Book: Цитадели



Цитадели

Евгений Шалашов

Цитадели

Цитадели

Название: Цитадели

Автор: Шалашов Евгений

Серия: Современный фантастический боевик

Издательство: ИД Ленинград

Страниц: 368

Год: 2014

ISBN: 978-5-516-00204-5

Формат: fb2

АННОТАЦИЯ

Кто знает о том, что в структуре российских спецслужб существует аналог отдела X-Files, специализирующийся на странных делах, связанных с паранормальными явлениями. Однако отечественным Малдерам и Скалли приходится иметь дело не столько с самими явлениями, сколько с теми, кто выглядит безобидными чудаками. Мало кто знает, сколько ЧП приносят уфологи, криптозоологи и «парааномальщики». Причем не из злого умысла, а из «научного» интереса. А результат? «Тарелочники» приняли новый МИГ за НЛО и выложили снимки в Интернет на радость иностранным шпионам. Криптозоологи ловили ихтиозавра и напоролись на учебную базу подводных диверсантов. Список можно продолжить… Ни одна вражеская разведка не нанесла нам столько ущерба, сколько эти «безобидные» искатели.

Мог ли подумать школьный учитель, что он будет вовлечен в спецоперацию ФСБ, результатом которой станет открытие действительно настоящей Тайны?

Евгений Шалашов

ЦИТАДЕЛИ

Часть первая

ЦИТАДЕЛЬ

Глава первая

НАСТОЯЩИЙ ПОЛКОВНИК

Здесь и сейчас

Бегать по лесу летом небольшое удовольствие, а уж зимой — это сущий ад. Но выбора не было — следом за мной гнались собаки и несколько дюжих мужиков.

Я не очень хороший бегун. Скорее, плохой. После десяти минут начинаю задыхаться. Сколько раз говорил — пора бросать курить! Вот теперь — точно брошу. И линзы вместо очков заведу! Если удеру…

Четыре недели назад

Уроки сегодня закончились раньше, потому что обучающихся (слово-то неуклюжее, но сейчас так принято!) отправили в поликлинику. Я не переживал. Так или иначе, но «Индустриальная цивилизация» рассмотрена будет. А не будет — не судьба. Всё равно, выйдя из-за парты, детки всё забудут…

Обычно занятия в школе у меня заканчиваются часа в три, а в университете, где я в свободные, то есть «методические» дни, работаю доцентом (на четверть ставки!), — в четыре. Так что, хотя я получаю меньше, нежели мелкий чиновник (про крупного и заикаться боюсь!), но с работы прихожу раньше.

Дома никого не было, если не считать проснувшегося кота. Кузька, поприветствовав меня радостным урчанием, доложил, что проголодаться он не успел, но поменять наполнитель в горшке не помешало бы. Проконтролировав, как выполняются распоряжения, ушел досыпать.

Я предвкушал возможность немного посидеть одному — не спеша попить кофе, затягиваясь сигареткой, а не выходить на балкон. Авось к возвращению моих барышень табачный дым выветрится… Потом заняться приготовлением ужина — нужно же кормить жену и дочь. Вдохновение не накатывало, поэтому решил ограничиться картошкой с котлетами. Зато — с квашеной капустой.

Но раззвонившийся телефон испортил всю прелесть вечера.

Лет пятнадцать-двадцать назад я испугался бы такого звонка до коликов. Хотя в те времена позвонить по домашнему телефону мне никто и не и смог бы, потому что оного в те годы не было, а о «мобилах» даже и не слышали. Иногда на меня накатывает ностальгия по «бестелефонному» существованию. Особенно перед сессией, когда резко повышается количество беременных студенток и больных студентов, жаждущих получить зачет.

Да, воды утекло много. Правда, в те годы невинную просьбу «Забежать в любое удобное время», озвученную незнакомым человеком из этого учреждения, я воспринял бы как приказ. Впрочем, тогда мне так не сказали бы. Точнее, сказали бы не так… Времена меняются. Теперь же можно немного поломаться. Сказать, что человек я, в принципе, очень занятой, а то, что застали меня дома в такой час, — чистая случайность. Ну и прочая-прочая. Но ломался я недолго. Так, чисто для проформы. Да и на том конце провода прекрасно понимали, что человек отговаривается только из-за самоуважения. Страх перед «конторой», заложенный в незабвенное советское время, остался где-то на уровне спинного мозга. Или ниже. Поэтому, уже договорившись, что завтра в «пятнадцать часов будет удобно», вспомнил, что в это время я действительно занят. Как раз завтра у меня лекция в университете. Теперь занятия приходилось переносить.

Двигаясь по мокрой, из-за ранней оттепели, февральской улице, думал — а что им от меня нужно?

Вербовать? Кому я нужен. Нет, я не самоуничижаюсь. Просто мыслю реально и манией величия не страдаю. Консультация? Вот это правдоподобно. Такое иногда случалось.

Невзрачное трехэтажное здание очень удачно замаскировалось между библиотекой имени Верещагина (не того, которого играл Луспекаев в фильме, а художника!) и городским УВД, где я когда-то работал. А вот побывать внутри здания КГБ (ну, теперь ФСБ), как-то не сподобился, о чем я никогда и не жалел. Даже сегодня вполне мог бы обойтись без визита. По крайней мере не обиделся бы, если бы тот неизвестный товарищ позвонил и отменил встречу. Хотя все же мне было любопытно!

Звонивший, разумеется, представился, но у меня скверная память на фамилии. Простенькая такая, немецкая. Не то — Зингер, не то — Мюллер. Хотя такую-то — историческую точно запомнил бы!

При входе не стали спрашивать — к кому, дескать, вызывали, а спросили мою собственную фамилию. Дежурный капитан заглянул в тетрадочку, буркнув при этом: «Есть такой!» Тетрадочка разочаровала. Можно бы и «комп» поставить. Но документы капитан все-таки попросил. Позлорадствовав в душе, я показал аспирантское удостоверение, надеясь, что меня не пропустят. Выдавали «корочку» лет …дцать назад, а я с тех пор не только защитился, но и стал доцентом, но через вахту университета меня с ним пропускали. Может, отправят обратно? Как же! Раз есть фото — значит, документ удостоверяет мою личность. Дежурный кивнул, выписал мне пропуск и вызвал мрачного прапорщика кавказского типа, который и препроводил наверх, к дверям непримечательного кабинета.

На часах — без двух минут три. Это по-нашему, по-граждански. А если говорить протокольным языком — «четырнадцать часов пятьдесят восемь минут». Ровно через две минуты я постучал в дверь, стараясь, чтобы стук звучал не робко, но и не нахально. Не знаю, удалось или нет, но сразу услышал доброжелательно-бодренькое «Да-да, заходите!», после чего и шагнул в открывшуюся дверь.

Отсутствие секретарши подсказывало, что кабинет не самого большого начальника. Зато, наличие небольшого тамбура и Т-образный стол говорило о том, что это все-таки начальник, вынужденный проводить совещания. Либо второй-третий зам, либо начальник отделения. Значит, не рядовой оперативник. Мелочь, но приятно. Вот только создалось впечатление, что в кабинете сидит не сам хозяин. Любой начальник, будь он трижды аккуратист, заполняет свой кабинет мелочами: портретами любимых женщин и детей, сувенирами, памятными медалями. В крайнем случае, своими фотографиями рядом с мэром, губернатором или президентом. Ну на худой конец, рядом с любимой собакой президента.

Казалось, что человек, сидящий в кресле, привык к более шикарным кабинетам. Слишком он был гладкий и круглый. Какой-то «непровинциальный». И еще — возраст… Внешний лоск не сумел скрыть, что ему лет пятьдесят пять. Это только в плохих книжках пишут «пожилой капитан» или «немолодой майор». Да, лет двадцать назад еще были пожилые капитаны. Теперь, если человеку в «штатском» за пятьдесят, то он должен быть полковником. Или пенсионером.

Завидев меня, «полковник» (пока в кавычках) бодро выскочил из-за стола. (Я уж собрался написать «подкатился», но передумал. Был он, эдакий, кругленький… Но не колобок. Что-то в этом подкате другое — не от колобка, а от пушечного ядра, притворяющегося хлебобулочным изделием.)

— Рад, очень рад, — задушевно пропел хозяин и протянул мне обе руки сразу. — Не думал, что сможете выбраться!

Рукопожатие было не демонстративным, как у отупевшего от анаболиков «качка», а профессиональным. Сильным, но щадящим. Так обычно жмет руку мой приятель, имеющий звание заслуженного тренера по кикбоксингу. А «качкам» я обычно подаю не ладонь, а кулак. Им все равно, а мне не больно.

— Да вы раздевайтесь. Присаживайтесь, — бодро ворковал «колобок», излучая шикарную металлокерамическую улыбку из профессионального запаса. При этом он успел принять у меня куртку и ловко пристроить ее в стенном шкафу. И, не давая мне вставить и слова, продолжил: — Виктор Витальевич. Фамилия — Унгерн. Сразу говорю — барону-белогвардейцу не родственник. Звание — полковник. Должность — начальник отдела. Правда, не здесь, а в Москве. А отдел наш занимается очень интересными темами. Кстати, они связаны и с вашими исследованиями. Читал-читал. Очень интересные работы.

Виктор Витальевич сделал паузу и посмотрел на меня еще более ласковым взглядом. Ах, он, умница! Лучшего комплимента нельзя было и придумать. Да ради такого я готов простить госбезопасности гонения на Сахарова и выдворение всех инакомыслящих, включая Солженицына с Войновичем. Но все-таки нужно «держать фасон». Купаясь в лучах чужого обаяния и мурлыкая от собственной значимости небрежно спросил:

— Неужели славянской демонологией занимаетесь?

— И этим тоже, — утвердительно промурлыкал Унгерн. — Вы сериал «Секретные материалы» смотрели?

— Смотрел когда-то… — вытаращился я. — А что, вы инопланетян ловите? Или «йети» разыскиваете?

За последнее время я прочитал такое количество книг о том, как ГБ ловит тайных и загадочных существ, что напрочь перестал в это верить… У государственной безопасности и других дел выше крыши.

— Инопланетяне, «снежные люди»… — покачал головой полковник. — Занимаемся. Только не так, как это описывают. Вы знаете, сколько ЧП нам приносят все эти уфологи, криптозоологи и прочие «парааномальщики»?

Этого я не знал. Равно как не знал, какие ЧП могут принести безобидные чудаки. Пришлось очень неопределенно повести плечами. Полковника (теперь уж понятно, без кавычек), порадовала моя неосведомленность:

— От десяти и до сорока в год. Это только те, что зарегистрированы как преступления. А реально? Умножайте на десять. И знаете почему? Нет?

— А что тут может произойти? — недоуменно отозвался я. — Разве что, когда в горы полезут неподготовленные люди. А там — лавины всякие, оползни… В худшем случае — погибнут. В лучшем, вертолетами снимать придется. Тут уж у МЧС голова должна болеть. Или — если кто в болоте утонет. В лесу заблудятся.

Мне в молодые годы приходилось бывать в этнографических экспедициях. И в болоте по пояс брели и в лодке-душегубке через озеро переправлялись. Помнится, замучился кружкой воду вычерпывать… Сейчас думаю — каким же дураком-то я был?

— Абсолютно правы, — перебил меня полковник. — Каждый должен сам отвечать за свои глупости. И когда с гор снимают, из болота достают, тут не наши заботы. Безопасности государства здесь ничего не угрожает. Беда в другом… — С этими словами Виктор Витальевич полез в стол и вытащил из него монументальную пепельницу. — Курите. Сам уже года три как не курю, но запах хорошего табака люблю.

Судя по косому взгляду хозяина, мои сигареты не вписывалась в его представления о хорошем табаке. Унгерн, дождавшись, пока я прикурю, продолжил:

— Проблема в другом. Очень часто все эти, скажем так, господа-товарищи, лезут туда, куда не надо. Начинаете понимать?

— Кажется, да, — ответствовал я. — Ну с «черными» следопытами все ясно. Лазают по полям сражений. А в немецкие «шмайсеры» только патроны вставить. Да и наши, «трехлинейки» не хуже будут.

— Это все мелочь, — отмахнулся полковник. — Даже не вчерашний, а позавчерашний день. С этими полиция справляется. У вас на металлургическом комбинате и бомбы находят и снаряды в стволах. Чего только не пришлют… Кстати, недавно в одной из школ гранату нашли.

Эту историю я знал. Гранату без взрывателя притащили в школу невесть сколько лет назад. Она все эти годы благополучно пролежала в школьном музее. И еще бы столько же пролежала, если бы бдительный родитель не узрел боеприпас и не вызвал полицию. Ну а журналисты всегда готовы соорудить из мухи не слона, а стихийное бедствие.

— Ну ладно, шут с ней, с гранатой, — благодушно махнул рукой мой «колобок». — А вот есть вещи более серьезные. Фугасы и противопехотные мины не хотите? Или выплавленный тол из авиабомб? Из-за этих паразитов у нас потерь больше, чем от…

Не досказав, с чем же можно сравнить потери, Виктор Витальевич расстроенно махнул рукой и полез в ящик стола. Когда он вытащил шикарную трубку, я уже приготовился наблюдать священнодействие. Все «трубочники» так долго и сосредоточенно раскуривают свои «люльки», что хоть рассказы пиши. Но полковник ограничился тем, что блаженно принюхался к чубуку и грустно вздохнул. Так и не досказав, с какими потерями сравнивались жертвы «черных» следопытов, продолжил:

— А кроме «следопытов» есть еще и «черные» археологи. Знаете, сколько произведений искусства уходит на Запад? На мил-ли-арды долларов! Кража из Эрмитажа, по сравнению с этим, ерундой покажется. Сопоставимо только с потерями от кражи нефти и газа. И дело не в деньгах. Точнее — не столько в деньгах. Недавно через таможню прошли златники и сребряники первых русских князей. Знаете, сколько древнерусских монет известно?

Вот это я как раз знал. Все-таки, нумизматику преподаю не первый год.

— Одиннадцать золотых и триста тридцать серебряных монет, доложил я и на всякий случай уточнил: — Те, что по каталогу Спасского и Сотниковой проходят.

— Проходят? Так вот, по оперативным данным, через таможни «прошло» (выделил он) пятьдесят златников князя Владимира. А сколько сребряников — неизвестно. Только по весу около двух килограммов. И что? Прошли легально, как лом драгметаллов. Рыночную стоимость этих монет можно только предполагать.

От такой новости я уронил очки и чуть не подавился окурком.

— Проняло? Хорошо, что не спрашиваете — а куда органы безопасности смотрят и за что им деньги платят. Кстати, а почему не спрашиваете?

— А смысл? Монеты уже ушли. Хорошо бы только узнать — откуда они пришли? И куда действительно смотрят наши чекисты?

— Ну этим мы сейчас занимаемся. Но вы немного поняли проблему? Прекрасно. «Черные» следопыты есть. Теперь вон, помоечники появились.

— Про таких не слышал, — удивился я.

— Это те, кто немецкие помойки раскапывают. Вычисляют — где стояли землянки и где находились помойки. Знаете, наверное, как их вычислить?

— Крапива гуще растет, — пожал я плечами.

— Вот-вот. А среди фашистов было много ценителей искусства. Целые вещи они себе оставляли, а то, что браковалось — на помойку. Теперь вот эти помойки раскапывают.

— Все по науке, — засмеялся я, вспомнив одно из «золотых» правил археолога. — Клад археолога — помойка!

— Знаю-знаю. Но археологи-то раскапывают помойки, которым уже с тысячу лет. А эти… Там ведь тоже может оказаться что-нибудь этакое… Ну например, психотропные лекарства. Были случаи… Но существуют вполне легальные военно-исторические клубы. Восстанавливают, так сказать, историческую справедливость и чувство патриотизма. Это ведь так со стороны кажется. Не спорю, в большинстве своем, люди бескорыстные и искренние. Ну чокнутые немного, не без этого.

— Почему чокнутые? — обиделся я, так как и сам был не без греха — участвовал в военно-исторических реконструкциях наполеоновских войн.

— Да уж ладно, Олег Васильевич, — примирительно проговорил Унгерн. — Это так, к слову пришлось. В конце концов, каждый с ума по-своему сходит. А вот, два добрых молодца пошли искать трофеи и подорвались на мине. Кто бы мог предположить, что она там окажется? Места глухие, населения нет. И бои-то были случайные. Кто туда саперов посылать станет? Так вот, один погиб, а второй… Второй, отлежался, отрезал голову у приятеля, забрал его документы и попытался смыться. Искали и мы, и милиция. Нашли…

— А зачем голову-то отрезать? Крыша после контузии съехала?

— Да нет, мыслил мальчик вполне здраво. Они там офицерскую землянку нашли, а в ней — костяки. А на тех скелетах — истлевшие мундиры, медали, железные кресты, «смертные» медальоны. У одного даже Рыцарский крест был. В Германии за «смертные» медальоны большие деньги дают… Если бы мальчик сообщил, куда надо, то рисковал, что все его добро просто конфискуют. Ну или пришлось бы делиться с наследниками покойника. Вот теперь, из-за жадности, получил несколько лет за надругательство над трупом.

— И что — такое часто встречается? — поинтересовался я.

— Такое — редко, — не стал врать полковник. — Чаще вредят бескорыстно. Они же готовы землю носом рыть, лишь бы хоть что-то найти. Если не самого снежного человека, то хотя бы его какашки… Теперь, касательно уфологов, криптозоологов и прочих исследователей непознанного и неопознанного. Тут свои проблемы. Год назад «тарелочники» новый МИГ за НЛО приняли. Мы этот самолет от всех шпионов уберегли. А эти… хм, прохиндеи, прошли через посты, как танк сквозь гаишников. В результате — выведена из строя линия правительственной связи — они свою аппаратуру установили и «заземлиться» пытались. Аэродром рассекречен. Снимки самолета в Интернете. Пожалуйста, господа — пользуйтесь. А эти, ловцы таинственных и вымерших животных? Недавно ловили ихтиозавра и напоролись на учебную базу подводных диверсантов. База рассекречена. Вот такие вот дела. Да ни одна вражеская разведка нам столько ущерба не нанесла, сколько эти «безобидные» искатели. Кстати, а помните, что вы и сами к этим делам ручки приложили?



— Это когда? — изумился я.

— А библиотека Ивана Грозного, которая якобы находится в пятнадцати верстах от вашего города? — ухмыльнулся полковник. — Сколько книгоманов ломанулось? А дельфины-диверсанты, в Рыбинском водохранилище? Понимаю — первоапрельские розыгрыши, но все-таки? Еще хорошо, что ваши статьи бед не наделали. Ну кроме неприятностей лично для вас.

Крыть было нечем. Действительно, был грех. Нужно сказать, что ко всем прочим «шабашкам», я еще веду краеведческую полосу в местной газете. На первое апреля, естественно, нужно «выдавать» что-то убойное… Помнится, написали мы с моим другом Володькой статью о фашистских танках, которые рвались к нашему городу, пытаясь уничтожить стратегические запасы сена для кавалерии. Одному «Фердинанду» не повезло — застрял в наших болотах. И надо же было поместить в номер фотографию немецкого танка. Кто же знал, что подобной модели нет ни в одном музее? Долго потом отбрехивались от музейщиков не только с бескрайней и любимой Родины, но и из других стран. А когда один дедушка из Германии договорился с высоким начальством о тракторах, железнодорожных платформах и подъемных кранах — это был финиш! Главный редактор едва не поседел, когда услышал астрономическую сумму, которую предлагали нам с Вовкой. Потом чуть не поседели мы, когда главред отправил нас искать «Фердинанд»… Еле-еле отговорились, что теперь в этом месте водохранилище, а с водолазами у нас плохо. А библиотека Ивана Грозного… Кто же знал, что в нашей стране столько легковеров?

Кажется, господин полковник был в курсе, но углубляться не стал. Коротко хохотнул и продолжил:

— Ладно, вернемся к главному. Как думаете, зачем мы вас пригласили?

— Предполагаю, что для какой-нибудь консультации, — осторожно высказался я. — Бывшие коллеги из милиции, виноват, полиции периодически «припахивают». Иногда нужно антиквариат оценить. Иногда просто подсказать что-нибудь. В последний раз тревожили из-за поджога часовни. Подозревали студентов-язычников. Ну в крайнем случае — сатанистов.

— А вы что, нашли им сатанистов? — профессионально заинтересовался полковник.

— Ну откуда они возьмутся? Пару лет назад нашлись ублюдки, кошек в жертву приносили. Их потом дачники поймали. Повезло, что участковый рядом оказался…

— А часовня?

— А часовня… Ее один придурок поджег. Его и без меня вычислили.

— Без вас? — улыбнулся полковник.

— Ну… — протянул я, — почти. Я только идею высказал. Дело ведь не только в том, что это часовня. По сути — это братская могила, над которой часовня стоит. В Смутное время поляки в этом месте монахов живьем сожгли. В общем, понимаете. А ваш интерес ко мне не из той же оперы?

Виктор Витальевич снова вытащил трубку. Но теперь он обнюхивал ее не блаженно, а сосредоточенно, как человек, принимающий важное решение:

— Есть некоторые соображения, — туманно изрек он. — Олег Васильевич, возможно, вам покажется странным мое предложение… Речь пойдет не столько о консультации, сколько о сотрудничестве. И, пожалуйста, не пугайтесь. Никто не собирается вас вербовать или делать стукачом. Сами понимаете, никакой серьезной угрозы для безопасности страны учебные заведения, где вы трудитесь, не представляют.

— Хотя осведомители есть, — не удержался я от шпильки.

Полковник состроил неопределенно-кислую гримасу — мол, понимай, как хочешь, — и продолжил:

— К сожалению, то, что я сейчас расскажу, является тайной. Поэтому, если готовы слушать, то нужно подписать одну бумажку. Вот, где галочка…

С ловкостью фокусника выловив откуда-то из воздуха (стол-то чистый, а в ящик он не лез!), положил передо мной бланк. Заинтригованный донельзя, я цепко ухватил его и, не задумавшись, оставил свой росчерк. Уже потом, расписавшись, посмотрел — оказывается, я дал согласие не разглашать то, что мне стало известно. Плюс, то, что меня предупредили об уголовной ответственности. Нужно будет посмотреть — сколько светит за. Потом обратил внимание на то, что моя фамилия и паспортные данные уже впечатаны!

Унгерн словно мысли читал:

— Не обиделись, что заранее вписали? Не сомневались, что вы согласитесь. Правильно?

— Правильно, — вздохнул я. — Всегда отличался любовью к авантюрам. И чисто русской привычкой — подписывать не читая.

— Это точно, — непонятно чему обрадовался собеседник. — Авантюризма в вас хоть отбавляй. Одна перемена работ чего стоит. Из музея — в милицию, из милиции — в банк. Потом школа и вуз, вуз и школа. Главное — никакой логики. А сейчас вы и журналист, и педагог, и ученый.

Польстил, польстил мне полковник насчет ученого. Просто в наших кругах говорят: «Ученым можешь ты не быть, но кандидатом быть обязан!»

— Работаю везде, где придется. Деньги нужны.

— М-да, многоликий вы наш. Вот, поговорим о работе. Да и о деньгах тоже. Есть возможность немножко подзаработать. Думаю, к зарплате учителя и почасовке доцента тысяч сорок-пятьдесят — рублей, естественно, будут нелишними. А может и больше. Но это уж как пойдет…

— Сорок-пятьдесят? В месяц? — живо заинтересовался я. В последнее время становлюсь похож на одного дядюшку. То ли на Скруджа, то ли на Сэма, у которых при слове «деньги» в глазах начинают мелькать символы доллара. Я, правда, до долларов и евро пока не дорос. Стыдно, но что делать? Время такое.

Полковник Унгерн посмотрел на меня понимающе — определенно читал мысли и рассмотрел все нолики. Но, в конце концов, Виктор Витальевич отлавливает охотников за зелеными человечками не за «спасибо». Решив, что пора, Унгерн начал:

— Дело вот в чем. Месяц назад пропала группа криптозоологов. Будь это просто искатели йети, то все пошло бы как обычно: заявление родственников в полицию, оперативная информация, поиск. Если бы дело было летом, то еще можно подключить людей. А зимой…

Я лишь кивнул. В мою бытность работы (виноват, службы!) в милиции, розыск «потеряшек» сводился к формальностям. Придет оперативник, поговорит с женой или родителями. Разок-другой покажут по телевидению фотографию пропавшего (или пропавших). Вот, собственно и все. А зимой могут и до места не дойти. А так — либо сами найдутся, либо… Не думаю, что полиция работает лучше.

— В составе группы был сын одного из «больших» людей. Очень больших. Нет бы, как вся эта… «золотушная» молодежь — по ночным клубам, ресторанам, по борделям… А парень биофак МГУ закончил с красным дипломом. Вот, понесло его искать «редких» и «вымерших». Пропал. На поиски были брошены крупные силы. Милиция, МЧС, частные структуры. Нашли стоянку, пустые банки. Группа большая была — следов, соответственно, много. Лес разбили на квадраты, прочесали все под гребенку. Ни слуху, ни духу. Самое любопытное, что специалисты установили, что группа никуда с поляны не уходили. Под землю они не проваливались. По воздуху не перемещались. Как быть?

— А вертолет использовали? — поинтересовался я. Глупость спросил. Конечно же, использовали.

— Скажу больше. Специальный спутник запустили. Знаете, в какую копеечку это обошлось? Глухо. В группе было десять человек. У всех сотовые телефоны. А они пеленгуются даже в выключенном состоянии.

Таких тонкостей я не знал. Интересно, а почему же тогда столько краж сотовых, если их так легко искать?

— Так вот, — продолжал полковник. — Даже если бы они утонули в болоте, все равно остались бы следы. Про волков, медведей — вообще молчу. Забавно, но во время поисков солдаты подстрелили штук трех медведей. Будили и стреляли. Не переживайте, Олег Васильевич, стреляли снотворными капсулами. А потом берлоги осматривали. Хотя — тоже глупость. Не бывает таких медведей, чтобы проснулись и в берлогу кого-то утащили. Задрали бы на месте, растерзали. Как охотник говорю. Но это еще не все. После того, как страсти поутихли, на это место ушла еще одна группа. Там у меня был свой человек. С сотовым телефоном, с маячком.

— Тоже пропали? И группа, и человек? — догадался я.

— Тоже, тоже… — дернул щекой Унгерн. — И, что удивительно — сигнал идет и маячок действует. Предупреждаю вопрос — маячок не висит на дереве, и не зарыт в землю. Этот маячок вычисляется с точностью до одного-двух сантиметров. Сигнал идет из пустоты. А сотовый вообще сдох.

— Аккумулятор… — начал я робко.

— Аккумулятор такого телефона может работать месяц без подзарядки. Это ведь не обычный телефон, а наш. Кроме того, он — телефон то есть, сам по себе маячок. Там кнопочка специальная есть — нажал и пошел сигнал бедствия.

— И что дальше?

— А дальше, — Виктор Витальевич виновато отвел взгляд. Встал. Прошелся по кабинету. И предложил: — А давайте-ка кофейку.

Не дожидаясь ответа, Унгерн открыл дверцу встроенного шкафчика и включил электрочайник. Вытащил банку «Нескафе» (наши вкусы совпадали), сахар, какое-то диковинное печенье (каждая печенюшка в отдельной упаковке!) и новенькие пластиковые чашечки (тоже запаянные!). Пока он стелил на стол салфетки (ох уж эта немецкая аккуратность!) и обрывал упаковки с чашек, чайник щёлкнул. Разливая кипяток, полковник обронил:

— Предложил бы чего покрепче, но пока не буду. Может — попозже.

Пили молча. С каждым глотком с полковника слетала веселость и он посматривал на меня как на потенциального бойца невидимого фронта. А может, мне так просто казалось. Первым не выдержал я:

— Мент родился!

— И очень толстый, — поддержал Унгерн шутку.

Вопросительно посмотрел на меня — дескать, еще кофе? Я мотнул головой — мол, достаточно и вообще, весь во внимании и почтении.

— Итак, Олег Васильевич, будем считать, что ситуацию вы поняли. Теперь у вас закономерный вопрос — а зачем я понадобился компетентным органам? Так?

— Уж точно, не пропажу разыскивать.

— А вот как раз именно об этом мы вас и собираемся просить. Понимаю, вы скажете — какой из меня поисковик?

— Да, уж поисковик из меня, как… — не сразу нашел, с чем бы это себя сравнить. Потом придумал: — Как автомат калашникова из лопаты.

— Ну определенное сходство у лопаты и автомата есть, — почему-то обрадовался полковник. — И чисто внешнее. А лопата — вообще инструмент многофункциональный. По крайней мере можно в рукопашной использовать. А что касается вас… Во-первых, вы ученый, историк. Хоть и писали диссертацию по филологии. Я, кстати, ее читал. Помнится, в отличие от вашей сказочной версии, вы придерживаетесь точки зрения профессора Поршнева о том, что снежные люди, они же «дивы» и «йети» — это есть лешие и домовые. И они же, в свою очередь — наши двоюродные братья по разуму — неандертальцы. Так?

— Несколько упрощенно, но правильно, — был вынужден согласиться я, ожидая услышать «во-вторых».

— Во-вторых, нужен человек, который будет держать язык за зубами. Насколько я знаю, будучи журналистом, вы писали о криминале? Так? И при этом, как бывший милиционер, имели информации гораздо больше, нежели простой журналюга? Но вы ни разу не написали о том, что ваши друзья сообщали вам неофициально. Никакой «жареной» информации. А ведь она наверняка была?

— Естественно, — согласился я. — То, что рассказывали бывшему капитану Кустову, они бы не рассказали журналисту Кустову. Парни со мной бы не то что разговаривать или водку пить, так и здороваться бы перестали.

— Вот видите. И специалист по нечисти, и в какой-то мере наш коллега. Хоть и бывший. А бывших ментов и гэбэшников не бывает. Так?

— Так-то оно так. Но все равно. Вы ведь — серьезная организация. А тут — нечисть. Как-то не вяжется это с обликом рыцарей «плаща и кинжала».

— Дорогой Олег Васильевич, в мире нет ничего странного, — улыбнулся полковник. — Помните, у Стругацких есть замечательная книга — «Жук в муравейнике»? Дословно, конечно не скажу… Там начальник космической службы безопасности говорил о том, что если пахнет серой и можно предположить, что там сидит черт, то он обязан использовать даже святую воду. Не читали?

— Читал, — вздохнул я. — И, считаю, что он абсолютно прав. Но книга — есть книга, не вам объяснять.

— А вы, что думаете, серой только в книжках воняет? — Немного помолчав и давая мне осмыслить сказанное, продолжил: — Пропали люди. Скажу откровенно — мне не столько важны они все, будь они хоть все дети премьеров, спикеров и прочих боссов. Меня бесит пропажа моего человека. Понимаете? Моего! Каждый, с кем я работал, должен остаться в живых и вернуться. Или же, на самый-самый плохой конец, имеет право быть похороненным. Простите за сентиментальность, но я хочу, чтобы у моей семьи была возможность, хотя бы изредка, мою могилку навещать. А для этого я должен позаботиться и о чужих могилах. А здесь… Я не видел его живым, не могу похоронить. Такого в моей практике (а она у меня большая, поверьте) еще не было. И поэтому, я буду рассматривать любые, самые нелепые версии.

— И все-таки почему вы остановились именно на моей кандидатуре?

— Ну для этого есть еще один фактор. Номер три. Эти события произошли километров в тридцати от того места, где вы провели свои первые семнадцать лет жизни. Как сейчас модно говорить — на вашей исторической родине. Да-да. В Грязовецком районе. Ну что, даете согласие на сотрудничество? Или денек-другой подумаете?

Мой маленький мирок, оставшийся в далеком детстве и в уже не менее далекой юности, стал ареной нешуточной возни. И это, при всем при том, что я регулярно наведываюсь на историческую родину… Краевед хренов. Поэтому, не раздумывая больше, спросил:

— Что нужно делать?

— Для начала решить ряд организационных вопросов.

— Например?

— Например, как вам получить отпуск по основному месту работы. Оно ведь у вас в школе? В феврале-марте его вам вряд ли дадут. Мы поможем оформить больничный лист. Будем его продлевать, по мере надобности. Кроме того, будет больничный для кафедры, чтобы лишних вопросов не было. Далее. Вам придется приехать на то место и поселиться в лесу.

— ?!

— Да, именно в лесу. Просто поселиться. Без связи, без телефона. Никаких радиомаячков. Только глаза, уши и ваша эрудиция.

— Зачем?

Полковник Унгерн все-таки не выдержал. Вытащил из стола трубку. Полазал по ящикам в поисках табака. Поиски были тщетны, поэтому пришлось предложить ему пару «балканок». Скривился до глубины души, но сигареты взял. Чуть ли не сталинским жестом раскрошил сигареты и основательно набил трубку. Видимо, размышлял — как лучше ответить. И действительно — ответил только после того, как раскурил и основательно затянулся:

— Выяснять-то все равно надо. Если не удалось ничего разузнать методом «чеса», с помощью спутников и так далее и тому подобное, то нужно отправить одиночку. Честно скажу — ваша кандидатура с точки зрения физической и прочей подготовки… Только не обижайтесь, пожалуйста, — ни к черту. Вы же на турнике и трех раз не подтянетесь. А если драться придется?

— Тогда отправьте туда какого-нибудь мордоворота, — обиделся я, несмотря на извинения полковника. Хотя чего на правду-то обижаться?

— Вы же слышали — целую группу мордоворотов посылали. Если слон с человеком подерется, ему, слону то есть, ведь все равно — мастер спорта по боксу или… интеллигент. Затопчет и не заметит. Значит, нужно идти от противного. А параметры кандидата я вам обрисовал.

— Смутно себе представляю, как это будет выглядеть.

— Я когда-то тоже смутно представлял себе, как мне выживать в одном, ну, скажем так, не очень приветливом месте. А там крокодилы, гориллы. А самое скверное — америкосы и дрянная вода. И неизвестно — что хуже. У нас тогда основные потери от поноса да малярии были. И как всегда — чисто российское головотяпство, из-за которого продовольствие и медикаменты отправили не туда куда надо. Но выжил. Рецептов здесь нет. Просто сегодня это единственный шанс хоть что-то выяснить.

— А если я ничего не выясню?

— Ну значит, вы ничего не выясните, — развел руками полковник. — Мы не знаем — что там случилось. Никакой конкретики, никакой зацепки. Одни непонятки. Поэтому никто не ждет конкретного ответа, потому что неизвестно чего ждать. Мое начальство вообще посчитало весь проект бредом сивой кобылы. Но деваться-то некуда. Нужно отрабатывать все варианты. Вот мы их и отрабатываем.

Полковник зашелся в приступе кашля, изрядно сбившего пафос с проникновенной речи. Наверное, после трехлетнего перерыва, моя «Балканская звезда» показалась чересчур крепкой и плебейской. Но все-таки, Унгерн сумел достаточно быстро справиться с приступом. Вот что значит сила воли!

— Ну что же, Олег Васильевич. Ряд вопросов мы еще решим. Но нужно обдумать «легенду». Как и с чем вы появитесь в тех местах? Сами понимаете — для нас важна конспирация.

— Думаете, «легенда» кого-нибудь обманет?

— Либо да, либо нет, — осторожно склонил голову набок Унгерн. — Но все равно, гораздо лучше ехать с какой-то «легендой», чем сообщать правду. Ту же местную полицию, например, обмануть будет трудно. Но одно дело — когда реальную цель знают наверняка, и совсем другое — когда догадываются. Гадайте, ребята, на здоровье. Тем более что особой-то тайны здесь нет. О пропаже двух групп знает весь район.



— Тогда какой смысл маскироваться?

— Потому, — усмехнулся полковник, — что начнут помогать… А вам от этой помощи больше вреда будет. Кто его знает — что там на самом деле? Может — инопланетяне. Может — другая реальность.

— То есть берем на выбор несколько фантастических книг и делаем версии. Эту — по Белянину, эту — по Олди.

— Во-во, берите, не жалко, — поддакнул Унгерн. — Но вначале — «легенда». Под нее придется все остальное строить — подготовку, снаряжение, документы. Времени у нас немного. Эх, будь это дело летом — пустили бы вас по специальности, как кандидата наук.

— Ага, Шурик… Анекдоты, песни. Тосты! Вот только с тостами будет плохо. Народ там не кавказское вино, а «Трою» хлещет. И не меня угощать будут, а самому «проставляться». Никаких денег не хватит. Меня потом «кодировать» придется…

— Это точно, — согласился полковник. — Быстрее сопьешься, чем фольклора наберешься. Ишь, в рифму заговорил. Ну а все-таки, какая легенда? Может быть, орнитолог? Метеоролог? Кто еще может зимой в лес переться?

— Если один, и в лесу, то уж скорее выживать, — подумал я вслух. И тут пришла очень простая мысль. — Специалист по ОБЖ!

— Основы безопасности жизнедеятельности? — сразу же подхватил идею полковник. — А что, в этом что-то есть. Модное дело нынче.

— Соорудите мне бумагу. Дескать, преподаватель, а лучше — специалист из такого-то ведомства, проводит курс выживания в условиях дикой среды. А можно еще проще. Шоу «Остаться в живых» или «Последний герой».

— Да, идея, — загорелся полковник. — Пустим информашку по всем СМИ. Так, мол, и так, стартовал конкурс «Зимнее выживание». Конкурс проводит фирма «Герострат».

— А почему «Герострат»? — насторожился я.

— А какая разница? В «Герострате» у меня подвязки есть. Они, кстати, помогают прославиться. За тысячу баксов планету вашим именем назовут и книжку напечатают. Даже на аллее звезд мемориальную плиту положат. Правда, ненадолго… Порадуется человечек дня два, а там и звезду уберут и планету новому «звездюку» продадут.

— А книжку? — заинтересовался я.

— С книжкой еще проще. Отпечатают сто экземпляров, а в выходных данных сто тысяч поставят, — отмахнулся Унгерн. — Что же, думаем дальше… По условиям конкурса, участники распределяются по разным районам. Вещи и продукты — только те, что взяты с собой, но не более, скажем, ста килограммов. Так что ваше появление в Грязовецком районе никого не удивит. А приз можно пообещать хоть миллион долларов. Народ вам сочувствовать будет. Понимают люди, что человек не зазря мучается, а из-за денег. Глядишь, какую-нибудь информацию получите. Как идея?

Идея была блестящая. Даже лучше, нежели с вариантом Шурика или специалиста по выживанию. Полковника эта идея вообще привела в восторг. Он уже метнулся к шкафу, собираясь притащить что-то такое, к кофе, но вдруг вспомнил:

— Да. Вот еще — остались маленькие формальности. Написать заявление об устройстве на работу и подписать еще одну бумажку.

— А это обязательно?

— Олег Васильевич, Олег Васильевич, — укоризненно помотал головой полковник. Прозвучало как «Семен Семеныч!». — Не будьте ребенком. Не вам объяснять, что мы — очень бюрократическая организация. Все, что творится, должно быть зафиксировано. Тем более, что оформляем бумаги не на «секретного» сотрудника, а на внештатного. А как мы вам деньги перечислять будем?

Крыть мне было нечем, поэтому заявление написал. Под диктовку. Вроде бы «внештатный» сотрудник звучит благороднее, нежели «стукач». Хотя кой черт разница? А вот с «бумажкой», отпечатанной на принтере, решил ознакомиться до того, как подпишу. Ва-а! Подписав эту бумажку, я становлюсь «невыездным» на целых… пятнадцать лет.

— Виктор Витальевич! — возопил я. — Да такие бумаги только секретные физики подписывают!

В голосе недавнего «колобка» прорезался металл:

— Олег Васильевич, с этой минуты вы мой подчиненный, — потряс он моим же заявлением. Вам с сегодняшнего дня зарплата идет. Я мог бы сказать — приказываю. Но хочу, чтобы вы поняли — ни вы, ни я и никто другой не знают, с чем вы там столкнетесь. Насколько это будет опасно для государства. Подчеркиваю — для нашего с вами государства! Подписка на пятнадцать лет? Поверьте мне, не такая уж большая плата. И потом, разве вы куда-то собирались? С вашей-то зарплатой… А вот если у нас все получится, то через пятнадцать лет вы смело съездите — хоть в США, хоть в Тимбукту. Особенно, если секретную зарплату подкопите. Вы же теперь будете состоять в кадрах. Так что — не обессудьте. А теперь давайте-ка граммов по сто. Лучше подумайте, как перед женой объясняться будете?

И я конечно же все подписал. Полковник прав. А еще он прав — как предстать перед женой и дочкой? Врать я им не сумею, а правду лучше не знать. И больничный тут не пляшет. Хотя можно подумать. Особенно, если лечение будет проходить где-нибудь в другом месте. Желательно подальше, чтобы у девчонок не было соблазна меня навестить. Или позвонить… Так, что сотовый телефон придется «сломать».

Пока я размышлял, мой начальник (да, теперь уже начальник) накрывал на стол. Опять-таки с иссушающей мозг педантичностью заменил салфетки, выбросил использованные (один раз!) чашечки и достал новые. Включил чайник и вытащил бутылочку с коньяком, шоколадку, блюдце с лимоном и рюмочки, граммов на тридцать — нормальные, а не пластиковые.

Выпив по первой, Виктор Витальевич попытался меня утешить:

— Вообще-то, пятнадцать лет — это так, фикция. Кто вашу подписку увидит, кроме меня? Если в турпоездку соберетесь — решим вопрос.

Спал я в эту ночь плохо. Вообще, я не из тех людей, считающих, что утро вечера мудрее. Засыпаю только тогда, когда не один раз подумаю о прошедшем дне и просчитаю самые скверные варианты дня следующего.

Уже теперь, «задним умом», я анализировал наш разговор. Вспоминал все жесты и недомолвки Виктора Витальевича. Все фразы были взвешены и просчитаны. Елки-палки, а полковник был хорошим психологом! Впрочем, хорошие начальники и должны быть хорошими психологами. Плохие до таких должностей не доживают. И точно рассчитано, что такой дурак, как я, клюнет. Не поверю, что не нашлось другой кандидатуры. А главное — теперь отказаться было уже просто невозможно. Деньги приняты (перед уходом полковник сунул мне сорок тысяч — аванс!), документы подписаны. Впрочем, все не так уж плохо. В крайнем случае, пенсия семье обеспечена. С тем я и заснул.

