождали войско. Все восхищались Карлом и его солдатами. Карл IV в свою очередь время от времени навещал Париж, ухаживал за Мадемуазель — он был вдовцом, — и Мадемуазель не скрывала своего удовольствия. Но затем он объявил себя обожателем герцогини де Шатильон и на Кур-ля-Рен даже выпряг из ее кареты лошадей и сам повез ее карету. После чего в карете мадемуазель де Шеврез отправился вместе с ней к принцессе де Гемене на Королевскую площадь. Переоделся монахиней и прогуливался по площади до часу ночи. Заметив де Конде, спрятался от него под аркадой. Словом, он развлекал парижан как мог, доставив им немало веселых минут, и они стали обожать его, видя в нем будущего победителя «проклятого» кардинала. В общем, что бы там ни говорили, а личность была яркая!

Но и де Тюренн в это время не сидел сложа руки. Он расположился в Гробуа и был готов обрушиться на лотарингцев, так как по слухам, они явились в Париж, чтобы поддержать принца де Конде. И вот уже Карл IV, пришедший, чтобы покончить с Мазарини и его сторонниками, вынужден был сам звать на помощь, потому что его собираются атаковать! Де Конде удивился просьбе, но поспешил отправить обещание, что немедленно придет на помощь. И собрался выехать к той небольшой армии, что двигалась от Этампа, чтобы взять ее под свое начало. На это должно было уйти несколько дней, и принц пока отправил к Карлу IV войско под началом де Бофора, желая вдобавок точно узнать, что творится в лагере лотарингцев.

Молодой герцог был истинным внуком Генриха IV, у него было мало способностей к дипломатии, зато бесстрашия не занимать. Он мигом примчался к лотарингцу, и ему не понадобились долгие объяснения, когда он обнаружил, что лагерь свернут! Догорали последние головешки под кухонными котлами, а сам Карл IV был уже далеко. Бофору удалось, однако, поймать сержанта, который явился поторопить отстающих, и ему не стоило больших усилий заставить его заговорить.

Сержант был простым человеком и выложил все без обиняков:

— Не стоит на нас сердиться, господин. Мазарини заплатил дороже, чем вы. Вот мы и возвращаемся к себе обратно. А чего вы хотите? Жить-то надо!

Любой, кроме де Бофора, вздернул бы, скорее всего, бесстыжего правдолюбца на первом дереве, но у Бофора было доброе сердце и он жалел простых людей, что не раз ему ставили в вину. Он посчитал низким вымещать гнев на недостойного лотарингца на одном из его подданных. Герцог отпустил сержанта догонять своих, а сам поскакал к де Конде и нашел у принца Мадемуазель, которая приехала к нему за новостями.

Как только Мадемуазель узнала новости, она бросилась к своей карете и приказала везти себя в Люксембургский дворец, отцовскую резиденцию[10]. Прибыв туда, она ворвалась к мачехе, разнесла ее в пух и прах, заявив прежде, чем громко хлопнуть дверью, что «братца ее повесить мало, точно так же, как всех лотарингцев!». Отца своего ей не удалось увидеть, потому что он снова исчез и снова неизвестно куда. На этом Мадемуазель не успокоилась. Она отправилась прямиком к герцогине де Шатильон, чтобы высказать ей без прикрас все, что она думает о «ее переговорах с проклятым кардиналом. Шуры-муры эти только запутали все дело и дали негодяю Мазарини время подготовить свои подлости!»

Однако Изабель была не из тех, кто позволил бы у себя в доме наступать себе на ноги, пусть бы даже и принцессе королевской крови! Она посоветовала Мадемуазель отправляться со своими претензиями куда подальше, имея в виду: первое — и без Мадемуазель всем стало ясно, что Мазарини ведет нечистую игру, и второе — как только все это поняли, Изабель отказалась от приглашения и не поехала во дворец, и третье — лучше бы Мадемуазель разобралась с делами своих близких родственников, потому что Месье, ее отца, никогда не бывает на месте, когда нужна его помощь, а уж помощью своей лотарингской родни, о которой было сообщено с такой помпой, и вовсе не стоит гордиться! Карл сбежал тайком, как говорится, на цыпочках, унося в карманах золото, заплаченное за измену! И непонятно, почему сама Мадемуазель не перекупила этого корыстолюбца?!

— Я? Но скажите, с какой стати?

— Как самая богатая женщина Франции, вот с какой!

Возразить на это было трудно. От свой матери де Монпансье Мадемуазель унаследовала княжества Домб и де ла Рош-сюр-Ион, герцогства Монпансье и Шательро, графство д’О и другие графства, виконтства и имения. К тому же Месье рано или поздно должен был покинуть эту юдоль слез, переселившись в лучший мир и оставив своей единственной наследнице все, что имеет.

В двадцать шесть лет Анна Мария Луиза Орлеанская отличалась завидным здоровьем, величественной осанкой и великолепными волосами, отливающими рыжиной, однако красотой не блистала. Она выслушала не одно предложение замужества, но ни одно не приняла. Мадемуазель вела добродетельную жизнь амазонки и заявляла, что любовь — «порок несовершенных душ». Сама она желала выйти замуж только за короля, имея в виду при этом короля Франции, который был моложе ее на добрый десяток лет. По настоянию королевы Мазарини сделал все возможное, чтобы развеять эту надежду принцессы. С тех пор она возненавидела кардинала лютой ненавистью. Она не отказалась бы и от короля Англии, но для этого король должен был стать настоящим королем и воцариться на своем троне, тогда как несчастный Карл II продолжал скитаться по королевским дворам в поисках союзников, способных вернуть ему трон и Англию.

С недавнего времени Мадемуазель стала посылать нежные взгляды своему родственнику принцу де Конде. Произошло это после того, как до Парижа донеслись слухи, что супруга принца Клер-Клеманс чрезвычайно слаба, уже давно никуда не выезжает из Монтрона. Похоже было, что принц в самое ближайшее время мог остаться вдовцом. Конечно, де Конде королем не был, но зато он был прославленным во всей Европе героем, а слава стоила трона.

Однако вернемся к печальному дню постыдного бегства лотарингцев. Мадемуазель и герцогиня де Шатильон еще не закончили бурного объяснения, когда им доложили о приходе де Немура и де Ларошфуко. Господа приехали умолять Изабель продолжить переговоры с королевским двором. Извечные противники на этот раз были в полном согласии.

— Нет-нет, — запротестовала Изабель. — Я отказалась от последнего приглашения, туманно сославшись непонятно на что, а теперь буду вынуждена смиренно — да-да именно смиренно — умолять, чтобы меня приняли? Ни за что!

— Герцогиня достаточно усердствовала в переговорах, — подхватила Мадемуазель, — и вы сами видите последствия. Обольщая ее медовыми речами, Мазарини тайком обделал все свои делишки!

— Все это мы прекрасно знаем, — нетерпеливо согласился Ларошфуко. — Но и мы тоже можем действовать совершенно по-другому. Монсеньору нужно время, чтобы набрать новое войско. Вообразите, у него всего лишь шесть тысяч солдат, тогда как у Тюренна их по крайней мере вдвое больше!

— А откуда он возьмет это новое войско?

— Нам он не открывал этой тайны, но мы уверены, что он обратится за помощью к своей сестре, госпоже де Лонгвиль.

— И она с высокомерным видом королевы будет царить, попирая всех вокруг, а я с веревкой на шее и в смертной рубахе буду припадать к стопам Мазарини?! Вы этого хотите? — возмущенно спросила Изабель.

— Нет! Нет! — простонал де Немур, больно уязвленный воспоминаниями. — При чем тут смертная рубашка? Если хотите, я поеду вместе с вами, Изабель. Мысль отправить вас одну в логово к чудовищам для меня мучительна, поверьте!

— Вашими переговорами вы все испортите! — заявила Мадемуазель. — Сейчас самое время поднять на ноги весь Париж! Он уже показал, на что способен!

— Тогда нужно ехать не к кардиналу Мазарини, а к кардиналу де Рецу и президенту Виоле, — подсказала Изабель.

— Мы съездим к ним непременно, — уверил ее Ларошфуко. — Но пока мы просим вас, дорогая герцогиня, оказать нам услугу и поехать побеседовать с итальянцем!

Они так горячо ее упрашивали, что Изабель в конце концов сдалась, поставив условием, что никто не будет знать об этой поездке. Очень ей не хотелось выставлять себя на посмешище.

Никто не будет знать! Как же! 23 июня, когда герцогиня въехала в Сен-Жермен с небольшим сопровождением, которое отрядил с ней Конде, в Париже распевали песенку, сочиненную все тем же придворным поэтом Лоре, примерно такого содержания: «Герцогиня вновь едет во дворец. Доброе предзнаменование! Оно сулит примирение между королем, королевой и принцами. Может, тогда они оставят в покое провинции».

Во дворце ничего нового: обмен любезными улыбками, поклонами и реверансами, увертки и приторная фальшь, от которой Изабель едва не затошнило. Мазарини разыгрывал галантного кавалера, и его гостье очень хотелось отхлестать его по щекам.

Первые грозовые удары разразились, когда Изабель вернулась домой. В особняке гостей уже не было. Ларошфуко и де Немур присоединились к принцу Конде, собираясь сражаться вместе с ним. Мадемуазель поспешила к отцу в надежде — не преминем сказать, как обычно, напрасной, — что он соберет парижских почетных горожан и потребует от Парижа поддержки мятежных принцев.

Прекрасно понимая, что в разгар полыхающих вокруг Изабель событий ей понадобится дружеская поддержка, госпожа де Бриенн решила навестить свою подругу и нашла ее чуть ли не в слезах. Изабель не могла найти себе места, тревожась за участь принца, страшась, что его подстерегает смерть.

— Как бы меня ни уговаривали, мне нужно было оставаться с ним, а не заниматься шутовством у Мазарини, которого ненавижу, — твердила она. — И что привлекательного нашла в нем королева?!

— На вкус, на цвет товарищей нет, сами знаете, милое дитя мое, — улыбнулась госпожа де Бриенн. — Я бы, например, никогда не влюбилась в Его Высочество принца, не ведающего, что такое нежность. Де Немур мне пришелся бы больше по сердцу…

— Я любила де Немура… Какое-то время… Но время это прошло. А они теперь союзники, вместе сражаются, хотя, мне кажется, ничего не достигнут. Трудно надеяться на успех малому числу солдат, воюющих против большой армии. А тут еще жара невыносимая! Страшно подумать, что будет, если Мазарини возьмет верх! По счастью, за принцев народ Парижа!

— Не стоит рассчитывать на парижан. Простой люд устал от нескончаемых войн, плодящих нищету и голод.

Те же самые слова Изабель услышала из уст президента Виоле, который навестил ее немного позже, желая узнать новости о визите во дворец.

— Простой народ, горожане и парламент жаждут мира любой ценой, и я понятия не имею, как они поведут себя, если обстановка снова обострится.

— Вы хотите сказать, что все эти люди теперь заодно?

— Они все единодушно желают мира. Но вот относительно героя, который подарит им этот мир, они в больших сомнениях. Их обрабатывают шпионы Мазарини, шпионы принца и даже шпионы испанского короля. Не забудем еще и людей кардинала де Реца. Словом, наши бедные горожане не знают, какому святому молиться. И почему бы вам, госпожа герцогиня, не отправиться в ваш прекрасный замок Мелло?

— В эти минуты? Мне кажется, я там с ума сойду!

Еще неделю противники выжидали, а жара с каждым днем становилась все нестерпимее. Первого июля Конде, атакованный Тюренном, вынужден был оставить Сен-Клу и решил занять Шарантон, пройдя через Париж.

Как раз этим вечером Изабель и госпожа де Бриенн решили немного освежиться и пойти полакомиться мороженым к Ренару, в модном заведении которого в саду, расположенном террасами, неподалеку от ворот Конферанс[11], поблизости от современной площади Согласия, любили отдыхать дамы высшего света. У Ренара они встретили Мадемуазель, она заходила к нему по-соседски, если была во дворце Тюильри. Мадемуазель была известной лакомкой и слыла здесь постоянной посетительницей. Она пригласила обеих дам присесть за ее столик. Оказавшись после городской жары в тенистой прохладе, дамы блаженствовали, наслаждаясь восхитительным мороженым. Они уже с полчаса вели приятную беседу, когда авангард армии Конде появился у ворот Конферанс. Принц имел очевидное намерение войти в Париж именно через эти ворота. Но их мгновенно закрыли. Ни о каком мире и покое не могло быть уже и речи. И с той и с другой стороны неслись проклятия и ругательства. Городские стражники приготовились стрелять.

Послышался голос де Конде, он кричал что есть сил:

— Нам не нужен Париж! Мы идем в Шарантон! Пропустите! Мы пройдем сквозь город!

— Как бы не так! Знаем, чего вы хотите! — отвечал начальник сторожевого гарнизона. — Как только войдете, окопаетесь, и господин де Тюренн разнесет нас всех в мелкие кусочки. Здесь у нас все хотят мира! Отправляйтесь подобру-поздорову!

— Пойдите по крайней мере и приведите сюда Месье. Он главный наместник королевства, он распорядится…

Продолжения Изабель не слышала. Мадемуазель закричала ей прямо в ухо:

— Я пойду и найду его! Клянусь, что он будет здесь, чего бы мне это ни стоило! А вы идите к воротам Сент-Оноре и постарайтесь открыть их!

Изабель поспешила туда, но ничего не добилась. Ворота Сент-Оноре тоже остались на замке, а Изабель со слезами на глазах следила, как небольшое войско принца двинулось вдоль крепостных стен, чтобы, сделав огромный крюк и обогнув Париж, выйти на северную дорогу, ведущую к Шарантону. А как было бы быстро и удобно пройти до нее вдоль Сены!

Единственное, что удалось Изабель, так это отыскать президента Виоле, который, как известно, подыгрывал и нашим и вашим. Он согласился переговорить с Конде и готов был даже предложить ему войти в Париж, но одному, без своей армии.

— Он никогда на это не согласится! — возмутилась Изабель. — Я уж не говорю, что это предложение похоже на ловушку!

Принц и в самом деле не согласился, но передал с Виоле записку своей подруге.

«Как мне было бы сладко, сердце мое, обрести в ваших объятиях забвение этого кошмара, но ваша благородная кровь поможет вам меня понять…»

Что касается Мадемуазель, то она так и не увиделась со своим отцом. Она сначала заехала к себе, а там ее ждала госпожа де Фиеск, одна из приятельниц, которая немедленно успокоила ее, уверив, будто мир будет подписан с минуты на минуту и уже завтра о нем будет всем объявлено. Тяжкая ноша упала с плеч Мадемуазель, она очень обрадовалась новости, приказала подать себе ужин и легла спать, не подозревая о том, что завтрашний день прославит ее навечно и впишет ее имя в Историю.

А назавтра, второго июля, войско де Конде, ставшее лагерем в предместье Сент-Антуан, на рассвете было атаковано королевскими войсками. Битва в Сент-Антуанском предместье началась и, хотя дрались французы с французами, была яростной. Казалось, что вернулись религиозные войны! Пятнадцать тысяч человек отчаянно бились на тесных улочках. Три тысячи воинов, в основном сторонников Конде, лишились жизни. Солдат оттеснили к воротам Сент-Антуан, и все они погибли бы, если бы ворота не открылись…

Мадемуазель с крепостной стены увидела, что́ грозит воинам Конде, сбежала вниз, вскочила на первую попавшуюся лошадь и помчалась в Люксембургский дворец, чтобы забрать у своего отца ключи от ворот — у Месье хранились все ключи.

Разумеется, Его Высочество плохо себя чувствовал. Однако не настолько плохо, чтобы лежать в постели. Жара стояла страшная, поэтому Месье лежал на подушках в тени в своем великолепном парке, его обмахивали опахалами и подавали прохладительные напитки. Подобное зрелище возмутило его наследницу.

— Как вы можете блаженствовать тут, отец, когда в нескольких шагах идет жестокая битва?

— А чего бы вы хотели от меня, дорогое дитя? Воители эти сошли с ума! Драться в такую жару! Да это бред какой-то!

— Может, и бред! Но вы должны быть с ними вместе! Разве вы не союзник нашего родственника де Конде?

— Конечно, союзник… Но я не обязан нестись за ним следом всякий раз, когда ему придет в голову сделать глупость!

— Его жизнь в опасности! Погибла уже не одна сотня его солдат! Если вы настолько плохо себя чувствуете, что не можете быть вместе с ними, дайте мне ключ и приказ открыть Сент-Антуанские ворота, иначе Тюренн раздавит там всех!

— Вы, как всегда, все драматизируете! Вы же понимаете, что у меня нет под рукой бумаги!

— Бумагу я взяла у вас в кабинете, все уже написано, вам осталось поставить подпись!

Лицо Месье приняло привычное для него насмешливо-капризное выражение.

— А что если мы позволим им закончить сражение? Тогда наконец настанет долгожданный мир, и я с радостью увижу вас…

— Даже не думайте! Подписывайте! Если не хотите, чтобы я прыгнула в гущу битвы с крепостной стены!

— Что вы сделаете?

— Вы прекрасно слышали! Подписывайте, говорю вам! Иначе вы себя обесчестите, но я не последую за вами по дороге позора!

Месье поставил свою подпись и вновь откинулся на подушки, подумав про себя, что порой дети тяжкое испытание.

А Мадемуазель уже мчалась во весь опор к месту битвы. Ни секунды не медля, она передала приказ открыть ворота господину де Ла Лувьеру, который отвечал за них и за крепость Бастилию, защищавшую эти ворота. Передав приказ, Мадемуазель ринулась к Бастилии и взлетела по лестнице на самый верх, на площадку башни, где располагались пушки. Она распорядилась привести пушки в боевую готовность, а Сент-Антуанские ворота едва не были разнесены под напором хлынувших в них воинов Конде. Помощь подоспела вовремя. Еще несколько минут, и сам Конде, и его соратники были бы сметены с лица земли. Грянули пушки, целясь в их преследователей, и преследователи отступили в безупречном боевом порядке. Сражение у заставы Сент-Антуан закончилось, и Мадемуазель заняла свое место в истории Франции — отныне и навсегда ее будут называть Великая Мадемуазель!

По существу, единственным победителем в этой битве была она, но это не помешало спасенным ею воинам приписать эту победу себе. Де Тюренн поступил точно так же, возможно, с бо́льшим основанием. Потери в рядах войск де Конде были значительные. Многие друзья принца, и среди них де Кленшан, были убиты, другие, как де Немур, тяжело ранены… Ларошфуко получил пулю из мушкета прямо в лицо, она попала чуть ли не в переносицу, он всю жизнь будет мучиться с глазами и едва не ослепнет.

Госпожа де Шатильон приехала на место сражения вместе с госпожой де Немур, которая, как и в прошлый раз, когда ее супруг лежал в Монтаржи, попросила Изабель о помощи, и теперь плакала горючими слезами возле носилок, где лежал раненый. В эту минуту перед ними появилась Мадемуазель, разгоряченная боем, и, словно смерч, обрушилась на Изабель. Она объявила во всеуслышание, что герцогиня де Шатильон со своими так называемыми переговорами с Мазарини и есть причина случившейся драмы! Из ее обвинений едва ли не следовало, что Мазарини подкупил Изабель![12]

Изабель не осталась в долгу и сказала немало «теплых» слов в адрес Месье, который и на этот раз не двинулся с места, снова предав своих друзей. Двух разгорячившихся дам развели в разные стороны, но позже они встретились в доме аббата д’Эффья, который жил неподалеку и пригласил дам к себе.

Впрочем, Изабель не нуждалась в защите, поскольку действовала не только с согласия, но и по просьбе принца и его друзей. Что же до Мадемуазель, которая выслушала благодарность принца, но не дождалась от него никаких теплых чувств, то в своих «Мемуарах» она написала: «Он бы должен был благодарить меня не просто с любезностью». И двумя строками ниже: «Мне было трудно перенести его равнодушие!» Но какие бы чувства ни испытывала Мадемуазель, супруга принца Конде вскоре оправилась после бесконечных недомоганий, вызванных неблагополучной беременностью, и надежда на брак развеялась как сон.

В то же самое время госпожа де Лонгвиль и ее младший брат писали из Бордо принцу: «С огромной радостью узнали о сражении в Сент-Антуанском предместье и о том, что вы прекрасно себя чувствуете после столь доблестного дела…»

Изабель после нелегкого дня вернулась домой, а ночью к ней приехал ее принц, мечтая насладиться в ее объятиях желанным отдыхом после ратных трудов…

Глава III

Аббат Фуке

Отдыхом? Как же! Едва утолив жажду обладания своей обожаемой любовницей — и не один только раз! — принц вместо благодетельного сна, который был так ему необходим, вновь вспыхнул гневом, не оставлявшим его в течение всего дня. Ему не давала покоя мучительная мысль. Париж, тот самый Париж, который недавно обожествлял его, теперь от него отвернулся и не открыл ворота! Не приди им на помощь Мадемуазель, парижане позволили бы им всем погибнуть перед накрепко закрытыми воротами, равнодушно наблюдая, как они умирают! Но они заплатят ему за равнодушие и подлое предательство! И в первую голову парламент и эшевены, которых он обвинит в измене!

Негодовал принц и на испанцев. Негодяи не выполнили своих обещаний! Пошли они хотя бы небольшой отряд, и он бы помог им в сражении!

Принцу и в голову не приходило, что именно флаги союзников-испанцев, которые он присоединил к своим собственным, вызывали особое недоброжелательство парижан.

Сражались вместе с Конде только люди де Бофора, который воевал из ненависти к Мазарини.

Изабель смотрела на разъяренного Конде с ужасом, но ничего не могла поделать, так как он пригрозил запереть ее, если она посмеет вмешиваться в его дела! После чего уселся за стол и написал гневное послание в Мадрид. Затем призвал — в дом Изабель! — своих офицеров, отдал им приказ, и вскоре они привели к принцу немало сомнительных личностей, какие всегда появляются во время смут. День третьего июля проходил в суете, появлялись, исчезали какие-то люди, о чем-то переговаривались и договаривались. Изабель в этих переговорах не участвовала. Она могла лишь волноваться за верных друзей, которые, сильно пострадав, залечивали раны.

Изабель навестила де Немура в особняке Вандом. Со времени совместного путешествия в Монтаржи Изабель поддерживала дружеские отношения с его женой. Как выяснилось, рана де Немура оказалась не такой опасной, как казалось поначалу, когда он лежал, залитый кровью. Тем не менее с постели он пока не вставал. Ларошфуко уехал к себе в имение вместе с сыном и секретарем Гурвилем, из-за раны он почти потерял зрение и опасался полной слепоты. Гито также отправился в родные края. Но больше всего Изабель тревожилась о своем брате, обожаемом Франсуа, который исчез неизвестно куда. Ей посчастливилось встретить Варанжевиля, его близкого приятеля, и он успокоил Изабель. Оказывается, Франсуа де Бутвиль получил легкое ранение и теперь лечится у одной из своих прелестных подружек, имя которой он не стал называть. Впрочем, Изабель не интересовалась именем. Она поняла одно: брат по-прежнему неразлучен с обожаемым принцем и всюду следует за ним по пятам. Утешало, что он, скорее всего, останется в стороне от очередной авантюры, которую, как опасалась Изабель, затевал принц. Волновалась она не напрасно.

В эту ночь никто не спал в особняке, еще недавно носившем имя Валансэ, а теперь окончательно принадлежавшем Изабель, так как она его выкупила. Поток молчаливых людей устремлялся в двери особняка и вытекал обратно. Входили подозрительные незнакомцы, проводили несколько минут в кабинете с де Конде и уходили, прикрываясь плащами. Эти плащи особенно настораживали — ведь эта июльская ночь была нестерпимо жаркой.

Изабель, прежде чем лечь в постель, приняла прохладную ванну, потом обтерлась душистой водой с ароматом розы и жасмина, но… забыла надеть ночную рубашку. В спальне у изголовья кровати она оставила две горящие свечи.

Конде пришел уже заполночь, и Изабель сделала вид, что спит, наблюдая за ним из-под длинных ресниц.

Она услышала, как тяжело он задышал, глядя на нее и торопясь освободиться от одежды, но, когда он уже держал ее в своих объятиях, она вдруг освободилась неожиданно резким движением и встала. Принц недовольно позвал:

— Иди ко мне!

— Нет! Сначала я хочу знать, что вы затеяли, призвав ко мне в дом всех этих странных людей!

— Это не женского ума дело!

— Хотела бы я услышать, что сказала бы на этот счет ваша сестра! — И, смягчив тон, продолжила: — Я могу только догадываться, что́ вы пережили у ворот Сент-Антуан! Предполагаю, что сейчас вы думаете только о мести. Но я заклинаю вас — остановитесь! Не превращайте несчастье в катастрофу!

— Глупости какие! — упрямо мотнул головой принц. — Я хочу тебя! Сейчас! А поговорим мы потом!

Изабель не успела сказать ни слова. Несмотря на усталость, сил у господина принца оставалось еще немало. Изабель стояла, держась за резной столбик кровати, Людовик схватил ее в охапку и бросил на кровать. Прижал руками ее раскинутые руки, навалился и раздвинул коленом ноги, потом вошел так грубо, что Изабель вскрикнула, но крик не остановил его. Напротив! Жажда насилия словно бы удвоилась. Не останавливаясь, он бормотал что-то невразумительное, терзая ее, и она вдруг поняла, что он невменяем. Она хотела позвать на помощь, закричала, но он впился ей в рот поцелуем, скорее похожим на укус…

Мучения ее внезапно прекратились. Мощный рывок оторвал от нее безумца и бросил на пол, где он остался лежать, не двигаясь.

Изабель вскочила и увидела перед собой Бастия, бледного, словно смерть.

— Зверь вас ранил, — сказал он, показывая на пятна крови на простыне. — Я позову…

— Не надо никого звать, — одернула она его, убедившись, что Конде лежит неподвижно. — Возвращайся немедленно к себе. Он не должен тебя увидеть. Мне есть что ему сказать. И пришли мне госпожу де Рику!

Но Бастий стоял, не двигаясь с места, пожирая ее глазами, и тогда Изабель опомнилась, сообразив, что на ней нет даже ночной рубашки. И властно повторила:

— За дверь! Живо! Пока он не опомнился!

Бастий скрылся за дверью, уступив место Агате, которая, по своему обыкновению, находилась неподалеку и, как всегда, сразу разрядила атмосферу.

— Вот это я понимаю, удар! — воскликнула она, взглянув на принца. — Будем надеяться, что не смертельный!

— Не болтай глупостей! Лучше помоги мне уложить его на кровать и принеси что-нибудь, чтобы привести его в чувство!

— Думаю, вы нуждаетесь в помощи ничуть не меньше! Стоит только взглянуть на эти кровавые пятна! Как только я услыхала ваш крик, я сразу же побежала…

— Да нет, ничего серьезного! Заживет… я надеюсь…

Пока Агата обтирала лицо Конде мокрым полотенцем, Изабель завернулась в белый шелковый халат и принесла жертве Бастия вино. Агата усадила принца, подложив ему под спину подушку, и влила вино в рот.

Алкоголь мгновенно оживил принца. Агата тут же исчезла, передав стакан с вином госпоже. Когда Людовик открыл все еще затуманенные глаза, он увидел перед собой Изабель, закутанную в белый шелк, которая смотрела на него, прислонившись к витому столбику кровати и держа в руках стакан с вином.

— Что… Что произошло? — пробормотал он, протирая глаза.

— Ничего особенного, — ответила Изабель с пренебрежительной насмешкой. — Вы потеряли голову и попытались, как я полагаю, обойтись со мной, как обходитесь с девками в борделе, которыми, как говорят, вы не брезгуете. И я себя защитила!

— Защитили от меня? — засмеялся он. — Как бы вы сумели, ведь вы были целиком в моей власти! Кто-то пришел вам на помощь?

— Да! Моя горничная. Ей показалось, что вы меня сейчас задушите! Она потянула вас назад, а я высвободилась и толкнула вас ногами в грудь, а потом ударила тем, что под руку попалось! Вот этим пузатым флаконом.

Людовик взял в руки увесистый стеклянный шар и повертел его.

— Выходит, я должен перед вами извиниться?

— Да, должны, — сказала она сурово, скрестив на груди руки. — А я-то думала, что меня любят!

Он встал и подошел к ней.

— Вы не можете сомневаться во мне, Изабель! Я люблю вас! К несчастью, вы, похоже, обладаете властью сводить меня с ума. Простите и подумайте о том, что завтрашний день будет очень тяжким.

— Кстати, почему бы нам не поговорить о завтрашнем дне? В какую новую авантюру вы вознамерились кинуться?

— При чем тут авантюра? Я всего лишь хочу дать урок бесстыжим парижанам, которые посмели закрыть передо мной ворота, погубив тем самым нескольких моих друзей.

— Я могу понять ваше желание, потому что разделяю ваше горе и ваш гнев, но подумали ли вы, что, набросившись на тех, кто еще несколько дней назад пел вам хвалы, вы играете на руку Мазарини? Они по-прежнему его враги, и вы хотите посечь ваших самых надежных союзников. И конечно, с помощью испанцев, которые вошли вместе с вами в город. Я не обрадовалась, увидев их, и могу поручиться, что парижане тоже.

— Они здесь как… наблюдатели. Вы меня прощаете?

— На сегодня да.

— Тогда, сердечко мое, идите ко мне скорее!

— Сегодня нет. Я нуждаюсь в лечении, так что сегодня вы получите от меня только поцелуй.

— Всего-навсего?

— Всего-навсего. Мы увидимся завтра вечером!

Она быстро коснулась губами его губ, не дав ему времени заключить себя в объятия, и заперлась в ванной комнате.

Про себя же она со вздохом подумала, что тоже его хочет… Но ни за что на свете она не хотела бы, чтобы он узнал об этом!

Изабель заснула и проспала несколько часов. Людовик уже уехал к себе в особняк, ему там было гораздо удобнее вести переговоры с Месье, его соседом, но ей он оставил ласковую записку, советуя завтра не выходить из дома и проследить, чтобы все двери были на запоре, и открывать их только людям, которых она хорошо знает.

— Своевременный совет! — иронически усмехнулась Изабель. — После того, как я видела этих ужасных типов, которые целый день толклись у меня в доме! Если он задумал новый мятеж, а я очень этого опасаюсь, то я непременно окажусь в него замешанной, хочет он того или нет. Из-за этих негодяев я могу увидеть здесь завтра отряд гвардейцев, которые пришли меня арестовать.

Изабель задумалась о том, не лучше ли провести этот день у госпожи де Бриенн, которая жила в Сен-Жерменском предместье.

Бастий был уже готов отвезти туда ее и Агату.

— Будет еще лучше, если вы проведете там не один день, а несколько, — посоветовал он.

Изабель прекрасно знала, что обрадует госпожу де Бриенн своим приездом, но все-таки еще колебалась. Бастий поторопил ее.

— Поезжайте и как можно скорее! Я вернусь и пригляжу за домом! Денек обещает быть жарким!

День был не просто жарким, он был страшным.

В этот день, четвертого июля, парламент пригласил в ратушу именитых горожан: парламентариев, представителей церкви, цеховых старейшин общим числом около четырехсот человек. Мало-помалу Гревскую площадь и улицы, близкие к ратуше, заполнила разношерстная толпа, состоящая из солдат Конде, переодетых ремесленниками, однако, не забывших прихватить с собой оружие, мужланов с разбойничьими рожами и женщин-простолюдинок, не слишком добродетельных на вид. Все они выкрикивали злобные ругательства в адрес Мазарини. К их шляпам и чепцам были прицеплены пучки соломы, кое-кто прикрепил себе по жгуту соломы к плечу. Между тем ранним утром к набережной Сены подплыли баржи, груженные дровами, и грузчики уже разгрузили их, положив поленья поближе к ратуше.

К часу пополудни народу на площади собралось столько, что невозможно было протолкнуться. «Тайные агенты» все же ухитрялись протискиваться в толпе, раздавая деньги лодочникам, перевозчикам и беднякам, чтобы они кричали, что черный люд за принцев. Улицы, что вели к Гревской площади, спешно перегородили цепями.

В ратуше, раскаленной от зноя, словно печка, именитым гражданам было неспокойно. Ожидали Месье и принца де Конде, и, желая умерить нетерпение, королевский прокурор произнес длинную-предлинную речь, которая никого не успокоила.

Наконец появились принцы. У насупленного Месье солома на шляпу была надета по принуждению: Мадемуазель и де Конде долго его улещивали, прежде чем он согласился. Гастон Орлеанский уселся в кресло под балдахином, де Конде опустился на стул.

В этот миг появился посланец короля с письмом, в котором Его Величество выражал свое недовольство стрельбой пушек из Бастилии и открытием ворот Сент-Антуан, что «спасло мятежников». Однако он нисколько не винил в этом парижан.

Парламент решил выслушать, что скажет по этому поводу Месье. Гастон Орлеанский оказался не на высоте. Он бормотал что-то невразумительное, и смысл его речи уловить было трудно. Его Высочество поблагодарили, хотя и непонятно за что. Конде говорил более вразумительно, но нервно, он поклялся, что готов отдать и кровь и жизнь ради защиты города и изгнания кардинала. Ответ прево купцов едва можно было расслышать, так тихо он говорил, но то, что присутствующие расслышали, было совсем не то, что надеялись услышать.

Де Конде пришел в ярость и, покидая ратушу, громко воскликнул:

— Эти люди ничего не хотят делать для нас! Они за Мазарини!

Слова его послужили сигналом. С воплями и улюлюканьем толпа ринулась в ратушу, подожгла двери, принялась расстреливать и резать всех, кто попадался навстречу: советников и эшевенов.

На пять часов, примерно до одиннадцати часов ночи, смутьяны стали полными хозяевами города. Они грабили, жгли, резали. Ни де Конде, ни Месье не подумали вмешаться. Единственное, что сделал де Конде, чтобы угасить разбушевавшийся огонь… и жажду, это прислал пятьдесят бочек вина. Вино и утихомирило разбойников. Упившись так, как никогда еще не упивались, они валились с ног и засыпали. В конце концов, герцогу де Бофору, королю Чрева Парижа, удалось навести в городе какое-то подобие порядка и оказать помощь охваченной пожаром ратуше.

Очевидным стало одно: день Соломы, который мог бы стать наивысшим пиком Фронды и привести к власти Конде с благословения Месье, стал ее концом. Ощущение безнадежности сделало Мадемуазель проницательной, и в своих «Мемуарах» она напишет:

«Этот день — таково мое впечатление — будто удар дубины, прикончил наше дело. Он лишил доверия к нам людей благонамеренных, остерег отважных, уменьшил рвение тех, кто обладал им в избытке. Словом, все, какие только могли быть дурные последствия, воспоследовали за этим днем…»

И вот возникла одна из парадоксальных ситуаций, которые так свойственны французам. Люди были пресыщены войной, и кровавый день четвертого июля довел это пресыщение до отвращения. Сторонников войны не было, все жаждали мира. Но оставался один важнейший вопрос: как достичь его? Все мечтали о мире, но путь, ведущий к нему, каждому виделся по-своему. Мир с точки зрения королевского двора, мир с точки зрения парламента и мир с точки зрения Конде и его союзников сильно отличались друг от друга, потому что все стремились к власти. Фронда, по сути, вернулась к исходной точке, с какой началась, но время изменило соотношение сил.

Королевская армия под командованием маршала де Тюренна обрела мощь, а войско принца де Конде ослабло. Отряды его армии походили скорее на шайки грабителей, которые разоряли предместья Парижа то со стороны Сен-Клу, то со стороны Корбей, жители которого взяли в руки оружие и стали обороняться. Пример подавали и сами военачальники, которые никак не могли договориться между собой.

Париж залечивал раны, парижане разыскивали смутьянов, которые подожгли ратушу. Теперь горожане подумывали о законных властях с большей приязнью. А законные власти уже покинули Сен-Жермен. Сначала король с королевой-матерью отправились в аббатство Сен-Дени, святилище древней королевской власти, куда свезли раненых в бою у Сент-Антуанских ворот, и королева собственноручно перевязала нескольких пострадавших. Потом королевское семейство проследовало в Компьень. Возможно, все эти группировки, противники и соперники, и смогли бы прийти к соглашению, если бы не одно непреодолимое препятствие — Мазарини! Вечно и постоянно он! Королева отчаянно цеплялась за него и ни за что не желала расставаться!

Противостояние продолжалось. Изабель своими слабыми силами пыталась призвать враждующих к примирению, без которого королевству грозила гибель. А воинственная Мадемуазель была готова ввязаться в любую свару и жила сообщениями о состоянии здоровья жены принца де Конде, которые становились день ото дня тревожнее. Мадемуазель вновь уверила себя, что ее брак с принцем в самом ближайшем будущем — дело решенное, и прониклась к герцогине де Шатильон ядовитым недоброжелательством, с которым и написала в «Мемуарах»: «Конде отныне относился к ней с презрением». Но Изабель и дела не было до домыслов соперницы.

Привычное течение жизни всколыхнула драма.

Девятнадцатого июля де Немур, одолеваемый по-прежнему недостойной жаждой первенства, — ходили слухи, что к его непокою имели отношение и прекрасные глаза Изабель, — в приступе ярости вызвал на дуэль своего шурина де Бофора. Де Бофор, в чьей отваге никто не мог усомниться, попытался урезонить зятя, но тщетно.

— Вы только что получили рану, сражаясь у ворот Сент-Антуан, эта дуэль — просто безумие!

— Жалкая царапина! Она меня нисколько не стесняет, а я жажду покончить с вами. Драться будем на шпагах и пистолетах. До смертного конца!

— Мне кажется, вы лишились разума!

— А мне кажется, что вы испугались, — язвительно произнес де Немур.

Но Бофор уже повернулся к нему спиной, пренебрежительно передернув плечами.

Дуэль была назначена на утро следующего дня в парке, окружавшем особняк Вандом, куда каждый из соперников привел с собой еще по четыре секунданта[13]. Настоящее сражение, в котором должны были скреститься десять клинков из-за безумной прихоти де Немура.

Все держалось в строжайшей тайне, о дуэли никто не знал, и де Бофор до последней минуты делал все возможное, чтобы образумить безумца. Но безуспешно. И вот пистолеты в руках. Де Немур стреляет первым и промахивается. Де Бофор делает последнюю попытку кончить дуэль. Но де Немур вместо ответа бросает пистолет, хватает рапиру и ранит де Бофора в руку, обозвав трусом. Обозлившийся герцог стреляет и убивает наповал соперника, попав ему в грудь.

Трудно описать отчаяние госпожи де Немур. Горько и искренне оплакала и Изабель того, кого любила в трудное для себя время и в ком тогда так нуждалась… Известил ее о дуэли Бастий — ее и принца де Конде, который был вместе с ней, — и она поспешила на место схватки, но все было уже кончено. Странно, но молодая вдова захотела видеть именно Изабель. После их совместного путешествия в Монтаржи она испытывала к герцогине дружеские чувства. И Изабель будет навещать ее в монастыре Визитасьон Сент-Мари на улице Сент-Антуан, куда она удалится на время траура.

Изабель не знала, что и думать, получив письмо с соболезнованиями по поводу смерти де Немура от Мадемуазель, которая раструбила по всему Парижу, что принц де Конде отдалился от герцогини де Шатильон и теперь одаряет ее своим вниманием. Она твердила это тем громче, чем печальнее были вести о здоровье Клер-Клеманс, супруги принца, чьей кончины Мадемуазель ожидала со дня на день. И не сомневалась, что по прошествии положенного времени вдовец женится вторым браком на героине Сент-Антуанских ворот!

Но у Изабель было много забот и помимо распускаемых Мадемуазель вымыслов. Де Конде сообщил ей по секрету, что архиепископ Парижа, монсеньор де Гонди, отказал бедному де Немуру в достойном погребении, так как он умер без исповеди и покаяния, не получив отпущения грехов. Конде потерпел неудачу в переговорах с архиепископом и теперь просил Изабель взять эти хлопоты на себя. Он полагал, что красивая женщина сможет добиться большего от священнослужителя, известного своей слабостью к прекрасному полу. Изабель вернулась с победой: де Немура разрешили похоронить с положенными почестями.

Через несколько дней пришла весть, что принцесса де Конде разрешилась от бремени девочкой, которая не прожила и нескольких минут, но сама принцесса чувствует себя неплохо. Сладкие мечты Мадемуазель растаяли как дым. Несостоявшийся вдовец оставил мысль жениться на принцессе крови и самой богатой невесте Франции и перестал уделять ей внимание, что ничуть не удивляло Изабель. Она догадывалась, что во время своих посещений Тюильри принц всячески чернил ее и клялся простодушной Мадемуазель, что Изабель не внушает ему ничего, кроме пренебрежительного равнодушия[14]. Де Конде вел двойную игру, но не счел нужным продолжать ее, как только узнал, что Клер-Клеманс в очередной раз выкарабкалась из своих болезней. Напрасно Мадемуазель писала, что он закрывал перед Изабель дверь, когда она приезжала, желая с ним повидаться. На самом же деле он укрывался в ее объятиях от тоски и приступов ярости, которые вызывал в нем несчастливый оборот событий, виной чего был в немалой степени он сам.

Но такой оборот, между тем, был легко объясним: все только и говорили, что о мире. Все стосковались по мирной жизни, и Изабель мечтала о ней не меньше других, опасаясь каждую минуту, что Конде с оружием и обозом перейдет на службу к испанскому королю, утомившись от просьб о денежной и военной помощи. И увлечет за собой Франсуа… Как избежать этого? Сколько бы ни думала Изабель, но она и все, кто был одних с нею мыслей, вновь и вновь упирались в одно непреодолимое препятствие: Мазарини!

Кардинал был достаточно умен и в конце концов смирился и принял весьма унизительное для его гордости решение. Он решил удалиться от двора, поставив себе в заслугу, что жертвует собой ради интересов Франции, и отправился воевать с испанцами на дальнюю границу. Девятнадцатого августа в Компьени кардинал попрощался с королем, который был растроган его решением, и с королевой, которая едва сдерживала слезы. А затем он двинулся по направлению к Седану, взяв с собой значительный эскорт, чтобы не опасаться засад по дороге.

И хотя народ предпочел бы отправить министра как можно дальше — в Германию, в Нидерланды, а то и в Россию, — в Париже по случаю его отъезда был устроен шумный праздник. Улицы сияли иллюминацией, танцевали на площадях и в гостиных, вино текло рекой, знакомые и незнакомые целовались друг с другом. Месье дал бал в Люксембургском дворце, где блистали самые красивые женщины, из которых Изабель была самой красивой. Блистала там, разумеется, и Мадемуазель, но только не красотой…

Вскоре начало понемногу налаживаться желанное согласие: парламент, горожане, простой народ и принцы решили отправить депутацию к Его Величеству королю и умолять его вернуться в Париж, где он встретит одних только верных подданных.

Однако верность каждый отмеривал по своей шкале. Например, принцы не замедлили напомнить о своих требованиях. А король потребовал, чтобы парламентарии приехали к нему. Отважились на поездку семнадцать человек. И начались переговоры, больше похожие на торги.

По существу, местонахождение Мазарини — при дворе или на границе — не имело большого значения, так как влияние его оставалось непреложным. Все действующие министры были его сторонниками, и шагу не могли ступить без того, чтобы с ним не посоветоваться. Сносились они с кардиналом при помощи тайных агентов, которых развелось великое множество, больше чем по весне фиалок. И если большинство из них так и остались невидимками, благодаря своим серым плащам, привычке прятать лицо и ходить неслышной походкой, их глава вскоре вышел из потемок на свет — признаемся, совсем неяркий свет — кабинетов, где велись переговоры. Его называли серым кардиналом монсеньора Мазарини, хотя он ничем не походил на покойного отца Жозефа дю Трамбле, который ведал канцелярией Ришелье и безупречно исполнял все его тайные поручения.

Таких добродетелей у Базиля Фуке не было, и он был похож на кого угодно, но только не на аббата, и до поры до времени исполнял должность королевского интенданта. Этому опасному человеку — а он действительно был человеком опасным — было тогда лет под тридцать, он был молод, смел, прекрасно ездил на лошади и владел шпагой лучше, чем служил мессу. Внешность у него была тоже выигрышной: тонкие черты лица, небольшие светлые усики, красивые, слегка удлиненные темно-синие глаза, крупный чувственный рот и обаятельная улыбка. Он был уже бароном Данмари, что давало ему право на доходы с аббатства де Ноай. Вскоре его наградят за заслуги орденом Святого Духа. Мальчик из многодетной семьи, сын парламентария, младший брат Николя Фуке, королевского прокурора, которому предстоит стать суперинтендантом королевских финансов и у которого будет своя блестящая и печальная история… Аббат походил на брата только привлекательной внешностью, но у него не было ни щедрости, ни безупречного вкуса, ни неподражаемой элегантности старшего брата.

Зато он был честолюбив, неразборчив в средствах, обладал гениальным даром интриги и способностью к неустанной деятельности. Этими своими чертами он был схож с кардиналом де Рецом, к которому испытывал немалую ревность. Кардинал же его откровенно ненавидел. Свою карьеру аббат начал в качестве заурядного шпиона в сети, которую содержал Мазарини, но с тех пор преуспел, продвинулся по службе, а два года тому назад чрезвычайно отличился, сумев заставить сдаться два города — Клармон и Дамвилье, — занятых войсками Конде. Сделал он это, подкупив гарнизоны, ухитрившись получить — кто знает, каким образом — контрибуцию от Нормандии[15] в размере миллиона ста тысяч экю. Сто тысяч экю из этой суммы забрал себе кардинал в качестве компенсации за распроданные фрондерами библиотеку и мебель.

После этого подвига Базиль Фуке стал любимым и самым доверенным лицом Мазарини, продолжая весьма успешно шпионить в Париже и заниматься устройством народных волнений, иными словами, кровавых бунтов против принцев. Вот этому человеку Мазарини и поручил вести переговоры с принцами.

Полагаясь на свой ум и актерские таланты, аббат не сомневался, что в один миг обведет вокруг пальца Конде, желчного вояку, и Месье, который ничего не смыслит в политике и чувствителен лишь к звону золотых монет.

Остальные принцы, грозная герцогиня де Лонгвиль и по-прежнему влюбленный в нее ее младший брат де Конти по-прежнему царили на юго-востоке Франции и продолжали заигрывать с испанцами. Герцог де Лонгвиль, окончательно рассорившись с женой, уединился в своем замке Три и не желал никого слушать и ни о чем слышать.

Переговоры должны были происходить в особняке Конде, и туда, как было договорено, явился во второй половине ясного сентябрьского дня красавчик аббат. Дворянин из свиты принца препроводил его в просторный кабинет, где все было приготовлено для встречи, но кабинет был пуст. Аббат недовольно нахмурился, так как сам он был точен как часы. К тому же вокруг стола, покрытого красивым красным с золотом ковром, он насчитал не три стула, а четыре. Кто же еще должен был принять участие в переговорах, кроме Месье и хозяина дома?

Вошедший в кабинет человек не был ни хозяином дома, ни Месье. Это был степенный, исполненный достоинства мужчина средних лет, который назвался господином де Гула, секретарем на службе у Месье, и только он успел представиться, как лакеи уже распахнули створки двойной двери, и на пороге появился принц де Конде, держа за руку самую красивую женщину, какую видел в своей жизни аббат, — герцогиню де Шатильон!

Конде объяснил, что весьма занят и не имеет возможности подолгу сидеть за столом и часами вести переговоры, но вот перед ними его близкий и дорогой друг, который до глубины постиг все его мысли и которому он передает все свои полномочия. Все, что решит герцогиня, будет разумно, а он сам будет время от времени заходить в кабинет, чтобы знать, как продвигаются дела. Затем принц поцеловал руку Изабель и исчез, оставив трех «полномочных представителей» наедине друг с другом: улыбающуюся Изабель и несколько обескураженных мужчин. Но они пришли сюда, чтобы вести переговоры, и они начали их вести. Для начала каждый изложил свою точку зрения, и стало очевидно, что главные проблемы остались прежними: отстранение от власти Мазарини — по крайней мере хотя бы формальное — и подчинение королевской власти мятежных принцев, которые должны были прекратить свои мятежи.

— Господа, — заговорила Изабель, распорядившись, чтобы принесли освежающие напитки, — думаю, вы со мной согласитесь, что сегодняшняя встреча — это лишь первое знакомство. Мы все находимся под впечатлением грозных событий, которые воспламенили Париж четвертого июля, и, быть может, будет разумно, если мы дадим возможность поработать времени. Перед нами лежат изложенные на бумаге пожелания обеих сторон. Дадим друг другу несколько дней, чтобы изучить их и посмотреть, какие пункты будут способствовать нашему сближению.

— Не вижу в этом никакой необходимости, — возвысил голос Фуке. — Высокомерие принцев…

— Прошу вас, остановитесь. Если мы начнем с высокомерия, то неминуемо зайдем в тупик. Вы упрекаете нас, господин аббат, в том, что мы не умерили своих требований? В ответ могу сказать, что ваши требования в противоположность тому, что мы ожидали, продиктованы отнюдь не Его Величеством королем, новичком в искусстве дипломатического фехтования, но лично кардиналом Мазарини. Хотя, по последним сведениям, он благородно удалился не только с поста министра, но и за пределы Франции. И мы надеемся на согласие с правительством без Мазарини, а не с призраком правительства, руководимым все тем же кардиналом, который всего лишь отправился ненадолго отдохнуть! Мы должны быть уверены, что он не вернется, иначе наша встреча — потерянное время, и ничего больше!

После своей небольшой речи Изабель поднялась, давая понять, что встреча закончена.

Вслед за ней тотчас же поднялся и де Гула, явно довольный и успокоенный. Но Фуке продолжал сидеть. Он смотрел на Изабель с восхищением, какое даже не думал скрывать.

— Что ж вы медлите, господин аббат? Или вы намерены здесь поселиться?

— Здесь? Ни в коем случае! Но у вас в доме, госпожа герцогиня, поселился бы с несказанным удовольствием!

— Я вас не поняла, господин аббат. Мне кажется, что для вас наступило время исправить кое-что в вашем документе. До тех пор, пока он не отправит Мазарини обратно в Рим, он нас не заинтересует.

— А не позволите ли вы мне переговорить с вами обо всем с глазу на глаз? — осведомился аббат, понизив голос, когда они покидали кабинет.

— С какой это стати?

— Но мы же не можем довольствоваться сегодняшними результатами, и вы сами только что сказали, госпожа герцогиня, что это было только знакомство, — вступил в разговор господин де Гула. — Или вы считаете, что дальнейшие встречи совершенно бесполезны?

— Напротив! И мы теперь же назначим дату. Все что мы сегодня слышали — лишь материал для размышления и обсуждения в ходе будущих встреч.

— Да, но… — продолжал настаивать Фуке.

— Распахните окно и выкрикните имя Мазарини: вы увидите, что будет. Говоря это, я не открываю вам ничего нового. Не вынуждайте меня подозревать, что день Соломы был делом ваших рук, господин аббат! Как подготовка благородной сцены отречения.

Гнев внезапно вспыхнул в глазах молодого человека.

— Вы можете думать все что вам угодно, — возвысил он голос, — но у господина принца нет больше войска, которое позволило бы ему идти против воли короля!

— У него есть войска в Гиени, которые Испания…

— А вот этого я не желаю слышать! Наш враг не должен участвовать в решении наших внутренних дел! — провозгласил он с пафосом.

— Что ж, значит, пока остановимся на этом.

Следующая встреча была назначена на будущую неделю.


Де Конде и Месье, узнав о том, как проходили переговоры, одобрили Изабель и даже посоветовали ей немного смягчить тон.

Изабель была очень удивлена, когда лакей доложил ей о приходе аббата Фуке.

Аббат приехал в то время, когда Изабель позировала художнику.

Она сидела в гостиной у окна, освещенная светом ясного осеннего дня, и старалась не двигаться, что при ее живом характере давалось ей нелегко. Одета она была в бархатном платье глубокого темно-красного цвета, оттенявшего красоту ее обнаженных плеч, груди и рук и служившего великолепным фоном для длинного ожерелья из крупных грушевидных жемчужин. Второе жемчужное ожерелье из круглых жемчужин обвивало ее лебединую шею. Одна рука лежала на коленях, играя жемчужным ожерельем, отливающим перламутровым блеском, другая опиралась на подушку, лежавшую на маленьком столике.

Но на полотне, над которым трудился художник, — молодой человек, похоже, не замечал ничего вокруг, кроме своей работы, — на месте столика с подушкой был изображен лев с великолепной гривой и властным взглядом, походя каким-то странным образом на принца де Конде.

— Минуту терпения, господин аббат! В самом скором времени я буду в вашем распоряжении!

— Еще несколько мазков, и я верну вам свободу, госпожа герцогиня, — с улыбкой пообещал художник. — Сегодня вы необычайно послушны.

— А вы необычайно терпеливы, господин Жюст. Могу я взглянуть?

— Конечно! Прошу вас, — ответил художник и с поклоном отошел в сторону.

Изабель спрыгнула с возвышения, сделав знак Фуке тоже приблизиться к картине. Несколько секунд они оба молча созерцали картину.

— Портрет воистину великолепен, — наконец с искренним восхищением воскликнул аббат. — И какая аллегория!

— Не правда ли, хорошо? Господин принц доволен им так же, как я. Должна признаться, что идея принадлежит ему.

Изабель вышла в сад, пригласив аббата следовать за собой. Они подошли к каменной дугообразной скамейке под вязом с золотыми, слегка тронутыми румянцем листьями, и хозяйка указала гостю на противоположный конец скамьи.

— Здесь мы можем спокойно поговорить. Что вам нужно сказать мне такого важного, чего не следовало бы слышать невинному художнику?

— Кто знает, насколько он невинен! А мы должны обсудить с вами вещи необыкновенно серьезные!

— Да неужели? — переспросила она нарочито легкомысленным тоном, поглаживая золотое колечко своего веера.

— Для меня безусловно. Увидев вас вчера в особняке Конде, я не сомневался, что вижу перед собой союзницу.

— Что убедило вас в обратном?

— Ваша новая позиция. Разве не были вы посланницей мира, когда приезжали в Сен-Жермен, о чем господин кардинал сохранил наиприятнейшие воспоминания. Но вчера вы были крайне категоричны, и почвы для возможного согласия не возникло.

Изабель сидела, потупив глаза в землю, но когда подняла их и вперила в аббата, в них сверкали молнии.

— Кто же в этом виноват? Вы отдали мне справедливость, отметив, что я всегда ратовала за мир и только за мир. Но скажите, чего желал Мазарини, обрушивая на меня поток своих медовых речей? Он желал выиграть время, время, которое позволило бы ему продвинуть вперед королевские войска, осадить Этамп, взять Монтрон и усилить армию господина де Тюренна! Одним словом, кардинал просто посмеялся надо мной, а заодно и над господином принцем! И все это только для того, чтобы сохранить за собой место первого министра? Неужели только его правление сулит королевству Франции благоденствие и процветание? Франция, слава богу, никогда не испытывала недостатка в даровитых людях! Начать с господина принца…

— Воистину военный гений, чьи приступы ярости всем известны. Каков он будет во главе Совета? Кардинал больше всего дорожит мирной жизнью.

— Так пусть он это докажет, покинув свой пост и Францию, потому что он единственный камень преткновения на пути к миру. В будущем году состоится помазание короля на царство, и он будет выбирать тех, кто войдет в его королевский совет.

— Король очень дорожит кардиналом.

— Мне кажется, что вы перепутали короля и его мать. Нет-нет, позвольте мне закончить! Я всегда любила Ее Величество… и я женщина. Два основания, чтобы понять ее горе в случае разлуки с человеком, который сумел завоевать ее сердце. Но что такое любовь женщины, даже коронованной, перед нелюбовью всего народа?

— С вашего позволения, госпожа герцогиня, мы ненадолго оставим в стороне господина кардинала. Что вы скажете, если все остальные требования принцев будут удовлетворены?

Изабель погрузилась в размышление прежде, чем ответить.

— Мне кажется, сделать это будет трудно, — начала она.

— Но не невозможно! — пылко ответил Фуке. — А если к тому же будет предложено даже больше?

— Что же например?

— Жезл коннетабля для господина принца.

— И удовлетворены все финансовые просьбы? Вам кажется, что возможно им соответствовать?

— Я сделаю для этого все возможное.

— Но почему?

— Может быть, ради того, чтобы увидеть, как вы улыбнетесь мне. Я готов сделать все, лишь бы вы оценили меня по достоинству!

— Но вы — аббат! — искренне удивилась Изабель.

— Забудьте аббата! У меня никогда не было призвания к церковной жизни, и я редко ношу сутану. Попробуйте увидеть во мне мужчину. Несчастного, которого вы данной вам властью превратили в безумца или можете повести в рай!

Изабель поднялась со скамьи ровно в тот миг, когда Базиль Фуке преклонил перед ней колено, что позволило ему взять ее руку и запечатлеть на ней пламенный поцелуй. Изабель не отняла руки, пока мысли молниями проносились у нее в голове. Страстная влюбленность в нее этого человека открывала новые перспективы. Но не следовало торопить события…

— Значит, мы с вами можем быть не противниками, а друзьями? Втайне, разумеется, потому что господин принц безумно ревнив. И я была бы всерьез огорчена, если бы он обрушился на вас! — вздохнула она, осторожно отнимая у него свою руку и отстраняя другую, уже готовую обнять ее за талию. — Повторяю — друзьями! И ничего более!

— Это уже очень много, не могу не согласиться, но…

— Но что?

— Лишаете ли вы меня надежды, что эта дружба в один прекрасный день станет более… Я хочу сказать, менее…

Изабель рассмеялась с такой искренней веселостью, что грешно было бы на нее обидеться. Базиль Фуке отнесся к ее смеху добродушно.

— Я смешон, не правда ли?

— Ни в малейшей степени! Я сказала бы, что вы повели себя как человек умный, а умные люди мне по душе. Сядьте вот здесь подле меня, и постараемся настроить в унисон наши скрипки. Вы понимаете, что господин принц, поручив переговоры с кардиналом мне, дает понять, что сам он хочет иметь дело только с Их Величествами. В Компьени легко забывают… И вы тоже не хотите помнить, что в жилах Его Высочества течет королевская кровь, что он тоже Бурбон, и когда королева овдовела, он был вправе претендовать на трон.

— После Месье!

— Нет, после вдовства.

Настала очередь рассмеяться аббату, смех шел ему, у него были чудесные белые зубы.

— Не знаю, сильно ли рассержу вас, госпожа герцогиня, но не могу не сказать, что, будь на троне Месье, все шло бы значительно хуже. Месье не знает других забот, кроме как копить золото.

— Совсем не рассердите, — отозвалась Изабель. — И было бы крайне обидно, если Людовику XIV не пришлось царствовать. Он будет великим королем!

— Откуда вам это известно?

— Сужу по его взгляду. Вы когда-нибудь пытались его выдержать?