Всю ночь снились гадости: «черные» археологи, выкапывающие летающую тарелку; барон Унгерн, объясняющий мне, что мы должны срочно отбить Монголию от нашествия верблюдов; снежные люди, обещавшие приз за лучшую роль в «Снегурочке». А уже под утро пригрезилось, что лежу в медвежьей берлоге, а бывший хозяин плачет у входа. Потом Потапыч забрался мне на голову и довольно заурчал. От этого-то я и проснулся. Переложил счастливого кота со своей головы на подушку жены и пошел умываться.

Глава вторая

ГЕРОЙ В СУГРОБЕ

От шоссе, куда я добрался на попутке, до обусловленной точки было километров тридцать — два полем, а остальное — лесом. Летом я осилил бы маршрут за день. Теперь это растянулось на два. Брести по колено, а то и по пояс в снегу не очень просто. Хорошо, что догадался взять с собой старые саночки. Сколько раз собирался их выбросить или сдать в металлолом, но рука не поднималась. Оказывается — правильно. И хотя узкие полозья частенько продавливали снежную корку и застревали, но по большей части наст выдерживал. Вот если бы еще хватило ума взять с собой лыжи!

В первый день выбился из сил часам к шести. Палатку разбивать поленился, благо спецназовский спальник позволял спать на голом снегу. Костер тоже не стал растапливать, обойдясь чаем из термоса и парой бутербродов. А на следующий день все повторилось вновь. Сугробы. Ветки. Те, за которые цепляешься. И те, которые бьют в глаза. Но в конце концов дошел до условленного места. И донес поклажу. Дотащил. Допер. Пока шел, больше всего боялся не найти того самого места. Хотя и показывал мне Унгерн его на карте, и парни-инструкторы объясняли — как двигаться по азимуту, но все равно. Казалось бы, достаточно времени провел в лесу, но ориентироваться на местности абсолютно не умею. Могу заблудиться в трех соснах. А вот, поди же ты, нашел! Вот и приметные елки, вот и та самая точка.

Первым делом устроил хороший перекур. Выпил остатки чая из термоса, доел бутерброды. Теперь нужно ставить палатку, таскать дрова и обживаться.

В этих заботах прошел весь вечер. Палатка, которую под присмотром инструктора я умудрялся ставить за пять минут, упорно сопротивлялась — то цеплялась за ветви, то заваливалась. А костыльки, которыми она должна крепиться, постоянно вылетали из земли. Мне понадобилось часа полтора и несколько десятков слов, неприличных для образованного человека, пока клятая палатка не заняла свое место.

Проснулся от цоканья. Высунул нос из палатки и столкнулся с… чужим носиком. Маленьким, холодным и мокрым. Кроме носа на симпатичной мордочке наличествовали хитрющие глазки-бусинки, ушки и великолепный хвост. Были конечно же ручки-ножки (тьфу, ты — лапки) и туловище. Но глазки и хвост лучше всего. Это был не глюк, а настоящая белка. Чисто внешне не определить — мальчик или девочка. Но белка — она и есть белка, что мальчик, что девочка. Хвостатая гостья что-то настырно тараторила. Наверное, хотела познакомиться. А может, спрашивала: «Чего ты тут делаешь? Без тебя дуроломов хватало…» Честное слово, белка даже покрутила лапкой около ушка. Теперь я понял, что это девочка. Только девочки могут быть такими стервочками…

Я нашарил в кармане кусочек сухаря и осторожно положил рядом с мордочкой. Белка отпрянула. Но потом принюхалась и схватила сухарик лапками. Дальнейший момент был смазан — мелькнул только кончик хвоста. Только что была тут, и фр-р-р, и нет моей новой подружки. Вот так, даже спасибо не сказала. Точно — девочка. Но не успел я вылезти из палатки, как она появилась снова, а в лапках была — здоровенная еловая шишка! Не хотела быть обязанной и притащила отдарок.

Отдарок оказался слегка лущеным, что, в общем-то, справедливо — сухарик-то тоже не первой свежести. Чтобы не обижать новую подружку, попробовал еловое семечко, за что и был поощрен одобрительным цоканьем. Не скажу, что оно было очень вкусным, но есть можно. А при желании можно и прокормиться, если не в тягость собирать шишки. И к хвойному запаху с привкусом смолы привыкнуть можно…

Шишка шишкой, но на завтрак хотелось чего-нибудь существенного. Сходил за сушняком и стал разводить костер. Котелок после вчерашнего ужина был грязным, пришлось повозиться, пока отскреб. На будущее дал зарок — мыть грязную посуду сразу. И заодно — надо бы систематизировать и разложить все съестные припасы, чтобы в следующий раз не искать брикеты с кашей по всему рюкзаку.

В лесу костер — первейшее дело. А вот рыжей запах дыма не нравился — запрыгнула на елку и заругалась. Возможно, пыталась объяснить, что еловые семечки полезнее, нежели перловая каша с тушенкой. Видя, что увещевания не действуют, рыжая стряхнула на меня целую лапу снега и убежала. Может, тоже решила позавтракать?

После завтрака решил осмотреть поляну. Не ради желания что-то найти (были следопыты покруче!), а просто так. В конце концов, сидеть целый день у костра — тут и завыть можно от скуки.

Времени с момента пропажи прошло немало, но следов оставалось много. «Розыскники» натоптали за целую дивизию, а нагадили за всю армию… По счастливой случайности, вчера, в темноте, не вляпался в отходы жизнедеятельности человеческих организмов.

Мне весь этот бардак не понравился. Но выбор маленький — либо смириться и жить, стараясь не наступать на «мины», или попытаться прибраться. Что там говаривал Маленький принц? Проснулся — приведи планету в порядок!

Среди снаряжения имелась саперная лопатка. Памятуя свое крестьянское прошлое, соорудил черенок подлиннее. Удалось собрать, а потом и закопать все фекалии, а также пустые консервные банки и бычки, разбросанные по поляне. Не знаю зачем, но какашки решил закопать отдельно от банок и бычков.

Уборка так увлекла, что опомнился, когда начало темнеть.

Я как раз разводил супчик, когда к костерку подошла белка. Точнее — и не подошла, и не к костерку. Рыжая подружка меня изрядно напугала, спрыгнув на плечо откуда-то сверху. Одобрительно похлопала меня хвостом, словно поблагодарила за уборку. Я, скосив глаза в ее сторону, браво ответил: «Рад мол, стараться!» Кажется, в ответном цоканье послышалось «Вольно»…

В два последующих дня я вел тихую и скромную жизнь. Умудрился избавить поляну от следов присутствия толпы. Разложил все припасы в строгом порядке. Спальник заправлял. Жаль, похвалить некому.

Дня через три ко мне в гости пришел человек на лыжах. Судя по напряженному виду, красной роже и псевдокожаной куртке — это был местный участковый. Так оно и оказалось. Едва освободившись от лыж, стал свирепо пучить глаза и орать:

— Ты кто такой? Какого х… тут делаешь? Документ есть?

Можно было бы покочевряжиться, поинтересоваться — а кто ты сам такой, но я не стал. Моя задача — прикинуться чудаком, которому положено чувствовать нюхом представителей власти и, на всякий случай, их бояться.

Документов, благодаря стараниям Виктора Витальевича, у меня было много. Просмотрев, прочитав и, кажется, обнюхав «верительные» грамоты, среди которых было письмо от областной администрации с просьбой оказывать содействие участнику эксперимента, участковый подобрел:

— Ну что же, ученый… Профессор кислых щей… Ха… Пить будешь?

Не спрашивая согласия, мент вытащил из «командирской» сумки бутылку водки. Я дернулся соорудить закуску, но участковый гордо повел рукой:

— У меня, как в Греции, все есть! А тебе тут еще долго куковать.

В волшебной сумке оказались бутерброды с салом и пара луковиц. Мне только и оставалось, как достать кружки. Мент, четко разлив (можно не проверять), скомандовал:

— Ну за знакомство!

Выпив и аппетитно захрустев луковицей, соизволил представиться:

— Капитан Зотов, участковый. Можно — Славик. Так что, будем знакомы…

Выпив вторую, Славик потянулся за бутербродом, откусил половину и с набитым ртом сказал:

— Извини, Васильич, служба. Должен был проверить — что тут за человек у меня завелся. Бумажки я твои посмотрел. Про конкурс — читал. Ну сам понимаю, что конкурс этот и бумажки твои — полнейшая хрень. Да и проверил кое-что, по своим каналам. Ты уж нас совсем-то здесь за дураков, не считай. После того, что тут летом было — полный аут. И ты такой же кандидат наук, как я балерина.

— Славик, — возмутился я. — Зайди в библиотеку. Там книжка моя, с моей фотографией.

— Хм, — скептически ухмыльнулся Славик. — Может быть, может быть. В детстве я книжки любил читать про Ленина. Как щас помню автора — Зоя Воскресенская. А как-то по телику смотрю передачу. Писательница эта — подполковник ГРУ. Так что, может быть, и ты — какой-нибудь майор госбезопасности.

— Вообще-то, когда-то я тоже в ментовке работал.

— А чего ушел? — подозрительно прищурился Славик. Не иначе, заподозрил во мне «оборотня в погонах».

— Сдуру, — честно признался я. — А когда возвращаться надумал, так вроде бы и поздно уже. Мои сверстники уже — кто подполковник, кто на пенсии.

Заслышав о званиях, Славик загрустил.

— Два года в капитанах перехаживаю. А месяц назад «строгача» получил. Опять майора год ждать… Да еще без премий и надбавок. Думаешь, за что выговор? Вот за эту долбаную поляну, которую я не обеспечил должным контролем.

Славик грустно и длинно выматерился. Мне стало жаль парня, который был ни в чем не виноват. Просто, как всегда, нужно найти стрелочника. Помнится, пришлось выезжать на «огнестрел». Дело оказалось не криминальным, а попыткой суицида. Наш же, милицейский майор, напился в «зюзю», поехал в деревню и принялся стрелять по курам. Добро бы по чужим, а то по тёщиным… Утром выслушав от тещи все, что о нем думают, устыдился и стрельнул себе в висок… Правда, промазал. Отделался пулей, засевшей в мозгах, и слегка оглох. Он теперь инвалид на всю голову, а при чём тут начальник, который «не смог наладить воспитательную работу с личным составом» и поэтому получивший «неполное служебное соответствие»? Тем более что ни одна кура не пострадала?

— Вот, схлопотал я «выговорешник», ни за что ни про что, — продолжал жаловаться Славик. — И опёр за компанию со мной — почему, мол, нет агентуры? Он что, белку завербует?

Услышав про белку, я поднял глаза и увидел рыжую подружку. Барышня, выглядывая из-за еловой лапы, недовольно морщила носик. Ну прям как моя жена, если ко мне приходили гости… Вон, помотала головой и исчезла из вида.

Я тоже помотал головой. Вроде не так уж много мы и выпили…

— А про меня как узнал, — поинтересовался я у Славика, хотя заранее знал ответ. Хотя я и пытался не светиться, когда добирался сюда, но все равно — кто-нибудь да видел.

— Бабки у магазина болтали — мол, на проклятой поляне человек живет. По уму-то зимой в лес бомжи не полезут. Значит, что-то такое, «жареное». А ты оказывается экспериментатор…

— А почему поляна «проклятая»? — заинтересовался я.

Славик не спешил с ответом. Подумал, разлил остатки водки. После того, как выпил и разделался с остатками луковицы, закурил:

— Я сам-то не местный, — пояснил он. — После школы милиции нужно было куда-то определяться. А тут как раз и работу и жилье предложили. Уже лет десять здесь торчу. Зарплату повысили, чем не жизнь? Взяток не беру, да и не даст никто. Когда участок принимал, прежний участковый говорил: «Смотри, мол, есть тут одно местечко. Во время войны взвод энкавэдэшников пропал. Они сюда беглых зэков ловить пошли. И потом, в пятидесятые и шестидесятые годы бывали случаи». Послушать-то я его послушал, но мне-то что? Пропадали когда-то, при царе Горохе, ну и хрен с ним. Мне бы с пьяницами местными разобраться, да с кражами. Так что, Василич, больше я ничего не знаю. Об этом я уже и рапорт писал и твоим коллегам рассказывал.

Похоже, парень не поверил моим словам и бумагам.

Славик грустно посмотрел на пустую посудину. Размахнулся и выбросил ее подальше. Вот, паразит, а мне теперь эту стеклотару идти искать… Ладно, не развалюсь.

— Еще будем? — сделал я недвусмысленный жест в сторону моего барахлишка. — У меня есть…

— Нельзя, — с сожалением развел руками капитан. — Вечером на «сутки» заступаю. Еще приму, то точно — засекут! А если дежурный засечет, то «вложит». Он у нас такой… Принципиальный. И тогда уже не «строгач», а «неполное служебное» влепят. Как-нибудь потом. Недельки через две загляну. Раньше-то все равно не соберусь. Посмотрю — как там твоя школа выживания! Только сам пропасть или помереть не вздумай! Иначе меня точно уволят.

Славик встал на лыжи, а я остался. Стало немножко грустно. Чтобы не поддаваться депресняку, стал обустраивать бивак — рубил деревья, таскал дрова.

Ночью ударил морозец. Как я хвалил себя за то, что нарубил не только сухостоя, сгоравшего в один миг, а более основательных дров. А когда неподалеку послышался вой (волчий или собачий?), порадовался, что додумался срубить несколько деревьев и смастерить заборчик. Заборчик — не преграда для волков. Но если его обложить сухим хворостом и поджечь, то до утра хватит. Вой, возможно, собачий (и не возможно — а точно!). Но ночью, в лесу, одному, требуется время, чтобы перестать бояться…

Знающие люди, что проводили инструктаж, говорили, что ночью нужно спать: волк — скотина умная и в палатку не полезет (если, разумеется, не оставлять вход открытым). И брезент прокусить не сможет. Ну по крайней мере прокусит не сразу. Когда же начнет грызть — то следует его (то есть волка) бить по зубам саперной лопаткой! Ну утешили, отцы-командиры… А главное, когда я был в городе и слушал их наставления, то принимал все за чистую монету! Прям, как моя знакомая почтальонша, уверовавшая, что от бродячих собак лучше всего помогает соль. Если ее на хвост насыпать… Два года таскала в кармане коробок с солью, но на собак так и не наткнулась. Зато однажды соль спасла ее от грабителя. Нет уж, нет уж! Не стоит проверять — прогрызут ли волки брезент (а на палатке и не брезент вовсе, а что-то пластиковое). Лучше посижу на воле, спиной к дереву, чтобы сзади не напали, а с трех сторон будет костер!

Костер настраивает на философский лад и сами собой складываются стихи:

Небо зазвездилось,

Звездами опрятными

Елки распушились,

Лапами занятными.

Мне в лесу не холодно,

Только очень грустно.

Воют волки рядышком,

Чтоб им было пусто!

Стихи, с точки зрения литературоведения, — абсолютно неправильные. Кто же рифмует прилагательное с прилагательным, а существительное с существительным? Как не умел писать — так и не научился! Ну да ладно, я в поэты не собираюсь. Но мне бы время скоротать.

Надменные звезды

Устало моргают,

А ели уныло.

Глаза протирают

Хотел приключений?

Набрал — выше крыши!

Зато — вдохновенье,

Не хочешь, а пишешь!

Голодные волки

Костер оцепили,

Скорее бы утро,

Глядишь — и свалили б!

И спорить с волками —

Безумное дело.

Не проще ли камень

В них бросить умело?

Глядишь, разбегутся,

Лесные бродяги,

А мне станет легче

Без этой бодяги.

Тоже не шедевр. Лучше поразмышлять о вечном. Попытался. Когда дошел до экзистенциализма, захотелось спать. Сожрут? Ну и хрен с ним, со мной то есть. Пусть жрут, только бы спать не мешали!

За ночь меня никто не съел! Я проснулся, чувствуя себя отдохнувшим. Не чувствовалось даже следов вчерашнего возлияния с полицейским капитаном, тем более что удалось задушить желание продолжить пьянку одному. Кажется, начал привыкать к лесу — ночью не вскакивал от страха, не принимал вой ветра за разговоры волков. Спалось так сладко, как может спаться в спальном мешке на еловом лапнике.

Встал на зорьке, не лязгая зубами от холода. Растопил костерчик, поставил на него верный котелок, заменявший мне и кастрюлю и чайник. Пока решал — с чего начать — с лапши ли китайской одноразовой, или с пакетика принцессы «Нури», снежок растаял и принялся нагреваться. И тут…

…Из ниоткуда выскочила стая собак. (Правда, потом удалось определить, что собак было три, но это было потом, а пока…) Но все произошло так быстро, что испугаться просто не успел. Когда подскочил первый пес, в мозгу сработал какой-то спрятавшийся рефлекс: схватил котелок с закипающей водой и огрел им собаку по носу. Изумленная псина от боли отпрыгнула прямо в костер… Визг был жуткий… Знаете, сейчас, в спокойной обстановке, мне стыдно… Но тогда это было единственное решение. Прав был собачник, говоривший, что нос у собаки — самое слабое место. Только как исхитриться попасть в него? Попытайся я сделать это специально — не получилось бы!

Собаки действовали, как злодеи в голливудских боевиках. Те почему-то нападали по одному, давая герою возможность драться с каждым отдельно. Когда Жан-Клод Вандам или Чак Норрис укладывали в штабель очередного каратиста, я всегда думал — а что бы произошло, встреться они с тройкой русских? Уж наши-то точно ждать не станут.

Но второй раз драться было нечем. Тем более что узрел за собаками мужиков с дрекольем. Рассчитывать на мирные переговоры не приходилось, поэтому пришлось удирать. Благо, и собаки и их хозяева были временно деморализованы визгом.

Здесь и сейчас

…И вот бегу. Куда бежать и на долго ли меня хватит — я не знал. Сзади собаки и их хозяева. Потихоньку расстояние между нами сокращается и, чувствую, скоро догонят.

А потом… Потом мне надоело удирать. Если все равно догонят, так не лучше ли остановиться и подождать? Наверное, против нескольких мужиков и собак меня хватит на минуту. А, плевать!

Когда я принял решение, сразу стало легче. Кажется, вот этот холмик подойдет для последнего боя. Тем более что спину будет прикрывать небольшое деревце. Что же, у меня появляется шанс продержаться не одну минуту, а три. Теперь — куртка. С одной стороны — ослабит укусы. С другой — сковывает движения. Это хуже. Если собьют с ног, то один хрен искусают. Значит — куртку долой! Как хорошо, что с утра пораньше я решил подпоясаться. Мой армейский — «дембельский» — ремень последний раз использовался двадцать с гаком лет назад. Именно в том же качестве. Только тогда это были не собаки, а мои сослуживцы, более старшего призыва. Самое смешное, что ремень не пришлось использовать. Хватило того, что просто помахал.

Две недели назад

— Товарищ полковник, а как с оружием? Дадите? — нарочито небрежно спросил я, помешивая ложечкой в одноразовой чашке.

По законам жанра, Унгерн должен был открыть сейф и выдать мне большой черный пистолет с парой обойм. Или, объявив о том, что лишнего оружия у него нет, снять с пояса именной ПСМ. Ну на самый-самый худой конец, вытащить откуда-нибудь трофейный «манлихер» или революционный «наган». Но он глянул на меня как на больного и просто спросил:

— А зачем?

С ответом я немного замялся. Действительно — зачем? После глотка кофе пришла идея:

— Ну вы же сами говорили, что там медведи водятся. С оружием как-то спокойней…

— Олег Васильевич, — укоризненно выговаривал мне Унгерн. — Вы же бывший сотрудник милиции. Где я оружие-то найду? У нас ведь — та же система. У офицеров табельное оружие хранится в дежурной части. Выдают его только на стрельбища да на задания. На постоянное хранение пистолеты только оперативникам да спецназовцам положены. А «внештатникам», то есть агентуре, оружие никто не даст. На каком основании? «Левый» ствол, допустим, найти можно. Но опять же, только в том случае, если мы будем уверены, что без него не обойтись. А у нас с вами какая задача? Разведка. Знаете, настоящий разведчик — это тот, который боится.

Посмотрев на мою оттопыренную губу, полковник усмехнулся:

— Оружие — штука хорошая. Но из-за него возникают самонадеянность и желание его применить. Померещиться что-нибудь, начнете палить. И себя выдадите и задание сорвете. И потом, мы уже решили, что вы не будете брать никаких технических средств. Да-да, в том числе и оружие. И вот еще, не берите с собой ни газового, ни пневматики. На кого? Хулиганов в лесу вряд ли встретите, а от медведя все равно не отобьётесь. Вас даже охотничье ружье не спасет, потому что стрелок вы, только не обижайтесь, наверняка никакой. Разве, что «калашников», с подствольным гранатометом. Но опять же, без тренировки сами себя угрохаете. Лучше костер лишний раз зажгите. А на человека случайного дубинку под рукой держите. У нас на сборы еще целых два дня. Пару приемов показать успею, а дальше — сами потренируетесь.

Здесь и сейчас

Нападения ждал часа два. За это время преследователи уже должны были меня настичь, но почему-то они этого не сделали.

Подождал немного и решил вернуться к лагерю. Надоели! Не хотите нападать, так и черт с вами. Сейчас сам приду!

Уже темнело, поэтому идти пришлось быстро. Сколько же я отмахал, с перепугу? Получается, километров пять. Завидел возвышенность, ставшую за две недели родным домом, обрадовался. И никакого намека на моих недавних лиходеев. Исчезли. Вот только… Вместе с ними исчезла моя палатка и все остальное: спальник, продукты, котелок. Самое прикольное, как говорят детки, исчезли и все запасы дров!

Первая мысль — а туда ли я пришел? Может, что-то перепутал? Но нет. Вот кострище. Еловые лапы, на которых лежал спальник. Вон, наконец, слегка подтаявший сугроб, из которого торчали следы моей «микроцивилизации» — пустые банки и прочие детали. Следы — только мои и ничьи более. Никаких собачьих или человеческих отпечатков не было. Дела! Наверное, можно и нужно было немного покататься по снегу, поматериться. Глядишь, снял бы шок. Но выть и материться на ночь, глядя глупо. И хрен с ним, с инфарктом от упрятанных эмоций, но дрова нужны позарез!

В бешеном темпе стал таскать хворост. Наверное, собрал весь сухостой в округе. Теперь — поджечь. Хорошо, что я курю! Спички всегда в кармане.

Огонь принес некое успокоение. Но захотелось есть. Не то что бы очень сильно. Но от кружки чая с сухарями я бы не отказался. Увы, ни чая, ни кружки, ни котелка. Еще хорошо, что осталось полпачки сигарет. При разумной экономии до утра хватит. Можно посидеть и подумать, обмозговывая вечный вопрос: «Что делать?» Самым приемлемым вариантом решения вопроса — делать ноги. Пересидеть как-нибудь эту ночь. А утром идти к шоссе, ловить попутку и возвращаться в Грязовец. Там родственники, которые дадут денег на обратный билет. Доберусь. Хуже, что вместе с деньгами пропал и паспорт. Наверное, стоило таскать деньги и документы с собой, а не хранить в кармашке рюкзака. Но утрата документов — не самое страшное в этом мире. Тем более что нахожусь на родной территории и паспорт вряд ли кто-нибудь спросит. А если и спросят, заберут в отделение — пожалуйста! Выясняйте мою личность. Человек я законопослушный, так что выпустят через пару часов. А потом напишу заявление, заплачу штраф и получу новый «двуглавоорлинный»…

Ночь провел в полудреме. Откидывался на деревце, кемарил по десять-двадцать минут. Потом вскакивал, подкидывал в костер веток и снова отключался. И так всю ночь. Пару раз ко мне приходил кто-то — то ли снежный человек, то ли леший. Подсаживался к костру и пытался убедить меня в том, что пора возвращаться. «Скоро снег начнет таять. Днем будет тепло и сыро, а ночью холодно. Без еды, палатки и спальника тебя надолго не хватит» — шептал он мне гнусным голосом, а у меня не было сил даже бояться. Просто отмахивался. Наконец посетителю надоело меня уговаривать, и он исчез. И чего уговаривать-то, если я все равно решил уходить? Кажется, этот лесной гад утащил остатки моих сигарет. И спички пропали! Значит, не просто гад, а сволочь.

Утром проснулся «никакой». То есть злой и голодный. Жутко хотелось горячего кофе и сигарету. Но готов был согласиться на чай и папиросу. Да, чего уж там, на «козью ножку» из старых чинариков и кипяток. Кипяток-то — самое реальное! Решил, что вначале, перед дальней дорогой, неплохо было бы попить горяченького! А воду вскипятить можно и в банке.

За последнее время ходить за дровами приходилось все дальше и дальше. Или сухостой заканчивается, или лес все дальше от меня уходит. Пока дошел, пока собрал. Ну да, конечно же, когда вернулся, то обнаружил, что мой костер потух! И потух он, паразит, не сам собой… Да и дрова за такое время не могли прогореть. Но на том месте, где десять минут назад горел костер, возвышалась шапка снега…

Умный человек на моем месте пошел бы к дороге. А я… Пару раз выругался и решил, что никуда не пойду.

По примеру героев книг стал проводить инвентаризацию имущества. Времени это заняло немного… Обшаривая карманы в поисках спички, наткнулся на что-то твердое. Да-да! В полу куртки была зашита маленькая коробочка. Как же я о ней забыл! Один из подчиненных полковника говорил, что в куртку они вошьют «несессер путешественника». Что это такое, я не знал. Со словом «несессер» ассоциировались косметические принадлежности, уложенные в футляр. Вошьете, так вошьете. Что мне, жалко, что ли?

Три недели назад

— Олег Васильевич, это ваш инструктор Валерий Николаевич. Он ознакомит вас с основами техники выживания, — официально заявил мне Виктор Витальевич, указующе поведя дланью в сторону невзрачного человека в спортивном костюме и старомодных кедах. — Пожалуйста, отнеситесь серьезно к его словам. Он у нас зубр старый. В каких только краях не бывал, какие только гадости не ел.

Старый «зубр», комплекцией напоминавший тычинку, выдал мне общую тетрадь с грозной надписью «Для служебного пользования». Более того — листы были прошиты и пронумерованы! Когда-то в таких тетрадях мне приходилось записывать лекции по оперативно-розыскной деятельности. А что теперь? Буду описывать приемы обустройства берлоги? Или методику изготовления бомб из еловых шишек?

— Прежде всего расскажу о стандартном снаряжении, куда входит обязательный комплект, — незамедлительно принялся инструктировать меня инструктор. — А потом решим — что брать, а что нет. Вам это все лучше записать. Итак, в багаже путешественника, который может оказаться в автономной среде, должно быть: швейный набор, пассатижи с кусачками…

— Пассатижи? — растерянно перебил я инструктора. — В лесу пассатижи?

— Оч-чень полезная вещь, — многозначительно, будто военную тайну, сообщил Валерий Николаевич. — Молнию на штанах закрепить, крючок из гвоздя сделать, инструмент какой починить… Ну и многое другое. Усекли?

— Усек, — кивнул я с видом неофита, приобщившегося к главной тайне храма.

— Прекрасно. Идем дальше. Вам понадобится вощеная нитка, складной нож, пила-перетяжка, саперная лопатка, ярко-оранжевое сигнальное полотнище. Правда, — хмыкнул инструктор, — сигнальное полотнище в условиях русского леса, да еще зимнего, поможет мало, но оно может сгодиться для чего-нибудь другого. Палатку прикрыть, подстилку перестелить. Или — волокушу сделать, чтобы дичь или дрова таскать. Рыбная снасть вам не понадобится, но запишите. Возьмёте небольшое точило, компас, зеркало, четыре свечки-плошки, микрофонарик, запас батареек, зажигалку, кремень и огниво. Далее — большая английская булавка, метров двадцать нейлонового троса…

— Чтобы повеситься? — пошутил я.

Всегда злился на молодежь, начинавшую стебаться на моих лекциях, а вот, сам не удержался.

— Ну чтобы повеситься, хватит и одного метра, — не моргнув глазом, уточнил инструктор, — а трос может пригодиться для изгороди, для спуска. Впрочем, веревка — такая вещь, что лишней не будет. Да и места она много не занимает. Итак, далее идут продукты — мультивитамины, шоколад (лучше наш, отечественный), яичный порошок (его можно есть и сухим, и со снежком пойдет за милую душу), сухое молоко. Это то, что в обязательном порядке. Кстати, присоветовал бы взять мышеловку.

— А ее-то зачем?

— А для чего берут мышеловки? — удивился наставник вопросу. — Мышей ловить. Неприятно же, когда мыши бегают. Это во-первых… А во-вторых…

Тут в наш разговор вмешался полковник:

— Да-да, во-вторых, Олег Васильевич, когда есть захочется, мышка за деликатес сойдет… И не фыркайте, как девица на паука. Неплохо бы еще узнать, как правильно мышей ловить.

— На фиг! — твердо заявил я. — Что я, кот?

— Вспомните потом мои слова. А кости можно для чего-нибудь использовать. Можно иголки смастерить. А можно и наконечники для стрел сделать. Так что, зря отказываетесь, — пожал Унгерн плечами и кивнул инструктору: — Извините, Валерий Николаевич…

— По поводу еды, — продолжил инструктор. — Не увлекайтесь консервами. И тяжело и не знаешь, что там запихано. Это раньше — снабдили бы мы вас армейской тушенкой. А теперь консервы такие, что неизвестно, из каких зверей их делают. Да и отравиться недолго. Лучше брать суповые пакеты и сублимированную пищу. Чем больше, тем лучше. Надоедят они вам до изжоги, но сыты будете. Все записали? Мы на всякий случай еще опись имущества сделаем. Но вы проверьте все сами. Ну и само собой — зашьем куда-нибудь «последний патрон» — несессер.

Здесь и сейчас

«Несессер путешественника» почти ничего не весил, потому-то я и не обращал на него внимания. Но по закону подлости он был завернут не только в полиэтилен, но и в ту самую опись, где перечислялись мои исчезнувшие богатства… Лучше не читать…

Часть вещей была жизненно важна, а часть… Внутри лежало (перечисляю!): десять спичек с обрывком серной бумажки, свечка-плошка, зеркальце, леска с крючком и грузилом, лезвие для ножа, полиэтиленовый пакет. И нечто, напоминающее цепочку, но с заостренными звеньями. Вероятно — это «нечто» являлось той самой пилкой-перетяжкой, о которой я слышал, но никогда не видел.

После третьей попытки и кубометра сломанных веток, получилась пила-лучевка. Столяр бы руки оторвал… Но мне до этого было как-то… параллельно. Невзирая на «неэстетичность» инструмента, удалось спилить несколько небольших осинок. Это куда лучше сухостоя и елового лапника, сгоравших в один момент.

Когда на полянке появился мой лучший друг — костер, то вместе с теплом пришла воля к жизни и желание перекусить. Еще больше хотелось пить. Подавив желание вгрызться в снег, пошел по лагерю, разыскивая консервные банки. К счастью, я их складывал в другом месте, нежели… Если бы все лежало вместе, то и не знаю, сумел бы преодолеть брезгливость… А может быть, и сумел. Человек — такая скотина, что многое может.

Вместе с пустыми жестянками нашлись использованные чайные пакеты. Один раз заварил и выбросил… Аристократ, блин. А уж когда нашел изрядное количество «бычков», то жизнь показалась не такой уж плохой. Порадовало, что банки имели этикетки. Подмокшие, правда. Не страшно, высушу, а бумага — вещь нужная!

Набив снегом сразу пять банок, поставил все это на костер. Едва-едва дождался, пока вода закипит. И хотя «чай» пованивал тушенкой, мне он показался лучшим напитком в мире. Юкагиры, вон, всю жизнь пьют чай с жиром — и ничего!

После чая создалось впечатление сытости. Вот только надолго ли? Жаль, что парни полковника не положили в «несессер» пару галет. Места бы хватило. Говорят, без еды человек способен жить сорок дней. Вполне вероятно. Но почему-то ставить такие эксперименты на самом себе не хотелось. А вот кушать — напротив.

«Может, шишки пособирать?», — вспомнил я о подарке рыжей подружки. Сама она не появлялась. Понимала, что лучше ей пока не «светиться». Жаль, что белочка — это не большой заяц. Но на пару супов хватит… Эх, что-то я отвлекся. Рука не поднимется на эту вертихвостку. Лучше пойти и заняться делом.

Найти в лесу шишки проблемы не составляло, и скоро у меня было налущено две полные банки. Поел их сырыми, а потом решил сварить. Если бы не еловый привкус, супчик был бы просто замечательным! В смысле — дрянь несусветная, но есть можно! Ну а если бы еще соли и хлеба. Хотя, если бы был хлеб — на хрена было бы есть супешник из шишек?

Специалисты по выживанию считают, что лучшее жилье — это то, что приготовила природа: пещера, вывернутое дерево, небольшой овражек и так далее. Ничего подобного в радиусе пары километров найти не удалось. Наткнулся на одно место, подходящее — шикарный сугроб, из которого торчал корень крупной ели, но вовремя понял, что оно уже занято — из небольшого отверстия в сугробе валил легкий парок. Может, под снегом бьет родник, но скорее всего там спит медведь. Если спит — ну и пусть себе спит. Говорил же Унгерн, что подняли трех медведей. Странно, что в одном месте три берлоги. Ладно, я не охотовед, чтобы подсчитывать медвежье поголовье. К тому же никто не говорил, что медведей поднимали только здесь.

Вернулся на старое место и уже часа через два обживал небольшой шалашик. Вигвам получился неказистым — индейцы бы за такую работу сняли с меня скальп. На соединение веток и палок ушла вся леска. Конечно, если бы рядом была речка, то придумал бы что-то другое для ее применения. А так — зачем мучиться? Еловых лап на шалаш жалеть не стал. И пусть внутрь можно войти лишь на четвереньках, ну и что? Главное — тепло.

Остаток вечера потратил на изготовление изгороди. Как-то довелось наблюдать, как старший брат впервые в жизни плел корзину. Получилась она так себе, страшненькая. А изгородь вышла еще хуже… Ну уж какая есть. Осиновые колышки, вбитые прямо в снег, а между ними все тот же еловый лапник. Появилась иллюзия, что стало теплей и не так страшно. Поверьте — это не так уж мало…

Ночь провел прекрасно. Спал как убитый. Костер не потух, потому что вечером догадался сделать вокруг него сруб. Позавтракав горячим «супом» из шишек, осознал, что сегодня они уже не казались такими вкусными. Надо бы придумать, чем разнообразить скудное меню, но фантазия дальше каши из березовой коры не шла. Но при зрелом размышлении решил эту идею пока оставить. Усилил костер и отправился в лес, на поиски съедобных растений.

Три недели назад

— Итак, Олег Васильевич, — зашелестел мой инструктор листочками конспекта. — Тест растений по методу американского спецназа.

— Тест? — не понял я.

— Тест на съедобность, — пояснил он. — Записывайте. Разделить растение на составляющие — корень там, ствол, листья, ветки, цветы. Что там еще?

— Пестики с тычинками? — предположил я.

— Нет, — веско высказался Валерий Николаевич. — Ягоды!

— А-а…

— Перед тестом нельзя есть восемь часов. Потом — обнюхать каждую часть растения. Если есть кислый или резкий запах, лучше отказаться сразу. Тестировать каждую часть отдельно, потому что корень может быть съедобным, а ягоды — ядовитыми.

— Как у картошки, — проявил я эрудированность.

— Типа того, — согласился Валерий Николаевич. — Слушайте дальше. Положите кусочек на сгиб локтя и подержите пятнадцать минут. Если нет жжения или раздражения — продолжаем. Подержите три минуты на губе. Опять же, прислушайтесь к себе — есть жжения или неприятные ощущения. Если все нормально, то возьмите растение в рот и подержите его там пятнадцать минут. Глотать нельзя!

— А дальше? — откровенно заскучал я.

— Теперь разжевать и минут пятнадцать ждать. Если нет отрицательного результата — можно глотать. Но! Ждем еще восемь часов. Если стало плохо — два пальца в рот и вызвать рвоту. Пить только воду! Опять-таки — это еще не все. Если не отравился — можно съесть половину растения и выждать восемь часов. Это и будет окончанием теста.

Закончив с алгоритмом тестирования, инструктор облегченно вздохнул. Чувствовалось, что ему самому подобная «наукообразность» казалась глупой.

— Валерий Николаевич, — задумчиво спросил я. — А как на самом деле происходит? Ну неужели голодный спецназовец будет проверять растение сутки?

— В Штатах — все по науке. Ну а у нас… — многозначительно прищурился «зубр».

— Назначают «добровольца», который лопает все подряд — и пестики, и цветочки, и прочее. А потом смотрят — умрет или нет. Так?

— Именно, — засмеялся инструктор. — Хотя, вообще-то, ждут только рвоты. Потом все дружно ставят клизму… Но вы-то там будете один… Вывод?

— Руководствоваться тем же принципом, что и с грибами — если что-то смущает — лучше не жрать! Клизму мне ставить некому.

— Умница, хоть и кандидат наук! — порадовался инструктор. — Значит, есть и среди вашего брата дельные люди.

— Польщен, — скромно поддакнул я, радуясь комплименту матерого зубра.

— Ну а если совсем приспичит, то клизму можно и самому себе поставить, — оптимистически обнадежил меня Валерий Николаевич. — Главное, ведь что? А главное — задницу на нужную ширину раздвинуть.

Я так и не понял, что он имел в виду…

Здесь и сейчас

Обнаружил недалеко от бивака заросли крапивы. Крапива — растение, которое с другими не перепутаешь. А уж проводить какие-то дурацкие тесты… Конечно, травка была изрядно почерневшей — успела уже не один раз оттаять и замерзнуть. Но все-таки, некоторые листья смотрелись прилично. Набил ими полиэтиленовый пакет из той же волшебной коробочки, сварил суп. Сказать, что получилась гадость — это вообще ничего не сказать. Но съел! Правда, суп этот впрок не пошел… Сразу же прихватило живот. От серьезного конфуза меня спасла черемуха. Памятуя, как в детстве меня лечили от расстройства желудка, надрал (ну, нарезал) немного коры и запарил ее кипятком. Горькая, но помогает здорово! (Забегая вперед, скажу, что в первый раз крапива была плохо проварена.) Это свежую майскую травку можно особо не мучить. Она — мягкая, нежная. И варить долго не надо — минуты три-пять. Впрочем, когда наловчился, то и прошлогодняя получилась вполне терпимая. Главное, что листья нужно истереть как можно мельче и варить не меньше часа. Есть сразу, «с пылу с жару». С вареной крапивой хорошо сочетается сердцевина репейника — мельчишь и — в суп! Она разбухает и по вкусу напоминает макароны не очень высокого качества. Но в условиях, когда любые макароны — райское блюдо, сойдет и не такое. Корень репейника (или лопуха) легко вытаскивается из земли. Его нужно лишь слегка почистить и помыть. Варить вместе с крапивой. Когда размягчится, вытащить и остудить. Можно есть вприкуску. А если уж вы совсем замучились без соли, то присыпьте вареный корень золой из костра.

Следующей находкой была рябина. Правда, большая часть оказалась подгнившей и полусъеденной. Ничего удивительного — на дворе март. Но даже из того, что удалось выбрать, получился такой славный компот! Скажу прямо — скулы сводило, но было безумно вкусно. А уж витаминов столько, что прямо кишат!

Так прошло две недели. С голоду не умер. Но все же. Подножный корм в снежном лесу — не лучшая еда. Как ни набивай брюхо, через два-три часа опять хочется есть. Может быть, то, что я ел, было очень питательным и полезным. Тяжело было чисто психологически. Помнится, когда я служил в армии, у нас смыло мост и на три дня наша часть осталась без хлеба. И, как ни извращались повара и отцы-командиры, разрешившие кормить личный состав «от пуза», еда в рот не шла…

Еда в лесу была. Бегала, прыгала, летала и скакала. Нахальные зайцы пробегали мимо по нескольку раз в день, а то, что они еда, игнорировали. Один наглец покусился на мою крапиву. Заметьте — самому сходить и пощипать, ему было «в лом». Непременно нужно сунуть свой клюв в пакетик с листьями! Едва отогнал гада. Обидно — до чего же дожил, если и зайцы ни в грош не ставят?! На мышей я тоже был согласен, но они не ловились: либо совсем не показывались, либо при моем появлении прыгали обратно в норку. А сверху постоянно что-то трещало, каркало и чирикало. Попытался изготовить лук со стрелами. Через два дня непрерывной стрельбы научился попадать в воробья. Но то ли стрелы без наконечников оказались слабыми, то ли выстрелы, но кроме возмущенного чириканья других результатов не было…

От недоедания впал в отупение. Нет, ноги волочились нормально, в обморок не падал. Было другое. Все, что меня волновало, — это костер и еда. Костер и еда. Стал забывать о доме. Даже о том, что я, в конце концов, кандидат наук, автор полусотни статей и трех монографий. И что в лес явился не ради экстремальных ощущений, а ради конкретного дела. Однажды, лежа в шалаше, поймал себя на мысли, что нужно заснуть, а просыпаться — так и вовсе необязательно. А еще… Может быть, взять остатки лески и… Пенсия семье уже обеспечена. Чего, спрашивается, дурью маяться? Устал. Опять стали проходить на память обрывки разговора с полковником. Что там, насчет пенсии-то он говорил?

Две недели назад

— Виктор Витальевич, — нерешительно начал я. — Нужно решить еще ряд вопросов.

Умница Унгерн «врубился» сразу:

— Материальных? Это — само собой. Мне выделена определенная сумма. Немалая. Вы получаете на подготовку своей э… скажем так — экспедиции. Заметьте — без всяких авансовых отчетов. Ну, конечно, расписку-то написать придется, а иначе — как я докажу, что истратил деньги на агента, а не прогулял их в кабаке? У нас с этим строго. Естественно, что будет полностью компенсирована ваша временная безработица. Семья в накладе не будет — это я гарантирую. Тем более, что часть продуктов, что вам подвезут — сахар, крупы там всякие, кое-что из консервов, шоколад, они длительного хранения. А того количества вам в лесу не понадобится. Я с таким расчетом и заказывал. Конечно, не або что, но хоть какое-то подспорье семье. Да и деньги, наверное, сумеете рассчитать так, чтобы что-то осталось для дома. Это уж сами решайте.

— А в случае самого плохого? — настаивал я. — Я могу пропасть без вести. Можно ли рассчитывать, что семья получит пенсию? — А вот тут сложнее, — не стал кривить полковник. — Кое-что можно сделать. Вас оформят как… Вернее, вы уже оформлены. Ну вы поняли… Как внештатный сотрудник. Увы, другой возможности нет. Это — примерно половина лейтенантского оклада. Немного. Вам же не будут доплачивать за «звездочки». Но есть кое-какие надбавки — пайковые там, премиальные. Их я выпишу побольше.

— То есть в случае моей гибели семья получает пенсию в размере четверти оклада? — загрустил было я. Но потом, когда прикинув, что четверть «ихнего» оклада — это больше, нежели половина моего учительского, положенного за потерю кормильца, повеселел. От мудрого начальника перемена в настроении не укрылась.

— Вообще-то, перед заданием не принято настраиваться на грустный лад, — строго посмотрел на меня Унгерн. — И размышлять о пенсии. Хотите еще немного утешу?

— Хочу. И даже очень.

— Ваша семья получит единовременное пособие в размере 100 окладов. Как семья погибшего при исполнении. Да и от основного места работы будет начисляться государственная пенсия. Наша же будет идти неофициально, из специальных фондов. Правда, выплачивать ее будут только до достижения вашей дочерью совершеннолетия или, если она поступит в вуз, то до окончания учебы. И вот еще. Скажу лично от себя: мы (подчеркнул он) семьи сотрудников в беде не бросаем. Дочка и школу закончит, и с вузом поможем. Но сами понимаете, всю жизнь ей никто помогать не будет.

Здесь и сейчас

Вот такой подход к делу мне нравился. И я сам себе нравился. Даже пускаясь в авантюру, думал о близких. А тут все — как по нотам. Замечательно. Хотя, если уж честно, мне вовсе не хотелось, чтобы моя семья получала пенсию, пусть и двойную… Лучше жить на скромное учительское жалованье, что хватает на хлебушек с маслом. А уж на ветчину как-нибудь еще подработаю…

«А на хрена мне мучиться? — пришла вдруг в голову мысль. — Пенсия семье будет. А может, даже выгоднее, если девчонки будут пенсию получать?» Тут я поймал себя на том, что это — не мои мысли. Да-да. Чужие. Суицидальные наклонности обычно проявлялись лишь с глубокого похмелья. Когда болит голова и мучительно стыдно за «вчерашнее». Но желание умереть — оно всегда было только теоретическим и очень быстро исчезало, стоило мне подумать о том самом кольце царя Соломона… А тут… Уж слишком реальные картинки выдавало мое воображение. Но в гипноз и потустороннее влияние на подсознание я никогда не верил. Значит — мысли все-таки мои. Только почему они так упорно возникают?

Вначале это меня испугало. Потом разозлило. Нужно было сделать что-то такое, что поможет избавиться от глупостей. А что сделать? Или с помощью чего? Принялся затачивать лезвие. (Рукоятку так и не сумел приделать.) Вместо оселка задействовал угол бляхи, а потом выправил кромку на ремне. Поставил на угли банку со снегом. Пока вода грелась, предпринял еще одну поисковую операцию. С большим трудом разыскал банку из-под тушенки, на стенках которой оставалось немного жира, и подогрел ее. За неимением пенки для бритья… Стал бриться. Тут мне и пригодилось маленькое зеркальце из несессера. Ну должно же оно было для чего-то пригодиться? Подозреваю, что в «тревожный» несессер его положили для другой цели. Например, определить, жив ты или мертв. Приложил к губам… Если запотели, значит, дышишь. Значит, живой… Маразм. Либо пускать зайчиков, вызывая помощь. Хотя очень смутно представляю, как можно изобразить «SOS» с помощью зеркала? Три длинных зайчика, три коротких и еще три длинных.

В лесу (в мартовском или апрельском?) темнеет быстро. Едва лишь принялся за бритье, как в крошечном зеркальце вместо моего небритого рыла стало отражаться черт-те что. Не буду описывать весь процесс. Все урчания и мычания. А также обойму нелитературных словес. Мужчины меня поймут. А остальным объяснять глупо — попробуйте побрить под мышками столовым ножом… Но зато теперь я знаю, какую пытку можно применить к полковнику Унгерну… Попадись он мне пьяным и связанным.

После «бритья» решил помыть голову. Поставил на костер все свои банки — целых восемь! До кипения воду доводить не стал. Просто, когда она становилась теплой, выливал ее на голову.

Не знаю, что уж там мне удалось вымыть, но это не главное. Главное, что после бритья и мытья почувствовал себя не ходячим овощем, а чем-то иным… Может быть, даже человеком, занимающимся нужным делом. Эх, для полного счастья не хватало лишь поменять бельишко. Будь у меня хоть какая-нибудь тряпка, то соорудил набедренную повязку. Надевать спортивки и штаны на голую задницу? А впрочем, впрочем… У меня же есть пакет! Таскать крапиву и прочие «лакомства» можно и в карманах. Так что, пакетом можно пожертвовать. Разделил его на две половины. Из одной получились вполне приличные подгузники. Теперь — а в чем стирать? А стирку можно устроить в ямке, ежели туда положить остатки пакета. Я гений! Можно бы еще и помыться. Или, хотя бы обтереться снегом. Конечно, теоретически это можно было сделать. Но моего мужества хватило только на то, что бы снять с себя штаны и обернуть чресла импровизированным подгузником.

Хуже всего было выкопать ямку. Вначале я попытался сделать это в земле — благо, что снег был основательно утоптан. Но копать маленьким лезвием было неудобно. Тогда я плюнул и соорудил «тазик» прямо в снегу. Самое забавное, что у меня получилось!

Остаток вечера провел не в тяжких раздумьях, а при деле — сушил над костром трусы, а заодно и волосы. Волосы высохли гораздо раньше. А вот с бельем пришлось помаяться. Оставить его над костром — можно спалить. Да и «подгузник» оказался не очень удобным. Из-за пленки все то, что ниже пояса стало мерзнуть. Не помогал даже костер. Хотел натянуть трусы влажными, но не рискнул. Только простуды мне и не хватало. Так и сидел, чуть ли не полночи, переворачивая свою тряпочку то так, то эдак. Лег спать уже под утро. Но лег уже совершенно другим человеком!

Утром по моему шалашу кто-то промчался, да так, что он зашатался. Умудренный опытом последних дней, я вылетел из своего логова быстрее, чем новобранец из койки. Обнаружилось, что вернулась моя подружка. Белка лукаво посмотрела на меня, сделала изящный пируэт, а потом запрыгнула на изгородь. Увы. Мое оборонительное сооружение оказалось непрочным. Один колышек опасно накренился (наверное, подтаял!), еловые лапки начали выскакивать. Под тяжестью грызуна все сооружение благополучно рассыпалось. Виновница происшествия быстро запрыгнула на дерево и что-то мявкнула. Наверное, высказалась о моих хозяйственных умениях и навыках. Сама бы попробовала!

Рыжая плутовка, между тем, проскакала по ближайшим деревьям, пересчитала все ветки и быстренько провела ревизию шишек. Осмотром осталась удовлетворена, поэтому вернулась ко мне. Увы, угостить ее мне было нечем. Даже наоборот — первая мысль была не об угощении для белки, а об угощении из белки… Но, глядя на ее мордашку, умилительную улыбку, все коварные планы куда-то улетучились. А еще, она так замечательно цокала. Попытался скопировать, но куда там. А белка еще и издевалась над моими потугами. Что же делать, если никогда не имел способностей к иностранным языкам. Но белка белкою, но нужно думать о более насущном. О завтраке, например. Крапивно-рябиновая диета уже порядком осточертела. Надо бы сходить на разведку до ближайших берез. Все-таки, надо проверить — можно ли есть березовую кашу. Или это только метафора несчастной жизни? Проверим!

До березок дошел без осложнений. Выбирал самые тонкие. Когда ободрал несколько слоев бересты, из-под них выглянула нежная кожица. Ну прям, как у девушки… Было стыдно портить такую красоту, но… Пока брел обратно — пытался придумать, как ее готовить? Кажется, в какой-то книге описывалось, что нужно ее мелко-мелко нарезать и истолочь. Надо бы придумать — чем толочь…

Нельзя расслабляться в снежном лесу. Хотя… Будь я хоть трижды собранным — это не спасло бы меня от той проклятой ямы, которую под снегом разглядеть было невозможно. А интуиция (зараза!) не сработала. От боли из глаз посыпались искры. С большим трудом вытащил ногу и попытался на нее встать. Новая порция боли, искр, а также слез и соплей. Когда отдышался, понял, что придется возвращаться ползком.

Обратный путь показался гораздо длиннее. Ползти мешало все — снег, ветви. Даже собственные следы. В одном из следов я на что-то наткнулся. Разгреб снег и узрел, что это небольшая, но довольно увесистая коробка. С двух сторон шла ярко-красная надпись «Аварийная». Кажется — она была в моем багаже. Может, еда? Аварийный запас: шоколад, галеты, тушенка и сгущенка. Может быть, даже пачка сигарет. Хотя — это было бы чересчур. Едва удержался от искушения, чтобы не вскрыть ее на месте. Ползти и тащить было не очень удобно. Пришлось бросать коробку впереди себя, подползать и снова бросать.

В лагере (хотя какой это лагерь?) я тотчас вскрыл коробку. Увы. Вместо вожделенных консервов там оказалась ракетница и две ракеты. Там же лежала записка, отпечатанная на принтере жирным шрифтом: «Олег Васильевич. Если будет совсем плохо — выпустите красную ракету. Если все в порядке — зеленую. Стреляйте ночью или вечером».

Подписи, «старый чекист» конечно же не оставил. Но зато уточнил, что стрелять надо «вечером или ночью». Это вообще — в духе мудрых наставников позаботиться об особо «одаренных»…

Хотя я был разочарован отсутствием еды, но душа начала петь. Совесть моя чиста. Я провел в лесу месяц. Ровно столько, сколько мы и договаривались. Итак, вечером я запущу красную ракету. А как, кстати, ее заметят? И кто заметит? Хотя, полковник мне говорил что-то о специальном спутнике. «Кому надо — те и заметят!» — решил я.

Итак — я стреляю! Информация со спутника (звонок!) в дежурную часть (вряд ли напрямую полковнику) поступит немедленно. На дорогу ко мне понадобится несколько часов. Значит, меня вызволят не раньше завтрашнего дня. Или — вечера. Но это уже сущая ерунда. Завтра меня наконец-то накормят нормальной едой. Я вымоюсь в ванне и лягу спать на настоящие простыни. Ну что же, до вечера еще время есть. Прежде всего внимательно осмотрел ногу. Кажется, ничего страшного. Пальцы шевелятся — значит, перелома нет. На вывих тоже не похоже. Похоже на обычный ушиб. Внутренне вздрагивая, приложил мокрого снега. Боль отступила. Но нога стала мерзнуть. Пришлось прекращать самолечение и прятать ушибленную лапу в валенок. Утешил себя тем, что вместо этой ямы мог оказаться капкан. А березовую кору, как оказалось, я дотащил. Изрезал ее на очень маленькие кусочки. Уже отработанным движением поставил на костер несколько банок. Одна — кастрюля, а другая — кружка. А из других просто подливаю воду. Снег, как известно, занимает объем гораздо меньший, нежели вода. Полузабытые сведения из школьного курса физики удалось проверить опытным путем. Значит, я еще не безнадежен.

Варил кору достаточно долго. Кажется, проварил! Но есть трудно. Молодая кора оставалась жестковатой, как старая подошва. Так, что, рекомендую кору все-таки отбивать как следует.

Набив желудок и запив чаем, настоянным на рябине (чайные пакеты использовать было уже бессмысленно), я задумался. Находка аварийного ящика добавляла еще одно звено в странную цепь. События выстраивались так, что мне не оставалась выбора. Точнее — кто-то пытался оставить мне единственный выбор — убраться из леса. Теперь, даже если вернусь несолоно хлебавшим, будет что доложить полковнику. Но мне почему-то стало интересно — а что же еще произойдет? И, подчинившись какому-то пьяному азарту, будучи в трезвом виде, здравом уме (ну, как мне казалось!), бросил весь аварийный ящик в костер. Еле-еле успел упасть. Ракеты в небо не ушли. А головешки от костра разбросало на несколько метров…

Итак, путь к отступлению отрезан. Никто меня вытаскивать не будет. И как на грех нога разболелась так, что ступать я не мог. Оставалось одно — залечь в шалаше и ждать. Если просто лежать, экономить силы, то минимум на неделю меня хватит. Надеюсь, что за это время полковник все-таки пошлет за мной спасательную экспедицию.

Увы, ночью я еще раз убедился, что апрель в наших краях — это еще зима. И мыться лучше в бане, потому что температуру под сорок можно определить без градусника. Хорошо, если это обычная простуда. Но скорей всего, речь идет о гриппе или воспалении легких. Значит, недели у меня не будет, а тридцать километров мне просто не дойти. Все-таки как глупо завершился мой эксперимент. Привет полковнику!

Но просто так складывать лапки не хотелось. Вспомнился рисунок, который я как-то видел в автобусе: аист глотает лягушку, а та изо всех силенок сдавила ему горло задними лапками. И подпись: «Никогда не сдавайтесь!» Значит, завтра, с утра пораньше, мне нужно отправляться в путь. Двадцать километров? Или тридцать? Да и не хрен ли сколько! Пусть даже и с больной ногой, и с температурой.

Доползу, как-нибудь. А если и не доползу, то все — равно, в дороге и помирать легче. По крайней мере попытаюсь что-то сделать. А загадку этой полянки я все равно раскрою. Отлежусь, отъемся. Возьму у родственников денег взаймы, накуплю продуктов. И снова вернусь!

Глава третья

ПЛЕННИК ЦИТАДЕЛИ

…Под утро меня разбудили. На сей раз не белка, не завывание ветра и не снег, попавший на голову. Я почувствовал, как сильные руки перекладывают мое застывающее тело на что-то упругое. Потом поднимают. Будь это дома, я даже не обратил бы внимания и даже не проснулся бы, потому что действовали очень мягко и деликатно. Но жизнь в лесу приучила реагировать на малейшие шорохи, звуки. Сквозь легкий бред я приметил несколько полуразмытых фигур, которые что-то несли. Видимо, меня. Значит, полковник все-таки поспешил на выручку и прислал людей. «Интересно, как они меня дотащат до трассы? Вряд ли у них снегоход или вертолет. На носилках тащить — замучаются. Или на санки положат?» — подумал я и провалился в окончательное беспамятство. Очнулся спустя какое-то время. Может, через несколько часов. Или дней? Удивительно, но нога не болела. Нос дышит. Голова тоже не болит.

Попал-таки в цивилизацию… Чистые простыни, да и сам весь такой чистый. Свежее нательное белье, типа рубахи и кальсонов (или — кальсон?), которые давненько не нашивал… На ощупь — натуральный лен. Может быть, в больнице переодели? Но помещение не похоже на больничную палату. Нет грязно-белых потолков, облупленных стен и прочих больнично-госпитальных убожеств, присущих районным здравницам. И что самое главное — нет характерных больничных запахов. Пахнет смолой и чистотой… Дощатый потолок. Бревенчатые стены. Скорее всего, меня разместили в каком-то деревянном доме. Наверное, полковник решил соблюсти полнейшую секретность. И где же он такой дом-то откопал? Что-то я не помню, чтобы в деревнях были последователи архаичности. Обычно стены клеят обоями, а потолок — бумагой. Хотя, может быть, это теремок или охотничий домик. А молодец, вовремя вытащил. За это я простил Унгерну все свои лесные злоключения. Все-таки никто меня силком в эту авантюру не пихал. Уже большой мальчик… Да и возможность запустить ракету имелась. Полковник здесь совсем даже не при чем. Это уж я сам, пытаюсь крайнего найти. А все сводится к тому, что сам — дурак! Но нужно будет переговорить, а не положена ли мне премия за вредность?

Повернув голову, я обнаружил, что нахожусь в помещении не один. Возле кровати сидел здоровенный мужик, одетый так, что позавидует режиссер исторического фильма. Белая холщовая рубаха, белые штаны. На плечи небрежно наброшен серый кафтан с жарко начищенными пуговицами. Возраст улавливался с трудом — что-то от сорока до пятидесяти. Определить точнее мешала густая седоватая борода.

— Оклемался? — густым басом спросил мужик. — Ну и славно. Ты уж не обессудь, паря, но одежка-то твоя тогось… Сожгли мы ее. Уж очень в ней насекомых много. Развел, понимаете ли, зверинец. Ну ежеля, конечно, они тябе дороги, то можешь потом снова развести. Эт несложно.

— Вы от Унгерна? А где он сам?

— Ну наверное, там же, где и был. Дома сидит, вестей от тя ждет. Только долгонько ему теперь их ждать.

Говор собеседника отдавал архаичностью. «Долгонько», «то», употребляемое где надо и не надо. И «оканье» слишком манерное. Смешение вологодского и рязанского говоров. Но произношение звуков было чистым, нехарактерным для данной местности. На территории Грязовецкого района, бывшего на стыке Центрального и Северного регионов, народ злоупотреблял «аканьем». Почти как в Москве.

— Виктор Витальевич дома… А где же я? — заторможенно спросил я. Фраза, как из еврейского анекдота: «Абрам — это ты?! А с кем же я?»

— Сейчас нужно поесть. А вопросы будешь задавать позже.

Он встал и придвинул к моей постели столик. Сухарики, пара яиц и дымящаяся чашка с бульоном. НАСТОЯЩАЯ ЕДА! Какими-то невероятными усилиями я попытался соблюсти приличия, а не запихать в себя все и сразу. И у меня получилось. Почти… Когда догрызал последний сухарик, бородач вышел и вернулся с подносом, на котором стояли кофейник, сахарница и две крошечные чашечки. Ловко разливая напиток, бородач сказал:

— Ну вот, теперь можно и поговорить, и кофейку попить. Кстати, меня зовут Ярослав. Можно на «ты». «Выкать» у нас не принято. Твое имя я уже знаю. Так вот, у меня всего один вопрос — что ты делал в лесу?

Из его речи пропала вся архаичность. А в голосе и интонациях появилось что-то такое, специфическое. Как будто я разговаривал с кем-то.

— А в лесу обязательно что-то делать? Может быть, я так, гулял. Или участвовал в конкурсе. Если уж знаете мое имя — значит, мои вещи и документы у вас. Миллион рублей — это деньги.

Кажется, Ярослава позабавила «легенда», но он постарался сохранить серьезный вид:

— В лес обычно идут с целью. За ягодами, за грибами, за дичью. Даже за реликтовыми гуманоидами. А ты просто сидел и ждал. Конкурс, говоришь? «Последний герой в сугробах!» Звучит. Только, вот какая странность. Объявление о конкурсе публиковалось лишь в местной газете и нигде больше. Какие напрашиваются выводы? Отмазка для обывателей да милиции, чтобы лишние вопросы не задавали…

— Кстати, нападение и кража вещей — ваша работа? — опять ответил я вопросом на вопрос.

— Естественно. Думали, уберется незваный гость подобру-поздорову. Ну а все-таки — зачем ты тут сидел?

— А куда делись две группы людей? — ответил я вопросом на вопрос. — Тех, что за снежными людьми охотятся.

— А, так ты их высиживал? — заулыбался Ярослав. — Знакомых потерял? Или так, задание выполняешь? Того самого, полковника Унгерна? В принципе, мы так и предполагали. Виктор Витальевич — человек в наших кругах известный. Мастер своего дела. Но ты-то на специалиста тайной войны не похож.

— И на кого я похож? — уязвленно поинтересовался я.

— Скорее, на учителя русского языка и литературы.

— Истории, — уточняющее буркнул я. — А куда люди делись?

— Никуда они не делись. Все здесь, при деле. Ребята крепкие. Нам такие нужны. А вот, что касается тебя… Парень ты упертый. Но! — вскинул он палец. — Для нас — неподходящий. Не обижайся. Дело не в твоих личных качествах — мол, шляпа интеллигентная. Не шляпа ты, отнюдь… Дело в другом. В принципе, сюда ты попасть не мог. Не должен был попасть.

— Но ведь попал же…

— Попал, — кивнул Ярослав головой. — Как уж умудрился — еще думать и думать. Но ведь никто не знал, что ты сможешь сюда пройти. Мы поначалу считали, а стоит ли вообще этого дурака спасать?

— Благодарствую, — натянуто улыбнулся я.

— Кушайте, на здоровье, — откликнулся бородач. — Еще неделя и все дела… Но неделю бы ты и не прожил.

— Откровенно, что ж, и на том спасибо.

— Ладно, ты не думай, что мы такие звери. Доводить бы тебя до смерти никто не стал, а сами бы выстрел из ракетницы дали. Скажи спасибо Машке.

— Это не той ли собачке, что чайником получила? Передайте ей, что приношу свои извинения за бестактность. Это не специально. Случайно вышло, — честно признался я.

— Да нет, не собачке. Не такие они у нас, чтобы подставляться.

С этими словами Ярослав открыл дверь и громко позвал:

— Машка, иди сюда. Оклемался наш гость дорогой, можно и побеседовать.

Дверь деликатно скрипнула, и в комнату заскочила девчушка лет семнадцати. Рыжие волосы и конопушки на вздернутом носике удачно оттенял светло-зеленый сарафанчик.

— Вот этой барышне и скажи спасибо. Не знаю, чем ты ей понравился. Ладно еще, был бы ты — ух! А то… — скривился Ярослав.

— Тебе дядюшка, только бы гадости говорить, — фыркнула Машка. — А человек так ничего и не понял.

— А что я должен понимать?

Вместо ответа девчонка подняла вверх правую руку. Что-то пробормотала. И — исчезла… На том месте, где она стояла, остался лишь скомканный сарафанчик. Из зеленой ткани вылезла… белочка.

Зверюшка коротким прыжком запрыгнула на стол. Уморительно почесала лапкой за ушком и показала мне розовый язычок. Хорошо, что я лежал, а то наверняка мог упасть в обморок. Ярослав, готовый к подобной реакции, всунул мне в руку небольшую фляжку.

Питье оказалось забористым и напоминало хорошую водку с привкусом каких-то трав.

— Видишь, какая девка, — с гордостью произнес дядюшка. — Вся в матушку, в сестрицу мою. Только та в бобриху превращалась. Знаешь, сколько дров могла заготовить? Пилить не успевали! А эта, вишь, в белку. Могла бы хоть, орехи запасать, что ли. Никакой пользы. Целыми днями по деревьям скачет. А уж скольких женихов до обморока довела — не счесть.

— Хорошо, что не до инфаркта. А сам-то ты ни в кого не превращаешься? — от изумления перешел я на «ты». — Лучше заранее предупреди. Увижу какого-нибудь… монстра. А сердце у меня слабое…

— Настроения нет, — равнодушно обронил Ярослав. — Потом как-нибудь. Пожалуй, нам пора. Да ладно, не переживай. По правде, ты не только Машке понравился, но и всем нам. Упертый парень. А иначе, честно тебе скажу, никто и не пытался бы тебя сквозь занавес тащить.

Кажется, на сегодня лимит моих удивлений был исчерпан. Но и этого хватило за глаза и за уши. Ярослав протянул белке руку, по которой та вбежала на его плечо. Прихватив сарафан, родственнички ушли.

Хорошо, что мне оставили фляжку. Выдул ее в три глотка (а чего такого? там и было-то — граммов двести, не больше), запил остатками кофе. В голове стало ясно и хорошо, а жизнь показалась просто замечательной. Как будто заново родился! Все здорово! Комната прекрасная. Обставлена, правда, со спартанской простотой: кровать, письменный стол и два табурета. Еще есть пустой платяной шкаф и пустые книжные полки. Имелась прикроватная тумбочка, где лежало постельное и нательное белье, запаянное в полиэтилен. Прям, как в купе. Ночного горшка или «утки» под кроватью не оказалось, но я нашел дверцу, за которой обнаружил узкий коридор, выходивший в чуланчик, оснащенный недеревенскими сантехническими средствами: душевой кабинкой, раковиной и унитазом. Там же шкафчик с набором шампуней, одноразовых станков для бритья, зубных паст и щеток, нескольких сортов мыла и прочего.

Все «мыльно-рыльные» принадлежности были в фабричной упаковке. Я не стал рассматривать фирмы-производители. Может, шпиону это что-нибудь и сказало бы, если бы дело происходило лет тридцать назад. Но только не в наше время, когда французская косметика изготавливается в Польше, а бритвы «Жиллетт» — в Китае. Мои же апартаменты наводили на мысль либо о гостевой комнате, либо о комнате, сдаваемой в наем. Никаких отличительных черт. Прям, как на «Наутилусе» капитана Немо.

В течение ближайшей недели я ел и спал, спал и ел. Ни Ярослав, ни Белка (Машкой называть язык не поворачивался) не заходили. Только молодой парень пять раз (!) в день приносил еду и уносил грязную посуду. В разговоры он вступать не пытался, ограничиваясь кивками. Кормили замечательно. Кажется, за это время не только нагнал прежний вес, но основательно раздобрел. Можно и без весов определить, что стал весить около восьмидесяти килограммов!

И все бы хорошо, но тоска смертная. Ни книг, ни телевизора, ни компьютера. Одно развлечение — смотреть из маленького, «банного», окна. Но из него был виден только лес, кажущийся бескрайним.

И главное — мысли, мысли, мысли… Даже по тем обрывкам фраз, оброненных Ярославом, почвы для размышлений оказалось достаточно: «Не должен был пройти через занавес, но прошел…» Что за занавес? Мембрана между чем? Мирами? Девчонка — оборотень… Беда еще в том, что в ущерб основному чтению я чересчур налегал на фантастическую литературу. Тут тебе и вариант Крапивина, с «гранями Кристалла» и параллельные пространства Бушкова и Макса Фрая, «Рубежи» Валентинова-Олди-Дьяченко, «двери в стене»… Выбор большой. Есть о чём подумать. Хотя бы о том, почему за окном зеленые деревья? Сколько могло пройти времени от того момента, как меня притащили из леса? По моим подсчетам — не больше недели… Из зимы, да в лето. Обман зрения, или галлюцинация? Может — декорация? Но на декорацию не похоже. Слишком уж правдоподобно шевелились кроны деревьев, за которыми плыли облака. Причем разной формы… Да и какой смысл? А если допустить, что уже лето? Предположим, я заболел и провалялся без памяти несколько месяцев? Очнулся, где-нибудь в июне. Хотя зазеленеть листва могла и в середине мая. Получается, месяц без памяти? В сущности — вполне реально. Кто его знает, как мог вести себя ослабленный и заболевший организм. Правда, не видно следов от капельниц. Но если допустить, что меня кормили не внутривенно, а другим способом? Что подумает полковник Унгерн? Присоединит к списку боевых потерь? И будут ли моим девчонкам пенсию платить?

Излишнее думание от скуки не спасало — скоро созрею для бросания на стенки. И когда я уже был вполне к этому готов, зашел Ярослав.

— Пошли, — коротко бросил он мне. — Одежду подбирать будем. Раз уж ты умудрился к нам проникнуть, значит — должны тебя привести в приличный вид. Не будешь же в подштанниках ходить.

Мы шли по лестницам, какими-то переходами. Наконец спустились вниз, чуть ли не в подвал, где в одном из отсеков нас встретил дедушка, похожий на упитанного домового, выдавший мне белые холщовые штаны, белую же рубаху и серый кафтан. Я уже успел понять, что это своеобразная униформа.

На удивление, подгонять ничего не пришлось. А сапоги такие, что Иван-царевич удавился б от зависти. Кроме того, мне вручили короткую кожаную куртку и толстую вязаную шапку. Вернули мой «дембельский» ремень. Что удивительно — бляха начищена так, что горела. Такой красоты я не мог добиться даже в «учебке»! Мне даже стало стыдно перед дедушкой. Наверное — именно он и драил мою бляху.

Когда я стал выглядеть как солист народного хора, мы отправились дальше. Как оказалось — в оружейную кладовую, которую лучше бы обозвать Оружейной палатой!

Это было нечто! Любой музей мира (за исключением нищих российских) отдал бы любые деньги за пару двуручных рыцарских мечей эпохи позднего средневековья. А за щит, сработанный, наверное, еще оружейниками Древней Эллады, коллекционеры продадут последние штаны и любовницу! А стеллажи, заваленные дамасскими саблями и польскими корабелками? Махайры и катаны, ятаганы и клейморы… И уж совсем непрезентабельно выглядела огромная корзина, из которой торчали итальянские даги, пражские стилеты и… до боли родные штык-ножи от калашникова.

Но для моего спутника это оружие было не раритетом, имеющим аукционную стоимость, а обыденностью. Безо всякого почтения он передвигал палаши Андреа Феррари, клинки с «волчьими» клеймами и лилиями. И даже лягнул позолоченную мисюрку, некстати подвернувшуюся под ноги. «Не то!» — бурчал Ярослав, отодвигая очередной артефакт. После короткого раздумья подвел меня к полке, на которой лежали кистени и булавы.

«Интересно, за кого он меня принимает? За Илью Муромца?» — подумал я, но не успел озвучить мысль.

Ярослав вытащил из груды железа небольшой шипастый шарик на цепочке.

— Вот это подойдет, — с удовлетворением произнес он. — Кистень. Еще называют «гасило».

— Говоря милицейским языком — оружие ударно-раздробляющего действия, — хмыкнул я и крутанул цепью.

С моей точки зрения, получалось сносно. Ярослав же критически глянул на меня, но промолчал. Стал рыться дальше. Во время его поисков выяснилось, что я «доходяга», «неумеха» и «нескладина, которому оружие давать опасно для жизни». В сущности, ничего нового я не узнал. Вспомнилось, как по милости начальника меня обрядили в бронежилет и каску-сферу, навесили дубинку и дали в руки автомат. Командир СОБРа Гурцев специально приходил посмотреть и посмеяться. С тех пор, уже когда мы оба ушли на дембель — я по собственному желанию, а он, по выслуге лет, встречаясь со мной, Колька начинал гнусно ржать… Говорил, что воспоминания поддерживали боевой дух его бойцов в Чечне.

В конце концов, кроме кистеня, я стал обладателем короткой (изрядно промасленной) кольчуги, стеганой подкольчужной куртки, легкого кожаного шлема с металлическими накладками, десантного ножа а-ля Рэмбо и короткого копья с тяжелым наконечником. Кажется, именно оно и называется «рожон», на который никому не рекомендуется лезть. Хотелось попросить меч или саблю, но хватило ума этого не делать. Фехтовальщик из меня…

— Щит тебе потом сделают, подгонят по руке, — вздохнул почему-то Ярослав, оглядев меня как приложение к амуниции. — Может, сразу-то и не убьют…

— Ага, — ответствовал я, даже не вникнув в слова Ярослава, а тот уже подпихнул меня в спину.

Загруженный оружием и доспехами, я едва успевал за Ярославом. Наверное, нужно было спросить — на какую ролевушку меня тащат? Слышал, что последний писк — RPD не по Толкину, а по Сапковскому. Но кто там меня убивать будет? Там такие же придурки, в очках…

Мы вышли в просторный внутренний двор, напоминающий тюремный или крепостной. Впрочем, с крепостным сходства больше — на окнах нет решеток. Правда, окна маленькие и узкие, что никто не смог бы вылезти. Разве, что, Машка в обличье белки. Тут же наличествовал колодец. Значит, все-таки крепость. Однако, если вспомнить средневековые замки, то они были и крепостями и тюрьмами. Хотя арестантам-то оружие не давали. Ну может быть, для меня сделали исключение…

Во дворе стояли обтрепанные столбы, носившие следы рубящих и колющих ударов. С турников свисали кожаные мешки с песком. Вперемежку с гранитными камнями разной формы валялись штанги, поломанные грифы и «блины». Тут и там натыканы «вертушки» для отработки ударов. Словом, классическая иллюстрация крепости в представлении поклонников Перумова…

Ярослав подвел меня к одному из столбов и предложил ударить. Вдарил я от души. Столб зазвенел от негодования, а у меня даже рука занемела. Ярослав же скривился и укоризненно покачал головой. Потом взял оружие и менторским тоном произнес:

— Зачем бить ото всей дури? Так только бандиты на большой дороге кистенями размахивают. И то, если не шибко умелые. Умелый разбойник знает, что он во время замаха — беззащитен. Такие трюки только в фильмах проходят. В настоящем бою тебя бы уже убили. А нужно — так…

И он продемонстрировал. Оказывается, не надо махать кистенем, как нерадивый пастух бичом. Нужно бросать шар, выбирая определенную точку. Тут главное — не сильная рука, а хороший глазомер.

— Смотри, — продолжал поучать наставник. — Вовсе не обязательно бить в голову. Наоборот — противник именно этого и ждет. А ты — бьешь его в плечо или локоть. Лучше — в локоть. Какой бы силач перед тобой не был, а локтевой сустав у всех одинаково слабый.

— А как я в локоть попаду, — прикинул я позицию противника, стоящего передо мной. — Сзади заходить, что ли?

— Молодец, — похвалил меня Ярослав. — Понимаешь! Значит — выбираешь тот момент, когда он замахнулся, а локоть повернут в твою сторону. Вот тогда и бей! От удара у него рука занемеет — добивай! Вот тогда можно бить в голову. А лучше — между головой и плечом. Куда-нибудь да попадешь…

— Ну а если не успею?

— Значит, он успеет раньше, — философски обронил мой учитель. — Ну по крайней мере, — утешил он меня, — твой кистень столкнется с его оружием. Не забывай — твое «гасило» — оно же твой щит! И вообще — с твоей комплекцией, лучше бить сверху вниз.

Я немного побросал «гасилом», метясь в точки, указанные наставником. На пятый раз рука устала до онемения — можно добивать меня самого. Ярослав, критически наблюдавший мою войну со столбом, крякнул и снисходительно заметил:

— Ладно, будем учиться в процессе.

…Последующие дни стали для меня новой школой. К сожалению, документа об окончании никто не выдавал. Глядишь, положил бы в свой письменный стол, где у меня лежал аттестат о среднем образовании, удостоверение ШМАС (школы младших авиационных специалистов) и диплом (красный!) школы милиции.

Где-то, в глубине души я помнил о другом мире. Где осталась семья — жена, дочь. Но все мысли отходили на задний план, когда начинались занятия. Мне было трудновато. Даже в армии, когда я был лет на двадцать моложе, не приходилось так трудно. Имеется в виду — физически трудно! Но если там я мог без зазрения совести увильнуть от зарядки, срезать дистанцию при марш-броске и подложить спичечный коробок под маску противогаза, то здесь… Я честно пытался делать все, как меня учили, и, чувствовал себя тестом в руках умелого кулинара…

Наставником дали молодого парня, который назвался Бряслом (имя или кличка, я так и не понял?) сказал: «Ты можешь никого не убивать. Ты можешь даже не вытаскивать оружие. Но ты не можешь сдвинуть или выронить щит! Даже если тебя убьют — это твое личное дело. Но выронишь щит — тогда убьют всех!»

В боевом строю щиты устанавливались «чешуей». Такая схема возникла еще у гоплитов, если не раньше, и благополучно дожила до сих пор. Кто не верит — посмотрите на строй «омоновцев».

Обучение было простым. Я заклинивал щит между двумя столбами, имитировавшими собратьев по шеренге, и пытался удержать его, а Брясло вырывал. При этом, каких только приемов он не использовал и чем только не бил: и кулаком, и камнем и бревном. Первоначально я вылетал вместе со щитом и получал пинок под зад. Я злился — Брясло по возрасту напоминал мне старшеклассника или студента! Но долго злиться было глупо, поэтому вставал, поднимал щит и ковылял на место, пытаясь не думать об очередном синяке или ссадине. Потом, щит вылетал без меня. Через два дня я хоть и ронял щит, но умудрялся его достаточно быстро поставить на место. Скоро я уже сумел различать приемы и стал просчитывать удары, уклоняясь от них или напротив, подаваясь вперед.

Но все-таки настал и мой «звездный» час. В один прекрасный момент я понял, что учитель-мучитель ударит вначале по мне (постарается попасть ногой в причинное место!), а когда я загнусь от боли, он снова выбьет щит… Когда я это понял (как и почему — не знаю!), то мне удалось подловить маневр наставника, определив момент нанесения удара! Я с огромным удовольствием треснул Бряслу по ноге!

Когда он ушел, хромая и матерясь (но при этом выглядел довольным!), Ярослав решил, что отныне я сумею держать строй!

Новый наставник, прозывавшийся Гномом (парень обожал огромную секиру), преподавал нелегкую науку «махания» кистенем. Через неделю я уже не представлял опасности для соседей… А через две мог сбить муху в полете. Через три — пришибить сидящую муху, не зацепив поверхности, на которой она сидит.

Брясло, несмотря на свою молодость (или он мне просто казался молодым?), стал для меня инструктором по выживанию в дикой природе. Оказывается, в том лесу, где я подкармливался старой крапивой и подгнившей рябиной, было множество вкусных вещей — съедобные корни, мох, из которого получался вполне сносный хлеб, были, в конце концов, птицы и звери. Имевшуюся в моем распоряжении и бездарно растраченную леску следовало пустить на силки. И всего-то сделать простую затяжную петлю, на манер маленького лассо. А потом — разложить приманку (ту же старую ягоду рябины, а еще лучше — что-нибудь яркое, вроде пуговки) и ждать.

Даже мышиное мясо могло быть вкусным и питательным. Если, разумеется, избавиться от предубеждений и научиться ловить мышей. Находишь мышиную норку (по следам!), а потом садишься в засаду! Вот-вот, именно в засаду. Не стоит недооценивать добычу, даже если это лесная мышь! Итак — терпение и еще раз терпение. Вывод напрашивался сам собой. Хочешь белковой пищи — помни о повадках фауны, которая бродит по флоре! Эх, почему я всего этого не знал раньше?

Утром ко мне приходил Ярослав, и мы отправлялись бегать. Иногда к нам присоединялся Борис. Он был еще старше Ярослава, но бегал быстрее меня, успевая по дороге собирать какие-то травы и листья.

Мои новые знакомые умели сочетать «приятное с полезным». Так, во время дальних пробежек (а уже через две недели я втянулся) можно было осмотреться на местности. Теперь я знал, что наш дом был Цитаделью не только по названию, а по своей сути. Четырехэтажное здание, сложенное из прочных бревен, пропитанных настоем каких-то хитрых трав. Борис, которого я про себя называл ведуном (как выяснилось позже, он им и был!), говорил, что это «середа-трава». Название мне ни о чем не говорило. Да и в справочниках я его не нашел. Но, по уверениям моих новых друзей, из-за такой пропитки бревна становились огнеупорными. Когда я осмелился выразить недоумение, Борис, не утруждая себя разговорами и уверениями (хотя я поверил бы и на слово!), притащил откуда-то банку с бензином, облил стену дома и бросил спичку. Разумеется, бензин вспыхнул. Но когда выгорел, обнаружилось, что бревна даже не подкоптились! Правда, с внутренними помещениями было сложнее: полы, стены и перекрытия были огнеупорны, но в доме имелись книги, мебель и прочее огнеопасное добро. Поэтому, хотя и не принималось особых противопожарных мер (вроде запрещения курить, топить печи или пользоваться электроаппаратурой), но везде имелись датчики, чутко реагировавшие на тепло.

По всем этажам располагались жилые комнаты (по две на человека), помещения, напоминающие лаборатории, кладовые для стрел, дротиков, каменных и глиняных шаров.

На первом этаже располагалась огромная трапезная и кухня, где постоянно что-то журчало и скворчало. Не было расписаний завтраков-обедов-ужинов, зато — явившись можно было всегда взять что-нибудь перекусить. Кормили нас две пожилые тетеньки, но, как я заметил, из пяти (!) электрических плит была задействована лишь одна. Да и в трапезной столов было раз в пять больше, чем едоков.

Я обычно завтракать ходил с Ярославом, после пробежек, а обедал-ужинал с Брясло или Гномом.

Большая часть жилья пустовала, хотя комнаты имели вполне обжитой вид. Казалось, хозяева просто куда-то уехали. В отпуск, например.

В подвалах, помимо одежды и оружия, хранились запасы еды, каменного и древесного угля и еще много всякой всячины, назначение которой для меня было не совсем ясно. Судя по всему, подвалы были многоуровневыми и наша крепость имела подземных этажей больше, нежели надземных.

Вокруг строения шел двойной ряд стен. Внутри обустроены жилые помещения, стойла для скота, мастерские. Как мне объяснили, в случае осады жители ближайших деревень находили здесь пищу и кров.

В крепости (ее называли с большой буквы — Цитадель) в мирное время жило только пятнадцать-двадцать человек. В основном мужчины. Они-то и поддерживали порядок. Даже Ярослав, имеющий статус начальника (вождя!), не гнушался мыть полы и готовить обеды. Кроме бесконечных тренировок, гарнизон занимался еще какими-то делами.

Деревень было десять. Там жили люди, которые рожали и воспитывали детей, пахали и сеяли, разводили скот и ловили рыбу. И одежда и манеры — как из учебника истории. Вот только дома освещались не лучиной или свечами, а настоящими «лампочками Ильича». В каждом доме была горница с библиотекой. Почти каждый имел компьютер. Подозреваю, что они были объединены в локальную сеть.

В этих краях электричество вырабатывали ветряки. Но не было намека на механизмы, работающие от дизельных или бензиновых двигателей, а средством передвижения служили лошади. Здесь не действовали сотовые телефоны, не было выхода в Интернет. Ну а самое главное для военизированной организации — не было даже намека на огнестрельное оружие. Складывалось впечатление, что этот мир приемлет только экологически чистую продукцию!

Во время пробежек выяснил, что цитаделей, подобных нашей, было пять. И все они стояли в окружении деревушек. Опять же приходили на ум только средневековые сравнения. Замки феодалов в окружении копигольдеров и фригольдеров…

Я попытался прикинуть — сколько всего человек здесь проживало? В среднем, в каждой деревне имелось по семь дворов. Если, по максимуму — по десять человек в семье, семьдесят-сто на деревню. Стало быть — менее тысячи человек. Взрослых мужчин не набиралось даже для защиты одной цитадели! И это при условии, что они будут стоять на стенах круглыми сутками. Но нужно, как минимум, две смены. А лучше — три! Можно предположить, что в случае военных действий приходит подмога извне. Не случайно же в каждой из крепостей имеются свободные комнаты. Только — было абсолютно непонятно самое главное. Зачем нужен весь этот архаизм? Что за форт в окружении индейцев? Ну если взять отечественные реалии — что за сибирский острог? Ярослав отвечать не спешил, а остальной народ отделывался шуточками типа «Вырастешь, крошка — узнаешь!» Правда, особо задавать вопросы было некогда, так как из меня (как выразился ведун) выжимали «кислую шерсть».