— Н-нет… Никогда не пробовал.

— А вы попробуйте… Если осмелитесь. Попытка многому вас научит. Поэтому я и бьюсь, повторяя без конца, что великое царствование должно состояться! С принцем де Конде во главе королевских войск и каким-нибудь блестящим умом в качестве министра финансов. Почему бы, например, не с вашим старшим братом? Говорят, он очень сведущ в этой области. И Франция наконец обретет снова блеск и былую весомость.

— Совершенно с вами согласен, но почему бы и вам не признать, что король очень любит кардинала!

— Признаем лучше другое: король необыкновенно скрытен. Какой сын может любить возлюбленного своей матери, тем более если она королева?

Воцарилось молчание, аббат не сводил восхищенного взора с хозяйки дома. Никогда еще женщина не влекла его к себе с такой силой, и, расставшись с ней, он желал только одного — нравиться ей. В конце концов, Мазарини был уже далеко не молод, зато молоды были они! И она, и он… Готовый на все, чтобы добиться любви несравненной красавицы, Базиль Фуке мало-помалу пришел к мысли, что нужно удовлетворить пожелания принцев, совершенно позабыв о кардинале, чьим посланцем он был.

На протяжении сентября не прекращались сношения между Компьенью и особняком Конде. Но мало-помалу неуступчивость принца, который без конца переписывался с сестрой и не желал отказаться ни от одного из своих притязаний, сузила до предела поле маневров. К тому же в Компьени узнали, что аббат Фуке безнадежно влюбился в герцогиню де Шатильон, и тогда его заменили суровым представителем магистрата, господином д’Алигром, который был совершенно непроницаем для женских чар, но жаждал найти применение своим государственным талантам. Четвертого октября министр Ле Телье поручил аббату Фуке передать госпоже де Шатильон что-то вроде ультиматума для принца де Конде. Предложенные условия настолько разнились с желаниями принца, что Изабель объявила их «гибельными» и отказалась передавать, прибавив, что, если желательно известить о них Его Высочество, то можно обратиться к господам де Шавиньи или де Рогану, но никак не к ней. Поручение было передано господином де Шавиньи, и принц с презрением отверг королевские предложения. Ни Изабель, ни сам Конде не придали большого значения ультиматуму, так как за тот месяц, пока велись письменные переговоры между двумя слепцами, произошли некоторые события, которые укрепили решительность принца. Дело было в том, что вернулся герцог Лотарингский.

Да, в самом деле! Карл IV, не найдя себе нанимателя за желаемую цену, вновь вернулся со своей выхоленной и напомаженной армией — хоть сейчас на парад! — и расположился в замке Гробуа, защищенном с одной стороны долиной Йерры, а с другой — огромным густым лесом, протянувшимся до Валентона и Вильнёв-Сен-Жорж.

Привыкнув к выходкам герцога, вернулся и де Тюренн и занял выгодную позицию на холмах Вильнёв, встав там лагерем, и стал предусмотрительно ожидать последствий. Он выжидал, не предпринимая никаких действий.

Герцог на этот раз обиняками заявил о своих намерениях. Он, де, намеревается поступить на службу к господину принцу и ухаживать за мадемуазель де Монпансье, окруженной золотым ореолом своего несметного богатства.

Как и в прошлый раз, весь Париж устремился в лагерь герцога Лотарингского, восхищаясь его войском и устраивая праздники. Героиней праздников была, само собой разумеется, Мадемуазель, которая не преминула спросить у герцога, по какой причине он удалился в прошлый раз. Со слезой в голосе Карл ей признался, что «позволил себе поддаться уговорам кардинала де Реца» — кардинал де Рец, надо отметить, вел себя в последнее время тише воды ниже травы — и предложениям двора, в чем теперь бесконечно раскаивается».

Теперь Карла можно было видеть при утреннем туалете Мадемуазель, он стоял на коленях перед ее постелью и осыпал Анну Марию Луизу восторженными комплиментами, клянясь быть ее преданным слугой. И точно так же уверял в неизменной дружбе принца де Конде. И Мадемуазель, и Конде ему верили, поверила и Изабель и в один прекрасный день поехала вместе с принцем на обед в Гробуа, чтобы полюбоваться удивительной армией герцога. Чем не порадовала Мадемуазель, которая обвинила герцогиню де Шатильон в желании соблазнить Карла.

Разумеется, на деле ничего подобного не было, но Изабель и де Конде видели в Карле чуть ли не посланца небес, который поможет им на совсем других основаниях вести переговоры с двором, обойдясь без помощи испанцев. Испытав огромное облегчение, Изабель прекратила переговоры с аббатом Фуке, огорчив его этим без меры. Эти переговоры уже не носили официального характера, так как вместо Фуке был назначен господин д’Алигр. Но аббат был влюблен в Изабель самым отчаянным образом, и возможность получить полную отставку болезненно его задевала. В тот день, когда Изабель дала ему понять, что их встречи откладываются на неопределенное время, а скорее всего навсегда, он пошел напролом, перестав скрывать свои чувства:

— Вы прогоняете меня, посчитав, что теперь я для вас бесполезен?

— Ничего подобного! Я всегда буду рада видеть у себя такого друга, как вы!

— Друга? Помилуйте! Вы прекрасно знаете, что я без ума от вас и жажду стать вашим возлюбленным!

— Но вы тоже прекрасно знаете, что это место занято.

— Конде всеми силами стремится к собственной гибели. Вам может понадобиться покровитель.

Слово «покровитель» не понравилось Изабель, оно оскорбило ее гордость. И она не замедлила сделать ответный выпад.

— Герцогине де Шатильон-Колиньи, урожденной де Монморанси, может покровительствовать только король или принц королевской крови. Но не Базиль Фуке!

— Вы так думаете? Я считал вас умнее! Но со временем вы поймете, что были не правы в своем пренебрежении, и вполне возможно, в один прекрасный день…

— Никогда! При моей знатности грозить мне можно лишь отсечением головы!

— И вас оно не пугает?

— Моему отцу было двадцать семь, когда он с улыбкой поднялся на эшафот. Я его дочь и сожалею, что в благородной игре клинков не участвуют женщины. Но не сомневайтесь, аббат! Приближается время, когда нелепая война закончится, жизнь вернется в привычное русло и после помазания короля все будут служить ему без задних мыслей.

— Тут я с вами совершенно согласен и буду преданно служить королю, потому что служу Мазарини, чьи мнения король разделяет.

— А благородный отъезд в изгнание Мазарини — не более чем очередная комедия!

— Почему бы и нет? Игра стоит свеч! А вот вашему обожаемому принцу, вполне возможно, придется наслаждаться лишь своими прошлыми триумфами. Да и вам, может быть, тоже…

— Поживем — увидим.

Пренебрежительно передернув плечами, она повернулась к аббату спиной и позвонила в колокольчик, вызвав слугу, который проводил гостя к двери.


Переговоры между королевским двором и принцем де Конде закончились ультиматумом четвертого октября. Парламент подчинился, народ требовал мира. Легкие прогулки и ставшие скромными праздники в лагере Гробуа позволяли предположить, что герцог Карл готовится к отъезду. Так оно и было. Тринадцатого октября все узнали, что верный своим привычкам герцог Лотарингский ночью свернул лагерь и исчез. Но на этот раз исчезновение войска не повергло принца де Конде в негодование.

— Я последую за ним, Изабель, — открылся он своей возлюбленной, когда, узнав новость, она приехала к нему. — Я как раз собирался ехать к вам, чтобы сообщить об этом. И узнать из ваших собственных уст, готовы ли вы ехать со мной?

Вопрос был неожиданным. Изабель смотрела на Людовика, не в силах ничего понять.

— Ехать с вами?.. Но куда?

— Туда, куда поеду я…

— В Нанси вместе с армией герцога Карла?

— Нет. К испанцам… Во Фландрию.

— Вы не поедете туда! — воскликнула она в ужасе. — Вы не станете изменником! Только не вы!

— Если я хочу остаться в живых, у меня нет другого выхода. Наши совместные усилия ни к чему не привели. Я вынужден защищать собственную жизнь и жизнь своих близких. Ваша жизнь мне дороже всех, и поэтому я собирался к вам…

Он обнял ее, она прижалась к нему, опустив глаза, полные слез.

— Я люблю вас, моя голубка, — прошептал он, целуя ее склоненную голову, а потом погрузил руки в пушистые волосы и повернул к себе ее лицо и коснулся губами губ. — Бог мне свидетель, я уезжаю с тяжелым сердцем, но если не увезу вас с собой, дни мои будут безрадостны… А ночи еще безрадостней. Вы нужны мне! Я нуждаюсь в вашем огне, удивительной жизненной стойкости, ласковых руках, нежном теле, благодаря которому мои ночи превратились в волшебные сказки!

Он целовал Изабель, и ее сердце дрогнуло. В этот миг она поняла, что обожает своего принца и не хочет ничего другого, как позволить ему себя увезти. Что ее счастье в его власти и что никогда она не будет счастливее… Но она не имела права его слушать. Если бы она уехала, не осталось бы никого, кто встал бы на его защиту и постарался вымолить для него прощение, когда он устанет жить в чужих краях, вдали от всего, что любит. И потом…

— Я в отчаянии от предстоящей разлуки с вами и почла бы за величайшее счастье уехать вместе, но вы понимаете, что права на это у меня нет.

— Все права в вашей власти!

— Кроме права уговорить вас изменить свои намерения! Но я напоминаю вам, что у меня есть сын! Даже если — признаю это с огорчением — он не часто видит свою мать! Постыдно будет оставить бедного крошку, который не знал своего отца, в руках мстительного королевского двора. У него конфискуют все, точно так же, как конфискуют у вас! Возьмут все имения вместе с чудесным Шантийи! Вы об этом подумали?

— Я отвоюю все обратно!

— И этот особняк? И Сен-Мор? И здешнюю жизнь, которая вам так по вкусу? Сейчас вы — ваше королевское высочество принц Людовик де Бурбон-Конде, а станете изменником, которого ожидает только палач. Вы этого хотите? Хотите, чтобы я умерла от горя, а ваш сын от нищеты? Тогда как так легко было бы воздать должные почести вашему королю! Отправившись со всем достоинством, с благородным сопровождением…

Распахнулась дверь, помешав Изабель продолжать. На пороге стоял ее брат Франсуа де Бутвиль.

— Простите меня, монсеньор. Я пришел вам сказать, что мы готовы тронуться в дорогу и что…

Он замолчал, а его сестра не сводила с него глаз с горестным недоверием.

— Как, и вы, дорогой братец?! Неужели последний из семьи де Монморанси предаст свою страну, своего короля и свое знамя с белыми лилиями?!

Франсуа подбежал к сестре, взял ее за руку. Рука была холодна, как снег.

— Вы давно знаете, Изабель, что я принес клятву верности нашему любимому принцу, и вы должны быть первой, кто вдохновит меня на исполнение моего долга! Кто как не Мазарини бессовестно играл вами? Только с ним мы отправляемся воевать, потому что считаем, что Его Величество король будет обладать лучшими подданными, как только Его Высокопреосвященство отправится к своему покровителю дьяволу!

— Если вы так считаете, устройте засаду и воспользуйтесь безлунной ночью!

— Я не убийца!

— Лучше было бы им стать! Скажите мне, что вы будете чувствовать, когда в первом сражении, выступая под знаменами с вышитым замком Кастилии и львами Арагона, будете рваться к штандартам с лилиями, чтобы растоптать их в кровавой грязи на поле боя? Что почувствуете, когда будете вонзать свои шпаги в противников, чья вина только в том, что они французы?! Вы, который еще так недавно мечтал о жезле маршала Франции?!

— Замолчите! Вы не имеете права говорить мне это!

— Не имею? А теперь представьте, что противник вам хорошо знаком! Что это старинный друг или, к примеру, тот самый маршал де Тюренн, который внушает вам восхищение?! Как вы поступите в этом случае, Франсуа де Монморанси-Бутвиль?!

— Во имя господа бога, монсеньор, заставьте ее замолчать!

— И пытаться не буду, зная, что это невозможно. Нам лучше попрощаться. В один прекрасный день она поймет, что мы были правы. В тот день, когда король поблагодарит нас за то, что мы уничтожили злого гения его матери! А теперь в путь! Мы еще увидимся, Изабель! Я никогда не откажусь от вас!

Принц де Конде увлек за собой Франсуа, не дав ему даже поцеловать сестру. Он знал, что она припадет к брату и расставание будет душераздирающим. Но он ошибся. Уничтоженная двойной разлукой, Изабель не в силах была сделать ни шагу, она упала, потеряв сознание…

Госпожа де Бриенн, обеспокоенная отсутствием новостей, приехала в особняк Конде, увидела лежащую Изабель, забрала ее, отвезла к ней домой и уложила с помощью Агаты в постель. Нервное потрясение отняло у Изабель все силы. Добросердечная госпожа де Бриенн не отходила от ее постели. Помогала ей и Мари де Сен-Совёр. Они делали все, чтобы поставить Изабель на ноги, но еще не знали, что аббат Фуке, который по приказанию Мазарини должен был отвечать за спокойствие в городе в связи со скорым возвращением в Париж короля, сообщил, что считает нужным удалить из него некоторых персон, слишком уж привязанных к особе принца, и первой среди них была названа герцогиня де Шатильон!

Несколько дней спустя, двадцать первого октября 1652 года, юный король выехал из Сен-Жермена, куда незадолго до того вернулся, и во главе армии воистину триумфально въехал в Париж. В карете, которая следовала за ним, сидела королева и рядом с ней улыбающийся Месье.

Когда они прибыли в Лувр, им навстречу вышел кардинал де Гонди в окружении своего причта и произнес длинную восторженную речь.

На следующий день король изъявил свою волю парламенту, запретив ему раз и навсегда вмешиваться в дела государства. Затем были отправлены тайные письма герцогу де Бофору и герцогу де Рогану, а также президенту Виоле, Брусселю, Перро и другим фрондерам, имевшим определенный вес и значение.

Три высокородные дамы были удалены от королевского двора как враги Его Величества: Мадемуазель, осмелившаяся нацелить пушки Бастилии против королевского войска, госпожа де Лонгвиль и госпожа герцогиня де Шатильон как преданная сторонница де Конде. Им надлежало пребывать в своих имениях, Изабель предписывалось отправиться в замок Мелло с запрещением выезжать оттуда.

В то же самое время добрый аббат Базиль Фуке добился ареста кардинала де Реца, который полагал, что он в таких прекрасных отношениях с королевой! Кардинал был крайне оскорблен, когда его взяли под арест прямо в Лувре, куда он приехал поухаживать за Ее Величеством!

На этот раз Фронда погибла окончательно.

Двадцать шестого октября Людовик XIV призвал ко двору Мазарини. Тот приехал только третьего февраля и, как можно было ожидать, был встречен Парижем… с большим восторгом.

А семнадцатого ноября принц де Конде был назначен генералиссимусом испанской армии.

Глава IV

Изгнанница

Изабель больно ранило наказание за измену после того, как она всеми силами старалась вернуть принца де Конде на праведный путь. Она тратила силы и деньги без счета, чтобы спасти своего возлюбленного от самого себя, а ее сравняли с бесчестной де Лонгвиль, которая уже давно призвала испанцев хозяйничать на берегах Жиронды. Одна мысль об этом была для Изабель нестерпима. Ее соперница признала и откровенно антикоролевскую партию Ормэ[16], опиралась на нее, не противясь созданию в Бордо подобия республики, символом и богиней которой стала бы она сама — «великолепная герцогиня»! На руках Изабель не было ни капли крови, чего никак нельзя было сказать о руках герцогини, которая к тому же запятнала себя противоестественной связью с обоими своими братьями. А ее бесчисленные любовники! И среди них несчастный де Ларошфуко, теперь почти ослепший, который был отправлен в изгнание в свой замок Вертей. Свой горький опыт он запечатлеет в «Мемуарах» и блестящих «Максимах»[17].

Госпожа де Бриенн и Мари де Сен-Совёр, бессильные свидетельницы горя Изабель, не отходили от нее, прилагая все силы к ее спасению. Трудно было сказать, что больше повергало Изабель в отчаяние: гибельное решение принца де Конде или не менее гибельная привязанность к нему ее любимого брата. Когда она металась в горячечном бреду на постели, ее подруги слышали, как, заливаясь слезами, она шептала:

— Третий Монморанси на эшафоте! Третий Монморанси на эшафоте!

Три дня и три ночи Изабель не приходила в себя, но на четвертый очнулась в полном сознании. И узнала, что ей дано еще два дня на восстановление здоровья, после чего она должна отправиться в Мелло. Если же не сделает этого, то будет отправлена туда силой, так как закон об изгнанниках уже начал действовать.

Человека менее стойкого эта жестокость раздавила бы, но на Изабель, к радости ее подруг, подействовала как лекарство, взбодрив ее.

— Кто подписал приказ? — осведомилась она, рассматривая красивый росчерк. — Изящно, но неразборчиво! Почерка я не узнаю. Впрочем, какое мне дело до этого! Пусть как можно скорее заканчивают сборы. Я сегодня же вечером хочу быть в Мелло!

— Вы бледнее белого! — воскликнула Мари де Сен-Совёр. — Позвольте мне сопровождать вас?

— А я тем временем съезжу повидать королеву и приеду в Мелло сообщить вам, что узнаю. Немыслимо, чтобы вы претерпели столь незаслуженное наказание! Де Лонгвиль его заслужила безусловно, Мадемуазель тоже, потому что дерзнула направить пушки Бастилии против королевских войск, но вы, которая, не щадя сил пеклась о согласии и примирении! Наказание не просто незаслуженное, оно противоречит здравому смыслу!

— Постарайтесь, защищая меня, не нанести урона себе, — покачала головой Изабель. — Меня могли наказать и более сурово — отобрать, например, Шатильон.

— Шатильон принадлежит вашему сыну, он последний в роду герцог. К тому же изгнание в собственное имение не предполагает конфискации имущества. Конфискацию производят в случае изгнания за пределы Франции или в случае смертной казни. Вам ставят в вину всего лишь тесную дружбу с господином принцем. А его обвиняют в государственной измене. Останься он во Франции, он мог бы поплатиться головой.

— Вот почему я всеми силами пыталась удержать его от этого рокового пути!

— Пытались удержать, потому что любили. Любовь не преступление, и королева первая, я думаю, это понимает.

— К несчастью, я не могла удержать даже моего Франсуа! Принц стал для него божеством. И за Франсуа я боюсь больше всего на свете. Он не принц крови, и он… Если его возьмут в плен…

— Перестаньте мучить себя черными мыслями! Вам это так несвойственно, дорогая девочка. Думайте о том, что теперь вы сможете быть рядом с вашим сыном. Вы так давно не видели его! Вам, должно быть, очень его не хватает.

— И да, и нет. Вы можете счесть меня равнодушной матерью, но дело совсем не в равнодушии. Я очень люблю крошку Гаспара, но все последнее время я жила в таком вихре событий, что почти не думала о нем. Знала, что он с мамой и что ему хорошо. Но стоит мне подумать о нашей встрече, мне становится стыдно. Я для него никто… Не уверена, узнает ли он меня…

— Сколько ему лет?

— Только что исполнилось три.

— Вас ждет немало сюрпризов, — пообещала госпожа де Бриенн с добродушной улыбкой.


И вот они подъехали к замку, где все были предупреждены о приезде герцогини. И едва только карета добралась до верхней площадки[18] и Бастий, который верхом ехал рядом, остановил ее, Изабель открыла дверцу, спрыгнула на землю и побежала бегом туда, где виднелись три фигуры, остановившиеся в ожидании. Ждали ее госпожа де Бутвиль, кормилица Жанетт и малыш, которого они держали за руки, возвращаясь с прогулки.

Изабель видела только своего маленького мальчика. Одет он был в отделанный белым мехом теплый плащ такого же синего цвета, как его глаза, и в такой же шапочке, из-под которой выбивались светлые кудри. Чувствуя надежную поддержку с обеих сторон, он перебирал крепкими ножонками и что-то радостно лепетал. И когда Изабель подхватила его, подняла в воздух и принялась целовать, он пришел в восторг и громко закричал:

— Мама!

И шлепнул Изабель ладошками по лицу.

Со слезами на глазах она поцеловала маленькую ручку.

— Он узнал меня, — воскликнула она сама не своя от радости. — Вот чудо-то!

И снова принялась целовать ненаглядного сыночка.

— Если вы будете продолжать с тем же пылом, дочь моя, от нашего мальчика ничего не останется, — засмеялась госпожа де Бутвиль. — А чуда никакого нет. Он очень умный мальчик, а о вас мы говорили каждый день, так что нет ничего удивительного, что он вас узнал.

— И все-таки это чудо! — повторила Изабель.

Она сама удивилась, насколько счастливой себя почувствовала. Этот маленький человечек, о котором она столько времени и не думала, зная, что он находится в надежных руках, в одно мгновение стал для нее самым дорогим и важным на свете, затмив горечь разлуки с возлюбленным.

Все время Изабель отныне принадлежало малышу. Она вспомнила множество увлекательных детских игр и снова от души хохотала, как в давние времена, когда девочкой играла с Франсуа. С той только разницей, что Франсуа уже тогда всегда старался затеять драку, а Людовик-Гаспар всегда был готов приласкаться. Особенно когда темнело. После ужина он всегда устраивался у матери на коленях, и они вместе читали коротенькую молитву. После молитвы малыш почти сразу же засыпал, засунув палец в рот. И Изабель оставалось только унести его в кроватку и поцеловать на сон грядущий.

Счастливым мигом было и утреннее пробуждение. В противоположность многим своим современникам, в особенности принцу де Конде, которому нечему было поучиться ни у отца, ни у покойного короля Генриха IV, в доме герцогини был настоящий культ воды и мыла, и она мылась каждый день, а потом смазывала кожу душистым маслом, чтобы она всегда была у нее нежной и гладкой, чему многие дамы завидовали…

Сына Изабель купала в лохани для стирки, которую ставили возле камина, и малыш очень скоро полюбил плескаться в теплой воде. Он смеялся, брызгался, бил ручками по воде, а его бабушка не без удивления на него поглядывала. Госпожа де Бутвиль всегда заботилась о чистоте детей, но даже она не устраивала им ванну каждый день.

— Вы уверены, что не создадите мальчику лишних трудностей, — как-то спросила она дочь. — Рано или поздно ему придется перейти в мужские руки…

— Если у него будет потребность чувствовать себя чистым, он всегда найдет, где ему помыться. Даже если будет в действующей армии! Я знаю, что Франсуа всегда находил ручей, реку или пруд, чтобы выкупаться. Меня больше всего мучает вопрос, кому мне доверить сына, когда он подрастет. У него нет отца, а его дядя служит испанцам…

Увидев, как потемнело лицо матери, Изабель пожалела, что не удержалась и упомянула ненавистных испанцев. Как будто позабыла, что госпожа де Бутвиль вновь мучается беспрестанной тревогой, какой мучалась, пытаясь уберечь мужа от его роковой судьбы! Изабель подошла к матери и обняла ее.

— Не думайте ни о чем плохом, мама! Говорите себе, что король, даже если возьмет в плен господина принца, не посмеет отправить его на эшафот. Народ не один год носил на руках своего героя, королю не захочется новых бурь, баррикад и цепей посреди улиц. А значит, и Франсуа не заслужит самого сурового наказания. Не будем забывать, что Мазарини тоже не вечен. Во всяком случае, мы договорились с принцем, что будем писать друг другу письма. А это уже немало. Я не перестану умолять его опомниться и вернуться к исполнению своего долга… Просить, чтобы помог моему брату увидеть истинное положение вещей!

Зима не замедлила с приходом, и парижские новости, регулярно приходившие в Мелло, не содержали ничего огорчительного. Все продолжали праздновать возвращение короля, одно празднество следовало за другим. Госпожа де Бриенн вновь вернулась ко двору королевы и заполняла листок за листком перечислением балов, представлений и всевозможных развлечений, не скрывая, что «в самом ближайшем времени надеется на потепление». Принесенное шпионами кардинала известие, что принц де Конде стал главой испанской армии, произвело впечатление разорвавшейся бомбы. Король разгневался. В конце ноября по всей Франции читали королевский указ, в котором «принцы де Конде и де Конти, герцогиня де Лонгвиль, герцог де Ларошфуко и принц де Тальмон» объявлялись преступными бунтовщиками, виновными в оскорблении Его Величества, нарушении общественного спокойствия и измене родине. В качестве таковых вышеозначенные персоны лишались всех званий, должностей, привилегий и прав, на которые могли бы претендовать в королевстве». У вышеозначенных персон конфисковалось также имущество.

Герцогиня де Шатильон в указе не упоминалась, пребывая по-прежнему в изгнании. Точно так же не упоминалась и Мадемуазель, которую отправили томиться скукой в Сен-Форжа. Месье со свойственной ему осторожностью не стал просить за дочь, предоставив ей возможность сидеть в одиночестве в провинции и кусать локти. Как-никак она провинилась и перед ним, посмев вынудить его выдать ей проклятые ключи, причину всех бед!.. Добрый папочка во всеуслышание осудил поступок дочери, в чем его всячески поддержала его жена Маргарита Лотарингская, родная сестра любителя бегов, герцога Карла, которая искренне ненавидела свою падчерицу. Дядя короля чувствовал себя при дворе лучше, чем когда бы то ни было, и время от времени дружески беседовал с Мазарини.

Что же до Изабель, то ее мать и госпожа де Бриенн беспрестанно твердили ей, что она отделалась легким испугом, отправившись в изгнание в свой самый красивый замок, где может принимать всех, кого пожелает.

И тех, кого не желает, тоже.

На следующий день после королевского указа — Изабель в это время осталась в Мелло одна: мать уехала на несколько дней в Преси, а госпожа де Бриенн в Париж — Агата доложила ей, что приехал аббат Фуке и желает, чтобы его приняли.

— Он один или кто-то его сопровождает?

— Нет, он один. Ссылаясь на холодную погоду, попросил отвести его лошадь в конюшню.

— Пусть, однако, конюх позаботится, чтобы эта лошадь была готова в любую минуту отправиться в обратный путь. Надеюсь, наш нежеланный гость не рассчитывает на приглашение переночевать у нас?

Изабель пришла в крайнее раздражение. Этот приезд во второй половине дня, когда уже явно холодает, а солнце близится к закату, не вызвал у нее добрых чувств. Тем не менее она распорядилась проводить гостя в библиотеку и сама отправилась туда, чтобы его встретить. Именно в этой комнате Изабель охотнее всего проводила время, и сейчас книги, которыми были заставлены все стены, казались ей самыми лучшими помощниками. К тому же в холодное время года здесь всегда горел камин, уберегая кожаные переплеты от сырости. Середину комнаты занимал письменный стол, за него Изабель и села, желая дать понять, что дает короткую аудиенцию, а вовсе не принимает у себя гостя. И чтобы это стало еще очевиднее, положила перед собой лист бумаги и взяла в руки перо.

Она даже успела написать «Милая моя подруга…», как открылась дверь, и вошел аббат, элегантный по обыкновению, хотя и немного запыленный с дороги. На лице его сияла радостная улыбка. Однако улыбка погасла под ледяным взглядом Изабель. Она едва подняла на него глаза.

— Вы, аббат? Каким ветром вас занесло к нам в столь поздний час?

Аббат низко поклонился, приветствуя ее и тем самым дав себе несколько дополнительных секунд на размышление. Она ответила сухим кивком головы. Затем он сделал шаг вперед и, показав на один из стульев, спросил:

— Могу ли я сесть?

— В зависимости…

— Как это понимать?

— Очень просто. В зависимости от того, что вас ко мне привело. До сих пор вы не были человеком с хорошими новостями, потому что привозили ложные новости. И не говорите мне больше о вашей дружбе. Я знаю, чего она стоит.

— Да я и не говорил никогда о дружбе. Я приехал, чтобы вас предостеречь… Но если вы соизволите разрешить мне сесть, я буду вам бесконечно благодарен. Мне бы очень не хотелось лишиться перед вашим взором чувств, но вот уже несколько дней спина у меня…

Движением подбородка она указала ему на стул, и аббат не сел на него, а рухнул. Изабель расхохоталась.

— Вас отколотили лакеи очередной вашей жертвы? Если это так, то, приехав ко мне, вы рискуете получить то же самое. Мне не терпится поступить точно так же, господин глава тайного сыска Мазарини! Вы видите, что теперь я знаю, кто вы такой? И вы оказали мне хорошую услугу, сделав виновницей парижских мятежей и уверив, что в моем присутствии Париж не будет знать покоя! И после этого вы осмеливаетесь являться ко мне и смотреть мне в глаза? Друзья вроде вас…

— Я никогда не хотел быть вам другом. Я хотел быть вашим любовником! Хотел, чтобы вы принадлежали мне! Хочу этого и сейчас!

— Выйдите вон!

— Нет. Сначала я хочу оправдаться. Я позволил вам оскорблять себя, сколько вам хотелось. Теперь извольте меня выслушать.

— Говорите коротко. Я даю вам пять минут.

— Вы дадите мне больше. Что бы вы ни думали, госпожа герцогиня, но я приехал не один!

— Ах вот оно что! Если вы приехали меня арестовать, то вам же будет хуже и…

— Ради бога, дайте мне возможность наконец сказать вам, — начал он раздраженно.

Но Изабель снова прервала его, неожиданно рассмеявшись.

— Только бога нам тут и не хватало! Конечно! Вы же принадлежите церкви. Должна вам сказать, что в вашем лице церковь производит на меня престранное впечатление. А господь бог в лице Мазарини и в вашем имеет престранных служителей. Возьмите в свою компанию еще кардинала де Реца, и получится трио, которому, я полагаю, не стоит доверять спасение своей души! — И став серьезной, Изабель сказала: — Я посягнула на ваши пять минут! Вам слово!

Может быть, желая избежать ее сверкающего насмешкой взгляда, он поднялся со стула и, слегка поджав губы, подошел к окну, смотревшему на город, и оперся одной рукой на подоконник.

— Правда то, что я люблю вас, и я яростно ненавижу Конде, вполне возможно, из-за вашей любви к нему, а не из-за его адского высокомерия. Да, я донес на вас. Но совсем не для того, чтобы вы последовали за Конде, а для того, чтобы иметь возможность похитить вас и отвезти в замок, который принадлежит мне, чтобы беречь вас только для себя. У себя, в укромном убежище, я превратил бы вас в кумира, жил бы у ваших ног, счастливый, что могу любоваться вами. День за днем я насыщал бы свой взор вашей красотой и никогда бы не позволил себе посягнуть на вас. Я хотел обнять вас таким океаном любви, что однажды вы были бы ею тронуты, и в одну прекрасную ночь, быть может…

— И каким же образом вышло, что мы с вами находимся не в вашем, а в моем доме? Что я выслана из Парижа… Что я в своем замке? — Изабель больше не смеялась.

— Я оказался последним дураком! — Голос Фуке был мрачен, в нем слышались боль и гнев. — Упустил счастливую возможность! Вы ускользнули у меня из рук, и я навсегда останусь безутешен.

Он замолчал, подошел к столу и опустился на стул. Изабель прервала молчание.

— В таком случае объясните, зачем вы приехали ко мне сегодня вечером? Вы хотите извиниться?

— Нет. Я хочу вас предостеречь.

— Кого я должна остерегаться?

— Самое себя. С вами обошлись с большим снисхождением, отправив вас в ваш прекрасный замок. Этим вы обязаны королеве… И тому расположению, какое питает к вам кардинал.

— Он необыкновенно добр!

— Не стоит насмехаться. Так оно и есть. Королева и кардинал считают, что вы желали «уладить» отношения между двором и господином принцем. Что было совершенно естественно, зная, какие тесные отношения связывают вас с семьей де Бурбон-Конде. И поскольку принц был виновен лишь в бунтовщичестве, то можно было проявить некоторое снисхождение к победителю при Рокруа, Лансе и многих других городах! Но с тех пор многое изменилось, и приговоры, которые обрушатся на виновных, подтвердят это. Принц де Конде продался врагам. Он стал изменником и заслуживает смертной казни. По этой причине вы должны прекратить с ним всякие сношения!

Изабель сдвинула брови: она не любила, когда ей приказывали, да еще таким непререкаемым тоном.

— Кто вас послал ко мне?

— Скажем, я послал себя сам. Для меня несносно видеть вас на пути к Бастилии, в черной закрытой карете, окруженной гвардейцами.

— Для того чтобы увидеть сие горестное зрелище, нужно при нем присутствовать. Надеюсь, вы не собираетесь поселиться здесь, ожидая его?

— Поселиться здесь, оберегая вас, мое самое заветное желание.

— Оберегая или выслеживая? И главное, обрадовав газеты, которые тут же сообщат, что я ваша любовница.

— А что тут плохого? Я пользуюсь у дам успехом, так что никто этому не удивится. Почему бы и не у вас?

Изабель уже стояла на ногах, вынудив подняться и своего собеседника, и вот они стояли лицом к лицу, разделенные лишь письменным столом. Младший Фуке был отважным человеком, но и он был смущен тем огнем, который полыхал в глазах молодой женщины.

— Потому что я герцогиня де Шатильон, урожденная де Монморанси, а не просто дама!

— А кто же, по-вашему, я? Лакей? Жалкое ничтожество? Моя семья осыпана почестями, моя мать урожденная де Мопеон, мой старший брат — главный прокурор парламента…[19]

— Я не умаляю ваших достоинств, но не бросайте тень и на мое имя, я вдова, и мой сын, маленький герцог, живет вместе со мной.

— Что не помешало вам открыто сделаться любовницей де Конде, предателя короля, изменника родины. А какую переписку вы с ним ведете! Неужели вы не понимаете, что мое присутствие рядом с вами послужит вам защитой…

— От каких опасностей? От шпионов Мазарини, среди которых вы главный? Благодарю вас! Идите вон, господин аббат Фуке! Чем дальше я от вас, тем в большей я безопасности.

Она указала ему на дверь. Он поклонился. Его губы скривила злобная усмешка.

— Я сумею заставить вас пожалеть о вашем высокомерии, госпожа герцогиня. И мой вам последний совет: прекратите переписку с де Конде, иначе…

— Вон! — воскликнула она в ярости. — Лакей вас проводит!

К удивлению Изабель вместо лакея появился Бастий.

— Госпожа герцогиня звали?

— Проводи господина аббата Фуке и прикажи, чтобы ему привели его лошадь. Потом вернись и доложи!

Само собой разумеется, что аббат вышел, не поклонившись, на что Изабель не обратила внимания. Она подошла к камину и села возле него в кресло, протянув к огню руки, чувствуя, как они заледенели. Несмотря на красоту и безупречные манеры, аббат вызывал у нее что-то вроде содрогания. Он напоминал ей змею. Может быть, из-за неподвижного взгляда из-под полуопущенных век, которые никогда не поднимались? В любом случае Изабель стало легче, когда она услышала удаляющийся топот лошади.

И почти сразу же в кабинет вошел Бастий. Он был настолько озабочен, что заговорил, не дожидаясь, пока его спросят.

— Почему вы принимаете этого злодея?

— Я догадываюсь, что он не святой, но рискуешь остаться в пустыне, если принимать только людей хороших.

— Этот человек настоящий злодей! Он в ответе за последние беспорядки в городе, я сам видел, как он раздавал солому, когда поджигали ратушу. И еще он главный среди соглядатаев у Мазарини.

— Успокойся, я нисколько не обольщаюсь на его счет и буду очень удивлена, если он сюда вернется. Я его выгнала, не побоюсь этого слова.

— Он вернется! Я это чувствую, хотя не могу сказать почему.

— Он заявляет, что любит меня, и, если хочешь знать все до конца, хотел бы поселиться в Мелло… Чтобы защитить, объявив своей любовницей.

— Пусть он только появится, и я ему все кости переломаю, — пообещал Бастий, сжимая кулаки.

— Не смей этого делать! Мазарини тебе отомстит, отдав в руки палачу. А я дорожу тобой гораздо больше, чем боюсь этого аббата! Ты знаешь, где он живет?

— Официально он живет в особняке Мопеу, почтенном доме, семейном гнезде. Живет под кровом своей матушки.

— Достойной женщины с безупречной репутацией.

— Но у него есть еще небольшая квартирка у Нового рынка, неподалеку от собора Парижской Богоматери. И потом, священник он или не священник, но у него есть еще два аббатства, — насмешливо сообщил Бастий.

— Я все поняла. Если ты найдешь нужным, чтобы за ним следили верные люди, пусть следят, деньги я дам. Столько, сколько понадобится. А мне запрещают писать письма господину принцу… И даже моему брату!

В дверь постучали, вошла Агата и сообщила, что ее деверь, Жак де Рику, только что приехал. Настроение Изабель мгновенно улучшилось, глаза заблестели, лицо засияло улыбкой.

— Сейчас мы узнаем новости! Какое счастье, что он не приехал часом раньше!

— Госпожа может не сомневаться, что этот час я просидела бы с гонцом сама. Мы провели его на кухню. Паренек так нуждается в тепле и еде!

Жак де Рику был братом Шарля, мужа Агаты, который был порядком старше нее и служил офицером у Конде и охранял Шантийи. А его младший брат, совсем молоденький мальчик, был одним из курьеров принца и ездил открыто или тайно, скрыв лицо и переодевшись, с различными поручениями. Ему даже отвели каморку под лестницей в Мелло, если вдруг понадобится переночевать.

Паренек незаметный на вид — среднего роста, заурядной внешности, иногда прятавший свои темные волосы под париком, дополняя его усами или бородкой — был любопытен, словно кошка, но обладал немалыми изъянами для «человека-тени»: не отличался безудержной отвагой, страдал приступами головокружения и был неженкой. Но нрав у него был веселый, характер живой, и он любил жизнь, игру в кости, девушек и вино.

В Мелло его хорошо знали, он и раньше нередко останавливался в замке, не говоря уж о теперешнем времени, когда Шантийи конфисковали в королевскую казну.

Изабель спустилась в кухню и увидела Жака там, он подкреплял ослабевшие силы паштетом из зайца, ломтем хлеба и кувшинчиком красного вина.

При появлении герцогини он вскочил на ноги, подавился куском, раскашлялся и получил от Бастия целебный удар по спине, который ему очень помог. Жак принялся извиняться хриплым голосом, что позволил себе взяться за еду раньше, чем выполнил порученное. «Уж больно промерз», — объяснил он и наконец вытащил письмо из-за пазухи камзола и с поклоном передал Изабель.

— Вам нужно развезти и другие письма или вы привезли только это и завтра отправитесь в обратный путь?

— Отправлюсь завтра, госпожа герцогиня, и, надеюсь, с письмом, которого ждут с нетерпением. У меня поручение только к вам.

— Конечно, вы возьмете с собой письмо, — улыбнулась молодая женщина. — А пока я желаю вам приятного аппетита и доброй ночи!

Изабель поднялась к себе в спальню, прижимая к груди благословенное послание, и поцеловала его, прежде чем открыть. А прочитав, поцеловала еще не раз.

«Я и не представлял себе, что мне может так не хватать вас, — было нацарапано на бумаге почерком Конде. — Все во мне призывает вас, но я не имею права заставлять вас приехать. Сообщите мне хотя бы те новости, какие сумеете собрать. Быть может, со временем нам удастся воссоединиться, не привлекая внимания, потому что я, мой ангел, ни за что на свете не хотел бы подвергнуть вас опасности…»

Велико было искушение Изабель надеть мужскую одежду, она была у нее наготове на тот случай, если придется бежать, и отправиться завтра утром вместе с Рику… Но Конде все-таки не звал ее, а значит, желательно было соблюдать те решения, какие они приняли вдвоем перед отъездом принца. К тому же приближалась зима, а значит, сообщение затруднялось. Изабель не хотелось оставлять и сына. Он занял прочное место в ее сердце, и она ни за что на свете не рассталась бы с возможностью наблюдать, как ее мальчик входит в жизнь!

Если бы не малыш, Изабель очень скоро наскучило бы в своем замке, который с начала декабря засыпало снегом. Сюда с трудом добирались даже курьеры из Парижа. Затруднилась и переписка Изабель с госпожой де Бриенн. Добросердечная женщина, прикованная к постели жестоким бронхитом, исписывала страницу за страницей, стараясь развлечь подругу, но ее письма добирались до адресата не часто. И всякий раз заставляли вздохнуть Изабель, потому что госпожа де Бриенн старалась держать ее в курсе всех придворных сплетен и всех парижских новостей. Столица влюбилась в своего юного короля и не уставала праздновать его возвращение. В Лувре и других дворцах устраивались один за другим балы, театральные представления и всяческие другие развлечения, о которых изгнанница горько вздыхала. Мари де Сен-Совёр отправилась в Нормандию погостить к своим домашним, которые питали надежды снова выдать ее замуж. Но мать ее тяжело заболела, и теперь Мари не отходила от ее изголовья.

И все-таки небо смилостивилось над молоденькой герцогиней, которая, может быть, слишком горячо любила развлечения. Оно послало ей двух весьма любезных соседей, которые, зная о ее отверженности, решили всячески ее утешать. Оба были англичанами.

Один, Уильям Крофт, «богач спокойного нрава», купил неподалеку от Мелло недурную усадьбу, где предавался радостям охоты. Второй, лорд Дигби, характера более беспокойного, прослыл немалым оригиналом. Этот дворянин и военный, лишенный Кромвелем короля и королевства, пересек Ла-Манш, предложил свои услуги и таланты Франции и теперь командовал небольшим военным отрядом в Понтуазе. Служба предоставляла ему немало свободного времени, и на досуге он предавался научным изысканиям, уверяя, что достиг немалых успехов в создании «порошка симпатии», который в соответствии с названием способен превратить в преданного друга любого неуживчивого ворчуна.

В один прекрасный день англичане приехали с визитом в Мелло, и их великолепное настроение тотчас улучшило настроение Изабель, а ее красота и любезность сразили обоих англичан разом, впрочем, не пробудив в них ни малейшей ревности. У них обоих возникла одна и та же мысль, которую поначалу каждый из них хранил про себя.

Крофт приобщал Изабель радостям охоты, Дигби затевал отчаянные сражения в кегли, благодаря чему победительница импровизированных соревнований Изабель получила не меньше тридцати тысяч ливров.

Англичане благоразумно выждали время и, когда стали своими людьми в замке, почтительно попросили у хозяйки разрешения представить ей своего общего друга. И в один из зимних дней, осененных тусклым солнцем, в Мелло появился король Карл II Английский.

Что за чудесный сюрприз для Изабель! Молодой король — все еще по-прежнему странник — не был для нее незнакомцем. Напротив! Знакомство их состоялось, когда жив был еще ее муж, а Карл оплакивал гибель своего отца, Карла I. По приказу Кромвеля королю отрубили голову на эшафоте, воздвигнутом прямо напротив его спальни в Уайтхолльском дворце. Принц приехал во Францию, чтобы повидаться с матерью, королевой Генриеттой-Марией, и младшей сестрой. Мазарини оказал им гостеприимство, но весьма нищенское, поместив в обветшавших покоях луврского дворца. Лувр блистал при отце Генриетты-Марии, короле Генрихе IV, и свергнутая королева-беглянка вправе была бы рассчитывать на более достойное обращение, если не из-за своего высокого титула, то из-за своего великого несчастья, но Людовик XIII лежал в могиле, кардинал Ришелье тоже, а тот, кто правил в эти дни, не ведал ни о щедрости, ни о широте души…

Политические замыслы Мазарини простирались так далеко, что он не отвергал возможности заключить союз даже с новой английской республикой… И не он ли, облачившись в бархатные перчатки, дал понять несчастному принцу, что во Франции он не такая уж желательная персона? Вскоре юный Карл отправится в длительное странствие по Европе в поисках благодетеля, который согласился бы оказать ему помощь, а пока его с восторгом принимали у себя французские принцы. Вот тогда-то и состоялось знакомство Карла и Изабель, и он тут же оказался во власти ее чар. Карл точно так же, как беарнец, его дед Генрих IV, вспыхивал факелом, стоило на его пути повстречаться прекрасной женщине.

Карл снова увидел Изабель во время охоты, устроенной Уильямом Крофтом, и вновь очаровался ею.

Он и сам был не лишен привлекательности — высокого роста брюнет с матовой кожей, унаследовавший от своего французского предка знаменитый нос Бурбонов, красивые голубые глаза, говорливость и легкий характер. Ему не трудно было понравиться, но Изабель была слишком умна, чтобы ответить на его ухаживания. Они вместе скакали на лошадях, вместе прогуливались, вместе танцевали, вели долгие беседы, и ничего больше. Но до ушей молодой женщины донесся слух: ее царственный поклонник имеет намерение на ней жениться. Она принадлежит к знатному семейству, хороша собой — и еще как хороша! — богата, что совсем немаловажно, когда речь идет о браке, что позволило бы Карлу обосноваться во Франции. Тот же слух достиг и ушей королевы Генриетты-Марии, и она вынесла безоговорочный приговор: только принцесса королевской крови может удостоиться английской короны, даже если она стала призрачной!

Принцу де Конде ухаживание Карла понравилось еще меньше, чем королеве, и он отправил Рику с особенно нежным письмом, которое вызвало на глазах у Изабель слезы: ее возлюбленный хотел, чтобы она принадлежала только ему! Больше всех огорчалась из-за расстройства брачных планов Агата. Причесывая Изабель, она то и дела вздыхала:

— До чего же красивой вы были бы королевой!

А Изабель отвечала на ее вздохи, что нечего сожалеть о том, чего быть не может. Сама она никогда бы не поехала королевой в страну варваров, которые обезглавили своего государя!

Изабель желала одного: образумить наконец своего ненаглядного принца и вернуть себе расположение короля, единственного, кому мог достойно служить герой де Конде. К несчастью, время шло, а тучи сгущались.

При дворе одно празднество сменяло другое, и Париж чествовал Мазарини с такой бурной радостью, что она вряд ли могла быть искренней. Мазарини в ответ расточал всем улыбки, растроганно вытирая увлажнившиеся глаза. Но он не забыл ничего: ни унизительных дерзких выкриков, ни угроз убить его, ни разграбления своего дома, распродажи мебели, утвари и коллекции, собранной с такой любовью… Он составил список, и людям аббата Базиля Фуке было поручено разыскать все эти вещи и без лишнего шума вернуть. Любыми способами и по возможности за малые деньги. Сводились счеты и с бывшими бунтовщиками: членами магистрата, военными, дворянами и горожанами Парижа, на которых в изобилии стали поступать подметные письма. Все эти люди, которые не покидали Парижа или вернулись в него, «подозревались в приверженности к изменнику Конде». Мазарини был слишком умен, чтобы во всеуслышание мстить за себя, речь всегда шла о связях, реальных или мнимых, с предателем и изменником.

Герцогиня де Шатильон нашла у себя записку без подписи, в которой сообщалось, что за ней следят.

В один из вечеров, когда она пригласила Дигби и Крофта, Крофт явился один. Он принес несколько бутылок вина из своего погреба и сообщил, что Дигби не сможет к ним присоединиться.

— Он заболел? — обеспокоилась Изабель. — Погода и впрямь стоит всю неделю отвратительная!

— Не беспокойтесь, дождь и ветер докучают ему не больше меня. Не забывайте, что мы англичане, — прибавил он с добродушной улыбкой. — Нет, дело не в простуде, но он, как вы знаете, командует ротой в Понтуазе и получил приказ быть при своем отряде до нового распоряжения. Это приказ официальный, а еще он нашел у себя в комнате записку без подписи с требованием забыть дорогу в замок Мелло, если он не хочет иметь больших неприятностей… Например, отправку обратно в Англию, где вряд ли его ждут с распростертыми объятиями… Ходят слухи, что Мазарини готов подписать договор с Кромвелем…

— А вы? Какую записку получили вы?

— Никакой. Я всего-навсего незначительный землевладелец, питающий к вам безграничную дружбу, госпожа герцогиня. Дигби просил вам передать, что он в отчаянии и если ничего не изменится, то продаст свое место и купит себе здесь усадьбу, чтобы играть с вами в кегли. За ваше здоровье! — закончил он свою речь и поднял бокал, чтобы чокнуться по деревенскому обычаю.

Услышанное заставило Изабель всерьез задуматься. Мало того, что ее надежды на примирение Конде с королевским двором уменьшались с каждым днем, ей, похоже, нужно удвоить осторожность в передаче писем возлюбленному, если она хочет иметь возможность хоть как-то поддерживать его и дальше.

Изабель пообещала себе, что, как только в замке снова появится Жак де Рику, она расскажет ему, как усугубилось их положение, и попросит передать это своему господину. Не было сомнений, что посылать друг другу письма стало теперь по-настоящему опасным.

Гонец принца со временем привык останавливаться в Мелло. В замке он отдыхал после долгой дороги, а заодно помогал герцогине и принцу поддерживать связь между собой. Часто их переписка превращалась в яростные споры. Изабель продолжала настаивать на том, чтобы принц вернулся на праведный путь. Дружба с испанцами, странная и в мирное время, в виду ближайшей войны становилась и вовсе недопустимой. Де Конде упорно стоял на своем: он, быть может, преклонит колено перед своим юным родственником, но только тогда, когда рядом с ним не будет Мазарини!

— Не печальтесь, дорогая, — успокаивала госпожа де Бриенн хозяйку Мелло, приезжая к ней погостить на несколько дней.

В Мелло она чувствовала себя гораздо лучше, чем в своем парижском особняке.

С прелестной Изабель невозможно было соскучиться, и к маленькому Людовику-Гаспару госпожа де Бриенн тоже очень привязалась, что приводило в дурное расположение духа госпожу де Бутвиль, его бабушку. Малыш подолгу оставался на ее попечении, и она стала относиться к нему как к своей собственности. Изабель вставала горой за свою подругу: любимая ее де Бриенн не только добрейшая душа, что соответствовало действительности, и не только привязана ко всей их семье, но она еще — что весьма важно! — была и остается близкой подругой королевы! Госпожа де Бриенн и успокаивала Изабель, уверяя, что Ее Величество оценила по заслугам неустанные старания герцогини примирить с короной принцев и сохраняет к ней благоволение. По ее словам, королева находит естественным, что герцогиня сохранила привязанность и дружбу к тем, кого полюбила с детства, поскольку росла в доме Конде, и благодарна за то, что она не требовала головы драгоценного Мазарини.

Рику появился спустя два дня после госпожи де Бриенн, полумертвый от усталости: он мчался без остановки от Брюсселя, и остановился только в Мелло, собираясь мчаться дальше в Париж, куда у него были важные поручения от принца. Принц, разумеется, не преминул прислать герцогине де Шатильон традиционное любовное письмецо. На этот раз тон был страстный, что было несвойственно Конде. Принц умолял Изабель приехать к нему, потому что разлука для него больше невыносима. Он в ней нуждается! Он физически без нее страдает! Никогда еще он не жаждал ее так пламенно! Вскоре ему предстоит военная кампания, и для его спокойствия, сердечного и телесного, она должна к нему приехать. Рику заберет ее на обратной дороге и будет ее телохранителем.

Чтение пылкого послания взволновало Изабель. Послушайся она своего сердца, приказала бы оседлать коня и под охраной одного только Бастия помчалась бы в раскрытые объятия возлюбленного. Изабель поворачивалась в постели с боку на бок, а сон все не шел к ней, и вдруг услышала плач Людовика-Гаспара. Она поспешила к нему в спальню. Жанетт уже стояла возле кроватки.

— Что случилось? — спросила Изабель. — Мой сыночек заболел?

— Когда ложился спать, был совершенно здоров. А сейчас его, похоже, лихорадит.

Изабель обняла малыша. Ей показалось, что он слишком уж разрумянился. Потрогала щеки, ручки, они горели. Она тут же послала слугу за доктором, а сама села у постельки дожидаться врача. Врач был опытный, Изабель давно его знала, он осмотрел малыша и успокоил ее. Ничего опасного, одна из весенних простуд, которые так легко подхватывают маленькие дети. Держать в тепле, поить теплым, завтра вечером он его навестит.

Вернувшись к себе, Изабель попросила Агату привести к ней Рику перед тем, как он пустится в путь.

— Он уедет на рассвете, а госпожа герцогиня еще не ложилась.

— Ничего страшного. Мне непременно нужно с ним поговорить.

Солнце еще не вставало, когда Агата ввела к своей госпоже Рику. Не было сомнений, что молодой человек был озадачен, он не понимал, что могло от него понадобиться герцогине, и был не слишком рад потере времени. Рику отдал короткий поклон и сразу же спросил:

— Госпожа герцогиня пожелала меня видеть? К сожалению, я не смогу уделить ей много времени!

— Я никогда им не злоупотребляла. Когда вы собираетесь ехать обратно?

— Задерживаться не имею возможности. Сегодня к вечеру буду обратно. Мне нужно всего лишь повидать господина Берто, с которым госпожа герцогиня хорошо знакома.

— С инспектором вод и лесов Бургундии? А как случилось, что он не в Дижоне?

— Он связан со многими и самыми разными людьми и оказывает нам услуги. Он ждет меня, я повидаюсь с ним и тут же двинусь обратно. Если госпожа герцогиня желает передать со мной письмо, пусть поторопится и напишет поскорее. А сейчас мне пора!

— Отлично! Поступайте, как вам приказано, Рику. Я напишу письмо в самое ближайшее время. А господину Берто передайте мои дружеские чувства. И скажите, что ему будут рады в Мелло, если он наберется мужества и навестит изгнанницу.

Изабель сочла, что сама судьба приняла за нее решение. Они никак не могла отправиться сегодня вместе с Рику, оставив дома больного ребенка. Если, не дай бог, с Людовиком-Гаспаром что-то случится, она никогда не найдет себе покоя и оправдания. Попрощавшись с Рику, Изабель направилась в спальню к сыну и склонилась над кроваткой.

— Он еще весь красный, — прошептала Жанетт, — но жар, похоже, уменьшился. И после теплого питья он ни разу не кашлянул.

Изабель осторожно погладила горячую щечку, наклонилась и попробовала губами лоб. Ей захотелось схватить и прижать к груди своего мальчика, покачать его, побаюкать. Она нисколько не сожалела о принятом решении. Напротив, почувствовала, что если бы пустилась в путь, то повернула бы обратно с полдороги. Чего стоит страсть любовника в сравнении с полной доверия любовью ребенка?

Рику вернулся во второй половине дня, и герцогиня тут же вручила ему письмо для принца, не испытывая ни сожалений, ни колебаний. Вручила и постаралась больше об этом не думать.

На следующее утро к ней приехал с визитом Уильям Крофт, его настроение было не таким благодушным, как обычно. Он пожаловался доброму другу Изабель, что их славные края привлекают в последнее время шпионов, как мед привлекает мух.

— Один из них, — пожаловался он, — попытался даже войти ко мне в дом! Он прикинулся больным и попросил крова и помощи. Но у Хаббарда, моего метрдотеля, нюх на такого рода субъектов. Хотел бы я, чтобы вы увидели, с какими воплями бежал молодчик после короткого разговора с глазу на глаз. Дигби тоже заметил немало странных людей в своей усадьбе. Навестил его и некто Фуке, держал себя как дворянин и сообщил нашему другу, что монсеньор де Конде имеет виды на Понтуаз и намерен захватить его.

— Понтуаз?! Что за нелепая идея? Зачем ему Понтуаз там, где он сейчас находится? — воскликнула Изабель и тут же прикусила губу, пожалев о том, что сказала.

— А где он находится? — тут же поинтересовался англичанин.

— Во Фландрии, где же еще? Все об этом знают, — ответила Изабель.

— Но принц, опасаясь за вас и желая оградить от опасности, возможно, намерен окружить вас городами, которые будут принадлежать ему? Во всяком случае, именно это поручил мне передать вам Дигби с просьбой, чтобы вы были как можно осторожнее. Судя по словам Фуке, кардинал Мазарини опасается влияния такой красивой дамы, которая, похоже, предана до кончика ногтей интересам принца.

— Но я никогда и ни от кого не скрывала своей преданности! Поверьте, во всем этом есть какая-то странность! Попросите Дигби, пусть пришлет ко мне этого Фуке. Это он мутит воду, хотя делает вид, будто ни при чем. Пусть только появится, я найду, что ему сказать!

— С вашей стороны это может быть неосторожностью. Дигби дорожит вашей дружбой, а этот человек ему очень не нравится.

— Мне тем более. Поблагодарите Дигби, судя по вашим словам, он продолжает оставаться моим другом.

— Надеюсь, вы ни на секунду не усомнились в его дружбе. Кстати, я чуть было не забыл о маленьком подарке, который он просил вам передать.

С этими словами Крофт вынул из кармана хорошенькую коробочку с перегородчатой эмалью из золотых проволочек.

— Какая прелесть! — радостно воскликнула Изабель.

— Совершенно с вами согласен, но добавлю, что главная прелесть внутри.

— Что же там такое?

Изабель с большим интересом открыла коробочку и обнаружила в ней белый порошок.

— Знаменитая симпатическая пудра, про которую, как вы помните, Дигби прожужжал нам все уши. Он уверяет, что достаточно посыпать врага небольшой щепоткой, и он станет вашим другом. Но щепотка должна быть небольшой, избыток пудры произведет противоположный эффект.

Изабель поднесла коробочку поближе и осторожно понюхала. Пудра ничем не пахла. Или чуть-чуть, очень слабо отдавала… Ладаном?

Крофт тоже понюхал пудру.

— Естественно, что симпатическая пудра должна пахнуть ладаном, — засмеялась Изабель. — Разве курить кому-то фимиам не означает льстить? А лесть, как известно, чудодейственное средство! Сегодня непременно пошлю господину Дигби благодарственное письмо. Но если эта изумительная пудра обладает такими достоинствами, то желательно производить ее как можно больше. Вы можете себе представить, дорогой друг, что благодаря волшебному порошку мир в один прекрасный день избавится от войн и все люди станут друзьями?

Англичанин скорчил гримасу.

— Любить всех и всем позволить любить себя? Мне кажется, это было бы утомительно!

Изабель в ответ рассмеялась.

— Совершенно с вами согласна! Ничто так не бодрит, как добрая схватка! А пока пойдемте и пообедаем. Вот только уберу это чудо из чудес, подаренное к тому же в такой замечательной коробочке!

Жак де Рику в самом деле задержался в Мелло не более четверти часа, успев получить письмо от Изабель и проглотить солидный кусок паштета, запив его кувшинчиком вина. Услышав удаляющийся стук копыт, Изабель со вздохом подумала, что она могла бы сегодня вечером скакать рядом с Рику… И постаралась отогнать от себя мысль о том, как встретил бы ее Конде…

Прошла неделя, и герцогиня получила ответ на свое письмо.

Час был поздний, и почти все обитатели замка, начиная с самой госпожи, успели погрузиться в сон. И вдруг в спальню к Изабель прибежала Агата и без всяких церемоний разбудила ее.

— Поднимайтесь быстренько, госпожа герцогиня, там господин принц!

— Что вы сказали?