Глава четвертая

«СОВМЕСТИТЕЛЬ»

— Завтра у тебя занятия в школе, — заявил мне Ярослав, пока я отирал с чела пот, после очередной пробежки.

— ?!

— Два урока в неделю. Думаю, что для начала достаточно.

— А что за уроки и что за школа? — продолжал недоумевать я.

— Школа — наша, — принялся объяснять Ярослав. — Должны же дети учиться? А у нас проблемы с педагогами, а ты — дипломированный историк. Тем паче, что должен отрабатывать свое пребывание.

Будучи, в глубине души человеком честным, я согласился с Ярославом. Коль скоро я тут квартирую и столуюсь, то должен за это платить. То, что в постояльцы не просился, ничего не меняло. Посему пожал плечами и спросил:

— А какую историю? Если историю этого мира — так я ее и сам не знаю.

— Будешь преподавать отечественную историю. Стало быть — историю России, — на всякий случай уточнил мой собеседник. — Учебники есть. Программы и все остальное, что нужно, составишь сам. А историю Цитадели будете учить вместе, в процессе. Но попозже…

Так я вернулся к основной профессии. Меня умилило, что мое пребывание стоило два рабочих часа в неделю. Эх, почему наше Министерство образование об этом не знает? Или знает, но молчит?

Детей было двадцать, и они мало чем отличались от ребятишек, которых мне приходится учить в обычной школе. Ну разве что более усидчивые. Были и собственные «разборки», и слезы. Как же без этого? Только вот, не было мелких шкод, «белых ворон», изгоев, на которых дети вымещают обиды, и не приходилось тратить время на наведение дисциплины. Думаю, будь такие дети в обычных школах, то профессия учителя считалась бы самой престижной.

Отечественная история считалась обязательным предметом, но преподавание велось не по классам, а всем сразу. Да и что это было за преподавание? Так, скорее вопросы и ответы. Младшие задавали вопросы попроще, старшие — посложнее. Но готовились ребятишки к урокам так, что к двум учебным часам мне приходилось тратить часа четыре подготовки. Впрочем, может именно так и должно быть?

Начиная подготовку к урокам, я обнаружил, что в Цитадели имеется отличная библиотека, занимавшая несколько подземных этажей. Только истории была отведена целая зала. Тут были первоиздания Татищева и Щербатова, Голикова и Устрялова, Ключевского и Соловьева, Платонова и Костомарова. Имелось Полное собрание русских летописей и все три издания Полного собрания законов Российской империи. Но лучше всего были представлены учебники для школ и вузов: от «Краткой истории для гимназистов» Кречетова до наших Данилова и Косулиной, Зырянова и других. К сожалению, моих собственных книг по истории края обнаружить не удалось… Вообще, как я заметил, имелись только общие работы. Отсутствовали региональные издания и монографии по отдельным проблемам. Возможно, в этом имелся свой резон. Не покидая Цитадели можно получить какую-то базовую, достаточно глубокую подготовку. Но вот специализироваться придется уже вне стен.

Кто являлся библиотекарем, я так и не узнал. Там всегда кто-нибудь торчал. То Гном, то Брясло. Иногда Борис или Ярослав. Иногда — другие обитатели, с которыми я так толком и не сошелся. Очень редко заходила Маша, которая при виде меня ласково улыбалась, здоровалась, но быстро уходила. Каталог был и обычный — картонажный, и электронный. Работать можно было как в хранилище, так и брать книги с собой. Но в этом случае ты должен записать на доске (обычной школьной) свое имя и название книги. Все разумно.

Кроме обычных книг были и электронные. В углах размещались жидкокристаллические мониторы. Посередине зала стояли массивные столы. На них укреплены удобные электрические лампы, лежали карандаши, авторучки. Для любителей (или для интерьера?) имелись чернильницы и перья — от гусиных и до стальных. Опять-таки, имелся достаточный выбор бумаги. Хочешь — записывай в тетрадь.

Я предпочитал читать и делать выписки на месте, а не утаскивать книги с собой. Сказалась привычка частого посетителя областной библиотеки и менее частого (чем хотелось бы) пользователя библиотек Пушкинского Дома, БАН и РНБ. Да и сама атмосфера настраивала именно на научный лад.

В книгохранилище царил полный порядок. Кстати, за него отвечали мои ученики, бывшие тут основными посетителями. Они же следили, чтобы чернил и бумаги было вдоволь. Скоро я обнаглел настолько, что стал проводить уроки в библиотеке. Было удобно — получать вопросы и вместе с детьми копаться в книгах, желая получить ответы, а отсутствие проблемных книг и выхода в Интернет сделало меня бесспорным авторитетом в области истории. Особенно всего, что касалось истории XX века.

По вечерам мы разговаривали с Ярославом. Иногда разговоры шли под чай, кофе, но иной раз выставлялось и кое-что покрепче.

Не скрою — многое из того, что узнал из бесед, было непонятным. Нечистая сила, оборотни. Кто в это поверит? Но как я буду писать отчет для господина полковника? Но об Унгерне я вспоминал чисто для проформы, не уверенный, что у меня будет возможность писать отчеты. Но кроме отчетов было и мое собственное любопытство. Интересовало же меня все. Ну например, почему в деревнях отсутствует молодежь от семнадцати до двадцати лет? Но главное, что смущало, так это то, что уж слишком все походило на феодальные отношения. Есть замок, есть деревни. Об этом мы как-то и поговорили за «рюмкой» чая.

— Ну и что? — равнодушно протянул Ярослав, потянувшись за тарелкой с бутербродами. — Если помнишь марксистско-ленинскую теорию, то вспомнишь и то, что у нас нет эксплуатации человека человеком. Опять-таки, никаких там привилегий и сеньориальных прав — менморта с грильяжем и прочих формальяжей…

— А также права первой ночи, — в тон ему высказался я.

— И не мечтай, — с деланной строгостью отозвался Ярослав. — Ты человек семейный.

— Но все-таки, может, я чего-то недопонимаю, — начал я свой монолог. — Здесь у вас…

— У нас, — поморщившись, поправил меня Ярослав.

— Ну да, у нас, — согласился я. — Итак, у нас сравнительно развитая э-э… база. Водопровод, канализация, компьютеры и прочее. А там — крестьяне пашут землю, собирают урожай. То, что у них компы стоят, ничего не меняет. Ведут они себя так, как будто они живут в средние века.

— А что они должны делать?

Этот вопрос меня несколько обескуражил. Действительно, а что они должны делать?

— Ну может быть, — неуверенно протянул я. — Стремиться к какой-то другой жизни…

— Ну-ну, — подбодрил меня собеседник, разливая остатки водки. — Какой другой?

— Более насыщенной, что ли, — не сумел я подобрать другой, более подходящий термин.

— Ну про «насыщенность», — с легкой издевкой выделил Ярослав, — так лучше и не заикаться. Чего бы хорошего, а этой «насыщенности» у них хватает. И вообще, а чем плоха их жизнь? Работают — потому что не могут не работать. Отдыхают. В конце концов, детей рожают. Что в этом плохого?

— А им не скучно?

— Олежек, не забывай одну вещь. Простую, как вот эта рюмка. Те, кто пашет и сеет, вольны были выбрать тот образ жизни, который им подходит. Ты, чьих детей учишь?

— Думаю, крестьянских, — предположил я.

— Правильно. Дети учатся в школе, потом поступают в вузы. А дальше? Работают в банках, университетах, на заводах, в мэриях всяких. Легче сказать — где их нет… Но большинство возвращаются. Понимаешь, их эта жизнь очень устраивает. Но что еще скажу… Многие из тех, кто крестьянствует сейчас, — ровесники Пушкина.

Я посмотрел на Ярослава и захлопал глазами.

Собеседник, несколько наслаждаясь моим изумлением, хмыкнул:

— А что такого? Кое-кто уходил, когда крепостное право отменили. Потом обратно пришел. И сейчас — кто хочет — пожалуйста. Никто не неволит.

— А эти… Банкиры и прочие?

— А что прочие? Они всё равно — наши. Думаешь, для кого они деньги зарабатывают? Мы же не натуральным хозяйством живем, заметил?

— Еще бы не заметить, — усмехнулся я и спросил: — А бывали случаи, когда уходили и не возвращались?

— Были, — кивнул Ярослав. — Правда, последний раз было… да уж лет семьдесят назад. Во время Великой Отечественной. Ушли почти все. А вот вернулось — меньше половины. Те, кто в живых остался. И я в том числе.

— Ты воевал в Великую Отечественную? — удивленно протянул я.

— А почему я не должен был воевать? — обиделся Ярослав.

— Да нет, что ты! — попытался я сгладить ситуацию. — Просто, думаю, а когда это ты успел?

— С июля сорок первого по сентябрь сорок пятого. Майор, между прочем. Или, — улыбнулся он, — согласно Указу Президента о присвоении званий ветеранам — подполковник в отставке.

— Подожди, сколько же тебе лет?

— Мне восемьдесят семь. А если точнее, то уже восемьдесят семь с половиной.

— Скока-скока? — захлопал я глазами.

— Повторяю для особо глухих, — раздельно и четко произнес Ярослав, не понимая моего недоумения. — Мне — восемьдесят семь лет. А выгляжу… Хм. Никогда не задумывался. А опять забываю, что там, у вас, люди старятся раньше…

— Подожди. Если тебе за восемьдесят, то сколько же лет Борису?

— А кто его знает. Я не интересовался. Может, двести. А может и пятьсот. Спроси.

Может, спрошу. Но меня сейчас заинтересовало другое:

— У вас что — своей войны мало? Я пока мало чего понимаю, но судя по всему — вы из войн не выходите.

Я вспомнил кладбище, мимо которого мы бегали. Как-то Ярослав обмолвился, что хоронят тут часто… А Цитадель, она от врагов поставлена. Только вот, от каких именно, мне до сих пор не объяснили.

— Если бы Отечественную войну проиграли, то никому не понадобилась бы наша Цитадель. Поэтому и пошли. Здесь мы тогда потеряли почти все. От двадцати пяти крепостей — только наша Цитадель осталась. Но выстояли. Отстраивались, врага выбивали. Из прежних крепостей только пять восстановили. Людей почти не оставалось. Спасло то, что в сорок четвертом в Грязовце лагерь устроили. Вначале там только немцы да поляки были. Те сидели ровно. Нам от них никакого проку не было. Ну а потом, когда военнопленных начали возвращать домой, в их лагеря своих арестантов стали помещать. А наши-то зеки сбегали и группами и поодиночке. Те, кто понастырней — сюда сами попали. Брясло в лесу полгода просидел, пока к нам не попал.

— Мышей ловил? — вспомнил я уроки выживания.

— По деревням подворовывал. Борис его у вдовой солдатки увел — еле отбил. Но пришлось отдавать, а иначе бы другие нашли да срок добавили. Ну и бабе заодно.

— Вот гад, — искренне возмутился я. — А мне-то как заливал! Мыши… Вкусно, мол!

— Ну почему же заливал? — укоризненно посмотрел на меня Ярослав. — В лагерях-то ему не сладко приходилось. Ему десять лет вломили за то, что в окружение попал, а документы не сохранил.

Мне стало стыдно. Вспомнил знакомых лагерников сталинской поры, которые рассказывали о мерзлых или сгнивших тушах лошадей, считавшихся деликатесом, о людоедстве. И как-то не пришло на ум, что Брясло годился мне в отцы, а то и в деды.

— Ладно, не терзайся. Все в прошлом. Кое-кого Борис у охраны откупал. С хлебом-то и у конвоя плохо было. Менял — десять пудов на человека. В сорок седьмом — помнишь, что творилось? А, откуда ты можешь помнить… В те годы — полпуда за душу шло. Начальству лагерному пришлось срочно эпидемию придумать — почти половина лагеря ушла!

Я невольно притих. Сколько еще открытий мне предстоит сделать? По сути, я до сих пор не знаю — что такое «Цитадель». Для чего она нужна. От каких врагов бережет наш гарнизон мой мир? Но вместо этого задал майору-фронтовику совсем другой вопрос: Скажи, а как там было, на войне?

— Страшно там было, — честно ответил Ярослав. — Сначала — страшно от того, что могут убить, а потом мне было страшно от того, что начал привыкать к этому страху.

— А еще… — начал я, но отставной майор меня перебил:

— Ты домой хочешь? К жене, к дочке?

Так, сразу, на этот вопрос я ответить не мог. Конечно, ужасно хотелось домой. А еще — ужасно хотелось остаться.

— Не хочется терять этот мир…

— А кто тебе сказал, что ты его потеряешь? — удивился вождь. — Теперь ты от него, этого мира, уже никуда не денешься. Ты можешь вернуться к нам в любой момент. Если один раз прошел, то и впредь получится.

— С семьей? — обрадованно спросил я.

— Вот этого не знаю. Это зависит от девушек твоих.

— Это как?

— Так же, как с тобой. Пропустят — будешь жить с семьей. Не пропустят, увы и ах. Чтобы сюда попасть, нужно либо очень захотеть, либо чем-то удивить. Тебя, например, пропустили.

— А ты ведь тогда говорил, что я попал случайно?

— Случайно ничего не бывает. Ты должен был либо сразу проход найти, либо никогда. Мы за тобой наблюдали. Проход не нашел. Ну думаем, скоро парень уберется. Не убирается. Тогда и решили тебя подтолкнуть.

— Это когда собаками травили и продукты сперли? — укоризненно произнес я.

— Ну да, — подтвердил Ярослав без малейшего угрызения совести. — Ты так говоришь, словно мы тебя на льдине оставили. А тут до шоссе и идти-то всего ничего. Намеков не понял или гордость взыграла? Уперся рогом да дрянь всякую принялся есть, а потом еще и ногу зашиб. Машке тебя жалко стало. Говорит — молодой еще, дочка-умница растет.

— А это откуда узнали?

— Узнали, — откинул назад голову Ярослав. — Не весть какая тайна. Из-за дочки и нам тебя стало жалко. Ну думаем, надо попробовать — втащить на своем горбу. Вдруг не застрянешь?

— На носилках, — уточнил я, хотя и сам не знал — на чем меня тащили.

— А хоть бы и на носилках. Подумали — что мы теряем? Мы-то бы в любом случае прошли, а ты бы мог застрять. Даже не застрять, а так, раствориться… Но повезло…

— Значит, мог бы раствориться? — загрустил вдруг я.

— Мог, — спокойно отозвался Ярослав. — Не ты первый, кого мы без сознания проносили. Но обычно они застревали, а двое — те просто растворились. После второго случая перестали вносить. Сюда человек на своих ногах и в здравом уме войти должен. Ну а тебе уже терять было нечего — двустороннее воспаление легких. День-два — и никакой пенициллин не спас бы. Только не кричи сейчас — что оно, мол, по вашей же милости и было. Согласен — по нашей. Ну и что? Обижаешься?

— Даже не думаю, — совершенно искренне ответил я. — Действительно, — кто меня сюда звал? Ты ведь это хотел сказать?

— Обижаешься, — утвердительно повторил Ярослав.

— Да нет, правда, не обижаюсь. Просто, стало как-то… — не договорил я, пытаясь подобрать нужное слово.

— Противно! — договорил за меня отставной майор. — И знаешь, ты прав. Мне самому иногда становится противно за то, что я делаю. Только — это все эмоции. Давай исходить из того, что ты — жив и здоров. И, уж коль скоро ты здесь, то теперь ты один из нас. А это, поверь мне, не так и мало.

— Надеюсь, попал не в масонскую ложу, — попытался я вернуть себе настроение не особо удачной шуткой.

— Масоны, дружище, по сравнению с нами — тьфу!

— А госбезопасность?

— Вот это уже серьезнее, но…

Ярослав сделал многозначительную паузу, в ходе которой он слазил в письменный стол и вытащил на свет божий не очень толстую папку.

На «Большой земле». За два дня до выезда…

Унгерн «выцепил» меня, когда я подходил к КОНТОРЕ. Господин полковник не спеша прогуливался в скверике, из которого какая-то добрая душа убрала все скамейки.

— Здравия желаю, — дурашливо поприветствовал я начальство.

— Здоровей видали, — в тон мне отозвался шеф.

— А что это вы тут?

— Вас жду, Олег Васильевич. Есть новости…

— Которые, лучше узнавать на улице, — продолжил я, а Унгерн кивнул, довольный, что не нужно объяснять про «глаза» и «уши», поджидающие московских начальников в провинциальных кабинетах.

— Значит, новости плохие, — резюмировал я. — Неужели «турне» отменили?

— Да нет, с этим-то все в порядке, — двинул полковник бровью.

— Урезают командировочные расходы? — забеспокоился я, прикидывая — не заставят ли возвращать аванс.

— Нет, не это, — засмеялся начальник. — То, что выдано и обещано, все в силе. Подумайте еще.

— Попробуем мыслить логически, — сделал я умный вид. — Если шеф начинает «выгуливать» подчиненного, он хочет ему сообщить что-то важное. Единственное, что остается — моя миссия кем-то раскрыта.

— Теперь правильно, — кивнул Виктор Витальевич. — Сегодня ночью кто-то забрался в сейф и вытащил все материалы.

— Неужели мои расписки? — помертвел я.

— Олег Васильевич, да кому они нужны? — укоризненно покачал головой шеф. — Вы же не депутат Госдумы, да и кому это сейчас надо? «Сексоты» журналистам были интересны в начале девяностых. Теперь близость к определенным структурам добавляет романтики. Да и скажу вам по секрету, расписки агентов я в чужих сейфах не храню. Правда, — посерьезнел полковник, — пропало еще ваше личное дело.

— Весело, — совсем не весело хмыкнул я.

— В деле не было ничего, чего нельзя узнать в отделе кадров — когда, родился, где крестился. Список публикаций. Вот и все.

— А компромат? Неужели у вас на меня компромата не было? Не поверю!

— А что вы считаете компроматом? Фотографии с голыми девками? Заявления изнасилованных студенток? Объяснительные из-за пьяных прогулов? Взятки?

— Ну такого быть не должно, — повеселел я. — Взяток не беру, потому что никто не дает. По девкам не шляюсь — на них деньги нужны. Объяснительных не писал, потому что никто не просил. Да и на фоне некоторых, которые неделями «квасят», я просто трезвенник. Чист, аки голубь.

— Эх, голубь вы мой, сизокрылый… Было бы нужно — нашлись бы и девки, и школьницы. А на вас компромат найти — так это, как два пальца… э-э… на два умножить. Вы же следователем работали — думаете «хвостов» не оставили?

— Еще каких, — нехотя согласился я. — Кто из следователей подписи на «глухарях» не подрисовывал? А если поискать — так и другое сыщется.

— Например, что вы впечатали в обвинение дополнительную статью и не предупредили об этом подследственного, — почти весело закончил список моих прегрешений полковник.

— Было, — повел я плечами. — А я и не отпирался. Предъявлять было некогда, дело в суд шло. В суде всё и всплыло. Сам же потом по шапке и получил… До выговора не дошло, но неприятно.

— Вы даже не удивляетесь, что мне об этом известно? От кого, например, я мог узнать?

— А чему удивляться? Если интересовались, так просто заехали в управление. Там народ меня еще помнит. Или — от моего бывшего начальника. Адвокат теперь…

— Он о вас хорошо отзывался.

— Ну еще бы плохо, — усмехнулся я.

— Потому что сам и подсказал, как впечатать лишний пункт? Так ведь? А потом сделал вид, что ничего не знает.

Я пожал плечами. У каждого из нас — свои скелеты в шкафу. И вспоминать о них неприятно.

— Знаете — это ведь тоже сыграло свою роль, когда искали кандидата. И то, что вы не «вложили» начальника, а могли. И был ведь еще случай, когда вы попали в аварию по вине сослуживца, но не стали его «сдавать»…

— В обоих случаях — моя вина. Сам виноват, что послушался. Есть правила… Следователь обязан предупредить подследственного и адвоката, что кроме двух статей ему еще и третью вменяют. А кто меня просил садиться в машину с нетрезвым водителем? Но я думал — вы, господин полковник, не тот человек, чтобы грязное белье ворошить.

— Зря, — усмехнулся полковник. — Приходилось не то что в грязном белье, а на помойке рыться. На настоящей, между прочем. Было бы нужно — достал бы на вас тонну компромата. Только — зачем он нужен? Шантажировать можно только тех, кто этого боится. Кто боится потерять власть, деньги. У вас же, дорогой мой, ничего этого нет.

— Эт-то точно, — кивнул я. — Пролетариату терять нечего, кроме цепей. А меня дальше школы не сошлют, меньше класса не дадут. В худшем случае — пойду дворником работать.

— Вот поэтому и не было на вас никакого компромата.

Виктор Витальевич задумался. Опустил голову, засунул руки в карманы плаща и стал чем-то похож на молодого Баниониса в роли советского шпиона. Правда, коли бы Унгерн сыграл эту роль, то зритель увидел бы на экране не интеллигентного разведчика, а матерого убийцу. Мне даже стало как-то не по себе.

— Знаете, Олег Васильевич, — сказал полковник после паузы. — Я с людьми работаю очень давно. И, пожалуй, в них редко ошибаюсь. Мне почему-то сразу показалось, что если на вас заготовить компромат, то вы могли бы меня и подальше послать. Я не прав?

— Подальше — так это вряд ли. Ссориться с полковником госбезопасности… Я своему здоровью не враг. Вот только…

— Постарались бы «завалить» операцию? Кто проверит — был ты в лесу, или нет?

— А что же еще пропало? — ушел я от прямого ответа. — Вряд ли бы вы пошли меня встречать только из-за моих анкет.

— Это точно. Из сейфа вытащены все материалы — рапорта участковых, справки и донесения о пропажах заключенных с одна тысяча девятьсот сорокового по тысяча девятьсот пятьдесят третий, сведения об аномалиях. Поступили они ко мне вчера вечером. Положил в сейф. Думал — ознакомимся вместе.

— А нельзя дополнительные копии снять?

— А когда? Эти-то собирали несколько недель. Что-то в наших хранилищах было, что-то — в ментовских. Даже в архиве Министерства обороны заказывали.

— И что же теперь делать?

— Оперативной ценности эти документы не представляют. Их и собирали-то лишь потому, что ничего другого не оставалось. Но самое нелепое — это то, что коридор и дверь моего кабинета находятся под наблюдением видеокамеры.

— Камера, разумеется, ничего не зафиксировала…

— Только уборщицу, которая моет полы ровно в двадцать ноль-ноль. Правда, — слегка замялся полковник, — вместе с уборщицей из кабинета вышел черный кот. Кто его туда впустил — неизвестно…

— И что? Шмыгнул себе, сидел себе в уголке, а потом вышел…

— В зубах у кота была папка…

Здесь и сейчас

— Кот — это ваш человек? Тьфу ты, с вами заговариваться начнешь. Как он в кабинет-то попал? Или вы уже сквозь стены проходите…

— Неужто чекисты не побоялись рассказать? — слегка удивился Ярослав. — А кот попал просто — заскочил и спрятался. Целый день в засаде сидел. Подсмотрел код, перекинулся в человека, открыл дверцу.

— А почему обратно через норку не вылез? А, папка не пролезала, — догадался я. — Надо было еще примус подкинуть. Сижу, примус починяю… Почти по Булгакову.

Я представил, какие сейчас страсти кипят по поводу кота с папкой в зубах, и мне невольно стало смешно. Наверное, Унгерн уже изъял все диски с камер наблюдения, и теперь какая-нибудь хитрая «шарашка» изучает — не монтаж ли это? И если, да — то кто вставил? А уж что сотворили с дежурным — подумать страшно…

— Бумаги будешь смотреть? — предложил Ярослав.

— Не хочу. Мало ли, что там на меня накопали. Зачем мне лишние переживания? А статистика беглых зеков, рапорта участковых — так что она мне даст? Страшную военную тайну Застеколья?

— Застеколье? — удивился Ярослав. — Это ты так наши края обозвал? Застеколье… — проговорил он, как будто пробовал на вкус новое слово. Кажется, оно ему понравилось. — А почему не Зазеркалье?

— Классики говорили, что «Зазеркалье» — это вотчина дьявола.

— Хм… А может — мы и есть Зазеркалье?

— Все может быть. Я ведь до сих пор не понимаю — где нахожусь.

— Ишь, «он не понимает», видите ли… — фыркнул Ярослав. — Мы и сами-то до конца не все понимаем.

— Не понимаете, в каком месте вы живете?

— А сам-то ты, когда жил на Большой земле, то понимал — где живешь?

— Не до конца, — был вынужден согласиться я.

— Вот видишь. А здесь все сложней. Ты здесь живешь почти полгода. Что скажешь?

Излагать соображения, писанные вилами на песке, не хотелось. Да и, по большому-то счету, мне до сих пор не верилось, что я попал в какой-то чужой мир.

— За семью переживаю, — сказал я чистую правду. — Наверное, все глаза проплакали. Я ведь обещал вернуться через месяц…

— Так ты и вернешься. Ровно через месяц, с того момента, как вышел из дома.

— ??

Глядя на мою физиономию, Ярослав слегка самодовольно улыбнулся:

— Время у нас идет иначе. Можем выйти в Большой мир в ту минуту, которая нам нужна… Тебе нужно попасть туда, откуда пришел. Тем более что, когда ты покинул свой мир, твое будущее там еще не наступило. Значит — оно еще не стало прошлым. Завтра и сходишь, прикинем что к чему. Только в обморок не падай от счастья. Ну еще кофе? Или покрепче?

…Завтра сходить не получилось. Зато я начал понимать, что это за цитадели и для чего они нужны.

Глава пятая

ПЕРВАЯ ВСТРЕЧА С ЧУЖАКАМИ

Все утро от окрестных деревень слышался вой. Гном сказал, что выли домовые. Значит, за минувшую ночь что-то произошло. Иначе с чего бы появилось столько народа?

По коридорам уверенно топали незнакомые мне люди, по-хозяйски заходившие в пустовавшие ранее комнаты, громко разговаривали. Преобладали крепкие мужчины среднего возраста. Но были и женщины, и молодежь. Самое забавное, что кое-кто оказался мне знаком. Не лично, но некоторые лица встречал на экранах телевизора. Вот это, кажется, — известный питерский художник. А уж, коль скоро его знаю даже я, человек, далекий от богемной среды, то значит — очень известный. А этот мелькал в числе организаторов какого-то солидного фонда, в котором олигарх олигархом погонял…

Мне они дружелюбно кивали. Представляться и представлять других никто не спешил. Впрочем, это было разумным. Все равно такого количества новых имен не запомнить.

Из моего оконца было видно, что к крепости на груженых телегах двигаются селяне, а мои ученики деловито гонят скот. Оставив женщин и детей в крепости, мужчины возвращались в деревню, чтобы успеть перевезти как можно больше скарба. Кажется, мы всерьез готовились к обороне.

Когда я вышел во двор, то увидел живую энциклопедию доспехов и оружия. Их владельцев, усиленно тренирующихся в нанесении и отражении ударов, не смущала разноголосица форм и стилей. Русская кольчуга и калантарь соседствовали с индийским шараином. Полный рыцарский доспех, который в реальном мире использовался лишь на турнирах, с японскими нагрудниками работы Миотшина. При этом обладатель кольчуги усиленно работал ко-дати, а «индус» — рыцарским двуручником. Впрочем, глядя на профессиональную работу мастеров меча, мало кто рискнул бы высказывать замечания. Я по крайней мере, на это не отважился.

Глядя, как тренируются другие, решил помахать своим «цепом». Начал с борьбы со старым «противником» — столбом.

Но «воевать» со столбом скучно, тем более что ответить он не может. Кажется, подобные же мысли имел один из витязей, которому не досталось партнера по спаррингу. Мы переглянулись, кивнули и встали друг против друга.

Мой противник имел доспех княжеского дружинника — посеребренный юшман, шелом с личиной. Век я определить не смог. Это могла быть эпоха как Владимира Красно Солнышко, так и Дмитрия Донского. Будь на моем месте Виталик Красавки — мой студент, слегка подвинутый на древнерусском оружии, он бы определил с точностью до года. Ну может, и не до года, но до десятилетия, так это точно.

Зато я сумел определить оружие — четырехгранный кончар, удобный как для колющих, так и для рубящих ударов. Видимо, ради кистеня в руках новичка он еще взял в левую руку легкий щит.

До сих пор я выходил только против Ярослава и Гнома. Не скажу, что успешно, но иной раз и мне кой-чего удавалось сделать. Как-то раз чуть не оставил Гнома без глаза. Сам виноват — нечего было у меня оружие выбивать… Теперь же предстояло поработать с новым соперником. Это хорошо. Пригодится для реального боя.

«Противник» начал первым. Кончар взлетел на уровень моих глаз. Еще чуть-чуть и незнакомец мог зафиксировать победу. Но этого «чуть» ему не хватило. Мне удалось принять его клинок не на шар, как он предполагал, а на цепь и в ту же минуту нанести ответный удар: держа рукоятку в правой руке, шар перехватил в левую. Но вместо метания шара, я ударил именно рукояткой, что просвистела на волосок от его левого виска. Что же, в реальном бою мой противник получил бы полновесный удар…

Противник, скрывая досаду, картинно развел руками и поклонился — эти люди умели ценить чужой успех. Пусть даже случайный. Мне же, не скрою, было приятно. Подозреваю, что своей победой был обязан недооценке меня партнером. Но кто сказал, что в реальном бою такого бы не случилось?

От радости я провел еще одну тренировку. Но на сей раз мне не повезло. Парнишка в деревянных доспехах с плетенным из прутьев высоким воротником (вариант — то ли скифского, то ли чукотского воина?), но с русским клевцом, продемонстрировал высший класс! Его топорик просто перерубил одно из звеньев на цепочке моего кистеня. Хорошо, что шар упал не на ногу, а иначе я вышел из строя еще до боя. Соперник же дружелюбно кивнул головой и пошел выискивать более опытного поединщика.

Разглядывая изувеченное оружие, я только тряс головой. По моим соображениям, перерубить цепочку было просто невозможно! А вот, поди же ты… Чтобы такое сотворить, требуется не только сила, но и хороший глазомер. Даже не хороший, а супер (ладно, все-таки у меня русское действо — сверх) супер-пупер! А я получил урок. Придя в кузницу, в которой хозяйничал Гном (ну, а кто же еще?), попросил не только починить мне «гасило», но и пропустить через крупные ячейки цепи еще одну цепочку, поменьше. Пусть мое оружие станет тяжелее, но лишняя страховка не повредит.

Тренировка была в самом разгаре, когда кто-то скомандовал идти на обед. Я ожидал, что многие откажутся от еды. Оказалось, что правила идти в бой на голодное брюхо тут никто не придерживается. Да и когда он, бой-то?

Сразу же после обеда, не дав даже «утрясти» пищу, нас принялись расставлять по местам. Хотел уж было написать — по номерам, но вспомнил, что это все-таки не охота. Расстановкой занимался Ярослав. Но так к нему сегодня обращался только Борис, а остальные — строго по должности. Князь в Цитадели — это именно должность, а не титул. Напоминало эпоху военной демократии. В походе — князь, а после него — такой же родович. А если поход оказался неудачным — то не быть тебе больше вождем! Большинство солдат (воинов? витязей?) расходились по стенам, четко зная, какое место занимать. А я и не замечал раньше, что крыша заставлена корзинами с камнями, а в бойницах торчат арбалеты. Или же они были так хорошо замаскированы? Меня определили у бойницы в башне. А куда же еще? Повыше и подальше, чтобы не зацепило с непривычки…

…Противник наступал со стороны леса тремя клиньями, но мне показалось, что они повсюду. Я говорю «они», потому что не знал — как называть врага. Втайне (а может быть, в надежде?) ждал, что он будет исчадием ада. Какие-нибудь монстры. Злобные пауки, скорпионы, вампиры — весь набор, что подбрасывает голливудский конвейер. Или, на худой конец, ожидал чего-то монголоидного. Все-таки деревянная крепость в древнерусском стиле подразумевала, что и враг будет традиционным — киммерийцы, авары, хазары, печенеги… Ну и так далее, по списку из учебника. Но внешне, насколько сумел рассмотреть, противник не отличался от нас.

Когда они прошли примерно половину пути, на крыше защелкали катапульты и в наступающих полетели сотни камней. Строй смешался. Но замешательство длилось не больше минуты. Оставляя на пути раненых и перешагивая через убитых, наступавшие резко ускорили шаг и вышли из зоны обстрела катапульт. Вот тут с нашей стороны «заговорили» огромные самострелы. Плотный строй, в котором шли супостаты, только помогал — копье поражало не одного, а двух бойцов. По логике, следовало рассредоточиться. Но почему-то командиры врага не спешили подавать нужные команды… Словом, до наших стен дошла едва ли не пятая часть врага. Но даже и они превосходили все наши силы.

Они приближались. Теперь уже можно было открывать огонь. Ну «огонь» — это я по привычке. Сейчас бы нам пару ручных пулеметов. Или — с десяток автоматов калашникова. С такого расстояния даже я не промазал бы.

«Они» шли. Арбалетные болты и стрелы наших лучников выкашивали наступающих. Но «они» словно не замечали. Смешивался строй, падали люди, а они шли и шли. На какое-то мгновение мне стало плохо. Говорят — так сходили с ума финские пулеметчики на линии Маннергейма…

— Олег, не смотри туда, — услышал я за спиной голос Машки, пытавшейся оттащить меня от бойницы.

Но я уперся. Смотрел на развернувшуюся внизу бойню и не мог оторваться.

— Не смотри туда. Не надо, — настойчиво повторяла девчонка. — Тебе нельзя туда смотреть. Пока нельзя.

Я попытался проглотить ком, подкативший к горлу. Получилось неважно.

— Маш, почему так? — прохрипел я, выдавливая слова.

Если бы рядом не стояла девчонка, почти годящаяся мне в дочери, я бы зарыдал. Не заплакал (с детства не люблю этого слова), а именно — зарыдал в голос, как пьяная баба. От бессилия и от неправильности того, что видел, когда «хорошие наши» так безжалостно уничтожают «плохих чужих». Наверное, еще чуть-чуть, и я бы не выдержал. Но раздался голос Ярослава, командующего построения, и рыдания застряли где-то в горле…

Когда я спустился, народ уже строился в клин.

На острие встали двое. То, что одним был Ярослав, не удивило. Но вот вторым был Борис… Не староват ли? Хотя сегодня его никто не назвал бы стариком: доспехи скрывали сутулость, а шлем — седину…

Мое место в центре. Что же, все справедливо. Место кнехтов под защитой рыцарей. А я покамест даже на оруженосца не тяну. Так, пейзанин-ополченец, взявший в руки оружие. Утешало, что я стою между Гномом и Брясло — моими наставниками. Значит, сразу пропасть не дадут! И парень с клевцом во второй шеренге, крайний справа, скосив глаза, подмигнул с самым ободряющим видом.

Мы встали в тамбуре между воротами. Плотно прижимаясь друг к другу, по еле слышной команде, начали бег на месте, постепенно наращивая темп. И вот наконец ворота не спеша, открываются. Из-за спин и шлемов мне не очень хорошо видно, что там впереди, но рассматривать некогда. Клин, как один человек, ударил по врагу. Рывок был резким, поэтому противника разметало по сторонам. За спиной чуть слышно захлопнулись створки. Первая задача вылазки выполнена…

Я раздвоился. Один был там, участвовал в сражении. А второй смотрел со стороны. И сейчас, когда пишу эти строки, пользуюсь услугами обоих…

Острие клина мягко вошло в чужой строй, прекращающийся в толпу. Задним числом понимаю, что «мягкость» была кажущейся, а мечи в руках Бориса и Ярослава напоминали винты взбесившихся вертолетов, врубающиеся в небо. Но здесь уместней сравнение с электромясорубкой. Там, где они «прошлись», зачистка уже не требовалась. А дальше — клин раздвинулся в стороны, выпуская вперед «кнехтов». И тут уже было не до умилений и жалости…

От неожиданности забыл все наставления. Какие там «касательные удары в висок» или «бросок шара в левую часть, ниже глаза». Я махал кистенем со всей дури, как на первой тренировке. Счастье, что не задел никого из своих и вовремя вспомнил наставления Брясло. «Олег, кистенем без толку не маши. По сторонам не смотри, выбирай противника под себя. Уколешь его взглядом — значит, твой! А уж кого выбрать — бой подскажет!»

Я выбрал детину, размахивающего мечом в половину моего роста. Хотелось бы кого поменьше, но не было. Они все были такие… здоровущие… И страха добавляли железные маски, прикрепленные к круглым шлемам.

Говорят, дуракам везет. Мне повезло особенно, потому что мой «избранник» махал мечом, как пьяный мужик оглоблей. И все же он попал раньше. Самое смешное — это меня и спасло. Зацепило изрядно, но удар пришелся не лезвием, а боковой стороной. Такой удар свалил бы и вола, а не бывшего интеллигента. Когда летел, почувствовал, как надо мной пролетел еще один клинок. И, не сбей меня первый удар, остался бы без головы.

Когда-то (в прежней жизни!) я очухивался бы не меньше недели. Сейчас — вскочил и ринулся в бой. Моего прежнего противника уже куда-то унесло. Особо оглядываться некогда, но я увидел: Гном, стоящий на одном колене, отбивающийся от двух меченосцев. Я без зазрения совести ударил ближайшего ко мне. Удачно — прямо в голову.

«Ай да я!» — похвалил себя. Больше хвалить было некому. Вокруг шел бой. Вокруг меня убивали и умирали. А пока мой товарищ принимал на топор лезвие меча, я успел дернуть цепь на себя, ухватить шар и поразить второго. Этот удар был похуже, потому что пришелся вскользь. Но и этого было достаточно, чтобы Гном успел вскочить и рубануть топором сверху вниз. При его-то росте… Хотя, кажется, он запрыгнул на того, кого я только что убил.

Упоения от боя не было. Но голова была ясная, не затуманенная ударом. Вот вновь передо мной тот самый, первый. Он уже готовится отмахнуться от моего цепа. Что же — делаем по-другому: шар летит ему в лицо вместе с рукояткой, а я выхватываю нож и всаживаю клинок под подбородок. «До мозга!» — удовлетворенно думает кто-то внутри меня… Как учили. Только вот в суматохе с кистенем пришлось распрощаться. С ножом, застрявшим в чужом теле, тоже — вытаскивать лезвие некогда. Если доживу — найду, а нет — так и того проще — искать не надо! Сейчас бы найти что-нибудь. Что-нибудь… А что вот такое найти? Попытался ухватить чужой меч — так и поднять не смог.

А бой продолжался. Меня раза два пытались зарубить, один раз зарезать и полтора раза оглушить. Полтора — потому что вторая попытка удалась. Так огрели (чем именно — не рассмотрел!), что я полетел прочь и на какое-то время потерял сознание…

Очнулся от того, что кто-то наступил на мою физиономию… Хотелось бы верить, что враги, но могли и свои. Кто разбираться будет? Спасло то, что бой закончился. Когда наступил перелом, что там произошло, я и не знаю. Надо бы написать, что враг дрогнул от того, что… А от чего он дрогнул? Врать не хочется. Обычно враги могут дрогнуть от подхода новых сил. А этих сил у нас, точно знаю, не было. Но все же мы победили.

Потом я узнал, что бой длился около получаса. Удивительно. Мне казалось — вечность…

Не будет преувеличением, если скажу, что каждый из нас успел поразить не меньше двух врагов.

«Не будет преувеличением», «поразили». Опять штампы. Да не поразили, а зарубили, зарезали, закололи, забили… Хотел вычеркнуть, но подумал и оставил. Если и будет преувеличением, то — мое право. Мы — победители. Значит, можем писать так, как хотим!

А после боя… Не было снятых шлемов и усталых вождей, произносящих речи над телами своих и чужих воинов. Никто не произнес слов: «Прекрасная смерть!», обращаясь к трупам недавних врагов. После боя мы шли и добивали тех, кто оставался жив. Хотя я и говорю «мы», но сам был не в состоянии этого делать. У меня сдали нервы. Попытался закричать, но не смог. Меня затрясло. Кто-то ухватил за плечи и крепко прижал к себе. Дальше сдерживаться я уже не смог. Уткнулся в чью-то кольчужную грудь и зарыдал. Вернее — зарычал от слез, негодования и злости на самого себя. За то, что не сумел сдержаться… А меня гладили по разбитой голове и утешали девичьим голосом. Когда очухался, то увидел, что меня успокаивает Белка. Я попытался вырваться, но руки у нее оказались неожиданно сильными.

— Олежек, ты молодец… А пока не смотри… успокойся. Все делается правильно. Ты поймешь. Потом. Дай, голову посмотрю… А шлем где?

Да, действительно, а где шлем-то? Помню, что в начале боя он у меня был, а куда делся потом? Сорвался…

Я успокоился. Взял себя в руки. Почувствовал боль в левом плече. Болело еще что-то. То ли голова, то ли шея, то ли все сразу. Один глаз, хотя и не болел, но отказывался видеть. Второй что-то видел, но болел. Еще хорошо, что в последнее время перестал носить очки. С этими боями стекол не напасешься.

С трудом, но узрел, что на Машке-Белке надета забрызганная кровью кольчуга, но вместо оружия — большая сумка с красным крестом. Белка помогла снять кольчугу с подкольчужницей и безо всяких церемоний разодрала рукав. Обеспокоенно спросила:

— Голова не кружится?

— Кружится, — доложился я. Потом прислушался к себе и добавил: — Но не тошнит.

— Все равно — легкое сотрясение мозга есть. Неприятно, но не смертельно. Полежишь с недельку.

— Как там наш герой, жив-здоров? — услышал я голос Гнома.

— Как тот петух из «Бременских музыкантов». Ощипанный, но непобежденный, — буркнул я.

— О, если к человеку вернулся юмор — жить будет! — радостно проговорил Гном и протянул мне фляжку. — Правда, тут всего со шкалик осталось. Но — от души! Заслужил.

— За что? — с любопытством спросила девчонка.

— А он не хвастался? Ишь, скромняга…

— Да не успел еще, — нащупал я крышку и попытался ее свернуть. Но фляжку у меня бесцеремонно отобрали.

— Вредно! — докторским тоном заявила Машка.

— Машка, да ты чего? — возопил возмущенный Гном, увидев такое безобразие. — Подумаешь, по голове съездили. От водки хуже не будет. Я же ему теперь жизнью обязан. Если б не Олег — быть бы мне на небесах. Меня тут зажали двое, так он своей гирей одного пришиб, а второго подшиб, — почти в рифму выдал он фразу и, довольный собой, захохотал.

— И что, думаешь шкаликом отделаться? — фыркнула Белка. — Да за это неделю поить надо! И меня заодно. Лучше — меня, потому что Олегу сейчас пить все равно нельзя.

Гном виновато почесал затылок:

— Прости, Машенька. Все, что могу. Вот вернемся… — Тут он спохватился: — А тебя-то за что?

— За оказание первой помощи пострадавшему. Ладно, что мы имеем? Значит, так, — с интонацией опытного врача проговорила рыжая, возвращая парню фляжку. — С головой, кажется, все в порядке. Ссадины, ушибы. Но даже если и есть черепно-мозговая травма — то незначительная. С рукой похуже. Имеет место сильный ушиб. Возможно — трещина. Сейчас бальзамом смажу, забинтую поплотнее, а потом снимок сделаем.

И Белка принялась за дело.

— Ого, ты как профессионал, — произнес я через две минуты, почувствовав на плече тугую повязку. — Уже и не болит.

— Почему «как»? Я, между прочим, Ярославский медицинский закончила. И три года на «скорой» за плечами, — с гордостью сообщила девчонка. — Или ты думаешь, что я только по веткам скакать умею?

— Да уж… Белка с дипломом… — попытался я покачать головой, но не смог — больно.

К нам подошел Ярослав. Если бы не видел, как он сражался, то решил бы, что он сидел дома. Чистенькая кольчуга, спокойное выражение лица. Кажется, даже не вспотел. Профессионал!

— Молодец. Главное — жив остался, а раны на победителях заживают быстро, — с удовлетворением сообщил мне вождь.

— Не просто жив. Он еще и Гномика спас, — с чувством сообщила Белка.

— Тогда просто умница. Но все разговоры потом. А теперь, ребята, — за дело. Машка, ты оказывай помощь. («А то я сама не знаю!» — буркнула на это Белка.) Олег, если в состоянии — помогай. Нет — лежи и не отвлекай девку. Гном — бери кого-нибудь и несите к ней раненых.

Но носить было почти некого. Раненых нашлось человек пять. Противник фехтовал паршиво. Но на каждого из нас приходилось по пять-шесть врагов…

Тела погибших отнесли в Цитадель, где ими занялись пожилые женщины — обмывали, переодевали.

Женщин, участвовавших в бою (а их было немало!), князь отпустил отдыхать. Машка дала мне выпить какой-то дряни, а Гном втихаря все-таки выпоил остатки фляжки. Машка, кажется, все видела, но промолчала.

У мужчин еще оставались дела. Трупы врагов грузили штабелями на телеги и вывозили в сторону болота. При этом ни доспехов, ни оружия с них не снимали. Гнома задействовали на вывозе, а мы оказались в паре с Борисом. Один за голову, второй за ноги… Больше работал старик, жалея мою руку. И я, наконец, решился задать вопрос:

— Кто эти люди?

Старик посмотрел на меня, подумал и вместо ответа снял с одного из убитых шлем. Под железной маской оказалось лицо, поросшее шерстью. Скошенный лоб, выпяченная вперед челюсть. Словом — снежный человек, он же «йети», он же — «арсури». Он же — «антропоморфная обезьяна». Или, как считают некоторые, — двоюродный брат «человека разумного» — неандерталец.

— Посмотрел? Вот это он и есть, реликтовый гоминид. А теперь — давай заканчивать.

И мы пошли заканчивать. Поздней ночью, усталые, перемазанные своей и чужой кровью, мы отмывались в бане. Добрые люди (подозреваю, что это были оставшиеся старики и женщины — я их раньше не видел) таскали воду и непрерывно подтапливали печь. Все парились с каким-то остервенением, выгоняя из себя грязь, усталость и страх. Разговоров не было. Так, реплики.

Незнакомый старик, кривой на один глаз, выдавал чистую одежду. После бани пошли в трапезную. Столы уже были накрыты, но разносолов не было. Когда их было готовить? Мясо, вареная картошка, огурцы. Правда, в отличие от обычных дней, стояли графины с водкой. Я упал на первое попавшее место, не заметив приглашающих жестов Гнома, оказавшегося на другом конце стола. «Жаль, — опечалился, было, я, — теперь и поговорить будет не с кем». Поговорить — это в смысле напиться вместе с кем-то до поросячьего визга. Но потом решил, что так оно даже лучше. Говорить не было ни сил, ни желания. А напиться…

Когда за столами были заняты все места, поднялся Ярослав. Речей он не произносил, а лишь поднял полный стакан водки, начав полушепотом читать «Отче наш». Мы, как один, поднялись и принялись вторить слова молитвы, а когда дочитали до конца, то просто выпили до дна.

Первый стакан выпили все. Потом, в полной тишине, принялись есть. А дальше — кто хотел пить — тот пил, кто не хотел — не пил. Мне хотелось напиться. Но ни пить, ни есть не мог. Хотелось расслабиться, но не удавалось. Подумал — а не махнуть ли еще стакан, через силу, но не рискнул. Посмотрел на народ и увидел, что кое-кто уже поднимается из-за стола и уходит. Собственно, если захочется есть, то перекусить можно и в комнате. У меня там уже давно был оборудован холодильник (подарок Ярослава) с кое-какими припасами. В числе прочего была и бутылка водки. Решил напиться в одиночестве, как последний алкоголик. Почему? Даже не знаю. Наверное, чтобы не увидели пьяным.

Но напиться не удалось. Я собрался включить свет в комнате, как на плечи легли женские руки…

— Не включай… И — молчи! — говорила мне Белка, закрывая мои губы своими.

А потом я услышал шорох спадающего сарафана… Думал — будет мешать рука на перевязи и побитая голова. Не помешали…

Проснулся один. Может, мне всё приснилось? Если да, даже лучше. Не будет чувства вины перед женой… Но, увы, на подушке предательски лежал длинный рыжий волосок. Осмыслить происшедшее не успел, потому что в дверь постучали. На пороге стоял посыльный из числа моих учеников. (Во время военных действий все были озадачены — и большие, и маленькие.)

— Учитель, — важно сообщил ребенок, — тебя Ярослав ждет. Сказал — если Олег проснулся, то пусть придет.

В комнате Ярослава заседал «малый» совет: хозяин, Борис и Андрей. Последнего я знал плохо. Кажется, он начальником в одной из малых цитаделей, а выглядел даже старше Бориса…

— Садись, — сказал Ярослав. — Разговор будет.

«Надеюсь — не о Машке!» — похолодел я и осторожно примостился на краюшке стула.

— И об этом — тоже, — криво усмехнулся Ярослав. — Нет, мысли не читаю. Просто у тебя на физиономии все написано!

Остальные недоуменно переглянулись, но пояснений не потребовали.

— Давайте ближе к делу, — предложил Борис. И сразу же озвучил свою мысль: — Олег, тебе нужно вернуться домой.

— Вернуться — значит вернуться, — как можно безмятежнее произнес я, хотя в душе в душе запели райские трели — «Наконец-то!».

Но трели быстро прошли, когда я услышал глуховатый голос Ярослава:

— Олег, кого из погибших ты знал?

— Лично — никого. И если честно — специально никого не разглядывал, не до того было. А что?

— А то, что погибли все те, кого ты искал…

— Как? — опешил я. — И этот…

— И он, — кивнул Ярослав. — Хороший он был парень. Не скажешь, что сын большой шишки…

Тут только до меня дошло всё остальное…

— Все двадцать?!

— Да, — грустно подтвердил Ярослав. — Из всех прибывших за последний год остался только ты. Не хотелось бы тебя никуда отпускать. Честно. Мы с Борисом очень привязались к тебе, да и Машка…

— Ребята, давайте личные проблемы потом, — вмешался Андрей. — Слава, говори по существу.

— А если по существу, Олег должен доставить тела.

— Двадцать тел? — удивился я. — А как я это сделаю?

— Тела уже вынесли. Твоя палатка, вещи — все на старом месте. Одежду, вроде той, что на тебе была, мы подберем. Сегодня же выйдешь и дашь сигнальную ракету своему полковнику.

— А как я это все представлю? Шел-шел по лесу и выкопал двадцать убитых? Со свежими смертельными ранами? Как я это буду объяснять?

— Никак не будешь, — заверил меня князь. — Скажешь, наткнулся по запаху. — Я открыл рот, чтобы возразить, но Ярослав жестом заставил умолкнуть: — Для твоего мира они погибли в тот день, когда пропали. А было это несколько месяцев назад. А за это время… В общем, ни одна судебно-медицинская экспертиза не установит реальную причину смерти.

— Насильственную установит, — покачал я головой.

— И, что? Да, насильственная смерть. Кто и как их убил — никто не знает. Тела будут лежать в овраге. Снег сошел, солнце пригрело…

— Олег, — вмешался молчавший до сей поры Борис. — Я представляю, о чем ты сейчас думаешь. Дескать, избавляются от трупов. Кому нужен отработанный материал. Так?

По правде, именно так я и думал. Но вслух об этом говорить не стал.

— Думал-думал, — вздохнул Борис. — Но все не так. Погибших ребят должны похоронить родные. Предполагалось, что они вернутся домой. Попрощаются, вещи соберут. Успокоят тех, кто волнуется. Так, мол и так — заблудились. Но они сами решили остаться здесь. Знаешь, половина новичков погибает в первом же бою. Мы думали — первым будешь ты. Не обижайся. Это жизнь.

— А я, стало быть, ваши планы нарушил. Извините, дорогие товарищи, что не оправдал надежд, — разозлился я.

— Не паясничай, — строго посмотрел на меня Андрей. — Мы все через это прошли. Я после первого боя лишился руки, а лекари в те времена знали одно средство — каленое железо…

— Извини, — смутился я, разглядев черную перчатку на правой руке.

— Да я уже привык, — смягчился Андрей. — Просто в том деле, что мы делаем — ни ты, ни я не важны. Важно одно — не пропустить эту мерзость на землю.

— А я ведь до сих пор не знаю толком — что это за существа.

— А «не толком», то какая у тебя версия?

Версий у меня было несколько. Но изложил одну, самую подходящую, на мой взгляд. Возможно, речь была слегка академична.

— Могу предположить, что здесь существует некий заповедный уголок земли, сохранившийся с языческих времен. Действуют другие законы, нежели на «Большой земле». Нет автомобилей — значит, не действуют ни карбюраторы, ни дизели. Не работают сотовые телефоны и радио — значит, не проникают радиоволны. Нет огнестрельного оружия. Но существует электроэнергия. Впечатление, что здесь могут действовать только экологически чистые виды топлива. Свободно живут сказочные существа. Девушки могут превращаться в животных. Без вашего разрешения в этот уголок никто не может проникнуть. В то же время вы каким-то образом, можете проходить туда и обратно. Да, и само время течет несколько по-другому. Есть враг, с которым вы постоянно воюете. Что за враг — абсолютно непонятно. Можно предположить хоть инопланетян, хоть воинство Кащея Бессмертного.

— Что еще? — улыбнулся мне Ярослав одними глазами.

— Еще… Ваше долголетие (или бессмертие?) привело к снижению рождаемости. Хотя, судя по деревенским семьям, детей рождается много.

Ярослав с гордостью посмотрел Бориса:

— Ну как?

— Браво, Киса! Вот, что значит моя школа! — почти дословно процитировал Борис Остапа Бендера. — А вообще-то, ты прав на девяносто пять процентов. Ну добавить еще некоторые детали — и картинка будет полной. Но лучше, чтобы пока она была именно такой. Верно?

— В смысле, что мне еще отчет для полковника писать? — понял я намек.

— Думаю, одним отчетом не обойдешься. Детектор лжи, сыворотка правды, — «успокоил» меня Ярослав. — Ну и что там еще может быть? Только, пожалуйста, не делай оскорбленный вид — используют, мол, втемную. А если скажем, что да, используем — легче будет?

— Будет, — убежденно сказал я. — По крайней мере — это будет честно.

— Беда с романтиками, — невесело улыбнулся Ярослав. — Заладят, честно — нечестно. Как в детском саду. А что делать дальше, ты, наверное, уже понял?

— Дальше я должен начать вербовку новых защитников? — проявил я проницательность.

— При условии, что это позволит Унгерн, — попытался поставить меня с небес на землю князь. — Да и вообще — поверит ли полковник во всю историю?

— Думаю, с этим проблем не будет, — заверил я. — Поверит — не поверит. Даже лучше, если не поверит. Нам проще будет. Во что-то да поверит. По крайней мере кой-какие нестыковки мы с ним уже обнаружили.

Когда-то

Мы сидели за столом полковника и разбирали карты. Начальник демонстрировал распечатки, полученные со спутника и посредством аэрофотосъёмки, а я — ксерокопии, добытые из книги позапрошлого века. Налицо было явное несоответствие. Современные карты показывали наличие на этой территории леса. А те, что из XIX, столетия демонстрировали огромное болото. При всем желании, и даже при учете интенсивной мелиорации, проводившейся в 1970-е годы, болото не смогло бы превратиться в лес за сто лет. А в документах, что удалось раздобыть, говорилось, что во времена Ивана Грозного там плескалось озеро, в котором государь Всея Руси ловил окуней! Разумеется, связка «озеро-болото-лес», наличествует. Как в учебнике природоведения класса для второго. Но не с такой же скоростью!

Здесь и сейчас

— Да, перемудрили, — озадаченно высказался Борис, выслушавший мой рассказ. — Хотя, действительно, ловил Иван Васильевич окуньков-то, ловил. Правда, ни шиша не поймал…

Во мне проснулся историк-краевед:

— Это когда было? Когда царь на богомолье в Корнилиево-Комельский монастырь ездил? И царь сам рыбу ловил?

— Ну сами цари рыбу не ловят, — назидательно, словно ребенку, объяснил Борис. — Мужики с бреднем идут, а царь смотрит, забавляется. Тут те и забава, и рыба свежая… А вот рыбы тогда так и не наловили. Иван Васильич холопов приказал выпороть.

— Правильно сделал, — поддакнул Андрей.

— У царя — не клевало, а выпороли холопов? — возмутился я.

— А они, от большого ума, решили место выбрать получше — чтобы удобно было царю-батюшке, и вид красивый. И выбрали, где в озеро ручеек впадает. А ручеек-то этот из минерального источника. Рыба его на дух не переносит! Мы с Борькой этим мужикам потом задницы и лечили… Они ведь недели две сидеть не могли, — со смехом закончил старик.

— И с десяток тогда к нам пришло, — дополнил Борис рассказ про царя-изверга.

Мне оставалось только покрутить головой. Иван Грозный был в наших краях в году эдак тыща пятьсот шестьдесят каком-то… Для дедушек в полтыщи лет Андрей и Борис сохранились неплохо…

— Ну коли все решили, так мне пора, — засобирался Андрей.

— Я тоже пойду, — поднялся и Борис.

Мы остались вдвоем с Ярославом. Кажется, он хотел мне что-то сказать. Неужто про Машку? Вот об этом мне говорить не хотелось.

— Выпьем? — предложил Ярослав, и я неопределенно кивнул.

Я уже в который раз рассматривал жилище Ярослава. В отличие от моего, напоминавшего одноместный номер в гостинице, его покои были не в пример больше и богаче. На стене, покрытой тяжелым ковром (назвал бы персидским, но не знаю, в чем отличие персидского ковра от узбекского или туркменского), висело оружие: полный рыцарский доспех, щиты, из-под которых картинно выглядывали лезвия мечей и рукояти протазанов. У окна — письменный стол, увенчанный компьютером со всеми наворотами — принтером, сканером. Рядом с жидкокристаллическим экраном лежал осиновый колышек…

Все свободное пространство занято книжными полками. Какой-то системы там не было. Монографии по истории и медицине соседствовали с трудами экзистенциалистов, Ломоносов (оды!) — со справочниками по растениям, а трактаты по дзен-буддизму — с каталогами оружия и альбомами импрессионистов.

Один из шкафов забит фолиантами в кожаных переплетах, от XVII до XIX веков. Немало было и иностранных книг. Причем около сотни напечатаны готическим шрифтом. Если учесть, что немецким (равно как и другими европейскими языками) я не владел, то уж готический шрифт представлялся сплошной криптограммой. Ну если Гете и Шиллера я хотя бы читал на русском языке, то кто такие Вильдинхейм, Кестле и Рильке — даже не слышал…

Кроме кабинета, где я бывал неоднократно, и спальни, куда заглядывал, в покоях оказалась еще одна комната, дверь в которую была замаскирована книжным шкафом. Что там еще находилось, я мог только догадываться. Сейчас бы не удивился, обнаружься там машина времени или выход в другую Галактику. Но Ярослав принес оттуда бутылку водки, закуску и кофейник…

Выпили не чокаясь. Закусили. Налили по второй. И только после этого начался разговор, тяготивший нас обоих.

— Машка — девка взрослая. Честно скажу — ухажеров у племянницы всегда хватало. Ну об этом сама расскажет, если захочет. Не помню только, чтобы сама она в кого-то влюблялась. А в тебя втрескалась еще в лесу.

— Когда и успела?

— Когда ты ее старым сухарем потчевал. И в бою себя как герой вел. Ну а дальше — не трудно было предугадать.

— Герой… На плече у девчонки рыдал… — скривился я.

— Самокритичен, однако, — с удовлетворением сказал Ярослав, подтягивая поближе тарелку с бутербродами. Выбрав именно тот, который я хотел взять, наставительно произнес: — Ты рыдал не от страха, а от чувств. Кто в первом бою не рыдал? Либо псих, либо садист. Вряд ли ты ее сильно удивил. Наоборот! Да и девчонка эта, насмотрелась такого, что тебе и не снилось.

Тут до меня стало доходить: если Ярославу под девяносто, то вряд ли его сестра намного младше…

— Хочешь сказать, что Маша меня старше будет? — не выдержал я.

— Ей столько лет, насколько она выглядит, — отрезал Ярослав и сурово посмотрел на меня: — Пластические операции у нас не делают. Проблема-то в другом. Елена, сестрица моя, оборотничество приобрела. А Машка уже родилась такой. С рождения оборотень, а они, урожденные, детей иметь не могут. Если у вас с ней что-то серьезное будет, то имей это в виду. И не думай, что я это тайком говорю. Машка меня попросила.

Ярослав вздохнул свободней и начал разливать по третьей. А я опешил. Стало быть, рыжая имеет на меня виды…

— А Маша знает, что я женат? Что у меня дочь растет? — потянулся я за рюмкой, пытаясь подавить смущение.

— Знает. Она согласна, чтобы твоя жена переселилась сюда. Если жена рядом — то ты как священная корова… Но пока ты здесь, а жена там, ты у нас считаешься холостым. Вроде дочка у тебя почти взрослая? Пусть школу с институтом заканчивает, а уже потом — сюда. Машка ее в белку превращаться научит…

Я чуть не стал заикой…

— А-а-а — в з-зайца, нельзя? — с трудом выговорил.

— Можно. Только в белку выгоднее. Если бегаешь в звериной шкуре, то и проблемы соответствующие. Белка-то по деревьям скачет. Там и хищников меньше, да и обзор лучше.

«Кажется, пора собираться домой», — подумал я и стал подниматься. Правда, в бутылке еще что-то оставалось. Ну и хрен с ним! Лучше уж пойду собирать вещички. Хотя какие там у меня вещички? То, что накопилось здесь, — подарки Ярослава, Бориса и оружие и других, брать с собой не будешь.

Глава шестая

ОБРАТНЫЙ ПЕРЕХОД

Я не помнил, как меня протащили в Застеколье, но теперь волновался. И напрасно — переход прошел просто. Никаких полупрозрачных вуалей, радужного свечения, мерцающих мембран, всасывающих героя. Мы просто вышли из крепости, прошли шагов десять и… оказались на поляне. Борис сунул мне в руки заряженную ракетницу и показал направление, куда отнесли тела. Потом помахал и… исчез. Растворился. А я пошел смотреть… Нужно было точно знать, куда вести спасателей.

Вышел я из ранней осени и пришел в позднюю зиму или очень раннюю весну?

Лучше бы не ходил… Хорошо, что пережитое уже слегка закалило характер. Иначе бы заработал двухнедельную истерику. Все-таки вытаивающие из-под снега трупы выглядят страшно. Вернее — остатки трехмесячной давности. Отвернувшись, я выпустил в небо ракету.

Палатка была там, куда я ее поставил первоначально, но стояла она надежнее, нежели у меня… Запас продуктов был порядком прорежен, чтобы не было лишних вопросов, но заветная фляжка (личный НЗ!) оказалась на месте.

По моим подсчетам, за мной должны явиться на следующий день. Если не спешить, то литра водки должно хватить, чтобы поддерживать легкое опьянение в течение суток, потому что находиться неподалеку от мертвецов на трезвую голову не рекомендую. А ведь еще придется время от времени проверять, чтобы не забрались какие-нибудь падальщики…

Рядом с фляжкой обнаружился блок сигарет, и я с удивлением отметил, что все это время не курил и даже не вспомнил о сигаретах.

В мешке были не только суповые пакеты, но банки с консервами, галеты, шоколад. Хватит, чтобы изобразить нехитрую закуску.

Но напиться не удалось. Водка оказалась противной и в горло лезла с трудом. Замучился, пока протолкнул в себя половину кружки… Долгожданная сигарета после первой затяжки вызвала приступ кашля, как у астматика. А в довершение я услышал рокот вертолета.

Вертолет еще только-только коснулся земли, а из него высыпалось человек пять в камуфляжах. Четверо с автоматами. Тот, что был без оного, подошел ко мне.

— Здравия желаю, господин полковник, — почтительно поприветствовал я.

Унгерн оглядел меня оценивающим взглядом. Кажется, пересчитал количество рук-ног и прочих конечностей. И только убедившись, что второй головы у меня нет, поприветствовал:

— Здравствуйте, господин Робинзон. Допекло? Или важные новости?

Я слегка выдержал паузу. Потом сказал:

— Я обнаружил и первую, и вторую группы. Все здесь…

Унгерн понял все сразу. Грустно посмотрел на маленький вертолет. Отошел в сторону, чтобы не мешал шум винтов, а потом долго говорил по мобильнику. Когда закончил переговоры, подошел ко мне:

— Сейчас подъедет милиция, тьфу ты, полиция. Формально, розыскное дело по пропаже групп находится в местном райотделе. Потом, разумеется, мы его заберем. Пойдемте, — кивнул он своим парням.

Когда подошли, одному из парней стало плохо. Схватился руками за горло и отскочил за кусты…

— М-да… — протянул полковник. Не иначе решал — увольнять парня или нет. Снял кепи и широко перекрестился.

Стаканов не было. Алюминиевую кружку пришлось отдать полковнику, как старшему по возрасту и по званию. С парнями поделился пустыми банками. Автоматчики, старательно скрывавшие шоковое состояние, возражать не стали. Когда я разливал, Унгерн кивнул в сторону подчиненных:

— По чуть-чуть…

Я тоже кивнул — самим мало.

Выпили молча. Еще раз перекрестившись, полковник погнал своих людей — кого к трассе, встречать полицию, кого — к телам. Мне он задачу не «нарезал», и потому я поставил на костер котелок со снегом и вопросительно посмотрел на начальника. Тот кивнул…

— Полиция сюда прибудет часа через два, не раньше. Есть время поговорить. Потом уже не будет… Олег Васильевич, как вы их нашли?

— Нашел по запаху и сообщил вам, — изложил я подготовленную в Цитадели версию.

— И это все?

— Официально, да. А если я вам изложу то, как было на самом деле, то вы мне не поверите. Хотите?

— Попробуйте.

И я рассказал полковнику о своих злоключениях в лесу, знакомстве с защитниками Цитадели, своем обучении и, наконец, о сражении. Кое о чем, разумеется, умолчал. Рассказ уместился в двадцать минут…

Полковник слушал не перебивая. Даже сам заварил чай, чтобы не отвлекать меня от рассказа. А когда я закончил, сказал:

— Самое смешное, что я вам почти верю.

— Даже так? — удивился я.

— Место, где вы нашли тела… Я запомнил его с прошлого раза. Этот овражек был абсолютно пустой. Есть записи. Это первое. Второе: я не судмедэксперт, но опыт большой. Могу сказать, что уровень разложения у всех одинаковый. То есть погибли в одно время. А пропали группы с интервалом в месяц. В-третьих, смерть от холодного оружия разного типа будет установлена. И, в-четвертых, вот.

С этими словами полковник протянул мне обломок стрелы. Да, не доглядели…

— Значит, просто списать на загадочных убийц не удастся? — невесело спросил я. — «Глухарь» попытаются расследовать? И больше всех будут «трясти» меня, как обнаружившего тела?

— Конечно. А как бы вы хотели? Из вас же еще и стрелочника попытаются сделать. Готовьтесь, что будут в убийствах обвинять. Если расскажете эту историю, примут за психа. Ну коли опубликуют, так читатели будут тыкать носом в заимствования. Эдакий заповедник славянской нечисти с заставой богатырскою, которая чужую нечисть не пускает. А прекрасной царевны не было, которая в лягушку превращается? Вишь, глазенки-то блудливые… Ладно, с этим пусть ваша жена разбирается.

Я только растерянно улыбнулся: «Вот ведь, гад гэбэшный! Прямо-таки в точку попал…»

— Готовьтесь, будут нас с вами трясти, — спокойно изрек полковник, наливая себе и мне. — И местные, и московские. Помните, что один из пропавших — ну, из погибших, сын влиятельного лица. И этому рассказу не поверят. А раз я вас направил — то будут трясти и меня. Полковник для этих людей — не шишка. Думаю, что вы уже все поняли. Посему давайте-ка еще по чуть-чуть…

«Трясти» меня начали сразу. Когда местные сыскари вкупе со «скорой» вывезли тела, нагрянуло начальство. Вся поляна была полна звездами и животами. Некоторые (в том смысле, что не звезды и животы, а их обладатели) начинали орать. Грозили такими карами, что выполни они хоть половину, мы с Унгерном пожалели бы, что родились на свет.

А потом прилетела московская «шишка». По телевизору она (то есть конечно же он) выглядел привлекательнее. Ну правильно — имиджмейкеры, гримеры, правильная постановка света… При появлении высокого лица, все генералы съежились.

— Значит, Никита погиб, — негромко произнес сановник. — А вы, стало быть, тот человек, который был отряжен в поиск? Олег Васильевич Кустов, если не ошибаюсь?

— Ну не то, что бы отряжен, — заюлил я. — Скорее, пытался найти. Примите мое соболезнование, — и, неумело протянул правую руку, пытаясь приобнять его левой.

И тут случилось неожиданное. Сановник схватил мою руку и… заплакал. Сейчас передо мною было не значительное лицо государства, а безутешный отец, потерявший ребенка. Я обнял его за плечи и прижал к себе. Надо было видеть лица охраны и генералов… По логике, меня уже должны были отшвырнуть в сторону и уронить мордой в грязь. Но у хранителей тела смелости на это не хватало. Не на меня, разумеется, а из-за нештатного поведения начальника.

— Я все расскажу. Только не для всех, — начал я.

Но он уже взял себя в руки:

— Да, вы все расскажете. И вы, генерал, тоже, — повернулся он к Унгерну. — Указом Президента вам присвоено очередное звание. Вы помните — я обещал, что если найдете мальчика, то быть вам генералом…

— Но… — начал было Унгерн, но был остановлен властным движением руки.

— Мне нужно улетать. Мои личные переживания, — горько усмехнулся московский гость, — никому не нужны. Впрочем, это правильно. Жду вас генерал-майор вместе с Олегом Васильевичем. Кстати, генерал, какое звание ему присвоено?

— Никакого, — удивился Унгерн. — Оформлен как вольнонаемный сотрудник. У него же ни образования соответствующего, ни выслуги. Да и больше тридцати пяти. Если только прапорщиком.

— Прапорщиком? Кандидату наук прапорщиком… как-то несолидно. Кажется, последнее звание Кустова было старший лейтенант милиции?

— Старший лейтенант юстиции, — подсказал Унгерн. — Кустов был следователем.

— Юстиции? Ну тогда проще. Вначале восстановите ему прежнее звание, а капитана по своей линии присвоим. Да-да, — кивнул сановник кому-то из свиты, — капитаном. Придумаете, как оформить… Честь имею.

Важное лицо, ведомое телохранителями, отбыло. Вслед за ним расползлись и начальники. Я и сам бы с удовольствием уполз, но был вежливо, но жестко подхвачен под локоть и препровожден в вездеход.

Беглый допрос начался сразу. У меня не было времени сочинять что-нибудь. Да этой задачи передо мной никто не ставил. Поэтому рассказывал все как есть. Естественно, что утро следующего дня встретил в аккуратной и чистенькой одноместной палате. Койка и табурет были наглухо прикреплены к полу. Все удобства — душевая кабинка и унитаз за пластиковой дверцей.

Кормили вполне сносно. Еду мне приносил крепкий парень в белом халате, но без знаков различия. Правда, завтрак был своеобразным и однообразным — каша (иногда рисовая, иногда пшенная), ломоть хлеба с маслом и некрепкий чай, отдающий вениками. Обед — суп, пшенная (рисовая) каша и компот. Ужин — жареная рыба с рисом (гречкой). Напоминало пионерлагерь моего глубокого детства. Или — армейский паек времен службы в армии. Кормежка настолько осточертела, что хотелось бросить миску в морду конвоира. Останавливала мысль о том, что именно этого от меня и ждут. Ждут, чтобы сорвался. И тогда уже точно я буду знать, что сижу в психушке. А пока мог еще тешить себя иллюзиями.

Мой «рабочий» день начинался сразу после завтрака. Иногда мне ставили ноутбук, а иногда авторучку и пачку бумаги. Цветные карандаши принесли один раз, но посмотрев мои аляповатые рисунки, на которых елки было не отличить от неандертальцев, рисовать более не заставляли. Иногда авторучку. Иногда я садился за стол напротив кого-нибудь из людей «в штатском» и начинал рассказывать. Иногда ко мне приходил какой-нибудь гипнотизер и пытался размахивать перед носом блестящим шариком. Правда, гипно, экстра и прочих «сенсов» я разочаровал, так как оказался не подверженным гипнозу. Не знал… Однажды меня обмотали липкими проводами и попытались проверить на детекторе лжи. На вопросы — изменял ли жене и не являюсь ли алкоголиком, я так бодро ответил «Да!», что «Полиграф Полиграфович» жалобно запищал и выдал что-то похожее на ленту Мебиуса… Детектор сломался напрочь. Та же судьба постигла и второй аппарат. Третьего не нашлось. Пару раз мне вводили какую-то дрянь и опять — спрашивали, спрашивали.

Как-то от инъекции закружилась голова — буквально на миг. Но у той мымры в белом халате морда была сплошное разочарование. Кажется, ждала чего-то другого. Врать не буду, физического воздействия, вроде конвейера или мордобития, не было. Ну если не считать, что на первом допросе мне сунули яркую лампу в глаза, а один «дознаватель» заорал: «Говори правду, падаль!», а другой стукнул мне по физиономии. Сдачи я дать не успел, но лампа взорвалась вместе с плафоном, а ее обломки, аккуратно миновав меня, поранили обоих допросчиков. Через пару часов их привели из травмпункта с пластырем на физиономиях. Испуганно пялясь, они долго извинялись, уверяя, что не знали, что перед ними старший по званию… «Врут, собаки» — мысленно констатировал я. Впрочем, больше они у меня не появлялись. Были другие. Спрашивали, угрожали… В конечном итоге от меня отстали. На прощание одна бесполая швабра в чине полковника медицинской службы порекомендовала мне взять лицензию на занятие парамедициной.

К высокому московскому гостю меня так и не вызвали. Хотя, вероятней всего, ему показали запись какой-либо беседы. На свободу (а как еще скажешь?) я вышел месяца через два. И случилось это уже в августе. Дочь за это время успела только закончить десятый класс, а ведь могла и замуж выйти. Жена тоже не успела обзавестись новым мужем. С работы (и с основной, и с неосновных) меня, естественно, уволили. И директора школы, и завкафедрой понять можно — им пришлось искать мне замену. Правда, счет в банке пополнялся исправно. Капитанское жалованье (да-да, не обманули!) было большим, а по моим прежним представлениям — очень большим, но… Всю жизнь я зарабатывал деньги собственным трудом. Теперь же, когда их давали мне просто так, было непонятно и дико!

Меня никто не трогал. Попытка зайти в здание, втиснувшееся между УВД и библиотекой, успехом не увенчалась. Унгерн не объявлялся. Ситуация патовая. Кто я сейчас — непонятно. Так бы и болтался, как… цветок в проруби. Интернет и книги не спасали от скуки. Может, начал бы пить…

Из ступора меня вывел сосед, Алексей Альбертович, бывший диссидент — алкоголик, пострадавший в советское время за приверженность к монархистским идеям. Собственно, глобальных идей не было. Студенты-филологи собирались в общежитии, а, прикончив пару-тройку бутылок, начинали петь песни. Дальше «Боже царя храни» и «Так громче, музыка, играй победу» их знание белогвардейского фольклора не продвигалось, но парней, на всякий случай, выгнали из института и исключили из комсомола. Правда, потом восстановили всех, за исключением соседа. Кажется, Альбертович еще и обматерил декана! Его, невоеннообязанного по зрению, признали годным к строевой службе и отправили в солнечную республику Коми охранять зеков. Пребывание в рядах Советской армии полностью излечило парня от антисоветских идей, но зародило графоманию. Алексей с завидным упорством писал исторические романы, отличавшиеся блестящим знанием предмета и абсолютной «нечитабельностью». Мне довелось как-то прочитать пару страниц его опуса, но на большее уже не хватило.

«Я нанесу ему удар в верхнюю правую часть его щита, — вскричал граф де Ля Кен и вскинул свое копье, изготовленное лучшими испанскими мастерами из самых крепких пород тикового дерева, на плечо. — И пусть этот бесчестный чревоугодник попытается уклониться от удара.

Дамы, сидевшие на трибунах, замерли от сладкой истомы, внезапно сковавшей их тела. И каждая из них мечтала, чтобы граф посвятил удар именно ей. Но де Ля Кен предпочел не называть имя дамы своего сердца, чтобы никто не догадался о его возлюбленной, которая уже давно ждала его в милой полуразрушенной башне в деревне Ширманьяк».

Алексей не признавал компьютеров и Интернета и все труды печатал на старенькой пишущей машинке, лишившейся двух клавиш — «т» и «а». Романы получались на несколько сотен страниц и после их завершения приходилось вписывать пропущенные буквы. Работенка, та еще… Потом рукописи отправлялись в различные издательства. Обратно они, естественно, не приходили. Это Мартину Идену было хорошо. Написал, отправил. Вернули из одного — отослал в другое издательство. Ну и так далее. Теперь, когда рукописи издательствами не возвращаются и не рецензируются, стало гораздо хуже.

Алексей печатал по пять экземпляров. Четыре отправлялись на почту в обычное турне, а пятый «авторский», отдавался на прочтение нам. Каюсь, но разбирать текст пятой копии я перестал после чтения еще первого романа. Возни много, а удовольствия — пшик. Теперь, получив очередную рукопись, я просто открывал ее в начале, середине и в конце, честно прочитав по нескольку предложений. Этого вполне хватало, чтобы поддержать разговор с автором. Дескать, книга гениальна, но вот тот эпизод, где «графиня принимает в своем будуаре двух мавров», гораздо интереснее, нежели тот, где она пытается перекусить клещами замок от пояса верности. Все остальное автор договаривал сам…

Отправив роман по издательствам, Алексей Альбертович ждал два месяца. Потом осознавал, что печатать его опять не собираются, впадал в долгий запой, в процессе которого пятый экземпляр выносился во двор и торжественно сжигался. К этому процессу все так привыкли, что даже злобная дворничиха не ругалась, а грустно и доверительно просила быть аккуратнее с огнем.

Но у Алексея была одна неоспоримая черта — упорство! Свой принцип — пять машинописных страниц в день! — выполнял неукоснительно. Отработав смену на заводе, он «выдавал» искомую цифирь, чего бы ему это ни стоило. В выходные дни и в период отпусков «норма выработки» увеличивалась вдвое. Отвлечь его от работы мог только запой… Да и в запоях он в пьяном азарте пытался что-то печатать… Обычно за год он создавал полтора-два романа.

Когда приятель в очередной раз отдал на поругание пламени «шедевр», я понял, что созрел для писательства.

На всякий случай перечитал лучшие методические пособия для молодых авторов — Стивена Кинга, Юрия Никитина и, уже помянутого выше, Джека Лондона. За месяц ваш покорный слуга написал триста страниц. Но самое удивительное, что роман напечатали!

Публикация привела к неожиданным последствиям. Я сейчас не говорю о форумах, с их стандартными изречениями: «Персонажи — картонные», «Аффтара — в печку!» Остальной люд писал не лучше, но и не хуже меня, но отзывы были примерно такими же. Дело не в отзывах и не в копеечном гонораре. Как оказалось, что тайна псевдонима — это фикция. Уже через пару дней ко мне домой приплелся мрачный субъект, который долго и нудно уточнял месторасположения Цитадели, цели, задачи и предмет ее существования. Потом появлялись другие. Разного пола и возраста.

Конечно, я знал, что в нашей стране живет много чудаков. Но что их будет ОЧЕНЬ МНОГО, предположить не мог!

Я полагал, что буду писать продолжение. Но случилось нечто… Во-первых, когда я проходил мимо одной из пятиэтажек, в меня бросили холодильником. Я бы еще понял, если бы сверху бросили яйцо, пакет с водой или бутылку. Но холодильник — это уже перебор. А главное, лоджии были девственно пусты, а оконные рамы прикрыты на всех этажах. Это было только начало.

В Сбербанке оказался стерт мой лицевой счет, куда перечислялось мое жалованье (или пенсия?). Теоретически такого быть не должно. И только благодаря нашей обруганной бюрократии, дублирующей денежные перечисления не только в электронном, но и в бумажном варианте, удалось добиться справедливости. Но сидеть без денег пришлось почти месяц! И, наконец, случилось то, чего я подспудно ждал…

Рядом со мной остановилась машина с тонированными стёклами. А дальше — классика! Дверца открылась, кто-то толкнул в спину, а кто-то принял. И вот я сижу, зажатый с двух сторон двумя бугаями, свинокабанами или бандерлогами!

Свинокабаны мне кого-то напомнили. Ба… тех «неандертальцев», с которыми пришлось повоевать.

Примерно через полчаса машина остановилась. Меня вытащили, подхватили под локти и быстро провели в какое-то помещение, наподобие подземного гаража. А там — по длинному коридору, со множеством дверей, одна из которых была приветливо открыта.

— Раздевайся, — прорезался голос у конвоира.

— Зачем? — поинтересовался я. Вместо ответа получил удар по почкам. Дальше перечить не хотелось. Когда остались одни трусы, я замешкался…

— Снимай все, — вновь приказал конвоир.

Мордовороты небрежно сгребли барахло и вышли, а я остался лишь с часами на руке. На них свинокабаны почему-то внимание не обратили.

Дверь захлопнулась. Раздался звук задвигаемого запора — простого, как в коровнике, но более надежного, нежели электронный или ригельный.

Хочешь унизить кого-либо — раздень его донага. Но скоро об унижении я перестал думать. Бетонный пол способствует…

Чтобы сохранить тепло, попытался скрючиться в позе эмбриона. Помогло мало. Чтобы хоть как-то согреться, попытался побегать, попрыгать. В общем, провести ряд физических упражнений. Провел. Вроде бы немного согрелся. Но скоро стал снова мерзнуть.

С того времени, что я провел в лесу и в Цитадели, стал проще относиться к вопросам жизни или смерти. А может, более цинично? Посему попытался мыслить логически.

Меня похитили. Вероятно — это как-то связано с «Застекольем». Да не как-то, а на сто пудов! Попытаются уморить меня в этой камере? Какой смысл? Проще было убить сразу. Например, наезд со смертельным исходом. Полиция, разумеется, искать будет. Дня два. Для очистки совести и проведения всех форм оперативно-розыскных мероприятий по «глухарю», по телевидению попросят откликнуться свидетелям. Через два месяца дело будет приостановлено и положено в архив. Тут и Унгерн ничего не сможет поделать. Тем не менее меня не убили. Значит, я нужен живой. А здоровый ли? Что же, посмотрим, а пока попробуем идти от противного. Если голый человек проведет ночь на бетонном полу, что с ним будет? Вероятней, воспаление легких. Если здоровье слабое, то с летальным исходом. Что же, господа похитители. Ежели я нужен живой — сами и спасайте!

С этой «бодрой» мыслью я лег на пол, раскинув руки по сторонам, пытаясь дать понять тюремщикам, что моя цель — максимально быстрее привести свое тело к трупному окоченению. Смущало — ведется ли за мной наблюдение? Если да, то часа через два за мной прибегут и начнут что-нибудь делать.

Я оказался прав. Пришли через полчаса. Стало быть, визуальное наблюдение имелось. Опять же, меня попытались словесно и чувствительными тычками заставить подняться с пола. Но, видимо, приказа приступать к избиению у надсмотрщиков не было, а на мелкие раздражители я не реагировал. Мои свинокабаны ушли. Возможно, за инструкциями к более высоким БАНДЕРЛОГАМ, но вскоре я почувствовал, что в камере стало значительно теплее. Откуда именно исходило тепло, я так и не понял. Да и какая, к лешему, разница?

В голове прокручивались сценарии — один дурнее другого. Правда, идею рукопашной схватки с тюремщиками я отмел, как бредовую. Будь я в кольчуге, с кистенем, еще решился бы. А так… Будут ли меня допрашивать? Безусловно. Пытать? Несомненно! И какие пытки? Понятное дело, что пыток не выдержу и всё расскажу. А всё — это что? Чего я могу рассказать? О Цитадели? О количестве бойцов, их табельном оружии? Все, что я знал, написал в книге.