Но повторять ей не пришлось. Изабель была уже на ногах, а принц переступал порог, неся с собой запах кожи и пота, своего и лошадиного, через который с трудом торила себе дорогу амбра. Принц властным взмахом указал Агате на дверь:

— Ступайте! И займитесь багажом вашей госпожи! Я приехал забрать ее!

Радость, вспыхнувшая в Изабель при виде возлюбленного, мгновенно померкла.

— Не собирайте багаж, Агата! Ни я, ни господин герцог не готовы к отъезду.

— Что за господин герцог?! — возмущенно повысил голос Конде.

— Мой сын, Людовик-Гаспар де Шатильон. Ваше высочество, я думаю, не предполагает, что я могу покинуть пределы Франции без него? Но сейчас он болен и…

— Сейчас не холодно. Заверните его потеплее и запрягите карету!

В который уже раз Изабель пришлось вступить в схватку с тем, кого она любила!

— Агата, вы повинуетесь здесь только моим приказам, так что оставьте нас наедине. А что это за ужасный шум?

— Мой эскорт. Или вы воображаете, что я странствую в одиночку?

— Я ничего не воображаю. И сколько же у меня в гостях солдат?

— Сотен пять. И все они хотят есть и пить.

— Вы по-прежнему придерживаетесь тактики выжженной земли, когда навещаете друзей? Агата, постарайтесь, чтобы об этих людях позаботились раньше, чем они разнесут мой дом, — вздохнула молодая женщина. — И ряди всего святого, оставьте нас. Нам с господином принцем нужно поговорить.

Изабель не нужно было смотреться в зеркало, чтобы узнать, что она прелестна и без всяких прикрас, с разметавшимися по плечам пышными блестящими волосами, в тонкой ночной рубашке с кружевами, которая не столько прятала ее наготу, сколько соблазняла ею. И она в него не смотрела, а смотрела прямо в мечущие молнии глаза принца.

— Вы прекрасно знаете, что я с вами не поеду, — тихо проговорила она. — И что ваш приезд для меня несказанная радость, которую не стоит портить. Отдадимся любви. Я ваша, наслаждайтесь, а на заре вы уедете. Я знаю, что вы понимаете не хуже меня: оставаясь здесь, я вам гораздо полезнее, чем если буду делить с вами изгнание.

Слова ее были выпиты жадным ртом. Конде подхватил ее и отнес на постель, торопливо, избавляясь от дорожного костюма. Никогда еще Изабель не приходилось переживать такой бури! Он и в самом деле смертельно по ней изголодался, и она с наслаждением помогала ему насыщаться, получая радость даже от боли. Он возвращался к ней вновь и вновь, и никак не мог насытиться, и только уже обессилев, вытянулся рядом с ней и умоляюще произнес:

— Позволь мне увезти тебя! Ты мне необходима, и мне кажется, что ты так же жадно хочешь меня… До боли, до болезни…

— Да, хочу и не хочу, чтобы эта ночь кончалась…

— Так поедем со мной! И каждый вечер будем начинать нашу ночь сызнова!

— Вы прекрасно знаете, что это невозможно, и прекрасно знаете, почему я отказываюсь, хотя отказ разрывает мне сердце! У меня есть долг перед тем, кто сделал меня герцогиней де Шатильон! И есть долг перед моим сыном! Нам обоим нужно только немного терпения.

— Терпение! Терпение! Это роскошь, которой я не могу себе позволить! Мы воюем, и завтра я могу умереть! Так поспешим же жить и любить!

— Но не как попало! У вас тоже есть сын, и ваша жена заботится о нем. У моего сына есть только я.

— И ваша мать тоже! Так что же? Неужели не едете?

— Не будьте бессмысленно жестоки! Мне дорого стоит отказаться самой и отказать вам в нескольких днях счастья. Но там я буду для вас совершенно бесполезна.

— А здесь?

— Кто может знать, как повернутся события. Я не теряю надежды, и вы это прекрасно знаете, видеть вас вновь самым могущественным из французских принцев! Поверьте, из вас не выйдет доблестного испанца! И неужели вам не хочется снова жить в Шантийи?

— Еще как хочется!

Воспоминание о чудесном замке, который вдобавок находился так близко, тронуло сердце принца, но он поспешил прогнать его, тряхнув головой, словно пес, который вышел из воды.

— Я сумею вернуть его без всякой помощи, — грозно пообещал он. — И повешу Мазарини на большом дубу возле пруда!

— Вы приготовили для него прелестное обрамление! И все-таки он заслужил лучшего. Подумайте, что и Мазарини не вечен, говорят, он сейчас очень болен. А король между тем мужает, и очень важно не взрастить в нем врага. Рокруа и Лансом вы заслужили его восхищение. Но если восхищение станет ненавистью, он раздавит вас, несмотря на то, что вы Конде! Он из тех, кто не умеет прощать.

— Вы жужжите, как муха, Изабель! Любовь оказывает на вас престранное действие: после нее вы мгновенно становитесь братом-проповедником!

— Я стараюсь ради вашего блага… И ради вашей славы! До тех пор, пока вы ее себе не вернете, я не буду знать покоя!

Принцу пора было пускаться в обратный путь, и Изабель привлекла его к себе, подарив на прощанье долгий поцелуй. Взгляд принца остановился на маленькой коробочке с перегродчатой эмалью на ее туалетном столике.

— Прехорошенькая! Откуда она у вас?

Изабель успела забрать коробочку из рук принца прежде, чем он открыл ее.

— Подарок лорда Дигби. Открывайте на здоровье, но только если собрались воспользоваться. У нее летучее содержимое.

— Ваш псевдоалхимик англичанин сделал новое открытие?

— Новое? Нет. Это его знаменитая пудра, которой он так гордится. Если его послушать, она творит чудеса.

— Почему бы вам не посыпать ею Мазарини? Он сразу сделается вашей послушной комнатной собачкой.

— Тогда я поссорюсь с королевой. Она бесконечно дорожит кардиналом. А я пока еще не потеряла ее благоволения. Однако спешите и подумайте о том, что я вам сказала.

— Я буду думать о сладких часах, которые мы провели… И о тех, что ждут нас впереди! Клянусь, что они ждут нас!

Низкий поклон. Черные перья серой фетровой шляпы коснулись пола, и принц покинул спальню. Изабель медленно направилась к окну, выходившему во двор замка. Двор был полон солдат, они готовились пуститься в путь в полном молчании. Многие уже сидели в седлах. В предрассветных сумерках безмолвные фигуры казались призраками. Конде спустился с крыльца, и Бастий тут же подвел к нему скакуна. Принц птицей взлетел в седло.

— Шагом до дороги, — распорядился он. — Потом галопом! За мной!

Когда солнце встало, оно осветило пустой двор. Изабель все еще стояла у окна и со стесненным сердцем смотрела вниз, где уже никого не было. Когда еще она вновь увидит своего возлюбленного?..

Глава V

Шпионов как грибов

Какой бы жаркой ни была их страстная встреча, она оставила у Изабель чувство неудовлетворенности. Может быть, потому что она чувствовала, что увидятся вновь они еще очень не скоро. Если вообще увидятся. Несмотря на свой многолюдный эскорт, ее принц рисковал жизнью. Он совершил безумство, которое могло стоить ему головы. Но он пошел на риск, надеясь увезти ее с собой, а она отказалась ехать. Своего безумства он больше не повторит.

При мысли, что могло бы быть этим утром при ярком свете торжествующего солнца, Изабель закрыла глаза. Но продолжала видеть в своем воображении счастливую пару, что скачет рядом, смотрит друг другу в глаза и смеется, предвкушая сладостную ночь, которая скоро наступит. И еще множество других сладостных ночей… Изабель открыла глаза. За сладкие часы любви ей пришлось бы расплатиться бесчестьем. Те самые люди, что сейчас прискакали за ней, стали бы относиться к ней с пренебрежением, видя перед собой всего лишь любовницу принца, а не вдову героя. Кто знает, может быть, ее дорогой и любимый брат, который командует теперь армейским корпусом, почувствовал бы себя униженным из-за того, что сестра открыто живет с его командующим на глазах высокомерных и спесивых испанцев?

Нет! Она поступила правильно, даже если разлука далась ей еще тяжелее, чем раньше, но она была не напрасна. Она должна отрезвить принца, вернуть его к исполнению своего долга и примирить с законным королем! Тогда и Франсуа последует за своим кумиром.

Если Изабель полагала, что авантюра де Конде пройдет незамеченной, то она глубоко ошибалась. Бастий поставил ее об этом в известность на следующий же день, и впервые с тех пор, как стал телохранителем герцогини, говорил с ней прямо и без обычной любезности.

— Если господин принц понадеялся, что его приезда никто не заметит, то он ошибся. В наших краях только и толкуют, что о его визите. Трудно не заметить отряд в пять сотен человек, что мчится галопом под покровом ночи. И еще труднее поверить, что пятьсот солдат приехали в гости. Для чего господину принцу понадобилось брать с собой такой эскорт?

Лицо Изабель стало холодным и замкнутым.

— Принц приехал, чтобы забрать меня с собой. Он желал обеспечить мою безопасность.

— И что же?

— Я по-прежнему здесь. Или вы меня не видите? А что до болтунов, то пусть занимаются своими делами и не лезут в чужие. Порядка будет больше.

Бастий помолчал секунду, потом тихо сказал:

— Прошу прощения, если вам показалось, будто я лезу не в свои дела, но ваш покой — моя главная забота. Вас отправили в изгнание, и теперь самым разумным было бы не привлекать к себе внимания. Тем более что мне показалось, будто я видел неподалеку от церкви господина аббата Фуке.

— Аббата Фуке? Вы видели его или вам показалось? Вы не тот человек, чтобы удовольствоваться лишь видимостью!

— Вы правы. Я его видел. Что ему сказать, если он осмелится появиться в замке?

— Сказать, что я никого не принимаю. Если сослаться на болезнь, он явится ко мне с врачом, а я не желаю его видеть. И хватит о нем!

Что понадобилось этому аббату у нее в Мелло, когда она чуть ли не выгнала его из дома? Ответ напрашивался сам собой: он старался заручиться соглядатаями, которые рассказывали бы ему, чем занята герцогиня, а главное, с кем она видится и кто к ней приезжает.

— Если у тебя есть верные люди, пусть осторожно следят за ним. А поскольку господин принц больше не станет приезжать сюда, — прибавила она, подавив вздох, — аббату скоро надоест попусту терять время.

Так оно и было. Замок и городок вновь зажили тихой жизнью, а Изабель продолжала играть в кегли со своим другом Крофтом.

Безмятежный покой продлился с месяц, а в конце лучезарного мая на голубом небе стали вновь собираться тучи. Бастий, следивший за всеми событиями с неослабевающей бдительностью, пришел и доложил Изабель, что некто Дюшен только что донес о заговоре, имевшем целью убийство Мазарини. Он сообщил, что лично получил на это деньги от Кристофа Берто, инспектора вод и лесов Бургундии, известного своей привязанностью к де Конде. Берто все это время находился в сношениях с принцем и с герцогиней де Шатильон, будучи ее давним знакомым.

Берто был арестован тридцать первого мая и препровожден в Венсенский замок. Его посадили под замок, и для расследования его дела была создана специальная комиссия, заседавшая в Арсенале. Но расследование ни к чему не привело. Берто яростно отрицал посягательство на жизнь Мазарини. Он вообще отказывался отвечать на вопросы комиссии, настаивая, что в качестве должностного лица подвластен только суду парламента. При этом он не скрывал своей дружбы с домом Конде, который управлял Бургундией, и говорил о своей привязанности, омраченной печалью, к господину принцу.

Если любишь кого-то с детства, трудно расстаться с чувствами, даже если твой друг повел себя недостойно…

Подозрения повисли в воздухе, однако Берто продолжали держать под замком в Венсенском замке. Тем временем доносчик Дюшен обвинил в участии в заговоре Жака де Рику, вестового принца де Конде, чья невестка была горничной госпожи де Шатильон. Однако в данный момент вышеозначенный Рику находился далеко, в окружении принца, и арестовать и допросить его не было никакой возможности.

Беспокойство в Мелло возрастало. Как только Берто арестовали, Изабель догадалась, что через этого человека, отношения с которым, точно так же, как с президентом Виоле, были дружественными и теплыми, хотят дотянуться до нее. Письмо, найденное сторожем на скамейке в парке и доставленное ей, говорило именно об этом.

Анонимное письмо сообщало, что Рику не замедлит попасть в руки правосудия. Изабель сразу же поняла, что автором письма был не кто иной, как Фуке. Изабель чувствовала руку Фуке во всей этой разыгрывающейся драме, и на этот раз она испугалась. Не за себя — за Агату, которую успела полюбить. Агата платила своей госпоже взаимностью. Изабель поспешила сообщить камеристке неприятные известия, но та приняла их с бо́льшим хладнокровием, чем госпожа ожидала. Может быть, потому что разговор происходил в присутствии Бастия.

— Теперь нужно оберегать Агату, — сказала Изабель своему телохранителю.

— Чтобы не вынудить вас пойти у них на поводу?

— Именно. И не дождаться от них еще чего-нибудь худшего. Но я не собираюсь сидеть сложа руки и ждать, какие еще гадости припас мне аббат Фуке!

— А что же вы собираетесь делать?

— Попросить госпожу де Бриенн поговорить с королевой… и попросить Мазарини принять меня!

И она, не медля ни секунды, осуществила свое намерение. Потом вызвала в Мелло свою мать и отправила с ней в Преси Людовика-Гаспара на тот случай, если предпринятые ею действия закончатся неблагоприятно. Такую возможность не следовало исключать, и Изабель предприняла все предосторожности, чтобы сын не пострадал из-за нее.

Написанное ею письмо было исполнено достоинства, дышало спокойствием и безмятежностью, каких она вовсе не чувствовала. Теперь она наконец поняла, что совершила большую неосторожность, прогнав аббата Базиля унизительным для него образом. Она подчинилась чувству и ошиблась. Оно не подсказало ей, что этот ничем не примечательный красавчик обладает огромной тайной властью…

Прошло два дня, и она получила следующий ответ[20]:

«Я был очень удивлен, получив Ваше письмо, получение его для меня было очень приятно, и ничего не могло помешать моей радости по поводу того, что Вы дали мне возможность быть Вам полезным. Однако я хотел бы, чтобы рвение, с каким я готов послужить Вам, не было отягощено какими-либо побочными обстоятельствами, и моя горячая защита Ваших интересов не навлекла бы на меня впоследствии упреков. Стало быть, от Вашего поведения, Мадам, и будет зависеть мое поведение по отношению к Вам. И если, в самом деле, Ваши чувства таковы, что могут только порадовать Их Величества, то я, получив необходимые сведения о деле, о каком вы удостаиваете меня чести сообщить, окажу все услуги, какие только будут в моей власти. Во всех остальных обстоятельствах, какие Вас касаются, вы почувствуете, что я с тем же участием, искренностью, уважением и т. д. и т. п…»

Изабель хорошенько подумала, и ей показалось разумным не просить пока встречи с Мазарини. Зная, что аббат Базиль не выпускает ее из своего поля зрения, она опасалась, что он может воспрепятствовать ей покинуть дворец Сен-Жермен. Поэтому она ограничилась новым письмом, изложив в нем все, что хотела бы сказать при встрече. На это письмо Мазарини ей не ответил. Зато он написал аббату Фуке, который, похоже, по-прежнему оставался доверенным лицом кардинала:

«Я предполагал, что госпожа де Шатильон пожелает удостоить меня чести увидеться с ней с тем, чтобы уведомить о своих заботах и убедить в безосновательности обвинений относительно ее недобрых намерений по отношению к королевскому двору и ко мне лично. Но этого не случилось. Господин принц после всего того, что он говорил, писал и делал против меня, не убедит меня в том, что он испытывает по отношению ко мне добрые чувства. Однако вышеозначенная дама, хочу вас уверить, всегда страстно желала примирения и всегда искала возможности… (тут много неразборчиво написанных слов) …и вполне возможно, она вступила в переговоры по своей личной воле и даже продолжает их, так как, имея несколько писем господина принца, обращенных к этой даме, я вижу, что мне он объявил войну не на жизнь, а на смерть, уверяя ее, что Мазарини самый бесчестный и злобный из людей…»

Изабель, не получив ответа, продолжала тревожиться. Она надеялась добиться освобождения Кристофа Берто, но он по-прежнему оставался узником Венсенского замка и твердо стоял на своих показаниях, настаивая на естественности чувства дружбы, которая издавна связывала его с домом Конде. Подтверждение дружеских чувств содержалось и в послании, которое он передал Рику, кроме этого, ничего больше в нем не было. Именно поэтому Рику и не приехал к нему больше. Дело, однако, все еще тянулось, и все-таки Берто собирались уже освободить. И освободили бы, не случись очередная пренеприятнейшая история. Мазарини от одного из своих многочисленных шпионов узнал, что принц де Конде арестовал, судил и повесил некоего человека, объявив его подосланным к нему аббатом Фуке наемным убийцей. Принц поклялся лично уничтожить мерзкого Базиля, если только тот попадет к нему в руки.

Аббат рассвирепел. Теперь он во что бы то ни стало решил схватить гонца, который возил письма принца и госпожи де Шатильон. Узнав, что Рику видели в Париже возле дома Берто, где он, очевидно, и узнал об аресте хозяина дома, Фуке отправил письмо Мазарини:

«Рику сейчас в Париже и отправится в Мелло, он может ускользнуть. Если будет угодно Вашему Преосвященству дать Муше, рейтару, известному достойным поведением и пользующемуся вашим расположением, восемь гвардейцев Вашего Преосвященства, то он отправится завтра на рассвете в Пьерфитт, который расположен на пути и который непременно будет проезжать Рику. Муше его знает, и у меня в десяти соседних деревнях есть соглядатаи, чтобы его поймать».

Капкан был поставлен, Рику в него попался и был препровожден в Венсенский замок. Там его в присутствии аббата Фуке допросил с пристрастием господин де Бретей, и Рику «в конце концов вспомнил и сознался, что был послан, чтобы забрать с собой госпожу де Шатильон».

Средство, каким помогли бедному Рику «вспомнить и сознаться», было простым: палач и пыточные инструменты. В частности, бидон с водой и воронка.

Допрашиваемого усаживали на скамью, привязывали руки и ноги к кольцам, укрепленным в стене и в полу, зажимали прищепкой нос, а в рот вставляли воронку и вливали через нее литра два воды, после чего судья осведомлялся, кто у преступника[21] был в пособниках. Если он никого не называл, ему вливали еще столько же, потом еще, в целом до двенадцати литров. Это количество считалось «обычным». Но можно было перейти и к «дополнительному». Тогда количество вливаемой воды удваивали. Вот что пишет по поводу этой пытки Лабрюйер: «Несчастный, которого вы понуждаете таким образом к ответу, не в силах уже ничего произнести, он не выдает то, что знает, но изливает, чем наполнен».

Берто, которого арестовали раньше Рику, первым претерпел этот ужас. Его старались заставить признаться, что он вел «тайные переговоры» с госпожой де Шатильон. Только после шестого вливания он сознался в том, «чего от него требовали». Он признался, что состоял в переписке с господином принцем и получил от него тысячу экю, чтобы составить здесь заговор. После восьмого он признался, что вел переговоры с госпожой де Шатильон, а также виделся с милордом Дигби и обсуждал возможность убийства кардинала. Сообщались они между собой через Рику.

Когда пришел черед Рику отвечать на допросе с пристрастием, он признался сразу во всем, не дожидаясь, чтобы его раздуло, как бочку. На всякий случай в него все-таки влили еще, и Рику в надежде, что госпожа герцогиня непременно его спасет, признался, что постоянно приезжал в Мелло, а после того, как стало известно об аресте Берто, обсуждал с герцогиней возможности убить Мазарини и для этого получил деньги и еще «симпатическую пудру», которая на деле не что иное, как яд…

Чтобы отмыть мозги Рику еще лучше, ему влили дополнительную порцию, но он потерял сознание, так что никакие новые сведения не были получены. Но Фуке и не надо было ничего больше. Свидетельств было вполне достаточно, чтобы привлечь герцогиню к суду, и он поспешил с докладом к Мазарини, сформулировав обвинение следующим образом: «Герцогиня стала действовать столь злонамеренно после того, как убедилась в намерении Мазарини убить Конде там, где он сейчас находится…» Фуке потребовал ордера на арест. Но ему в нем отказали.

— Я никогда не поверю, что такая красивая женщина, одаренная к тому же прекрасной душой, могла питать столь низкие мысли, — заявил Мазарини.

— Яд всегда был оружием женщин, монсеньор! Все на свете это знают.

— Я тоже это знаю, но к госпоже герцогине это не относится. Ее глаза не лгут, она не отводит взгляд и смотрит прямо в лицо. Чего не скажешь о вас, Фуке! У вас всегда глаза прикрыты, и вы всегда смотрите в сторону, — прибавил кардинал.

— Будем надеяться, что монсеньер не раскается в своей снисходительности, — проворчал недовольно аббат. — А как поступить с узниками?

— Они признались и будут казнены сегодня вечером на площади перед Бастилией. Их приговорили к колесованию, но, учитывая их плачевное состояние, я отдал приказ господину де Бретею задушить их перед тем, как им начнут дробить кости.

— Монсеньор сама доброта, — скривил губы Базиль Фуке. — А что с герцогиней?

— Вы снова о ней? Похоже на навязчивую идею! Королева желает, чтобы ее оставили в покое.

Фуке улыбнулся своей самой приятной улыбкой.

— Неужели обойдемся даже без легчайшего обыска?

— Даже без обыска. Она в изгнании, и этого достаточно. Если вам так нужны обыски, почему бы не нанести визит лорду Дигби? Его «симпатическая пудра» лично у меня вызвала немалый интерес.

— Если монсеньор собирается посыпать «симпатической пудрой» своих врагов, то лорду Дигби понадобится немалая помощь, чтобы изготовлять ее в нужных количествах. На мой взгляд, англичанин просто сумасшедший.

— Однако до меня дошли слухи, что он обладает кое-какими талантами по части избавления от людей, которые докучают. Вы знаете, по какой причине он приехал во Францию?

— По той же, что и остальные его соотечественники, я думаю: спасаясь от господина Кромвеля.

— Вполне возможно, но в первую очередь он избавлялся от супруги, которая стала для него несносной. Его первая попытка делает честь его воображению: он угостил ее каплуном, начиненным змеиным мясом.

— Да не может быть!

— Почему? Лорд Дигби обожает готовить, а вы сами знаете, что кухня англичан совершенно несъедобна, — заключил кардинал с добродушной улыбкой.

В Мелло, однако, смотрели на происходящее с возрастающей тревогой. Казнь Кристофа Берто и Жака де Рику погрузила Изабель в искреннее горе. К обоим несчастным она питала чувства даже более теплые, чем простая симпатия, и горько сожалела о их гибели. Но к горю примешивался еще и страх. Она с особенной остротой осознала, что никто не может быть в безопасности, живя рядом с коварным Мазарини, и в особенности противостоя ему. Больше, чем за себя, она боялась за Агату и предложила ей отправиться к супругу, который пребывал вместе с принцем во Фландрии.

Но Агата отнеслась к случившемуся куда более хладнокровно. Она не была знакома с Берто, а деверя Рику недолюбливала.

— Палачу не пришлось трудиться долго, чтобы вырвать у него признание, — сказала она. — Изворотливый, да, хитрый, безусловно, но ни мужества, ни стойкости старшего брата у него не было. С тех пор как он стал гонцом господина принца, а уж особенно после приговора, я так и чувствовала: жди беды. Муж не раз предупреждал господина принца, что парнишке не нужно давать писем слишком уж компрометирующих, иначе в опасности окажутся все. Но вы лучше всех знаете господина принца! И теперь нужно горевать не о мальчишке, о нем и мой муж не слишком горюет, а подумать, как вам самой защититься, и в первую очередь от аббата Фуке.

— Вы думаете, я о нем забыла? Нет, конечно! Он настоящий дьявол и способен добиться ордера на мой арест, чтобы заполучить меня в свои руки. Или сам подделает этот ордер. Но что я могу?

Впервые в жизни Изабель почувствовала себя беспомощной. Но боялась она не смерти, она боялась посягательства на свою честь. Аббат Фуке не скрыл от нее своих намерений: он хотел похитить ее, запереть в одном из своих имений и распоряжаться, как ему вздумается.

Для Изабель стало ясно одно: она должна как можно скорее уехать. Но куда? На короткий миг она загорелась мыслью поспешить к своему принцу во Фландрию. Если бы она была послушна велению своего сердца, то мчалась бы уже в сторону Брюсселя… И запятнала бы себя такой же изменой, как Конде, положив позорное пятно на имя своего сына? Нет, такого она не позволит себе никогда! Вспомнила она и о злых языках, которые стали бы о ней судачить, причислив к армии веселых девиц, что всегда следуют за войском. А если там еще и Лонгвильша, ее заклятый враг… Нет, Брюссель не был спасением.

Можно было отправиться в Шатильон. Могучий замок был просто создан для защиты, он мог выдержать любую осаду. Но если она возьмет в руки оружие, то и в этом случае запятнает герб Людовика-Гаспара, а этого она, его родная мать, никак не могла допустить. Она была так счастлива со своим сыном, ее любовь к нему была такой нежной! Разве могла она подвергнуть опасности его будущее? Сейчас Людовик-Гаспар был у бабушки в Преси. Но если уже отдан приказ о ее аресте, то искать ее будут после Мелло, конечно, в Преси, ее родовом замке…

Тронуло Изабель неожиданное предложение, которое она получила от Уильяма Крофта. Он предложил ей свое гостеприимство.

— Всем давно известно, — начал он, — что я закоренелый холостяк, неспособный испортить репутацию благородной дамы. Я люблю охоту, игру в кегли и мой сад.

— Но за мной вы все-таки ухаживаете?

— Вы слишком красивы, поэтому трудно не почувствовать к вам хоть какой-то привязанности, для меня, по счастью, необременительной. Мне достаточно на вас смотреть, с вами беседовать, и меня не радует, что вы несчастны. Считайте меня своим братом…

— Братом! — глаза Изабель наполнились слезами.

Только Бог знает, что ждет впереди Франсуа, который по-прежнему безоглядно предан принцу, чье слово для него единственный закон.

— Переезжайте во мне, — уговаривал Крофт. — Никому и в голову не придет искать вас в Овеньере!

— Вы забыли об аббате Фуке! Он никогда не сложит оружия!

— Я тоже, — добродушно ответствовал Крофт. — Поскольку по характеру я весьма предусмотрителен, то держу у себя только такую прислугу, на которую могу положиться. И собачки у меня очень умные. К тому же кое-где у меня расставлены ловушки, и тому, кто осмелится вторгнуться в мои владения, не худо было бы сначала узнать, где они стоят.

— Если с Фуке на ваших землях случится несчастье, кардинал ни перед чем не остановится, чтобы заполучить вашу голову. Сейчас царствует он, а не король, не будем заблуждаться. Несмотря на то что было пролито столько крови, чтобы выдворить его из Франции, сейчас он сильнее, чем когда бы то ни было, потому что его любит королева…

— И поэтому, дочь моя, вы немедленно примите предложение милорда Крофта, — решительно произнесла госпожа де Бутвиль, которая вошла в комнату без предупреждения, как это было принято в доме Изабель.

— Сэра Уильяма, если вам будет угодно, мадам. Я всего лишь простой дворянин. Господи, боже мой! Как вы бледны!

Госпожа де Бутвиль была бледна, как смерть, и только усилием воли продолжала держаться на ногах. Изабель поспешила предложить ей кресло, и она в него опустилась.

— Что-то случилось, мама? Скажите, что? — встревоженно спросила Изабель.

— Случилось то, что господин принц и ваш брат осуждены на смертную казнь и на Гревской площади они только что были казнены заочно. Конде, вполне возможно, посмеется над этим. Но мне совсем не смешно, точно так же, как всем другим, кто наделен чувствительностью. Это означает, что отныне они обесчещены и, если осмелятся ступить на землю Франции, будут безжалостно уничтожены. Поэтому, — прибавила она, поднимаясь с кресла, — примите предложение вашего друга, а я поеду к королеве.

— Я тоже! — воскликнула Изабель.

— Нет, ни за что! У вас слишком много врагов.

— Послушайтесь госпожи де Бутвиль и постарайтесь сохранить мать своему сыну.

— Я позову Бастия, мама, пусть он поедет с вами.

— И речи быть не может. Бастий должен оберегать вас. Поймите, дорогая моя, что я ничем не рискую. Я хорошо знаю Ее Величество. Королева милосердна к горю, когда его переносят достойно.

Госпожа де Бутвиль не ошибалась. Когда при утреннем туалете королевы, госпожа де Мотвиль сообщила о приезде госпожи де Монморанси-Бутвиль, Анна Австрийская не выказала никакого неудовольствия и приказала проводить гостью в свой кабинет, который располагался рядом с молельней, где королева любила уединяться и молиться. Чести быть принятым в этом кабинете удостаивались немногие.

Мало этого! Когда госпожа де Бутвиль появилась, королева протянула ей обе руки, помогла подняться после глубокого реверанса и усадила возле себя у камина, где полыхал веселый огонь, потому что весна этого, 1654 года, отличалась пронзительным холодом.

— Ваше Величество бесконечно добры, принимая с такой теплотой мать мятежника. Но я поспешу вас успокоить, я приехала говорить не о Франсуа.

— Не о нем? Только не говорите мне, что вчерашняя казнь оставила вас равнодушной!

— Я и не буду этого говорить. Скажу только, что мой сын с младенчества предан победителю при Рокруа и никогда не нарушит своей преданности. К сожалению, судьба его в руках Господа. Я приехала поговорить о моей дочери, герцогине де Шатильон, и надеюсь, что благодаря доброте Вашего Величества ее избавят от невыносимых преследований аббата Фуке, который всеми силами старается сделать ее виновной. Он пытается объявить ее соучастницей злостного заговора, имеющего целью отравить Его Преосвященство кардинала Мазарини.

— Заговора, из-за которого были казнены два человека. Я не ошиблась?

— Казнены с примечательной поспешностью. Едва только пытки вынудили этих двоих назвать имя моей дочери в качестве главного лица в заговоре, их тут же приговорили к смерти и вечером колесовали. Палач милосердно задушил их перед казнью, избавив от дальнейших мук… Я думаю, торопясь отдать их Божьему суду, на котором они отрекутся от ложных показаний.

— Кто эти двое?

— Один — Кристоф Берто, инспектор вод и лесов Бургундии, второй — Жак де Рику, курьер господина принца. Аббат Фуке, которому покровительствует Его Преосвященство, приказал пытать их до тех пор, пока они не признаются в том, что он желал от них услышать.

— По какой причине аббат так ожесточился против вашей дочери? Что она совершила?

— Отвергла его любовь.

— Человек, принадлежащий церкви, который…

Королева не договорила до конца, тут же вспомнив Мазарини, чьи обеты перед лицом церкви были, наверное, еще серьезнее, чем у аббата Базиля… Гостья поспешила ей на помощь.

— Это всего лишь должность. Он из прекрасной семьи. Его мать достойнейшая женщина. Свою жизнь она посвятила неимущим страдальцам и занята тем, что изыскивает средства для облегчения их участи. Ее старший сын — королевский прокурор…

— Я знакома с Николя Фуке. Премилый человек. Господин кардинал отзывается о нем с большой теплотой, потому что тот сохранил ему преданность в тяжкие времена, а такое не забывается. И меня очень удивляет, что такой черной душой может обладать сын благородной женщины и брат не менее благородного дворянина.

Мать Изабель позволила себе со значением улыбнуться.

— И все-таки я думаю, для Вашего Величества не секрет, что сходство между братьями бывает весьма отдаленным. Король Людовик, покойный супруг вашего величества, не часто мог себе позволить одобрить поступки своего брата.

— Деликатнее об этом выразиться нельзя! Где сейчас наша герцогиня?

— Она подле своего сына у меня в Преси.

Сказав так, графиня почти что не покривила душой, так как земли Уильяма Крофта располагались рядом с ее имением.

— Но сейчас ее главное желание уехать и исчезнуть…

— Если она собирается уехать во Фландрию, то это неудачная мысль. Но вашу дочь можно понять. Всем известна ее верность и привязанность — говорят, что взаимная, — к принцу де Конде.

— Я считаю ее жертвой тех же чар, под которыми находится ее брат.

— Известна также их взаимная ненависть с госпожой де Лонгвиль. Полагаю, что будет разумнее, если госпожа де Шатильон какое-то время поживет еще у вас, а затем вернется в Мелло, место своего изгнания. Было бы желательно, чтобы переписка — вы понимаете, о чем я? — прекратилась. Хотя бы на время. В нужный момент я ее призову к себе.

— Я все передам своей дочери. А что же аббат Фуке?

— Я поговорю о нем с господином кардиналом, и он получит мои распоряжения. Мирное течение жизни принесет немалую пользу вашей своенравной Изабель.

— Ваше Величество безгранично добры! Она не выйдет из вашей воли.

Тяжкий камень свалился с души госпожи де Бутвиль. Домой она ехала в более светлом настроении. Добрым вестям обрадовалась и Изабель. Она почла за лучшее все-таки остаться в Мелло и была рада, что избавится от преследований аббата. Но если она думала, что с аббатом покончено навсегда, она ошибалась.

В присутствии королевы Мазарини подверг Фуке суровому допросу, и аббат рассыпался в извинениях, на его глазах даже заблестели слезы, когда он объяснял, что его домогательства были вызваны муками, причиненными безответной любовью. Слушая аббата Фуке, Анна Австрийская даже несколько расчувствовалась, а спустя два часа аббат получил от Мазарини распоряжение, которое вполне было ему по вкусу.

— Наберитесь терпения, — сказал ему кардинал. — Подождите, скажем, неделю, а затем самым осторожным и незаметным образом следите за герцогиней. Я убежден, что она не откажется от переписки со своим любовником.

— Не произносите при мне этого слова, монсеньор, — заскулил Фуке. — Оно ранит меня в самое сердце.

— Вы в самом деле так влюблены в нее?

— Боюсь, что да. Стоит мне представить их вдвоем, ее и этого отвратительного Конде, я впадаю в безумие.

— Этого только не хватало! Возьмите себя в руки, милый мой, и не портите себе будущего. Будущее всегда полно надежд, а вы томите себя безнадежностью. Но я отменяю свой приказ. Становитесь отныне невидимкой. Герцогиня должна поверить, что избавилась от вас. Но все-таки не теряйте ее из виду. Ее и всех тех, кто находится в ее окружении. Вы говорили, что ее охраняет, как верный пес, слуга, который достался ей от покойного супруга?

— Да, и признаюсь, что это человек весьма необычных качеств. Мало того, что он предан ей до последнего вздоха, он еще наделен недюжинной силой и совсем не дурак.

— Так, может быть, он заменит Рику?

— Меня бы это удивило. Он ненавидит Конде почти так же, как я. К тому же с тех пор, как герцогиня в изгнании, он не отходит от нее ни на шаг. Должен сказать, что точно так же он привязан к маленькому герцогу.

— Слуга, достойный восхищения! Таких теперь и не сыщешь, — одобрительно и даже с завистью произнес кардинал. — Ничего не предпринимайте против него. Иначе мы вызовем смертельную ненависть, и герцогиня тут же отправится к принцу Конде. Нет, нет! Строго следуйте моим приказам и сделайтесь невидимкой.

— А почему бы не попробовать подружиться с госпожой де Лонгвиль? Она ненавидит свою родственницу и будет счастлива от нее избавиться?

— Сначала нужно уточнить, находится ли она по-прежнему в Бордо или уже воссоединилась со своим братом во Фландрии. Это бы меня удивило. Судя по донесениям, которые я получаю, она по-прежнему пребывает в бордосском ведьминском котле, иначе я не могу назвать эти места. С ней вместе там находится и законная супруга победителя при Рокруа. Одним словом, подведу итог: никаких вторжений, предоставим все течению времени. Я не запрещаю вам пытаться смягчить сердце герцогини, но ничто не может сравниться с покоем, — пусть даже мнимым.

Завершение разговора разочаровало Фуке. Он и представить себе не мог, что в самом скором времени то ли судьба, то ли злой дух отдаст ему Изабель прямо в руки.


Большой любитель всяческих утех, Месье надумал устроить на Новый год у себя в Люксембургском дворце пышный праздник в ознаменование того, что Париж вновь зажил мирной и праведной жизнью, что город вновь покорен королю. Бывшие фрондеры больше не доставляли двору хлопот. Принц де Конти покинул лагерь своего брата, излечился от страсти к сестре и женился на племяннице Мазарини[22]. Теперь он командовал королевской армией в Каталонии. Герцог де Лонгвиль вернулся ко двору и под влиянием своей старшей дочери Марии Орлеанской отказался принять свою супругу. Супруга, впрочем, не выражала никакого желания присоединиться к нему. Она хоть и начала чувствовать тяготы изоляции, но не желала попасть в число прощенных. Любовников у нее больше не было, так как она не находила для себя достойных, и… внезапно вернулась к противоестественной страсти к своему прославленному брату и ненависти к герцогине де Шатильон. Продолжая себя считать главной фигурой в игре, она написала своему постоянному помощнику Лэне: «Нужно, чтобы он порвал с нею незамедлительно. Я немедленно примусь молиться и молитвой поддержу все, что вы предпримете». К этому времени в герцогине де Лонгвиль обнаружилась необъяснимая набожность. Господь Бог представлялся ей еще одним властелином, с которым она может говорить на равных и который будет выступать защитником ее интересов.

Возвращаясь к бывшим фрондерам, скажем, что кардинал де Рец продолжал влачить бедственное существование в Бастилии, но его должны были в самом скором времени оттуда выпустить. Парламенту король отныне и навсегда запретил вмешиваться в государственные дела и политику. Мадемуазель прогуливалась вокруг своего замка Сен-Фаржо, растеряв все свои честолюбивые надежды, смертельно скучала и мечтала как можно скорее вернуться ко двору и занять свое место, ожидая со дня на день посланца мира, который прискачет в ее пустыню и призовет к королю и королеве. Но в ближайшее время она его так и не дождалась, что не помешало Месье, ее отцу, устроить великолепнейшее празднество, которое почтили своим присутствием король, королева и общий добрый друг кардинал.

Изабель де Шатильон получила прощение и была призвана в этот день ко двору, так что праздник был украшен ее присутствием. Она стала еще ослепительнее и вызвала своей красотой, изумительным нарядом и знаменитыми жемчугами всеобщее восхищение, вдохновив придворного поэта Лоре на пространные стихи, не слишком искусные, зато весьма восторженные, которые заканчивались так:

Прелестную красавицу-вдову,

Чье возвращение здесь я воспеваю,

Король сердечно встретил,

Как и королева, и кардинал,

Приветствуя ее так благослонно.

Сомнений нет, что пребывание среди придворных

Немало радости доставит герцогине,

И возвращение счастливое ее

Дает нам всем надежду,

Что однажды по милости того,

Увенчан кто короною и властью

И чья душа добра и милосердна,

Увидим мы до окончанья года,

Еще одно счастливое явленье…

Молодой король — ему исполнилось семнадцать, но выглядел он старше — похоже, был и в самом деле искренне рад видеть герцогиню и получал удовольствие от ее общества, потому что приглашал ее танцевать целых три раза. Праздник, надо сказать, удался на славу. Месье, герцог Орлеанский, умел принять, знал толк в увеселениях и деньги, которые получал не слишком благовидными путями, тратил на них щедро и не жалея.

Изабель была очарована блестящим вечером и вернулась домой счастливая. Вокруг нее толпились поклонники, все за ней ухаживали, и она всех одаряла улыбками, не выделяя никого. Внимание и комплименты она принимала с такой обаятельной веселостью и с таким любезным остроумием, не оказывая никому предпочтения, что не вызвала зависти у дам, и они охотно с нею беседовали. Изабель при желании умела подчеркнуть достоинства собеседницы, расположить ее к себе и вызвать доверие.

С немалым удивлением Изабель встретила на этом вечере одного из старинных своих обожателей, напомнившего ей о счастливых временах, когда она была фрейлиной принцессы Шарлотты де Конде, а он полевым маршалом в войске герцога Карла IV Лотарингского. Звали его Шарль де Муши, маркиз д’Окенкур. С тех пор он проделал немалый путь, успев в 1651 году получить жезл маршала Франции. Был он уже немолод, где-то между пятьюдесятью и шестьюдесятью годами, но благодаря походной жизни сохранил фигуру и выправку. Сохранил к тому же и любовь к танцам и умение танцевать, что и показал, выделывая с Изабель изящные и неторопливые фигуры паваны. Он был несказанно рад вновь увидеться с Изабель.

— Вы стали еще красивее, чем были прежде, — вздохнул он и, произнеся эту фразу очень громко, невольно сделал ее достоянием окружающих.

Впрочем, это никого ее удивило, в том числе и ту, к которой она относилась, так как красота ее была очевидна для всех. Его партнерша с куда бо́льшим вниманием к другим его словам, которые маршал произнес намного тише:

— Вы та, кого я страстно желал встретить. Могу ли я прийти вас поприветствовать, например, завтра часов в пять после полудня?

— Я увижусь с вами с большим удовольствием, господин маршал. Как раз примерно в это время я принимаю у себя…

— Нет, нет и нет! Если у вас в это время будет кто-то еще, я не приду. Или приду позже. Что вы скажете, если ближе к полуночи?

Разыграв самое невинное удивление, Изабель широко раскрыла глаза:

— Так поздно?! Но в это время не принимают друзей…

— А только любовников, — подхватил маркиз. — Любви и ничего иного я желал добиться от вас на протяжении многих лет! Мне столько вам нужно сказать!

— Тогда приходите обедать. В полдень. Мы будем с вами одни, — пригласила его Изабель. Как все женщины, она была очень любопытна.

Лицо маркиза выразило крайнее огорчение.

— Почему вы, столь тонкая и чуткая, отказываетесь понять меня? Я хочу говорить вам о своей любви под сенью… под сенью…

— Полога над моей кроватью? А что вас заставило думать, что место это свободно?

— То, что известно всем. Ваш любовник де Конде…

— Говорите, пожалуйста, тише!

— …Сейчас находится черт знает где! И я жажду получить одну из тех сладких минут, какие вы дарили ему. Ради нее я готов на любые жертвы!

— Давайте не будем об этом говорить. Здесь не место для подобных разговоров.

Танец закончился, и, завершив его положенными реверансом и поклоном, они разошлись. Однако что-то подсказывало Изабель, что все это не пустые слова, что разговор будет иметь продолжение, и продолжение неожиданное, Подсказывал ей это не томный взгляд маркиза, которым он смотрел на нее, а ее внутренний голос, чутье. О какой жертве говорил маркиз? Продвигаясь все выше и выше, маркиз занимал не один важный пост: прево королевской ратуши, губернатор Булоннэ, маршал Франции. За три года до этого он был вице-королем Каталонии. А когда вернулся в войско во Фландрию, был правителем городов Ам, Ройе и Перонн, что избавило его от финансовых забот. К тому же он получил немалое наследство от своей жены, Элеоноры д’Этамп. Так что жертвы, о которых он завел речь, могли быть самого разнообразного свойства.

Когда маркиз подошел и пригласил Изабель на следующий танец — что выдавало его заинтересованность, так как он никогда не был любителем замысловатых пируэтов, — она, посмотрев ему в глаза, сказала:

— Приходите обедать завтра. Я буду одна.

— Но я хотел бы…

— Или да, или нет. И больше об этом ни слова.

Маркиз умолк. Во время танца Изабель заметила, как его поначалу мрачное лицо понемногу становилось все светлее и светлее, и последний поклон он отдал ей с широчайшей улыбкой, после чего они расстались уже до конца вечера. Однако по всему было видно, что в душе маркиза вспыхнули самые пылкие надежды…

С точностью, свойственной военным, маршал явился к Изабель в назначенное время, одетый с иголочки и распространяя вокруг себя аромат таких крепких духов, что хозяйка сморщила носик. На пятнадцать шагов вокруг маршал благоухал амброй, а Изабель терпеть не могла амбру. Однако приняла его со свойственной ей милой любезностью и угостила изысканным обедом с великолепным бургундским. Беседа велась, как положено, обо всем и ни о чем, серьезные темы были отложены на завершение застолья, когда услуги лакеев больше не требовались. Лакеи же удалились, после того как подали десерт и испанское вино. Изабель уселась поглубже в кресло и брала одну за другой засахаренные вишенки.

— Ну что же, перейдем к тому, что вас привело ко мне, — начала она. — О чем вы хотели поговорить со мной приватно?

— М-м-м… Я полагал, что дал вам понять, о чем пойдет речь. О моей пылкой к вам любви…

— Ее даже можно назвать разогретой, не так ли? Много лет назад вы уже делали мне подобные признания. И любовь внезапно вспыхнула в вас снова?

— Да, можно сказать и так. Я сумел обуздать свои чувства, прошло немало времени, и вот следующий день после моего возвращения сюда, когда я прогуливался по городу неподалеку от Кур-ла-Рэн, я увидел вас в карете вместе с другими дамами. Вам было очень весело, и ваш смех звенел как колокольчик. Тлеющие угли в моем сердце вспыхнули вновь, и с тех пор я живу в непрестанных мучениях. Неужели вы меня не пожалеете?

— Вы выглядите чудесно и не возбуждаете ни малейшей жалости, — со смехом отозвалась Изабель.

— Потому что вы улыбнулись мне, когда я с вами поздоровался. Ваша улыбка окрылила мои надежды. Нет-нет, позвольте мне продолжать, — вскричал он, догадавшись, что она собирается прервать его. — Вчера вы наложили на меня печать молчания, несомненно, потому, что вокруг было слишком много народу. Но сегодня мы одни, и я могу вам сказать, как я люблю вас и как желаю.

— Это не всегда одно и то же.

— Вполне возможно, но ради счастья держать вас в своих объятиях я готов на что угодно…

— Даже зная, что я люблю другого? Не говорите мне, что вам ничего не известно. Париж, двор, все об этом знают, и я думаю, что там, откуда вы приехали…

— Тоже кое-что известно. Но я люблю вас с такой страстью, что меня обрадует самое ничтожное место, только уделите мне его под покровом той несравненной тьмы, которая объемлет всех нас. Полюбите и меня хоть капельку. Уделите мне малую толику того сказочного пиршества, каким услаждается принц, настолько благородный и величественный, что не оскорбится… Если, конечно, узнает…

— Я это буду знать. И этого более чем достаточно.

— Не говорите так сурово. Вы не знаете, на что я готов пойти, лишь бы провести одну ночь в ваших объятиях.

В ответ раздался хрустальный смех Изабель, она взяла бокал и отпила вино.

— Ну что ж, просветите меня, и мы посмотрим. Какие же чудеса вы готовы мне предложить?

Он наклонился над столом, чтобы быть как можно ближе к прелестной хозяйке, и лицо его стало очень серьезным.

— Я управляю Перонном и Амом, я отдам их…

— Молчите.

Изабель тоже больше не смеялась. Перонн и Ам, города на севере Франции, были ключами к ее границе. Они слыли неприступными и попасть в руки врага могли только через предательство. Если города эти окажутся в руках де Конде, генералиссимуса испанских войск, располагающихся во Фландрии, Франция не минует испанского нашествия.

— Что вы на это скажете? — осведомился маршал с самодовольной улыбкой.

— Скажу, что вы идете на невероятный риск и можете потерять все свое богатство. Или вы со мной не согласны?

— Я согласен с вами, прекрасная дама, и нельзя сказать, что не думал об этом. Но меня это не заботит. Став обладателем двух этих крепостей, господин принц, я полагаю, выплатит мне… вознаграждение.

— Вознаграждение? А вам не достаточно любовницы, которую вы у него похитите?

— Но мне нужно на что-то жить! И потом, если у меня ничего не будет, вы со мной расстанетесь!

— Но, как я поняла, речь шла только об одной ночи любви?

— За которой последуют другие, как я надеюсь. А нищий в лохмотьях не посмеет приблизиться к звезде… Я совсем не требователен, если учесть ценность дара. Вознаграждение, скажем, в миллион двести тысяч ливров. Что вы на это скажете?

— Пока не скажу ничего, — ответила Изабель, вставая со своего места и обязывая тем самым встать и д’Окенкура. — Вы прекрасно понимаете, что я должна подумать, потому что вместо интрижки…

— Вы называете интрижкой мою любовь к вам?!

— Называйте как хотите, — вздохнула она, — но мы договорились до государственной измены. А я, как вам вчера уже говорила, ожидаю сегодня гостей. Но мы с вами еще увидимся.

Маршал удалился, а Изабель тут же снова опустилась в кресло, чувствуя, сердцебиение и тошноту. Из какой грязи слеплены мужчины в это недоброе время! Золото для них дороже чести! Подумать только! Маршал Франции предложил ей в обмен на ее тело и богатство две самых надежных крепости, которые защищают его родную землю! Не моргнув глазом! Словно речь шла о паре чулок! Неслыханно! И отвратительно!

Настоящая тошнота поднялась у нее к горлу, она почувствовала, что сейчас упадет в обморок, позвонила и приказала принести себе стаканчик сливовой водки. Поднесла платок к губам и постаралась справиться с собой. Изабель не привыкла к крепким напиткам, водка обожгла ей горло, но этот огненный глоток подхлестнул ее и оживил. Она сделала второй глоток. И продолжала пить маленькими глоточками сливянку, когда Агата, которую она посылала за покупками в торговые ряды рядом с дворцом, вернулась вместе с госпожой де Бриенн. Госпожа де Бриенн, увидев Изабель со стаканом в руке, рассмеялась.

— Вот значит, дорогая, как вы проводите время, оставаясь в одиночестве! Но должна вам сказать, что такое времяпрепровождение вредит здоровью. В веселой компании вино куда менее опасно, и я готова составить вам компанию.

Агата тут же принесла второй стаканчик и бутылку и налила госпоже де Бриенн сливянки, заметив:

— Как же вы бледны, госпожа герцогиня!

— Мне стало гораздо лучше. Останьтесь, — сказала она, увидев, что Агата направилась к двери. — Госпожа де Бриенн хорошо знает, что у меня нет от вас секретов.

— Но секреты могут быть у госпожи де Бриенн, — предположила Агата, берясь за ручку двери. — Все, что вы считаете необходимым, вы расскажете мне потом.

После казни деверя Агата очень изменилась. Дело было не в том, что она питала к нему привязанность. Такой привязанности не было у нее даже к супругу, с которым встречалась раза три или четыре в год, но она носила траур, и этот траур был из самых горьких, траур, на который ложилась тень эшафота. И испытывала она не столько горе, сколько стыд за своего молодого родственника, который обвинил ее госпожу в намерении отравить Мазарини…

— Бедная женщина, — тихо посочувствовала маркиза, провожая взглядом Агату. — Она очень вам преданна, и ей трудно перенести выпавшее на ее долю испытание.

— Вы имеете в виду признания Рику, замешавшие меня и Берто в несуществующий заговор? Я знаю, что она предана мне всей душой, и ни в малейшей мере не виню ее ни в чем. Винить можно только пытки. Под пытками, я думаю, можно признаться в чем угодно, стремясь лишь к одному: прекратить невыносимые страдания. Но вернемся к гостю, который только что побывал у меня. Я в смятении и не знаю, как мне отнестись к тому, что услышала. В виде признания в любви маршал д’Окенкур предложил мне нечто немыслимое!

— Что же именно, скажите!

Изабель стала передавать речи своего гостя и еще не дошла до конца, как госпожа де Бриенн начала смеяться. Изабель не ожидала от нее подобного легкомыслия.

— Неужели вам кажется это смешным? — осведомилась она оскорбленным тоном.

— Конечно! И я надеюсь, что мы посмеемся с вами вместе. Три года назад, маршал, считая, что пал жертвой финансовых несправедливостей, сделал точно такое же предложение Мадемуазель, передав его через герцога Лотарингского, который в тот момент был союзником фрондеров. Предложение ее воодушевило, и она готова была принять его, но внезапное исчезновение герцога Карла и возвращение короля в Париж помешали переговорам.

— Он просил ее лечь с ним в постель? — недоверчиво переспросила Изабель.

— Вы прекрасно знаете, что добродетель Мадемуазель неприступна, и она все еще надеется выйти замуж за принца де Конде, когда его законная супруга наконец примет решение переселиться в мир иной. На крайний случай, она согласилась бы стать женой герцога Лотарингского. Но мы сейчас говорим об Окенкуре. Как видите, его идея родилась не сегодня. Ваша красота возродила к жизни его чудесный прожект, он приспособил его к злобе дня и очень им вдохновился.

— Иисус сладчайший! — воскликнула молодая женщина. — Да он же настоящий преступник! Он, видимо, забыл, что ни Перонн, ни Ам не его личная собственность!

— Так-то оно так, но причиной всему его испепеляющая ненависть к Мазарини. Сен-Форже недавно рассказывал моему племяннику, что на обеде в Сент-Убере у герцога де Шона, губернатора Пикардии, ваш воздыхатель позволял себе такие грубые выражения по отношения к кардиналу, какие и повторить невозможно.

— Но мне-то что делать во всей этой истории? — простонала, чуть не плача, Изабель.

— Думаю, что вы попросите д’Окенкура написать письмо, в котором он заявит о своей готовности оказать какие угодно услуги вам и господину принцу. Это письмо вы отправите принцу тем путем, каким отправляете обычно письма, но сделав приписку собственной рукой и сообщив о бесчестном характере предложений маршала. А потом посмотрите, что из этого выйдет.

— Ни за что на свете я не стану пособницей Конде в завоевании Франции! Да, я очень хочу, чтобы он вернулся! Хочу, чтобы он был прощен и вновь занял место, достойное своей славы! Хочу! Но не таким путем!

— Ваша приписка откроет принцу глаза на тех людей, которые спешат к нему, предлагая оказать услуги.

Изабель последовала совету старшей подруги и получила от маршала письмо, подчеркнув, что ее оно ни к чему не обязывает, она ничего не обещает и не берет на себя никаких обязательств. Маршал продолжал свои любовные излияния, украшая их театральными жестами, но Изабель его не слушала. Письмо отправилось в Брюссель. Изабель с немалым интересом стала ждать на него ответа.

Однако реакция принца де Конде оказалась вовсе не такой, как ожидали обе женщины. Принц уже успел убедиться в скаредности и ненадежности своих союзников и передал письмо непосредственно графу де Фуенсальданья, главнокомандующему испанскими войсками во Фландрии, а тот имел неосторожность доверить его своему секретарю, который был шпионом Мазарини. Не прошло и нескольких дней, как пресловутое письмо лежало на столе кардинала.

Надо сказать, что оно не произвело на него большого впечатления, он прекрасно знал, что испанцы в данный момент не готовы вкладывать большие деньги в войну. Он призвал к себе д’Окенкура, но вместо того, чтобы отправить его прямиком в Бастилию, пожурил по-отечески за заигрывания с врагом, после чего предался воспоминаниям о славных заслугах маршала перед Францией, и вспоминал так прочувствованно, что оба они растрогались до слез. После чувствительной сцены маршал поклялся в неизбывной преданности короне и был отпущен.

Секретаря-шпиона в то же самое время подвергли допросу с пристрастием. От него добивались сведений о том, что происходило на самом деле и что задумывалось, и добивались так старательно, что бедный секретарь умер.

Изабель ни о чем подобном не подозревала и ни о чем не тревожилась. Д’Окенкур исчез с ее горизонта, и она этому очень обрадовалась. Зато Мазарини о ней не забыл и приказал аббату Фуке следить за герцогиней с особой пристальностью.

Аббат, еще более влюбленный, чем когда бы то ни было, ограничивался до сих пор тем, что наблюдал за домом герцогини, не показываясь ей на глаза. Но Изабель уехала в Мелло, затруднив тем самым аббату задачу. В Париже ему не трудно было замешаться в толпе, сделаться незаметным, и он наблюдал за своей добычей с самого близкого расстояния. В Мелло было все по-другому — мало того, что замок стоял на возвышении, что давало возможность наблюдать за окрестностями, еще и Бастий, наделенный геркулесовой силой, бдительно следил за всеми к нему подступами.

Базиль Фуке поселился в небольшой харчевне неподалеку от замка и нанял людей, которых стал посылать туда под разными предлогами за разными надобностями. Таким образом, он выяснил, что два гонца поочередно и регулярно ездят из Мелло в Брюссель и обратно. Одного из них, некоего Шерона, схватили, но очень быстро с извинениями отпустили. За это недолгое время письмо, которое он вез госпоже де Шатильон, успели переписать. Послание было зашифровано, но прочитать его не составило труда. Впрочем, и содержание было весьма незамысловато: сообщение о визите аббата Виоле, брата президента парламента, преданного интересам де Конде и симпатизирующего Изабель.

Вышеупомянутый аббат — который вряд ли был большим католиком, чем аббат Базиль, и ничуть не меньше него любил ухаживать за дамами — жил в Париже, поэтому организовать за ним слежку не составило никакого труда. В тот день, когда он отправился с визитом в Мелло, Фуке устроил у него обыск. Кардинал даже дал ему приказ арестовать аббата по возвращении, но письма, которые он нашел у Виоле, погрузили его в мечтания и вот, что он написал Его Преосвященству.

«Согласно пожеланию Вашего Преосвященства, аббат Виоле был арестован, и его бумаги мы забрали с собой. Все письма, которые мы у него нашли, были от госпожи де Лонгвиль, и все они свидетельствуют об одном: она страстно желает служить господину принцу и не менее страстно стремится погубить госпожу де Шатильон, уронив ее в глазах брата».

Неожиданное вмешательство госпожи де Лонгвиль в дела ее брата создало новые затруднения для аббата Фуке. Затруднения были следующего рода. Не было сомнений, что госпожа де Лонгвиль намерена наконец оставить Бордо и воссоединиться с братом, а затем любыми правдами и неправдами расправиться с Изабель. Проще всего было вновь возродить заговор с отравлением Мазарини и втянуть в него Изабель и ее друзей англичан, тем более что переписка ее с де Конде не прекращалась…

Однако в планы аббата Фуке не входила казнь на эшафоте той, кого он так страстно желал. Он хотел, чтобы она оказалась в полной от него зависимости и стала его любовницей. Страсти такого рода не смягчает нежность. Тем труднее переносить неутолимое желание.

Между тем аббат Фуке, а значит, и Мазарини, узнали, что переговоры между маршалом д’Окенкуром и графом де Фуенсальданья возобновились вновь. Испанец уже отправил во Францию монаха Арнольфини, своего тайного политического агента, к чьим услугам обычно прибегал при ведении особо деликатных дел.

На этот раз кардинал встревожился. Если крепости Перонн и Ам сдадутся Испании, судьба Франции окажется под угрозой. Время было упущено. Вот-вот наступит зима, а большая часть армии сосредоточена в Пикардии. Мазарини при посредстве королевы отдал приказание Николя Фуке, главному прокурору, уже исполнявшему обязанности суперинтенданта финансов, срочно отправить шестьсот тысяч ливров на нужды армии. И одновременно отправил к маршалу герцога де Навая. Де Навай был в дружеских отношениях с д’Окенкуром и должен был ему объяснить, что адские муки для него не за горами.