Утром никто не пришел. Еды или кофе ни одна зараза не притащила.

Около 12 дня (если верить часам) дверь открылась. Вошел один из давешних конвоиров и хмуро буркнул:

— На выход. Пасть не открывать, вопросы не задавать.

Меня любезнейшим образом (почти без пинков) провели по длинному коридору, потом — по лестнице и препроводили в комнату, где усадили на табурет, с вмурованными в пол ножками. Нарочито грубый стол — столешница, положенная на козлы. Стол а-ля НКВД. А за столом…

А за столом, на фоне окна с решеткой, сидела роскошная брюнетка с ярко накрашенными губами, в кожаной куртке. Не то — женщина-вамп, не то — комиссар из «Оптимистической трагедии».

Еще раз повторюсь — если хочешь унизить человека, раздень его донага. Вероятно, на это и было рассчитано. Но понимая это умом, инстинктивно попытался прикрыться ладонями.

— Думаешь, увижу что-то принципиально новое? — хохотнула брюнетка.

— Не знаю, — интеллигентно проблеял я. — Неприлично перед дамой…

— А я, дорогуша, в данный момент не дама, а ваш, так сказать, следователь. Ну а если понадобится, — сделала она многозначительную паузу, — то и палач.

Дамочка вышла из-за стола, продемонстрировав ноги манекенщицы и туфельки на высокой шпильке. Прошлась по комнате. Потом мягко, как пантера, развернулась и сделала то, что в фильмах с Ван Дамом называется «мельница». Шпилька прошелестела в миллиметре от моего лица…

— Ну что, родной… — ласково проговорила она, усевшись передо мной на корточки, — сам все расскажешь? Или помочь? А я ведь могу и по твоему «хозяйству» постучать. — В глаза смотри, сука, в глаза! — прокричала брюнетка, хватая меня за волосы…

Она привычно крутанула кистью, словно пыталась намотать волосы на руку. Не иначе, имеет опыт драк на дискотеках. Сейчас рефлекс подвел — короткие волосы выскользнули, а я стукнул барышню лбом в переносицу.

Удар был грязный, и провел я его от души. А женщине, будь она хоть суперкаратисткой, справиться с мужиком непросто.

Пока барышня была в «отключке», я ее раздел. Не для того, чтобы попользоваться (а хороша, чертовка!), а в других целях. Куртка, к сожалению, не подошла, но блузкой обмотал чресла.

Саму «палачку» связал ее же колготками. Если верить рекламе — прочная штука! Дверь в кабинет удалось забаррикадировать с помощью столешницы, уперев ее в табурет, у которого, очень кстати ножки были вмурованы в пол. Осталось найти сотовый телефон, непременный атрибут хорошеньких женщин. При всем моем склерозе на цифры, некоторые номера я умею запоминать…

Между тем, брюнетка начала подавать признаки жизни. Застонала, открыла глаза. Судя по внешнему виду (кровь, набухающие мешки под глазами), сотрясение мозга ей обеспечено… Крепкая, однако. «Удар гоблина» не каждый мужик выдюжит.

— Идиот, — простонала она. — Нос сломал, дебил.

У брюнетки был совершенно нормальный голос. В том смысле, что голос обычной, хоть и травмированной женщины, а не комиссарши.

— А ты? Ножками машешь, пугаешь…

— Да ничего бы я тебе не сделала. Попугала бы и всё… А ты… Сволочь ты. Хоть и кандидат наук…

— Миленько… — хмыкнул я, прислушиваясь к шуму за дверями.

— Ты меня лучше развяжи. Иначе — хуже будет! — оживала дамочка прямо на глазах. — Я щас крикну, тебя по стенке размажут!

— Попробуешь орать — заткну рот трусами, — проникновенно произнес я. — Будешь трепыхаться — отымею тебя, как Бобик Жучку… Веришь?

Замолчала и зажмурилась. Значит, поверила. Все же, девушка небезнадежна. Можно бы провести беглый допрос, но о чём ее спрашивать, я не знал. Будем ждать.

Ожидание не затянулось. Минут через двадцать в коридоре раздались крики и прозвучала пара коротких очередей. Спецслужбы работать умеют.

— Капитан, ты живой? — донесся знакомый голос.

— Так точно, господин генерал! — бодро отозвался я, принимаясь за разбор баррикады.

Надо бы немного подождать. За дверью оказался не Унгерн, а один из бандерлогов. Громила, завидев на полу девушку, зарычал и кинулся на меня. Спасти могло только чудо…

Этим чудом стал генерал. От его удара здоровенный детина чуть не врезался в стенку. Хорошо, что не в меня. Стена прочней… А еще говорят, что наши генералы неспортивные!

— Да, Олег Васильич… — протянул генерал, осматривая кабинет. — Наделал ты шороха. Однако выкрутился. Да еще и пленника, виноват, пленницу захватил. Чем это ты ее? Табуретом? Он же… — не досказал генерал, озадаченно потрогав вмурованный в цемент табурет.

— Головой, — виновато протянул я.

— Молодец, господин капитан. А чего же ты девушку-то раздел? Не утерпел?

— Ага, — кивнул я. — Гормоны взыграли… Думал, успею.

— Шалун, однако, — покачал генерал головой.

— Так он кто? — раздался голос моей пленницы. — Капитан или кандидат?

— Вот неугомонная, — удивился я настырности девицы. — Тебе-то какая разница?

— Эх, Васильич… — по-отечески вздохнул генерал. — Девушка профи. Ее нацелили на кандидата наук, интеллигента. Она и подготовилась соответственно.

— Козлы, — всхлипнула барышня.

— Видите ли, сударыня, — нагнулся генерал к пленнице, — в нашей стране кадровый голод. Так, что мы, когда надо, — капитаны. А когда надо — кандидаты. Хошь — в науке, хошь — в партии.

— Или — в мастера спорта, — огрызнулась девица, пытаясь дотянуться до носа хотя бы плечом.

От такого комплимента я был готов простить барышне все ее грехи, вкупе с изменой родине. Но начальник был тверд, аки скала.

— Хлопцы, забирайте всех. Только барышне вещи отдайте, — приказал Унгерн. Насмешливо посмотрев на меня, добавил: — И камуфляж поищите для коллеги.

Пока «хлопцы» забирали «трофеи», уводили «военнопленных», Виктор Витальевич вытащил из кармашка фляжку. Собственноручно отвинтив колпачок, накапал медикаментозные двадцать капель.

— Извини, больше не дам. Тебе еще работать.

— Виктор Витальевич, перекусить бы, — жалобно проскулил я. — И сигаретку…

Ухмыльнувшись, некурящий генерал протянул мне сигарету и, щелкнув зажигалкой, гордо изрек:

— Видишь, какой я заботливый. Стараюсь, понимаешь, для личного состава.

— Когда и успели, — жадно затягиваясь, покрутил я головой.

— Ты про сигарету? У парней стрельнул. Предполагал, что ты тут маешься… Ну а как тут оказался — разговор отдельный. Расскажу. А теперь — поехали-поехали. В здании может быть какая-нибудь пакость, вроде мины. Саперов и времени у меня нет. По дороге в какой-нибудь минимаркет заскочим.

По дороге Унгерн остановил машину и, не перепоручая никому, лично выскочил в палатку. Меня в это время охранял один из спецназовцев. Когда парень снял маску, я узнал в нем одного из тех, кто забирал меня из леса. Стало быть, группа московская. Откуда она здесь? И сам генерал должен был сидеть в первопрестольной. Ладно, все вопросы потом.

Генерал вернулся с огромным пакетом. Усаживаясь, бросил мне пачку сигарет «Кэмэл». Не стал экономить. Или намек на то, какие сигареты мне положено курить?

Мы прибыли. При входе в здание у меня никто не спросил пропуск. Может, оттого, что был вместе с генералом, а может, приняли за своего, из-за камуфляжа.

Пока чайник закипал, Виктор Витальевич сервировал стол. Опять со всей своей немецкой аккуратностью раскладывал салфетки, выставлял одноразовые мисочки и стаканчики. Не спеша нарезал хлеб, укладывал на него колбасу и рыбу.

От его медлительности я чуть не завыл! Но человек — существо терпеливое. Мой кот уже трескал бы второй бутерброд, а я дотерпел до чая.

Когда процесс релаксации подошел к концу, мне было позволено закурить. Отказываться не стал, но удовольствия не получил. Даже не докурил сигарету до половины.

— Ну, Олег Васильевич, готовы разговаривать? — риторически спросил генерал. — Вопросов, вероятно, у вас море. Правда, не на все из них я могу ответить. Не потому, что тайна. Все равно вы в этой тайне уже по уши.

— С ответами туго? — с пониманием кивнул я.

— И с ответами, да и вам не все положено знать. А если чисто формально, — тут голос генерал-майора госбезопасности построжел, — то вы нарушили подписку о неразглашении государственной тайны.

— Когда это?

— А книгу кто выпустил, а? Это разве не разглашение?

— Почти, — позволил я возразить начальству. — Такие книжонки сегодня штампуют все, кому ни лень.

— Штампуют-то, штампуют. А кто из вашего брата, борзописучего, был участниками реальных событий? И подписки о разглашении гостайны никто не давал.

— Ну, возможно, кто-то и был, — неуверенно протянул я. — Сколько талантливых писателей. Не мне чета…

— Ну да ладно, — прервал мои разглагольствования генерал. — Сейчас речь не о литературе. Кстати, а почему вы такой псевдоним взяли — Комельский?

— Так река есть такая — Комела. Между прочим, эталон чистоты воды в области.

— А, вот оно что, — удовлетворенно проговорил генерал. — Но сути-то дела это не меняет. Подписку-то вы нарушили…

— И что теперь делать? — поинтересовался я.

— Что делать? Вам, товарищ капитан, за что деньги платят? За сохранение государственной безопасности. Вы тут четыре месяца дурью маетесь, а вам зарплата идет, как действующему сотруднику.

— А я-то тут при чём? — искренне возмутился я. — Меня бросили, забыли. Я как-то в отдел попытался пройти — мол, дайте приказ — что делать, так меня даже внутрь не пустили. Мол, знать не знаем никакого Кустова. Иди, мол, гражданин, отсюда, да не мешай работать. Почему так? На кой мне вообще звание присвоили?

— Тайна сия великая есть, — усмехнулся генерал. — Решение было такое принято — дать вам, господин капитан, отдохнуть от всех передряг. А заодно посмотреть, не проявит ли к вам кто-нибудь интерес. Особенно, когда вы книжки начнете строчить. Это наши аналитики рассчитали. А вы ведь и начали… Так что — вперед, жалованье отрабатывать…

Часть вторая

СТЕКОЛЬЩИКИ…

Глава первая

ПОЛНОМОЧНЫЙ ПРЕДСТАВИТЕЛЬ

Заяц трепаться не любит, а генерал-майор — тем более. Если Унгерн сказал — нужно отрабатывать жалованье, значит, его придется отрабатывать по полной программе. Правда, перед тем как «нарезать» задачу, Унгерн подсластил пилюлю. Или напротив, усугубил положение, взвалив на мои хрупкие плечи еще один груз…

— Распишитесь, — тщательно скрывал удивление холеный высокопоставленный чиновник. — Да-да, вот здесь, пожалуйста, — свистящим шепотом добавил он, нежно вкладывая мне в руку настоящий «Паркер».

Хорошая ручка, давно о такой мечтал. Вот будет у меня лишняя тысяча… Или она дороже? Интересно, за чей счет у госслужащих «Паркеры»? Может, теперь и мне положено? А еще бы машину с водителем, квартиру пятикомнатную с домработницей (а пыль кто будет вытирать?), прочее… М-да, боюсь, что придется ограничиться карандашом для губозакатывания.

Вышколен чиновник на совесть, но все-таки… Вопросы не задает, но в напряженных бровях, подрагивающих ресницах можно прочитать: «И что это за хрен такой?» Нечасто ему приходилось выдавать документы, в которых сказано, что «предъявитель сего является полномочным представителем Президента», но не сказано — а где именно? А какие у «представителя» полномочия? И что это за сверхсекретное постановление, которое не регистрируется обычным порядком? И, главное, перед ним — не то, что фигура неполитическая, а вообще никакая. Чей «казачок»? Уверен, что он уже успел познакомиться с моим личным делом. Ну с той его частью, с которой дозволили. Лопается бедолага от любопытства… А что я ему мог сказать? Перебьется. Не положено ему знать больше того, что положено.

А между тем, всего лишь несколько минут назад, в кабинете, оборудованном от любой прослушки…

— Олег Васильевич, — сказал Президент, точно и скупо отмеряя слова. — Дело, которым вы занимаетесь, — очень важное. Конкретного результата от вас никто не ждет, потому что никто не знает — чего ждать. То, что вы будете делать, и, как вы это будете делать — никто подсказать не сможет. Я всецело полагаюсь на вас и на Виктора Витальевича. Выпускать из-под контроля мир, в котором вы были, мы не можем. А если не взять под контроль, то хотя бы быть в курсе того, что там происходит. Так что, с этой минуты вы — полномочный представитель Президента.

…Унгерн был собран и суров, как и положено «слуге царю, отцу солдатам», пусть он уже и не полковник, а целый генерал. Уже не улыбался, как при первых встречах. Не иначе, зачислил меня в полноправные «рыцари плаща и кинжала».

— Итак, есть задание быть в курсе событий, которые происходят в Застеколье. Понятно, господин капитан?

— Так точно, товарищ генерал, — без особой бодрости отрапортовал я. — Капитан Кустов готов.

— Да, чуть не забыл, — хлопнул себя по лбу Виктор Витальевич и рявкнул: — Капитан государственной безопасности Кустов! Встать! Смирно!

От неожиданности я подскочил и вытянулся. Последний раз так тянулся на первом году службы, в образцово-показательной «учебке» Северо-Кавказского Краснознаменного военного округа.

— Приказом начальника управления, за мужество при выполнении служебного задания, капитану Кустову присвоено звание майора госбезопасности вне очереди. Молодец. Ну что стоишь? Беги в магазин, будем звездочку обмывать… — А когда я рванул с низкого старта, засмеялся: — Да ладно, уже купил…

Генерал нацедил две рюмочки и налил мне столько, чтобы едва-едва покрывало лучики. Остальное было убрано до лучших времен.

Если скажу, что расценивал одну большую серебряную звездочку, вместо четырех маленьких, лишь с точки зрения повышения зарплаты, — не верьте. Петр Великий был мудрым человеком, а иначе не ввел бы Табель о рангах.

— А кто меня похищал? — задал-таки я давно мучивший меня вопрос. — Теперь-то можно сказать?

— Если бы мы знали… — пожал плечами Унгерн. — Девица на сопредельное государство работает. Рассказала, что было задание вас похитить, провести беглый допрос и вывезти к границе. Но зачем, кто — сама не знает. Когда справки о вас наводила, понять не могла — какую ценность может представлять скромный историк?

— А неандертальцы? Вы же не всех там перебили.

— Молчат.

— Молчат? — удивился я. — Разве нормальный человек может молчать, если его допрашивают?

— Ты сам-то, Олег Васильевич, много рассказал, когда над тобой целый спецотдел бился? — ответил Унгерн вопросом на вопрос. — А ты вроде бы человек. Скажите-ка лучше, — перешел генерал на «вы», — почему вы не возмущаетесь, что полномочным представителем президента командует какой-то генерал-майор?

— А должен?

— Должен не должен, но строго формально, не я сейчас должен командовать, а ты. То есть — виноват, вы! «Полпред» — не легенда, а вполне реальная власть.

А ведь Унгерн говорит вполне серьезно. Странно, но мне чего-то до сих пор такое и в голову не приходило.

— Ща, скомандую. Чего это вы, генерал, коньяк «заныкали»? Налейте еще…

…Вы любите путешествовать автостопом или предпочитаете место в автобусе? Идти пешком или ехать в шикарном лимузине? А что выберете — одноместное купе в спецвагоне (за казенный кошт!) или плацкарту, где в проход свешиваются пятки в вонючих носках? А как лучше останавливаться в гостинице: в клоповнике два на два метра с удобствами в конце коридора или в одноместном номере? Вопрос излишний. А я даже и не знал, что существуют не простые «СВ», а «навороченные». И что номера-люкс бывают не только в фильмах, а в захудалых провинциальных городках, вроде моей исторической родины. Вот что значит иметь помимо родного российского паспорта хитрый документ, где сказано, что я являюсь представителем Президента.

Об этом документе знало считанное число лиц. А между тем, и на вокзале, и в дороге я чувствовал ненавязчивое внимание. Вот уж поистине — разведка у наших чиновников поставлена неплохо. А может, интуиция?

Говорят, к хорошей жизни быстро привыкаешь. Но опять-таки «быстро» — это вовсе не значит, что сразу. Когда в поезде «Москва-Вологда» (сколько колбасы перевезли в постперестроечное время!) появляется спецвагон с рестораном для одного пассажира (к сладкому ужасу узнаешь, что этот пассажир — ты!), а ночью в купе скребется девица, уверяющая, что за нее уже заплачено, и предъявляет справку из вендиспансера, то чувствуешь себя неловко… Нет, я не пуританин, но будучи непривычным к такому… хм… навязчивому «сервису», невольно теряешься и вместо того, чтобы попользоваться свалившимся на твою голову секс-дивом, поишь ее кофе. «Попутчица», наливаясь кофе по самые уши, к утру фигеет вместе с тобой настолько, что забывает — зачем она вообще пришла, а потом осторожно, одним глазком, показывает на глазок видеокамеры, выглядывающий из-под плафона. И уже проводив барышню, замечаешь еще один «глазик», направленный с другого ракурса, но тоже — на твою полку. Тихонько радуешься своей дремучести и теперь уже во всем ищешь второе дно…

И вроде бы никто специально ничего не делает. Но таксист-филантроп не берет деньги, а улица становится девственно чистой, потому что встречные машины испуганно жмутся к обочине…

Посему для меня главная задача была удрать от недреманного ока «ненавязчивого» эскорта. Как мне это удалось — никому не скажу. Даже начальнику. А иначе, пришлось бы добираться до полянки с «точкой перехода» в сопровождении мотоциклистов.

…Сама полянка не изменилась, хотя и прошло больше года. Вон — та кучка пожухлых еловых лап — это то, что осталось от моего шалаша. Чуть дальше скалятся ржавыми оскалами консервные банки.

Меж березок высился валун, превращенный в кенотаф табличкой из нержавеющей стали, со списком погибших. Кто ее установил?

Мне нужно было вспомнить точку перехода. Легко сказать… Вспомнить то, чего не знал. Уносили меня в бессознательном состоянии. Выводили обратно — не приметил… Я немного поломал голову, а потом решил, что проще пройтись по полянке. Точка никуда не денется. Когда я в нее попаду, тогда и попаду.

…Хотел бы я знать — куда меня выкинуло? Маленьких и больших озер, прочих водоемов в наших краях не меньше, чем в Карелии. А если меня в неё самую и выбросило? Или сопредельную Финляндию?

Общее состояние нехорошее — как с похмелья. Да, еще умудрился упасть и пропахать носом с полметра прибрежной земельки. Насчет носа — очень даже символично. Вот так вот, господин «представитель»…

Холодная вода привела в чувство, и головная боль прошла. Нос — чуть позже. Вот уж точно, что не с похмелья…

Не спеша пошел вдоль берега. Там, за кустами, мелькнуло что-то похожее на избушку. Может, там люди?

Строение напоминало полуземлянку: из земли торчала только крыша, поросшая мохом. Или мхом? Мечта археолога. Такие домишки перестали строить лет триста назад. Но явственно тянуло дымом. Значит, изба жилая… Дополнительный аргумент — в спину уперлось что-то острое…

— Штой, — прошамкал сзади старческий голос. — Кто таков? Рушкий, аля лях?

— Русский, — искренне ответил я. Ну может, где-то глубоко во мне и сидит угро-финн или татарин. А кто у нас без этого?

— Брешешь. Откеда одёжа ненашенская?

— С базара, — совершенно честно ответил я.

Кожаные штаны и куртка — зависть рокера! Крепкие десантные ботинки со шнуровкой. А уж подошвы такие, что можно смело танцевать на углях и ходить по гвоздям.

Кажется, слово «базар» деда убедило.

— Да-а, — протянул он. — На базаре не то, цто наряд диковинный, а лешего в лаптях купить можно аля бабу.

— С лешим — не уверен, но бабу можно купить не одну, — честно ответил я.

Я почувствовал, что нажим рогатины (или чего там?) слегка ослаб, но не убрался окончательно.

— Звать-то как?

— Олег. По батюшке — Васильевич.

— Ты цто, из бояров, цто ля, будешь? — почувствовал я новый нажим.

Тьфу ты, историк хренов. Сработал учительский синдром.

— А кто это? — задал я встречный вопрос. Не то, чтобы не знал, кто такие бояре, а не знал в данном историческом (или временно-пространственном?) контексте.

— Боярове-то? Богатеи разные. Они в Москве живут да на нашу землю ляхов да черкесов насылают. А ты цто, про бояров не слыхал?

Вот те раз. Уж не перенесся ли я вместо пространства во время? Только Смуты мне не хватало. А тут, еще в спину тычут чем-то неприятно острым.

— Ты бы, дедушка, отпустил свой рожон, а то…

— А цто-то?

Тут я не выдержал. Слегка отклонился влево, развернулся, пропуская острие, вдоль спины. А потом просто упал на землю, умудрившись пнуть по руке «воителя». Оружие — а им оказалось устрашающего вида пика — оказалось в моих руках. Унгерн и Ярослав были бы довольны учеником.

Дед покатился по земле. Но довольно быстро встал и потянул из-за спины висевший там трезубец. Ишь ты, Дункан Мак-Лауд, из клана Мак-Лаудов! А доморощенный «горец» уверенным движением уже примерился мне куда-то в левый глаз:

— Я, мил-целовек, осётра бью за два локтя!

— Вижу, — согласился я, попытавшись быть спокойным. — Прицелился в меня, как в стерлядь.

— Да уж, стер-лядь, — засмеялся вдруг дед. — На белорыбицу на нересте точно не похож. На русского или на ляха — тоже.

И вдруг безо всякого предупреждения спросил:

— Können Sie sagen, wozu Sie gekommen haben?

По интонации я понял, что это именно вопрос. Ну еще понял, что спрашивают меня на немецком. Эх, дедушка — полиглот хренов!

— Их бин — э-э, нихт, сникать ноу. Или шпрехать? — Иностранный язык всегда был моим слабым местом. Тем более тот, который я никогда не изучал.

— Ясно-понятно, — удовлетворенно произнес дед. — Русский. Только в одёже ненашенской. Ну — философски продолжил он, — сцас еще и не то можно увидеть. А меня Аггеем зовут. Для тебя — дядька Аггей.

Дяденька так дяденька. Выглядел лет на шестьдесят. Возможно, в его глазах я вообще смотрелся молокососом. В те времена сорокалетние мужики, вроде меня, смотрелись постарше. Но долго размышлять над загадками возраста мне не пришлось…

— Стой, лярва голопузая, — дико закричал дед. — Стой, шелапуга! Мать твою, деда в душу за ногу!

От такой рулады я рефлекторно присел. И правильно сделал. Над головой просвистел рыбачий трезубец и полетел куда-то в кусты. Оттуда послышался сдавленный вопль. Дядька Аггей, как молодой козлик, резво поскакал по направлению криков. Я — следом.

В зарослях ивняка лежал мертвец. Грязные красные штаны, заправленные в видавшие виды сапоги, обвязанные веревками. Рваный армяк и рыжая потертая шапка. Что еще сказать? Лица не видно, потому что лежал спиной верх. Меж лопаток торчала рукоятка дедовской острога.

Дед хладнокровно наступил лаптем на тело и с кряхтением вытащил оружие.

— И за что ты его? — спросил я.

Дядька Аггей ответом не удостоил. Со сноровкой бывалого мародера принялся обшаривать тело. Расстегнул армяк и стащил с покойника перевязь с ножнами.

— А калита где? — обиженно пробормотал дедок, вытаскивая и осматривая пояс. — Где ж он копейки-то держит, суций потрох?

— Карманы смотрел?

— Цево-цево, — недоуменно переспросил старик. — Какие карманы?

Ишь ты, по-немецки шпрехает, а про карманы не знает. Если Смута, то их на Руси еще не изобрели… Хотя штаны на мертвеце были явно не русские — короткие, с гульфиком. К тому же ткань не холщовая, а бархатная (хотя бархат напоминал слежавшуюся собачью шерсть). Вздохнув, я полез выворачивать карманы. Извлек кожаный мешочек, в котором что-то позвякивало, да пару игральных костей без стаканчика. Больше ничего не было.

Дядька Аггей сразу же сграбастал кошелек. Развязал тесемки и высыпал на ладонь горстку серебряных монеток. Осмотрел каждую, пощупал и понюхал. Отложил половину, а вторую, размахнувшись, бросил подальше. «Ясно-понятно», как сказал бы дед, — фальшивые. Неужели взаправду попал в Смуту? В те времена русские «чешуйки» только ленивый не подделывал.

— Йе-хе-хей, — разочарованно пробормотал старик, высыпая добычу в собственную калиту. — Совсем плохой разбойник. Хотя бы один ефимок…

— А почему разбойник? — поинтересовался я. — Шел мужик мимо, а ему — рогатину в спину.

— Ну тебе-то ведь не воткнул? — вопросом на вопрос ответил старик. — А ентому засадил, так было за цто.

Показав всем видом, что на дальнейшие вопросы он отвечать не намерен, старик стал рассматривать трофейный нож. Подергал рукоятку, пощелкал ногтем по лезвию и подвел итог:

— Железо дрянь. Крицу не докалили, уголь остался.

Крица, если мне не изменяла память — полуфабрикат, из которого делали ножи, косы и прочее, нужное в хозяйстве. Как пишут в книгах — «железоделательные изделия». А нож скорее напоминал здоровенный тесак, толщиной с палец. Что там говорит археологическая наука: «Чем толще обух у ножа, тем он древнее»? Судя по этому — произвели еще в эпоху палеолита.

— А кому сейцас крицы-то калить? — вопросил дед, грустно вздыхая. — Делают из того, цто в прошлые годы выбрасывали. Новую-то грязь церпать некому.

Немного подумал и отдал мне. Я не стал отказываться. Мой «складенчик» на фоне этого свинореза выглядел несолидно.

Неделю назад

— Оружие какое возьмешь? — спросил меня генерал-майор.

— А кто-то говорил, что оружие мне не положено, — напомнил я.

— Так это когда было? — без малейших угрызений совести ответил начальник. — Когда ты еще внештатным сотрудником был. А теперь ты кадровый. Парни, что по десять лет в капитанах сидят, кипятком от зависти писают. Взяли, типа, агентишку и погоны офицерские дали.

— Так и говорят?

— Ну вслух-то никто не скажет, но думать-то кто запретит? — засмеялся Виктор Витальевич. — По правде, рановато тебе в майоры. Даже если ты полпред. В капитанах бы еще лет пяток подержать.

— В сорок-то лет? — обиделся я.

— А мог бы и в прапорщиках… Ну учитывая кандидатскую степень — в старших прапорщиках, — поставил Унгерн меня на место. — Все-таки что возьмешь? Хочешь — пистолет? А хочешь — «Узи»?

— Нет там огнестрельного оружия. Или не действует.

— Ну-ну, — разочарованно протянул шеф. — Впрочем, тебе виднее. Сходишь в мастерские, кистень закажешь. А я-то тебе хотел еще парочку советов дать…

Здесь и сейчас

— Пойдем в избу, поснидаем, — предложил старик.

— Сейчас, — живо откликнулся я. — Только вещички прихвачу.

Я с трудом отыскал свой рюкзак. Ну разумеется, валялся он в самых густых и колючих кустах. Еще хорошо, что не в озере.

Внутри жилище казалось чуть больше, нежели снаружи. Но не царские, даже не крестьянские, хоромы. Маленькая печка-каменка, топившаяся по-черному, большой плоский камень, изображавший стол, скамейка — она же спальное место. Окон не было, но лучина, вставленная в светец, светила исправно и бесперебойно. Освещение неплохое, если не читать. А дым, по замыслу «архитектора» должен выходить в дверной проем. Места хватало только на небольшой сундук в углу да деревянную вешалку. Все остальное пространство занимали сети и рыба… Рыбы было много. А уж запах…

— Хе-хе-хе, — тоненько засмеялся дед, увидев, как я пытаюсь дышать в рукав. — Да и цему тут пахнуть-то?

Прям, как один мой знакомый из морга: «Чему тут пахнуть? Покойники-то свежие». Запах в землянке был круче! А дед, паразит, оптимистично заключил: «Ницо, посидишь тут недельку-другую, попринюхаешься и замецать не будешь. Благородная рыба — осётр, севрюга. Опять же — стерлядь золотая!»

Не то Гавриила Романовича цитировал, не то сам придумал. Вот уж истинно — сравнения и эпитеты носятся в воздухе, как мухи.

— Дядька Аггей, а какой сейчас год? — поинтересовался я, готовясь к переводу дат от Сотворения мира к привычному, от Рождества Христова.

— А хрен его знает, — равнодушно ответил дед. — В монастыре, раньше, летопись погодную вели, а теперь уже и некому. Мнихов-то почти всех убили.

— Странный ты, дядька, — удивился я вслух. — По-немецки разговариваешь, а какой год — не знаешь.

— Балакаю, — кротко согласился старик. — Потому как в Новгороде и на Белоозере торговать приходилось. Язык чужеземный — вещь нужная и полезная! А на цто мне знать — какой год? Я и свои-то годы не меряю. Вроде бы на энтот Ильин день семьдесят пять стукнет. А может, — равнодушно повел он плечами, — и триста семьдесят. Ладно, давай к столу.

Пока дед таскал из закутков чугунок с вареной рыбой, миски и деревянное блюдо с большущим караваем, я вытащил из рюкзака собственный провиант. Достал бутылку, колбасу, банку со шпротами. Дед, завидев это добро, покрякивал: «Ну сильны немци, напридумывают же». Удивление не помешало притащить две деревянные чарки. Интересно, что он из них пьет? Для пива или медовухи — маловаты. Зелена вина, как называли водку, быть не должно. Может, самогон гонит? С него станется.

Я разлил по антикварным чаркам водку двадцать первого столетия, и мы выпили. Дед, опрокинув чарку, с удовольствием скривился.

— Эх, хорошо! — удовлетворенно прогундел дядька Аггей и полез открывать шпроты. Вскрыл так ловко, будто вскрывал банки каждый день.

Глядя на мое удивленное лицо, он невозмутимо отмахнулся:

— Вот и я говорю, цто сильна немцура. Напридумывает всякой всякоты. А ты сиди и гадай — за какую ручку тянуть. А цто — цто-то не так?

— Думаю, где это простой рыбак по-немецки говорить выучился? — нашелся я.

— Так царь велел. Давай, грит, Аггешка — учись иноземным языкам. Пойдем Ливонский орден воевать — лазутчики потребуются. А ведь с Иваном Васильевичем-то как поспоришь? Поди-ка, не выучи… Вмиг шкуру спустит. Да и я не всегда рыбаком был…

— Как это ты с царем познакомился? — не удержал я в себе проснувшегося историка. Чтобы сказали коллеги по кафедре, узнай они о том, что встречаюсь уже со вторым современником Иоанна Васильевича?

Старый рыбак задумался, разлил, и мы выпили на «вторую ногу». Я взял на закуску кусок хлеба, откусил и, чуть не выплюнул. По вкусу напоминало гнилые орехи с рыбой.

Увидев мое перекошенное лицо, дядька засмеялся:

— А ты цто думал? Где я те настоящего хлеба найду? Желуди толку, с рыбой мешаю. У нас парень, настоящего хлеба года два не видели. Или — все двадцать два… Ясно-понятно, годы-то давно не меряны. Пахать и сеять кому? Мужиков — кого убили, кто на войну ушел, а кто прячется. Я тут, сцитай, рыбой всю волость кормлю. Так и то, рыбу-то мою еще вывезти нужно. А на озере-то и показываться боязно. Ляхов у нас немеряно. Вынюхивают, псы шелудивые, цем бы поживиться. Если увидят — могут и в полон взять. У них, сволоцей, целый лагерь пленников. Уж цто они с ними делать собираются, не знаю. Может, в турки продадут. А может — есть станут. Они же, ляхи-то эти, хуже зверей будут. Хорошо еще, что договорился я с местными, чтобы рыбу каждую ночь на тот берег отвозили, да по тропкам в деревню. С того старики да бабы, ясно-понятно, и кормятся.

Дед потянулся за новой порцией. Кажется, «зелье» ему понравилось. Степенно занюхал шпротинкой. Потом махнул рукой и налил снова. Вот ведь незадача. Не набрался бы старый…

Но я зря беспокоился. Дед был из тех, которые знают меру. А вот я уже слегка «поплыл». Уже перестал замечать и старческую шепелявость и новгородское «цоканье», распространенное от Господина Великого Новгорода до Белого озера.

— Местные… которые… — начал было объяснять дядька Аггей, но замялся. — Они, э-э, такие, ну, ясно-понятно, не совсем обычные. Щас Евдоха придет, увидишь. О, легка на помине!

Дверь заскрипела, и в землянку неспешно зашла женщина. Хотя огонь от лучины давал не очень много света, но кое-что разглядеть было можно. На вид — лет сорок, хотя на самом деле могло быть и тридцать, и двадцать пять… Простоволосая — значит, незамужняя. Волосы всколочены. Рубаха-понева, а сверху сарафан. Одежда драненькая, но не заношенная.

— Садись голубушка, — суетился дед, расчищая для гостьи место.

Дядька Аггей вел себя как старшеклассник, впервые пригласивший домой любимую девушку. Не знал куда усадить, чем угостить. А уж Евдоха… «Страшна, как финская война…» — говаривала покойная бабушка. Одно хорошо, рот не открывала, а скромно вытаскивала из чугунка рыбу и ела. От колбасы и консервов отказалась.

После очередной чарки она показалась привлекательнее. Ну водка еще и не то творит. Даже когда увидел, что из-под подола у «девушки» торчит копытце…

— Цто, не видал? — ехидно поинтересовался старик.

— Не видал, — честно признался я. — Русалок видел, леших, оборотней, а вот кикимор — ни разу.

— И где же ты их видел, русалок да оборотней? — заинтересовался дед.

Я решил повременить с откровениями и перевел разговор:

— Дядька Аггей, а ты так и не рассказал, где с Иваном Васильевичем познакомился…

— Тогда доставай скляницу, — насмешливо потребовал дед. — У тебя там не одна лежит, в котомке-то…

«Вот, зараза глазастая!» — подумал я, но пошел за новой бутылкой. Дед, выпил чарку, начал рассказ:

— Иван Васильия на богомолье в Кириллов монастырь царицей молодой, Анастасией Романовной и детенышем пришли. Опосля того, как царевич-то утонул, очень они убивались. На своей-то лодье, с которой робятёнок упал и утоп, обратно царица вертаться не хотели. Так архимандрит приказал им новую дать. А я в это время загребным на монастырской лодье служил. Сам-то не монастырский, вольный. Нанимался лодьи по Белому озеру водить и кормчим ходил по Шехони, — уточнил Аггей и выпил еще одну чарку. Крякнул, занюхал прядью Евдохи и продолжил: — Вот значит, вел я лодью от Кириллова монастыря до самого Углича, откуда сухой путь до Москвы идет. А там царь возьми, да и скажи: «Давай, мол, Аггей, переходи ко мне. Будешь кормщиком царским!» А я, возьми, да и согласись. Так и остался служить. С тех пор, ежели царь куда плыть надумает, то я — завсегда на лодье был. Так, до самой смерти Иван Васильича и служил.

— Стоп-стоп! — загорелся я. — Ну-ка, расскажи дедушка поподробнее.

Кажется, подвернулся случай раскрыть одну из загадок истории: почему же погиб наследник русского престола?

— А ты не «нукай», — обиделся дед. — Не запряг еще. Да и молод больно, чтобы «нукать».

— Ладно, дедушка, — примирительно произнес я. — Не сердись. Ну брякнул, не подумавши.

— Ничего, по молодости-то все дураки, — остыл старик.

— Мне, между прочим, сорок лет, — хмыкнул я.

— Младенец! — заржал дед. — Вот ежели бы, как мне, пятьсот…

— А ва-ааще, в натуре, — что такое твои пятьсот лет? Фигня! — сказала кикимора с интонацией старшеклассницы.

Того и гляди, заявит: «Забей!» Может, нынешние школьницы нахватываются словечек у кикимор?

— У нас года по-другому счисляют. Не по тому, сколько раз зима будет, а сколько — лето. У нас так — появился, пожил и исчез. Вот и все. А считать… — махнула рукой кикимора. — Я даже полюбовников своих не считала, сколько их было.

— Много, — горестно вздохнул возревновавший дед и обреченно взмахнул рукой. — Все вы, бабы, одной сажей мазаны.

Начиналась семейная разборка.

— А сам-то хорош, карась застоявшийся. Кто намедни Анфиску-утопленницу в кустах валял? — не осталась в долгу Евдоха. — Ладно, водяной не видел, а то бы вмиг тебя, сопляка, на дно спровадил.

Дед крякнул. Видимо, был грех…

— Да чего уж там. Пьяный я был. Подумаешь, с нее и не убыло, — примирительно сказал дядька Аггей.

— Это как так не убыло? — задохнулась кикимора от возмущения. — Она после тебя юбку найти не может. Кинул куда-то, а искать — дядя будет? Анфиска у всех баб требует — найдите мою юбку! Они и белье боятся идти полоскать! Пришлось с какого-то ляха портки снять. Теперь в них и ходит. Срамота!

— А лях-то, откуда взялся? — полюбопытствовал я.

— Да все оттуда же. Как напьются — так им уже и все равно. Что девка, что баба. А Анфиска-то совсем недавно потонула. Девка молодая, красивая. Водяной ее для себя берег. А она, потаскушка… Теперь вот развлечение выискала — ляхов подманивает. А потом топит.

— Ну ляхов топить — дело хорошее, — одобрительно отозвался я.

— Чего хорошего-то? — удивилась кикимора. — А нас, что, своих утопленников не хватает? Так нет же, заполонили и озеро и болота всякой дрянью. Ими и налимы брезгуют.

— Рыбы у нас, милок, привередливые, — пояснил дед. — Они тех предпочитают, кто в наших местах и родился. Вот и теб, наверняка жрать никто не станет.

— Спасибо, утешил, — безрадостно откликнулся я. — А что на мне написано, что я нездешний?

— Написано-написано, — обрадовался хозяин. — Вот такими-то буковицами и написано — парень нездешний, одет не по-нашему и вообще — неизвестно откуда прибыл. То ли от немцев, то ли от турок. То ли оттуда, откуда и подумать-то страшно. Из другого места и времени.

— Ух, дошлый ты, дядька! Все-то ты видишь, все-то ты понимаешь, — не стал я запираться. — Ну а если, допустим, одеть меня в здешнюю одежду, то тогда как?

— А что изменится? — пожал дед плечами. — Народ-то, допустим, не поймет. Но я-то все равно раскушу.

— Почему это? — полюбопытствовал я.

— Да по кочану, — рассердился дед. — Ну неужели ты до сих пор не понял?

— А что я должен понять? То, что дядька Аггей ловит рыбу и любезничает с нечистью? Ну и что?

— А то, что я колдун тутошний. А иначе на кой ляхам меня выслеживать? Они же думают, что клад я тут прячу. В открытую-то боятся подойти… Было дело, решили они как-то на лодчонке переправиться, чтобы из меня золотишко вытрясти…

— Вы бы мне сказали, откуда тут ляхи берутся? Смутное время четыреста лет назад кончилось, — поинтересовался я и сразу же пожалел о вопросе.

Дед сгорбился. Желваки заходили ходуном. Показалось, что он сейчас полезет драться. На всякий случай я отодвинулся.

— Ладно, чего уж теперь, — примирительно сказала кикимора, обнимая своего старичка и прижимая к себе.

— Извини, дядька, если чем обидел, — растерянно произнес я.

— Обидеть ты его не обидел, но душу разбередил… — укоризненно отозвалась Евдоха, поглаживая Аггея по голове.

— Да уж какую там душу! — вырвался дед и стукнул кулаком по столу. — Нету у меня души! Я с ляхами не по-людски обошелся. Да, враги они! Но всё равно нельзя было на них нечисть наводить… Вот, за это теперь столько лет с мёртвыми воюю да нечисть рыбой кормлю…

Дядька Аггей прищурился. Посмотрел на меня, как будто опять за острогу решил взяться:

— А ведь, парень, и ты не прост… Иначе копыта у Евдохи бы не заметил. Сам-то не колдун?

— Колдун? — пожал я плечами. — Вот уж чего нет, того нет. А ты, дядька, слова царя Соломона помнишь? Всё пройдет…

— Эхма, — нарочито оживился дед. — А может, точно — пройдет… Давайте-ка, помянем царевича Димитрия. Ежели бы он не потонул, то этих-то всех лжедмитриев и не было бы. И не было бы сейчас разорения на Руси. И не стал бы я колдуном проклятым…

Я проснулся в избушке, на скамейке — единственном «спальном» месте этой халупы. Видимо, хозяева провели ночь вне стен. На столе обнаружил завтрак — ломоть «рыбного» хлеба и кусок вяленой рыбы. Рядом стояла деревянная чарка, от которой шел такой мощный запах сивухи, что Менделеев удавил бы изготовителя… Попытался прожевать ломтик «хлеба», но тот не лез в горло. Пришлось выпить. После чарки сивухи на «ура» пошел и завтрак. Пока завтракал, в избушку зашел мой хозяин. Дядька Аггей держал в руках объемистый мешок, набитый чем-то мягким.

— Выспался? — не очень любезно поприветствовал он меня.

— Доброго утречка, — просиял я в ответ.

— Утречка? — возмутился старик. — Да уж белый день на дворе. А ты дрыхнешь, как пьяный медведь.

— Почему пьяный? — удивился я.

— Потому, что трезвые медведи ночью спят, а днем малину собирают. А ты проспал все на свете. Я-то думал, поможешь мне рыбу солить. Так нет же, даже не проснулся. Хотел тебя водичкой полить, да Евдоха пожалела. Добрая она баба.