А д’Окенкур после небольшого любовного приключения с цыганкой по имени Лоанс вновь зачастил в Мелло и возобновил ухаживания за Изабель. Однако Изабель боялась его теперь, как огня, отклоняла его визиты под всевозможными предлогами, и он видел обычно Агату, а не хозяйку замка.

Д’Окенкур, решивший во что бы то ни стало завоевать Изабель, все время увеличивал ставку, но вместе с тем требовал и все большего возмещения, таким образом откладывая свое предательство на неопределенный срок, при этом дело вел таким образом, что в канцелярии Мазарини сложилось впечатление, что цену беспрестанно поднимает герцогиня. Тогда как герцогиня прилагала все усилия, чтобы удержать де Конде от рокового шага и любыми средствами помешать ему завладеть Перонном.

Бедная герцогиня не знала, что ее письма не доходят до адресата. Ответы, которые она получала, становились все более туманными, в одном говорилось «да», в другом «нет», и дело кончилось тем, что Изабель окончательно запуталась и уже не знала, на каком она свете. При этом ей ни на секунду не приходило в голову, что письма ее перехватывают, а ответы пишет ловкая чужая рука…

Дело кончилось тем, что в Мелло прискакал отряд из тридцати всадников с суровым капитаном де Гомоном во главе. Это было утром восьмого ноября, капитан приехал арестовать герцогиню де Шатильон и госпожу де Рикус. Приказ об аресте отдал кардинал Мазарини.

Глава VI

Три шага по преисподней…

Карета с опущенными шторками уже с полчаса катила по дороге, и только тогда Изабель осознала, что с ней произошло. Во двор замка въехали с громким топотом тридцать всадников, и капитан, их командир, вошел к ней в дом, как в свой собственный. Он отстранял рукой встававших перед ним слуг, прошел прямо к ней в спальню, где она как раз заканчивала завтракать. Суровым тоном, даже не поклонившись, он объявил:

— Госпожа герцогиня де Шатильон-Колиньи, именем короля я вас арестовываю. Извольте следовать за мной.

Ни одна черточка не дрогнула на лице Изабель, она допила молоко и аккуратно вытерла губы салфеткой.

— Не желаете ли оказать мне любезность и показать приказ, который позволяет вам вторгаться в мой дом. И вообще кто вы такой? — осведомилась она.

Капитан представился.

— Капитан де Гомон! Из гвардии Его Преосвященства кардинала Мазарини!

— Подумать только! А мне было послышалось, что вы действуете от имени короля. Хотя, наверное, лучше других знаете, что это совсем не одно и то же. И в чем же меня обвиняют?

— Об этом вы узнаете позже. Обвинения не в моей компетенции. Я обязан доставить лично вас и ваши бумаги, а также лично госпожу де Рикус и ее бумаги тоже.

Изабель удивленно подняла брови.

— Госпожа де Рику занимается не бумагами, а моими волосами. Это сложное искусство, но оно не требует навыков письма. Кроме писем своего супруга, она не держала других бумаг у себя в руках, разве что для изготовления папильоток… Это такие приспособления для завивки волос. Ну что ж, делайте, что вам приказано, но постарайтесь ничего не сломать и не испортить. Все мои ящики не заперты. И куда же вы меня повезете? В Бастилию?

— Не имею права ничего сообщать вам. Извольте поторопиться, мадам.

— Надеюсь, вы дадите мне несколько минут, чтобы я поцеловала сына.

— Безусловно, госпожа герцогиня.

Изабель хотелось бы дать кое-какие распоряжения Бастию, но его не было в замке, как это довольно часто теперь случалось. И она ограничилась приказом незамедлительно отвезти Людовика-Гаспара в Преси к ее матери. Поговорила с Грандье, своим управляющим, и отдельно с Мадлен, его женой. И наконец в сопровождении лакея, который нес ее багаж, спустилась вниз, где во дворе уже толпились слуги и служанки в слезах. Изабель улыбнулась.

— Не плачьте, я еще жива, — ободрила она их весело, но веселость ее была притворной. — Но если не вернусь, позаботьтесь о господине герцоге.

Природа наградила Изабель мужественной натурой, и будущая ее судьба не слишком ее страшила. Она больше опасалась за Агату, которую усадили в другую карету всю в слезах. Она не могла удержать их, вспоминая страшную судьбу деверя. Разные кареты, в которые их посадили, свидетельствовали о том, что они не должны быть вместе. Но почему?

Изабель не сомневалась, что приказ об аресте исходит от Мазарини, потому что ни король, ни королева не могли ее ни в чем упрекнуть. Те несколько писем, которыми она обменялась за это время с Конде, не содержали в себе ничего предосудительного: она все время умоляла его вернуться к исполнению своего долга или, по крайней мере, отпустить от себя Франсуа. Ответы свидетельствовали, что она не в силах сломить волю принца и победить привязанность молодого человека к своему герою. Франсуа готов был следовать за принцем даже на эшафот!

Но она не знала, есть ли какие-нибудь тайны у Агаты. В ее верности и преданности она не сомневалась, они вместе оплакали ужасную смерть юного Рику, ее деверя, но она никогда не заглядывала в письма, которые случалось получать Агате от своего супруга. Агата, как считала Изабель, имела полное право на свою частную жизнь. Оставалось надеяться, что личные дела Агаты касалась только ее и она не допустила в них ничего предосудительного.

Множество вопросов одолевало Изабель, но ответов на них у нее не было. Поэтому она поплотнее завернулась в пушистый мех и забилась в самый угол кареты, решив немного вздремнуть. Серое утро было зябким и промозглым, а карета Изабель, в которой она ехала одна, удобной и уютной. Ее усадили в ее собственную карету, где кучером был один из людей де Гомона. И она, наверное, и вздремнула бы, если бы ее не разлучили с Агатой. Мысли о судьбе несчастной женщины не дали ей уснуть. Какие муки приготовлены для бедняжки?

Наконец кареты въехали в Париж, но на улице Сен-Антуан разъехались в разные стороны. Агату повезли прямиком в Бастилию, а кучер Изабель повернул на другую улицу и после недолгого пути свернул в открытые ворота частного особняка, довольно красивого с виду, но незнакомого Изабель.

Господин де Гомон открыл дверцу и предложил руку, чтобы помочь узнице выйти, но Изабель вышла сама и не спешила идти дальше, оглядывая место, куда попала.

— Куда вы меня привезли? — спросила она. — Чей это дом?

— Вы у меня, — отвечал ей голос, узнать который ей было не трудно.

Перед Изабель стоял аббат Фуке. Он ей поклонился.

Изабель не приняла протянутую ей руку. Она отвернулась, собираясь вновь сесть в карету.

— Везите меня в Бастилию, — распорядилась она. — Когда людей сажают под арест, их везут в Бастилию или в Венсен, но никак не к частным лицам.

— Погодите, герцогиня, проявите понимание…

— Госпожа герцогиня! — оборвала она Фуке. — Мы с вами вместе свиней не пасли! Я настаиваю, пусть меня немедленно отвезут в Бастилию.

— Сожалею, но заниматься вами приказано мне, и я должен вас допросить.

— Вы могли допросить меня и у меня дома.

— Вы запретили мне приходить к вам.

— Не думаю, что вас это удивило. Я еще добавила, что никогда больше не хочу вас видеть. Так что и речи нет, чтобы я осталась хоть на минуту в вашем логове. Везите меня в Бастилию, и там я отвечу на все ваши вопросы.

— Продолжаю сожалеть, но отвечать вы будете здесь! Эй, ребята, — обратился Фуке к гвардейцам, — несите госпожу герцогиню ко мне! При необходимости свяжите!

— Ни за что! Господин де Гомон, если вы дворянин, вы не исполните приказа этого человека! Он всего лишь шпион господина кардинала и не имеет никакого права принуждать меня!

Капитан замер в нерешительности. Возмущенный Фуке повысил голос:

— Исполняйте, черт вас побери! Если вы ее боитесь, я сейчас покажу вам пример!

Фуке протянул руки, чтобы схватить Изабель, но она от него ускользнула и побежала к воротам, которые все еще оставались открытыми, громко крича «На помощь!». В двух соседних домах открылись окна, из них выглядывали люди. Изабель приподняла юбку и побежала быстрее, но ее преследователь уже готов был схватить ее. И схватил бы, если бы она не столкнулась с человеком, идущим ей навстречу. Она чуть было не упала. Но человек, одетый в черное, ловко подхватил ее и, узнав, весело воскликнул:

— Госпожа герцогиня де Шатильон! Какая приятная неожиданность! Однако что с вами случилось?

Изабель тоже его узнала. Это был Николя Фуке, старший брат аббата, королевский прокурор и с недавних пор суперинтендант финансов, самый обаятельный человек в Париже.

— Держите ее крепче! Не позволяйте убежать! — закричал аббат, и, споткнувшись, чуть было не растянулся на мостовой. — Это моя узница!

— С каких пор, братец, вы сделались тюремщиком? — насмешливо осведомился старший Фуке. — Но даже если вы занялись этим ремеслом, вы могли бы выразиться иначе в присутствии столь благородной дамы!

— Как хочу, так и выражаюсь. И не вмешивайтесь в мои дела! Впрочем, если вы настаиваете, то вот приказ, подписанный кардиналом, который передает в мои руку госпожу герцогиню с тем, чтобы я отвез ее в какую считаю нужным тюрьму и допросил ее.

— И вы сочли тюрьмой наш дом? Странная мысль!

— Я тоже так считаю, — подхватила Изабель. — И поэтому продолжаю требовать, чтобы меня отвезли в Бастилию, куда уже отправили госпожу де Рику, мою камеристку. Мне нечего делать в доме этого человека. Тем более что он признавался мне в любви и докучал своими ухаживаниями. У меня есть основания ждать от него всего чего угодно. Он безумен.

— Надеюсь от всего сердца, что вы ошибаетесь на его счет… Хотя, взглянув на вас, могу заподозрить, что вы, может быть, и правы… Однако мы не можем пренебречь приказом Его Преосвященства кардинала. Но, по моему мнению, я нашел решение, которое устроит всех.

— Вы вручите мне эту даму и пойдете своей дорогой, — угрюмо проговорил Базиль.

— Ни за что! Вы готовы довериться мне, госпожа герцогиня?

Свои слова Николя Фуке сопроводил такой очаровательной улыбкой, что Изабель не могла не улыбнуться ему в ответ.

— Смотря что вы предлагаете, господин суперинтендант.

— Я просто-напросто отведу вас к нашей матушке, она живет в главной части дома. Как вы знаете, она достойнейшая женщина, известная всем своими добродетелями и посвятившая жизнь исцелению язв малых сих. Нельзя найти женщины более набожной и благочестивой. Она достойно примет вас и сумеет оградить от любых неприятностей, — прибавил он, сурово взглянув на брата.

С этими словами он, поклонившись, предложил Изабель руку, она тотчас на нее оперлась, и он проводил ее до главной двери, где стоял лакей. Аббату нечего было возразить, и он последовал за ними, бормоча себе под нос что-то нечленораздельное.

Госпожа Фуке, рожденная Мари де Мопеу, была из благородной семьи парламентариев. Эта немолодая уже женщина отличалась удивительным достоинством и несравненной добротой. Видя, как взволнована ее нежданная гостья, она приняла ее с большой теплотой, сказав, что очень рада оказать ей гостеприимство и что госпожа герцогиня может им пользоваться столь долго, сколь это будет необходимо по ее обстоятельствам. Изабель с искренней благодарностью посмотрела на хозяйку дома, небольшого роста женщину, державшуюся так прямо, что она казалась высокой. Ее белокурые волосы уже начали седеть, на них был изящный чепец из тонкого батиста с кружевной отделкой, карие глаза смотрели ясно и доброжелательно. На своего младшего сына госпожа Фуке взглянула сурово, после чего сказала Изабель, что ее сейчас же проводят в отведенную ей комнату, где она сможет получить все, в чем нуждается.

— У меня есть также рабочий кабинет, где аббат сможет беседовать с вами… Днем, но никогда вечером и уж тем более ночью… Поскольку вы в некотором роде узница Его Высокопреосвященства, у вас не будет возможности свободно выходить из дома, но никто не посмеет дурно обходиться с вами ни физически, ни морально. Если вы будете нуждаться в духовной поддержке, к вам придет священник. Если будете скучать, в моей библиотеке немало книг. А если интересуетесь изучением свойств разных трав, я охотно покажу вам свою «пещеру колдуньи», как называет мою лабораторию сын Николя, — заключила она с улыбкой.

Изабель вздохнула с облегчением, тогда как лицо Базиля выразило крайнее разочарование. Заметив это, Изабель вздохнула с еще большим облегчением и поклялась, что будет образцовой гостьей. И еще, что будет держаться как можно ближе к хозяйке дома все то время, что у нее пробудет.

Изабель горячо поблагодарила старшего брата, отвернулась от младшего и пошла знакомиться с местом своего нового обитания.

Ей отвели удобную комнату, обставленную, правда, в суровом стиле прошлого века, с темными шторами, с темным пологом и ковровым стеганым одеялом. Но горничная, встав на колени, уже старательно раздувала огонь в камине белого мрамора, и Изабель с удовольствием опустилась в мягкое удобное кресло, вспоминая с улыбкой расстроенное лицо Базиля.

Всякий раз, когда Изабель предстояло решить сложную проблему, она старалась дать себе отдых и размышлять спокойно и не спеша. И сейчас тоже, сидя в мягком кресле, она согревалась и отдыхала.

Небо послало ей помощь, но положению ее трудно было позавидовать. Она оказалась в руках человека, от которого всегда хотела быть как можно дальше. Слава богу, он хотя бы жил не под одной с нею крышей и не мог донимать ее днем и ночью. Больше собственных неприятностей Изабель тревожила судьба Агаты. Почему ее отправили в Бастилию? В чем ее подозревают? В чем обвиняют? В том, что она была ее наперсницей? Надеются угрозами выманить у нее компрометирующие свидетельства? Вспомнив об участи молодого Рику и несчастного Берто, Изабель содрогнулась. Во что бы то ни стало она должна избавить Агату хотя бы от ужасных пыток, сопровождающих дознание, а значит как можно скорее объясниться с мерзким аббатом.

Согревшись, Изабель почувствовала, что настроена еще более решительно, чем всегда, встала и отправилась в туалетную комнату рядом со спальней. Умылась, вымыла руки, поправила прическу, печально вздохнув об Агате, которая делала это с необычайной ловкостью, взглянула на себя в зеркало и позвонила. В комнату сразу же вошла горничная с подносом и поставила его на столик возле камина.

— Госпожа Фуке просит передать госпоже герцогине, что еду будут подавать в обычные часы, отведенные для завтрака, обеда и ужина. И еще она хотела бы знать, каковы вкусы госпожи герцогини и…

— Передайте госпоже Фуке мою благодарность и скажите, что я всем очень довольна. Скажите также, что я готова принять аббата Фуке в любое время, которое ему подходит, и чем скорее, тем лучше.

Через час Изабель де Шатильон и Базиль Фуке сидели напротив друг друга в рабочем кабинете, который госпожа Фуке предоставила в распоряжение своего сына и который своей простой и суровой обстановкой очень понравился герцогине: в нем ничто не располагало к галантным беседам. Ну разве что ковер на полу! Но без ковра в комнате было бы слишком холодно.

Аббат Базиль сидел за небольшим бюро и поднялся навстречу своей «гостье», указав ей рукой на кресло, обитой кордовской кожей. Она в него опустилась, не произнося ни единого слова и постаравшись сдержать насмешливую улыбку: элегантный аббат всеми силами стремился походить на служащего магистратуры, с головы до пят в черном, белоснежные только воротник и манжеты из фландрского полотна. Но эта одежда не шла ему, да и выглядел он неважно. И поскольку Изабель по-прежнему не произносила ни слова и лишь бесстрастно смотрела на него, Базиль недовольно вздохнул и приступил к делу.

— Госпожа герцогиня де Шатильон-Колиньи, вам ведомо, я полагаю, какие ваши проступки были вменены вам в вину. Они серьезны, но наказанием вам стало всего лишь изгнание в собственный замок. Оказанная вам снисходительность должна была подвигнуть вас на сдержанность и осторожность. Доброта Его Преосвященства…

— Одну минуточку, прошу вас! У меня создалось впечатление, что люди, вошедшие в мой дом и забравшие меня из него, действовали по приказанию кардинала. Но это, по-видимому, какое-то недоразумение. До сих пор лица, принадлежащие к высшей аристократии Франции, могли быть арестованы только королем или регентшей.

— Его Преосвященство никогда не действует, не получив предварительно высшего одобрения.

— Ах вот, значит, как. Тогда скажите мне, чем я погрешила против моих государей, которых бесконечно чту?

Ее бесстрастный тон таил в себе чуть ли не иронию, и Базиль посмотрел на нее с явным неодобрением.

Он взял лежащую перед ним бумагу и начал читать.

— Преступлений довольно! Чего стоит только переписка с внешними врагами Франции, посягающая на безопасность государства и побуждающая одного из ее верных слуг сдать врагам крепости, которые обеспечивают безопасность наших границ!

— Я в этом виновата?

— Неужели вы будете отрицать, что вступили в любовные отношения с маршалом д’Окенкуром, наместником крепостей Перонн и Ам, с тем, чтобы заставить его передать эти крепости вашему любовнику принцу де Конде?

— Удивителен талант всех судейских, и ваш в том числе! Вы переворачиваете все с ног на голову, ища собственную выгоду. Так вот: маршал д’Окенкур сообщил, что влюблен в меня, и предложил отдать две эти крепости принцу де Конде, если я соглашусь принять его у себя в постели.

Аббат заскрипел зубами: картина, что возникла в его воображении, очень ему не понравилась.

— Что, конечно, весьма лестно говорило о моей женской привлекательности. К несчастью, он потребовал еще и миллион двести тысяч ливров на свои расходы, что делало его предложение менее лестным. Прибавлю к этому, что то же самое предложение через посредство господина герцога Карла Лотарингского он в свое время делал Мадемуазель. Условия были примерно теми же, но речь шла не о любовных притязаниях на благородную даму, а о готовности поспособствовать ее браку с…

— Не извольте прогневаться, но мы уклоняемся от темы.

— Я этого не нахожу, но если вы так считаете…

— И что же вы ответили маршалу?

— Что предпочитаю, чтобы свои торги он вел лично с принцем и написал о своем предложении де Конде, а сама по старой дружбе согласилась переслать его письмо.

Глаза Фуке радостно вспыхнули.

— Так вы признаете, что состоите в переписке с врагом нашего государства?

— Мне кажется, что даже для Его Преосвященства будет слишком большой честью считаться нашим государством. Естественно, что я переписываюсь со своим кузеном, и не вам об этом сожалеть. Как раз из этих писем ваши шпионы, перехватывая их, черпают те сведения, добычей которых так гордятся.

— Что вы имеете в виду?

— Что для вас нет ничего невозможного, вы читаете частную переписку. Но вернемся к маршалу. Он доверил мне свое великолепное послание, позабыв сообщить, какое сделал мне предложение. Однако я поспешила исправить его ошибку и сразу же после ухода маршала написала о нем принцу, не сомневаясь, какое огромное впечатление произведет на него этот литературный образчик. В своем письме я подчеркнула, что две эти вещи: моя сдача и сдача крепостей неотделимы друг от друга. А теперь я хотела бы знать, сколько времени вы собираетесь продержать меня здесь?

— Разве вам здесь плохо?

— Мне было бы здесь чудесно, если бы я могла общаться только с вашей матушкой.

— К сожалению, в свою очередь должен вам сказать, что…

— Я вас поняла.

— Подумайте сами, ведь вы могли бы быть в Бастилии. Здесь гораздо уютнее, не так ли?

— Без вас было бы замечательно. Но раз вы здесь, я предпочитаю Бастилию!

— Вполне возможно, вас туда и отправят, если вы будете вести себя неразумно и неосмотрительно. Итак, вы признали, что состоите в переписке с государственным преступником. Но это не единственный пункт обвинения. Есть и другой, гораздо более серьезный: вы злоумышляли против жизни кардинала Мазарини.

— Снова Мазарини! Почему мы должны без конца возвращаться к этому шуту! Можно подумать, что во Франции нет короля! Хотя, да, я понимаю, вам платит Мазарини. Но ему надо бы вести себя поскромнее и поосторожнее! Совсем недавно весь город Париж со свистом и улюлюканьем требовал его головы. Интересно, каким же образом я намеревалась его убить?

— С помощью этой безделушки.

Базиль достал из ящика коробочку с перегородчатой эмалью. Едва взглянув на нее, Изабель рассмеялась.

— Ах, вот в чем дело! Все это было бы смешно, когда бы не было так грустно! Оказывается, всему виной «симпатическая пудра» моего соседа Дигби? Но вы, господин Фуке, можете и сами воспользоваться ею в любом количестве и вызовете только чиханье. Впрочем, она создана совсем для других целей. Достаточно посыпать щепоткой пудры того, кто вас не любит, и… Можете испробовать ее на мне. Кто знает, может быть, я буду вас обожать.

— Мы подмешали ее в еду кошке и собаке, та и другая сдохли.

Изабель перестала смеяться. Она взяла коробочку, открыла ее и увидела, что белейшая пудра сделалась серой. В нее, без сомнения, что-то добавили. Изабель машинально послюнила палец, взяла немного пудры и уже поднесла ее к губам… Но облизать не успела. Базиль схватил ее за руку и вымыл ее руку водой из графина, стоявшего на столе.

— Или вы сумасшедшая, или вы не поняли, что я вам сказал.

— О нет! Напротив! Я слишком хорошо поняла ваши слова!

И под ее взыскующим взглядом Базиль Фуке отвел глаза.

Было известно, что у себя в доме госпожа Фуке устроила что-то вроде лаборатории, где собственноручно готовила лекарства, однако составляющие их отнюдь не всегда были безобидны.

На этот раз Изабель стало страшно: сидящий перед ней человек был в самом деле способен на все, лишь бы завладеть ею. От одной мысли об этом ей стало нехорошо, и она побледнела.

— Вы настоящее чудовище, — прошептала она.

— Да, я чудовище. Но пеняйте за это на себя. Вы превратили меня в чудовище.

— Я не люблю вас. И не полюблю никогда!

— Откуда вы это знаете? Станьте моей, поставьте опыт. И вы измените свое мнение. Другие женщины, а их немало…

— Избавьте меня от списка ваших побед! Хотя я не думаю, что он так уж длинен.

— Вполне достаточен, чтобы я был им доволен. И вы уже тоже находитесь в нем и служите его украшением.

— Каким образом? Не прошло и часа, как я нахожусь в этом доме!

— Новости мигом облетают Париж. В особняке Рамбуйе госпожа де Севинье объявила вчера, что вы были у меня, и все нашли это очень забавным. Неужели так трудно совершить небольшой грешок? Я прошу вас! Молю! Ночь! Всего одну ночь! И вы снова будете в Мелло.

Протянув руки, он медленно приближался к ней, готовый заключить ее в свои объятия. Но Изабель мгновенно вскочила и встала за спинку кресла.

— Еще один шаг, и я закричу!

— Кричите сколько хотите! Матушка у себя в лаборатории в подвале, а все слуги в полном моем повиновении.

Изабель охватила паника. Она бросилась к окну, распахнула его, но аббат уже ее обнял.

— На по-о… — закричала Изабель, но аббат прервал ее крик поцелуем.

В этот миг двери в кабинет распахнулись, и вошла госпожа Фуке.

— Сын мой, — прозвучал ее ровный голос. — Если вам стала чужда забота о том, кто вы, вспомните о том, кем всегда были мы: людьми чести!

— Простите меня, мама! Но эта женщина доводит меня до безумия!

— Тем более вам должно обуздать себя. Нашему родовому гнезду достаточно той беды, что вы пожелали сделать его подобием тюрьмы, не превращайте его в дом позора.

— Я желал только, чтобы госпожа герцогиня обрела достойное убежище. У нее много врагов, даже среди тех, кого она продолжает считать друзьями.

— Кого вы так черните? — вскинула голову Изабель. — О ком вы говорите?

— Об окружении вашего дорогого де Конде. Там вас не любят.

— Вы забыли, что рядом с принцем мой брат, который пожелал следовать за своим военачальником и другом повсюду, куда бы ни направила его судьба. Он…

— Я нисколько не сомневаюсь в чувствах господина де Бутвиля и его преданности своему кузену, но он лишь его соратник и воюет с оружием в руках. Тогда как в Брюсселе есть немало других, чье оружие намного более опасно, потому что действует тайно.

— Кто же это? Почему вы не хотите сказать прямо?

— Хочу. Например, госпожа де Лонгвиль. Это имя говорит вам что-нибудь?

— Анна-Женевьева? Неужели она покинула Бордо?

— Представьте себе! В Бордо она оставила госпожу принцессу де Конде, которую терпеть не может, а сама направилась к своему обожаемому брату. Только ее он теперь и слушает. И когда всплыла правда о ваших намерениях, он ни слова не возразил. Впрочем, вполне возможно, он ничего не знал о них.

— Чего он не знал? — возмущенно повысила голос Изабель, чувствуя, что нервы готовы подвести ее. — О каких моих намерениях?

— О ваших намерениях отравить господина кардинала. О них говорится в письмах госпожи де Лонгвиль, которые мы обнаружили в бумагах некоего аббата Арнольфини, находящегося на службе у графа де Фуенсальданья. И господин принц их не опровергает.

Изабель потеряла дар речи. Похолодев от ужаса, смотрела она на сидевшего перед ней человека, который с издевательской улыбкой топтал все, на что она надеялась и уповала. Он откровенно наслаждался своей победой. Он торжествовал. А у нее к горлу подступали отвращение и тошнота. Ей сделалось еще хуже, когда он не постеснялся прибавить:

— Не стань я ваши защитником, вас ждала бы Бастилия и эшафот.

— А вы теперь просто счастливы, — уронила она, ощутив вдруг смертельную усталость. — Думаю, моя бедная Агата, которую вы не пощадили и подвергли пыткам, сообщила вам все, что вы желали услышать. Все, но только не правду, потому что мы и в мыслях не имели умерщвлять вашего Мазарини! Потому что не убивают подло ядом те, кто принадлежит к благородному роду Монморанси!

Рука Изабель искала спинки стула, чтобы опереться, и нашла руку госпожи Фуке.

— Довольно, сын мой, — произнесла она все тем же ровным голосом. — Я не позволяю вам пользоваться моим домом как предсмертной камерой. Вашему брату также это не понравилось бы.

— Брату! Моему брату! Я знаю, что в семье он самый уважаемый человек, но вы могли бы отдать должное и мне тоже!

— Отправляйтесь в другое место заниматься вашими скверными делами! Я запрещаю вам тревожить молодую даму, которая с этой минуты моя гостья.

— Я не имею права! У меня приказ!

— И у меня приказ. От Господа Бога. Он гласит совершенно иное, господин аббат Фуке. Покиньте кабинет и оставьте нас в нашем женском обществе.

Сжав руку Изабель, госпожа Фуке увлекла ее вниз, к себе в лабораторию, чтобы подбодрить укрепляющим питьем.

— Глядя на вас, я подумала, — с сочувственной улыбкой призналась она Изабель, — что красота — это не такой уж подарок судьбы. Скорее тяжкая ноша.


Маршал д’Окенкур в это время вновь стал изображать из себя союзника принца де Конде. Весть об аресте той, которую он называл «своим прекрасным ангелом», вывела его из себя. Ни минуты не медля, он отправил своего друга, герцога де Навая, к Мазарини с требованием четырехсот тысяч ливров и освобождения герцогини де Шатильон. Его жена, крайне огорченная его действиями, попыталась его образумить. Но маршал ничего и слышать не хотел и продолжал настаивать на своих требованиях, причем с такой настойчивостью, что Мазарини вынужден был отправиться к королеве и попросить ее, чтобы Ее Величество приказала госпоже де Шатильон написать письмо своему пылкому поклоннику.

Повинуясь полученному приказу, Изабель написала д’Окенкуру. Написала и еще одно письмо, письмо принцу де Конде, извещая об опасности, которой подверглась. Мазарини прочитал письмо д’Окенкуру и остался не слишком им доволен. Между тем время не позволяло ждать. Конде отправил в Перонн отряд в три тысячи человек под командой де Бутвиля и де Персана.

Напуганный опасностью, кардинал поспешил с отправкой четырехсот тысяч ливров, приказав господам де Наваю и де Ноаю во что бы то ни стало договориться с маршалом. А требования маршала между тем возросли: теперь он хотел, чтобы управление Перонном унаследовал его старший сын, а получить хотел семьсот тысяч ливров, которые «понадобятся ему на выплаты пенсий, пособий и компенсаций за погибших, а также на укрепление крепости».

Стало понятно, что герцогиню де Шатильон придется освободить как можно скорее.


Изабель пребывала в доме Фуке уже третью неделю, и, когда господин де Гито приехал туда, чтобы объявить: она свободна, он нашел ее лежащей в постели. Крепкое здоровье Изабель не выдержало испытаний, которым подверг ее аббат Фуке, превратив в последние две недели ее жизнь в настоящий ад.

Благодаря доброте госпожи Фуке, которая взяла Изабель под свое крыло, первая неделя прошла спокойно. Но аббат не сдавался. Выправив подложное письмо от королевы, обращенное к его матери, он вновь получил власть над пленницей. Фуке оставил Изабель в отведенной ей комнате, но приказал забрать окна решетками и поставил у дверей двух стражников, которые не покидали свой пост ни днем, ни ночью. Входить к ней имела право только служанка, преданная всей душой обольстительному аббату, которая обслуживала молодую женщину, и сам аббат. Даже госпоже Фуке было запрещено ее навещать. Госпожа Фуке пожаловалась на строгость содержания старшему сыну, и он поспешил к Мазарини. Мазарини был многим обязан Николя Фуке, так как именно он сумел сохранить для кардинала его деньги в то время, как он находился в изгнании. Однако кардинал отказался смягчить участь пленницы.

— Пусть будет счастлива, что находится не в Бастилии и не в Венсенском замке! Не забывайте, что эта женщина собиралась меня отравить! У меня на этот счет множество подтверждений!

— Ваше Преосвященство не опасается мести принца де Конде?

— Чтобы мстить он должен вернуться. А если он появится во Франции, то будет схвачен и обезглавлен за государственную измену!

— Но герцогиня обольстительнейшая женщина, у нее есть и другие преданные друзья.

— Вы из их числа?

В коротком вопросе таилось подозрение, которое суперинтендант мгновенно разгадал. И ответил с улыбкой:

— Друг и восхищенный почитатель, не более. Ваше Преосвященство знает, что сердце мое принадлежит другой. И все-таки нам бы очень хотелось, чтобы госпожа герцогиня де Шатильон-Колиньи переехала в другое место. Оставаясь под одной крышей с моим братом, она становится предметом сплетен недоброжелателей.

— Со сплетнями ничего не поделаешь. Не забывайте, что милостыню подают только богачам, — проговорил Мазарини, пожав плечами, и дал понять, что разговор закончен.

Но у Фуке был еще один вопрос, и он его задал.

— Вместе с госпожой герцогиней была арестована ее камеристка. Судьи добились от нее признаний?

— Ее не довезли до Бастилии. Понятия не имею, как ей это удалось, но она ускользнула от охранников. Ее так и не нашли.

Николя, будучи человеком с сердцем, попытался поговорить с братом, но тот отправил его куда подальше и раздраженно посоветовал заниматься своими делами и не вмешиваться в чужие. Крестный путь Изабель продолжался.

Каждую ночь аббат Фуке являлся в комнату Изабель и начинал ее допрашивать, не давая ей ни сна, ни отдыха. Он встряхивал ее за плечи, как только сон начинал одолевать ее. Доводил ее до полубессознательного состояния и начинал донимать ласками, против которых она с трудом оборонялась. Изабель больше не раздевалась. Напротив она надевала на себя все, что только могла.

Наступила ночь, когда Базиль попытался совершить над ней насилие, но ее здоровый инстинкт пришел ей на помощь. Она завопила так, что ее крик разнесся по всему дому. И едва только крик смолк, как госпожа Фуке уже колотила в дверь, требуя открыть ей и угрожая сыну, что лакей высадит дверь, если ей немедленно не откроют. Кипя от ярости, сын повиновался. Госпожа Фуке вбежала в комнату и увидела полуобнаженную молодую женщину, которая истерически рыдала на постели. Она поспешила к ней, стараясь помочь и успокоить, а к сыну обратила полную гнева речь:

— Мне трудно поверить, что вы мой сын или просто творение Божие! Но вы носите еще и духовный сан! Гореть вам в аду и мне вместе с вами за то, что дала жизнь чудовищу!

Вмешательство госпожи Фуке подарило жертве двое суток отдыха, но отдыха весьма тревожного, так как она беспрестанно ждала появления своего палача. А потом госпожа Фуке слегла, простудившись, после того как слишком долго пробыла в холодной церкви, и Базиль появился снова…

Теперь он изменил тактику. Стал разыгрывать безобидного воздыхателя. Приносил цветы, сладости, редкие духи… Взглянув на подношения, Изабель, как только у нее прибавилось немного сил, сказала с негодованием:

— Если вы надеетесь завоевать меня, обращаясь, как с куртизанкой, то вы снова ошиблись! Вспомните, кто я такая! И ради любви к Господу, которому вы так скверно служите, оставьте меня в покое!

— Только покоя я и добиваюсь, Изабель! Позвольте мне заключить вас в объятия, прижаться к вам, и мы спокойно заснем, обменявшись одним-единственным поцелуем. Трудно представить, как я устал от нескончаемой битвы, на которую вы обрекли меня. Я обещаю отвезти вас домой… К вашему сыну! Разве вам не хочется увидеть его? Как печально, что он так долго не видит своей матери. А что если он вдруг…

Судорожное рыдание вырвалось из груди Изабель.

— Мой сын! Не смейте говорить о моем сыне!

Из глаз ее хлынули слезы, они текли неостановимым потоком, и Базиль почел за лучшее позвать на помощь свою мать, чтобы она успокоила Изабель. Увидев, в каком состоянии находится молодая женщина, госпожа Фуке расстроилась и рассердилась.

— Если вы желали погубить ее, то гибель не за горами! Но занимайтесь своим грязным делом где хотите, но только не здесь! Я не допущу этого! Я немедленно еду к королеве!

Базиль криво усмехнулся.

— Мысль отнюдь не блестящая, матушка! Королева теперь ее ненавидит. Не забудьте: она хотела убить ее любовника!

Но на следующий день приехал господин де Гито, а с ним вместе весть об освобождении.

Изабель покинула дом госпожи Фуке, опираясь на ее руку. Мадам Фуке проводила ее до самой кареты. Бледная, осунувшаяся Изабель шла неверными шагами, часто моргая, и была похожа на ночную птицу, внезапно попавшую под яркий свет. Свет, казалось, ранил ее, причинял боль.

— Вы слишком слабы, — забеспокоилась госпожа Фуке. — Вам лучше бы еще несколько дней провести у меня, вашей хозяйки поневоле. Я никого больше к вам не допущу!

Изабель не успела ответить. Вместо нее ответил Гито.

— Госпожа герцогиня может ехать, куда ей заблагорассудится, но не имеет права оставаться в Париже. Госпожа де Бриенн, которая, к несчастью, простудилась и вынуждена лежать в постели, просила, чтобы ей доверили герцогиню, но напрасно… За пределами Парижа госпожа герцогиня может жить, где угодно. Так куда везти ее? В Мелло, я полагаю?

Взгляд Изабель остановился на незнакомой карете, на неведомых людях, которые должны были везти ее, и она еще плотнее завернулась в меховую накидку. Как, однако, холодно этим утром!

— А где мои слуги, моя карета?

— Вернулись в Мелло.

Глаза Изабель искали Агату, искали Бастия. Бастия, верного слугу, надежную поддержку! Неужели и он находится в заключении? Жизнь показалась ей сущей бессмыслицей точно так же, как все вокруг.

— Не могу ли я поехать к себе на улицу Жур?

— Париж для вас запретная территория, госпожа герцогиня. Может быть, позже, когда вам будет разрешено испросить прощения у Его Преосвященства…

Слова хлестнули Изабель, словно бичом, и вернули мужество, в котором она впрочем никогда не испытывала недостатка.

— Просить прощения? За что?!

— За то, что участвовали в заговоре вместе с врагами государства.

— Господь свидетель, что я никогда не состояла в заговоре против Их Величеств, которые олицетворяют наше государство.

— Господин кардинал тоже его неотъемлемая часть, и покушаться на его жизнь это все равно, что…

— Ничего подобного! Никогда даже мысленно я не посягала ни на чью жизнь! В том числе и на жизнь господина кардинала! Я не госпожа де…

Еще секунда, и она произнесла бы имя «Лонгвиль». Но она проглотила имя, которое могло бы бросить зловещую тень и на ее любимого брата. Проглотила и произнесла с негодованием:

— Никогда! Вы слышите меня? Никогда я не опустилась бы до подобной низости! А ваш кардинал напустил на меня свору шпионов, разрешил им прибегнуть к самым подлым средствам, чтобы сломить меня, и после этого вы хотите, чтобы я, Изабель де Монморанси-Бутвиль, герцогиня де Шатильон-Колиньи, благодарила его и просила у него прощения?

Из-за каретного сарая во двор выехала дорожная карета, запряженная четверкой лошадей. Хозяин дома, Николя Фуке, вышел из нее и низко поклонился Изабель.

— Я взял на себя приятную обязанность сопроводить вас, госпожа герцогиня туда, куда вы пожелаете. Наша карета более пригодна для вас, чем полицейская.

Лакей распахнул дверцу, и Изабель увидела пухлые мягкие подушки, теплую полость, ножные грелки и без малейшего колебания воскликнула:

— Благодарю вас, месье! Благодарю от всего сердца!

Она поцеловала Николя Фуке и оперлась на его руку, которую он протянул, чтобы помочь ей сесть в карету. Суперинтендант сел с ней рядом.

— Куда вы желаете ехать, госпожа герцогиня?

Изабель удостоила презрительным взглядом аббата Базиля, который, молча и недвижимо, стоял в нескольких шагах от кареты, и ответила:

— В Мобюиссон, пожалуйста! В аббатство Нотр-Дам-ла-Рояль. Покойная госпожа принцесса Шарлотта де Конде очень любила достопочтенную матушку Катрин Орлеанскую-Лонгвиль, которая с прошлого года сделалась там аббатисой. Я тоже немного с ней знакома и уверена, что подле нее я исцелюсь и душой и телом, а потом поспешу к моему сыну!

Неожиданный сюрприз ожидал Изабель. Стоило карете выехать из ворот, толпа, что собралась на улице, разразилась радостными восклицаниями. Изабель не поскупилась на улыбку для незнакомцев, которые еще не успели забыть, что не так давно требовали смерти Мазарини.

Арест Изабель де Шатильон-Колиньи произвел немалый шум в обществе, еще больший сопутствовал ее освобождению. Многоречивый Лоре посвятил ей очередную стихотворную поэму, где были такие строки:

Прелестная де Шатильон,

Чей красотой весь свет пленен,

Она оправдана была

Монаршьей волей короля.

Она свободна и опять

Будет по-прежнему блистать.

Что же касается злосчастного д’Окенкура, который был причиной всех бед, то он получил то, чего хотел от кардинала, поклялся в верности королю и преспокойно удалился в собственные земли, не помышляя больше о своем «прекрасном ангеле». Но прожил он в тишине и спокойствии недолго. Похоже, в этом человеке жил бес непостоянства. Недолгое время спустя, он вновь перешел на сторону врагов Франции. Но счастья ему это не принесло. Через два года, когда французы осадили Дюнкерк, он был убит пулей из французского мушкета. А вскоре великий Тюренн разгромил испанские войска под командованием де Конде в сражении, которое стало называться «битвой в дюнах», так как происходило на морском берегу.


Аббатство Нотр-Дам-ла-Рояль было основано Бланкой Кастильской, матерью Людовика Святого. Его собор и здание благородных очертаний, где располагались кельи, украсили окрестность неподалеку от замка Понтуаз. Аббатство принадлежало цистерцианскому ордену и было предназначено для дам благородного происхождения. Аббатисами в нем всегда были знатные аристократки. Лет десять назад Катрин Орлеанская-Лонгвиль надела монашеское покрывало, а в прошлом году смиренно приняла крест аббатисы. Внутри монастырских стен, в парке, в стороне от основных зданий королева Бланка построила для себя небольшой павильон, чтобы уединяться в нем время от времени, но уединялся там чаще ее сын, Людовик Святой, а потом и внук[23], который любил приезжать сюда, чтобы «посоветоваться с собой в молчании», как любил он выражаться. Сюда в дни своих несчастий приехала его дочь Изабель, ставшая королевой Англии. Отсюда вылетела молния, покаравшая трех невесток короля и их любовников, обрушив на них жестокий пламень справедливости[24]. Впоследствии короли больше не приезжали сюда, зато принцессы и знатные дамы, желая обрести покой и очистить душу, приезжали часто и охотно, наслаждаясь красотой здешних мест, которые так полюбила Катрин Орлеанская-Лонгвиль, сестра герцога и золовка «несравненной» Анны-Женевьевы де Бурбон-Конде. Именно с ней и желала повидаться Изабель, чтобы исцелить даже не столько тело, сколько душу, прежде чем она увидится с сыном. Она не хотела, чтобы мальчик увидел свою мать в слабости, разбитую физически и душевно.

Зима не обошла монастырь снегом, ветром и холодом. Сквозняки гуляли по широким сводчатым коридорам, однако кельи, отведенные для приезжающих, не лишены были необходимых удобств. Матушка Катрин, так же как и монастырский духовник, умела выслушивать и врачевать сердечные раны. Изабель начала исцеление с исповеди и, рассказав все в мельчайших подробностях, почувствовала большое облегчение, словно приняла очищающую ванну, смыв с себя коросту. И сказала духовнику, что, если он сочтет нужным, она не будет возражать против нарушения тайны исповеди. Духовник весьма удивился.

— Такого нет у нас в обычае, дочь моя, — ответил он.

— Я знаю, но предъявленные мне обвинения слишком серьезны. Открывая Господу свое сердце, я открыла Ему все. Я никогда не злоумышляла на жизнь кардинала Мазарини и ничего для этого не делала.

Простая здоровая пища, заботы ученого аптекаря и молодость Изабель вскоре восстановили ее силы. Она собралась домой.

Матушка Катрин не без сожаления прощалась со своей гостьей. Облегчив душу исповедью, излечив ее от болезненных шипов подозрений, восстановив силы, молодая женщина обрела присущую ей веселость, добродушие и любезность. Но в ней созрело и желание восторжествовать над обидчиками, о чем она не стала никому говорить. Обида ее была велика, и она не собиралась забывать ее. Наоборот, не сомневалась, что наступит день, когда все ее слезы отольются злобным кошкам. Придя к аббатисе прощаться, Изабель приняла с открытым сердцем сердечное приглашение навещать монастырь.

— Наш дом всегда открыт для вас, и если вы будете вновь нуждаться в нашей помощи…

— Я всегда буду вспоминать с благодарностью вашу неизмеримую доброту ко мне, досточтимая матушка. И с радостью вернусь сюда, чтобы вновь испытать счастье говорить с вами и молиться.

Неожиданная радость ожидала Изабель при отъезде. Когда она подошла к карете, какой-то человек прыжком соскочил с козел и приблизился к ней. Одна рука у него висела на перевязи. Бастий! Да, это был Бастий, и взрывной характер Изабель тут же дал о себе знать.

— Ну наконец-то! Где ты, спрашивается, пропадал все это время? А ты был мне так нужен! Ты же поклялся своему господину всегда и везде быть для меня защитой!

Бастий опустился перед своей госпожой на одно колено, и лицо его, сиявшее радостью встречи, омрачилось.

— Простите меня, госпожа герцогиня. Я и сам без конца упрекал себя, и поверьте, скорее бы умер, чем изменил слову, данное моему господину в его смертный час. Но я ничего не знал и сам был на волосок от смерти в ту минуту, когда на вас обрушилась беда.

И он рассказал, что за день до ареста Изабель нечаянно попал в стычку, которые нередко случались в Париже, еще не остывшем после безумия Фронды. Получил удар в голову и очнулся на постели в доме старичков-галантерейщиков, которые нашли его у своих дверей.

— Мне невыносимо стыдно, что я не сумел исполнить своего долга, но клянусь спасением души, что произошло это не по злому умыслу, и я покорюсь вашему решению, если вы надумаете меня выгнать. Это не значит, что я покину вас. До тех пор, пока буду жив…

— На сегодня разговоров довольно! У нас немало других дел! И главное, мы должны вернуться домой! Как там мой сынок? Он здоров?

Суровое лицо Бастия осветилось улыбкой.

— Ваш сын чувствует себя лучше всех!

— Ну так скорее к нему! И садись со мной в карету. Нам есть о чем поговорить. Сразу скажи мне, что с Агатой? Ее выпустили из Бастилии?

— Она там и не была.

— То есть как? Ее увезли из Мелло в полицейской карете, охраняемой гвардейцами. Карета ехала передо мной, и уже в Париже на перекрестке мы разъехались в разные стороны. Агата была в ужасном состоянии, боялась тюрьмы и пыток, от которых погиб ее деверь.

— Она не доехала до тюрьмы. Ей удалось сбежать. Никто не знает, как ей это удалось, но во время переезда она сбежала и затерялась в городе. Никому не известно, где она и что с ней сталось.

— Боже мой! Куда она могла пойти? Одна! Ничего не имея! В паническом ужасе! Может быть, она у госпожи де Бриенн?

— Сбежав от полиции кардинала? Вряд ли она отважилась бы тревожить госпожу де Бриенн.

— Тогда куда? В монастырь? К своей матери? Кто может это знать?

Изабель не ждала на свой вопрос ответа. Она откинулась на подушки и погрузилась в эгоистическое блаженство, предвкушая возвращение домой, встречу с сыном и матерью, которая, конечно же, оставалась с Людовиком-Гаспаром, пока ее не было. Пребывание в монастыре принесло Изабель большую пользу, и все же ей не захотелось остаться там навсегда, как собиралась когда-то Анна-Женевьева, тогда еще не ставшая герцогиней де Лонгвиль.

Воспоминание о злобной фурии мгновенно лишило Изабель ощущения безмятежного счастья, какое ее баюкало. Лишенная стыда тварь посмела обвинить ее без малейших на то оснований в попытке отравить Мазарини! Посмела писать об этом в письмах! Тремя кошмарными неделями, которые Изабель провела в особняке Фуке, она обязана преследованию этой злобной фурии! На ее же совести судьба несчастной Агаты де Рику!

— В первую очередь нужно заняться ею! — выпрямившись, вынесла вердикт Изабель, обеспокоив решительным тоном Бастия.

— О ком изволит говорить госпожа герцогиня? — осведомился он.

— Об Агате! О ком же еще? Чья еще судьба может меня тревожить? Ума не приложу, как узнать, где она нашла для себя прибежище! И горячо надеюсь, что она не наделала глупостей!

— Каких глупостей?

— Откуда мне знать? Не бросилась в Сену, когда поняла, что идти ей некуда. В карете она рыдала в голос, страшась участи своего деверя и господина Берто. Господи! Почему мне не сказали о ее бегстве раньше?

— Вы тяжело болели. Но не мучайте себя, я продолжу поиски, и мы найдем ее. У нее есть друзья в Париже, и, кто знает, может быть, ей удалось добраться до Фландрии и воссоединиться со своим супругом. Она вполне на это способна, поверьте!

Возвращение в Мелло было сродни триумфу. Встречать свою госпожу пришли все окрестные жители. Узнав, что она удалилась в Мобюиссон, многие не надеялись ее больше увидеть в этих краях и теперь радовались ее возвращению. Госпожа де Бутвиль все это время жила в замке и опекала любимого внука, который рос и радовал всех. Мальчику исполнилось уже пять лет, и пора было найти для него достойного воспитателя, человека знающего и покладистого, с которым не трудно было бы ужиться. Изабель не хотела отсылать от себя сына, поместив его в школу. Пусть сначала определится его характер и душевные склонности. Она была счастлива, глядя, как он растет и набирается сил, окруженный их общей любовью, словно крепкий росток под защитой большого дерева.

Приехала в Мелло и госпожа де Бриенн. Она была счастлива вновь увидеться со своей молодой подругой, за которую болела душой все это время. Скольких страшных ловушек избежала Изабель, каким опасностям подвергалась! Госпожа де Бриенн неустанно убеждала королеву в невиновности Изабель, не стесняясь, обвиняла во всех смертных грехах аббата Фуке. По словам госпожи де Бриенн, он был воплощением всех зол и всех дьявольских козней. Таким образом и она ополчалась против Мазарини, раскрывая глаза королевы на тех людей, услугами которых он пользовался.

Анна Австрийская, если только старинная подруга не ополчалась против обожаемого кардинала впрямую, всегда была готова ее выслушать, в особенности когда речь шла о человеке, ей приятном. К герцогине де Шатильон королева давно прониклась симпатией. Через госпожу де Бриенн Ее Величество передала Изабель, что ее с удовольствием вновь увидят при дворе, как только она оправится после перенесенных испытаний.

Узнав о возвращении Изабель, не замедлили появиться в замке ее друзья англичане, Крофт и Дигби, принеся ей, словно волхвы, щедрые дары. Знаменитый «симпатический порошок» оказался не только безвредным, но и не действенным, и лорд Дигби, добавив в него ванили, предложил использовать его на кухне. И как всегда друзья предложили ей сыграть в кегли.

И все же Изабель не чувствовала себя счастливой, хотя на ее туалетном столике ранним утром появились два письма: одно от принца де Конде, второе от Франсуа. Тон писем был совершенно различный, один уповал на возвращение незабываемых часов, другой грозился отрезать аббату Фуке уши, как только он с ним встретится.

Но как раз аббат Фуке и омрачал существование Изабель, не в силах излечиться от своей ставшей наваждением страсти. Он не вернул Изабель ее шкатулку с бумагами, которую забрал при аресте. Точно так же, как не вернул и бумаги, найденные у Агаты. Собственно, всего-навсего несколько писем от ее супруга, который отвечал на ее письма и описывал в подробностях свою жизнь во Фландрии. Письма совершенно невинные, не содержащие никаких государственных секретов и тем более намеков на заговор. Но… По мнению аббата Фуке, это было поверхностное впечатление.

Базиль не хотел ничего иного, как только вновь заполучить в свои руки женщину, которую страстно желал. Став обладателем шкатулки Изабель, он принялся распространять слухи о том, например, что нашел в ней необычайно важные письма де Конде и д’Окенкура, касающиеся планов передачи крепостей Перонн и Ам испанцам. Без стеснения говорил о письмах Изабель к нему, в которых она вспоминает о страстных ночах, проведенных под «благородным кровом госпожи Фуке». Аббат грозил сделать эти «страстные письма» достоянием широкой публики, если Изабель не уступит его желанию. Кое-какие письма уже стали странствовать по улицам. Странные письма, в них описывались «тайные прелести» герцогини. Изабель рыдала от стыда и гнева.

— Никогда я не писала ему ничего подобного, — со слезами ярости твердила она. — В своих записках я запрещала приходить ко мне и требовала оставить меня в покое! Но если подобные гадости будут и дальше распространяться по Парижу, они обесчестят не только мое имя, но и имя моего сына!

— Я убью его! — злобно пообещал Бастий. — Пора отправить аббата к его покровителю Сатане!

— Ни в коем случае! — остановила его госпожа де Бриенн. — Вы сделаете из него мученика, а господин кардинал отправит вас на виселицу или колесует[25].

— А не можете ли вы нам сказать, что́ находилось в вашей шкатулке? — осведомился Крофт, который вместе с Дигби тоже присутствовал на этом совещании.

— Письма господина принца. Весьма сдержанные. Не отрицаю, что в них сквозила нежность, и этим они были мне бесконечно дороги. И еще другие письма. От разных людей.

— В том числе и от маршала д‘Окенкура?

— Да, два письма, не представляющие никакого интереса. Вернее, только его собственный интерес — говоря о любви, он говорит только о деньгах.

— Что может послужить основанием для подозрений в заговоре, — вздохнул Дигби. — Но не вызывает сомнения другое, у негодяя аббата есть в распоряжении человек, который великолепно подделывает ваш почерк, дорогая герцогиня.

— В любом случае, — заявила Изабель после недолгих размышлений, — необходимо изъять у него эту проклятую шкатулку!

— Я займусь этим, — пообещал Бастий.

— Нет, — твердо заявила Изабель. — Аббат отдаст ее мне. Но ты поедешь вместе со мной.

— Мы тоже поедем с вами и с вашими слугами, — поспешили добавить Крофт и Дигби. — В противоборстве с таким опасным человеком никто не будет лишним!

— Чтобы вас обвинили в мятежных намерениях и отправили в Бастилию? Ни за что! — воспротивилась Изабель. — Меня будет сопровождать только Бастий. И разумеется, кучер.

— И я, нравится вам это или не нравится, — вмешалась в разговор госпожа де Бриенн. — Я подруга королевы, у меня безупречная репутация, и каким бы наглым ни был этот аббат, я бы очень удивилась, если бы он в моем присутствии посмел позволить себе что бы то ни было.

Изабель, не колеблясь ни секунды, поцеловала госпожу де Бриенн, верного и преданного друга. Но и англичане не отступались от своего намерения, и тогда Изабель попросила их взять под свою защиту ее мать и сына, поскольку, к несчастью, у маленького Людовика-Гаспара не было отца и защитника.

На следующее утро одетая по последней моде, в элегантном платье из серого сукна, отделанном белым сутажом, в шляпке с белыми, воинственно приподнятыми перьями и всего одним украшением — брошкой с бриллиантами и рубинами на жабо из мехеленского кружева, Изабель села в карету рядом с госпожой де Бриенн. Бастий сел на облучок рядом с кучером, и карета покатила в Париж. Дамы сначала заехали в особняк госпожи де Бриенн, позавтракали и направились на улицу Жуи.

Ворота во двор стояли отворенными, карета въехала и остановилась. К карете сразу же подбежал лакей, и Бастий, не слезая с козел, осведомился, дома ли аббат Фуке, так как его желают видеть госпожа герцогиня де Шатильон и госпожа графиня де Бриенн.

— Пойду узнаю, — отвечал лакей, и в глазах его загорелось любопытство и игривый огонек. Изабель вспыхнула гневом.

В одно мгновение она вышла из кареты, и в то же мгновенье Бастий уже стоял рядом с ней.

— Не стоит меня сопровождать, — заявила она ледяным тоном, — я знаю дорогу. Бастий, ты составишь компанию госпоже де Бриенн.

— Но…

— Я хочу поговорить с ним наедине. Ты будь неподалеку и придешь на помощь, если услышишь мой крик.

Аббат сидел в своем рабочем кабинете и писал письмо. Когда в кабинет вихрем ворвалась его недавняя пленница, он вскочил из-за стола, рванувшись ей навстречу.

— Изабель?! Вы у меня?!.

— Госпожа герцогиня де Шатильон, — сухо, ледяным тоном поправила она его. — Вы никогда не получите права называть меня по-иному. И стойте там, где стоите, — прибавила она, встав сама позади массивного кресла и положив на его спинку руки.

— Позвольте мне хотя бы вас поприветствовать. Я так счастлив!

— Не вижу оснований. Имейте в виду, что я приехала не одна, меня сопровождает госпожа де Бриенн, как вам несомненно известно, близкая подруга королевы. Она ожидает меня в карете, но не будет долго медлить, если я задержусь. Поэтому буду краткой. Я приехала за своей шкатулкой, которую вы украли в Мелло, и за бумагами госпожи де Рику, моей камеристки, чья судьба мне неизвестна, так как я понятия не имею, как вы с ней обошлись и куда она исчезла.

— Она сбежала, и о ней я знаю не больше вашего. Что же касается вашей драгоценной шкатулки, то я не имею ни малейшего желания вам ее возвращать. Разве что вы ее у меня выкупите, — прибавил он с усмешкой сатира.

— И какова ваша цена?

— Не делайте вид, что вы не понимаете, дорогая госпожа герцогиня. Вы прекрасно знаете цену, так же как знаете, что я люблю вас до безумия. Станьте моей, и все будет вашим — золото, драгоценности…

— Вы в самом деле сумасшедший. Мне не нужны ни золото, ни драгоценности. Мне нужно только то, что принадлежит мне.

— А мне нужно, чтобы мне принадлежали вы! Прекратим дурацкую комедию, Изабель, я схожу с ума от любви к вам, и вы это прекрасно знаете!

— Так значит, любовь подвигла вас распространять по Парижу фальшивые письма, которые я якобы писала вам, пылая ответной страстью.

Улыбка аббата стала еще сладострастнее.

— Чудные письма, великолепные письма. В них горит неподдельная страсть. Они вспышки этой клокочущей страсти. Я весь дрожал, перечитывая их. А воспоминание о наших ласках…

— Я больше не сомневаюсь: вы больны. Вы в самом деле сумасшедший. С меня довольно! Шкатулку, и немедленно!

В руках Изабель, затянутых в перчатки, появился пистолет. Изабель сама удивилась своему желанию расправиться с низкой мразью. В первый раз в жизни в ней горело ледяным огнем желание убийства. Базиль не понял, насколько серьезна грозящая ему угроза. Его сладострастная улыбка стала еще игривее.

— Бог мой! Как вы хороши, когда гневаетесь. Но к чему вам эта игрушка? Уберите ее, у вас есть оружие более мощное. Вы получите все без громких хлопков. Все, я повторяю вам! Все, что только пожелаете!

— Поспешите! Мое терпение на пределе!

— Положите пистолет и начните раздеваться. Со вкусом, не спеша…

— Негодяй! Вы мне за все заплатите!

Она вытянула руку, положив палец на спусковой крючок.

— Остановитесь, мадам! Из любви к вашим близким, заботясь о своей собственной судьбе, не убивайте его. Вы слишком дорого за это заплатите!

Изабель невольно опустила руку, обернулась, и глаза ее встретились с глазами Николя Фуке. Он вошел незаметно и стоял у дверей. Как ни гневалась Изабель, она не могла не отдать должного элегантности старшего брата. Строгая одежда королевского прокурора, красивое лицо, куда красивее, чем у младшего, добрая улыбка и прямой взгляд. Старший был противоположностью младшего, чьи глаза всегда были полуприкрыты веками и никогда не смотрели прямо на собеседника. Изабель этого терпеть не могла. Лишь из-за одного этого Базиль Фуке никогда бы не вызвал у нее симпатии. Он был воплощением лицемерия, порока, приводившего Изабель в ужас.

Между тем Базиль зло бросил старшему брату:

— Вы, братец, здесь не у себя дома, а у меня. Не стоит распоряжаться и вмешиваться не в свое дело!

— Вы ошибаетесь! И вы, и я не у себя, а в доме нашей матери, которая по своей доброте поселила нас под своим кровом. Не забывайте этого! А теперь пошлите своего лакея, и пусть он принесет то, что вас просят.

— Поскольку просьба исходит от вас, я предпочитаю исполнить ее сам.

— Ни за что! Или в таком случае я отправлюсь вместе с вами. Я слишком хорошо вас знаю, вы способны выкинуть любую штуку.

Базиль с сардонической усмешкой передернул плечами. Его усмешка не прошла незамеченной для Изабель. Аббат и в самом деле был способен на все, способен был даже убить собственного брата, лишь бы добиться своего! Она вновь подняла пистолет.

— С вашего разрешения я пойду с вами. Этому человеку никогда нельзя доверять.

Изабель не без содрогания вновь оказалась в той самой комнате, где тюремщик пытался ее изнасиловать, по счастью, безуспешно, и сразу же увидела свою шкатулку из драгоценного дерева с накладками из позолоченной бронзы, стоящую на консоли.

— Советую вам проверить, все ли бумаги на месте, — подал голос Николя Фуке.

Но Изабель и без его совета уже принялась пересматривать письма.

Чувствуя себя под надежной защитой, Изабель даже позволила себе весело рассмеяться, обнаружив письмо, написанное ее почерком. Фальшивое письмо.

— Мне не с чем вас поздравить, — сказала она, обращаясь к Базилю. — Только почерк может создать иллюзию моего письма. Но стиль… Стиль совсем не мой. И ни одной орфографической ошибки! А я, увы, грешу ошибками. Теперь верните мне бумаги госпожи де Рику.

— Насчет ее бумаг я не буду с вами спорить, — отозвался аббат, подошел к шкафу и достал с полки другую шкатулку, куда более скромную на вид. — В ее письмах нет ничего интересного.

Изабель с трудом удержалась, чтобы не выдать себя возражением. «Неинтересные» письма госпожи де Рику, подписанные ее мужем, как раз и были самыми важными зашифрованными посланиями. Только они и могли быть интересны для шпиона.

Перед тем как покинуть особняк на улице Жуи, Изабель горячо поблагодарила Николя Фуке за его вмешательство и попросила передать свои приветы госпоже Фуке, которая, засучив рукава, трудилась у себя в лаборатории, растирая и смешивая в каменной ступке таинственные травы с резким запахом. Бастий укладывал шкатулки в карету, Изабель стояла рядом, собираясь в нее сесть. Проходя по двору мимо аббата, она не удостоила его ни взглядом, ни словом. Базиль Фуке бросился за ней и попытался заговорить.

— Госпожа герцогиня, — начал он.

Уже встав на подножку кареты, Изабель повернула голову и произнесла ледяным тоном:

— Не желаю ни слышать вас, ни видеть. Никогда! Наши отношения закончились здесь и навсегда.

Вечером того же дня Базиля Фуке призвал к себе Мазарини. Кардинал явно был в дурном расположении духа и отдал категорический приказ не докучать больше герцогине де Шатильон никогда и никоим образом.

Изабель вернулась в Мелло, преисполненная блаженным чувством освобождения. Как бы ни был упрям и упорен аббат Базиль, он не посмеет ослушаться старшего брата, и уж тем более распоряжения кардинала, на службе которого мало-помалу приобретал себе весьма кругленькое состояние. Но на протяжении сентября Изабель еще дважды пришлось встретиться с аббатом лицом к лицу.

В первый раз это случилось в монастыре Милосердных сестер, на улице Вьё-Коломбье, куда Изабель приехала вместе с госпожой де Бриенн. Они сидели в приемной и беседовали с настоятельницей, когда в обители появилась госпожа Фуке в сопровождении своего сына, аббата Базиля, который на этот раз выглядел необыкновенно смиренно и благочестиво. Госпожа Фуке давно дружила с настоятельницей и сразу же направилась к ней. Увидев перед собой аббата, Изабель вскочила так резко, что уронила стул. И тут же опустилась перед настоятельницей в глубоком и почтительном реверансе.

— Прошу вашего снисхождения и прощения, мать настоятельница, — произнесла она так громко, что все разговоры в приемной смолкли, — но я не в силах выносить вид и присутствие этого человека!

— Дочь моя, — мягко сказала настоятельница, — вспомните о том, что вы христианка, и должны все, что тяготит ваше сердце, слагать у креста Распятого.

— Я не забываю об этом, досточтимая матушка, но чаша переполнилась. И я не могу! Не могу! Простите меня!

Изабель побежала к выходу, прикрывая лицо платком. Она так побледнела, что ее подруга, боясь, как бы бедняжка не упала в обморок, поспешила за ней следом и во дворе взяла ее под руку и помогла усесться в карету.

Второй раз, все в том же самом месяце сентябре, Изабель встретила аббата Фуке на ярмарке Сен-Лоран, где она прогуливалась в обществе Месье, Мадемуазель и принцессы-курфюрстины[26]. Внезапно она почувствовала на себе тяжелый неотступный взгляд, обернулась и увидела аббата в нескольких шагах от себя.

— Могу я попросить у вашего высочества, разрешения, — обратилась она к Месье, — надеть на лицо маску? Здесь находится человек, который внушает мне ужас.

— Кто же это? — удивился принц, нащупывая рукой золотой лорнет, который носил на груди.

— Негодный аббат Фуке! — воскликнула Мадемуазель. — Пожалуй, я последую вашему примеру, герцогиня!

Курфюрстине не оставалась ничего другого, как сделать то же самое. Три маски одновременно прикрыли лица. Аббат опустил голову и затерялся в толпе.

Вечером Мадемуазель открыла свой дневник, куда заносила события дня, и записала:

«Признаюсь честно, ни одна женщина не имела столько оснований ненавидеть мужчину, сколько герцогиня…»


На этот раз герцогиня могла быть уверена, что мучитель оставил ее в покое.

В Мелло Изабель вернулась незадолго до новогодних праздников и, к своей большой радости, нашла там Агату. Привез ее в Мелло Уильям Крофт.

История Агаты была, как оказалась, библейски проста. Молодой женщине удалось обмануть бдительность стражей и сбежать. Она неслась вперед со всех ног, ничего не видя и не слыша, и со всего размаху уткнулась в знакомого англичанина, который в эту минуту выходил из зеленной лавки, сделав там заказ. Из несвязной, прерываемой рыданиями речи несчастной он уловил суть дела, быстро посадил ее в свою карету и, погнав лошадей, привез к себе в дом, где сдал с рук на руки своей экономке, попросив спрятать Агату как можно надежнее, а тем временем он и Дигби отправятся на розыски госпожи герцогини.

Дигби и Крофт сразу же поскакали в Париж и узнали о том, что Изабель стала пленницей аббата Фуке. Узнать об этом не составило большого труда — по Парижу поползли слухи, и во всех гостиных их обсуждали с большим азартом. Освобождение молодой женщины спустя три недели, ее болезненное состояние и желание отправиться в монастырь Нотр-Дам-ла-Рояль заставили замолчать все злые языки. Сама королева попросила своего кюре помолиться о душевном покое и улучшении здоровья герцогини де Шатильон, которую, если и можно было в чем упрекнуть, так только в верности своим друзьям. Все придворные последовали примеру королевы.

Но Крофт привез из Парижа не только Агату, но и немало ободривших Изабель новостей.

Несколько месяцев Изабель прожила в любимом Мелло спокойно и счастливо, занимаясь сыном и матерью, которая жила теперь больше у нее, чем в Преси, а потом и сестрой, Мари-Луизой, которая приехала к ней и снова была беременна, но переносила свое состояние легко. Может быть потому, что за годы супружества успела к подобному привыкнуть.

Изабель часто получала письма от Конде, они были полны нежности и согревали ее сердце. Но когда вскоре король поставил во главе своих войск маршала де Тюренна, эта новость вновь открыла незаживающую рану в сердце Изабель. Она видела впереди нескончаемый поединок между принцем и де Тюренном, видела потоки крови, где смешалась кровь французов с кровью испанцев, которыми командовал Конде…

Она еще не знала, какой страшный удар уготован ей впереди.

Осенью 1657 года ее обожаемый сын Людовик-Гаспар упадет с лошади и умрет у нее на руках. Единственным утешением обезумевшей от горя матери послужит то, что она сама закрыла ему глаза…


Принцесса вандалов

Часть вторая

Почти королева

Принцесса вандалов

Глава VII

Примирение…

Смерть сына — такая жестокая, такая неожиданная — раздавила Изабель. Целыми днями она не выходила из спальни, сидела в полутьме, смотрела на языки пламени в камине и не видела их. Она почти ничего не ела, почти не спала и слабела с каждым днем все больше. Мать и госпожа де Бриенн, которая не покидала Изабель, смотрели на нее с отчаянием. Единственный, кого принимала Изабель, был курьер из Брюсселя. Письма были единственной ниточкой, которая привязывала ее к жизни.

Из Брюсселя приходили письма не только от принца де Конде. Госпожа де Лонгвиль выразила ей свои соболезнования, а главное, попросила прощения.

Просить прощения было настолько не в привычках божественной Анны-Женевьевы, что Изабель трижды перечитала письмо, чтобы увериться, что она не грезит. Но нет! В письме черным по белому было написано, что прежде всего Анна-Женевьева желает примириться с Богом. И путь к этому примирению, как она справедливо полагает, немыслим без примирения с той, чьей гибели она желала с такой страстью, что готова была послать ее на эшафот!

Даже если эти строки были уступкой обожаемому брату и написаны из желания угодить ему, для Изабель они были необыкновенно важны. Она заплакала, испытав неимоверное облегчение. Больше ей не придется воевать и обороняться. Враг сложил оружие. Ей почудилось даже, что бывшая соперница указывает ей дорогу, которой должна последовать и она. Может быть, самое лучшее решение это сложить оружие к подножию алтаря?

Фронда окончена, а вместе с ней и война герцогинь. Не пора ли отвернуться от земных дел и начать торить путь к небесам?..

Но жизнь не отпустила Изабель. Она вынудила ее вступить в новую борьбу. В безрадостную борьбу за наследство.

Людовик-Гаспар был последним герцогом де Шатильон, и его матери, Изабель де Шатильон, не приходило в голову беспокоиться о наследстве. Но его гибель — горестная смерть семилетнего мальчика — отворила двери другим наследникам, о которых до сей поры она и не подозревала. Изабель никто не сказал, что у братьев де Колиньи были две старшие сестры, которые, очевидно, находились в ссоре с семьей: Анриетта, графиня де ла Сюз, и более знатная, Анна, герцогиня Вюртембергская. Они никак не давали о себе знать, пока был жив их племянник, но сразу же заявили свои права на землю, как только его поглотила земля. Объявили себя полноправными наследницами согласно праву по обычаю.

Нужно сказать, что во Франции вопрос о наследовании не везде решался одинаково.

В южных провинциях, где царило римское право, Изабель считалась бы единственной наследницей всего имущества и унаследовала бы его. Но в провинциях, где наследование осуществлялось по обычаю, существовала дюжина различных вариантов. В одном краю мать вообще не являлась наследницей и наследниками считались только дети. В другом ей выделялась определенная часть наследства. В третьем — она наследовала мебель и то имущество, которое принадлежало супругам совместно. Именно третий вариант распределения наследства и был принят в Париже и Орлеане, и по нему должно было быть разделено имущество Людовика-Гаспара.

Словно по волшебству возникшие из небытия сестры Гаспара мгновенно присвоили себе земли, расположенные в Пуату и Бретани, даже не потрудившись приехать с визитом и познакомиться с Изабель, которую поспешили ограбить. Но это было еще не все: речь пошла и о замке Шатильон-сюр-Луэн, который они решили выставить на продажу. Этого Изабель не смогла стерпеть. К действиям ее подтолкнул президент Виоле, а ее права приготовились защищать судейские Ферран и Адвокат — не правда ли, прекрасная фамилия для юриста! — чиновники, находящиеся на службе у принца де Конде. Именно от них она узнала, что ее брачный контракт предоставляет ей пользование этим замком и право в нем жить до самой ее смерти. Несмотря на неоспоримость прав герцогини и ее протесты, замок торопился продать маршал Альбре, который не принадлежал к членам семьи, но которому госпожа де ла Сюз задолжала ни много ни мало шестьсот тысяч франков, поскольку слишком пылко любила играть в карты. Заем она обеспечила гарантией в виде причитающейся ей доли Шатильона. Советчики Изабель воспротивились изъятию Шатильона из пользования герцогини, а значит, и его продаже, настаивая на ее праве обитания в замке. Завязалась нескончаемая битва адвокатов и прочих судейских чиновников, которая продлилась без малого пять лет. Главной целью, которой добивались друзья Изабель, было вернуть ее к жизни, пробудить в ней боевой дух. И к великому удовлетворению близких ей людей, им это удалось.

Между тем госпожа История торопилась дальше, прибавляя новые горести к горю Изабель. Горести эти касались самых дорогих ей людей — ее брата и принца де Конде…

Фронда умерла, и Мазарини, восстановленный во всех правах после коронации короля, проявил во всей полноте свои дипломатические способности. А он был гением дипломатии.

В первую очередь, он изолировал Испанию, подписав договора о союзничестве с Англией и немецкими князьями, а затем поручил де Тюренну во что бы то ни стало освободить от испанцев север страны. В июне 1658 года кровавая «битва в дюнах», имевшая целью освободить Дюнкерк, уничтожила самую сильную часть испанской армии. Д’Окенкур был убит, де Бутвиль взят в плен, а принцу де Конде с большим трудом удалось ускользнуть от преследователей, желавших завладеть его головой.

Получив эти новости, Изабель пришла в ужас. Ужас леденил ее, лишал сна. Ее возлюбленный и ее брат по-прежнему подлежали казни, оказавшись на французской земле. Конде остался в живых. А Франсуа? Что сталось с Франсуа?

— Позвольте мне отправиться на его поиски, — обратился к Изабель Бастий. — Здесь я вам сейчас не нужен, может, там, в дальних краях, я сумею его отыскать. Если он стал пленником маршала де Тюренна, ему не грозит никакая опасность. Они воевали вместе, и господин де Тюренн не сможет отдать палачу отличного воина, с которым сражался бок о бок.

Изабель не оставалось ничего другого, как ждать. И молиться! Молилась она всегда. Ей не были свойственны театральные приливы чувств, какими отличалась герцогиня де Лонгвиль, ее вера, совсем не кичливая, была, быть может, более глубокой. Или стала глубокой в дни ее горького горя, которое очень сблизило ее с матерью.

Смерть внука стала тяжким испытанием для госпожи де Бутвиль, и она охотно уехала бы к старшей дочери в Валансэ, где ее ждала целая орава детишек, которых прилежно рожала Мари-Луиза, но она не смогла оставить Изабель наедине с ее горем. Ее удивило затворничество Изабель на несколько недель в монастыре Мобюиссон, но вместо того, чтобы задавать вопросы дочери, она стала задавать их себе. Она привыкла видеть дочь в гуще событий, пренебрегающей опасностями, в этом Изабель была похожа на своего отца. От него она унаследовала отвагу, смешливость, язвительное остроумие и ненасытную жажду жизни. Но все это кануло в черную яму, куда опустили гроб ее дорогого мальчика. Смерть сына и унижения, которым подвергла Изабель извращенная страсть презренного шпиона-аббата, надорвали силы Изабель. А теперь она жила в непрестанном страхе, что вот-вот услышит весть, что голова последнего Монморанси упала на эшафоте так же, как голова ее отца и дяди! А вокруг по-прежнему продолжалась война, опять война, все та же война! Нелепая война, кровавая война, вынуждавшая брата идти на брата!

Ни Изабель, ни госпожа де Бутвиль, живя вдалеке от двора, не знали, что Мазарини, которому король вернул все его полномочия, прилагает огромные усилия, чтобы положить конец разорительной войне и всем тем безумствам, которые омрачали жизнь Франции в последние годы. Кардинал стремился как можно надежнее укрепить трон двадцатилетнего короля, чей характер обозначался все явственнее, меж тем как здоровье Мазарини слабело. Но кардинал чувствовал, что пришло время, когда он сможет добиться своей главной цели: положить конец нескончаемой войне с испанцами, связав руки государям самым надежным из мирных договоров — брачным контрактом. Своих тайных планов он не открывал никому, кроме королевы, от нее у него не было секретов.

Можно на это возразить, что Анна Австрийская была родной сестрой короля Филиппа IV… Но с того дня, когда она стала супругой короля Франции Людовика XIII, прошло уже много времени, менялись цели, задачи, менялись люди… Словом, все предстояло начать заново. И вот когда после кровавой «битвы в дюнах» в Париж приехал тайный посланец граф де Пимантель, он не вызвал ни у кого особого любопытства. Такие посланцы благодаря де Конде или помимо него часто появлялись в Париже, и к ним уже привыкли. Но этот посланец приехал с тем, чтобы подписать предварительное соглашение, которое Мазарини заключал с противником, уставшим донельзя от военных действий и со вздохом облегчения принимающим «почетный мир».

После множества приездов и отъездов курьеров, после множества предложений и контрпредложений, после гор посланий с одной и с другой стороны было наконец решено, что кардинал Мазарини и Луис де Харо, министр Филиппа IV, встретятся на границе двух королевств, на острове Фазанов, расположенном в устье небольшой баскской реки, подкрепляющей преграду Пиренеев. Переговоры на острове длились долгих три месяца, особенно долгих для ревматических костей двух договаривающихся стариков.

Кардинал с большой твердостью, а главное с несравненным дипломатическим искусством отстаивал интересы Франции, не забывая посылать письма с отчетами королю и королеве. Переписка от этого времени осталась обширнейшая. Наконец договаривающиеся стороны согласились на том, что руки инфанты Марии Терезии и ее двоюродного брата Людовика XIV будут соединены. Решение принесло большое удовлетворение политикам по обе стороны Пиренеев, но праздновать победу было еще рано. Возникли серьезные препятствия: во-первых, юный король не желал жениться на инфанте, во-вторых, испанцы требовали, чтобы их верный союзник принц де Конде был бы не только прощен и помилован, но чтобы ему вернули все его имущество, права и привилегии. Обойти эти препятствия было невозможно, их необходимо было как-то устранить.

Мазарини сделал перерыв в переговорах и отправил короля, двор и всех, кто желал за ним последовать, в Шамбери под предлогом возможной женитьбы короля на сестре герцога Савойского. Передышка давала ему время для новых попыток повлиять на молодого короля. Вся беда была в том, что Людовик так яростно отказывался от женитьбы на Марии-Терезии, потому что был захвачен своей первой страстной любовью. Он безумно влюбился в одну из племянниц кардинала, прекрасную Марию Манчини, и клялся, что женится только на ней. Обсуждать свое решение он не желал.

Так же неуступчиво повел себя молодой король и по отношению к принцу де Конде. Отдавая должное его полководческому гению, Людовик был готов простить его и вернуть ему имущество, но не… Шантийи! Его Величество и сам полюбил чудесное имение. Как и его отец, Людовик XIII, он любил там охотиться. К тому же оно казалось ему идеальным местом, где он будет жить в мире и согласии с очаровательной Марией и растить многочисленных детей, которых она ему родит![27]

— Любопытно смотреть, как История опять все начинает сызнова, но как бы с другого конца, — заметила госпожа де Бриенн, которая часто приезжала к Изабель в Мелло. — На нашей памяти кардинал Ришелье принудил юного Людовика де Конде-Бурбона жениться на своей племяннице, потом его зять — принц де Конде — стал героем, которого обожала вся Франция. Теперь, наоборот, юный король Людовик XIV Бурбон принуждает кардинала Мазарини отдать ему в жены свою племянницу.

— И кто же в этом споре, по вашему мнению, возьмет верх? — поинтересовалась Изабель.

— Разумеется, победа будет не за любовью. Во-первых, Его Величество уже был страстно влюблен, и тоже в племянницу кардинала, но другую — Олимпию Манчини, которая стала графиней де Суассон. Во-вторых, Мазарини потратил слишком много сил, чтобы государственная машина вновь заработала без сбоев. Он не позволит двадцатилетнему мальчику растоптать каблуком кружево его дальновидных планов. Испания и Франция должны соединиться брачными узами.

Мнение госпожи де Бриенн оказалось совершенно справедливым. Но сначала Мазарини постарался уладить дело «бога войны». Он сумел внушить королю, что, будучи полновластным правителем, он может охотиться в Шантийи, сколько пожелает. Достаточно ему будет сообщить о своем желании поохотиться, как де Конде, его верный подданный, в чем он поклянется, преклонив колено, распахнет перед ним ворота и поблагодарит за честь, так как долгом принца отныне будет служить Его Величеству.

Дело было улажено, и принц де Конде покинул Брюссель, где находился уже семь лет, поступив на службу к испанскому королю. Он двинулся во Францию через земли Шампани. Двор, находившийся до этого времени в Савойе, переезжал теперь в Сен-Жан-де-Люз, и встреча с принцем де Конде должна была состояться в Экс-ан-Провансе. Если бы Изабель так и оставалась в Париже, принц непременно заехал бы туда. Но Изабель получила от него письмо, где он просил ее провести остаток года в Шатильоне.

После многочисленных судебных процессов Изабель перестала чувствовать себя в суровом замке хозяйкой и не слишком любила там бывать, предпочитая дорогой и любимый Мелло, который принадлежал ей и только ей. Но при мысли, что она вот-вот увидит того, кого не переставала любить, она чувствовала жар в сердце, хотя и спрашивала себя, приедет Конде один или со своей сестрой, которая подписывалась теперь «любящей кузиной».

Изабель бесконечно задавала себе вопросы, а принц де Конде не спешил. Он вновь наслаждался восторженными криками толпы, которая на них не скупилась, видя в нем по-прежнему «победителя при Рокруа», каким Конде остался для большей части населения Франции. Есть в истории образы, которым суждена долгая жизнь…

Принц уехал в декабре, и только восьмого января добрался до Куломье, где приложил немало усилий, чтобы наладить отношения супругов де Лонгвиль. Старый герцог не был рад приезду красавицы-супруги, но был вынужден почтительно ей поклониться, так как она явилась не кающейся грешницей, а почтенной ревнительницей веры и церкви, преданной всей душой небесным благам. Как можно было ей отказать, когда она предложила мужу, принять им вместе, держась за руки, святое причастие?

Успокоившись относительно судьбы сестры, Конде направил кортеж к Шатильону, предварительно отдав своим людям весьма строгие распоряжения. Герцогиня собиралась принимать их лично, и принцу не хотелось, чтобы она вспомнила, как недружественно он и его люди обходились с местными жителями после сражения при Блено.

Двенадцатого января они прибыли на место, люди де Конде рассеялись по городу, а он сам в сопровождении всего одного офицера направился в замок. На пороге Изабель приветствовала их глубоким реверансом, за которым последовало радостное восклицание.

— Франсуа!

Сестра узнала брата.

И вот она уже в его объятиях, смеясь и плача от радости, что видит его живым. А она-то не спала ночей, представляя, как он сидит в темнице и ждет суда, который непременно вынесет ему смертный приговор!

— О, монсеньор! Какую радость вы мне подарили! Как же вам это удалось?

— Если бы я знал, что ты украдешь у меня встречу, на какую я вправе был рассчитывать, я оставил бы тебя при дворе, — ворчливо произнес принц. — А теперь пусти меня на его место! — обратился он к Изабель.

— Простите меня, монсеньор, но я так боялась, что больше его не увижу! Вы сотворили настоящее чудо!

— Никакого чуда! Или вы могли подумать, что, оговаривая условия моего возвращения, я могу позабыть о судьбе моего лучшего офицера? Честно говоря, мне не пришлось особенно трудиться. Он стал пленником де Тюренна, который был когда-то его командиром и знает ему цену. Он вернул мне его даже без моей просьбы.

— Маршал по-настоящему храбрый и достойный человек, — со вздохом сказала Изабель. — Я непременно поблагодарю его.

— Он может подождать, я нет! Бутвиль, исчезни! Отправляйся и займись размещением людей. В замке сестры ты почти как у себя дома. Мы увидимся за ужином. А что касается вас, моя милая…

Не говоря больше ни слова, Конде подхватил ее на руки и бросился к лестнице. Остановился он только на втором этаже, в спальне Изабель, опустил ее на постель и стал торопливо раздеваться. Изабель раздевалась столь же торопливо. Он схватил ее в свои объятия и сказал:

— Господи, как же ты хороша! Ты еще красивее, чем в моих воспоминаниях! Но что я сказал такого смешного?

Изабель не могла удержаться от смеха.

— Любовь моя, вот уже много-много лет при каждой нашей встрече вы говорите мне одно и то же.

— Вы должны быть довольны этим, а не смеяться глупым смехом. Это значит, что время не имеет над вами власти!

Но принцу было не до дискуссий, и в комнате больше не слышалось ни единого слова. Тихо потрескивал огонь в камине, недовольно скрипела кровать под тяжестью тел страстных любовников. А Изабель? Она издавала что-то вроде удовлетворительного мурлыканья…


Гости пробыли в Шатильоне всего два дня, и герцогиня принимала их со свойственной ей веселой грациозностью, которая не покидала ее никогда. Или вернее, очень редко. Темные ночные часы принадлежали принцу де Конде, а днем Изабель всячески старалась, чтобы ее гости, возвращающиеся на родину, и их двойной эскорт — из прежних мятежников и гвардейцев кардинала, которых тот отрядил, чтобы обеспечить их безопасность, — увезли с собой самые лестные воспоминания о своем пребывании у Цирцеи. И в самом деле, все были очарованы. И первый — Франсуа, который охотно остался бы у сестры, избежав тягостного и неизбежного обряда раскаяния.

— Мне бы так хотелось поселиться здесь с вами, — сказал он. — Жить, как мы жили когда-то у нас в Преси. В погожие дни я выезжал бы на охоту, и за мной по пятам бежала бы длинноухая собака. Вечером мы сидели бы с вами у камина, поставив ноги на скамеечку, и болтали бы обо всем и ни о чем или читали книги. А в дождливые дни играли бы в шахматы…

— Не воспримите мои слова как упрек, братец, но вы сами выбрали стезю войны, а войны или выигрывают, или проигрывают. Разве вы не чувствуете себя счастливым от того, что обязаны произнести всего лишь несколько покаянных слов, а не…

— Ехать прямиком в заточение с перспективой подняться на эшафот, обтянутый черным крепом?

— Почему же вы не остались служить у маршала де Тюренна, который так высоко ценил ваши воинские доблести?

— А почему вы не стали возлюбленной де Тюренна, а хранили верность нашему принцу? — осведомился Франсуа по-солдатски грубовато. — Вопросов два, а ответ один: потому что и вы, и я любим принца, правда, каждый на свой лад. И я ни о чем не жалею. Если бы мне предложили начать все сначала, я поступил бы так же.

— По примеру нашего отца, который дрался на дуэлях вопреки всем запретам?

— Можно сказать и так.

Они замолчали и сидели, глядя на пылающий в камине огонь. Если судить по живому лицу Франсуа, мысли, в которые он погрузился, были совсем невеселыми. Изабель тихо спросила:

— Чего вы страшитесь, Франсуа?

— Бездействия! Ведь любой солдат, как только кончается война, остается не у дел. После Вестфальского мира нечего больше ждать от немецких принцев. А испанцы, которым все эти семь лет мне страшно хотелось надавать как следует, вот-вот станут нашими братьями. Женится король на инфанте и…

— Не танцуйте прежде, чем заиграет музыка! Он на ней еще не женился.

— Скоро женится.

— Неизвестно.

Франсуа удивленно взглянул на сестру.

— Почему вы так говорите?

— Говорю не я, братец, а такие при дворе ходят слухи. И хотя я живу в отдалении, они доходят и до меня. Говорят, что наш юный король не желает венчаться с той, которую ему предназначают в жены, потому что любит одну из племянниц кардинала.

— Племянница Мазарини на троне Франции?! А я помню, какой разразился скандал, когда было объявлено о браке принца из дома Конде и племянницы другого кардинала, который, что ни говорите, был не чета этому! Поверьте мне, Изабель, придворные сплетни останутся сплетнями, сквознячком и не больше, а король в самом скором времени женится на инфанте. Не один месяц Мазарини трудится над этим союзом, а он человек упорный, черт его побери! У нас есть этому подтверждение. И что же мы видим в итоге: пустоту! Полное отсутствие противников. Так что мне в самом скором времени придется повесить свою шпагу над камином в Преси!

— Мне кажется, вам не стоит рисовать свое будущее таким печальным. Я уверена, наш дорогой принц найдет для вас применение. Не думаю, что ошибусь, если предположу, что он не даст вам стать в тридцать лет захолустным провинциалом!

— Да услышит вас Господь Бог, Изабель!

И Франсуа поспешил к принцу, который уже звал его, будя эхо в отдаленных покоях замка.

Оставшись одна, Изабель погрузилась в размышления. И относительно будущего Франсуа в голову ей пришла совсем недурная мысль. Во всяком случае, ей так показалось. Ему нужно будет найти невесту. Не какую-нибудь, а блестящую партию! Тогда ее брат будет проводить свое время иначе, чем выслеживая куропаток на скудных землях Преси. Но где отыскать эту жар-птицу? Вкусы его относительно женщин самые утонченные, и, несмотря на горб, который изуродовал его спину, он одержал множество побед, благодаря своему обаянию, острому уму и беззаветной храбрости…

Хотя пока, пожалуй, преждевременно размышлять о его женитьбе, так как неизвестно еще, как примут Их Величества раскаяние мятежников…

Настал день отъезда. Сердце Изабель щемило, когда она ранним утром прощалась со своими гостями. Если бы принимать их должны были только Их Величества, она бы тревожилась меньше, но после происшедшего с ней по милости аббата Базиля Изабель стала сильно всерьез опасаться Мазарини, считая его настоящей чумой! Однако один из офицеров эскорта, специально задержавшись на несколько минут, взял на себя труд ее успокоить.

— Надеюсь, вы соизволите простить меня, госпожа герцогиня, если я осмелюсь дать вам совет: спите спокойно! Все пройдет самым наилучшим образом. Могу за это поручиться!

Изабель с удивлением взглянула на молодого человека, на которого за все эти дни не обратила внимания. А он заслуживал его: выше среднего роста, элегантный красавец, смуглый, с темными волосами, зелеными глазами, а очаровательная улыбка, на которую он не скупился, обнажила великолепные зубы.

— Я знаю, что в эти дни вы меня не замечали. Это так естественно, когда здесь присутствует господин принц и к тому же с ним рядом ваш обожаемый брат. Меня зовут маркиз де Вард, я капитан швейцарцев, и мне поручено наблюдать за спокойствием и безопасностью нашего путешествия до Экса.

Маркиз удостоился лучезарной улыбки. Он имел на нее полное право, во-первых, потому что успокоил Изабель, а во-вторых, потому что он ей понравился. Ей уже давно так не нравился ни один мужчина.

— Вы, в самом деле, думаете, что Их Величества…

— Их Величества прекрасно понимают, сколь значительны и родовиты те, кто к ним сейчас возвращается, не в их интересах выражать какое бы то ни было недовольство. Сейчас много говорят о женитьбе короля на инфанте Марии-Терезии, которая может положить конец долгим годам войны. Все французы должны будут объединиться в преддверии столь важного события. А теперь позвольте мне откланяться, госпожа герцогиня.

— Вы так любезны и специально задержались, чтобы меня успокоить, и я вам за это бесконечно благодарна.

— Не удостоите ли вы меня привилегии на обратном пути заехать к вам, чтобы вас приветствовать?

— И рассказать, как произошла встреча. Разумеется! Буду рада!

— Клянусь, что расскажу во всех подробностях!

Молодой человек бегом подбежал к лошади, которую держал под уздцы слуга. Изабель, несказанно изумив Агату, с откровенным удовольствием следила за ним. Агата, накинув на плечи госпожи шаль, потому что на улице стало прохладно, не удержалась и тихонечко проговорила:

— Давно я не видела, чтобы госпожа герцогиня так смотрела на мужчину. Красавец капитан имел счастье вам понравиться?

— Почему бы и нет? Он ведь правда очарователен?

— И сказала бы «нет», да не могу!

Агата не стала прибавлять, что ее дорогой госпоже давно пора приглядеть себе кого-нибудь, кроме принца. Вот уже сколько лет принц де Конде занимает всю ее жизнь, но много ли у нее было с ним счастья? И теперь, когда он вернулся, счастья не будет больше. Потому что гордыня и несносный характер останутся с принцем навсегда.


Двадцать седьмого января в пять часов вечера принц де Конде прибыл в Экс-ан-Прованс.

Король занимал особняк Шаторенар и смежный с ним особняк Регус, между ними разобрали стену, чтобы королевские покои стали более просторными. Королеве отвели покои в архиепископстве, а Мазарини поселился в особняке Оппед. Для принца де Конде и его свиты собирались приготовить особняк Сегиран — в наше время Альбертас, но кардинал решил, что принц поселится у него, отдав в распоряжение своего гостя покои, готовый стол, карету, шесть пажей и двенадцать слуг. В этот особняк и привезли гостей, чтобы они могли привести себя в порядок, а затем препроводили их в архиепископство, куда к своей матери прибыл и король.

Щадя непомерную гордыню принца, только три человека стали свидетелями его покаяния — король, королева-мать и Месье. Даже Мадемуазель, героиня Бастилии, которая горела желанием оказать поддержку принцу, не оставляя по-прежнему надежды рано или поздно стать его женой, не смогла добиться, чтобы и ее допустили к этой церемонии. А поскольку она заявляла о своих правах весьма настойчиво, королева просто-напросто выставила ее за дверь. Пришлось Мадемуазель довольствоваться лишь словами сочувствия принцу, которые она высказала на ходу.

Войдя в зал, где его ожидали, де Конде направился к королю, трижды преклонил перед ним колени и остался на коленях стоять, а потом… попросил прощения.

Пытка жгучая для его гордости, он был бледен и напряжен, как натянутая тетива. Покаянная его речь длилась не дольше произнесения дважды молитвы «Отче наш», и в конце горло у него перехватило и голос стал едва слышен.

Людовик XIV подошел к нему, поднял с колен и подвел принца к матери и Месье, чтобы принц с ними поздоровался, после чего между королем и принцем состоялся короткий разговор, после которого де Конде смог наконец удалиться! Затем он имел еще «прелюбезнейшую» беседу с кардиналом, после чего получил свою «прощеную грамоту». В ближайшие после своего покаяния дни принц, уже без сопровождения, отправился навестить Месье. Тот в очередной раз был болен. От своего давнего союзника де Конде он надеялся узнать новости и понять, откуда дует ветер.

Утром, после того как король прослушал утреннюю мессу в церкви Сен-Совёр, принц де Конде подвел к Его Величеству у выхода Франсуа де Монморанси-Бутвиля и еще нескольких своих мятежных друзей, правда, куда менее знатных. Всех их приняли благосклонно, в особенности Франсуа. Репутация его была восстановлена. Обратившись к ним, Анна Австрийская сказала:

— Полагаю, господа, что вы здесь чувствуете себя прекрасно. — И повернувшись к де Конде, добавила: — А вам, принц, не буду скрывать, я желала зла, и вы, будучи человеком справедливым, признаете, что у меня для этого были причины.

Несколько дней спустя де Конде и его спутники вновь пустились в дорогу, направляясь в Париж. Еще находясь в пути, они узнали, что Месье умер.

Титул его недолго оставался без хозяина. Точно так же, как в случае смерти короля герольды провозглашают: «Король умер. Да здравствует король!», в случае смерти Месье, можно сказать, дело обстояло точно так же. Титул Гастона Орлеанского, младшего брата Людовика XIII, после его смерти был тотчас же передан младшему брату Людовика XIV, Филиппу, герцогу Анжуйскому, юноше маленького роста, хорошенькому, как девочка, который тщательно оттачивал в себе вкус к нарядам и украшениям, а также к красивым мальчикам. Он обожал мать, обожал и царственного брата, но несколько меньше, время от времени испытывая по отношению к нему приступы неуправляемой ярости. Дядю готовили в последний путь, а племянник отправился в край басков участвовать в подготовке к свадебным торжествам старшего брата. Покойного Гастона Орлеанского провожала в последний путь его дочь, но грустила Мадемуазель не столько о смерти отца, сколько о Конде, который уехал в Париж, правда, уже не заезжая в Шатильон…

Принц намеревался остановиться в замке де Сен-Мор и жить там, дожидаясь возвращения короля и двора. Получив прощение столь щадящим для его гордости образом, он не хотел будоражить Париж, пробудив опять в парижанах страсти. Принц привык, что его встречают то с любовью, то с ненавистью, но всегда пылко. Больше всего он хотел оказаться в обожаемом Шантийи, но не решился поехать туда раньше, чем получит разрешение.

В ожидании грядущих перемен он написал будущей королеве Франции письмо, весьма любезные обороты которого свидетельствовали о том, что принц был готов выступить в роли почтительного придворного. Так все и случилось, что несказанно удивило Изабель. Вот что писал принц де Конде инфанте: «Я более, чем кто-либо, чувствую ту радость, какую должны разделять со мной все французы, по поводу Вашего брака с королем. Это самое большое счастье, какое нам даровали Небеса». Затем он выражал свое «восхищение ее несравненными достоинствами» и свидетельствовал «свое глубочайшее почтение той, которую Франция вскоре увидит своей королевой»…

К этому времени вопрос о браке был решен, и Людовик XIV, несмотря на его сопротивление и нежелание, должен был обвенчаться с инфантой. Усилия Мазарини наконец-то увенчались успехом, он сумел разлучить влюбленных. Королю он пригрозил тем, что немедленно покинет свой пост и вернется в Италию, забрав с собой племянницу, а племяннице заявил, что предпочтет умертвить ее, но не позволит разрушить им задуманное! Пусть и не мечтает стать королевой!.. Влюбленный король отправился в Сен-Жан-де-Люз, проливая потоки слез и чернил. А влюбленную Марию отправили созерцать Атлантический океан с высоких крепостных стен Бруажа в Вандее, где ей ничего другого не оставалось, как тоже проливать потоки слез…

Венчание произошло девятого июня 1660 года. В ослепительных лучах солнца король в золотых одеждах, затененных вуалью черных кружев, вошел в главный собор города и встал рядом с маленькой светловолосой инфантой, в белоснежном, затканном золотом атласе с длинным шлейфом из белого бархата с золотыми королевскими лилиями. Ее юное личико уже светилось той любовью к супругу, какую она сохранит на всю жизнь до последнего часа. И эта хрупкая девочка никогда не дрогнет и никогда не оступится, как бы ни была тяжела корона, которую сейчас ей возлагали на голову.

Изабель, сама не понимая почему, молилась в этот день за инфанту. Она совсем ее не знала, разве что госпожа де Бриенн, чей покойный супруг был одно время посланником в Мадриде, рассказывала ей кое-что. Испанских принцесс растили и воспитывали в уединенных покоях, наподобие греческого гинекея или русского терема. Они покидали их лишь для посещения монастырей, участия в религиозных процессиях, изредка присутствовали на корридах. Если они были хорошими наездницами, им иногда позволялось участвовать в охоте, а если обладали крепкими нервами, то полюбоваться на аутодафе. Как удастся этой юной девушке, о которой говорили, что она нежна и застенчива, примениться к всевозможным излишествам пышного французского двора?

Пройдет какое-то время, и герцогиня де Шатильон узнает от Великой Мадемуазель, с которой в конце концов подружится, что инфанта сумела принять все условности и особенности двора и свыкнуться с ними. Она и сама в этом убедится, когда ее представят Марии-Терезии. Королева, глубоко полюбив своего мужа, будет без единого слова упрека переносить не радующее ее соседство любовниц, утешаясь редкими ночами близости, какие супруг будет ей уделять, охотами — она была прекрасной наездницей — и горячим шоколадом. Шоколад испортит ей зубы, но она будет пить его по нескольку чашек в день. И еще играть в азартные карточные игры, которым научится, приехав во Францию, и которыми пылко увлечется. А потом она будет утешаться любовью к своим детям, которые, по счастью, у нее будут и к которым она будет нежно привязана.

Тревога Изабель за девушку, которую она вовсе не знала, позабавила госпожу де Бриенн.

— Вы печетесь о ней больше, чем о господине принце и вашем брате.

— Мне кажется, что они уже не нуждаются в моей помощи. Господин принц вновь в своем дорогом Шантийи, который король во время его отсутствия передал господину и госпоже де Сен-Симон. Сейчас они оттуда переезжают. И мой брат, само собой разумеется, не отходит от принца ни на шаг.

— Нисколько не заботясь о собственной судьбе?

— Принц в результате переговоров получил обратно все свое имущество. Франсуа тоже.

— С той только разницей, что полученное ими имущество невозможно сравнивать. У принца — Шантийи и миллионы, а у Франсуа — Преси, которое, по существу, принадлежит вашей матери. Конечно, не следует забывать о прощении, которое является и для него, и для нас большим счастьем, так как сохранило ему голову. Но согласитесь, что быть бедняком человеку с такими дарованиями обидно. Таланта у него не меньше, чем у Конде, так, по крайней мере, говорят те, кто его знают, и те, кто воевал под его командованием. И вот в тридцать лет повесить шпагу над камином в Преси, не имея ни гроша в кармане, а за душой ни имения, ни земли.

— Я уверена, что господин принц о нем позаботится!

— Не слишком рассчитывайте на господина принца. Принц, как известно, большой друг своим денежкам. К тому же рядом с ним всегда его сестра, которая теперь устремилась к Богу и церкви так же, как сам принц к придворной жизни. Принц живет теперь ради своего Шантийи и сына, не обращая ни малейшего внимания на супругу. И скорее всего, надеется сохранить при себе своего молодого друга и лучшего ученика…

— Чтобы он командовал отрядом замковой стражи, наблюдал за ростом маргариток и в дождливую погоду составлял партию в шахматы? — возмутилась Изабель. — Как вы правы, добрый мой друг, что предупредили меня. Я была так счастлива, что наши беды благополучно закончились, что не подумала о будущих. Но я знаю, что нужно Франсуа!

— Что же, вы считаете, ему нужно?

— Женитьба, которая вернет ему достойное положение. Он же, черт побери, Монморанси! Думаю, что найти для него невесту не составит большого труда.

— Не уверена, что ваш брат этого захочет. И еще меньше уверена, что король даст согласие на его брак.

— Но по какой причине? Не по злобе же, право?

— Скорее из злопамятности… Вы не так близки с королевой, как я, и не знаете всех ее обид и унижений, причиной которых является ее сын. Он будет государем, которого следует бояться. И если говорить откровенно, я удивлена, что дела и подвиги господина принца так благополучно завершились.

— Тем лучше, если это так! И будет совершенно естественно, если мой брат хоть как-то этим воспользуется. Он отдал принцу свое состояние, свое будущее, свое доброе имя и свою честь, с которой готов был расстаться, положив голову на плаху! И я должна вернуть ему все, что он потерял. Пришло время мне этим заняться!

И не откладывая дела в долгий ящик, Изабель приказала подать себе лошадей и отправилась прямиком в Шантийи. Де Конде она увидела через ограду парка, он стоял в соломенной шляпе в окружении садовников и указывал длинной тростью то одному, то другому, каким цветником и какими кустами тому заняться. Появление на сцене Изабель, похоже, очень обрадовало принца, и он поспешил к карете, чтобы помочь ей выйти.

— Дорогая моя Изабель! — воскликнул он, воздевая руки к небу. — Что за счастливая мысль устроить мне чудесный сюрприз! Мы сначала вместе пообедаем, а потом…

— Потом серьезно поговорим. Я приехала для очень серьезного разговора. О том, что лежит тяжким камнем у меня на сердце.

— Нет-нет! Никаких серьезных дел! — воскликнул принц. — Никаких забот в такую прекрасную погоду, когда воздух полон сладостных ароматов, а вы так прекрасны…

— Оставьте меня в покое и дышите сладким воздухом сколько хотите! Я приехала поговорить с вами о моем брате! Надеюсь, он у вас, по крайней мере, не в поле?

— Почему бы и нет? В поле! В такую хорошую погоду он обычно охотится и обычно один. Раньше вечера вы его не увидите.

— Тем лучше. Будь он здесь, он бы стеснял меня, и я не могла бы говорить с вами свободно.

— Очень рад. Так пойдемте и сядем вон в той беседке. Даже самая прекрасная осень сыровата и напоминает мне о старых ранах.

Изабель взглянула на принца с удивлением. Он говорил как старик, а ему нет еще и сорока. Хотя здоровье принца не раз внушало серьезные опасения близким друзьям и в первую очередь ей самой… Но вполне возможно, Его Высочество расположен сейчас к тому, чтобы его пожалели…

Под зеленым навесом, на который указал принц, стояли садовые стулья, и Изабель заняла один из них, а Конде, сев рядом, вздохнул с таким облегчением, словно только что пробежал марафон.

— Ну так что же, моя красавица! О чем вы хотели со мной поговорить?

— Хотела выяснить ваши намерения относительно Франсуа.

— Что вы под этим подразумеваете?

— Именно то, что слышите. И прошу прощения, если правда придется вам не по вкусу. Франсуа нет еще и тридцати, и пятнадцать из них он посвятил вам.

— Да, он мой лучший ученик, и я горжусь им.

— Глядя на образ жизни, какой вы расположены вести, гордиться вам скоро будет нечем! Вас, слава богу, простили, и не только! Вы снова в почете, вам вернули все ваши богатства, у вас земли, у вас состояние… А что ждет его? Он будет стрелять на ваших землях зайцев и куропаток? Блестящее будущее!

— Все это вы скажете ему лично, ему еще нет и тридцати, — пробурчал принц, недовольно сопя. — У него вся жизнь впереди, чтобы заняться своим будущим!

— И теперь он должен заниматься своим будущим в одиночку?! После того как долгие годы подставлял вам плечо и помогал подниматься на высоты! Он брал на себя худшее, только бы оставаться с вами: изгнание, предательство! Да, вы сделали его предателем, он предал свою родину и заочно был осужден на смерть! Ради вас он с открытой душой готов был принять все муки, был счастлив умереть ради вас! И умер бы, если бы жив был Ришелье! Против Ришелье вы бы не выстояли, каким бы вы ни были великим принцем де Конде! Если бы вы вообще отважились бунтовать против того кардинала. Мазарини, он из другого теста. Можете мне поверить, я тоже, можно сказать, побывала в схватке…

Изабель говорила все громче, принц попытался ее успокоить.

— Погодите, Изабель, остановитесь! Какая муха вас укусила? Вы приезжаете ко мне без предупреждения, кипя от негодования, а я никак не могу уразуметь, в чем дело.

— Не будь вы сыном умнейшей матери, я сказала бы, что вы идиот… Или притворяетесь таковым. Итак, я повторяю свой вопрос: каковы ваши намерения относительно Франсуа Анри де Монморанси-Бутвиля? Вы собираетесь сделать из него старшего садовника?

— Никоим образом… Вот только дождемся весны, когда начинаются войны…

— И с кем будете воевать? Король со дня на день женится на инфанте. С Англией у нас самые дружеские отношения, и мне кажется, что дружба эта искренняя. У императора много других забот помимо Франции. Немецкие князья сейчас наши союзники. Вы можете мне сказать, с кем вы собираетесь воевать? С великим турком?

— Да, действительно. Похоже, что настало довольно спокойное время…

Увидев, что в темных глазах возлюбленной сверкнула молния, предвещающая грозу, де Конде накрыл своей рукой ее маленькую белую ручку.

— А что если вместо того, чтобы ссориться со мной, когда я так счастлив быть с вами, вы просто-напросто скажете, чего вы от меня хотите?

— Я хочу, чтобы мой брат нашел себе другое занятие, чем стрелять у вас в имении зайцев! Потому что он Монморанси, последний и лучший из всех, в этом я не сомневаюсь! И ему нужно положение, достойное его имени!

— Если бы я был королем, дорогая, то он бы стал в ту же секунду маршалом Франции!

— Нет, вы действительно не хотите меня понять! Неужели я должна вам напоминать, как вы были добры ко мне? И если я теперь госпожа де Шатильон, то только благодаря вашей доброте. Или вы забыли полную приключений историю моего замужества?

Де Конде оглушительно расхохотался.

— Вы не могли мне сказать об этом сразу? Господи! Для чего нужно было так долго ходить вокруг да около! Теперь я понял! Вы хотите женить вашего дорогого маленького братика! Так ведь, да?

— Да! И не просто на ком-нибудь!

— Это уж само собой разумеется! К несчастью, все не так просто… К тому же наш мальчик не так уж хорош собой!

— Вы тоже не Адонис, поверьте! Но вы полны шарма, и Франсуа тоже. Уж я в этом кое-что смыслю. За исключением недолгих лет моего замужества, вы долгие годы портите мне существование, монсеньор. Оставим красоту в покое. В первую очередь, речь идет о породе!

— У меня появилась идея…

— Неужели? Какая же? Говорите быстрее! — воскликнула Изабель и так заволновалась, что чуть не захлопала в ладоши, как маленькая девочка.

— Ну нет, этого я вам не скажу. И пусть это научит вас вежливости!

— Меня? Это я-то была невежлива?

— А вы думаете приятно слышать, что ты урод? Да еще от женщины, которая утверждает, что тебя любит!

— Я ничего не утверждаю, я люблю! И я вас слушаю…

— А я ничего вам не скажу. Вы можете огорчиться, если ничего не получится. Так что придется вам подождать. И мне тоже.

— Я ненавижу ждать, — проговорила Изабель, упрямо нагнув голову.

— Я тоже, дорогая. Но мы можем ждать вместе…

Принц придвинул свой стул, взял руку Изабель и поднес к губам так выразительно, что у нее не осталось ни малейшего сомнения относительно того, что за этим последует. Она рассмеялась.

— Не будем спешить, монсеньор. Здесь нас может увидеть мой брат. Лучше приезжайте ко мне сегодня ужинать.

— Вы, я надеюсь, в Мелло?

— Конечно. А вы теперь, кажется, избегаете Парижа?

— В жаркие дни он невыносим. Кстати, завтра я еду в Фонтенбло. Король со своим двором, возвращаясь из Сен-Жан-де-Люза, проведет там несколько дней перед тем, как торжественно въехать в столицу с юной королевой. Вы тоже туда едете, как я полагаю?

Изабель, не получившая приглашения в Фонтенбло, что ее изрядно огорчило, задрала повыше хорошенький носик, чтобы скрыть обиженную гримаску.

— Нет, я туда не еду! Я буду иметь честь быть представленной одновременно с Парижем. Мне отведено место в окружении королевы-матери на балконах особняка Бовэ, на улице Сент-Антуан.

— Похоже, добряк Мазарини не спешит с вами увидеться. Вы живой упрек для него после того, что учинил его аббат-шпион.

— А я до сих пор не расплатилась с ним той же монетой.

— Не стоит спешить. Здоровье Его Высокопреосвященства оставляет желать лучшего. Затянувшиеся переговоры с доном Луисом де Харо в Стране Басков окончательно его подорвали. Я сообщу вам все новости из Фонтенбло, как только с ним увижусь. Так, значит, до вечера?

Но если де Конде полагал, что сумеет сохранить про себя идею, какая пришла ему в голову относительно женитьбы Франсуа, он ошибался. Это означало только одно: он плохо знал Изабель. Зато она, зная неуравновешенный характер своего любимого принца, считала необходимым узнать, что же он надумал, и торговалась с ним не хуже, чем на рынке, твердо пообещав себе, что уедет от него только тогда, когда узнает секрет.

Де Конде сопротивлялся недолго. Он не сомневался, что в самом скором времени утонет в океане любви, потому что его идея была не просто хороша, она была гениальна. Благодаря ей граф де Бутвиль мог стать герцогом, пэром и даже принцем! Наследницей герцогства-пэрства Пине-Люксембург стала Мари-Луиза де Клермон-Тонер, демуазель де Брант. Она надела монашеское покрывало, и, стало быть, потеряла доступ к своему наследству, которое таким образом превратилось в вымороченное.

— Нужно найти средство передать это наследство ее младшей сестре, Мадлен-Шарлотте, она осталась единственной наследницей после старшей, — стал объяснять де Конде Изабель.

— Но если старшая стала монахиней, то передача не должна представлять больших трудностей, — предположила Изабель. — Монахине это герцогство должно казаться горстью праха. Так почему бы в таком случае не отдать его сестре?

— Потому что старшая ненавидит младшую, и ей совсем не хочется, чтобы та красовалась при дворе, в то время как она с утра до ночи читает «Отче наш».

— Но ее же никто не принуждал к этому!

— Она очень некрасива и знает это. Несмотря на внешность, у нее было немало поклонников, но она не верила, что они на самом деле заинтересовались ею, а не ее наследством.

— А младшая сестра? Такая же уродина?

— Нет, получше. Бутвилю не придется прикрывать ей лицо подушкой, когда он вздумает оказать ей честь, он ведь тоже не Аполлон. Герцогство заслуживает подобных усилий.

— Совершенно с вами согласна. Теперь остается узнать, какими чарами вы надеетесь получить от монахини согласие?

— У меня есть кое-какие соображения на этот счет. В надлежащее время мы поговорим об этом. А начну я с того, что напишу письмо папе. Нужно особое разрешение, чтобы освободить Мари-Луизу от навечно данных ею обетов.

— А что если, покинув монастырь, она сама захочет выйти замуж за моего Франсуа?

— Потому что ей будет предложено нечто гораздо лучшее…

— Что значит лучшее? Чем дальше, тем меньше я понимаю!

— Один бог знает, как вы несносны! Не можете послушать меня и пяти минут, не перебивая! После того как она снимет монашеские одежды, ей будет предложено место в свите королевы, титулы, ранг принцессы и привилегия табурета при дворе.

— И она поспешит найти себе супруга, гораздо более богатого, чем мой брат!

— Кажется, я просил вас пять минут помолчать, — яростно прошипел Конде. — Дайте мне договорить до конца! Все эти чудеса она получит только в том случае, если станет канониссой аббатства Пусе. А им запрещено выходить замуж. Ну что? Как вы находите мою идею?

— Слушать вас одно удовольствие! Вот только возможно ли это на деле? Во-первых, папа…

— Я напишу ему завтра утром.

— А почему не сегодня вечером?

— Потому что вечером я надеюсь на малую толику вознаграждения за мою блестящую идею. И напоминаю вам, что как только отошлю письмо, я сразу отправлюсь в Фонтенбло, чтобы показать, каким примерным придворным я становлюсь.

Принц схватил свою возлюбленную в объятия и принялся целовать. Между двумя поцелуями она успела возразить.

— Не слишком обольщайтесь! Вам мало подходит образ жизни придворного.

— Может быть, и так, но сейчас не время быть строптивцем. Не забывайте, что от нашего чудесного плана не останется камня на камне, если король будет против. Кто хочет успешного завершения, принимает любых помощников. И я не скрою от вас, что мне очень нужна ваша поддержка!

Изабель щедро поддержала принца.


В четверг двадцать шестого августа 1660 года новобрачные король и королева, накануне покинув Фонтенбло и переночевав в Венсене, заняли место на двойном троне, оббитом шелком, затканным королевскими лилиями с золотыми искрами. Его воздвигли на холме в центре просторного луга, примерно на середине дороги от замка до ворот Сент-Антуан[28]. Молодые были одеты с необычайной роскошью, но в этот день, когда Парижу предстояло познакомиться со своей королевой, Людовик по собственному волеизъявлению позволил Марии-Терезии затмить блеск своей королевской особы.

На юной королеве было платье из черного атласа, расшитого жемчугом и драгоценными камнями. Бриллианты сверкали на ее еще девичьей груди, в ушах, на запястьях и на пальцах маленьких рук. Сияли они и в ее пышной прическе, позволявшей любоваться чудесными золотистыми волосами. Корона на ее голове испускала множество разноцветных лучиков в ответ на лучи утреннего солнца. Людовик был в одежде, затканной серебром, с одним-единственным бриллиантом, поддерживающим белые перья на шляпе.

Королевская чета приняла поздравления от городских гильдий, а потом терпеливо выслушала приветственную речь канцлера Сегье, облаченного в золото с головы до ног. Сегье был неколебимо уверен, что это торжество касается не одного короля, но и его, Сегье, тоже. Ни для кого уже не было секретом, что конец Мазарини близок, и канцлер считал, что место первого министра по праву принадлежит ему. После церемонии приветствия королевская чета должна была проследовать в Лувр в сопровождении пышного кортежа. Мария-Терезия заняла место в карете, «более прекрасной, чем подают солнцу», а ее супруг с видимым удовлетворением вскочил на великолепного каракового коня и вольтижировал под восторженные крики рядом с каретой.

Свиту короля составляли главный камергер, капитан отряда телохранителей, восемьдесят лучников-шотландцев, за которыми ехали Месье, брат короля, а за ним три принца крови: де Конде, его сын, юный герцог Энгиенский, и его брат, принц де Конти, недавно женившийся на племяннице Мазарини.

Изабель, как она и предполагала, заняла, по приглашению Анны Австрийской, место на одном из балконов особняка Бовэ, который был превращен в королевскую трибуну. Все балконы особняка были обтянуты пурпурным с золотом бархатом. Самые знатные дамы, герцогини и принцессы, заняли места на двух центральных балконах, на одном из которых восседала королева-мать вместе с королевой Генриеттой-Марией Английской и ее дочерью, принцессой Генриеттой, а на другом кардинал Мазарини. Пурпурные, сверкающие бриллиантами одежды кардинала лишь подчеркивали нездоровый землистый цвет его лица. Рядом с кардиналом стоял дон Луис де Харо и толпа иностранных послов.

Изабель с волнением приблизилась к королевам, чтобы с ними поздороваться. Она в первый раз виделась с Анной Австрийской после своих злоключений, но королева-мать встретила ее тепло и радушно.

— Мы рады видеть вас, милая герцогиня! Нам известно, сколько страданий выпало вам из-за ваших попыток вернуть Франции мир, а ее самому славному воину место, какое он никогда не должен был покидать. Видеть вас нам всегда отрадно.

— Какое счастье, — прибавила Генриетта-Мария, — что вы не позволили безумству моего сына увлечь себя в Англию, когда он был всего лишь странствующим принцем. Ваши несравненные достоинства посредницы погибли бы в туманах Англии.

— Я никогда не чувствовала себя достойной такой чести, Ваше Величество, но кроме того, никогда бы, как мне кажется, не могла покинуть Францию. С тем большим восхищением я взираю на мужественную королеву Англии, столь великолепно носящую ее корону. Другого и нельзя было ожидать от дочери всеми любимого и всеми оплакиваемого Генриха Четвертого.

Изабель заняла место на балконе, где сидели герцогиня де Навай, герцогиня де Креки и госпожа де Мотвиль, которая хотя и не была герцогиней, но была наперсницей и любимой подругой королевы-матери, что стоило титула герцогини. Изабель была в прекрасных с ней отношениях и не замедлила задать вопрос, который немало удивил госпожу де Мотвиль.