— С копытами, — уточнил я.

— Ну и что? — пожал дед плечами. — Там, где нужно — все как положено… Ясно-понятно?

Судя по масляной улыбке, вполне даже и ясно, и понятно…

— Ну ваше дело молодое, — засмеялся я.

Старый ловелас с притворной укоризной покачал головой:

— Хватит языком трепать. Давай собираться.

— Куда? — недоуменно вытаращился я.

— В Цитаделю твою.

Я мог бы поклясться, что о Цитадели ничего не говорил. При всех своих недостатках, всегда помню, что «нёс» по пьяному делу. Помнится, обещал старику сходить в церковь и поставить за него свечку. Это да, было. А вот про Цитадель у нас и речи не было. Однако выяснять, как он догадался, не стал.

— Сними-ка ты одежу свою неуклюжую, да оденься-ка в человеческое. Как ты вчера сказал? «У нас это не катит!» Вот и у нас твой прикид не катит! В болоте лучше холщовые штаны мочить — высохнут быстрее. А твои два дня сохнуть будут. Задница опреет.

Дед бросил на пол мешок и стал вытаскивать из него рухлядь.

— Вот, — потряс он передо мной старыми, но крепкими штанами. — Товарец — первый сорт. Ясно-понятно? Крепкие, сноса не будет. Да не боись — одевай!

Хоть и не хотелось мне напяливать штаны, снятые с какой-нибудь «лярвы голопузой», но не обижать же деда. Подумав, снял свои кожаные бриджи. Бросил их на пол и принялся напяливать безразмерные, чуть ли не казацкие шаровары. Дед критически посмотрел на мои трусы, покачал головой. Потом поднял «мечту рокера» и стал с любопытством ее рассматривать.

— Это из какого зверя, — удивленно воскликнул он, хорошенько помяв и пощупав штанины.

— Да вроде из бараньей кожи, — рассеянно ответил я, пытаясь подпоясать шаровары брючным ремнем.

— Не бывает таких баранов, — авторитетно высказался дядька. — Не знаю, что за хренотень такая, но не кожа. Как будто тряпку дегтем намазали… А деготь-то хорош! Или это клей такой?

Тут уже стало интересно и мне. Осмотрев штаны, понял, что меня провели, как последнего лоха. Штаны были из искусственной кожи! А старик, меж тем, вытащил из мешка холщовую рубаху с поясом. Критически посмотрев на мой ремень, стащил его и принялся инструктировать:

— Вот, смотри как надо. Подтягиваешь штаны, спускаешь рубаху, а потом, одним движением… Р-раз, и готово.

Я попробовал. Кажется, получилось.

— А обувь? — спросил я, с ужасом ожидая, что старик сейчас предложит лапти.

— Сойдет, — махнул рукой дед. — А шапку надень и сидор поменяй.

Подал мне куцую войлочную шапчонку, напоминающую шутовской колпак, но поменьше и без бубенцов. Я стал перекладывать из рюкзака вещи в дедов мешок. Сменное белье, продукты. Ну там, мыло с бритвой и кое-что по мелочи: нож, котелок, кистень. А это что за сверток? Причем тяжелый. Не припомню, чтобы я такой брал.

Как я и ожидал, там оказался «ПСМ» — пистолет самозарядный малогабаритный, продукт коллективного творчества Лашнева, Симарина и Куликова. Все-таки генерал не удержался. И когда это успел? В свертке были и патроны. Виктор Витальевич, презрев технику безопасности, положил их россыпью. Правильно, так войдет больше. А, нет — запасная обойма все-таки была. Тоже правильно. В бою больше двух обойм все равно не понадобится. А потом снарядишь магазин заново. Если жив останешься.

В патронах я обнаружил небольшой рулончик. Развернул и обнаружил, что записка, как всегда отпечатанная на принтере. А в ней всего три слова: «Не забывай чистить!» и рисунки-инструкции. Ну совсем уж меня начальник за «чайника» считает!

— Это у тебя что такое? — с любопытством спросил дед. — Никак оружие? А где замок? Или фитильное?

— Тут вот, такой штучкой бьет по капсюлю, типа взрывателя, он взрывается и порох загорается, — попытался я объяснить суть процесса.

— Ага, — тоном знатока поддакнул Аггей, — в этой штуке, значится, порох. И не нужно его в ствол засыпать. А шпилька — навроде кремня будет. Хм, удобно. А запыживать чем?

— А ничем. Пуля сама в стволе держится. Показать, как стреляет? — загорелся я.

— Не надо, — спокойно отозвался дед. — Я понял.

Действительно, вроде бы понял. Тем более, «шпильки» — то есть ударника, видно не было… Колдун, однако…

— А теперь, дай-ка его сюда.

— Зачем? — удивился я, но послушно протянул ему пистолет.

Дед осторожно взял оружие (указательным пальцем за скобу!) и пошел на выход. Я — следом. Цепко оглядев свои владения, дядька Аггей направился к берегу. Нашел приличных размеров корягу с углублением и принялся закреплять в ней оружие. Установив «ПСМ» как профессиональный эксперт, «отстреливающий» криминальный ствол, вытащил из-за пазухи веревочку. Сделал петельку, укрепил ее на спусковом крючке. Затем очень даже профессионально взвел курок, отошел на всю длину веревки (приличную) и потянул… Бабахнуло так, что у меня заложило уши…

— Ну что? — ехидно спросил старик, указывая на остатки «ПСМ», ставшего «микромалогабаритным», и щепки вместо коряги… — А ты думал, один такой умный?

— Почему? — только и смог я выдавить.

— Потому, что нищий потонул…

— А живого вытащили, — продолжил я нелепую присказку, обдумывая — поверит мне генерал или нет. Не стоит ли взять с собой «останки» для отчета?

Решив, что не стоит, вернулся за вещами.

— Пули-то утоплю потом. А ты вот что… — застеснялся старик. — Не можешь хлебца оставить? Хотя бы немного?

Стало стыдно. У меня же лежат две буханки хлеба. Мог бы и сам догадаться, что старику осточертело есть сушеную рыбу с гнилыми желудями.

— Извини, дядька, — покаянно вздохнул я, протягивая старику буханку.

— Не-не, — испуганно замахал он руками. — Всю не возьму, тебе еще идти. Ты мне попробовать дай…

Старик отрезал от буханки небольшой ломтик и, держа его двумя руками, как великую драгоценность, поднес к лицу. Понюхал. Потом, зажмурившись от удовольствия, стал есть. Тщательно прожевал, не уронив ни одной крошки.

— Ну вот, — просветленно сказал он. — Может быть, ясно-понятно, и не приведется больше хлебушка-то поесть. Только скажи, Олежка, — старик жалостливо покосился на меня, — у вас там что — с зерном плохо?

— Почему — плохо? — оттопырил я нижнюю губу. — Вроде, неурожаев не было.

— А чего же в хлеб опилки добавляете?

Удивившись, я отрезал еще по ломтику. Один взял себе, а второй протянул деду. Тот отказываться не стал. Жевал с видом дегустатора, смакующего новый продукт.

— He-а, точно, опилки добавлены, — убежденно сказал старик. — Их, ясно-понятно, немного. И растерты в пыль. Но опилки — они опилки и есть.

На мой вкус — хлеб как хлеб. Всю жизнь такой ем. Хотя вроде бы целлюлозу действительно добавляют в муку… А целлюлоза из чего? Правильно — из опилок. Так что — крыть было нечем. Но разговор о хлебопродуктах угас сам собой, потому что в избушку зашла Евдоха.

— Ну когда выходим? — строго спросила кикимора.

— А что, ты с нами? — удивился я.

— Не она с нами, а ты — с нею, — уточнил дед. — Тебя Евдоха поведет. А мне, ясно-понятно, — рыбу ловить надо. Так что — давай прощаться. И «гасило» свое держи поближе. Ну в добрый путь…

Вначале Евдоха вела меня берегом. Потом через болото. На своих копытцах (гораздо меньше лосиных!) кикимора шлепала по трясине как эльф по сугробам. Я тащился следом, проваливаясь — то по колено, а кое-где и по пояс. Время от времени Евдоха вытаскивала меня на твердую поверхность. Без этой копытистой барышни я бы точно ушел вниз, до встречи с археологами будущего. Еще через несколько часов, когда я уже был согласен на консервацию в торфе, как пьяный викинг, кикимора буркнула: «Привал».

Я плюхнулся на мокрую хлюпающую землю и попытался отдышаться. Кикимора выбрала кочку и блаженно задрала ноги кверху. Подол сарафана тоже задрался. Естественно, что нижнего белья не оказалось. А дед-то был прав. Копыта у Евдохи были там, где положено находиться ступням. Все остальное…

— Ндравлюсь? — кокетливо поинтересовалась кикимора.

— Жутко, — кивнул я.

— А что — жутко-то? Жутко ндравлюсь или, — прищурилась она, — от меня жутко?

— И то, и другое, — честно ответил я. — И нравишься ты мне, и жутко.

— Молодец, — похвалила она. — Вижу, не врешь. А меня — хочешь?

Однозначного ответа у меня не было. Возможно, после бутылки водки и копыта бы не смутили… А когда сидишь в болотной жиже в мокрых штанах, все фривольные желания улетают куда-то. Но как эта особа воспримет отказ? Если в ответ на мое «Руссо туриссо облико-морале!» возьмет да и бросит меня в середине болота? Сохранить невинность ценою жизни? А как выкручиваться?

— Знаешь, — осторожно начал я. — Мне перед дядькой будет стыдно.

— Врешь. Хрен тебе будет стыдно. Так и скажи, что боишься, — убежденно сказала она.

— Боюсь, — честно ответил я.

— Чего? Договаривай, раз уж начал, — требовательно прошипела она.

— Боюсь, что могу тебя не устроить, как мужчина. Да и неприлично, без ухаживаний. Вначале — цветы, танцы, — врал я самозабвенно.

— Цветы… Танцы… — хмыкнула Евдоха задумчиво. — Ишь как… Ладно, спать давай. Не бойся, приставать не буду.

— Спать? — с сомнением посмотрел я в сторону солнца. — А не рано?

— Не рано, — успокоила меня Евдоха. — Скоро солнце сядет. Мне-то все равно, а тебе ночью по болоту не пройти.

— Подожди, — нахмурился я. — Мы же недавно вышли.

— Ты так думаешь? — засмеялась Евдоха. — Мы ж с тобой десятка два верст отмахали. А по-вашенски — таки всю сотню.

— Сотню? — начал, было, я, но заткнулся. Кто знает, по каким кикимориным тропам меня водили и сколько в «кикиморометрах» человеческих верст…

— Вот-вот, не спрашивай. Вылезай из лужи и подваливайся ко мне. Теплее будет. А не то, — лукаво усмехнулась Евдоха, — не то что меня, а и рыжую свою не будешь устраивать…

— Это какую — «рыжую»? — удивился я.

— Ну какую-какую. Ту, что по деревьям скакать умеет…

Все-то всё знают! Даже кикиморы. Не успев до конца все обдумать, провалился в сон. Кажется, действительно была сотня верст…

Утром проснулся от холодной сырости с одного бока. С другого, где Евдоха, было теплее. Но все равно — сыро. Полез в дедовский (теперь-то уже мой) сидор (а чем ему рюкзак-то не угодил?) и вытащил хлеб. Больше ничего не было. Колбасу и шпроты мы с дедом подъели на закусь, а все остальное требовало огня…

Проснулась и Евдохе. От хлеба отказалась: наверное, бережет фигуру. Грациозно потягиваясь, как кошка (с копытами!), спросила:

— Ну готов? Отсюда — напрямую. К вечеру будешь в Цитадели.

Но попасть в Цитадель в тот вечер не довелось. Когда мы проходили через небольшую гриву, раздался свист, с каким арбалетный болт разрезает воздух… Евдоха вскрикнула. Я увидел, что из ее левого плеча торчит стрела. Дернулся, чтобы вытащить, но кикимора отмахнулась — не время! На нас со всех сторон посыпались мелкие уродцы — то ли карлики, то ли гномики.

Не сговариваясь, мы встали спина к спине. Евдоха, придерживая раненую руку здоровой, «работала» копытами, пробивая головы, а я отмахивался кистенем. Когда я уже решил, что все, вырвались, то снова раздался свист. Последнее, что помню, — Евдоху, закрывшую меня собой…

Я очнулся от того, что кто-то облизывал лицо шершавым, как у собаки, языком. С каждым прикосновением возвращалось сознание. Но вместе с ним пришла боль. Кажется, голова была разломана на несколько кусков, которые болели и вместе и сами по себе.

— Очухался? — хрипло спросил малознакомый голос.

Я вытянул руку и нащупал, что рядом со мной кто-то лежит. Волосы длинные… С трудом понял, что это Евдоха.

— Где мы? — выдавил я.

— А кой разница? Вроде бы на мельнице, на Чёртовом озере. Тут страшно…

— Как сама?

— Умираю, — спокойно ответила она. — Ждала, пока ты очнешься. Теперь — можно!

— Подожди, — собрал я все усилия. — Не умирай!

Впрочем, я думал не о ней, а о себе: «Умрет, а я останусь один».

— Ждала, — повторила она, словно в беспамятстве. — Я уж боялась, что не очнешься. Ничего, рана у тебя пустяков. А голова пройдет. Тебя специально оглушили, чтобы не убивать. Отхожу я. Говорят, что если нечисть поможет человеку, то и она может стать человеком. А если умрет за него… Потрогай…

Не переспрашивая, я понял. С трудом перевалился на живот, дополз и потрогал… Да. Человеческие пятки… С трудом, но сел. Положил голову Евдохи себе на колени и стал гладить ее космы…

Женщина погладила меня по руке.

— Вот и все, — с какой-то гордостью сказала она. — Теперь Аггеюшка может быть свободным. Скажешь ему, что хотела умереть за него, да не получилось. Прощай. И спасибо тебе.

— За что?

— За то, что на болоте было. Я себя женщиной почувствовала, а не тварью болотной. И за то, что не полез ко мне.

— Так ты подожди… Может, еще и попристаю… Вот оклемаешься… Мы тут дядьке-то рога и наставим, — сглотнул я комок и попытался пошутить.

Было темно, но мне показалось, что Евдоха улыбнулась. Так вот, с улыбкой и умерла…

Жаль, конечно. Но мне-то что делать? Жалеть и плакать можно потом, а сейчас…

Мертвое тело — не лучшее соседство. Надо бы переместиться в сторонку. Удалось. Теперь — нужно провести «ревизию» и себя и своего имущества. Сам — ничего. Имущества — тоже ничего. В смысле, ничего не осталось. Как насмешка обнаружилось удостоверение представителя Президента.

Откуда-то сбоку пробивается свет. Там же и плещется вода. Как там в песне? «Тихо плещется вода, голубая лента…» На ленту голубую эта вода не похожа. Скорее, напоминала канализационный сток, где плавала всякая дрянь — палки, щепки и какие-то тряпки. Да нет, кажется не тряпки. Судя по всему — там плавает труп.

Попытался осмотреться, насколько это удалось в полумраке. Вода. Кругом — вода, вода… И она прибывает… Да, — подвал. Причем дом (или что там еще?) стоит на берегу. Если вода поднимется — меня затопит. А если затопление — это и есть спасение? Поплыть, скажем, вместе с водой.

Мои печальные размышления прервал голос, донесшийся из проема:

— Слышь, тебя долго ждать?

Из воды торчала зеленая голова. Батюшки-светы, так это же водяной!

— Дядюшка водяной! — завопил я. — Спаси меня!

— А я что делаю? — возмутился он. — Давай, греби быстрее.

Я «погреб» в сторону спасителя, стараясь не смотреть на то, что расталкиваю. На полдороге остановился, вспомнив о Евдохе. Нельзя оставлять! Все-таки что-то человеческое во мне еще осталось.

— Ты чего встал? — недовольно окрикнул водяной. — Вода здесь плохая, мертвая. Еще час-другой — станешь каким-нибудь упырем, если не хуже.

— А женщина?

— Какая? Откуда взялась?

— Она кикиморой раньше была.

— Вона как, — присвистнул водяной. — За человека, стало быть, погибла? Не Евдоха ли часом?

— Она самая. Ее похоронить надо.

— Не до того сейчас, — махнул водяной перепончатой рукой. — Я ж говорю — тебе убираться надо поскорее. А Аггею я скажу. Давай, лезь сюда.

Водяной схватил меня за руку и с силой потянул на себя. От яркого солнца в глазах потемнело.

— Хватай ездуна за хвост. Так, привяжем, чтобы не выскользнул… Только не обессудь — он все-таки рыба, потому на воздух нечасто выскакивать будет. Терпи.

Водяной вскочил на спину сома, как заправский ковбой, и мы понеслись.

Меня мотало из стороны в сторону, тело стукалось об острые и тупые углы — словно несусь на коне через лес. Время от времени сом выскакивал над водой, чтобы я успевал глотнуть воздуха.

Думал, не доживу… Ан, нет… Берег! Рыбка бежала, хвостиком махнула, дяденьку выбросила.

— Дойдешь? — спросил меня водяной. Или — сом? Уже не соображаю…

— Угу, — прохрипел я, отплевывая воду.

— Ковыляй-ковыляй, — напутствовал меня водяной. — И вот еще что. Чтобы мне в следующий раз не узнавать от разных тритонов, куда тебя занесло, можешь кого-нибудь из русалок вызвать. Камушек в воду бросишь, да посвистишь вот так: «фью-ти, фьюфти, фью».

— Спасибо, — вежливо поблагодарил я водяного. — Не премину…

— Ну тока сильно не увлекайся… — махнули спасатели хвостами и скрылись.

Я даже не успел спросить — откуда водяной тут взялся? И зачем ему понадобилось меня спасать?

Глава вторая

НОВОЕ НАЗНАЧЕНИЕ

У ворот Цитадели не было ни почетного караула, ни хлеба с солью. Ну на бурную встречу я особо и не рассчитывал. Но хоть на какую-то! Но вот чтобы не встретить вообще никого!

Я пошел в свою комнату. А в свою ли? Может быть, за то время, что отсутствовал, туда уже вселился какой-нибудь проходимец? Но там все осталось по-прежнему. Даже постель была заправлена так, как я это сделал перед уходом на «Большую землю». То есть — кое-как. Имущества прибавилось. На письменном столе стоял монитор, загоревшийся, едва я вошел. На экране высветилась бегающая строка: «Извини, что не встретили. Поговорим вечером. Отдыхай». Подписи не было. Но манера узнаваема… Унгерн в этих краях не объявился, значит — Ярослав. Было у них что-то общее. У меня отлегло от сердца. Все-таки не забыли.

Душ, сменить белье и одежду! Старую — в утиль! Вытащил из-за пазухи удостоверение полномочного представителя, которое теперь напоминало «полнонамоченного». Но спецбумага и особостойкие чернила были хороши. Если слегка подсушить, так и незаметно! Только клей кое-где растекся. Ну как-нибудь отреставрирую. «Что ж, — философски подумал я, — может, и есть в этом великая сермяжная правда — нечего в обитель борцов с мировым злом тащить бумаги! Здесь поверят и на слово».

Ванная комнатушка приняла усталого меня во всем великолепии. Я с удовольствием смыл с себя всю грязь и трупный запах, вылив половину флакона с жидким мылом.

— Вернулся, — услышал я сквозь шум льющейся воды голос, который хотел услышать больше всего, и почувствовал, как нежные руки начали тереть спину.

Водные процедуры затянулись… Когда я пришел в себя, был уже вечер.

— Есть хочу, — вспомнил вдруг я.

Машка, успевшая одеться и привести себя в порядок, вдруг дернула меня за ухо так, что я подскочил.

— Больно же! — завопил я. — Офонарела совсем?

Вместо оправданий треснула меня по второму уху…

— Ты, что, взбесилась? — ошалел я.

— Хм… — хмыкнула Машка с довольным видом, пошла к холодильнику и стала вытаскивать салаты, сыры, ветчину, фрукты. А когда извлекла бутылку шампанского, то я уже перестал что-либо понимать.

— Хотя бы сказала — за что? — недоумевал я, потирая уши.

— Хотела тебе сразу заехать, — деловито сообщила рыжая, накладывая салаты. — Даже продумала, под каким глазом фингал подставить, но отвлеклась, а потом — увлеклась.

— ??

— А кто из меня бобриху сделал? — заверещала Машка как уличная торговка. — Кто там у тебя дрова для костра заготавливал? И кто страдал аллергией на собственную шкурку? Служебный роман он, видите ли, затеял…

От удивления я присвистнул:

— Так ты что, книгу мою читала? Где и откопала-то?

— К твоему сведению, читать я умею. А уж «откопать» — несложно. У нас Гномик на «фэнтэзи» повихнут. Чемоданами притаскивает. Знаешь, какая ржачка была? Меня теперь «бобрихой на выданье» зовут.

— Подожди, но это литературный прием, — оторопел я. — Художественный вымысел.

— Ага, ты мне еще о роли женского образа в романе расскажи. И о том, что женщина в произведении, — это функция.

— Да ладно, Маш, не сердись. Я тебя все равно люблю, — попытался успокоить я девчонку.

— Да вот, и я-то тебя тоже, — вдруг засмеялась Машка. — А иначе бы сразу убила! Бобриха на выданье!

— Роман-то хоть понравился, — забеспокоился вдруг я.

— Ну не хуже и не лучше прочих. Не Бушков, конечно. И не Белянин.

— Но читать-то можно? — с упавшим сердцем спросил я. Девчонка права — когда книга вышла из печати, мне она показалась полнейшей фигней.

— Если прочитала — значит можно, — усмехнулась Машка. — Ты, лучше, шампанское открывай. Давай, за встречу…

За встречу Машка слегка пригубила. Посматривая на меня, как любящая жена на непутевого, но все еще любимого мужа, вздохнула:

— Ешь давай. Я ведь тебя третий день жду. Думала — сначала отлуплю, а уж потом поужинаем. Шампанское, между прочим, французское. Кстати, у меня еще и горячее есть — твоя любимая печенка. В третий раз готовлю! Налей еще…

Чего никак не могу освоить, так это искусство разливания шампанского. Обязательно перельется через край! Маша подняла свой бокал и лукаво спросила:

— Н-ну, за что пьем?

— Наверное, за тебя, — предложил я.

— За нас! И, — потупила она взгляд, — за то, что у нас будет ребенок.

Обалдев от новости, я выпил, едва не проглотив свой бокал. Поперхнулся.

— По спинке постучать? Или не рад? — требовательно посмотрела она на меня.

— Конечно, рад, — откашлявшись, сказал я. — Только вот, как-то неожиданно…

— А почему не говоришь: «Может, ошибка? А может — не от меня?»

— Как принято во всех подростковых фильмах. А ты, как это положено по жанру, бьешь меня по мордам и гордо уходишь прочь.

— Могу и без мордобоя уйти, — возмущенно вскинула она конопатый нос.

— Давай, — вяло предложил я. — А я буду бежать следом и кричать: «Вернись, я всё прощу!» Что я жене-то скажу?

— Скажешь правду. Или, — пожала она плечами, — вообще ничего не скажешь. Я, понимаешь, на женитьбе и алиментах не настаиваю. Так что — все зависит от тебя. Жена твоя может вообще ничего не узнать. А расскажешь…

— Рассказать, что где-то в… непонятном месте у меня скоро будет ребенок?

— Почему — скоро? Как положено, через девять месяцев. Пока только один прошел.

Я посмотрел на Машкин живот. Вполне плоский, хотя мы и расстались почти год назад. Опять забыл, что в Застеколье время течет по-другому. Я уходил в апреле. Сейчас май. Правда, уже следующего года. Значит, у нас прошел год с лишним, а здесь — два месяца. Интересно, я сумею когда-нибудь соотносить «то» и «это» время? Хотя что это меняет? Единственно, что когда родится ребенок, на «Большой земле» пройдет еще лет десять…

— Есть у тебя Олег, черта — из мухи слона делать. Пытаешься продумать — а как отнесется к этому жена. Как отнесется — так и отнесется. Мне, честно говоря, все равно. Извини, но я эгоистка. Для себя я знаю — у меня будет ребенок! А этого по всем законам быть не могло… Понимаешь?

— Мне Ярослав говорил, — кивнул я.

— Стало быть, ошибался дядька!

— Ты уже рассказала?

— Хотела тебя первого обрадовать. Но не похоже, что ты сильно рад.

— Подожди, дай привыкнуть, — попытался я «переварить» новость. — Не забывай — я-то отец со стажем. Дочке семнадцать, почти невеста. Как вспомню о ползунках, распашонках, подгузниках…

— Памперсах, — уточнила она. — Отстал ты от жизни.

— Во-во. Если честно — то просто страшно!

— Между прочем, могу и без папаши обойтись. Как-нибудь сама воспитаю.

Кажется, Мария обиделась всерьез. Что ж, можно сделать скидку на состояние беременной женщины.

Я встал и слегка приобнял ее за плечи:

— Глупая… Меня укоряешь, а ведешь себя — как подросток. И вообще — тебе вредно волноваться.

Машка уткнулась мне в грудь и заплакала.

— Олег, ты просто не представляешь, каково быть женщиной и жить, зная, что у тебя никогда не будет детей. Знаешь, сколько лет я смотрела на чужие колясочки и чуть не выла?! А потом вдруг… Вы, мужики, даже и не представляете себе — какое это счастье!

— Ладно, Машка, — погладил я ее по голове. — Все будет хорошо. Как-нибудь. И родим, и воспитаем!

Точно, — всхлипнула она, попытавшись улыбнуться. — Так вот возьмем вместе — и родим! Тебя, кстати, дядька просил зайти. Не торопись, поешь спокойно.

…Ярослав сидел в кресле важный, как кардинал Ришелье. Для полноты сходства не хватало мантии, да еще бы не помешало обзавестись эспаньолкой.

— Явился, — грозно поприветствовал он меня. — Шлялся, понимаете ли, неизвестно где. С какими-то колдунами да кикиморами водку жрал. И опять в передрягу угодил. Ты как — не можешь без этого? Вечно тебя ловят, в тюрьмы сажают. Самому-то не надоело? А Машка тут без тебя с ума сходила, чуть на стенки не бросалась. Борис всю нечисть на уши поставил. Тритоны и игоши все озера и болота излазили, пока тебя не нашли. Хорошо еще, что водяной нам кое-чем обязан.

— Я, между прочим, — в тон ему отозвался я, — лицо теперь официальное…

— Знаю-знаю, — хохотнул Ярослав. — Лицо, донельзя официальное, уполномоченное и намоченное.

— Могу документ показать, — обиделся я.

— Верю-верю, — замахал он руками. — Можем даже копию снять для библиотеки. Когда-нибудь музей сделаем, вот туда и поместим. Ладно, нам уже сообщили о представителе. Бумаг-то вроде не положено никаких подписывать? Мы же для официальной не существуем. А если и существуем, то в пределах субъекта федерации.

— Не нужно, — успокоил я Ярослава. — Кстати, а кто ты будешь по должности? Комендант Цитадели? Он же — начальник разведки и контрразведки.

— Что-то вроде этого. А также — замполит и зампотех. Ведаю литературой и потехами. Ладно, шутки в сторону. Во-первых, спасибо за книгу. Народу поприбавилось изрядно. Человек двести явилось.

— Может, переиздание закажете? — невинно осведомился я.

— Шиш, — погрозил мне пальцем Ярослав. — Лучше продолжение напиши. Мы все за животики хватались…

— Ты бы лучше рассказал — куда меня вынесло?

— Как куда? На остров, к старому ведьмаку. Это и ежу понятно. Другой вопрос — почему именно туда? Всех «выносит», как ты изволил сказать, к Цитадели. А тебя… Ну хорошо еще, что не в само озеро или в болото. Аггей из-за смерти Евдохи сильно убивался. Если тебя это утешит, то сообщаю — он уже всю чертову мельницу разворотил.

Мне стало грустно, когда я вспомнил Евдоху и Аггея. Любовь…

— Да не убивайся так. Никто тебя ни в чем не винит. Нечасто такое бывает, чтобы нечисть из-за человека гибла.

— Ярослав, а кто на нас напал?

— А мне откуда знать? — пожал он плечами. — Я там не был. Водяной говорил, что нечисть пришлая, не наша. Но и он толком никого не видел. Ты голову над этим не ломай — у них свои разборки. Они в наши дела не встревают, а мы в их дела не лезем. Ну за исключением редких случаев.

— Как егеря в заповеднике. Бережете нечисть от мира, а мир — от нечисти.

— Видишь, какой ты умный.

— Ты не досказал — что во-вторых?

— Так ты сам меня и перебил. Нужно отвести группу новичков на дальний рубеж. Народ прибывает. Само собой, пойдешь не один. Гнома тебе дам. Он и дорогу покажет.

— А реальная цель? Не может быть, чтобы Гном один не смог отвести.

— Ишь, какой, недоверчивый, — усмехнулся Ярослав. — Ищешь во всем второе дно? Правильно делаешь. Ты назначаешься комендантом малой Цитадели.

— Это с чего вдруг? — опешил я.

— А с того, друг мой ситный, что ты теперь не простой ратник, а представитель Президента. Дипмиссий и резиденций у нас нет. Будь ты хоть премьер-министром, но здесь нужно дело делать. Ратников простых у нас теперь хватает. Ты, кстати, постарался. А тех, кого можно командирами ставить, — очень мало. Не вытаскивать же с «Большой земли»? Ну есть и еще кое-что. У Машки отца и матери нет, так что она мне вместо дочери. А мой зять не может быть обычным воином.

— Круто, — ошизел я от такой новости. — Без меня меня женили… Можно бы и спросить — согласен я или нет.

— Ну братец ты мой, — развел руками Ярослав. — А я тут при чём? Мне Мария сказала — выхожу замуж. Ты что — против?

— Слушай, — начал я злиться. — Ты не забыл, что я женат? И жену свою люблю. И дочка у меня есть.

— Ну а где же они? Почему их сюда не привел? Мы же с тобой в прошлый раз говорили. Помнишь? Если с тобой будет семья, то ты — как священная корова. Было такое?

— А как их сюда привести? — огрызнулся я. — Что я должен был жене сказать — поехали, милая, в Застеколье?

— А хоть бы и так. Но ты сам выбрал. Значит — будешь иметь семью и здесь, и там.

— Ярослав, сволочью не хочу быть, как ты не понимаешь? Понимаю, да — с Машкой роман завел. Жене изменил. А что потом? Изменять здесь и там?

— А ничего не будет, — сказал Ярослав как-то мягко. — Значит, будешь иметь две семьи. Одну — там. Вторую — здесь. И никому ты изменять не будешь. Как ты не можешь понять, что «там» и «здесь» — это совершенно разные вещи. Если, друг мой ситный, у тебя сейчас анализ крови сделать, то группа будет совсем не такая, что на «Большой земле». И здешний Олег — он даже биологически другой человек, нежели «тамошний» Олег Васильевич Кустов… Ты не помнишь, когда тебя принесли, чём ты болел?

— Вроде пневмония, — вспомнил я. — А какая разница?

— А чем тебя лечили? Где — уколы, капельницы?

Вот об этом я тогда и не подумал… Действительно. Как же меня лечили? Да еще так быстро?

— Если ты во сне изменил, это измена? — усмехнулся Ярослав.

От этих слов я несколько успокоился. Да и что греха таить — кто из нас не хотел бы иметь двух жен? А уж когда эта возможность не просто претворяется в жизнь, а легализируется на основе некой идеологической базы… Покажите мне такого придурка, ежели он не Борис Моисеев…

— Ладно, — горестно вздохнул я. — А почему ты не хочешь иметь зятем простого воина? И почему думаешь, что у меня получится?

— А ты хотел бы в зятья простого рабочего? — ответил он вопросом на вопрос. — Дочка у тебя — умница, красавица… Не удивляйся — видел я и дочку твою, и жену. Хорошие девочки. Так вот, дочь школу закончит, в университет поступит. А потом — бац, и выходит замуж за «пэтэушника»? Я не в смысле, что за выпускника ПТУ… Знаешь, «пэтэушники» и с кандидатскими дипломами бывают…

— Ей жить. Был бы человек хороший, — философски ответил я, хотя в душе, конечно, не хотел бы, чтобы мужем дочери был рабочий. Но признаваться в этом как-то…

— Ну если ты не справишься с должностью, то и у меня будет зять — простой воин. Правда, — хитро прищурился он, — с дипломом кандидата наук и удостоверением администрации Президента. Лучше, чем ничего!

— А что за Цитадель-то?

— Увидишь, — загадочно ответил Ярослав.

— Ехал Гринев в крепость, представлял себе бастионы, а углядел деревню за забором, — вспомнил я классику.

— Ну почти так, если не хуже. Там и деревни нет, да и забора тоже, — подтвердил «замполит и зампотех» мои худшие опасения. — Все сам увидишь. Покамест обсуди с Гномом маршрут, познакомься с личным составом. Неделя для подготовки у тебя есть. Я бы тебя пораньше отослал, да Мария придушит… Ну название крепости нужно подобрать. Не будешь же ты ее всерьез «цитаделью» звать. Все-таки на полновесную «цитадель» она не тянет. Так, острог.

— Белкина крепость, — выпалил я первое, что пришло в голову.

— А что, неплохо, — одобрительно махнул бородой дядька. — И звучит хорошо, и Машку порадуешь. Хотел с тобой за встречу выпить, но обойдешься. Иди, тебя Мария ждет. Она, кстати, грозилась тебе морду набить, за бобриху…

— Уже, — коротко сообщил я.

— И правильно, — обрадовался любящий дядюшка. — То-то у тебя ухо распухло. Хотя мне книга понравилась, — подсластил он пилюлю.

Утром следующего дня я спустился вниз. Во внутреннем дворике переминались с ноги на ногу восемь новобранцев. Гном, маячившийся за строем, зачем-то гаркнул:

— Отряд, смирно! — Бодро прошагал ко мне, имитируя косолапыми ногами строевой шаг:

— Товарищ командир, отряд в составе восьми эльфо-гоблинов построен! Больных и беременных нет. Старшина отряда Гном.

— Вольно, — ответствовал я, недоумевая — то ли поддержать игру, то ли нет. Решил, что лучше вести себя естественно. — Можно разойтись и подойти ко мне.

Осмотрел своих «бойцов» более внимательно. Три особы женского пола. Две — лет двадцати и одна — уже пожилая девушка. У мужчин самому старшему около полтинника, а младшему — лет двадцать. Всех уже успели переодеть и экипировать. К поясам у девушек пристегнуты широкие ножи, а из-за плеч торчали луки. Если еще и стрелять умеют — так и совсем неплохо. Мужики были с саблями и с топорами. Чувствовалось, что они уже успели попривыкнуть и к оружию, и друг к другу. Это хорошо.

— Давайте знакомиться, — предложил я. — Меня зовут…

— Олег Васильевич, — невежливо перебил меня один из бойцов, самый маленький и наглый, — мы уже знаем. Читали. Как раз перед тем, как сюда попасть.

— Польщен, — чистосердечно ответил я. — Неужели подействовала?

— Не совсем, — усмехнулся старший. — Книгу-то читали, но в этих краях не из-за нее. У нас ролевушка была по Сапковскому. Решили ради прикола съездить на поляну «перехода». Вот и прикололись…

— Жалеете?

— Если бы жалели, нас бы тут не было, — добавила одна девица. Та, что постарше.

— Вот и славно, — заключил Гном, прерывая литературно-бытовые изыски. — Не продолжить ли нам занятия? Олег, помашешь кистенем?

— А почему бы благородному дону не помахать кистенем? — усмехнулся я, вытягивая из-за спины «гасило».

Оно было похуже того, что сделали умельцы из «хитрой» мастерской. Но, увы, «гэбэшный» кистень почил где-то в болоте, пришлось снова подбирать.

— Эх, дона Румату бы сюда, — вздохнул Гном, становясь передо мной. — Он бы нам показал искусство высокого боя двумя мечами.

— Так пригласите. Бабок на «мастер-класс» хватит, — предложил маленький и наглый, изрядно насмешив присутствующих.

— Классику читать надо, — снисходительно обронил кто-то из новичков.

— Подумаешь, классику, — фыркнул невежда, не знающий братьев Стругацких. — А ты «Черную книгу Арды» не читал. Позорник!

Я не стал говорить, что тоже не читал «Черной книги». Да что там, «Сильмариллион» не сумел осилить.

Молодежь создала вокруг нас широкий круг, предвкушая узреть, как «сойдутся два вождя, два мастера по делу фехтованья». Я же боялся опозориться перед подчиненными. Все-таки мой опыт не шел ни в какое сравнение с опытом Гнома.

«Как бы так проиграть, чтобы молодежь не очень смеялась, — подумал я, перебирая пальцами рукоятку, цепь и шипастый шар. Посмотрел на Гнома, на его топор и… случилось невероятное. Я понял, что выиграю. — Вот Гном проведет лезвие к моему бедру, отпрянет, имитирует удар топорищем в живот, — явственно представил я. — Я подставлю шар, а он в это время он чуть-чуть откроется, а я просто и, без затей брошу шарик ему в лицо. Главное — не попасть по-настоящему. Не увлечься!»

Гном посмотрел мне в глаза, улыбнулся и… с поклоном опустил топор.

Окружение поняло не сразу, что произошло. Но люди, прошедшие через пространственный барьер, тугоумием не отличались.

— Олег Васильевич, а ты как мастер Микацуси, — восхищенно проговорил мелкий.

Кто он такой, этот мастер, я не знал. Понятно, что из японцев. Их столько, что не запомнишь: кто-то рубил шелковые платки, от чьего-то меча листья шарахались, а какой-то умел рубить головы так, что жертва не сразу это и замечала… А мне бы сейчас запомнить имена моих воинов. При неплохой памяти на лица, у меня скверная память на имена и фамилии (и цифры). Запоминаешь вначале тех, кто чем-то отличается. Например, то, что мелкого наглеца зовут Антоном, я запомнил. «Пожилой» (старше меня лет на семь) звался Андреем. Был еще один Андрей, в очечках а-ля Гарри Поттер. «Младший», как мысленно обозвал я его. Был еще Вася — типичный русский Вася, двухметрового роста, с копной светло-русых волос и доверчивым взглядом добродушного разгильдяя.

Но был еще один мальчик, по имени Артем, не понравившийся мне с первого взгляда. Было в нем что-то такое, неприятное — не то, ухмылочка, спрятанная в глазах, не то тонкие губы. Этот мальчишечка мне напомнил кого-то. Даже, не столько конкретного человека, сколько типаж… Помнится, в бытность мою следователем, проходил у меня такой «типажик» по подозрению в изнасиловании…

Девушек звали Лена, Настя и Вика. Елена — та, что постарше. Ее запомнить легко по высокому росту и какой-то английской чопорности. Вика — полненькая и темненькая, а Настя — рыжая (крашеная?), худощавая и подвижная.

— Вот, примерно так, — кашлянул я, пытаясь спрятать самодовольство. Оглядев народ, перевел взгляд на Гнома: — Старшина, новобранцев гонять до седьмого пота.

— Разрешите выполнять? — почти всерьез спросил Гном.

— Можно бегом, — подыграл я другу.

Я остался, наблюдая, как Гном гоняет молодых. Девушки били из луков неплохо. Парни сносно работали клинками и топорами. Гораздо лучше, нежели я сам в первые дни пребывания в Застеколье. Наверное, помогали «ролевушки». Потом, когда молодежь отправили на обед, мы остались с Гномом.

— Переживаешь? — спросил я друга, чувствуя неловкость.

— Есть немного, — не стал кривить тот душой. — Но только чуть-чуть. Был бы кто другой, а не ты — переживал бы больше. А ты у нас птица особая…

— Каким местом? — заинтересовался я. — Клюв понравился? Или крыльями не так машу?

— Тебя Машка выбрала, — серьезно ответил Гном. — А она у нас с характером. Я за ней лет эдак… несколько, ходил, уговаривал замуж выйти. Ни в какую. А ты за месяц девчонку уболтал.

— Прости, я же не знал, — вежливо сказал я, не чувствуя угрызений совести.

— Да брось, — засмеялся Гном. — Я ведь тебе жизнью обязан. Будем считать, что из благородных побуждений уступил другу невесту. Тебе все равно, а мне легче. Идет?

— Надо Машу спросить, — дипломатично ответил я.

— А зачем? — заволновался Гном. — Она же не знает, что была моей невестой. Вдруг обидится. И вот еще. Если не знал… Ты первый, кто вернулся живым с острова Аггея. Ему оттуда никуда нельзя, но и к нему никто не заходит. Его даже утопленники и русалки боятся.

Вот это было уже интересно. Старый колдун не произвел на меня впечатления закоренелого злодея.

— И что теперь? Со мной что-то не в порядке?

— Не знаю. Подумай, а не можешь ли ты сам что-то эдакое вытворять? Тебя, если помнишь, через проход протащили, а не сам прошел.

— Зато когда сам прошел, то закинуло черт знает куда, — усмехнулся я.

— Это фигня, — решительно махнул рукой Гном. — В пределах разумного. Правда, на самый опасный островок занесло. А скажи-ка, не было ли еще чего-нибудь? Может, не именно с тобой, а с кем-то из твоих друзей-знакомых? Чего-то такого, чего быть не должно? Ты пообщался, там…

Ах, он Штирлиц хренов! Неужели что-то разнюхал насчет Машки? Нет уж, рассказывать не буду. Я человек суеверный. Пока живот заметен не будет, никаких новостей!

— Что-то случилось, — утвердительно-удовлетворенно отметил Гном. — Можешь не говорить. По лицу видно. Я вот всем расскажу, что ты теперь — Мастер. Иначе сами узнают.

— Мастер? — недопонял я.

— Мастер боя, — снисходительно, как маленькому, ответил Гном. — Это тот, кто распознает рисунок будущего боя. Вот, как ты у меня сегодня выиграл, не начиная схватки. Правда, провел не до конца. Если бы ты, как планировал, стукнул меня в локоть, то я бы его встретил. Гляди…

Гном показал мне налокотники.

— А зачем ты бой прекратил? — поинтересовался я и сам же ответил. — Из педагогических соображений? Чтобы молодежь уважала отца-командира?

— Не-а, — отозвался приятель. — Из более мудрых побуждений. Я не понял, а что ты дальше отколешь.