— Я не вижу моей кузины, герцогини де Лонгвиль, — сказала Изабель. — И супруги господина принца. Неужели они не были приглашены?

— Вы должны быть осведомлены об этом лучше меня! — воскликнула та в ответ. — Судя по слухам, госпожа де Конде вновь лежит в постели из-за неблагополучных родов, а госпожа де Лонгвиль, удалившись в монастырь кармелиток, еще не чувствует себя достаточно окрепшей, чтобы противостоять миазмам двора. Думаю, вам лучше других известно, что герцогиня де Лонгвиль задумала поменять знаменитую каску с белыми перьями на нимб святой?

Изабель улыбнулась. Она хотела выяснить официальную версию отсутствия своих родственниц. От принца де Конде она знала, что Анна-Женевьева готова была снизойти до появления при королевском дворе только в том случае, если будет приглашена отдельно и только к королевской чете. А что касается Клер-Клеманс, то принц категорически запретил своей супруге принимать королевское приглашение и присутствовать на празднике.

Дело в том, что Клер-Клеманс по-прежнему не уставала похваляться своими подвигами в Бордо и поливать Мазарини грязью, что было теперь совсем неуместно. Особенно когда речь шла о человеке, чьи дни, похоже, были сочтены…

Кардинал нисколько не обольщался относительно своего состояния. Слуги видели, как по вечерам, оставшись один, он, опираясь на трость, медленно обходил комнату за комнатой в своем дворце-музее, останавливаясь то перед греческой статуей, то перед картиной известного мастера, то перед витриной с ювелирными украшениями и драгоценностями. Больше всего его завораживали бриллианты, и он стал владельцем нескольких самых красивых в мире камней. Он ласкал эти камни, любовался ими и душераздирающе вздыхал. Кардинал прощался, не скрывая, как больно дается ему прощание.

— Все сокровища мира ничто по сравнению с райскими кущами, — осторожно попробовал утешить его духовник, стараясь поддержать несчастного больного. Но Мазарини вздохнул еще горше.

— Вы, без сомнения правы, отец мой, но я совсем не уверен, что меня пригласят пребывать среди избранных, — отозвался Мазарини и снова тяжело вздохнул.

Чувствуя, что смертный час его приближается, Мазарини решил устроить у себя во дворце праздник, память о котором должна была сохраниться надолго. После праздника он решил удалиться в суровый Венсенский замок и там готовиться к встрече с Господом. Поводом для празднества послужил новый дипломатический успех кардинала: он сумел договориться о женитьбе юного Месье, младшего брата короля, на принцессе Генриетте Английской. В Англии царствовал теперь славный Карл II, двоюродный брат Людовика XIV, и этот брак обеспечивал мир на северо-востоке, так же как брак короля обеспечивал мир на юге.

Праздник удался на славу. Актеры театра Месье под руководством Мольера, который писал для них пьесы, представили две комедии: «Шалый, или Все невпопад» и «Смешные жеманницы». Пьесы необыкновенно понравились, все хохотали до упаду. Не хуже оказался и великолепный ужин, а после бал.

На балу Анна Австрийская сама представила Изабель своей невестке:

— Я посоветовала бы вам приглашать к себе госпожу де Шатильон, если вы вдруг загрустите, — сказала она. — Мне кажется, она способна развеселить даже плачущую вдову. К тому же играет на гитаре!

— Куда хуже, чем мой брат, мадам, — осмелилась возразить Изабель. — У него теперь оказалось немало времени, чтобы усовершенствовать свой талант.

— Небольшая епитимья пойдет ему на пользу, — обронила королева с легкой улыбкой. — Для мирной жизни королевства полезно, если шпаги спокойно почивают в ножнах. Почему бы ему не жениться? Это его развлекло бы.

— Сначала он должен найти родственную душу, — вздохнула Изабель, еще не забыв грозы, которую пережила, когда принц решил поделиться с Франсуа своей замечательной идеей. К удивлению принца, молодой человек встретил ее взрывом ярости.

— Я урод без единого су! Кем должна быть невеста, чтобы удовольствоваться мной и отдать мне деньги и титул?! Ничтожным убожеством!

— Ваши любовницы не находили в вас недостатков, — недовольно возразил Конде.

— Помогал запах пороха. Красавицы всегда любили солдат, являвшихся к ним после ужасов битвы. Что общего между воином и дворянином-провинциалом, от которого несет навозом и конскими яблоками?!

— С каких это пор Монморанси сделался провинциальным дворянином? — оскорбилась Изабель. — Дайте себе, по крайней мере, труд увидеться с мадемуазель, о которой мы ведем речь.

— Не вижу в этом никакой необходимости до тех пор, пока монахиня, которой принадлежат все титулы, от них не отказалась. Но сказать по правде, я не вижу причины, по какой она бы это сделала…

На этом разговор был закончен.

Глава VIII

Наперсница

Нравилось это придворным или не нравилось, но они были вынуждены провести конец года в Венсене, и причина для этого была более чем серьезной: Мазарини, слабевший день ото дня, решил, что умрет в этом замке. Король следил за кардиналом, словно за молоком на огне, и последовал за ним в Венсен, а за королем все придворные. Принц де Конде обосновался в Сен-Море, не желая потерять ни единого мгновения агонии своего заклятого врага и… желая быть рядом с королем, который едва скрывал свое нетерпение. Королевская власть — уже всерьез! уже подлинная! — была на расстоянии протянутой руки!

Из почтения к матери, которая не могла скрыть своей печали, Людовик старался не показать снедающего его нетерпения и занимался подготовкой французско-английской свадьбы, решение о которой было окончательно принято на Рождество.

Королева Генриетта-Мария с дочерью уехали в Лондон и должны были вернуться во Францию весной.

Изабель не покидала своего парижского особняка, проводила время с госпожой де Бриенн и ждала возвращения Бастия. Принц де Конде с каждым днем ценил его все больше и давал ему самые сложные и деликатные поручения. Сначала он отправил его в Рим, а затем брал с собой в путешествия на восток Франции, которых было несколько. Вернувшись из последнего, принц навестил Изабель. Лицо его излучало удовлетворение.

— Вот славно слаженное дельце! У меня в кармане разрешение папы и согласие нашей печальницы-монахини. Не буду скрывать, ее согласие я получил без труда. Бедняжка до смерти тоскует в монастыре, куда кинулась, уж не знаю, по какой глупости. Она была несказанно рада возможности снова оказаться при дворе, да еще с титулом принцессы! Так что она готова передать все свои права, титулы и имущество сестре.

— А сестра?

— Она изъявила желание посмотреть.

— Посмотреть что?

— Не что, а на кого. На претендента, разумеется.

— Фамилии Монморанси ей недостаточно?! — гневно вспыхнула Изабель. — Она хочет посмотреть, все ли зубы у него на месте, словно покупает лошадь?!

— Боже мой! А я-то хотел предложить вам поехать вместе с Франсуа в Линьи! Но если вы вспыхиваете на каждом шагу, как солома, то я продолжу свой крестный путь в одиночестве и отвезу его туда сам. Впрочем, так будет даже лучше. Вы слишком хороши собой, чтобы ей понравиться, а с вашим замечательным характером мы вмиг доживем до драмы.

— Не говорите глупостей и скорее отвечайте мне! Сама она какая?

— Недурна! Белокурая, спокойная, выражение лица немного… коровье. Но за́мок! За́мок великолепен! Самый что ни на есть герцогский! Есть и башни, и навесные галереи и просто галереи, а уж обстановка! Просто сказочная! Франсуа должен быть доволен! Вряд ли он найдет для себя что-то лучшее! Ваш Шатильон просто жалкая дыра по сравнению с этим замком!

— А где расположен этот замок?

— В округе Бар. Самые крупные города поблизости это Нанси, примерно в шестнадцати лье[29], Мец — лье в двадцати, Труа — в двадцати шести и наконец в тридцати лье находится Реймс, но вам, девочкам, это мало что говорит! — заключил принц и улыбнулся сардонической улыбкой фавна.

Видя ее, Изабель всякий раз хотелось его побить. Она ждала, что принц немедля заключит ее в объятия, но принц не сделал к ней ни шагу.

— Подумав, я решил, что отправлюсь туда один с Франсуа, а вы посмотрите, с чем мы вернемся.

Разговор этот состоялся шестого марта. А в ночь с восьмого на девятое марта в Венсене в четыре часа утра, когда король мирно спал рядом с молодой женой, в его спальню вбежала Пьеретт Дюфур, одна из камеристок Марии-Терезии, и разбудила Его Величество. Ей было поручено это сделать, если Его Преосвященству станет хуже. Кардинал испустил последний вздох между двумя и тремя часами утра. Не будя супруги, король мгновенно поднялся, оделся и явился в спальню покойного, где уже находился маршал де Граммон. Король обнял его со слезами на глазах.

— Мы потеряли доброго друга, — прошептал он.

Король распорядился, чтобы траурная одежда была черной, как если бы кардинал был членом королевской семьи, и много плакал, тогда как королева-мать не проронила ни единой слезинки. Все свои слезы она уже выплакала.

Несколько часов спустя король отправился в Париж, где на следующий день был назначен совет министров.

Венсенский замок мгновенно опустел, вслед за королем его покинули и придворные. Тело Мазарини оставалось в замке, над ним витал дух покоя тех, кому было нечего больше бояться, и тех, кто больше ничего от кардинала не ждал.

Новость распространилась со скоростью порохового взрыва, но за ней последовала другая, и она была еще удивительнее, потому что была неожиданной.

Десятого марта в семь часов утра в Лувре министры собрались на совет в той самой зале, где собирались обычно при жизни кардинала. Министров и государственных секретарей было семь, и все они теснились вокруг канцлера Сегье, исполненного в этот день особенного достоинства. С высоты своего величия канцлер весьма насмешливо поглядывал на суперинтенданта Николя Фуке, а тот словно бы и не замечал его выразительных взглядов. Фуке был, как всегда, элегантен и, несмотря на утренний час, одет с иголочки. В отличие от канцлера он еще более, чем всегда, держался в стороне от всех, стоял у окна и поглядывал время от времени на затянутую туманом Сену. Туман был так густ, что противоположного берега не было видно.

Вошел одетый в черное король. После взаимных приветствий Людовик направился к своему месту, но не сел, а встал возле своего кресла, вынудив стоять и всех остальных. Повернув голову, он пристально посмотрел на канцлера Сегье, и под этим взглядом тот лишился всей своей важности. Король смотрел взглядом господина, и, когда заговорил, голос его зазвучал совершенно по-иному.

— Господа, — начал свою речь король, — я собрал здесь своих министров и государственных секретарей, чтобы сказать им, что до сих пор я по собственному желанию позволял распоряжаться делами господину кардиналу. Но теперь заниматься ими буду я сам. Вы будете помогать мне советами, когда я вас спрошу. Процедура с государственной печатью останется прежней, но я приказываю вам скреплять ею только то, что я одобрю, и только те бумаги, которые принесет от моего имени государственный секретарь. А государственным секретарям я приказываю не подписывать ни одной бумаги, будь то паспорт или пропуск, без моего ведома и без моего на то согласия.

Король сделал еще несколько сообщений частного характера и удалился, оставив совет в полном недоумении и расстройстве. Сегье отправился домой и слег в постель, почувствовав, что болен. Фуке сразу же поспешил к королеве-матери. Анна Австрийская рассмеялась, пожав плечами:

— Он только делает вид, что способен всем этим заниматься, но на самом деле мой сын слишком любит удовольствия. Его несомненно похвальное рвение к делам очень скоро сойдет на нет.

Но королева ошиблась. Рвение к делам не покидало короля пятьдесят четыре года. Погруженная в заботы, тревоги и печали, Анна Австрийская не заметила, как вырос и возмужал ее сын. Она не предполагала, что он станет неутомимым тружеником и что время его царствования прослывет великим веком и символом его станет солнце. Да и мало было вокруг юного Людовика придворных, которые, подобно герцогине де Шатильон, сумели распознать грозу во взгляде светлых глаз молчаливого подростка. Но все пошло именно так, как давно уже предсказывала Изабель.

Семнадцатого марта Изабель присутствовала в часовне замка Линьи при венчании своего брата с Мадлен-Шарлоттой де Клермон-Люксембург и едва могла сдержать слезы радости. Франсуа был спасен! Перед ним открылось будущее! Он не был обречен бесцельно бродить по холодным комнатам чужого замка!

Знакомство и обручение прошли ко всеобщему удовольствию как нельзя более благополучно. Двадцатитрехлетняя невеста, кроткая и застенчивая блондинка, неожиданно улыбнулась представшему перед ней суженому с несовершенной статью. А суженый, придирчиво оглядев ее, улыбнулся ей в ответ, сказав слегка насмешливым тоном:

— Честное слово, госпожа герцогиня, если вы согласны удовольствоваться мной, то мне кажется, мы составим с вами супружескую чету, способную достойно продолжить род наших предков. Я некрасив, у меня дурной характер, но я никогда не подводил тех, кто оказывал мне честь довериться мне и на меня положиться. И я приложу все силы, чтобы защитить имя, которое вы мне доверите. Имя и детей, которых, быть может, вы по вашей доброте мне подарите!

Изабель вздохнула с облегчением. Две семьи соединили свои судьбы. Изабель благодарила небо, что Мадлен-Шарлотта оказалась куда привлекательнее своей старшей сестры и что старшая сестра не отказалась от благ, предложенных ей принцем Конде ради того, чтобы младшая вышла замуж. Старшая сестра была статью и ростом похожа на ландскнехта, и Изабель трудно было себе представить, как Франсуа атакует эту громаду во время сражений на супружеской кровати.

Госпожа де Бутвиль и ее старшая дочь маркиза де Валансэ от души поцеловали ту, что отныне стала их невесткой, и от всего сердца пожелали молодым супругам всяческого, какое только может быть на земле, счастья, после чего Изабель и принц де Конде задернули полог брачной постели.

На следующее утро и гости, и новобрачные были в превосходном настроении, а Франсуа так просто светился. А вскоре появился и королевский курьер, он встал на одно колено и подал Франсуа грамоту, которая передавала графу де Бутвилю титулы и владения герцогов де Люксембург и де Пине.

— Остается только занять место в истории, покрыв эти имена славой при первой возможности, — сказал новоиспеченному герцогу принц де Конде, обнимая его.

— С божьей помощью не премину это сделать, — отвечал герцог Люксембургский с несвойственной ему серьезностью.

Поздравления дождем сыпались на новобрачных, а Конде между тем подошел к Изабель, которая стояла в стороне и наблюдала за происходящим.

— Отчего вы так серьезны, моя красавица? Вы, по крайней мере, могли бы сказать мне, что довольны мной.

— Если бы я не была довольна, я была бы строптивицей! Вы стали спасителем моего брата, дорогой принц, и я надеюсь, что Франсуа сумеет вас за это отблагодарить.

— У вас просто мания переворачивать все с ног на голову, дорогая! Напомню вам ваши собственные слова: разве граф де Бутвиль не следовал за вами самыми злополучными путями, отказавшись от родины и собственной будущности? За его будущность я совершенно спокоен, он умнейший тактик, и солдаты его обожают. Уж маршалом-то Франции он станет непременно. А теперь пора возвращаться в Париж. Нас там ждет еще одна свадьба.

Принц говорил о свадьбе, которая должна была состояться в конце месяца и была последним детищем дипломатических усилий Мазарини. Филипп Французский, герцог Орлеанский, носивший титул Месье, сочетался браком с принцессой Генриеттой Английской, своей кузиной, и эту свадьбу король как первое светское событие своего царствования собирался отпраздновать с небывалой пышностью. Часть гостей оставила замок Линьи, предоставив Франсуа возможность поближе познакомиться с новым образом жизни и в первую очередь с женой, а потом уже и с землями, за какие он теперь отвечал. Огромное состояние не было неприятно молодому человеку, который постоянно нуждался в деньгах, а между тем он обладал вкусом к роскоши и стремлением жить на широкую ногу.

— Самое время установить в моих владениях порядок по моему вкусу. Я дам понять здешним людям, что теперь у них есть господин, который будет заботиться об их процветании и благоденствии. Затем нужно будет придать необходимый блеск моему новому жилищу, зачать ребенка, а там я к вам снова присоединюсь, — пообещал брат Изабель, несколько удивленной такой его прытью.

— А разве вы не собираетесь представить герцогиню ко двору? — поинтересовалась она.

— Разумеется! Но в Париже я жену не оставлю. Париж для нее неподходящее место, а мне как-никак снова придется занять свое место в армии короля!

— Зачем? Сейчас нет никаких войн.

— Но я жду, когда они вновь начнутся. Я солдат! И надеюсь прославить фамилию, обладателем которой я стал![30]

— Мне кажется, ваша жена — славная девочка. Вы можете доверить ее мне.

— Вам? В вас слишком силен вкус к авантюрам! Вряд ли вы сможете прожить с ней в ладу. У нее спокойный добродушный характер, и я нисколько не хочу, чтобы она менялась.

Изабель на секунду задумалась, как ей отнестись к словам брата. Уж не рассердиться ли? Но не рассердилась, пораженная внезапным озарением, которое ее осенило.

— Или я ошибаюсь, или вы собираетесь устроить свою супружескую жизнь по образцу нашего дорогого принца де Конде? — осведомилась она.

— Что вы под этим подразумеваете?

— А вы не понимаете? Сельские радости мирной деревенской жизни для герцогини и разнузданные утехи и жизнь при дворе для вас? Сколько времени мы уже не видели принцессу де Конде? С поры ее, так сказать, военных подвигов? Во время Фронды она старалась помочь своему супругу в его дерзновенных предприятиях, а теперь он позволяет ей приехать разве что в Шантийи. Он держит возле себя своего сына, который достиг возраста, когда мальчиков передают в мужские руки, и это вполне естественно, а принцесса болеет и страдает от выкидышей, хороня неродившихся младенцев, у которых не хватает жизненных сил, чтобы задержаться на земле. Итог: юный герцог Энгиенский по-прежнему единственный наследник, поскольку малышка мадемуазель де Бурбон умерла вскоре после свадьбы короля. Какая горестная судьба! И такую же вы готовите для своей супруги?

— Я лишь хочу, чтобы у меня были здоровые полноценные дети, выросшие на свежем деревенском воздухе!

— При условии, что деревенский воздух не будет отравлен порохом, а поля истоптаны солдатскими сапогами!

Изабель сама не заметила, как повысила тон, а терпение не было главной добродетелью Франсуа. Он отозвался крайне сухо:

— Я предпочитаю, чтобы моя жена жила деревенской жизнью, а не такой, как вы. Жизнью придворной куклы, в которой развлечения вытесняют заботу о детях, которых передают с рук на руки!

Изабель показалось, что она плохо расслышала или чего-то недопоняла в словах брата, хотела попросить повторить, но потом приняла удар.

— Я не знала, что вы так жестоки, Франсуа, — сказала она. — И тем более не могла подумать, что свою жестокость вы обрушите на меня.

Изабель повернулась и направилась к замку, чтобы попрощаться с невесткой, прежде чем сесть в карету. Вернувшись, Изабель увидела возле кареты де Конде, он подошел проститься и сиял довольством.

— Надеюсь, вы довольны мной? Мы проделали недурную работенку, не правда ли?

— Вы даже представить себе не можете, до какой степени я довольна. Довольству моему нет и не будет предела, так как герцог Люксембургский до конца своих дней не пожелает ничего другого, как только следовать за вами всегда и во всем.

— Это упрек?

— Нет, констатация. Мы увидимся в Париже, монсеньор. Трогай, Бастий! Мы спешим!

Бастий пустил лошадей без промедления. И только когда они остановились в Сен-Дизье, чтобы дать передохнуть лошадям, он осмелился сообщить герцогине, что она оставила в замке Агату де Рику, свою камеристку. Бастий надеялся вызвать на ее лице улыбку, он догадывался о катящихся за задернутыми шторками слезах своей герцогини, сама мысль об этом была для него невыносима. Но улыбки не дождался.

— Ничего страшного, — ласково сказал он. — Госпожа де Бутвиль привезет ее…


Две недели спустя монсеньор де Конак в часовне Пале-Рояля в Париже благословил союз Филиппа Орлеанского и Генриетты Английской в обстановке самой что ни на есть торжественной и доброжелательной. Жениху, хорошенькому, несколько женственному юноше недавно исполнился двадцать один год. Он сверкал тысячью огней, словно звезда, в наряде, расшитом жемчугами и бриллиантами, среди своих придворных, юных красавчиков, его сердечных друзей. Омрачило его лишь присутствие блестящего герцога Бэкингемского, прелестного юноши, который не давал себе труда скрывать свое огорчение по поводу этого союза. Юной невесте исполнилось семнадцать лет, она была обворожительна и откровенно наслаждалась тем удивлением, какое читала в глазах окружающих с тех пор, как приехала во Францию после своего пребывания в Англии. Она вернулась в Англию, когда ее брат Карл вновь занял трон в своей стране и она вновь обрела его родственное покровительство.

За несколько месяцев она, угловатый неуклюжий подросток, которого еще недавно видели при французском дворе, превратилась в ослепительной красоты девушку с цветущими розами на щеках, удивительными синими глазами и сияющими темными волосами. Перед ее улыбкой невозможно было устоять, и первой жертвой пал… Его Величество король! А еще за год до этого он издевался над братом, что тот берет себе в жены «косточки от святого мученика». Теперь же он был околдован и не скрывал этого. Следствием этого явилось то, что глаза молодой королевы Марии-Терезии наполнились слезами, и ей стоило немалого труда их удержать. Однако эти подробности не прошли незамеченными, и неистощимый Лоре написал очередное славословие, несомненно, надеясь усмирить им все всколыхнувшиеся страсти:

О, юность царственной четы,

Очарованье красоты!

Она порукой будет счастью,

Что любящих ждет впереди.

Но увы! Добросовестному придворному и добросовестному поэту Лоре не удалось ничего смягчить и ничего уладить. Очень скоро всем стало очевидно, что принц — ревнивец, причем поистине неизлечимый, поскольку страдало его самолюбие, а его юная жена — изощренная кокетка. В Париже, где у принца был свой двор, блестящий и оживленный, трения молодой четы были мало заметны, но когда весной молодые супруги присоединились к королевской чете в Фонтенбло, то на «Карте нежности» прокладывались самые неожиданные маршруты. И герцогиня де Шатильон, сама того не желая, оказалась замешанной в этих странствиях. Нежные воспоминания об Изабель сохранил не только Карл II, но и его мать, королева Генриетта-Мария, которая была ей очень благодарна за то, что она не женила на себе романтически настроенного странствующего принца, тем более что ей это было очень легко сделать. Обаяние Изабель, ее живой нрав и острый язычок расположили к ней молодую герцогиню Орлеанскую, и она приняла ее в свой самый тесный кружок, куда входили еще две дамы — герцогиня де Валентинуа, урожденная де Граммон, сестра обольстительного графа де Гиша, сердечного друга Месье, и госпожа де Лафайет, написавшая впоследствии мемуары о дворе Генриетты Английской. Относительно своего двора Мадам и Месье были полностью согласны — что, надо сказать, было случаем редким, — считая, что окружать их должны люди красивые, остроумные и молодые. Месье хотелось, чтобы его двор был более блестящим, чем двор его царственного брата. И он в этом преуспел. Даже фрейлины Генриетты были красивее, среди них блистала Атенаис де Тоннэ-Шарант, будущая маркиза де Монтеспан, а самой скромной была некая Луиза де ла Бом ле Блан де Лавальер.

Возможность присоединиться к королевскому двору в Фонтенбло обрадовала Изабель. Она нуждалась в каком-то отвлечении, открыв для себя, что на самом деле думает о ней ее так нежно любимый брат. Пережить его откровенное признание ей было нелегко.

Вернувшись из Линьи, она два дня не выходила из дома, выплакивая свое горе. Доверила она его только госпоже де Бриенн, старшей своей подруге, которая способна была понять все и порой даже объясняла то, что не поддавалась никакому объяснению.

По некотором размышлении госпожа де Бриенн сказала Изабель:

— Я надеюсь, вы меня простите, если поначалу я, возможно, усугублю вашу боль, и только потом дам вам от нее лекарство. Хирурги называют подобные операции очищением раны.

— И что же вы хотите мне сказать?

— Что искреннее благоговение, какое испытывает новоиспеченный герцог к своему кумиру, вызывает в нем желание подражать ему во всем, в том числе и в отношении устройства своей семьи, с одним только отличием, что де Конде, собираясь расстроить свой брак, опасался заводить детей, а Франсуа ничуть не опасается этого. Получив великолепный титул и значительное состояние, ваш брат, продолжая мечтать только о том, чтобы снова оказаться на войне, не считает нужным отягощать себя устройством семейной жизни. Веселой и роскошной жизнью, благо она стала ему доступна, он будет жить со своими друзьями, и не собирается делить ее с женой. А Мадлен-Шарлотта тем временем будет населять свой огромный замок выводком детишек, потому что ее супруг желает иметь большое потомство. Думаю, он намерен делать ей в год по ребенку, так что ей не часто придется покидать Линьи.

— Я охотно поверю вам во всем, что касается семейной жизни Франсуа, но не понимаю, почему он вдруг так переменился ко мне.

— Он не хочет, чтобы вы стали для его жены образцом и кумиром.

— Но мне казалось, что он меня любит.

— Мне тоже. И я уверена, что он продолжает вас любить.

— А я уверена в обратном. Раздражение и пренебрежение — не признак хороших отношений. А я могу поклясться, что в голосе моего брата звучало презрение. Я не удивлюсь, если в скором времени он, вполне возможно, откажет мне от дома.

Последние слова Изабель заглушило рыдание. И ее старинной приятельнице не оставалось ничего другого, как раскрыть ей объятия и по-матерински прижать к своей груди.

— Я предупреждала, что мои слова подействуют на вас болезненно, но, если смотреть фактам в лицо, трудно не извлечь из них урока. Помните, что вы по-прежнему остаетесь возлюбленной его кумира.

— Кумир теперь всеми силами старается стать образцовым придворным. Войны, чтобы вновь окружить его ореолом, не предвидится. Не знаю, сколько еще времени принц будет завораживать герцога Люксембургского.

— Может быть, тут вы правы, — задумчиво подхватила госпожа де Бриенн. — В таком случае вам придется переключить его внимание на себя. Если ваш брат заболел манией величия, вы должны утереть ему нос, став влиятельной и могущественной. Может быть, восхищение вами все расставит по надлежащим местам у него в голове.

— Я не уверена, что мне самой хочется величия и влиятельности. Но если Франсуа постигла эта болезнь…

— На этот счет у меня нет никаких сомнений.

Дальнейшие события блестяще подтвердили правоту госпожи де Бриенн.

Грамоты, полученные Франсуа на следующий день после свадьбы, подлежали регистрации в парламенте. Следуя установленному правилу, Франсуа явился туда в сопровождении принца де Конде и его сына, герцога Энгиенского, но выбежал в самом скором времени в страшном гневе, сыпля проклятиями и клянясь, что ноги его никогда больше там не будет! Свое обещание он сдержал.

А в парламенте произошло вот что: в ассамблее герцогов и пэров Франции новоиспеченного герцога Люксембургского посадили на восемнадцатое место. Услышав это, Франсуа пришел в ярость. На восемнадцатое?! Он должен занимать второе! По старшинству он должен следовать сразу за герцогом д’Юзесом, первым пэром Франции. Президент парламента был весьма удивлен горячностью молодого человека. Претензии его показались ему чрезмерными, поскольку он только на днях получил титул герцога. На что Франсуа заявил, что королевская грамота, которая передает ему титул и земли, не учреждает новое герцогство, а ставит его во главе уже существующего, а существует это герцогство с 1581 года. И древнее его только одно герцогство Юзес!

Франсуа сумел совладать со своим гневом, но не смирился и предпочел молчаливую борьбу. Он подал письменный протест, который положил начало нескончаемой тяжбе о старшинстве в ассамблее герцогов и пэров. Эту тяжбу он будет вести всю свою жизнь, поначалу тихо, а после своих многочисленных военных побед оглушительно громко, защищая свои права во весь голос.

Изабель, узнав об этом, улыбнется. Это было дело мужчин, ее оно не касалось.


Появление Генриетты Английской в Фонтенбло вдохнуло новую жизнь в старинный замок Франциска I. Теперь он был наполнен молодыми голосами, весельем и всевозможными развлечениями. Пыль отошедших царствований рассеивалась, менялись нравы и обычаи двора. От зоркого взора Изабель не укрылось, что в Фонтенбло царит не две королевы, а три, и главная совсем не та, что носит на голове корону.

С приездом Мадам — Генриетты Английской — бедняжку Марию-Терезию оттеснили в сторону, и единственным для нее прибежищем стали широкие юбки свекрови. Подлинной королевой в эту чудесную весну стала Генриетта. Король посвящал ей все дневное время, которое оставалось у него от государственных дел, и еще несколько часов ночного, день ото дня все более поздних, какие он до этого проводил обычно в постели жены. Герниетта стала средоточием — надо сказать, чарующим — всех праздников, лесных прогулок, охот, купаний в Сене, концертов и представлений на свежем воздухе. Королевской четой теперь были не Людовик и Мария-Терезия, а Людовик и Генриетта. Вокруг них кипела жадная, жестокая, полная раблезианских страстей жизнь молодых людей, которые, несмотря на свою разнузданность, были великолепны и полны огня. При французском дворе в ту весну числилось около двухсот человек, и все были покорены Мадам, все дышали ею. Пение скрипок и гром фейерверков оглашали ночи в старом замке, где, казалось, больше никто не спал.

Однако никому и в голову не приходило видеть в отношениях короля и невестки намек на роман. Очевидным было другое: король скучает со своей женой, и поэтому он пригласил к себе веселый двор своего брата, а значит, нет ничего естественнее, что он выделяет и балует принцессу и вдохновительницу этого двора. К тому же Людовик был не единственным — во всяком случае, так казалось — кого привлекала к себе изощренным кокетством Мадам. Кокетством она постоянно подливала масла в огонь ревности, которым полыхал ее муж, и тот в один прекрасный день пожаловался брату на несносное для него присутствие обольстительного герцога Бэкингемского.

— Почему он так у нас задержался? Посольство его закончилось, раз я женился. Что еще ему надо?

— Ничего, кроме как повеселиться на праздниках, которые мы устраиваем, приятно провести время и…

— По-прежнему ухаживать за моей женой у меня под носом! Вчера была устроена серенада…

— Которой аплодировали все дамы, поскольку она была обращена не к одной только Мадам.

— Сегодня он повез мою красавицу купаться в Вальвен и забыл пригласить меня! Мне кажется, я больше других имею право любоваться моей женой в рубашке, черт его подери!

— Опередите его! Будьте на берегу раньше, и, когда они прибудут, вы со своим двором уже будете плескаться в воде, — посоветовал король со смехом, но тут же сделался серьезным и прибавил. — Но прошу вас, не мучайтесь. Вы совершенно правы: Бэкингем не более чем посол, свою миссию он выполнил, и непонятно, почему он так долго у нас задержался.

— Вот именно! Значит, и вам он действует на нервы?

— Можно сказать и так. Я не люблю, когда на моих землях кто-то хочет быть первым без всяких на то оснований. Но чтобы не портить отношений с нашим родственником Карлом Английским, я попрошу написать о Бэкингеме королеву-мать, и Карл сразу сообразит, в чем дело. Бэкингема мигом отзовут в Лондон, тем дело и кончится.

Анна Австрийская охотно согласилась помочь сыновьям. Тем охотнее, что красавец англичанин очень напоминал ей его отца, единственного мужчину, которого она любила до Мазарини, и она отличала молодого человека своей дружбой. Она отозвала его в сторону и тихонько пожурила. Бэкингем признался, что страстно влюблен в Мадам, но согласился уехать, так как не желал стать яблоком раздора между Францией и Англией. Месье вздохнул с облегчением.

Но ненадолго.

Если Мадам перенесла отъезд Бэкингема с похвальным хладнокровием, то только потому, что у ее ног вздыхал другой соблазнитель, и этот поклонник, похоже, нравился ей гораздо больше. Это был красавец граф де Гиш, сын маршала де Граммона и сердечный друг Месье, ее супруга. Ни для кого не было секретом, что де Гиш воспылал к принцессе самой горячей страстью. Слепой страстью, которая не замечает ни различия в положениях, ни привходящих обстоятельств. Месье тоже не мог не заметить эту страсть.

Поначалу он ограничивался любезными внушениями. Но вскоре он прекратил эти бесполезные увещевания и обрушил на головы виноватых — он в этом, разумеется, не сомневался — поток оскорблений и упреков. Генриетта с поистине английской флегмой ограничилась насмешливой улыбкой, высокомерно передернув плечами. А граф де Гиш вспылил. И забылся настолько, что повел себя с принцем как с просто-напросто мужем, у которого разум затмился от ревности.

Обезумев от ярости, Месье бросился к королю, желая получить от него указ, который надолго отправит оскорбителя в Бастилию!

Но король глубоко чтил семью маршала де Граммона. Он постарался успокоить брата.

— За какое преступление? За пустые слова, брошенные в минуту гнева, в которых граф де Гиш уже раскаивается… Причем, я уверен, совершенно искренне!

— У меня возникло другое впечатление!

— Разумеется. Но поверьте, ничего страшного не случилось. Успокойтесь, брат, прошу вас! Даю вам обещание, что я поговорю с Мадам. А что касается де Гиша…

— Вы оставите его в покое, чтобы он продолжал посылать записки, устраивать серенады, одним словом, ухаживать за моей женой, выставляя меня на посмешище!

— Никому и никогда я не позволю выставлять моего брата на посмешище, — с необыкновенной серьезностью произнес король. — Он отправится в свои владения и будет жить там до тех пор, пока не научится чтить вас, как вы того заслуживаете!

Час спустя юный граф с отчаянием в душе покидал Фонтенбло. А Людовик на следующее утро сделал выговор невестке во время прогулки тет-а-тет поутру. Очаровательная и лукавая Генриетта поначалу высказала все свои обиды из-за несправедливых подозрений Месье, а затем поблагодарила деверя, сделав признание, что вздохнет с облегчением, отдыхая от обременительной любви, которая не находила отклика в ее сердце, счастливо расцветающем в теплых лучах поднимающегося на небосклон солнца…

Лепет прелестных уст растрогал Людовика до глубины души. С этой минуты молодые люди проводили вместе все свободное время, какое оставалось у Его Величества от государственных дел. Мадам одержала полную победу. Король и невестка беззастенчиво выставляли напоказ свои отношения, которые совершенно очевидно были обоюдной страстью.

Понимая, какой нелепостью будет требовать объяснений от своего царственного брата, Месье, затворившись некоторое время в своих покоях, решил обратиться за помощью к матери. Только у нее было достаточно власти и авторитета, чтобы образумить старшего сына. Несколько успокоенный своим решением, Месье, продолжая кипеть гневом и обидой, поспешил в материнские покои, не объявляя о себе, и чуть было не сбил с ног Марию-Терезию, которая как раз выходила от свекрови. Ее покрасневшие от слез глаза говорили сами за себя. Но Филиппу было не до чужих слез.

— Сестра, — обратился он к Марии-Терезии, — я пришел к матушке с жалобой, считая, что с вами и со мной очень плохо обходятся. Надеюсь, на этот счет мы с вами в совершенном согласии. Я намерен положить этому конец и собираюсь уехать в мой замок Сен-Клу, где я полный хозяин!

— Ваш отъезд очень огорчит матушку, — ответила молодая королева. — Сегодня утром она не очень хорошо себя чувствует, и я сожалею, что пришла досаждать ей своими горестями.

— Думаю, сожалеть об этом не стоит. Пойдемте вместе со мной. Если матушка будет знать, что мы с вами заодно, это укрепит ее желание отстоять наши интересы.

Не ожидая ответа, Филипп взял невестку за руку и повлек за собой.

Через четверть часа они втроем вышли из покоев. С одной стороны от Анны Австрийской шла Мария-Терезия, и глаза у нее покраснели еще больше, с другой шел Филипп, цедя что-то сквозь зубы. Лицо королевы-матери было непривычно суровым особенно в этот утренний час. Все трое направлялись в часовню к мессе. Мадам на мессе не присутствовала. Принцесса де Монако сообщила, что у Генриетты температура, она кашляет, и поэтому осталась в постели.

— Мы не замедлим зайти к ней, чтобы поддержать и полечить, — пообещала королева-мать, и многообещающий тон ее сулил довольно горькие лекарства.

Затем она отправила госпожу де Мотвиль к королю с просьбой навестить ее, когда у него будет свободное время.

В глубине души Анна Австрийская была даже довольна, что ей, наконец представился случай немного образумить безрассудную, кипящую избытком сил молодежь, которая того и гляди оставит на обочине своей бурной жизни и ее, и королеву-невестку. Она не сомневалась в привязанности сыновей, но прекрасно понимала, что из-за плохого самочувствия[31] не представляет большой привлекательности для двора, жадного до веселья и развлечений.

Король навестил мать, выслушал все, что она хотела ему сказать, и отправился… к Мадам. Разумеется, она ждала его. Зрелище, открывшееся взору короля, мгновенно излечило его от дурного настроения, с каким он вышел от матери. Мадам была само совершенство, томно возлежа среди беспорядка белоснежных простынь в батистовой гофрированной рубашке с голубыми бантами, точно такими же, какими были перехвачены ее каштановые волосы, слишком блестящие для больной. Ее чудные синие глаза были полуприкрыты, след слезы виднелся на нежной щеке. Она слушала Изабель, которая, сидя на верхней ступеньке лестницы, что вела к кровати, напевала вполголоса песенку, аккомпанируя себе на гитаре с бантом на грифе.

Изабель успела вовремя встать, иначе ей бы не избежать столкновения с королем, который в порыве чувств, мало похожих на братские, спешил вверх, торопясь встать на колени перед кроватью и завладеть маленькой белой ручкой. Вполне возможно, он стоял бы на юбке Изабель.

— Боже мой! Генриетта! Неужели вы заболели? Какая жалость! Простите, госпожа де Шатильон, я вас не заметил!

«А вот это уж неправда! — подумала про себя Изабель. — Хотя, если подумать, может быть, так и есть. Король влюблен до такой степени, что не заметил бы даже слона, сиди он на моем месте!»

Но больше она не услышала ни слова. Мадам слегка приподнялась, и головы сблизились так тесно, и говорили молодые люди так тихо, что нужно было разве что просунуться между ними, чтобы разобрать, что они говорили. Возвращение в покои принцессы де Монако ничего не изменило. Принцесса вопросительно посмотрела на Изабель, герцогиня в ответ недоуменно пожала плечами и тоже с вопросом показала подбородком на дверь. Дамы приготовились покинуть покои, но тут Мадам подняла голову и сказала:

— Его Величество желает поговорить со мной об очень важных вещах, и я прошу вас нас оставить. Вернетесь позже.

Дамы повиновались, сделав без единого слова реверансы, но едва сдерживая желание рассмеяться. Изабель могла поклясться, что король без промедления обнимет невестку и приникнет к ее устам жарким поцелуем, ничуть не похожим на родственное изъявление чувств.

— Вот где истинная отвага! — тихонько проговорила принцесса. — Похоже, король совсем не боится заразиться!

Уединение их длилось недолго. Не прошло и двух-трех минут, как король вышел и, обратившись к придворным дамам и фрейлинам, объявил, что придет за новостями о здоровье принцессы к вечеру, а пока заберет с собой Месье на охоту.

— Бедный Месье, — посочувствовала мадемуазель де Тонне-Шарант со смехом. — Разве наш король не знает, что его брат терпеть не может охоты, находя это занятие слишком грубым для своей нежной натуры! Готова поспорить, что сегодня вечером все в замке будут спать как убитые!

В замке на целый день воцарилась удивительная тишина. Единственная, кто с восторгом последовала бы за королем на охоту, была маленькая королева. Великолепная наездница, она обожала охоту, но как раз это развлечение было ей запрещено, так как она находилась «в ожидании».

Тем не менее ей было гораздо приятнее знать, что ее супруг охотится в лесу с братом, чем катается на лодке с женой брата, и она мирно провела этот день в своих покоях, наслаждаясь горячим шоколадом и ароматом ладана, который ее успокаивал. После охоты Людовик заглянул к Мадам и поговорил с ней, потом поужинал и, сославшись на усталость, отменил все назначенные на вечер развлечения, после чего все ночное время посвятил жене. Можно себе представить, в каком упоении находилась Мария-Терезия.

На следующее утро для Изабель стало совершенно очевидным, что после этой почти что монашеской ночи при дворе всерьез что-то изменилось. Но что? Дело, быть может, касалось всего лишь атмосферы, потому что она стала несравненно легче. Мадам совершенно выздоровела и светилась превосходным настроением. Королева-мать снова улыбалась, маленькая королева тоже. Подумать только, целая ночь! Даже брюзга Месье благосклонно посматривал на окружающих, готовясь отдаться любимому занятию: начать репетиции балета, который только что закончили Бенсерад и Люлли. Балет был написан по заказу короля и прославлял утехи Фонтенбло, назывался он «Балет времен года», и все придворные горели желанием получить в нем роль.

Главные роли, разумеется, получили Мадам и король. После выступления пастушек и танца фавнов Генриетта должна была появиться в образе Дианы, окруженной нимфами, в которых преобразятся ее фрейлины. Месье изображал осень и танцевал вместе со своими придворными танец сбора винограда, исключив из виноградарей де Гиша. После осени наступала зима. А затем в чудесных декорациях появлялась Весна, то есть король, туман рассеивался, и все вокруг расцветало.

Изабель и в свои тридцать четыре года продолжала сиять красотой, но принять участие в спектакле отказалась. Танцевать она любила по-прежнему, но балеты ей были уже не по возрасту, она чувствовала себя куда уютнее в кружке королевы и в обществе друзей, Конде и других.

Наблюдая за происходящим вокруг, Изабель не могла себе не признаться, что ее все-таки кое-что интригует.

Подготовка спектакля, репетиции были поводом для частых встреч между исполнителями. Король оставался по-прежнему галантен со своей невесткой, но гораздо охотнее беседовал с нимфами, которые составляли ее кортеж, выделяя среди них самую скромную и сдержанную девушку, которая довольствовалась в балете статичной ролью, так как легкая хромота мешала ей исполнять антраша и другие хореографические фигуры. Среди фрейлин ее выделяли серебристо-светлые волосы и красивые голубые глаза. Она была застенчива, нежна, знаки внимания короля ее очень смущали. Звали ее Луиза де Лавальер.

Мадам же позволяла ухаживать за собой не одному молодому человеку. Все это вместе заставило задуматься Изабель. Самым странным для нее было то, что Мадам не выказывала ни малейшего недовольства, видя, что ее место заняла одна из фрейлин, причем самая скромная и по титулу, и по внешности. Мадам, казалось, вообще не обратила на новую привязанность короля никакого внимания.

Изабель, зная, что сумела искренне расположить к себе Мадам и пользуется у нее доверием, осмелилась задать интересующий ее вопрос, когда они, возвращаясь после мессы, соблазнились прохладой раннего утра и решили прогуляться по парку.

— Трудно поверить, — начала она негромко, — что сердце короля так скоро обратилось к такой незначительной девушке, как эта Лавальер.

Мадам не могла удержаться от смеха, и ее ручка проскользнула под руку ее приятельницы.

— Я была уверена, что ничто не ускользнет от ваших больших глаз, Бабель![32] Но неужели вы полагаете, что у меня могла возникнуть ревность к этой бедняжке?

— Разумеется, нет. Но…

— Какие тут могут быть «но»! И только вам я открою причину. Это особая тактика, которая выражается одним словом: ширма! Вы знаете, что такое ширма?

Еще бы Изабель не знать! С этой тактикой было связано одно из неприятнейших ее воспоминаний, но она не дала воли воспоминаниям и коротко ответила:

— Знаю.

— Ну так вот, эта Лавальер — ширма, которую выбрали король и я. Она застенчива, молчалива…

— И безоглядно влюблена в Его Величество.

— Вы думаете? Тем лучше! Значит, она без усилий сыграет ту роль, которую мы ей отвели! — снисходительно уронила Мадам, улыбаясь своим потаенным мыслям.

Но Изабель не разделила ее веселья.

— Кто знает, может быть, Его Величеству не стоит так вживаться в отведенную себе роль, — сказала она.

— Король великолепный актер, это правда, — согласилась Мадам. — А как он танцует! Танцевать с ним в паре — настоящее счастье! Но о чем вы задумались, Бабель? У вас сделалось такое серьезное лицо!

— Я думаю… Думаю о том, что настоящая любовь очень могущественна. Это относится и к графу де Гишу. Он влюблен в Мадам до безумия!

Генриетта наклонилась к кусту цветущих роз и вдохнула их сладкий запах.

— Вы так говорите потому, что ему случалось убегать от меня, крича, что он находится в страшной опасности? Нас всех это забавляло.

— В его глазах никогда не было насмешки, и взгляд его был искренен и правдив, точно так же, как взгляд Лавальер, когда с ней говорит король.

— Вы говорите глупости! Вам повсюду чудятся влюбленные. Однако пора возвращаться! Король сказал, что сегодня мы будем гулять в лесу. Я воспользуюсь прогулкой и поговорю с ним. Может быть, мы сменим ширму.

Прогулка в лес верхом и в каретах многое прояснила, подтвердив правоту Изабель. В начале прогулки все видели, что король на своем коне едет возле кареты, где сидит Лавальер вместе с другими фрейлинами. Когда все вышли из карет на лужайке среди раскидистых деревьев, король отвел девушку в сторону. Внезапно налетела гроза. Все кинулись бежать к каретам, от которых отошли достаточно далеко. Не вернулась только одна пара, король и Лавальер, они забрели еще дальше… Когда гроза кончилась, двор увидел своего короля, который возвращался насквозь промокший, держа одной рукой руку Лавальер, а в другой шляпу, с которой ручьями лилась вода. Как только хлынул дождь, Людовик отвел девушку к дереву и держал над ней свою шляпу, заслоняя от дождя. Подойдя к фрейлинам, он поцеловал ей руку, низко поклонился и вскочил на лошадь, которую подвел ему паж.

Никто не сказал ни слова по поводу этого события, но в тот же вечер Мадам перевела Лавальер из спальни фрейлин в кабинет рядом со своей спальней. А королева проплакала полночи. Что касается ее свекрови, то она провела довольно долгое время в молельне, размышляя над тем, что ей довелось видеть, и пришла к неутешительному выводу, что понять молодежь чрезвычайно трудно. Только один Месье крепко спал в эту ночь. Увидев, как мрачна его супруга, он сделал для себя приятный вывод, успокоился и крепко заснул. Правда, спокойствия его хватило ненадолго.

Двадцать третьего июля был представлен долгожданный «Балет времен года». Успех был огромный. И надо сказать, что танцоры его заслужили. Король был великолепной Весной, Мадам божественной Дианой, и их па-де-де привело всех придворных в восторг. К отчаянию несчастного де Гиша, который вернулся без разрешения, чтобы все-таки станцевать роль виноградаря в балете. Однако король и Мадам так правдиво изображали влюбленных, что поклонник Генриетты был огорчен до глубины души и потерял всю непринужденность. Он танцевал из рук вон плохо и под конец даже упал, вызвав в публике оглушительный хохот и погубив виноградные лозы, украшавшие его тунику. Мадам тоже весело смеялась, и бедный де Гиш так забылся от отчаяния, что принялся упрекать принцессу, которая прекрасно знала, что он влюблен в нее до безумия, за то, что она смеется над ним, тогда как он надеялся, что она «увенчает его пламень».

Балет кончился, и тут с упреками выступил Месье. Он был оскорблен тем, что «друг сердца» вернулся не для того, чтобы «попросить у него прощения, а для того, чтобы вновь насмехаться над ним», и он снова побежал к брату, требуя уже не только изгнания виновного, но и его крови, которая одна только может восстановить его честь! Король был полон снисходительности, как все счастливые взаимно влюбленные, и ограничился тем, что послал за маршалом де Граммоном и самым доброжелательным образом попросил его отправить сына в Париж, чтобы он там ожидал возвращения двора.

Трудно описать, как страдал де Гиш, влюблявшийся в Мадам все сильнее. Не легче было и недовольство Мадам, которая не хотела показать, что увлечена королем больше, чем ей самой хотелось бы. Она страдала от того, что теперь по целым дням не видит его у своих ног, потому что король оказывал внимание только этой невзрачной Лавальер!

— Я нахожу, что ширма заняла непозволительно много места, — заявила как-то Генриетта Изабель, которой доверялась с тем большей охотой, что не сомневалась в искренности ее дружбы и знала, что герцогиня никого и ничего не боится.

К тому же Изабель как никто другой умела рассеивать черные мысли и дурное настроение принцессы. Потом все при дворе знали, что она хранила верность принцу де Конде, несмотря на все бури и штормы Фронды, среди которых так легко было погибнуть. Ее верность накрепко привязала к ней раскаявшегося принца. Так можно ли было найти подругу, которая была бы вернее и надежнее Бабель?

А Изабель? Изабель понимала Мадам. Ее капризы, вспышки гнева, природную веселость и неистребимую жажду жизни. Все это было свойственно и ей самой в молодые годы. И где могла, она старалась помочь Генриетте советом. Случай с Лавальер внушил Изабель самые серьезные опасения, и она боялась, что оказалась тысячу раз права, когда сказала Генриетте о могуществе подлинной любви.

Но она старалась делать вид, что ничего не принимает всерьез. Старалась выиграть время, чтобы понаблюдать с еще большим вниманием за актерами придворного театра. Изабель хотела добраться до истины, понять, кто и кого любит на самом деле, а кто лишь изображает любовь.

— В самом скором времени все окончательно прояснится, — завершила она свой разговор с принцессой.

Наступило семнадцатое августа, день, выбранный королем для загородного праздника, который горел желанием устроить для Его Величества и всего двора суперинтендант Николя Фуке. Фуке не терпелось показать свое новое имение Во-ле-Виконт, о котором те, кто его уже видели, рассказывали чудеса.

Когда перед отъездом лошади и кареты выстроились в парадном дворе Фонтенбло, Изабель удостоверилась, что вместе с королем едет только королева-мать. Отсутствие королевы объяснялось немалым сроком ее беременности. Но у жадной до новых радостей и удовольствий Генриетты не было столь веской причины, и тем не менее она тоже осталась дома. Накануне она призналась Изабель, что не хочет, чтобы ее фрейлины ехали на праздник.

— Там будет все открыто взорам, ширма там не понадобится, — сказала она. — Но вас и мадам де Лафайет я прошу не пропустить ничего. Будьте моими ушами и глазами.

И фрейлины не поехали.

Первое наблюдение Изабель касалось короля. Похоже, он был не в лучшем расположении духа. Странно, ведь он ехал на праздник!

Поскольку кортеж из мушкетеров и французских гвардейцев только выстраивался, Изабель поманила к себе графа де Сент-Эньяна, наперсника Его Величества, чрезвычайно этим гордившегося, с которым обычно охотно вела беседы.

— У короля на удивление недовольное лицо, — шепнула она, прикрывшись веером. — Если ему так не хочется ехать к господину Фуке, почему он не отменил поездку? Я была бы с ним совершенно согласна: жара стоит невыносимая!

— Боюсь, в Во станет еще жарче. Лавальер вчера пришла к королю и пожаловалась на авансы, которые ей делает Фуке. Поскольку у нее нет средств заказывать себе дорогие нарядные платья, он предложил ей денег, чтобы «ее убранство было достойно августейшего внимания…»

— Удивительно, ведь Фуке до сих пор не страдал от недостатка ума! — воскликнула в полной растерянности Изабель.

— Он не знал, что из себя представляет Лавальер. Он считал, что она скроена на тот же лад, что все девицы ее возраста, и теряет голову от платьев и украшений.

— Немыслимое предположение!

— И вдобавок глупое! Коль скоро она любит короля, как она может предпочесть ему какого-то мелкого дворянчика?

— Да, я знаю, что она любит короля, но вот стала ли она его любовницей…

— Конечно! Не без угрызений совести, так как она очень набожна!

Изабель рассмеялась.

— А то, что король женат, ее не смущает? Пусть считает, что это своего рода сделка с небом. Однако поспешите! Похоже, король вас ищет.

Сент-Эньян исчез со скоростью хорошо вымуштрованного придворного и через мгновение был уже возле своего господина, чье лицо сразу просветлело. А Изабель, хоть и знала о близости графа к королю, но не могла предположить, насколько тот persona grata[33]. Забавно будет выведывать у него разные разности, если он вздумает за ней поухаживать. Изабель подумала об этом, потому что смертельно скучала. Конде уехал в Шантийи, чтобы приготовиться к недельной охоте, которую пообещал устроить королю, и хотел, чтобы она стала незабываемой!

Королевский кортеж приехал в Во, и все невольно ахнули от изумления. Когда Изабель немного опомнилась, она подумала, что, даже если принц потратит на королевскую охоту все свое состояние, он все равно не сможет сравниться с Фуке. Никогда в жизни Изабель не видела ничего подобного.

Выехав на лесную опушку, они увидели перед собой роскошный замок, сиявший белизной среди пестрых цветников. Изабель и мадам де Лафайет лишились дара речи от такого великолепия. Между тем золотые решетки ворот распахнулись, и кареты в сопровождении всадников двинулись по широкой аллее, посыпанной белым песком, из которого армия слуг удалила малейшие камешки. И все — дамы в каретах, кавалеры на лошадях — любовались замком Во-ле-Виконт, его дерзкой архитектурой, неожиданной новизной. В лучах закатного солнца он казался позолоченным облаком, опустившимся на ковер из цветов и травы, украшенный статуями и бьющими фонтанами. Все умолкли, затаив дыхание.

— Похоже, что господин Фуке сошел с ума, дерзнув построить этот сказочный замок! — наконец шепотом проговорила госпожа де Лафайет. — Фонтенбло по сравнению с ним жалкая лачуга!

— Похоже, король думает точно так же! Вы только взгляните на его лицо!

В эту минуту Фуке, одетый в скромное черное платье, украшенное лишь небольшой вышивкой с гагатами, подошел и открыл дверцу кареты, помогая выйти королю, тогда как его супруга помогала выйти королеве-матери. Музыканты и певцы, невидимые за деревьями, запели гимн в честь короля Людовика XIV.

Тотчас было подано прохладительное, после чего Фуке попросил оказать честь его парку, где били ровно сто десять фонтанов, что было как нельзя более кстати, так как стояла страшная жара. Затем гости осмотрели огород, равному которому никто не видел, и, нагулявшись на свежем воздухе, отправились в замок ужинать. Королю и королеве-матери еду подавали на золотой посуде, им прислуживали сам Фуке и его супруга. А придворных в парадных комнатах ожидали тридцать буфетов с самыми изысканными блюдами и с самыми дорогими винами. Людовик со свойственным ему аппетитом сразу принялся жадно насыщаться, а королева-мать словно бы не замечала блюд, которые ей подавали. Как только Людовик насытился, на лице у него появилась мечтательная улыбка.

После небольшого отдыха смотрели комедию Мольера «Несносные», разыгранную в Зеленом театре, устроенном неподалеку от ельника, а затем любовались великолепнейшим фейерверком, занявшим чуть ли не полнеба.

Король на все чудеса смотрел холодно. Он чувствовал себя уязвленным, сравнивая роскошества своего чиновника с тем, чем владел и обладал он сам, совершенно позабыв, что Фуке, прежде чем разбогатеть, основательно помог Мазарини вернуть и восстановить его состояние. А Мазарини между тем передал перед самой своей смертью в руки короля человека, готового погубить Фуке. Звали этого человека Кольбер.

В два часа ночи гости собрались уезжать. Король не пожелал переночевать в сказочных покоях, какие для него были приготовлены. Отказался он и от замка Во, который его хозяин намеревался принести ему в дар, придерживая дверцу кареты. Сделанный им вывод Людовик доверил только матери, тихо проговорив:

— Мадам, не должны ли эти люди вернуть нам награбленное?

И еще Людовик запомнил имена волшебников, создавших все эти чудеса — Лево, Лебрен, Ленотр. Не забыл он и Мольера, чья труппа по-прежнему принадлежала Месье, и Лафонтена, писавшего такие чудесные басни, и Вателя, несравненного метрдотеля.

Изабель достаточно хорошо знала короля, чтобы понять: Фуке подписал себе приговор, чему совсем не обрадовалась, несмотря на ужасные воспоминания о своем пребывании в когтях аббата Базиля Фуке. По счастью, в этот вечер она с ним не встретилась. К суперинтенданту и его матери она хранила глубокую благодарность. Только с их помощью она справилась с этим кошмаром, выбравшись из ада живой и с неповредившимся разумом.

Прошло всего три недели, а судьба Фуке была уже решена. Король поехал в Нант, где собирался созвать штаты Бретани, с собой он взял только мужчин, и среди них Фуке. В Бретани и разыгралась подготовленная заранее драма. По окончании раннего утреннего совета Николя Фуке был арестован господином д’Артаньяном, капитаном мушкетеров, который, надо признать, обходился с ним с большим почтением. Фуке был препровожден сначала в замок Анжер, потом в Венсен, где и дожидался решения своей участи. Кольбер тем временем исследовал его особняк и замки, выкинув на улицу всех обитателей: родственников и слуг арестанта. На улице оказался даже трехмесячный младенец, которого какой-то отважный друг узника забрал и отнес к бабушке. Госпожу Фуке-мать не коснулся гнев государя, зато Кольбер безнаказанно насладился злорадной радостью. Процесс над Фуке продлился три года, свою жизнь он закончил в заточении. Изабель больше никогда в жизни не увидела и своего мучителя, из-за которого едва не погибла…[34]

Когда король вернулся в Фонтенбло, он по-прежнему стал проводить время в обществе Мадам, но и для нее и для всех придворных не составляло секрета, что видеться он желает с Лавальер. Мадам это было крайне неприятно, хотя задета была в первую очередь ее гордость, потому что сердце мало-помалу становилось все чувствительнее к пламенеющей страсти де Гиша.

— У меня возникло впечатление, что роль ширмы осмелились передоверить мне, — как-то вечером сказала Генриетта Изабель. — Меня бросает в жар при одной только мысли, что я стану посмешищем двора, и я решила избавиться от этой девушки. Если король желает сделать ее своей любовницей, то не в моих покоях!

Изабель постаралась успокоить принцессу, уговорив не спешить с решением. Больше ничего она ей не сказала, хотя прекрасно помнила свой разговор с Сент-Эньяном в день праздника в Во-ле-Виконт. Людовик уже сделал эту девушку своей любовницей. Теперь оставалось ждать, что будет дальше.

Изабель заметила еще одну странную вещь: ее друг Сент-Эньян сменил квартиру. До этого комнаты его располагались рядом с покоями короля, из-за чего ему многие завидовали. Теперь он занял две комнаты довольно далеко от дворца. На первый взгляд, все вышло само собой, и подвигла его на это неблагоприятная погода. Из-за сильного ливня потолки в его комнатах протекли, и в ожидании ремонта он поселился на первом этаже флигеля, где прямо над ним… жили фрейлины Мадам. Изабель также заметила внезапно проснувшуюся у Его Величества страсть к прогулкам наедине с Сент-Эньяном в дни, когда Лавальер не дежурила у герцогини Орлеанской. И решила понаблюдать за тем, что в эти дни происходит в парке.

Но разумеется, не сама. Для этого она была слишком заметной персоной и не могла рисковать. Изабель поручила Бастию проследить за тем, что происходит. В Фонтенбло она взяла с собой только Агату и Бастия, чьи бесчисленные достоинства высоко ценила. В день, когда король вместе со всеми придворными отправился на берег Сены завтракать на свежем воздухе, Бастий должен был навестить квартиру графа. Когда Изабель вернулась после завтрака, Бастий уже ждал ее.

— Ну что? — осведомилась госпожа. — Тебе удалось войти к нему?

— Конечно.

— И никто тебя не заметил?

Принимая во внимания рост и фигуру могучего Бастия, не заметить его было трудно, но тот уверил Изабель с редкой для него улыбкой:

— Я проскользнул за дверь в один миг, замок мне не сопротивлялся.

— И что же там увидел?

— У господина де Сент-Эньяна очень милая гостиная, в углу стоит мольберт с начатым портретом, прелестная спальня и веревочная лестница.

— Веревочная лестница?

— Более удобная для спуска, чем для подъема, предназначенная для маленьких ножек. Ее удобно подвешивать к потолку, к люку, который почти незаметен.

— И что же находится наверху? — уточнила Изабель, уже догадавшаяся, что же там происходит.

— Наверху спальня мадемуазель де Лавальер. Там в паркете сделан люк, причем так искусно, что, даже убрав ковер, его не разглядишь.

— А что еще есть в ее спальне?

— Кровать и туалетный столик. Ничего, что могло бы привлечь внимание старшей фрейлины, у которой есть ключи от всех комнат придворных девушек Мадам, если она вдруг задумает провести инспекцию. У господина де Сент-Эньяна все, конечно, иначе — цветы, шелковые простыни, набросок портрета… Очень, очень похож! Но кто осмелится войти к господину графу?

— Только ты! Но это же чистое безумие! — прошептала Изабель. — Наш мирок, такой тесный, замкнутый, он может взлететь на воздух в один миг! Но ты ничего не видел. А раз не видел, то и мне не говорил ни слова. Что ж, придется мне попробовать и навести порядок в этой путанице, пока не разразилась катастрофа. Спасибо, Бастий! Ты мне очень, очень помог! Что бы я без тебя делала?

— Могу я себе позволить дать совет госпоже герцогине? И пусть она простит меня, если совет ей покажется дерзким.

— Ты знаешь, что ты для меня больше, чем слуга. Говори, я тебя слушаю.

Бастий помолчал немного, потом выпалил:

— Госпоже герцогине хорошо бы выйти замуж. Двор опасное место для одинокой женщины, если только она не в потаенном возрасте!

— Ты хочешь сказать, что, хотя я еще не состарилась, мне все-таки не двадцать лет, а время бежит быстро? — ответила она и машинально взглянула на себя в зеркало.

Бастий снова улыбнулся.

— Нет, я хочу сказать совсем не это. Госпожа герцогиня по-прежнему ослепительна, и я знаю, что она желает хранить верность господину принцу, но будет жаль, если свою жизнь она потратит на придворные интриги! Кто угодно, но только не Монморанси и не вдова Гаспара де Шатильона! Вам нужен блестящий брак, вы можете выйти замуж за кого захотите!

Изабель опустила глаза, огорченная, что в пожеланиях верного слуги — благожелательных пожеланиях! — слышится эхо слов, какие бросил ей в лицо Франсуа в день своей свадьбы. И, конечно, он прав: время бежит быстро. И безвозвратно!

— Я огорчил вас? — встревожился Бастий.

— Нет, не огорчил, успокойся. Ты прав. Я тоже это понимаю. И могу тебе признаться, что после смерти моего дорогого мужа я лелеяла мечту стать принцессой де Конде, потому что убеждена, что и принц этого хотел бы. Но его жена, хоть и болеет беспрестанно, продолжает оставаться его женой. И мне вообще нужно перестать об этом думать, потому что питать надежду на чью-то смерть недостойно христианки. Господу Богу это может не понравиться. Но в таком случае за кого?

— Наверное, нужно подождать немного. Поклонников у вас не счесть.

— Среди них я не вижу ни королей, ни принцев, а ты сам сказал, что мое замужество должно быть блестящим.

— Я сказал это потому, что думаю: госпожа герцогиня достойна носить корону.

— Да услышит тебя Господь! Мне тоже кажется, что корона мне пойдет, — рассмеялась Изабель.

Но пока ей нужно было разрядить напряженную атмосферу в Фонтенбло, где дышать с каждым днем становилось все труднее. С этой целью Изабель и отправилась к Мадам, которая была в последнее время мрачнее тучи.

— Мне, кажется, я придумала, — начала Изабель, — как разлучить короля с этой жалкой девицей Лавальер. Мадам вовсе не обязательно удалять ее из своей свиты. Мы знаем, что, когда господин Фуке предложил ей деньги, она отправилась жаловаться прямо к королю. Если Мадам отошлет ее в родную Турень, она подаст королю жалобу.

— С нее станется! Так какой же выход?

— Близится зима, погода с каждым днем все хуже, Мадам неважно себя чувствует, она может пожелать вернуться к себе домой. Ее фрейлины уедут вместе с ней, и я не думаю, что король поселится у вас в Тюильри.

Морщинки недовольства на лбу нахмуренной Генриетты понемногу разгладились.

— Ну что ж, остается уговорить Месье.

— Больше всего на свете Месье любит жить у себя дома среди своих коллекций и друзей.

Два дня спустя чета герцогов Орлеанских отбыла в Париж. Двор не замедлил последовать за ними.

Глава IX

Мужлан!

Посоветовав Мадам вернуться в Париж, Изабель лила воду и на свою мельницу. В Фонтенбло было мало места, все теснились, натыкаясь друг на друга, и теперь Изабель вновь наслаждалась удобствами своего уютного и просторного особняка на улице Сент-Оноре, неподалеку от королевского дворца. Она вернула — а не продала! — своей сестре, маркизе де Валансэ, особняк, который купила у нее несколько лет тому назад, и приобрела для себя другой, более удобный.

Сестра ее жила мирной семейной жизнью и растила уже пятерых детей. Одна из девочек была крестницей Изабель. Состояние родителей по-прежнему было весьма значительным, но постоянные улучшения замка успели поглотить немалую его часть. Изабель, предвидя всяческие хлопоты по части устройства племянников и племянниц, сочла, что семье нужно иметь в Париже надежное и достойное пристанище, и не только благородно вернула сестре особняк, но и содержала двух слуг, мужа и жену, которые следили за тем, чтобы дом всегда был готов принять своих хозяев.

Передышка, выпавшая на долю Мадам, переселившейся в свой дворец, оказалась недолгой. Беременность жены и скверная погода, которая будто нарочно испортилась после отъезда Орлеанов, поторопили короля, и весь двор снялся с места. Но пути в Париж были выбраны разные. Жену король усадил на оборудованную со всеми удобствами роскошную баржу, которая должна была, спокойно и не торопясь, доставить ее в столицу по реке, а сам вскочил в седло и, сопровождаемый свитскими дворянами, через несколько часов прискакал в Париж. Приведя себя после скачки в порядок у себя во дворце Пале-Рояль, король поспешил в Тюильри узнать новости о Мадам.

— Как? Уже? — воскликнул Месье, у которого такая поспешность вновь разбудила подозрения. Теперь он и у себя дома будет спать вполглаза. — Свою жену он надумал утопить, а сам прискакал за моей?! Какой муж стерпит такое? — жалобно простонал он.

— Монсеньор преувеличивает, — спокойным тоном возразил своему господину маркиз д’Эффья, который вместе с де Гишем и юным шевалье де Лорреном составляли троицу сердечных друзей принца. — Королева ничем не рискует. Сена никогда не пугала бурями и волнами, а уж лошади, что тянут баржу, тем более, они наверняка мирного нрава.

— От дождей на Сене может случится паводок, она выйдет из берегов и разобьет несчастную баржу о… о…

— Об опору моста, — милосердно пришел на помощь своему господину де Гиш. — Нет, такого не случится! Успокойте свое пылкое воображение, монсеньор!

— Воображение?! Да я готов биться об заклад, что он уже сидит у ее ног! Но у себя в доме я хозяин, и сейчас я его встречу!

Полыхая гневом, разгоряченный Месье помчался на половину жену и вошел без объявления. Картина, которая открылась его глазам, сразу его успокоила. Удобно расположившись в шезлонге, Мадам беседовала с герцогиней де Шатильон и мадам де Лафайет. Король тоже был здесь, но он стоял в амбразуре окна и разговаривал с юной Лавальер, которая по своему обыкновению слушала его, опустив голову и краснея.

— Ах, и вы здесь, сир! — воскликнул Филипп с фальшивой радостью. — Надеюсь, мой брат благополучно перенес путешествие, несмотря на дурную погоду!

— Прекрасно перенес, просто прекрасно! Надеюсь, что и ваш переезд, брат мой, тоже прошел благополучно. А теперь я огорчу вас своим уходом. Из-за непогоды я весьма беспокоюсь о королеве и собираюсь ее встретить.

— Ах, вот о чем вы беседовали с мадемуазель де Лавальер! Ну так я вам желаю доброго вечера, братец!

С этими словами экспансивный принц повернулся на высоких каблуках, подошел к жене, поцеловал ей руку и исчез так же мгновенно, как появился.

Теперь все смотрели на Людовика. Он снова улыбнулся кроткой Лавальер и подошел попрощаться к Мадам. Пожелав ей спокойной ночи, король удалился, явно чем-то недовольный. Лавальер присоединилась к остальным фрейлинам. Но пробыла с ними недолго. Не прошло и четверти часа, как Мадам, прервав беседу с герцогиней, вдруг обратилась к ней:

— Лавальер, вы можете идти к себе. Сегодня я больше не нуждаюсь в ваших услугах!

Молодая женщина вспыхнула до корней волос, сделала почтительный реверанс и под пристальными взглядами присутствующих покинула комнату. Очень скоро за ней последовали и все остальные.

— Не могу выносить эту девицу! Томные мины, притворная скромность — все выводит меня из себя. И уж совсем мне не нравится, что король позволяет себе ухаживать за ней в моих покоях. Королева уверена, что он влюблен в меня. Я прогоню ее! И пусть наш добрый король делает с ней, что пожелает!

— А не лучше было бы, — начала госпожа де Лафайет, — если бы Ваше Высочество поговорили с королевой откровенно? Нет ничего хуже недомолвок, которым позволяют оставаться недомолвками.

— Мадам по рождению равна королеве — испанской инфанте. Я совершенно согласна с госпожой де Лафайет. Королева уже на седьмом месяце, и я думаю, что она не слишком счастлива, — высказала свое мнение герцогиня де Шатильон.

— Я не уверена, что она почувствует себя счастливее, узнав, что ее супруг стал любовником какой-то малопривлекательной девицы, но, по крайней мере, она сможет без горького осадка дружить с Мадам, — присоединилась к разговору только что вошедшая высокая, очень красивая темноволосая женщина в изысканном наряде.

Она подошла к принцессе и поздоровалась с ней. Сопровождал даму привлекательный мужчина с зелеными глазами и ослепительной улыбкой. Изабель узнала в нем маркиза де Варда, капитана швейцарских гвардейцев, с которым познакомилась, когда он сопровождал принца де Конде в Экс. Дама, в девичестве Олимпия Манчини, была старшей из племянниц покойного кардинала Мазарини. Мужем ее стал граф Суассонский, а она, таким образом, стала родственницей короля, причем одной из самых близких. При дворе ее называли госпожа графиня, не прибавляя имени, точно так же, как де Конде называли господином принцем. Олимпия привлекла внимание короля раньше своей сестры Марии и недолгое время была его любовницей и теперь почти не скрывала своего горячего желания вернуть эти приятные для нее времена. К тому же это она ведала финансами королевы, так что власть ее была велика и с ней следовало считаться. Мадам подарила Олимпии утомленную улыбку.

— Вы, безусловно, правы, кузина, но у меня нет ни малейшего желания беседовать с Марией-Терезией. Я увижу не только поток слез, но услышу еще поток испанских речей, в которых не пойму и половины!

— Тогда нужно открыть ей правду иным способом. Вы ведь говорите и пишете по-испански, де Вард? Я не ошибаюсь?

— И очень недурно. Но де Гиш говорит и пишет так, словно родился в Мадриде. И ради принцессы он готов на все, — прибавил капитан с низким поклоном, и его зеленые глаза блеснули лукавством.

— Значит, пусть он напишет письмо и подпишется… Нет, подписи не нужно. Пусть автор письма выразит свое негодование по поводу того, что французский король, имея счастье быть женатым на инфанте, компрометирует себя с какой-то жалкой девицей, что скандалу этому нужно положить конец, ну и так далее.

— Хорошая мысль, — заметила Изабель, — но письмо, пришедшее из Испании, пусть даже анонимное, не должно быть похоже на записку, доставленную с соседней улицы. Оно должно быть со следами дальней дороги, с особыми приметами, может быть, помято. Где нам взять образец?

— А что если среди бумаг, которые выбрасывает королева? — предложила Мадам, чье настроение заметно улучшилось. — Я, например, выбрасываю конверты от писем, полученных из Англии.

— Значит, нужно подкупить одну из горничных или слугу, который опустошает корзины, — заключила госпожа де Суассон. — Я займусь этим. А вы, де Вард, пойдите и объясните де Гишу, чего мы от него ждем. Он будет более чем счастлив услужить Мадам.

Прозорливые дамы не ошиблись. Красавец де Гиш, еще более влюбленный, чем когда бы то ни было, поскольку ему ответили взаимностью, стал, благодаря помощи и поддержке герцогини Шатильонской, интимным другом принцессы, объявил, что готов на любые жертвы ради своей богини, готов отдать за нее жизнь, а не то что написать письмо! Госпожа де Суассон желала поторопить события, но по просьбе Изабель письмо было решено отправить несколько позже. У Марии-Терезии приближалось время родов, и на них ей понадобится немало сил, так как ребенок обещает быть богатырем. Письмо причинит ей боль, не только совершенно излишнюю в ее состоянии, но, возможно, и губительную, так как ослабит ее, что может привести к фатальному исходу.

— Если она умрет от горя, мы станем преступниками, которых нельзя будет простить, — сказала Изабель Генриетте. — Бедная крошка и без того несчастна. Пусть Ее Величество насладится своей долей почестей, если ей будет дано счастье даровать королевству наследника.

Сердце у Мадам было не злое, и она согласилась с пожеланием Изабель тем охотнее, что королевский двор расположился в замке Сен-Жермен-ан-Лэ и Его Величеству отныне нужно было проявлять бездну изобретательности, чтобы увидеться с Лавальер.

Последующие события показали, как права была герцогиня де Шатильон. Первого ноября 1661 года королева имела счастье подарить своему супругу здоровенького младенца, который стал именоваться монсеньором дофином. При родах королева едва не умерла, но горячая благодарность супруга вознаградила ее за муки и одарила мигом истинного счастья, тем более что вся Франция восхваляла ее, пребывая в восторге по поводу рождения наследника.

Дамы поздравили себя с тем, что не поспешили с огорчительным письмом. Король, став отцом, пребывал на седьмом небе от радости и отложил на время все свои любовные похождения. Как была счастлива королева, трудно было описать. На какой-то миг стало казаться, что история с Лавальер близится к финалу. Но так только казалось. Предоставив жене радости детской — Мария-Терезия оказалась превосходной матерью и всегда сама занималась своими детьми, — Его Величество вновь стал появляться в покоях Мадам. Тогда-то де Гиш и взялся за перо.

Госпоже де Суассон удалось, бог знает каким образом, раздобыть среди выброшенных королевой бумаг конверт, прибывший из Мадрида, и очень скоро в покоях Марии-Терезии появилось «испанское письмо». Попало оно, как положено, в руки камеристки королевы Марии де Молина, которая преданно служила своей инфанте с младенчества и опасалась как чумы французского королевского двора, который не внушал ей никакого доверия.

Она узнала конверт, поскольку все письма проходили через нее, заподозрила какую-то злую интригу, распечатала, прочитала и немедленно отнесла письмо королю.

Король пришел в страшный гнев и пожелал наказать автора — кто бы он ни был! — посмевшего ополчиться против его любви. Кому же поручить дознание? Маркизу де Варду! Он уже не однажды обнаруживал талант следователя! Хотя, говоря по правде, дознания и расследования были вовсе не в характере де Варда. Другое дело, что живой и энергичный молодой человек, не обделенный отвагой и военными талантами, всегда умел выходить сухим из воды. Он пообещал, что все тайное в самом скором времени станет явным, и, действительно, очень скоро пришел, чтобы поделиться своими умозаключениями. Под подозрение попали три персоны, которые, по его мнению, могли быть виновными в подобном коварстве. Герцогиня де Навай, Старшая Мадемуазель и госпожа де Мотвиль.

Поместив герцогиню де Навай на первое место, де Вард знал, что делает. Фрейлина королевы заметила еще в Фонтенбло, когда царствование Лавальер не начиналось, ночные визиты короля в комнаты фрейлин своей супруги, куда король пробирался по крыше! Не колеблясь ни секунды, она приказала закрыть все выходы на крышу решетками и обрекла тем самым Его Величество на постыдное отступление. Что касается Старшей Мадемуазель и госпожи де Мотвиль, то де Вард упомянул их просто за компанию, и король не обратил на них никакого внимания. Прошло немного времени, и герцог и герцогиня де Навай попали в немилость без всяких причин и объяснений и очень скоро безропотно покинули двор. Две другие «подозреваемые» остались вне подозрений. Они были так близки к королеве, что никогда бы не затеяли ничего, что могло бы вызвать на ее глазах хоть слезинку.

Окрыленный успехом, де Вард решил воспользоваться им и избавиться от де Гиша, который по своему прямодушию или легкомыслию вполне мог проговориться и открыть правду. Де Вард надеялся занять место де Гиша возле Мадам, хотя продолжал ухаживать за Изабель. И вот он потихоньку сообщил Месье о неких неприятностях в его супружеской жизни. Месье примерял новую парюру из бриллиантов, рубинов и жемчуга, находился в превосходном настроении и рассмеялся маркизу в лицо.

— В обед сто лет вашей истории! И не говорите мне, что вы ей верите! Давным-давно, еще когда мы были в Фонтенбло, мой брат объяснил бедняжке де Гишу, что земли расположены слишком высоко, чтобы он мог себе позволить на них браконьерствовать!

— У короля для запрета были самые серьезные причины, — язвительно подпустил шевалье де Лоррен, высокомерный красавец, который с каждым днем становился Месье все дороже и, как ни странно, все злее и злее.

Де Лоррен был чувствителен только к мужскому очарованию и не упускал случая смешать с грязью женщину. Генриетта Английская была слишком хороша собой, чтобы он не попытался ей насолить.

— Да и не могло быть по-другому, — продолжал он с небрежным жестом. — Король сам был до безумия влюблен в Мадам. Все об этом знают.

— О чем это все знают? — рассерженно возвысил голос Месье. — О том, что мой брат не может видеть мало-мальски хорошенького личика, чтобы не поухаживать? Да, этим летом он ухаживал за Мадам, но я быстро навел порядок!

— Не стоит монсеньору приписывать эту заслугу себе, — возразил ему де Лоррен с самой чарующей улыбкой. — Идиллии положила конец ваша августейшая матушка. А потом король открыл для себя прелести крошки Лавальер и позабыл Мадам. А вот Мадам не забыла нашего милого де Гиша…

— Не забыла мало сказать! — подлил масла в огонь де Вард, хоть и пронзил наглеца убийственным взглядом. — Достаточно одного взгляда на них, когда они вдвоем, и сразу становится ясно, что они любят друг друга. Им не нужно даже разговаривать друг с другом, их глаза говорят сами за себя.

— Да неужели? — простонал Месье, чье прекрасное настроение сразу же улетучилось.

— А почему вас это удивляет? Разве де Гиш не вернулся самовольно из изгнания под предлогом, что его отсутствие повредит представлению балета? Он даже не побоялся выставить себя на посмешище. Никогда он так ужасно не танцевал! У него, казалось, ноги одеревенели!

— И балету он повредил своим присутствием, а не отсутствием! Но теперь у него с ногами все в порядке, и они прекрасно ему служат, когда он взлетает в некое окно ночью, когда едва светит молодой месяц!

Гнев Месье вспыхнул, как стог соломы.

— Гром и молния! Недолго ему осталось надо мной издеваться!

И он чуть ли не бегом бросился искать короля. Брата он нашел в рабочем кабинете. Его Величество сидел с Кольбером, который принес ему бумаги на подпись. Людовик при виде брата нахмурился — вторжение было весьма неуместно.

— Брат! Ваше Величество! — начал Месье с порога.

— Одну минуту, прошу вас. Подождите, пока я покончу с делами!

Пламенный порыв принца оборвали, и он недовольно упал в кресло, нервно теребя кружевной манжет. Увидев, как нервничает Филипп, Людовик поспешил подписать бумаги, и министр исчез в одно мгновение, словно джинн из восточных сказок.

— Когда вы, любезный брат, оставите манеру вихрем влетать ко мне?

— А когда ваши дворяне перестанут надо мной смеяться?

— На кого вы собираетесь жаловаться на этот раз?

— На подлого Гиша!

— Опять?! Мне кажется, он стал для вас наваждением! В чем он опять провинился?

— Наставил рога, братец! Он наставил мне рога! Он спит с моей женой!

Король закатил глаза и утомленно вздохнул.

— Все опять сначала!

— Я бы сказал, что ничего не прекращалось! Даже во время смехотворного изгнания Гиша, каким вы его наказали за то, что он вертелся вокруг Мадам. Вы не должны были его возвращать! Что такое отправить мерзавца в Париж? Да ничего! Несколько часов на лошади, и он здесь!

— Вы застали их?

— В этом случае, подлец был бы убит на месте! — провозгласил мелодраматически принц. — Но мне сообщили об этом верные источники!

Прекрасно зная упорство Месье, король не сомневался, что брат будет донимать его до тех пор, пока он не предпримет каких-нибудь мер, и предпочел сразу сложить оружие.

— Постарайтесь успокоиться. Я немедленно прикажу маршалу де Граммону отправить де Гиша в армию принца Лотарингского, которая в самом скором времени направляется в Польшу. Я буду очень удивлен, если граф вернется из столь дальних краев, чтобы атаковать окна в безлунную ночь!

Сказано — сделано. Несчастный влюбленный собрался в поход, но перед отъездом попросил «друга» де Варда, которому доверял безоглядно, зайти к нему. Де Гиш хотел передать ему небольшую шкатулку, где хранил самые дорогие для него письма, чтобы тот спрятал ее в надежном месте.

— Мне трудно с ними расставаться, — признался граф де Варду со слезами на глазах. — Многие из них мне дороже собственной жизни. Но с собой я увезу только одно и буду хранить его у себя на сердце. Вам я доверяю свое главное сокровище. Позаботьтесь о нем! А когда я вернусь — если вернусь, — вы мне его отдадите. Если же не вернусь, сожгите их. Вы клянетесь, что именно так и поступите?

— Клянусь моей честью, — ответил де Вард, нисколько не боясь стать клятвопреступником, потому что честь для него стала смутным воспоминанием, связанным с временами ранней молодости.

Как только де Гиш уехал, де Вард сразу же открыл шкатулку и ознакомился с ее содержимым. «Сокровищем», конечно же, были письма Мадам, и они не оставляли никакого сомнения относительно ее любовной связи с де Гишем. Но там было и еще несколько писем совсем другого тона, и были они от графини де Шатильон. Эти письма представляли особый интерес, так как откровенно обнаруживали, что герцогиня была не только наперсницей, но можно сказать и посредницей в любовной связи ее госпожи.

Жизнь снова вошла в свою колею, но только не для графини де Суассон, о которой словно бы позабыли. Зато она не забыла ничего. Она считала, что необходимо покончить с Лавальер, и для этого приложила все усилия. Зная, как набожна королева, она попросила у нее тайной аудиенции в монастыре кармелиток, куда очень часто ездила Мария-Терезия. И во время этой аудиенции она без обиняков и утаек рассказала королеве всю правду, не пощадив юного чистого сердца, в котором безраздельно царил обожаемый супруг. Страдания Марии-Терезии были так жестоки, что она бросилась к ногам своей августейшей свекрови, прося позволить ей вернуться в Испанию после того, как она выполнила свой долг и подарила наследника своему сеньору и повелителю.

Разумеется, об отъезде королевы не могло быть и речи. Но Анна Австрийская понимала и была согласна, что такое положение вещей не могло и не должно было продлиться. Она призвала к себе Марию-Терезию и Генриетту, а после разговора с ними и Лавальер. Лавальер королева-мать просто напросто выгнала из дворца, поскольку не желала, так же как и ее невестки, оставлять при дворе это яблоко раздора.

Король в это время на сутки уехал, и бедная Луиза не могла призвать его к себе на помощь. Она укрылась в монастыре кармелиток в Шайо, никому не сказав ни слова. Между Тюильри и монастырем расстояние не так уж и велико, особенно если тебе всего двадцать лет, и Луиза де Лавальер прошла его пешком темной ночью. Она догадалась, что один из гвардейцев охраны узнал ее и следует за ней на расстоянии. Увидев, что девушка благополучно скрылась за воротами монастыря, и успокоившись относительно ее участи, гвардеец помчался в Пале-Рояль, дождался возвращения короля и сообщил ему все, что видел.

Последствия не заставили себя долго ждать. Его Величество охватил воистину королевский гнев. Недолгое время подумав, он отправился к невестке и застал ее в обществе герцогини де Шатильон и модистки. Принцесса часто пользовалась советами Изабель, обладавшей безупречным вкусом. Времяпрепровождение было одно из любимых, и все три дамы не грустили. Король издалека услышал их веселый смех. Но когда он появился на пороге, никто уже не смеялся. Догадаться, о чем пойдет речь, не составляло труда. Изабель собралась тактично покинуть комнату.

— Останьтесь, герцогиня! Вы не будете лишней, потому что полагаю, вы знаете, что произошло позавчера в покоях моей матери, равно как о жестокости, проявленной к мадемуазель де Лавальер. Говорят, что у Мадам нет от вас секретов.

— Но августейшая ваша мать может иметь секреты и…

— Останьтесь, Бабель, — распорядилась принцесса. — Я уверена, речь пойдет о мадемуазель де Лавальер, так что какие тут могут быть секреты? Мне больше не нравится, как она мне служит, и я отказалась от ее услуг, это мое право.

— И отказаться от них вы сочли нужным в покоях моей матери и в присутствии королевы?

— Вы плохо осведомлены, государь, — ответила Генриетта с ледяной улыбкой. — Меня призвала к себе королева-мать, выслушав горестную жалобу своей невестки.

— Жалобу? Вы меня удивляете! Королева никогда не жалуется. Она святая!

— Или сделана из того самого дерева, из которого их вырезают! Во всяком случае, до ореола еще далеко! Но даже святой может показаться недостойным положение, когда нежно любимый супруг изгоняет ее из своего сердца и помещает туда не блещущую никакими достоинствами девицу! И если король желает знать, где теперь эта девица, то никто из нас троих понятия об этом не имеет!

— В монастыре в Шайо! Наилучшем месте для обретения душевного спокойствия. Откуда я намереваюсь ее забрать как можно скорее и как можно незаметнее.

— И куда отвезти? Да будет со снисхождением встречено мое любопытство…

— К вам, дорогая невестка! Она же ваша фрейлина, ваше почетное окружение!

— Не вижу почета в том, чтобы она мне прислуживала! Осмелюсь напомнить королю, что я ее выгнала! — резко бросила Мадам. Гнев ее возрастал с каждой секундой. — И если король мне отказывает в праве — мне, дочери короля и сестре короля! — в праве выбирать, кто мне будет служить, я требую немедленного возвращения к брату! Ко мне на родину, где никто не посмеет оскорблять меня так, как оскорбляете вы!

— Вот что я вам скажу, дорогая моя сестричка…

Почувствовав, что король поведет разговор обидным для гордости Мадам образом, Изабель поспешила удалиться. И удалилась бесшумно, на цыпочках. Мадам никогда не простит ей присутствия, если вдруг почувствует себя в разговоре с королем задетой и униженной. Такие разговоры должны вестись наедине. Зная, насколько близка была Генриетта королю — ближе быть невозможно! — можно было предположить, что в пылу словесной битвы они могут дойти до обличающей их откровенности, а в таких случаях свидетелей не прощают.

Вернувшись к себе в комнату, Изабель задумалась, не уехать ли ей в Мелло — вот уже много месяцев она не видела свой любимый прелестный замок. Жизнь двора со всеми ее хитросплетениями забирала все ее время, поглощала целиком, и дни мелькали так быстро, что и смену времен года трудно было заметить. В Мелло к тому же она могла бы видеться с принцем… Он жил в Шантийи, где затеял множество обновлений, предполагая в благоприятный сезон принять у себя короля и его двор с пышностью, достойной дома Конде.

В ее отношениях с де Конде время многое изменило. Вспышки страсти, которые толкали их друг к другу, сплетая почти что в звериных объятиях, утихли, одарив их радостью взаимного доверия и нежности, какой Изабель никогда не ожидала от своего принца. Вера принца в свою возлюбленную, которую она никогда не обманула, сделала свое дело. Странная болезнь, от которой Людовик страдал в юности, снова стала к нему возвращаться, но его сестра, герцогиня де Лонгвиль, ставшая после всех своих опасных авантюр необыкновенно набожной, хоть и приезжала порой пожить к брату, не обращала на нее никакого внимания. Она была устремлена к небесам и все земное отныне считала пустяками. Супругу принц по-прежнему не выносил, и она жила то в одном замке, то в другом, но всегда там, где не было мужа. Она больше не виделась с сыном, который жил теперь с отцом и вскоре должен был жениться на принцессе Анне Баварской. А у Клер-Клеманс появились немалые странности, говорящие о том, что Людовик де Конде не был так уж не прав, опасаясь дурной наследственности по линии ее сумасшедшей матери.

Хорошенько подумав, Изабель твердо решила отправиться в Мелло и, когда просила разрешения на отъезд у Мадам, пригласила с собой и ее, чтобы Генриетта немного развеялась.

— Я бы поехала с радостью, — ответила ей принцесса. — Но сейчас это невозможно. Король, желая облегчить возвращение своей любовницы, решил переехать вместе с двором в Сен-Жермен.

— Но ваше высочество не обязано за ним следовать.

— Обязана… Его Величество этого пожелал. Мы непременно должны видеться, тем более что я вынуждена была согласиться и оставить Лавальер среди моих фрейлин.

— Не может этого быть!

— Может. Как вы знаете, Новый замок, который отведен для семьи герцога Орлеанского, располагается неподалеку от Старого замка. Их разделяет только небольшой парк. Живя там, все чувствуют себя свободнее. К тому же в парке немало местечек, где можно видеться, избегая чужих глаз, — прибавила Мадам с горечью, которую ей не удалось скрыть.

Несколько секунд она молчала, потом призналась:

— И все-таки об одной вещи мне удалось договориться. В случае, если эта девица будет ждать ребенка, ее заберут от меня, и она станет фрейлиной в свите королевы!

— Королевы? Поруганной супруги? Наяву я это слышу или во сне?

— Наяву. Свита моей золовки гораздо более многочисленна, чем моя. Там она будет незаметна, появится на короткий срок, а потом будет жить в отдалении до… Но мы еще посмотрим, что из всего этого выйдет! — голос Мадам сорвался чуть ли не на крик. — Может настать день, когда я ее просто не вынесу! Господи боже мой!

Внезапно она поднесла к губам платок, сильно побледнела, огляделась вокруг и, увидев пустую вазу на консоли, схватила ее обеими руками. Ее вытошнило. Изабель поддержала бедняжку и громко позвала служанок, чтобы они помогли уложить принцессу в постель. Сев у постели Генриетты, она с беспокойством стала к ней приглядываться. Вот уже несколько дней Генриетта плохо выглядела, жаловалась на слабость, отказывалась от еды.

— Мадам часто чувствует тошноту? — спросила Изабель.

— Почти каждое утро. И еще, когда приходит Месье… Он душится такими духами…

— А что говорят врачи?

— Ничего! Я не желаю видеть никаких врачей! Вы представить себе не можете, до чего я их ненавижу!

Изабель рассмеялась, и ее смех не понравился Мадам.

— Не вижу, что тут такого смешного.

— Нет ничего смешного, но есть радостное: все это значит, что Мадам ждет ребенка. И что я очень счастлива быть первой, кто ее с этим поздравляет. Месье будет на седьмом небе!

— Вот в этом я не уверена, — прошептала Генриетта и, откинувшись на подушки, закрыла глаза, давая этим понять, что хочет спать. Или делая вид, что хочет.

Изабель поняла ее и разделила ее беспокойство: до самого последнего дня своей беременности Мадам будет жить в тревоге. Если родится мальчик, на кого он будет похож? Если на Месье, то лучшего и желать нельзя. Супруг будет в восторге и оставит на долгий срок ее в покое, так как интерес красавчика-принца к женщинам был весьма ограниченным. Если на короля, можно будет сослаться на семейное сходство… А если не на короля? В семье Граммонов было свое семейное сходство, отец и сын тоже были очень похожи, и в этом случае…

Но ведь может родиться и девочка…

Вернувшись к себе, герцогиня — в Тюильри благодаря дружбе с принцессой Изабель были отведены небольшие отдельные покои — отругала себя за преждевременное беспокойство. К чему воображать всякие ужасы! Во-первых, Генриетта в самом начале беременности, впереди еще много времени, и многое может измениться. Во-вторых, у принцессы хрупкое здоровье, и неизвестно, сможет ли она выносить ребенка… И вообще, нечего тревожиться заранее. Все в свой час станет ясно. И все же она не могла успокоиться и принялась считать. По ее подсчетам выходило, что опасаться можно было только де Гиша, потому что уехал он совсем недавно. Король же заинтересовался Лавальер, похоже, гораздо раньше. В общем, нужно было только узнать, когда он сделал ее своей любовницей. Сказать это мог только один-единственный человек — граф де Сент-Эньян.

Граф был неравнодушен к Изабель, но трудно было себе представить, что он готов открыть ей все секреты, которые казались ему, судя по важному виду, чуть ли не государственной тайной. В конце концов, отцом мог быть и Месье, законный супруг. Он хоть и не жаловал женщин, но никогда не скрывал своего намерения и желания иметь детей, чтобы продолжить свой род на тот случай, если «старшая линия угаснет», как он говорил. Так что время от времени он навещал свою супругу, хотя ночи с ним — его молодая жена не скрывала этого от Бабель — были для нее нелегкой обязанностью.

Но не прошло и нескольких часов, как Изабель позабыла о сложных взаимоотношениях царственных особ, потому что ей предстояло заняться проблемами в собственном доме, постаравшись их как-то разрешить. На главной лестнице, прыгая через две ступеньки, Бастий догнал Изабель. Он сообщил ей, что госпожа де Бутвиль вернулась из Валансэ больная, остановилась в Мелло, надеясь увидеться с дочерью, и, никого там не встретив, отправилась дальше в Преси, попросив, чтобы дочь приехала к ней.

— Зачем она уехала? Почему не осталась у меня? Впрочем, спрашивать без толку! А кто приехал к нам с этими вестями?

— Сын Грандье. Мать снаряжала его в Париж за покупками, когда привезли из Преси поручение от госпожи де Бутвиль, он и приехал. Сейчас поехал выполнять поручения матери, а я поспешил к вам.

— Сейчас же предупрежу Мадам, и мы отправимся в путь. Если мама пожелала быть непременно в Преси, значит, она больна всерьез. Но прежде придется заглянуть ко мне и собрать вещи.

— Не беспокойтесь, Агата уже все сложила и ждет вас в карете.

Несмотря на охватившее ее беспокойство — Изабель очень любила мать, хотя виделись они не часто, — она не могла не улыбнуться.

— Чем я заслужила таких чудесных помощников, как вы? Подожди меня здесь, Бастий! Я только загляну на минутку к Мадам!

В покоях Мадам Изабель увидела только госпожу де Лафайет, вернувшуюся от королевы-матери. Изабель в нескольких словах рассказала ей свои новости и попросила извиниться за нее перед принцессой.

— Не знаю, сколько времени мне придется отсутствовать, — сказала она.

— Поезжайте и не о чем не тревожьтесь, — успокоила ее госпожа де Лафайет. Мадам очень привязана к своей матери, так что она вас поймет. Однако постарайтесь быть осторожной и не вздумайте заразиться. Вы знаете, как мнителен Месье. При нем даже чихнуть нельзя!

— Берегите Мадам, — прибавила Изабель, обнимая на прощание приятельницу.

Приказав следовать за собой Бастию, Изабель скорым шагом прошла по галерее, а по парадной лестнице, вопреки этикету, просто побежала бегом, подхватив юбки. Она и внимания не обратила на два ряда швейцарцев, выстроившихся шпалерами в просторной прихожей замка. С каждой секундой беспокойство Изабель за здоровье матери возрастало. Как только она приедет в Преси, она тут же пошлет курьера в Шантийи к принцу и попросит его прислать доктора Бурдело, лечившего всех Конде. Это был единственный врач, которому она безоглядно верила.

Изабель, все еще придерживая юбки, чтобы они ей не мешали, влетела в парадную дверь и словно врезалась в стену! Таково было ее первое, довольно неприятное ощущение.

Стену, снабженную большими сапогами, украшенными бантами алого цвета, рассмотреть ей не достало времени. Могучие руки гиганта, одетого в пурпур и золото, подняли ее в воздух, и она увидела перед собой красное лицо, обрамленное буклями парика, и голубые глаза, которые смотрели на нее с восхищением.

— Вот это да! Какая красавица! — воскликнул великан по-немецки.

В подтверждение своего безмерного восхищения, незнакомец впился в Изабель поцелуем, от которого она едва не задохнулась. В довершение неслыханной дерзости от наглеца еще и разило вином.

Подогретый негодованием боевой дух, присущий Изабель, немедленно дал себя знать.

— Ну и невежа! — возопила она, оттолкнув незнакомца, и тут же дала невеже такую звонкую пощечину, что в полном изумлении он ее отпустил.

Как только ноги Изабель вновь обрели под собой твердую почву, она не глядя по сторонам побежала дальше и, увидев во дворе свою карету, стоявшую чуть в стороне, ринулась к ней и сама забралась на сиденье, не дожидаясь услуг кучера, который обычно распахивал дверцу и опускал подножку.

— Домой! — крикнула она.

— А разве госпожа герцогиня не подождет Бастия? — удивился кучер.

— Конечно, подожду! Но где он там копается?

Изабель высунулась в окно кареты и заметила, что весь парадный двор заполонили военные в незнакомой ей униформе, и многие из них смотрят на нее с испугом и негодованием. Ей нужен был Бастий! И немедленно! Они и так потеряли много времени!

Бастий появился не один, а в сопровождении Сент-Эньяна. Только граф не смотрел на герцогиню с испугом и ужасом, а с лукавым смехом в глазах. Изабель хорошо знала графа, он был так болтлив! А она так спешила! Поэтому заговорила первая:

— Нет ни минутки для беседы с вами, милый граф! Заболела мама, а она никогда не болела, и я очень волнуюсь! Спешу в Преси!

— У вас нет желания узнать, с кем вы так сурово обошлись?

— Ни малейшего! Я знаю, что человек этот грубиян и невежа, этого мне достаточно. С тех пор, как де Гиш уехал, среди друзей Месье нет ни одного, кто бы меня интересовал! Не обессудьте, но им всем я предпочту мою матушку.

Бастий одним прыжком оказался на козлах рядом с кучером, и тот тронул лошадей. Агата протянула Изабель, прибежавшей в легком платье, теплый, подбитый белкой плащ с капюшоном в меховой опушке. Изабель закуталась в него и удобно уселась рядом со своей камеристкой на бархатных подушках. Откинулась и несколько раз глубоко вздохнула, успокаивая расходившиеся нервы. Но ей не удалось сладить с грызущим ее беспокойством, которое она только увеличивала, упрекая себя.

Сколько же времени она не виделась с матерью? Изабель пыталась и не могла вспомнить, когда они были вместе в последний раз. Нет, вспомнила! На свадьбе Франсуа в замке Линьи. Но она уехала тогда так поспешно, что даже не попрощалась. Да, это было в Линьи, а уехала она после жестокой выходки Франсуа, который не скрыл от нее, что думает по поводу ее образа жизни. Несколько недобрых слов до сих пор жгли ее обидой. Кукла при королевском дворе! Она вспомнила обжигающую боль, словно от вонзившейся стрелы, и свое поспешное бегство. Будто бы, оказавшись за шпалерами кустов, на дороге, она могла избавиться от обиды…

Нет, боль ее не оставила. А семья погрузилась в молчание. Изредка приходили письма от сестры Мари-Луизы, иногда от самой госпожи де Бутвиль. Умиротворенные письма, дышащие спокойствием, какое царило в Валансэ, где любовались подрастающими детишками — у Мари-Луизы их было уже пятеро — а еще улучшениями замка, какими беспрестанно занимался муж сестры. На его взгляд, замок все еще был недостаточно велик и недостаточно пышен.

Конечно, время от времени ее звали туда приехать. Но явно не рассчитывали на то, что она отзовется на приглашение. Даже если приглашали совершенно искренне, когда писали письмо. И все же про себя не хотели суеты и шума, которые почему-то всегда сопровождали Изабель… А может быть, были недовольны ее связью с принцем де Конде, которая все длилась и длилась, но теперь в ней стало больше грусти и нежности, чем вспышек непреодолимого желания, какие сопровождали ее поначалу. Изношенный тяготами походов, полученными ранами и болезнями, какие не оставляли его с юности, принц состарился прежде времени.

— Мне не кажется, что госпоже герцогине стоит так волноваться, — заговорила Агата с присущим ей спокойным здравомыслием. — Если бы госпожа де Бутвиль была всерьез больна, она бы не уехала из Валансэ, и госпожа маркиза пригласила бы вас к себе.

— Вы так думаете?

— А разве может быть по-другому? Кто позволит тяжело больной женщине пуститься в утомительный путь по скверным и ненадежным дорогам, тем более в одиночестве? А вот почему, заболев в Мелло, ваша матушка отправилась в Преси, хоть оно и по соседству, я ума не приложу!

— Она обожает наше старое милое Преси. Оно меньше, скромнее Мелло, но только там она была счастлива, и там покоится наш отец.

Рассуждения Агаты, впрочем, не успокоили Изабель. Вполне возможно, госпожа де Бутвиль заболела по дороге, заболела тяжело и, предчувствуя уход, выбрала Преси, чтобы там завершить свои дни.

Всю дорогу Изабель не находила себе места, и Агата, чувствуя, что ей не удалось успокоить госпожу, умолкла. Когда ее госпожа переживала всерьез, лучше было не вмешиваться. Лошади, что бежали рысью, ехали недостаточно быстро. Кучер нещадно их погонял, рискуя сломать шею и им, и себе. Изабель с каждой минутой волновалась все больше, и когда, наконец, карета прибыла в Преси, она выскочила из нее, не дожидаясь полной остановки, и, по счастью, попала в объятия экономки Марселины. Марселина следила за порядком в замке Преси во время отсутствия хозяев.

— Как мама?

— Ей стало лучше с тех пор, как она узнала о скором приезде госпожи герцогини. Но последняя ночь была тяжелой из-за ссоры с господином герцогом.

— Господином герцогом?

— Господином герцогом Люксембургским, братом госпожи герцогини.

— Если бы вы сказали Франсуа, я бы поняла вас сразу. У нас в семье теперь столько герцогов и герцогинь, что запутаешься! Неужели все настолько серьезно, что он тоже приехал?!

На лице Марселины отразилось такое смущение, что Изабель, пожалев ее, не стала настаивать на ответе.

— Не сомневаюсь, что мама сама мне все расскажет!

Как ни тревожилась Изабель, ей все-таки сразу стало тепло и уютно — так, как не бывало в других, более роскошных, замках: она вернулась домой! Преси уже давным-давно перестал быть могучим феодальным замком, о чем очень сожалел Франсуа, но он остался семейным гнездом, единственным кровом, который предоставила суровая справедливость Людовика XIII и Ришелье вдове и сиротам казненного. Теперь это было скорее поместье, чем замок, где парк, фруктовый сад и огороды сменили стены, рвы и укрепления. Приветливым и скромным было и внутреннее убранство: стулья и диваны без позолоты, но с подушками, на полу ковры, холодные стены увешаны гобеленами. Удивительно, но пышная роскошь особняка де Конде, а потом Шантийи помогли Изабель оценить любимый и уютный старый дом…

Услышав наверху кашель, она поспешила подняться по каменной лестнице и вошла в главную спальню. Но спальня была пуста…

— Госпожа графиня лежит в вашей спальне, — сообщила еле догнавшая ее Марселина. Старушка ходила куда медленнее и тяжело дышала.

— А почему?

— Надеюсь, госпожа графиня сама вам все объяснит, госпожа герцогиня.

— Называй меня, как раньше, мадемуазель Изабель, так будет гораздо короче! — попросила Изабель и побежала к себе в спальню.

Госпожа де Бутвиль была там. Укутанная теплым одеялом, в кружевном чепце, она пила, откинувшись на подушки, горячий отвар из трав. Изабель взяла из ее рук пустую чашку, поставила на столик у изголовья, потом нежно обняла и расцеловала больную.

Та, улыбаясь, попыталась умерить ее пыл.

— Неужели вы хотите заболеть?!

— Рядом с вами мне не грозит никакая опасность! — возразила дочь. — Скажите мне скорее, как вы себя чувствуете? Вас осматривал Бурдело?

— Задавайте, пожалуйста, вопросы по очереди. Да, Бурдело осмотрел меня. Я чувствую себя лучше. Вся беда в бронхах, я простудилась по дороге сюда.

— Но зачем нужно было ехать в Преси? Почему вы не пожелали порадовать меня и не остались погостить в Мелло?

— В Мелло я получила подтверждение слухам, которые добрались даже до Валансэ.

— И что же это за слухи? — спросила Изабель, заметив с недоумением, что портрет ее отца тоже перекочевал к ней в спальню.

— Слухи о том, что ваш брат привез в наше родовое гнездо актрису и она разыгрывает из себя хозяйку замка на посмешище и позор всей округи! Подтверждение слухам вы видите собственными глазами: я лежу на вашей кровати, а не на своей собственной, потому что на моей, когда я приехала сюда, уже чуть ли не неделю спала эта парочка! Я… Я никогда не ждала такого поношения дому вашего отца, Изабель, — закончила госпожа де Бутвиль со слезами на глазах и в голосе.

Дочь ласково обняла ее, целуя, утешая, вытирая слезы.

— Почему дом моего отца не мой дом? Тем более что я его наследник?

На пороге комнаты, держась за створку двери, стоял Франсуа и смотрел на сестру и мать без малейшего проблеска нежности. Изабель помогла матери лечь и встала.

— Я могла бы возразить вам, что вы здесь не единственный наследник, если бы подобный разговор не был недопустимым в присутствии нашей матери. Мне кажется, вы забыли, Франсуа, что у себя дома здесь в первую очередь мама, а потом уже мы. Если бы вы оказались на улице, мы могли бы затеять разговор о крове для вас, но у вас, господин герцог де Пине-Люксембург, в достатке и земель, и замков. Вам уже мало вашего великолепного замка Линьи?

— В Линьи живет госпожа герцогиня, моя жена, и двое моих детей.

— У вас уже двое, хотя вы женились всего полтора года назад?

— Второй еще в материнском животе. И мне трудно себе представить, как я могу приехать в Линьи с мадемуазель Босолей!

— Зато вы без труда выгнали свою мать из ее собственной спальни, чтобы блудить там с мадемуазель… Как вы сказали ее имя?

— Босолей. Она актриса из театра Месье. Вы должны ее знать.

— Я ее не знаю! Я нахожусь в свите Мадам, а ее вкусы редко совпадают со вкусами мужа. Равно как и мои не совпадают с ее.

— Я этого не нахожу, — насмешливо заявил Франсуа. — Она любит мужчин, и вы тоже. Я бы даже сказал, что вы любите одних и тех же мужчин!

— Откуда вы это взяли?

— Так говорит де Вард. Месье ценит его за острый и злой язык. Мадам пока отвергает его ухаживания, но он ваш любовник.

— Что за глупые выдумки! Я не отрицаю, что мы с ним в дружбе и эта дружба мне приятна, потому что де Вард умеет позабавить. Но любовники? Такого и близко нет.

— Да неужели? Судя по слухам, вы ему писали, и письма ваши отменно нежны.

Запасы терпения Изабель никогда не были велики, они мгновенно иссякли.

— Недостойная ложь! — от всего сердца возмутилась она. — Если я и писала ему, то только дружеские записки. Он умеет меня рассмешить, а я, как вы знаете, очень люблю посмеяться. Вспомните, как весело мы смеялись с вами, и я с нежностью вспоминаю те времена. А де Вард никогда не был моим любовником и никогда им не будет.

— Почему? Он красив. Он должен вам нравиться.

— Он мне и понравился, но очень скоро разонравился.

— Интересно узнать почему?

— Причина вас не касается. Мы обсудили де Варда, и я надеюсь, что теперь вы покинете этот дом. Если дорога до Линьи далека, вы можете отправиться в Париж. У вас ведь там особняк, не так ли?

— Да, конечно… Но я предпочитаю деревенский воздух. И если вы собираетесь остаться здесь и погостить у меня, то одолжите мне ваш Мелло.

— Ни за что! Тем более что вы так странно об этом просите!

— Но почему? Не Босолей же вас смущает!

— Вы очень изменились, Франсуа! Иначе вы не стали бы задавать мне подобных вопросов.

— Не один я изменился, вы тоже. Актриса, она и есть актриса, но она не корчит из себя неприступную добродетель.

— А кто корчит? Неужели я?

— Кто же еще? А между тем сколько у вас, кроме де Конде, было после бедняжки де Немура любовников! Хотите, я их перечислю? Список порядочный. — И Франсуа принялся загибать пальцы: — Д’Окенкур — раз, аббат Фуке — два.

— Ни тот ни другой. Одно только имя ничтожного аббата вызывает у меня тошноту! И я должна признать, что своим спасением обязана его брату Николя и буду благодарна ему до конца своих дней. Если бы не он, я не знаю, что бы со мной было.

— Два ваших соседа англичанина.

— Легко называть тех, кто находится далеко. Вы прекрасно знаете, что оба они верные друзья короля Карла и делили с ним вместе изгнание, а теперь, став королем, Карл призвал их к себе в Англию. Будь они здесь, они сказали бы вам правду. И потом, два любовника одновременно? На мой взгляд, это извращение. Но оба они были мне верными друзьями, этого я не отрицаю. Кто там еще у вас в списке? — насмешливо спросила Изабель. — Я и не знала, что так щедра.

— Ларошфуко.

— Бедный, бедный. Он потерял глаза из-за своей любви! Не скрою, что он предлагал мне отомстить вместе с ним нашей кузине де Лонгвиль и де Немуру, когда она его соблазнила. Но я не мстительна. Надеюсь, это все?

— Нет. Еще Бюсси-Рабутен…

— Кузен милейшей маркизы де Севинье, с которой я так подружилась? Что за фантазии у вас, Франсуа? Он влюблен в маркизу, а между им и мной нет даже искры симпатии! Я терпеть не могу фатов, а он к тому же большой любитель небылиц.

— Де Вард и…

— Нет, нет и нет! С меня довольно! — гневно прервала брата Изабель. — Ни один из вашего списка не побывал у меня в постели! Вполне возможно, что они бахвалятся близостью со мной, но кто может помешать придворным сплетничать? А вы постарайтесь запомнить то, что сказала вам я! — прибавила она, и тон ее стал суровым. — С детства я любила Конде, и после гибели моего дорогого Гаспара собиралась стать его женой, если он овдовеет. Никогда бы он не взял себе в жены женщину, которая переходила из рук в руки, как вы себе вообразили.

Франсуа рассмеялся сухим язвительным смехом.

— Оказавшись с ними лицом к лицу, я полагаю, вы сказали бы другое!

Изабель посмотрела брату в глаза и смотрела в них, не отрываясь, несколько секунд. Потом сказала:

— Так, значит, вы верите им, а не мне? Вы, который до того, как стали герцогом и пэром, были моим любимым братом Франсуа? Насколько он мне дороже незнакомца по имени монсеньор герцог де Пине-Люксембург. Брат владел только шпагой и вытащил бы ее сотню раз, чтобы защитить меня от бесстыжих бахвалов… Одним из которых стали теперь и вы! Что ж, уступаю вам место!

— Вы уезжаете?

— Не медля ни секунды! И забираю с собой нашу с вами маму. Мелло отсюда в двух шагах. Мы укутаемся потеплее, и Бастий отнесет ее на руках в карету. Полагаю — вы не станете возражать, если я увезу и нашего отца!

С этими словами Изабель направилась к комоду, на котором стоял прислоненный к стене портрет графа де Бутвиля. Франсуа поспешно преградил ей путь.

— Успокойтесь! Уеду отсюда я… Иначе, думаю, вы способны кричать на всех перекрестках, что я выжил мать из ее собственного дома.

— Неужели мы с мамой ошиблись и вы задумали нам сделать приятный сюрприз?

Изабель не стала удерживать брата. Не прошло и десяти минут, как Франсуа забрал свою актрису, сел в карету и распорядился ехать в Париж. Недолгое время спустя из Преси уехали Изабель и госпожа де Бутвиль. Герцогиня не сомневалась, что матушка поправится гораздо скорее в уютной спальне в Мелло, которая принадлежит только ей, чем в постели, откуда выгнала ее похоть сына. А будущее, между тем, заготовило для Изабель множество неожиданностей…

Глава X

Перипетии сватовства

— Если вы знали, мама, из-за каких неприятностей пустились в путь, почему приехали одна? Разве сестра или зять не могли сопровождать вас?

Госпожа де Бутвиль подняла голову от чашки с травяным отваром, который пила не только без удовольствия, но чуть ли не с отвращением, и посмотрела на дочь.

— Хотела бы я знать, что ваш любимый Бурдело рекомендовал вам для этого напитка? Судя по горечи, думаю, что полынь. И скажу откровенно, что предпочла бы молоко. А еще лучше горячее вино с корицей!

— Вам принесут и то и другое, но чуть позже. Если хотите, можете пить вино и запивать молоком. Но насколько я вас знаю, вы не из тех, кто мечтает как можно дольше лежать в постели, а значит, нужно три раза в день пить отвар. Через десять минут вас наградят ложкой меда!

— Почему бы не положить этот мед в мою чашку с адским дегтем? Мне кажется, так было бы гораздо лучше.

— Но не так полезно и действенно. Вы не ответили на мой вопрос: почему вы приехали одна?

— Мой зять получил ценные породы дерева для отделки одной из гостиных, а у Мари-Луизы приступы тошноты.

— Опять? Сколько же детей они хотят иметь?

— Столько, сколько даст им Господь Бог и госпожа природа. Когда следуешь их законам, рождаются дети. И потом, Франсуа — мой сын, я не хотела, чтобы кто-то еще вмешивался в наши отношения. Но к несчастью, по дороге я заболела, иначе ни за что не стала бы вам досаждать.

— Вы знаете, мамочка, что никогда и ничем не можете мне досадить! — запротестовала Изабель, и в голосе ее зазвучали печальные нотки. — Вы же теперь постоянно в Валансэ, и я вас прекрасно понимаю. Там вы можете наслаждаться обществом внуков, а здесь у вас одна я. Придворная кукла, как изволит называть меня господин герцог де Пине-Люксембург с высоты своего величия.

Голос Изабель невольно дрогнул. Теперешнее отношение к ней Франсуа, такое пренебрежительное, такое обидное, больно ее ранило.

Госпожа де Бутвиль мгновенно поднялась с постели и, присев рядом с дочерью, крепко обняла ее.

— Милая моя бедняжка! Когда мужчины недовольны собственной участью, они вымещают недовольство на женщинах и знают, как заставить нас страдать! Но я представить себе не могла, что Франсуа может быть так жесток! И в особенности по отношению к вам.

— Он тоскует о войне и ее лавровых венках!

— Хоть я не говорю, а слушаю, но я знаю и постоянно повторяю себе, что Франсуа необыкновенный военачальник, он умеет обращаться с людьми, солдаты его обожают. Может быть, он даже талантливее принца де Конде, но у вашего брата не было Рокруа. И может быть, никогда не будет. После женитьбы короля на испанской инфанте пушки умолкли, а шпаги нужны только для парадов.

— Но как можно желать войны и тех бед, которые она приносит? Вытоптанные поля, разоренные деревни, эпидемии страшных болезней, голод…

— Барабанная дробь, гром пушек, знамена, что вьются на ветру, опьянение боем, ослепительное сияние победы… Даже если льет дождь!

— Хрип умирающих, стоны раненых, плач женщин и детей, нищета и беды для крестьян, если только не плен и не рабство. Я восхищаюсь, мамочка, вашим умением все понять. Но наш отец погиб все-таки не на войне!

— Нет, не на войне. Но думаю, что он тысячу раз предпочел бы войну. Дуэль тоже битва. А он был Монморанси… Как и Франсуа! И я, его мать, любящая его всей душой, всем сердцем, предпочла бы знать, что он воюет со своей армией, а не развлекается в Париже в обществе людей, которые мне очень не нравятся!

— Вы имеете в виду театральных актрис?

— Нет, не актрис. Связи с ними в природе вещей. Это все та же комедия или балет. Франсуа некрасив, но нравится женщинам, в нем есть притягательность, и неведомо, откуда она берется. Меня беспокоят вовсе не женщины.

— А кто же?

— Его друзья мужчины. Например, Жан Расин, которого Франсуа обожает. Не спорю, он пишет красивые стихи, но человек он опасный. Точно так же, как де Лувуа, сын канцлера Ле Телье. Они оба моложе вашего брата, но де Лувуа обещает далеко пойти и манит Франсуа всякими чудесами. А Расин свел его с бог знает какими магами и алхимиками, и все они теперь ищут философский камень…

Изабель ушам своим не верила и невольно перебила мать.

— Простите меня, но откуда вам это известно, мамочка? Вы ведь больше живете в Валансэ, чем в Преси или у меня, о чем я сожалею…

— Не сожалейте, Изабель. Это ведь не значит, что я люблю вас меньше, чем Мари-Луизу и Франсуа. Просто в Валансэ у меня есть чем заняться, а это очень важно, когда стареешь. А вот жить в доме Франсуа я никогда не смогу. Его замок Линьи слишком велик, а жена его кажется мне скучной особой. И потом, я ей не по сердцу.

— В чем она может вас упрекнуть? Годы не имеют над вами власти. Вы по-прежнему свежи и хороши собой! Может, как раз в этом причина? Она какая-то… немного блеклая…

— Не знаю, в чем причина. Но я буду ездить к ним только по случаю больших торжеств. А что касается вас…

— Не говорите, что я не люблю вас!

— Я и не говорю. Но вы постоянно в пути. Не подумайте, что я вас осуждаю, это так естественно, если вы находитесь при дворе, если Мадам отличает вас своей привязанностью. Поверьте, я очень этому рада!

— Но вы не ответили на мой вопрос, мамочка! Кто вам рассказал о занятиях алхимией?

— Мне говорил о них даже не один человек, а два — моя старинная приятельница Франсуаза де Солане, приближенная королевы-матери, и ваш давний поклонник, который пребывает им до сих пор — президент Виоле.

— Виоле? Вот кого я не видела целую вечность!

— Причина, я думаю, в том, что он боится пробудить в вас нерадостные воспоминания, но он до сих пор очень… очень вам предан, — улыбнулась госпожа де Бутвиль. — Во всяком случае, когда он пишет мне или приезжает повидать меня в Преси, то непременно переводит разговор на вас.

— Я чувствую, что нам есть о чем с вами поговорить, — рассмеялась Изабель. — Думаю, вы не удивитесь, если я скажу вам, что не отпущу вас в ближайшее время. Мы с вами поживем вместе, может быть, здесь, а может быть, в Париже.

— Я не люблю Париж, Изабель.

— Простите, мама! Я должна была бы знать это лучше всех…

Ее прервал осторожный стук в дверь, и в комнату вошла Агата. В руках она держала письмо.

— Его только что привез мушкетер. Он ожидает ответа.

— Мушкетер? А кто прислал письмо?

— Его Величество король, — сообщила Агата, и, присев в глубоком реверансе, подала письмо.

— Король? Но что ему от меня надо? — в изумлении спросила Изабель.

Она повернула письмо и принялась рассматривать печать, не скрывая удивления.

— Лучше распечатайте, — посоветовала ей мать.

Всего несколько строк. Людовик XIV как можно скорее желает видеть госпожу герцогиню де Шатильон.

— Нет! Ни за что, — простонала молодая женщина. — Что еще от меня понадобилось? Неужели и пяти минут нельзя пожить спокойно?

— Мне кажется, у вас нет выбора, — спокойно возразила ей мать. — Вам нужно ехать. Но не беспокойтесь, я не тронусь с места до вашего возвращения.

— Спасибо, мама. Надеюсь, что не заставлю вас долго ждать. Агата, скажите гонцу, что я поеду с ним вместе. Вот только переоденусь.

— Он и не сомневался, что вы поедете. Ему подали легкую закуску, а Бастий уже готов следовать за вами и распорядился, чтобы заложили карету.

— Хорошо, когда вам так верно служат, — заметила госпожа де Бутвиль. — Для тех, кто вас любит, знать об этом очень отрадно.

— А мне их верность еще отраднее.

Сидя в карете, которая мчала ее к Сен-Жермену, откуда ей, конечно же, сегодня не уехать и где придется переночевать, Изабель думала, что этот королевский замок приятен ей почти так же, как Фонтенбло. Конечно, потому что вокруг такие радующие взор чудесные виды!

Замок Сен-Жермен красуется на возвышении, любуясь вьющейся внизу серебряной лентой Сены. Между Новым замком и Старым пестреет цветочными клумбами площадка, которая красочными террасами спускается к реке. А окруженный лесами королевский город внизу расцвечен сейчас щедрыми красками осени. Чудное зрелище! А как красив Старый замок с его стенами из розового кирпича и опоясками из белого камня! Впрочем, архитектура суровая, без излишних украшений: четыре этажа покоев — их насчитывают шестьдесят семь! — увенчанных наверху террасой. Но когда въезжаешь во внутренний двор, затененный остатками донжона и часовней, построенной когда-то Святым Людовиком, то невольно возникает ощущение, что очутился в крепости.

Покои короля находились на втором этаже и располагались рядом с покоями королевы. В каждом из них было по семи пышно украшенных и роскошно обставленных комнат, смотрели они на площадку и сад, который отделял Старый замок от Нового, который предназначался для Месье, Мадам, их детей и слуг. Новый замок несравненно лучше проветривался, но, по мнению ненавистников сквозняков, даже слишком, так что и Месье и Мадам предпочитали свой уютный замок Сен-Клу, где сейчас шли ремонтные работы.

Карета въехала во двор, остановилась, и внизу, у величественной лестницы, Изабель увидела господина де Сен-Валье, лейтенанта королевских гвардейцев, который поспешил ей навстречу.

— Вы меня ждете? — с изумлением спросила она.

— Конечно, я вас жду. Всем известна ваша обязательность, госпожа герцогиня. И ваше тонкое знание обычаев двора. Прикинув, сколько времени займет у вас дорога, король решил, что вы приедете… да, в этот час или минутой позже! — при этих словах лейтенант поднял палец, призывая послушать, как бьют дворцовые часы. Пробили они четыре часа. Великолепно!

Изабель едва удержалась от смеха. Впервые в жизни ей сделали комплимент не за красоту и не за остроумие. Но тем больше было возбуждено ее любопытство. Что понадобилось от нее королю? Всю дорогу она пыталась догадаться и очень хотела, чтобы причиной не оказалась крошка Лавальер!

Несколько минут спустя тяжелые двери королевского кабинета распахнулись перед ней. Кабинет был залит ярким светом солнца, и Изабель обрадовалась этому как доброму знаку. Людовик сидел за письменным столом и писал, но, когда вошла его гостья, отложил перо, а она присела в изящном реверансе.

— Благодарю, что приехали так скоро, герцогиня. Но другого я и не ждал от вас.

— Когда приглашает король, второго приглашения ждать не должно, как мне кажется.

— Вот и прекрасно. Садитесь, и мы с вами побеседуем, — король указал Изабель на кресло напротив.

Герцогини имели право сидеть в присутствии короля, они не нуждались в специальном приглашении.

Изабель была заинтригована еще больше и повиновалась. Судя по выражению лица, король находился в превосходном расположении духа. Уже удача! Но разговора он не начинал, а внимательно смотрел на нее с легкой улыбкой. Наконец произнес:

— Сколько лет вы вдовствуете, мадам?

Изабель не ждала такого вопроса, ей пришлось помедлить и произвести небольшой расчет.

— Тринадцать лет, сир.

— И все такая же красавица! А вы никогда не помышляли о новом замужестве? Думаю, желающих находилось немало.

Конечно, их было немало. Но Изабель трудно было откровенничать с королем и признаваться в том, что все эти годы она ждала гласа Господнего, который призовет Клер-Клеманс на небеса, чтобы занять ее место.

— Да, иногда возникали попытки заставить меня сделать шаг в этом направлении, сир, но я обращала их в шутку, — ответила Изабель с улыбкой и тут же вновь стала серьезной. — Я очень любила моего мужа, и заменить такого человека другим нелегко.

— Однако ваше сердце не знало одиночества. Вы любили моего кузена де Конде.

Король не спрашивал, он утверждал.

— С детства, сир! — твердо ответила она, обеспокоенная переменой тона.

— Значит, имеется в виду сестринская любовь. И ничего кроме этого?

Чего добивается король? Что ему нужно? Изабель достаточно хорошо изучила Его Величество, чтобы понимать: лукавить с ним не стоит.

— До тех пор, пока был жив герцог Гаспар, я любила только его и душой, и телом. Но не открою Его Величеству ничего нового, сказав, что любила его не я одна, и не я одна проливала по нему слезы. Он обладал всеми привлекательными качествами, какими только может наделить Господь мужчину.

— И все-таки вы вернулись к Конде…

— Нет, сир. Я приняла принца де Конде много лет спустя. И делала все, что могла, желая удержать…

— Его от пути измены. Да, я знаю об этом. Вы все еще его любите?

На лице Изабель появилась улыбка, но она была обращена скорее к самой себе, чем к королю.

— В наших отношениях царит теперь дружеская привязанность, и порой ее трудно отличить от привычки.

— Но у вас были и другие любовники.

И снова король утверждал, а не спрашивал.

— Я знаю, что мне их приписывали.

— Но приписывают ведь только тем, кто не стеснен в средствах.

Изабель резко поднялась со своего места, с трудом сдерживая вспыхнувший гнев.

— Король сделал мне честь прервать все мои занятия и призвать к себе, чтобы оскорбить?

— Я не давал вам разрешения встать, и я вас не оскорбляю. Я только желаю знать, как обстоят ваши сердечные дела. Так, значит, за исключением де Конде у вас не было других любовников?

— Не было, сир.

— Так вот какова причина того, что я призвал вас. Я получил в отношении вас предложение. Очень серьезное. Скажу коротко: герцог Мекленбург-Шверинский просит вашей руки. Что вы об этом думаете?

— Ничего, сир. Я его не знаю. Никогда даже в глаза не видела.

— Мне это кажется странным, потому что герцог сообщил мне, что страстно влюблен в вас, герцогиня. И раз уж мы упомянули титулы, я прибавлю: герцог в своих владениях государь. Он правит народом вандалов.

— Кем? — совершенно искренне забыв об этикете, изумленно переспросила Изабель. — Вандалов?

— Не стоит смеяться, я говорю серьезно. Вандалы составляют немалую часть населения севера Германии, но изначально они жили в Центральной Европе. И хотя они живут на территории империи, они не слишком признают ее власть. Своим королем они считают герцога Кристиана. Так вы хотите стать королевой?

— Этих… дикарей?

— Полагаю, что они не слишком далеко продвинулись по пути цивилизации, но и все остальные варварские народы поначалу мало чем от них отличались. Гейзерих, которого вандалы числят своим королем, разграбил Рим, часть Италии, Северную Африку, включая Карфаген… Впрочем, не будем об этом.

Познания Изабель в географии были — увы! — весьма ограничены. Единственно знакомым оказался только город Рим. Что до остального, она даже представить себе не могла, где все это находится. Король откровенно позабавился ее невежеством и теперь спокойно ждал ответа, а она, подняв на короля ясный взор, спросила:

— А что этот господин варвар делает у нас?

— Он почти все время живет в нашей стране, потому что она ему нравится. Шверин, его столица, находится поблизости от Балтийского моря в окружении нескольких озер. Зимой там очень холодно. У герцога особняк в Париже и два или три замка. Я забыл вам сказать, что он очень богат. Он восхищен Францией и охотно предоставляет нам пять или шесть тысяч солдат. Надо сказать, отличных! Так что, как видите, герцогиня, вашей руки ищет весьма уважаемый государь.

— Как могло случиться, что я с ним не знакома? Я не могу припомнить, что когда-нибудь видела его или встречала, тогда как он уверен в обратном, не правда ли?

— Скажите лучше, что ему ответить?

— Что я в растерянности, сир…

— Что вы желали бы увидеться с ним, дав ему таким образом возможность обратиться к вам со своей просьбой лично?

— Король само понимание! Но… на каком языке говорит…

— На превосходном французском, не беспокойтесь. А теперь пойдите поздоровайтесь с Мадам, которая без вас очень скучает, и приходите вместе с ней сегодня вечером на нашу игру в карты. Мы представим вам Мекленбурга.

Разговор был закончен, о чем свидетельствовало множественное число первого лица. Изабель поблагодарила своего государя, присела в низком реверансе и отправилась к Мадам.

Мадам она нашла в саду, с ней были госпожа де Лафайет и госпожа де Гамаш. Они вместе заканчивали прогулку, которую обычно совершали в этот час, и очень обрадовались Изабель.

— Мы ждем вас с нетерпением, хотим узнать, правдив ли слух, что вас выдают замуж?

— Да, мне предложили замужество, но я пока не ответила ничего определенного.

— Если король взял на себя заботу о вас, то вам придется сказать «да», — пророчески провозгласила Мадам, и в голосе ее прозвучала горечь, которую не могла не заметить Изабель. — И кого же вам предлагают в мужья?

— Герцога Мекленбург-Шверинского.

— Иисус сладчайший! — воскликнула мадам де Лафайет и тут же постаралась смягчить свой испуганный тон, заметно встревоживший Изабель. — Я только хотела сказать…

— А я прошу вас молчать, — властно произнесла Мадам. — Предоставим герцогине возможность составить собственное мнение. Мы можем только сообщить, что герцог очень высокий мужчина и внешность у него, как бы это сказать… очень немецкая…

Изабель осенило внезапное озарение.

— Прошу меня простить, Мадам, но не приезжал ли герцог Мекленбург засвидетельствовать почтение Мадам и Месье в Тюильри два или три дня назад?

— Приезжал, — подтвердила госпожа де Лафайет.

— Тогда я знаю, о ком идет речь. Мужлан! Грубиян и…

— Вандал, — подсказала госпожа де Гамаш.

— Мне не надо говорить, каков он. Я сама это знаю и ни за что не хочу иметь с ним дела! Ни за что!

Изабель тут же рассказала, что произошло в вестибюле Тюильри, когда она уезжала в Преси. Взрывы веселого хохота завершили ее рассказ.

— Приходится признать, — сказала, тут же спохватившись, Мадам, — что герцог показал себя не с самой лучшей своей стороны.

— А у этого грубого мужлана есть лучшие стороны?

— Думаю, заметить их, дорогая, вам помешали недостатки освещения. Сейчас я прочитаю вам, как описал дражайшего герцога наш вездесущий Лоре:

Не худ, не мал, не слаб —

Сложен на диво и высок.

Но главное — любви достойна

Его широкая и щедрая душа…

— Думаю, у Лоре были серьезные трудности с деньгами, если он написал такую пошлость. Но если герцог щедр, то с его стороны это не большая заслуга. Говорят, он богат, как Крез, — сказала Мадам, выслушав стихи. — Выходите за него замуж, милая Изабель, и он подарит вам самые чудесные на свете украшения. Все у вас будет в изобилии… И смертельная скука тоже!

— Меня смущает не скука, — принялась размышлять вслух Изабель. — Нет брака без недостатков, и в каждом могут оказаться немалые достоинства. Смущает меня вопрос религии. Он для меня очень важен. Герцог немец, а значит…

— Разумеется. Я буду крайне удивлена, если он не окажется протестантом, — тут же откликнулась госпожа де Лафайет.

— Значит, все решилось без нас. Я могу выйти замуж только за католика.

— Неужели вы так категоричны, Изабель? — удивилась госпожа де Гамаш.

— Я просто искренна. Я не могу отказаться от своей веры. Моему покойному мужу пришлось отказаться от своей. А я его очень любила.

— Но, может быть, герцог тоже перейдет в католичество, — высказала предположение Мадам. — А его богатство сослужит вам хорошую службу. Подумайте хорошенько, прежде чем отказывать, Бабель!

Упомянув о достоинствах богатства, Мадам, конечно, смотрела в корень. Изабель никак не могла закончить дела, связанные с процессом о наследстве. Судилась она по существу с маршалом д’Альбре, который был кредитором одной из сторон и не собирался лишаться своих денег. Изабель все чаще чувствовала, как трудно ей вести достойный ее титула образ жизни. Особенно в последние времена, когда госпожа де Ла Сюз и маршал нападали на нее с удвоенной энергией.

— Могу только сказать, что мне кажется, — Мадам желала завершить разговор самым мирным образом, — имеет смысл познакомиться с женихом поближе, а не махать на него сразу рукой. К тому же не знаю, известно ли вам, что он человек необыкновенно упорный. И если уж чего-то захотел, то приложит все силы и не отступит. Думаю, вам будет трудно от него избавиться… Если вы этого захотите.

— Он, конечно же, страшный зануда!

— Ничего подобного! Он обожает роскошь, всевозможные праздники, спектакли, торжественные церемонии. Он просто без ума от них, и один из его друзей назвал его «прирожденным зрителем»![35]

Честно говоря, получив столько разноречивых отзывов, Изабель не знала, что и думать, но для вечера с особым тщанием позаботилась о своем наряде.

И была вознаграждена.

Когда она появилась вечером на королевской карточной игре, восхищенный шепот приветствовал ее появление. Серебристое, с нежно розовой отделкой атласное платье и чудесные жемчуга, оставленные ей в наследство принцессой Шарлоттой, — Изабель сама была похожа на удивительную, переливающуюся перламутром жемчужину. Тонкий гибкий стан делал ее похожей на девушку, да и гладкая нежная кожа тоже была девичьей. А как хороши были ее большие темные глаза, сиявшие черными бриллиантами на бледно-розовом лице. Улыбающаяся, грациозная, она подошла, чтобы поздороваться с королем и королевой — Анна Австрийская плохо себя чувствовала и не присутствовала на вечере. Искать в толпе придворных того, кто предложил ей руку и сердце, ей не пришлось: он был удостоен чести играть с королем. Герцог с веселой улыбкой готовился расстаться с золотыми луидорами, рассыпанными перед ним, когда появилась герцогиня де Шатильон, и он тут же вскочил на ноги.

Лоре не погрешил против истины, написав, что он не худ и не мал, так оно и было. Разодет был герцог в синий с золотом камзол, но его не трудно было себе представить в звериных шкурах с железной цепью варварского вождя на шее. Рост его равнялся примерно шести футам[36], был он плотен, широкоплеч, с шапкой белокурых волос, которая избавляла его от нужды в парике, с красивыми голубыми глазами и сластолюбивым ртом, готовым к улыбке. Большой нос, упрямый подбородок, склонность к полноте. Больше пока о нем сказать было нечего.

Он стоял напротив Изабель, покраснев как мальчишка, и волнение перехватило ему горло так, что он не мог произнести ни слова. Однако он склонился к ее руке и впился в нее поцелуем, который живо напомнил ей о другом его поцелуе, но на этот раз пощечины не последовало. Наоборот, Изабель любезно сказала, что очень рада видеть его вновь.

— Вы будете играть, герцогиня? — спросил Людовик XIV.

— Благодарю Его Величество, но… играть не буду.

— Поступайте, как знаете. Герцог Кристиан составит вам компанию. Наша его не интересует, — прибавил король с улыбкой.

Пока они рука об руку шествовали по анфиладе гостиных, направляясь к террасе, — эта осенняя ночь была на удивление теплой, — а толпа придворных не сводила с них глаз и перешептывалась, Изабель перебирала в памяти все, что услышала за день о своем поклоннике. Ему исполнилось тридцать девять лет, он чаще живет во Франции, чем у себя на родине, в своем северном герцогстве, принимал участие в последних войнах и воевал с честью — разумеется, на стороне Франции. Безгранично восхищается королем Людовиком и время от времени пишет ему собственноручно письма на превосходном французском языке. Изабель была удивлена, как хорошо, хотя с явным немецким акцентом, герцог говорит по-французски, но, оказывается, писал он еще лучше.

Вот что он, например, написал королю, благодаря его за разрешение ухаживать за герцогиней де Шатильон:

«Сир, я не нахожу достаточно выразительных слов, какие могли бы засвидетельствовать Вашему Величеству, как я польщен честью, которую вы мне оказали, почтив своим уважением и дружбой. Я так мало достоин этой милости, которая вознесла меня на вершину всех моих упований, что теперь еще больше предан Вашему Величеству. Ваше Величество может располагать мной целиком и полностью, зная, что я целиком и полностью ему предан».

Кристиан Мекленбургский столько раз читал и перечитывал свое послание, что выучил его наизусть, и пересказал Изабель, пока они прогуливались в Сен-Жерменском парке. Надо сказать, что Изабель слушала своего спутника не без удовольствия. Претендент на ее руку был совсем не плох, и у нее возникло даже некоторое сожаление, когда она довела до его сведения главное препятствие, которое делает их брак невозможным: разница в вероисповеданиях.

Она ожидала горького отчаяния, возражений, уговоров и даже слез на глазах, к которым, похоже, герцог был склонен, но ничего этого не последовало.

— Тоже мне препятствие! — воскликнул беспечно герцог. — Я перейду в католичество, вот и все! Главное верно служить Господу, не так ли?

Пылкий великан показался Изабель еще интереснее, и она решила узнать о нем побольше.

— Простите меня, монсеньор, если покажусь вам нескромной, но меня удивляет, что вы до сих пор не женаты.

— О! Я был женат, но так давно, что успел забыть об этом. В… тысяча шестьсот пятидесятом году, кажется. Да, именно так. В тысяча шестьсот пятидесятом году я женился на своей кузине Кристине-Маргарите Мекленбург-Густров, которая была старше меня и уже успела овдоветь. Она была нехороша собой и скучна, как осенний дождь. Терпению моему очень скоро пришел конец. Я собрал церковный совет, и он освободил меня от нелепого брака. С тех пор Кристина-Маргарита живет у своей сестры, герцогини Брауншвейгской, а я пользуюсь полной свободой, что мне и позволяет, прекрасная дама, предложить ее вам вместе с моим сердцем!

— Я не могу пока ответить согласием. Предложение так неожиданно!

— Для вас, возможно, но не для меня. Я давно вас люблю и…

— А почему же вы не старались познакомиться со мной поближе раньше?

Он остановился, приложил ко лбу руку, что было у него знаком глубокого размышления, и наконец объявил:

— Честное слово, не знаю! Как-то, понимаете, из ума вон. Вы тоже, наверное, знаете, как быстро мчится время. Придет какая-то мысль, ее перебьет другая, глядишь, и день кончился, а ты многое начал и ничего не завершил!

Когда Изабель рассказала Мадам, каким странным образом ей было сделано предложение, Генриетта не могла удержаться от смеха.

— Не делайте скоропалительных выводов, Бабель! Вполне возможно, Кристиан Мекленбургский окажется лучшим из людей и станет для вас хорошим мужем. Но имейте в виду, у него есть очень серьезный недостаток.

— А я уж было решила, что для меня он чересчур хорош!

— Оставьте иронию, Бабель, у герцога много прекрасных качеств. Вы сделаетесь самодержавной государыней и будете помогать славному Кристиану. Беда его в том, что он забывчив, катастрофически рассеян, так что вам придется напоминать ему, что он должен сделать.

— Если я правильно поняла, Ваше Высочество, он способен, женившись на мне, забыть обо мне через час.

— Нет, поверьте, не до такой степени! Во всяком случае, я надеюсь, что не до такой. Но дам вам один совет: прежде чем подписать брачный контракт, убедитесь, что он полностью соответствует вашим желаниям.

В скором времени «славный Кристиан» устроил великолепный прием у себя в особняке на улице Клери в ознаменование помолвки. Прием почтили своим присутствием король и обе королевы. Изабель чувствовала себя польщенной и с удовольствием надела великолепный изумруд, окруженный бриллиантами, увенчавший ее согласие. Кристиан на следующий день собирался отбыть в Шверин, чтобы приготовить свадебное празднество и покои в замке для своей супруги.

Но прошло несколько дней, и все рухнуло. Пришло письмо от господина де Гравеля, французского посла в Мекленбурге, со следующим известием: решение церковного совета о разводе герцога признано недействительным, и, стало быть, герцог не имеет права помышлять о повторном браке до тех пор, пока не расторгнет первого.

Жених пришел в неистовство. Как известно, спокойные люди редко поддаются гневу, но, если уж гневаются, гнев их запоминается надолго. Герцог изрыгал пламя! Он тут же сел в карету и отправился наводить в своем государстве порядок. Но поехал в Шверин через Рим, дабы принять там католическую веру, и, став добрым католиком, отдать себя в руки папы, а потом уж двинуться в родные края.

— Нельзя сказать, что Кристиан выбрал самый короткий путь, — заметил Месье с насмешливой улыбкой, весьма забавляясь всей этой историей. Он не любил свою жену, а значит, терпеть не мог и ее наперсницы. — Однако посмотрим, чем дело кончится.

Изабель тоже задавала себе этот вопрос. Задавала и другой: почему именно перед ней возникает столько препятствий, как только речь заходит о свадьбе? Ей трудно было позабыть тройное венчание с Гаспаром, но тогда они были молоды, они не разлучались, им все казалось смешным, их жизнь вдали от света согревала любовь…

Теперь все обстояло по-другому. С женихом ее разделяли сотни лье, Кристиан вынужден был биться за их счастье в одиночку и не увозил с собой даже воспоминания о ночи любви. Изабель собиралась увенчать пламенную страсть обожателя лишь после того, как сама будет увенчана короной самодержавной государыни. Сказать по чести, недурная партия для бедной, но очень гордой девочки из семейства Монморанси! Изабель приходилось заботиться, чтобы узы, приковавшие к ней влюбчивого герцога, были крепкими. Имея дело с таким рассеянным человеком, нужно заранее постараться, чтобы о тебе не позабыли.

В Шверине Кристиану пришлось вступить в настоящее сражение. Поскольку он перешел в католичество, то тут же воспользовался возможностью обратиться к папе и попросил папу расторгнуть его «еретический» брак с кузиной. После чего, не медля ни минуты, герцог, желая обеспечить себя поддержкой всесильного короля Франции, отправил в Париж посла, маркиза Гудана. Гудан вез тайное письмо, в котором Кристиан сообщал о своей готовности передать французскому государю управление всем своим имуществом, если он, герцог Мекленбургский, заключит брак во Франции, а также обещал предоставить в распоряжение короля четыре тысячи кавалеристов и пехотинцев, готовых вступить в бой в любой час по мановению его руки.

Людовику XIV и Гуго де Льону, его министру, пришлась по душе возможность иметь на севере Германии такого надежного союзника. Изабель также была польщена пылкостью своего воздыхателя и написала королю письмо, желая получить официальное разрешение на заключение этого союза. Ей ответил господин де Льон, дав официальное разрешение:

«Король одобряет и находит весьма желательным предполагаемый брак. Он будет доволен, если этот брак будет заключен и супруги в дальнейшем пребудут в добром согласии».

Преуспев во всех делах, счастливый Кристиан приехал во Францию, чтобы соединиться со своей возлюбленной, и ему была дана особая аудиенция в Сен-Жермене, но… Да, снова возникло «но» и весьма серьезного свойства. Слух о женитьбе герцога обошел всю Германию, достиг ушей его родственников Мекленбургских-Густров, и они подняли страшный шум, грозя скандалом. Поддерживаемая Густавом-Адольфом, Кристина, разведенная жена, отправила Людовику письмо, в котором отрицала развод и называла себя законной супругой на протяжении двенадцати лет. Все семейство Мекленбургов встало на сторону Кристины и дало понять Кристиану, что, если он посмеет заключить новый брак во Франции, он будет признан двоеженцем и лишен трона, на котором рядом с ним имеет право сидеть только Кристина.

Осторожный Людовик написал вместе со своим министром несколько деликатных строк, стремясь умерить разбушевавшиеся страсти.

Только время могло разрешить столь непростой семейный конфликт, на него и предлагал король положиться.

Способ не хуже других выйти из запутанного положения, и уж точно идеальная возможность получить отсрочку.

Приближалась весна, и король думал только о своей любви к Лавальер. Все его помыслы были устремлены к празднику, который он собирался устроить в ее честь в парке пока еще очень скромного Версальского замка. Тогда Людовик еще только собирался превратить его в то чудо, которым мы теперь любуемся.

«Радости волшебного острова» — эта феерия должна была продлиться десять дней и вызвать восторг у всех, кто будет приглашен принять в ней участие, и горькую зависть у тех, кто не будет приглашен. Изабель была приглашена и ехала вместе с Мадам, хотя всю зиму держалась несколько в стороне от придворной жизни, не желая участвовать в бесконечных пересудах относительно ее замужества. Однако принцесса сочла, что будет полезно развеяться, и, сама того не желая, отяготила Изабель новыми заботами и трудностями.

Маркиз де Вард, которого Изабель не видела довольно долгое время, несколько продвинулся в своей дружбе с Мадам и решил воспользоваться праздником, чтобы открыть принцессе свою страсть. Он открыл ее, и, как пишет госпожа де Лафайет, принцесса «не совсем ее отвергла». Изабель оказалась снова наперсницей Генриетты. Ее привилегированное положение, долгие разговоры с принцессой вызвали зависть, во-первых, у Франсуазы Атенаис де Рошешуар, бывшей фрейлины Мадам, которая недавно вышла замуж и стала теперь маркизой де Монтеспан и которая никогда не любила герцогиню де Шатильон. А во-вторых, у графини д’Арманьяк, которая, по отзыву все той же госпожи де Лафайет, «охотно употребляла ту малую толику мозгов, какая была отпущена ей природой, на то, чтобы делать людям зло». Эти две дамы задумали уронить Изабель в глазах королевы-матери, а главное, погубить ее в глазах Месье. Во втором случае это оказалось легче легкого: достаточно было шепнуть ревнивому Филиппу, что герцогиня взяла на себя роль посредницы между любовниками. Впрочем, скорее всего, это было не так уж далеко от истины…

Было или не было, но Месье страшно разгневался и заявил, что закрывает герцогине доступ в покои своей супруги.

А если говорить о ссоре, то ссора была оглушительная. Ни один из супругов, которые так не подходили друг другу, не собирался уступать и сдаваться. Анна Австрийская заперлась у себя и не пожелала участвовать в «семейных, — как она выразилась, — размолвках». Карл II Английский, которого не замедлил известить о своих неприятностях Котенок[37], тоже внес свою лепту в разгоревшийся пожар. Памятуя о своей юношеской влюбленности, он написал о самых дружеских чувствах и полном доверии к госпоже герцогине де Шатильон. Месье взвился до потолка.

Похоже было, что в доме Орлеанов вот-вот начнется открытая война, дом разделится на враждующие партии, и придворные будут вынуждены сделать выбор, на чьей стороне стоит каждый из них. Однако Людовик, утомленный нескончаемыми дрязгами, стукнул кулаком по столу и вынес вердикт: госпожа де Шатильон остается на своем месте при Мадам, и ей приносят извинения.

Не тронул он и ее обвинительниц. Госпожа д’Арманьяк заслужила снисхождение короля только потому, что была заодно с маркизой де Монтеспан, а маркиза была лучшим украшением двора. Сколь бы ни был король увлечен нежной Лавальер, он не мог не отдавать должного царственной маркизе. Что касается Изабель, то, после всех неприятностей, она вновь была в фаворе и еще большем, чем раньше.

Пока французский двор интриговал, Кристиан Мекленбургский трудился не покладая рук, добиваясь своего счастья. Он наконец получил от папы обещание, что его первый брак будет расторгнут, как только он торжественно и прилюдно отречется от протестантской веры и перейдет в католическую в присутствии кардинала Антония, который специально для этого прибыл из Рима. Отречение свершилось в Париже в резиденции папского нунция в присутствии множества епископов и нескольких важных гостей. Затем вновь обращенный прошел через таинство крещения и получил новое имя Людовик, которое избрал для себя в честь короля Франции, выслушал мессу и приобщился Святых Даров. После чего состоялся праздник, который почтила своим присутствием королевская чета. А на следующий день после этого в Сен-Шапель в Венсене кардинал прочитал папское послание, одобренное и утвержденное императором. Папа отпускал герцогу грех, который он навлек на себя, женившись на своей двоюродной сестре, что было запрещено церковью. Брак этот признавался недействительным, герцог от него освобождался и был свободен вступить в новый брак с любой дамой католического вероисповедания, которую он для себя изберет.

Больше никаких препятствий на пути к браку с Изабель не стояло. Жених, невеста и два нотариуса должны были теперь составить брачный контракт. В довершение обретенного счастья король пожаловал герцогу цепь ордена Святого Духа, что являлось величайшей честью. И двадцать пятого декабря, в день Рождества Христова, новому кавалеру ордена было поручено держать блюдо со святыми облатками во время торжественной мессы, которая была великолепна.

Жених и невеста сияли. Брачный контракт был готов. Оставалось только сделать оглашение и назначить день свадьбы.

Но именно на это времени и не хватило!..


Изабель никогда не забудет январского утра, когда Кристиан явился к ней в полном военном обмундировании и сказал, что пришел попрощаться.

— Попрощаться? Но скажите, куда вы уезжаете в таком грозном виде?

— В Шверин, дорогая. Я получил тревожные известия. Шведы взяли в руки оружие и готовы напасть на Мекленбург. Я еду защищать свою родину.

— Вы отправляетесь в сражение накануне нашей свадьбы? Но у вас есть кузены, зятья, есть другие Мекленбурги! Разве они не могли бы взять на себя этот ратный подвиг?

— Надеюсь, что смогли бы, но мне было бы неспокойно.

— Вчера король принимал вас с почестями, какие положены самодержавному государю. Король Франции любит вас, объявить вам сейчас войну значит объявить ее и Его Величеству. Неужели эти шведы ничего не боятся?

— Они готовы на все, лишь бы помешать нашему браку, но не беспокойтесь, сердце мое, у них ничего не выйдет. Я предпочту смерть с вами, чем трон без вас! — прибавил он торжественно, взял Изабель в свои объятия и запечатлел прощальный поцелуй.

На это восторженное уверение Изабель ответила молчанием, приписанным ее суженым буре чувств, какая бушевала у нее в груди, так как она тяжело дышала. Но Изабель не испытывала ни малейшего желания умирать ни вместе с Кристианом, ни с кем бы то ни было другим. С самой собой Изабель никогда не лукавила и прекрасно знала, что относится к будущему супругу весьма сдержанно и никогда бы не вышла за него, будь он средней руки дворянином. Почему она так и не полюбила его? Во-первых, несмотря на свою страсть к праздникам и развлечениям, он был тугодум, рассеян и постоянно забывал что-то важное. А во-вторых, — и это тревожило ее гораздо больше, — те любовные излияния, какие иной раз она позволяла ему, не погружали ее в то счастливое опьянение, какое она пережила со своим дорогим Гаспаром, герцогом де Немуром или Конде. И о своей будущей брачной ночи она думала с немалыми опасениями. Даже в поцелуях жениха было что-то раздражающе унылое, он словно бы всасывался в нее, и от него постоянно пахло пивом. А пиво Изабель терпеть не могла…

— Только не говорите мне, что любите этого вандала-медведя! — воскликнул де Конде, обращаясь к Изабель. Он не скрывал, что ее замужество огорчает его до крайности. — А что касается меня, то я не желаю отказываться от тех сладостных и потаенных часов, какие мы проживаем вместе, если вдруг одиночество начинает нас тяготить! Мне кажется, я никогда не перестану желать вас!

— Никто от вас этого и не требует! Хотя я предпочла бы услышать от вас слово «любить», а не желать.

— Годы идут, и все повторяется и идет по кругу…[38] Скажите по совести, зачем вы выходите замуж?

— Думаю, для вас это не секрет, вы достаточно хорошо меня знаете. Будучи замужем, я вновь обрету твердое положение в обществе и перестану быть несчастной вдовой, у которой годы понемногу отнимают красоту и привлекательность. Перестану быть уязвимой женщиной без защитника, о которой каждому дозволено распустить слух, лестный для его самолюбия, но нестерпимый для моей гордости.

— У вас есть брат, и только Господь Бог знает, до чего чувствительна гордость нашего милого герцога.

— Мирная жизнь ему не показана. Я издалека наблюдаю за ним и вижу, что он делает глупость за глупостью. Может быть, став почти что королевой, я смогу ему в чем-то помочь… Тайно, разумеется. Вы только представьте себе, что он вот уже несколько лет как увлекся алхимией.

— Надо пригласить его в Шантийи, — с коротким смешком отозвался принц. — Мы будем вместе искать философский камень.

— Как я хотела бы вновь вернуться в Шантийи! — вздохнула Изабель. — Полагаю, что теперь там хозяйничает ваша сестра?

— Нет, конечно нет! Она не покидает Порт-Рояля. А там, глядишь, и аббатисой станет. Моя сестра — человек крайностей. Теперь, я думаю, она намеревается стать святой. Не так давно сказала мне, что молится за вас.

— За меня?

— Ну да. Мне кажется, ее впечатлила решительность, с какой вы встали на защиту госпожи Генриетты. Она сказала, что нужно немало мужества, чтобы противостоять Месье и его опасным друзьям-красавчикам.


Свадьба Изабель была отсрочена всего на несколько недель. Кристиан вернулся в последние дни февраля, и уже двадцать восьмого числа был подписан брачный контракт в особняке Изабель на улице Нёв-Сент-Оноре. По этому контракту она становилась богатейшей женщиной. А третьего марта состоялось очень скромное венчание в церкви Святого Роха, приходской церкви новобрачной. Был разгар поста, но архиепископ дал особое разрешение, а герцог де Пине-Люксембург, а с недавних пор еще и принц де Тэнгри попросил чести быть свидетелем сестры.

Но это совсем не означало, что он стал мягче и приветливее.

— Из-за чего, спрашивается, нужно было устраивать столько шума, когда мы с принцем Конде служили под испанскими знаменами? — был первый вопрос, который он задал Изабель. — Когда вы сами стали немкой!

— Мекленбург не воюет с Францией, — ответила брату Изабель. — Его государь — союзник короля Франции. И я надеюсь, что вы не затеете с ним войны.

— Да уж, постараюсь не затевать. Но если вдруг вынудят обстоятельства… Например, если с вами там будут обращаться плохо, притом незаслуженно. Лично меня это ничуть не удивит.

— Перестаньте говорить глупости. Я довольна выпавшей мне на долю судьбой. Может быть, вы своей меньше? Я просто голову сломала, пытаясь понять, что вы нашли в алхимии? Странное занятие для воина.

— Ломайте голову с модистками. Можно подумать, что женщина что-то понимает в…

— А почему нет?

— Потому что женский ум не создан для такого рода занятий. Лучше позаботьтесь о счастье своего супруга. Как-никак он сделал вас принцессой. Вам безусловно повезло больше, чем другим. Принцесса вандалов! Такое не каждому выпадает на долю, и вы, я полагаю, справитесь со своей ролью как никто. И в благодарность подарите своему супругу множество маленьких вандальчиков! Какое оригинальное у нас будет семейство! — закончил он, захлебнувшись смехом.

Изабель в ярости готова была отвесить брату пощечину, но ее удержала крепкая рука, а властный голос — голос де Конде, который вошел в комнату незаметно, — прогремел:

— Замолчите, Франсуа! Где это видано, чтобы свидетель нападал на особу, которую обязан поддерживать? Вам лучше было бы не участвовать в церемонии, но вы вызвались сами. Почему?

— Хотел посмотреть на нового родственника, который на нас будто с неба свалился. Вандал, а проще сказать, варвар, растревожил мое любопытство. А вы, если я не ошибаюсь, пришли их благословить, монсеньор?

Обращение, которым Франсуа пользовался так долго, невольно вновь сорвалось с его уст, вызвав улыбку принца.

— Теперь ты тоже принц! И я больше не твой сеньор.

Франсуа отвернулся, может быть, для того, чтобы скрыть свои чувства.

— Вы всегда останетесь для меня сеньором. И мне никогда не быть королевским высочеством, каким являетесь вы. Так почему вы пришли? Она же больше не ваша любовница!

— Она мой нежный друг и останется им навсегда. Если уж я не могу жениться на ней, то предпочитаю доверить достойному человеку, который, вполне возможно, не блещет умом, но поставит ее на ту высоту, где ей не нужно будет опасаться унижений от двора, который всегда и на всех точит когти. А теперь пора в церковь. Господа Бога не заставляют ждать.

Принц де Конде сам повел Изабель к алтарю.

Первое ее замужество было полно перипетий, волнений и злоключений. Она так была захвачена своим счастьем, что даже не расслышала слов, какие обращали к ней во время венчания. Хорошо она их расслышала только на этот раз, и обещание любви до гроба, помощи и верности этому увальню, который смотрел на нее, не сводя глаз, показалось ей серьезным грузом.

Во время перепалки с Франсуа Изабель заявила, что довольна своей судьбой. И она в самом деле была довольна. Довольна своим положением в обществе. Как-никак она стала царствующей герцогиней, стала принцессой и даже королевой потомков варварских племен, обитавших на землях холодной Померании. Невольно Изабель вспомнила о давнем пари[39], какое когда-то заключила со своей кузиной де Лонгвиль, и подумала, что теперь уж точно его выиграла. И еще подумала, что должна была бы получить от бывшей соперницы бант с цветами Мекленбурга. И сама рассмеялась своей мысли. Что за дело будущей монахине до бантов, каких бы они ни были цветов!

Стоя у алтаря, она поклялась своему избраннику в любви и верности, не подумав о том, что в жизни человеческой после каждого дня наступает ночь, и этих ночей в ее жизни будет не меньше, чем дней…

Эта безжалостная истина встала перед Изабель во всей своей наготе, когда она ранним утром покинула супружеское ложе, на котором Кристиан продолжал храпеть с достойным зависти прилежанием. Агата принесла ей положенный новобрачной бульон, но Изабель выпила один глоток и поспешила в туалетную комнату, об устройстве и удобствах которой заботилась в первую очередь во всех домах, где бы ни жила. И там наконец почувствовала себя достигшей гавани лодкой, которую безжалостно потрепал шторм.

Она еще не успела взглянуть на себя в большое зеркало, перед которым так приятно проводила время, как вдруг услышала приглушенный вскрик Агаты.

— Господи! Госпожа герцогиня… она вся в синяках! Ее супруг… он бил ее?

Причитая, Агата приоткрыла легкий пеньюар, который набросила на госпожу, когда та встала с кровати, и Изабель увидела всю неприглядную картину.

— Святые угодники! — простонала Изабель, разглядывая синие, красные, фиолетовые и желтые пятна, оставленные на ее теле губами и руками ее обожателя. — Я похожа на желе с ягодами!

Впрочем, она должна была бы быть готова к подобному зрелищу, пережив самую ураганную из брачных ночей. Мало того, что ее Кристиан отличался исключительным пылом, он грешил избытком сил, а вовсе не их недостатком. Во время многочисленных приступов, а в сражениях он не знал устали, он мял и сжимал ее, оставляя на нежной коже синяки и царапины. Меньше всего пострадало лицо — на нем разве что неестественным образом распухли губы и синева окружила глаза.

— Как в таком виде я буду принимать положенные после свадьбы визиты? — простонала Изабель. — Или мне одеваться теперь по испанской моде, в платья с плоеным воротником до подбородка и с длинными рукавами?

— Разумнее всего, сказаться больной и… отправить монсеньора герцога спать в другую комнату!

— А ведь это только первая ночь, — жалобно простонала Изабель. — Будут еще и другие! Много других. И если так пойдет и дальше, я долго не выдержу!

— Если госпожа герцогиня позволит мне дать ей совет, то пусть она прикажет камердинеру монсеньора подстричь ему ногти покороче, все будет легче…

Глава XI

Кровь и грязь

Если не считать малоприятных ночей, число которых Изабель постаралась свести к минимуму, она проживала самое радостное время в своей жизни, лестное для ее гордости и тщеславия. Ей улыбались все — король, обе королевы и, конечно же, Мадам, очень довольная счастьем подруги. Папское бреве, одобренное императором, об отмене первого брака Кристиана было зачитано при дворе вслух. Супруг не жалел для нее драгоценностей, и всюду, где бы Изабель ни появлялась, она была самая красивая, самая нарядная и в самых роскошных украшениях. Это было чудесно! Это возбуждало, волновало. Это длилось… целых две недели!

Почему две недели?

Да потому что члены дома Мекленбург-Густров во главе с Густавом-Адольфом уперлись, как упрямые ослы, объявили себя поборниками интересов оставленной жены Кристины и дошли до того, что посмели упрекнуть короля Франции в том, что он дал согласие на невозможный ни с какой стороны брак. Вместе с тем они выразили надежду, что король объявит заключенный брак «несостоявшимся и отменит его, так как он наносит ущерб той самодержавной власти, которой королева Кристина обладает в своей стране»…

Требование вызвало немалое замешательство короля Людовика и министра Гуго де Льона. Замешательство, неожиданное для короля, который от макушки до пят был проникнут ощущением собственного величия. Ответ готовился чуть ли не месяц и был откровенно натянутым. Суть его сводилась к тому, что единственная забота короля это вернуть мир и покой в дом Мекленбургов. Затем, нимало не смущаясь, король сообщал, что «не был предупрежден о вышеозначенном браке и узнал о нем только из общей молвы». В заключение он обещал отправить «особого посланника» сьера Хейса, чтобы обсудить с принцами, каким образом «привести дело к доброму концу и ко благу и удовольствию и той, и другой стороны». Не сон ли это?

Однако Изабель, узнав о разразившемся скандале, времени терять не стала. В то время как ее супруг предавался печали, не зная, что еще ему предпринять, она засучила рукава и ринулась в чернильную битву. Взяв перо и окунув его в чернильницу, она не замедлила изложить свою точку зрения на происходящее, адресовав письмо супругу:

«(…) Я пишу вам письмо, благодаря которому вы убедитесь, что император выполнил свой долг, и если вы выполните свой, то я не останусь в том ложном положении, в каком оказалась. Вы знаете, сударь, и я вам об этом уже говорила, что буду гневаться до тех пор, пока мое ложное положение будет длиться. Постарайтесь, чтобы все закончилось как можно скорее, и я бы снова следовала присущему мне стремлению быть вашей покорной служанкой»[40].

В постскриптуме она прибавляла, что «из достоверных источников знает, что шведы в заговоре с Мекленбургами-Густров и толкают их на несправедливые требования с тем, чтобы самим этим воспользоваться».

Письмо озаботило не только герцога Кристиана, но и господина де Льона, потому что несколько дней спустя стало известно, что в княжестве начались беспорядки. Кристиан был подавлен «столькими злоключениями». Его меланхолия вывела супругу из себя.

— Надеюсь, вы не будете сидеть сложа руки, плача и жалуясь на несправедливость людей и жестокость подданных? Вам необходимо что-то предпринять!

— Но я уже сделал все, что мог, до нашей свадьбы, и, когда уезжал из Мекленбурга, все шло как нельзя лучше.

— Не знаю, что вы называете «как нельзя лучше», и подозреваю, что ваш взгляд замутнен закравшимся непониманием. На каком языке говорят вандалы?

— На добром немецком, как все остальные немцы.

— А я имею смелость думать, что это какой-то особый язык, раз шведы постоянно вмешиваются в ваши дела. В любом случае ясно одно, что только вы лично можете уладить возникшие недоразумения. Поэтому просите у короля отпуск и отправляйтесь в путь.

— Надеюсь, по крайней мере, что и вы отправитесь со мной. Ваша красота, обаяние, изящество окажут чудодейственное влияние на людей, которые, возможно, несколько грубы…

— Окажут, если только они не забросают меня камнями, как блудницу из Евангелия, поскольку я не являюсь вашей законной супругой. Но если вы желаете остаться вдовцом, то ваше предложение безусловно стоит принять.

— Изабель! Как вы можете быть такой жестокой! Неужели вы сомневаетесь, что я вас обожаю?

— Вам предоставилась возможность доказать мне это! Сделайте так, чтобы ваши подданные признали меня, и я без малейших колебаний приеду к вам. Цветы я люблю больше мощеных мостовых.

Но, как известно, беда не приходит одна. Чуть ли не в тот же день стало известно, что указом императора и с согласия матери Кристиана, вдовствующей герцогини, у него отбираются все имения, в то время как шведы в союзе с герцогом Саксонским, его близким родственником, осадили одну из его крепостей.

Дождаться можно было только бо́льших бед. Кристиан бросился к Людовику, поведал ему о трагических событиях в княжестве, собрал людей, поцеловал жену и вскочил в седло, чтобы лететь на помощь своим подданным. Уезжая, он не забыл оставить Изабель как своей жене и герцогине Мекленбургской доверенность, которая должна была помочь ей защитить свои интересы в очередном процессе по поводу наследства. Маршал д’Альбре снова претендовал на владение замком Шатильон, который «мог быть занят только герцогиней де Шатильон», тогда как немецкая и вандальская принцесса не имела на него никакого права. А поскольку последняя наследница дома Шатильон-Колиньи госпожа де Ла Сюз по-прежнему отказывалась возвратить ему пятьсот тысяч ливров, то он требовал, чтобы замок был выставлен на продажу.

Изабель вновь взялась за перо и написала королю длинное послание — может быть, даже излишне длинное! — в котором изложила все свои горести и печали, горько жалуясь, что «оставлена своим высокочтимым государем, который не слышит ее просьб, как не слышали бы их скалы, если бы она к ним обращалась!»

Увы! Господин де Льон, желавший в первую очередь успокоить немецких князей, посоветовал королю не вмешиваться, и Его Величество вновь уподобился вышеупомянутым скалам и не ответил Изабель. Изабель расплакалась от обиды и гнева. Молчание короля было и молчаливым запретом появляться герцогине при дворе. Но об этом она не плакала. Ей и не хотелось там появляться, так как ее мучили приступы тошноты, свидетельствуя о том, что она ждет ребенка. В другое время это привело бы ее в восторг. Но теперь…

Изабель даже не имела возможности утешиться дружбой с Мадам. Мадам тоже была в бедственном положении, так как Месье и его милые друзья, маркиз д’Эффья и шевалье де Лоррен, ненавидевшие ее, постарались сделать все, чтобы она жила в изоляции.

К сожалению, судьба распорядилась так, чтобы в этом месяце — июне 1664 года — беды Изабель не кончались, и сыграла с ней еще одну скверную шутку…

Виной всему стал граф де Гиш, которого не видели во Франции вот уже два года, но который по-прежнему страстно любил Мадам, подтверждая истинность одной из самых изящных максим бедного Ларошфуко. Почти ослепший и все еще снедаемый страстью к госпоже де Лонгвиль, он написал:

«Разлука для любви — что ветер для огня: слабую она гасит, а большую раздувает».

Де Гиш вернулся из Польши, где воевал с блеском, и пожелал вновь занять свое место среди свитских дворян Месье. Месье его возвращение не обрадовало. И более того — оно его крайне раздражило. Он запретил Мадам принимать де Гиша и видеть его даже издалека.

Но любовь изобретательна. Де Гиш под разными обличьями ухитрялся хоть на несколько минут увидеть свою возлюбленную. И в ее рассказах некоторые подробности заставили его заподозрить де Варда в предательстве. Он потребовал от де Варда объяснений. Де Вард, желая выпутаться из неловкой ситуации и сохранить свое место возле Мадам, сплел такую историю, в которой никто ничего не понял, что только усилило подозрения графа. Де Вард, почувствовав, что теряет почву под ногами, предложил обратиться к беспристрастному суду герцогини де Мекленбург. Мадам и Месье одобрили этот выбор, и Изабель было предложено высказаться или в пользу де Гиша, — а она знала, что де Вард действительно предал графа, — или в пользу де Варда, которого сама она боялась теперь как чумы, чуть было не попав в расставленные им сети. Мадам была рада, что в судьи выбрали ее подругу, но Изабель, чувствуя себя с каждым днем все хуже, желала одного: покоя. И поэтому отправила к принцессе Бастия с запиской, в которой объяснила свое состояние и наотрез отказывалась высказываться в пользу того или другого, закрыв перед обоими двери своего дома.

Де Вард потребовал от де Гиша удовлетворения, вызвав его на дуэль. Он великолепно владел и шпагой и пистолетом, рассчитывал на свою ловкость и надеялся избавиться от де Гиша. Де Гиш владел оружием не хуже, но Изабель, боясь, как бы с ним не случилось несчастья, тайком предупредила о дуэли короля. Король, не медля ни секунды, призвал к себе де Варда и де Гиша и приказал помириться в своем присутствии и в дальнейшем вести себя смирно, если не хотят оказаться в тюрьме в ожидании еще более серьезного наказания. В результате молодые люди остались непримиримыми врагами, но теперь было нечто общее: они оба затаили недобрые чувства к Изабель.

Но она об их чувствах и не думала. Она всерьез расхворалась и никого не хотела видеть. А если кого и хотела, то не могла, и причины на это были разные. Госпожу де Бриенн приковал к постели сильный бронхит. Мари де Сен-Совёр по-прежнему находилась в Нормандии и готовилась там к новому замужеству. Они с Изабель очень давно не виделись, но вели оживленную переписку. А дорогой сердцу Изабель Конде вновь страдал от одного из тех странных припадков, какие время от времени стали мучить его после нежеланного брака. Лето стояло жаркое и влажное, на улице Сент-Оноре было душно, и Изабель отправилась в Мелло, где было несравненно приятнее.

В августе месяце в Мелло приехал и ее супруг, вернувшийся из Германии. Настроение у него было скверное, путешествием он был недоволен: император не оказал ему поддержки, на которую он рассчитывал, а родня по-прежнему действовала против него самыми крайними и недостойными средствами, разоряя его и позволяя разорять его шведам.

Не радовало его и поведение Людовика, который до сих пор так и не взял под свою защиту его красавицу-супругу, хотя поначалу отнесся к их браку более чем благосклонно. Зато сами супруги встретились с нежностью. Изабель чувствовала себя очень слабой, и в ее болезненном состоянии присутствие рядом сильного мужчины действовало на нее благотворно. Муж казался ей защитой от козней судьбы. Они вместе сделали несколько визитов, съездили в Монбюиссон на похороны аббатисы Нотре-Дам-ла-Рояль, заместила которую одна из принцесс-курфюрстин, и не раз вместе навещали Шатийи. А когда зарядили осенние дожди, с удовольствием сидели дома у камелька. Изабель не становилось лучше, она слабела день ото дня, вызывая серьезные опасения у близких. Ночью двадцатого ноября она преждевременно родила мертвого ребенка, и эти роды могли стоить жизни и ей самой…


Изабель переживала тяжкое горе. Она лишилась еще одного сына, и Кристиан разделял ее горе вместе с госпожой де Бутвиль, приехавшей, чтобы сидеть у постели дочери, которая поправлялась, но очень медленно. Изабель была все еще слишком слаба и не смогла сопровождать мужа в Ратисбон[41], куда они предполагали поехать вместе, чтобы предстать перед императорской комиссией и отстаивать свои интересы. Десятого декабря Кристиан уехал один, унося в сердце сожаления и тревогу, так как Изабель все еще не могла подняться с постели. Однако она продолжала писать письмо за письмом господину де Льону, и он уже не знал, каким святым ему молиться. Как бы мало сил ни было у больной, духом она была сильна, сохраняла присущее ей мужество, посылала своему супругу деньги, дельные советы и ласковые слова, в которых он больше всего нуждался. Шведы расположились зимовать в Мекленбурге и вели себя так, словно эти края уже принадлежали им, а в Ратисбоне продолжались нескончаемые словесные прения.

Во Франции дела шли не лучше. Положение герцогини не только не улучшилось, но стало гораздо хуже по причине, которая, на первый взгляд, ее совершенно не касалась. А причина была следующей. Шевалье де Лоррен пожаловался де Варду на «чрезмерную строгость» одной из фрейлин Мадам, на что тот, громко рассмеявшись, недолго думая, ответил:

— Обратились бы лучше к госпоже, а не к служанке. Госпожа гораздо сговорчивее!

Громовой голос графа раскатился далеко по коридорам. Оскорбительные слова были услышаны, переданы принцессе, и она немедленно пожаловалась королю. Король отправил виновного в Бастилию, где тот хоть и сидел в камере, но мог принимать кого угодно, так как не был ни убийцей, ни государственным преступником. Де Варда навещали многие дамы, навещали и господа, и даже сам Месье.

Желая отомстить Мадам, де Вард объявил, что де Гиш был автором того самого знаменитого анонимного письма о Лавальер, которое было адресовано королеве и которое Мария Молина передала в руки королю. Молодой граф признался, что написал его по настоятельной просьбе графини де Суассон. А графиня де Суассон, в свою очередь, смеясь, объяснила, что заговор был составлен исключительно ради спокойствия Мадам, которая находилась в отчаянии из-за того, что причиняет горе королеве, считаясь любовницей короля.

Мадам снова оказалась в центре внимания двора, гордость ее была уязвлена, и она, не желая вновь стать героиней толков и пересудов, отправилась прямо к королю, бросилась ему в ноги и чистосердечно рассказала, как было дело. Мадам была так прелестна, ее глаза были полны слез, и Людовик простил ее. Он поднял свою невестку и нежно поцеловал, убедившись, что она по-прежнему дорога его сердцу.

Король простил Мадам, но не других «заговорщиков».

Де Вард, чей змеиный язык облил всех ядом, отправился в Эг-Морт, где стал наместником, не имея права покидать этот город. Вернулся он оттуда сильно постаревшим только спустя восемнадцать лет. При дворе его почти забыли, и вскоре он умер.

Расправился король и с остальными. Де Гиш был отослан в Голландию, а графиня де Суассон отправилась в изгнание в свое собственное имение в Шампани.

Но дело на этом не закончилось. Перед тем как отправить де Варда в изгнание, у него был устроен обыск, и во время обыска обнаружилась пресловутая шкатулка, которую де Гиш доверил тому, кого считал своим верным другом. Собственно, искать ее не пришлось, она стояла на самом видном месте, что само по себе было очень интересно.

Содержимое оказалось еще интереснее. Кроме немногочисленных писем Мадам и еще нескольких лиц, там лежало множество писем Изабель. Незначительные записки, любовные письма и язвительные послания, в которых герцогиня «казнила» всех, кто представлял собой цвет двора — короля, королеву, Мадам, Месье. И даже любимого своего младшего брата герцога Люксембургского и принца де Конде. Язвительные насмешки автора вызывали невольный смех и мешали видеть некоторую разницу в почерке, каким были написаны эти письма, иначе стало бы мгновенно ясно, что они фальшивка. У графа де Варда было время, чтобы поупражняться и в почерке, и в изготовлении писем. После того как стало известно содержание писем, двор отвернулся от Изабель. Король отдал приказ об изгнании герцогини Мекленбургской, и она была отправлена в Мелло. Мадам дала ей знать, что больше никогда не желает ее видеть. Франсуа никак не заявил о себе, сохраняя презрительное молчание. Один только принц де Конде поздним вечером появился в замке. Агата преградила ему путь, сообщив, что ее госпожа в плачевном состоянии и никого не принимает.

— Пощадите ее, монсеньор, и оставьте в покое, — осмелилась сказать она. — Ей причинили столько зла, что больше она не выдержит.

Принц отстранил Агату.

— Занимайтесь тем, чем вам положено! Если бы я хотел ей зла, я написал бы ей письмо! Листок бумаги, как мы видим, ядовитее прямого разговора с глазу на глаз.

— Она не выдержит разговора, — заплакав, ответила Агата. — Не посягайте на ее единственное достояние — тишину!

— Вы и ваш супруг, госпожа де Рику, давно служите нашим семьям, и могли бы лучше знать меня! Вы меня тотчас пропустите, а я позову вас, если мне понадобится ваша помощь.

Принц вошел. В спальне было темно. Бархатные шторы были плотно задернуты. Свеча едва освещала постель со сбитыми простынями. Видна была лишь опущенная рука Изабель, а ее лицо оставалось в тени. Изабель лежала, откинувшись на подушки, и ее заслонял полог.

Принц взял руку Изабель и удивился, как она холодна. Боясь самого страшного, он откинул полог и п