Мы облегченно засмеялись. Гном был доволен, что сделал мне приятное, имел теперь маленькую тайну, а я не стал говорить, что вовсе не собирался бить его в локоть…

Неделя, отпущенная Ярославом на подготовку, шла незаметно. Дни заняты тренировкой, вечера — совещаниями и инструктажами с Ярославом и Борисом. Ну ночи тоже были заняты…

Наконец воинство вышло в путь. Мои подчиненные, прошедшие «курс молодого бойца», бодро шлепали по тропе, не особо ворча из-за тяжелых рюкзаков. Даже девчонкам не сделали снисхождения. А что прикажете делать? Все понимали, что Белкина крепость (название прижилось быстро!) — форт новый и к комфортному проживанию неподготовленный. Ярослав обещал, что пришлет обоз с продовольствием, но точный срок не назвал. Сообщил только, что умереть не дадут, а пожить на подножном корму полезно — силу духа и силу воли укрепляет. Да уж… Еще как укрепляет! Помню.

Первый же ночлег выявил огрехи. Нет, палатки мы поставили правильно (большую для мальчиков, поменьше — для девочек). Ни одна ночью не свалилась. С разжиганием костра, готовкой обеда-ужина проблем не было. Но под утро нас разбудил нечеловеческий вой.

Когда все вскочили, обнаружилось, что атаки вервольфов или налёта гарпий не было. Орал Антон. Обычно он ругается так, как подобает порядочному «толкинутику»: «Элберет твою Гилтониель», «Бараддур тебе в Ородроим» и так далее. Филолог-первокурсник, услышав его речь, зажал бы уши и сбежал в лес. Хотя… настоящий филолог, наверное, сразу же взял бы ручку и лист бумаги, чтобы дополнить «Словарь русских непечатных выражений». Бедолаге Антохе выпало стоять в самое неприятное время — с четырех до шести утра. Разумеется, заснул… Не привык еще! Гном этого не оценил и, не поленившись, сходил к ближайшему ручейку, притащил ведро воды и вылил его на незадачливого часового…

Мне, как командиру, пришлось сделать старшине замечание — кто же будет лечить парня от нервного расстройства? Машка в крепость своего имени пока не пошла, занималась подготовкой будущей медсанчасти. Ну не водку же на него переводить? Переживет…

Во время пути ребята и девчата показали себя хорошо. Никто не пищал, не жаловался на сбитые ноги и тяжелые рюкзаки. Был, правда, неприятный эпизод. Артем, тёршийся поблизости от девчонок, отпустил какую-то шуточку, за что немедленно получил от Насти. И не пощечину, а приличный тычок…

Что это была за шуточка, я не узнал. Девчонки отмахнулись, мол, сами разберемся, а Артем, откашлявшись, только бубнил: «Ну че они, шуток не понимают?» Пришлось оставить дело без последствий, но инцидент я взял на заметку. «Не случилось бы чего…» — забеспокоился проснувшийся во мне педагог. Гном потом сказал, что двинула девушка очень профессионально, но — вполсилы. Не иначе — кикбоксер! Как минимум — кандидат в мастера спорта.

На второй день дорога преподнесла небольшой сюрприз. Вечером, когда ужин уже был съеден, а ложиться спать было рановато, нашим девочкам понадобилось сходить в кустики… Настя и Вика уходили куда подальше. Елена, та могла бы сделать свои дела прямо у всех на глазах и, неизвестно, кто бы при этом стеснялся. Но и она шла вместе с молодежью.

Барышни ушли, мы сидели вокруг костра, травили анекдоты, и тут из кустиков раздался переливчивый многоголосый визг. Казалось, верещали не три особы, а женский полк!

Наши девушки бежали во все лопатки. Впереди неслась Вика, резво перебирая короткими ножками и взмахивая ручонками. Следом летела долговязая Елена, растерявшая свою «аглицкую» невозмутимость из-за приспущенных штанов… Отход прикрывала Настя, перемещавшаяся каким-то челночно-баскетбольным манером.

Девчонок преследовали огромные собаки!

Новобранцы не растерялись: Василий сразу же схватил лук и пустил стрелу. Несмотря на то, что промазал, атака сбилась. Воспользовавшись секундной паузой, девушки успели укрыться за нашими спинами и взяться за оружие. Мы, мужчины, тем временем не дрогнув, приняли бой! Правда, он был очень коротким. Даже — чересчур! Собаки, при виде обнаженных клинков, резко остановились и повернули обратно.

— Сбежали, з-заразы! Я бы им ка-ак накатил! — воинственно потрясал саблей Антон.

— Ты клинком не размахивай, — строго одернул я парня. — Щас, вместо собак нам накатишь.

— Командир, а что теперь? — спокойно спросил Андрей-младший, набрасывая чехол на жало топорика.

— Будем считать, что мы победили. Враг повержен, разгромлен и обращен в бегство.

— Точно! — радостно поддержал меня Василий. — Враги испугались и обратились в бегство.

— Ты мне стрелу верни, — неожиданно сказала Настя. — И лук на место положи!

— Насть, ты чего? — изумился парень. — Я же для вас старался.

— Старался — молодец. Вместо медали. — Настя чмокнула его в щеку. — А стрелу ты мне завтра разыщи. И стрелять научись.

В эту ночь уже никто не спал. Гном инструктировал девчонок (да и парней заодно), что оружие выпускать из рук никак нельзя. И уж если идете все вместе, то хотя бы один (одна!) да должен (должна!) оставаться на страже. Мне, как отцу-командиру, пришлось проявить иную «заботу»:

— Успели?

Девушки, застенчиво улыбаясь, помотали всклокоченными от страха головами.

— Всем отвернуться, — веско скомандовал я.

Можно было бы и без команды обойтись, потому что парни (даже Артем!) застеснялись и дружно повернулись на сто восемьдесят градусов. Когда-то, после третьего курса, проходил практику в пионерском лагере, и мне достался отряд первоклассников. Пришлось как-то купать голеньких девочек. А одну, что сходила в штанишки «по большому» (не добежала!), пришлось подмывать… А что было делать? Не оставлять же ребенка наедине с ее грязными проблемами.

В нашем пешем переходе был и свой плюс. Огромный! Было время пообщаться с ребятами и хотя бы немного понять — кто есть кто! Вечером, после нехитрого ужина на костер ставился огромный чайник. Все с нетерпением ждали, когда он закипит, и начиналось чаепитие, ставшее ритуалом.

Я вовсе не рассчитывал, что ребята сразу же начнут открывать мне душу, но кое-что любопытное узнавал. Например, все они из разных городов и помимо любви к «ролевушкам» их объединяла еще и любовь к местам «боевой славы» фантастики.

— Это как? — не сразу понял я.

— Ну ездим по тем местам, которые описаны в книгах. Мы уже целую карту составили. Москву, Питер, Харьков и Николаев прошерстили, — похвасталась Елена.

— Надо было в Астрахань смотаться, — вздохнул я, памятуя о давней мечте получить автограф у Белянина.

— А мы там были, — подала голос Вика. — Кремль тамошний облазили, вдоль речек прошлись. Только Белянина не застали. Он куда-то в Польшу уезжал. То ли кино снимать, то ли в кино сниматься.

— Витька хотела с вампирами познакомиться. Она от Дэна Титковского тащится, — наябедничала Настя.

— Вот еще, нужны мне твои вампиры! — фыркнула Вика. — А сама перед домом у Громыко весь газон истоптала… Хорошо, что белорусским ментам не попалась — они там строгие!

— А сюда-то вас чего понесло? — прекратил я спор, пытаясь вспомнить хотя бы один «фэн-топоним», связанный с моей исторической родиной.

— Это нас Андрей Сергеевич завел, — негромко сказал Андрей-младший, кивая на старшего Андрея. — Он поклонник Николая Гумилева.

— А где связь? В упор не помню, чтобы Гумилев бывал в Грязовце, — удивился я, мысленно перебирая маршруты Николая Степановича…

Но еще любопытнее то, что Андрей-старший — поклонник Гумилева. По своему типажу он больше походил на знатока Игоря Северянина. Что-нибудь эдакое, насчет королевы у моря и пажа, который ее всю ночь нежно любил, в исполнении под гитару с гнусавой приблатненностью…

Гном, сидевший с развернутыми ушами, напомнил:

— А ты, хер командор, разве не читал Лазарчука и Успенского?

— «Загляни в глаза чудовищ»? Конечно читал. А, припоминаю…

И в первой книге, и во второй, которая «Гиперборейская чума», эпизодически упоминался город Грязовец.

— И как вам сей город? — равнодушно спросил я. Свою историческую родину — маленькую деревню, где родился и жил до поступления в институт, я действительно искренне любил. А вот районный центр — не очень…

— Дыра, — высказал свое мнение Андрей-старший, но спохватился. — Ну а чем еще может быть провинция? У нас ведь, если не Москва с Питером — одна провинция.

— Я не о путевых впечатлениях, — засмеялся я. — О топонимах… Судя по всему, Лазарчук с Успенским в Грязовце не бывали, иначе не писали бы, что город возник еще во времена Ивана Грозного.

— Ага, — вмешалась Вика. — И не поместили бы его между Вологдой и Великим Гусляром.

— Не Великим Гусляром, а Великим Устюгом, — поправил я барышню. — Там, где родина Деда Мороза.

Мы с Гномом обменялись взглядами. «Да, — красноречиво говорил его правый, самый ехидный глаз. — Мы с тобой тоже народ долбанутый и повихнутый, но не до такой же степени…» Я ответил другу левым оком: «Только не о Крапивине!»

— Олег Васильевич, а не кажется ли вам, что все, что происходит здесь, похоже на миры «Великого Кристалла»! — спросил Андрей-младший, и я застонал. Еще один поклонник Крапивина!

— И на Саймака, и на Спрэта де Кампа, и на Бушкова, — начал перечислять Антошка. — Я уж не говорю про Желязны…

— А я еще добавлю Юлиуса Фаренбейга и Власту Поровичек, — кивнул Гном с умным видом.

Народ захлопал глазами — этих писателей ребятишки не слышали, но признаваться в этом стеснялись…

— Сам придумал? — отважился я на вопрос, боясь выглядеть невеждой. А вдруг? Писателей в наше время развелось столько, что их запомнить еще труднее, чем японских самураев.

— Сам, — не смущаясь, ответил Гном. — Ну и что? Если подумать, то все вы, писаки-масаки, передираете Платона. Написал он об эйдосах, и закрутилось. Вот и ты накатал про Застеколье. То же самое отражение. Не шедевр…

— Читать можно, — «утешила» меня Вика. — Печатают и хуже.

— Спасибо, родная… — злобно ответил я. — Вот, честное слово, как-нибудь отблагодарю…

— Ой, а чем? — радостно вскинулась Вика. — Книжку подпишете?

— Отправлю посуду мыть вне очереди…

На четвертый день мы вышли на огромную, заросшую кустарником, поляну, на которой громоздилось нелепое сооружение.

Во времена моего деревенского детства в нашей деревне стояла силосная башня — круглый сарай, с огромным подвалом, в который засыпали свежую траву, а сверху заваливали землей. Трава преет, а зимой ею кормят коров.

Идеально круглая и обшитая досками. Я тогда (да и сейчас, тоже) удивлялся — как смогли сделать? Круглая башня из камня или кирпича — понятно. Кладешь кирпич кругом, а все неровности заполняешь раствором. А вот как такое сделать из бревен?

Башенка только с виду казалась небольшой. Когда подошли поближе, углядели, что по ширине она очень даже солидная…

— Значит, ее мы и будем защищать? — мечтательно проговорил Андрей-младший и принялся читать:

Тащат в обескровленную Трою

Дар данайцев — грозного коня.

Медный щит надежно не прикроет,

Медный панцирь не спасёт меня.

Ночью бой последний, бой жестокий

Примет наш усталый гарнизон.

Поутру кровавые итоги

Подведет отмщения закон.

Чужаки, насилуя и грабя,

Град сожгут, сдержать их не смогу.

Я погибну в схватке! Нет, не раб я!

Я не сдамся подлому врагу![1]

Хороший парень, однако. Романтик! Жаль, что сейчас и ему и всем остальным придется столкнуться со сплошным разочарованием!

— Эх, сегодня будем ночевать под крышей, — мечтательно протянула Вика. — И помыться бы хорошо.

— На кой мне дьявол моя голова, когда она два дня не мыта! — хрипловатым баском пропела Елена, подражая героине из «Обыкновенного чуда». — А я бы свою — оторвала и выбросила…

— Думаю, барышни, сегодня придется ночевать в палатках, — огорчил я девчонок.

— Зачем? — дружным хором возмутились наши дамы. Девчонки быстрее, нежели ребята, перешли на привычное здесь обращение только по именам и на «ты». А может быть, и не странно. Женщины адаптируются быстрее.

Елена, выпятив нижнюю челюсть, заявила, что ей надоело, когда снизу ее кто-то ест, а сверху кто-то ползает. Я посмотрел на парней, которые отшатнулись — не мы, мол!

— Расставлять палатки следует из соображений гигиены, — поддержал меня Андрей-младший, показав себя не только романтиком, но и реалистом. — Так ведь, Олег Васильевич?

— Абсолютно, — высказался я веско, как подобает командиру. — Мы не знаем, сколько лет эта крепость была нежилой.

— Так что нам придется ее в порядок приводить? — огорченно догадалась Вика.

— А кому же еще?

— А если нанять кого? — выпалила девушка и оглянулась, словно пыталась углядеть — не сидит ли за деревом этот «кто-то».

— Викуся, ты бы еще пылесос попросила, — под общий хохот предложил Васька, принявшийся раскатывать тюки с палатками.

Андрей-старший успел забежать в дверной проем (сама дверь отсутствовала) и вернуться. Заслышав что-то насчет пылесоса, он озадаченно выговорил:

— Тут лопаты с носилками и отбойный молоток нужны…

— Неужели так плохо? — огорчился я.

— Я такого даже в притонах не видел, когда участковым работал, — вздохнул Андрей.

— О, так мы с тобой коллеги. Хоть и бывшие, — обрадовался я. — Я следователем был.

— Капитан милиции, — буркнул коллега. — Без права ношения формы…

— Капитан юстиции. В отставке…

О нынешнем спецзвании я предпочел умолчать. В «ментовке» «старших братьев» не особо любили.

— Читал-читал, — усмехнулся экс-участковый. — Только ты сам ушел, а меня… — слегка замялся Андрей, но потом махнул рукой и решительно добавил: — Выгнали меня. За пьянку и… еще кое за что.

Что же, бывает. По статистике, количество пьющих ментов на душу населения уступает только наркологам…

— Ладно, братцы, — прервал наш разговор Гном, — пойдемте еще раз глянем.

Василий и девчонки остались ставить палатки, а мы пошли «глянуть». Право слово, меня сложно чем-то удивить. Но тут… Трехэтажный колодец, вывернутый наизнанку и заполненный всякой окаменелой дрянью…

Белкина крепость была одним из малых форпостов утерянных во время войны. Противник (до сих пор для меня загадочный!) пытался ее сжечь, но огонь не сумел уничтожить стены, но всё, что внутри, уничтожил. Дожди прибили золу, ветер заносил сюда пыль, листья, а птицы поспособствовали остальному…

Артем попинал ногой окаменелость и скривился:

— А что, я должен это все убирать? За бесплатно?

У Андрея-старшего задергалась щека, а рука непроизвольно сжалась в кулак. Опережая возможный скандал и как можно миролюбивее, я ответил:

— Ну не только ты, а все мы будем убирать.

— Вы как хотите. А что я с этого буду иметь? Я не хочу за просто так корячиться. Мне стимул нужен.

— И что же вы, юноша, хотите? — стал закипать Гном. — И какой, простите, вам стимул нужен? Моральное поощрение — сколько угодно! А деньги здесь без надобности.

— Да хотя бы девку.

— Тебе от Насти мало перепало? — поинтересовался я, желая свести всё к шутке.

— Н-ну, я бы Викусю в кустиках завалил, а вы бы не мешали… — начал Артем, но досказать не успел — отлетел метра на два, ударился о кучу и красиво сполз вниз.

Андрей-старший ринулся добить, но был остановлен крепкими руками Гнома.

— Остынь. Стукнул разок и хватит, — успокоил я разбушевавшегося коллегу. — Антон, этот хмырь жив?

Антон подошел к лежавшему, посмотрел, потрогал тушку и доложил:

— Дышит!

— Ясно, за что тебя из милиции выгнали. Не за пьянку как таковую, а за рукоприкладство, — констатировал я. — Давайте-ка, парни, рубите жерди для носилок и будем мусор выносить. А этого на берег отнесите — пусть прочухается.

Андрей-старший подошел к лежащему Артему, взвалил его на плечо как мешок и вынес за дверь.

— Однако, — меланхолично изрек Андрей-младший. — А быдлик-то наш своего добился. Теперь-то он точно убирать не будет.

Молодежь ушла. Мы остались вдвоем с Гномом.

— Решай, начальник, — усмехнулся Гном. — Урода этого тут оставлять нельзя. Андрей не пришибёт, так я сам прибью. Такие, как этот слизняк… озабоченный, к нам редко попадают.

— Имели место прецеденты? — заинтересовался я.

— Брясло своего бывшего вертухая встретил, — пояснил Гном. — Тюрьмы-то тогда смешанные были, так он арестанток за кусок хлеба насиловал. Кусок хлеб в сугроб кинет, подождет, пока замерзнет, и девчонкам предложит — мол, пока грызешь, трахаю. С постоянной голодухи любая согласиться. А много ли от замороженного куска можно отгрызть? Так эта сволочь один кусок по нескольку раз использовал.

— Точно сволочь, — кивнул я. О том, что случилось с вертухаем, спрашивать не стал.

— Так что с недорослем-то решим?

— Значит, так, — принял я командирское решение. — Когда он оклемается — пусть работает. А потом… Решим вопрос.

— Ты командир, — дипломатично повторился Гном и ушел к ребятам.

Думал я недолго. Сходил к озерку, посмотрел на Артема, до сих пор бывшего в отключке, потрогал водичку…

Я пришел к ребятам, когда они уже разгребали «Авгиевы конюшни». Про эпизод с Артемом никто не заикался. Может, парни объяснили, что к чему, а может, девчонки и сами догадались. Как мне показалось, этого «вьюношу» не очень любили.

Работа шла туго. У нас имелась пара саперных лопат и топор, которые отскакивали от содержимого башни (если называть вещи своими именами — от окаменевшего дерьма!). Молодежь начала скисать. Вика уже прикусила губёнку и приготовилась плакать. Самой упорной оказалась Настя — рубила и рубила топором слежавшуюся груду, сопровождая каждый удар нелестными эпитетами.

— Стоп, — пришла мне в голову инженерно-техническая мысль. — Тащите ветки! И побольше. Будем костер жечь!

— Зачем? — удивился бывший участковый.

— Запалить костер, а потом — водой? — догадался Василий и побежал за дровами.

Остальной народ, если не понял, то переспрашивать не стал, а пошел за топливом. Через несколько минут на куче «окаменелостей» полыхал огонь. Дождавшись, пока костер прогорит, я отправился за водой. Важно было самому показать пример!

У нас имелось два ведра, несколько котелков и фляжек, поэтому на озеро ходили несколько раз. После десятка ходок случилось то, что должно было случиться, — большая груда треснула на несколько маленьких.

— Сам придумал? — восхищенно уставился на меня участковый.

— Физика, — коротко резюмировал Андрей-младший. — При нагревании тела сжимаются, а при охлаждении — расширяются…

— Вообще-то, мультфильм один вспомнил, — признался я.

— Точно, — хлопнул себя по лбу Андрей-старший. — Я ведь тоже в детстве мультик смотрел. Там один мужик камень раскалывал — костер разжег и водой облил.

Эх, не надо было про мультфильм говорить. Пусть бы считали, что у них командир умный!

Расколоть мы глыбу раскололи. Но вытаскивать все равно нужно. А уж вонь поднялась такая, что… Парни ругались, девчонки поругивались.

Дело шло медленно, но верно. Загружали мелкие кучки на носилки и вытаскивали подальше. Груда, как нам казалось, не убывала. Народ стал посматривать — дескать, хорошо бы отдохнуть! Пришлось отправить девчонок мыться.

— В порядок себя приведете, начинайте ужин готовить, — напутствовал я.

— А мы? — грустно спросил Василий, загружая очередные носилки и наблюдая, как барышни скачут к озеру.

— Поработаем еще часок, — напустил я на себя суровый вид. Но потом, глядя на их кислые физиономии, решил порадовать: — Поработаем часок — и на сегодня все.

Но работа прекратилась минут через пять, потому что прибежала растрепанная Настя и прокричала:

— Артем пропал!

— Куда пропал? Он же только что на бережку лежал? — не поверил Андрей-младший.

— Надо бы посмотреть, Олег Васильевич? — обернулся ко мне Вася.

— Посмотрите, — пожал я плечами.

Ребята, ведомые Настей, пошли к озеру. Мы с Гномом держались в арьергарде. Выйдя на берег, Андрей-старший внимательно осмотрел место, проговаривая вслух:

— Так, вот тут он лежал. Лужица еще не просохла — верно, в штаны сделал.

— Конечно, — пискнула Вика. — Ты его так кулачищем приложил, что он описался.

— Эх, девчонки-девчонки, — вздохнул участковый, продолжая осмотр. — Все бы вам жалеть…

— Андрей, ты точно участковым был, а не егерем? — поинтересовался я, наблюдая, как он рассматривает каждый камушек.

— Так я же сельским участковым был, — пожал он плечами. — Там следы надо читать. Помнится, у бабки Клани теленок пропал. Она думала, что его цыгане «скоммуниздили», а я посмотрел и понял — соседи!

— А каков вердикт по данному делу?

— Знаешь, Васильич, — обратился он почему-то только ко мне. — Впечатление такое, что его утащили в озеро. Причем со стороны воды.

— Вот это да! — испуганно-восторженно мявкнула Вика. — Русалки, что ли?

— Скорее — водяной, — поддержала ее шутку Настя, но тут же посерьезнела. — Нет, а что делать-то будем? Олег Васильевич, как его искать? Ведь не водяной же его в самом деле утащил?

— Не водяной, — подтвердил я.

На меня уставились семь пар глаз. Восьмая, принадлежавшая Гному, старательно скрывала усмешку. Он-то уже обо всем догадался!

— Нет, не водяной, — повторил я. — Вика права. Артема утащили русалки.

— К-какие русалки? — подала голос обычно спокойная Елена. — Ты что, хочешь сказать, что здесь есть русалки?

— Есть, — спокойно ответил я. — И русалки, и водяные. Вон — плещутся.

Народ, как по команде, повернулся. На середине озера действительно плескались две местные ундины.

— М-ма-ма, — выдавила Вика и с визгом бросилась в сторону.

Остальной народ, не исключая парней, бросился следом. Я и Гном пошли мыться. Судя по замаслившимся глазкам моего друга, он был не против пообщаться с русалками поближе…

— Водяной научил? — с пониманием поинтересовался Гном, оттирая грудь водорослью. Завистливо хмыкнул: — А меня вот — не удосужился!

— Тебя научи — так ты всех русалок перепортишь, — засмеялся я, натираясь донной грязью, чтобы смыть «рабочую» грязь.

Гном не стал спрашивать, а я не стал объяснять. А что объяснять? Подошел к берегу, бросил камушек, ну, и посвистал, как учили. Когда на зов высунулась русалка, попросил убрать сексуально озабоченного парня подальше. А уж куда любвеобильные русалки дели сексуально озабоченного Артема, это их дело. И все довольны.

— Ребята! — раздался с берега робкий зов Насти. — Гном, Олег Васильевич! Вы живы?

— А куда мы денемся? — бодро отозвался Гном.

— А русалки?

— Плавают, нам не мешают, — отозвался я. — Вода теплая. А русалки вас не съедят, не бойтесь.

— Да… не съедят! Утопят, — испуганно заголосила Вика.

— Вот и ходи грязной, — поддразнил я девчонку.

— И вонючей, — злорадно добавил Гном, отфыркивающийся как морской котик.

Грязь показалась страшнее русалок. Ребята и девчата рванули в воду. Но далеко не заходили. Зря. Все равно — доморощенные ундины давно принюхались и удрали.

Молодежь купалась до тех пор, пока мы с Гномом не стали их выгонять. Даже Андрей-старший, которого молодым можно было назвать с натяжкой, канючил, как дитё в пионерском лагере: «Ну Васильич, давай еще немножко!»

Про ужин все забыли. Мы с Гномом пошли разводить костер, заодно проведя воспитательную работу. Устыдившиеся парни натаскали огромную кучу дров. Молодцы. Ночь впереди длинная.

Намывшиеся барышни изволили кашеварить. Не прошло и года, как мы наворачивали пшенную кашу с тушенкой.

— Ой, мне нельзя столько есть, — лепетала Вика, уплетая вторую порцию. — Я и так толстая!

— Фигня, — кратко ответила худощавая Настя, беря добавку. А сухая, как щепка, Елена мечтательно проговорила:

— Эх, Виктория, мне бы твой возраст, я бы о лишнем весе и не задумывалась!

— Да-а, вам-то хорошо, — проблеяла Виктория, находящаяся в раздумьях — а не взять ли еще одну порцию. Мужественно пересилила себя и принялась пить чай: — Худеть буду!

После ужина всем захотелось спать. Я уже решил встать первым на караул, но неожиданно попросился Андрей-старший. У меня было подозрение, что бывший участковый хотел еще раз осмотреть «место происшествия». Хотя после купания и беготни по берегу смотреть было нечего.

Возможно, Андрей испытывал угрызения совести, считая себя виноватым. Очень уж у него был потерянный вид. А меня совесть не мучила. Будь это в другое время, в другом месте, то, набравшись терпения, я занялся бы воспитательной работой. Хотя, при этом прекрасно зная, что результат будет нулевой!

Я уже стал засыпать, как меня разбудили. В нашу палатку, бесцеремонно растолкав меня и Гнома, забралась Вика.

— Вик, ты чего? — спросонок пробурчал Гном.

— Боюсь, — мявкнула барышня, устраиваясь поудобнее.

Только улеглась, оттоптав нам бока, как в палатку вползли Настя и Елена.

— Во, Витька — самая хитрая, — с неловким смешком сказала Настя, упихиваясь в спальник.

От шума проснулся Васька:

— Девки, вы что, озверели? И так места мало!

— Дрыхни, — посоветовала ему Елена. — В тесноте, да не в обиде.

В конечном итоге между мной и Гномом устроилось все трое. Бедняга Гном, к боку которого привалилась Настя, замер, боясь пошевелиться. У моего плеча уютно устроилась Вика, которая моментально заснула и стала посапывать. На меня нахлынуло чувство умиления. Так спала у плеча дочка, когда ей было года три…

Сон все не шел, и я решил вылезти наружу.

Вдоль берега потерянно бродил Андрей. Я присел на чурбак рядом с костерком. Вспомнилось, что неплохо бы покурить, но курить в Застеколье я не мог. Зато — в рюкзаке была фляжка.

— Поддержишь? — спросил я Андрея.

Тот посмотрел на меня, перевел взгляд на фляжку:

— Разве тут можно пить? — робко спросил коллега, усаживаясь рядом.

Кажется, ребят держали в «черном теле». Меня же с самого начала напоили чем-то спиртосодержащим.

— Так ты будешь или мне одному — как последнему алкоголику?

Конечно же бросать отца-командира Андрей не стал. Внушительно пробормотав о том, что: «Нельзя же, без закуси!», поставил на костерок котелок с остатками пшенной каши, потом побежал к озеру. Принес ведро с водой, виновато пояснив, что без «запивона» он потреблять не может.

Я разлил водку по кружкам, рассчитывая, чтобы хватило подольше.

— Ну помянем? — предложил Андрей. — Парень, конечно, не фонтан, но о мертвых либо хорошо, либо ничего.

— Зачем поминать-то? — ответил я вопросом на вопрос.

— Как зачем? — поперхнулся мой напарник водкой.

Пока участковый откашливался и отпаивался водой, я успел выпить свою порцию и сформулировать ответ:

— Поминают мертвых, а он — живехонек.

— Но его же русалки утащили? — не понял Андрей.

— То, что утащили, это еще не значит, что утопили. Давай-ка еще по одной.

Вторая порция на него подействовала странно. Выпив, Андрей приложился к ведру с водой, посмотрел на меня и неожиданно, безо всякого перехода схватив за грудки, прохрипел:

— Так это ты поспособствовал? Так это я из-за тебя чуть не спятил? Да?

Представляю его в роли участкового. Даже мне стало не по себе. А каково было его поднадзорным?

— Успокойся, — как можно нежней сказал я. — И убери руки. Пожалуйста…

— Извини, нервы, — виновато ответил он.

— Ладно, замнем, — миролюбиво согласился я, убирая нож от его кадыка…

— Хм, — озадаченно проговорил Андрей, потирая горло. — Резкий ты, однако, Олег… Васильевич! А зарезал бы?

— А чего без меня уселись? Пить надо втроем! Если двое — обязательно драка! — раздался за нашими спинами голос Гнома.

— Давай кружку, — засмеялся я, радуясь, что не нужно отвечать на нелегкий вопрос.

Гном степенно выпил, усмехнулся и сказал:

— Он, Андрюша, запросто бы тебя зарезал. — Посмотрев на озадаченного Андрея, усмехнулся: — Ты сколько весишь? Килограммов сто? Если бы ты командира нашего стукнул, мало б не показалось. А наш Олег Васильевич, он же не зря начальником поставлен. Наловчился…

— Да-а, ребята, весело тут у вас… — протянул Андрей.

— Андрей, — обратился Гном к участковому. — А чего бы ты хотел от жизни?

Мой бывший коллега задумался. Верно, размышлял — говорить ли об этом. Но решился:

— Я хотел так жить, как в старину жили. Пахать, сеять, деревья выращивать. После того как из полиции уволили, лесником работал. Думал — буду сидеть в лесу, чтобы меня никто не трогал… Чтобы водку никогда не видеть. Куда там! То, один начальник приедет, то другой, а то — проверка. А проверка — те же пьянки. А охота в запретное время? Это для простых охотников запрет, а для начальства?

— Ты возмутился, а тебя снова выгнали?

— Ну не просто возмутился, — ухмыльнулся Андрей. — Главному лесничему района морду набил. Меня за это чуть не посадили, но и у него рыльце в пушку было — много чего нехорошего бы выплыло. Хорошо — ни жены, ни детей. В город подался, а там племянник «толкинутый». Я книжки стал читать, на старости лет на «ролевушку» и поехал. Делать-то все равно нечего, а пенсию в ментовке выслужить успел.

— Дело ясное, — выдохнул с облегчением Гном.

Глядя на него, облегченно вздохнул и я.

— Парни, а вы чего? — обеспокоился вдруг Андрей. — Если чего задумали, решайте сразу. Уж лучше зарежьте, а русалкам не отдавайте.

— Догадливый он, а? — подмигнул мне Гном.

— А чего не догадаться? — с обидой набычился экс-участковый (он же бывший лесник). — Сколько я книг-то прочитал. Понял, что они сексуально озабоченные.

— Вот-вот. А раз ты такой догадливый, подумай — чего Артем хотел больше всего?

— А чего тут думать? У него только одно на уме и было — кому под юбку залезть… Дело-то, конечно, неплохое, так нужно же знать, к кому лезть. Он девок достал хуже горькой редьки.

Андрей махнул рукой и выпил. Мы с Гномом последовали его примеру. Жаль, но во фляге осталось только на один раз. Вот оно, неудобство места — некуда метнуться за добавкой. Разве что у русалок попросить… Ладно, посмотрим по обстоятельствам. Вслух же я сказал:

— Теперь подумай. Тут место, где сбывается то, чего ты очень хочешь.

— Угу, хотел. Вот и Артем получил, на всю катушку, — подтвердил Гном, выскребая из котелка остатки каши. — А ты в деревню поедешь. Конечно, если захочешь.

— Захочу, — твердо ответил Андрей. — Я этого всю жизнь хотел! Только не знал — как.

— Неужели так сложно в деревню уехать? — удивился я. — Собрал манатки и вперед… В любом колхозе мужикам рады. Какие сложности?

— Знаю я нынешние колхозы, — угрюмо проронил Андрей. — Кто не сбежал — тот спился. А я и так алкоголик. Так что, парни, определяйте меня в деревню. Самую глухую. Чтобы водки не пить и руки не распускать.

— Сельская жизнь, курочки там, коровки, — криво усмехнулся Гном. — А если сражаться придется? Ты ведь книгу Олега читал? Знаешь, в ней не только вымысел. Воевать-то всерьез приходится.

— Читал, — кивнул Андрей. — Фигня полнейшая. Какие-то злодеи-неандертальцы. Как в компьютерной игре — р-раз, и выскочили…

Опять получил щелчок по авторскому самолюбию. А я-то старался, расписывал наши героические деяния! Гном, вместо того чтобы утешить, гнусно хихикнул.

— А знаете, парни, — вдруг сказал мой критик, — я теперь готов поверить, что все это по-настоящему. Думал — сабельки там, мечи, что нам выдали — баловство, деткам на радость. Ладно, думаю, поиграюсь вместе с ними. Тут — на тебе… Русалки настоящие… Олег, а тот парень, что тебя в бою спас, он кто? Не ты ли, Гном?

— Только наоборот было, — внес Гном поправку. — Это не я, а Олег меня спасал. Он тогда двоих или троих кистенем загасил и не поморщился.

Вот ведь, Гном-Гном, а может и правду сказать. А до Андрея, кажется, только сейчас по-настоящему дошло, что ножом я его не просто пугал…

— Короче! Забирайте мой меч. Перекуйте его на это, как его? В соху, в орало! А меня отправьте в деревню.

— А зачем тебя куда-то отправлять? — удивился я. — Хутор можно и здесь построить. Займешься подсечно-огневым земледелием, как начинающий дачник. С расчисткой поможем, а потом дом выстроят. Ведь помогут, правда? (Гном утвердительно кивнул.) Чтобы не очень далеко, если заскучаешь, но и не близко. С инвентарем и всем прочим — помогут. Будешь себе пахать и сеять, а в случае чего — к нам, сюда.

— И часть урожая я должен буду отдавать за защиту? — хмыкнул Андрей.

— А ты бы как хотел? — усмехнулся я. — Феодализм, брат, он феодализм и есть. Все роли расписаны, права и обязанности сословий определены. Кто землю пашет, а кто-то ее защищает.

— Во! — поднял Гном большой палец вверх. — Не ошибся князь. Видишь — просыпается в тебе комендант крепости — феодал, одним словом. За это нужно выпить!

— А есть? — обрадовался Андрей.

— Ща, будет! — уверенно заявил Гном и твердой поступью отправился к озеру.

Ну если Гном сказал — значит, будет. Не зря же он считался в Цитадели главным «ходоком» по русалкам. Только бы не задержался…

Чем уж там русалок уболтал, но минут через десять вернулся обратно, держа в руках глиняную баклажку объемом литра на полтора.

Мы посидели неплохо. Поговорили «за жизнь», вспомнили прежние, ментовские, дела. И хотя служили с Андреем в разных городах, но умудрились найти общих знакомых. Потом перешли на здешние дела. Андрей уже смирился с участью полукрепостного землепашца, но пообещал, что если я, феодал проклятый, буду драть с него три шкуры, то он станет Робин Гудом. Я же обещал, что больше одной не сниму, но освободить от налогов совсем — ну, никак…

Глава третья

И ВЕЧНЫЙ БОЙ…

Пробуждение было мучительным, как выдирание зуба без наркоза. Утро стрелецкой казни…

Когда разодрал глаза, увидел страдальческий взгляд Вики и миску каши:

— Олег Васильич, бедненький… Вам очень плохо? Вы позавтракайте, легче будет. У меня отчим с похмелья всегда есть просил.

— В-воды, — прохрипел я, поворачиваясь на живот и мечтая умереть от стыда…

Девочка заботливо придержала мою голову, поднесла кружку к губам, и я напился. В голове прояснилось, но умереть захотелось еще сильнее.

— Бедный вы, бедный, — жалостливо сказала девушка.

Настя жалеть не стала:

— Бедный-бедный… Да они за ночь литра два выпили. И с нами не поделились…

— Да ладно, с кем не бывает, — примирительно сказала Вика. — А то сама не напивалась. Вспомни, как ты в «Трезвом пони» нахрюкалась…

— Так это я. А тут — старшее поколение и начальство. Оно нам пример должно подавать…

Вот такая логика. Значит, начальство должно подавать пример трезвого поведения, а им, стало быть, можно?

— А где… эти? — с трудом шевеля губами, спросил я.

— Один на берегу спит, второй в кустах.

Дела. Мой авторитет упал ниже ватерлинии. Что же, сам виноват.

— Пойдем будить, — веско сказал я, поднимаясь с земли.

В кустах оказался Гном. Его разбудить было просто. Только и сказал на ухо: «Гном, завтрак стынет!», как парень вскочил. На его физиономии тоже отпечатались следы похмелья, что меня чрезвычайно порадовало.

— И чем это ты нас напоил? — поинтересовался я для приличия. В том количестве, что мы вчера усугубили, даже лучшее вино дает качественный результат… Философия, блин.

Гном только махнул рукой:

— Лечиться будем?

Я прислушался к себе. Как всегда, произошло раздвоение: здравый смысл говорил, что похмелье ведет к длительному запою, а похмельный рассудок требовал своего. Победил рассудок!

Гном вытащил из-под куста баклажку и потряс ею, как знаменем:

— Сберег! Как чувствовал, что нужно заныкать. Пошли, Андрюху поищем.

Андрей лежал на берегу, с пустой бутылкой в вытянутой руке и с венком на голове — ни дать, ни взять, павшая статуя Свободы. Точно помню, что такой бутылки в застолье не было!

На наши увещевания реагировал слабо — только шевелил руками и вспоминал какую-то бабку с хвостом, что опять сбагрила ему худой самогон. Мент, он мент и есть.

Мы плюнули и стали «лечиться» вдвоем. Оставив Андрюхе немного на поправку (мы ж не злодеи!), пошли к башне. Молодежь, без нас не приступавшая к разборке завалов, грустно поплелась следом. Кажется, они бы не возражали, если бы мы продолжили «банкет». Нет уж, шиш вам, ребята! Хотите романтики? Получите! Романтика тем и ценна, что произрастает, как цветок из навоза… В прямом и переносном смысле.

К обеду мы почти справились с тем слоем, что возвышался над полом. Ребятишки принялись радоваться, а мы с Гномом помалкивали, предполагая, что под башней имеется подвал. Если и он забит, то чистить будем еще неделю…

Обед ушли готовить парни. Василий заявил, что девкам в таком важном деле доверять нельзя, а он собирается накормить нас ухой. Дескать, еще до рассвета, пока начальство водку пьянствовало, он ловил рыбу.

Когда уха была готова, мы направились сполоснуться на бережок и заодно проведать нашего участкового. Андрей еще спал. Мы с Гномом переглянулись и решили добить остатки. Но — не судьба. Баклажка валялась на земле. Гном грустно взял ее в руки и потряс.

— Вась, а Вась, — злобно поинтересовался Гном. — Ты куда водку дел?

— Как куда? — захлопал белесыми ресницами Васька. — Да какая же уха, если в нее немного водки не влить?

— Эх, Вася-Вася, — укоризненно произнес я. — А зачем все-то было выливать?

— Да там и было-то всего ничего, — обиделся Василий. — Остальное Андрей выпил.

Мы уставились на Андрея-младшего.

— Да не я это, — возмутился парень. — Я вообще не пью! («На хлеб намазывает! — съязвил Васька»). Это тот, старший который, проснулся и сразу за фляжку схватился. Васька только со столовую ложку и отбил.

— Вот, гад! — восхитился Гном. — И на работу не пошел и водку вылакал.

А может, оно и к лучшему. «Трудотерапия — лучшее средство от похмелья!» Именно так повторял мой ротный прапорщик, отправляя «залетчиков» копать траншею.

Уху Вася приготовил знатную. И хотя, по моему разумению, не хватало картошки и морковки, лука было переложено, она была очень вкусной.

После обеда идти никуда не хотелось. Но через сорок минут я поднял свою бригаду и повел ее на работу. Народ повздыхал, но поплелся. Пожалуй, пришло время слегка их огорчить.

— Ну-с, — начал я. — Сегодня полы зачистим, а завтра принимаемся за подвал.

— Какой подвал? — испуганно залепетала Вика.

— Под нашей крепостью, — обреченно обронил все понявший Антошка.

— А он большой? — не унималась Вика.

— Не знаю, — честно ответил я. — Наверное, раза в два больше первого этажа. Так что — нам еще убирать и убирать.

— Олег, а кто тут столько наложил? — спросила вдруг Вика.

— Да все понемножку, — пожал я плечами. — Ты лучше Гнома спроси.

— Это всё Гном закакал? Один? — открыла ротик изумленная Вика, доведя нас до иступленного хохота.

— Ага, — ржал Гном как ненормальный. — Один! Но я старался!

— Да будет тебе, — поджала девушка губки. — Нет бы сказать…

— Викусик, ну что ты, как дура! Тут лет двадцать прошло, не меньше, — примирительно сказала Настя. — Тут и звери забегали и птицы гнездились. Сама понимаешь…

— Шестьдесят с лишним, если не все семьдесят. Крепость была заброшена во время Отечественной войны, — уточнил я.

— А разве тут немцы были? — удивился Вася. — Они же в этих краях только до Ошты дошли?

— Не немцы.

— Это те «неандертальцы», о которых Олег Васильич написал? Ой, так они на самом деле существуют? — испуганно вскинула руки к лицу Вика. — Они и к нам могут прийти?

— Могут, — спокойно сказал Гном, внимательно посматривая на меня.

Я же только кивнул.

— Так чего же мы стоим, — взгоношилась Вика. — Давайте крепость в порядок приводить. Нам еще чистить и чистить. И нужно кого-то отправить лестницы делать.

— Лестницы-то тебе зачем, — не понял я. — Куда лезть собралась?

— А из бойниц-то мы как стрелять будем, если «нуды» на нас нападут? — удивилась девчонка. — От пола-то не достать.

Вот это да! Откалывает же девочка номера. Иногда — сплошной наив, а тут — стратег и тактик в одном лице. А «нуды» — это, наверное, от «неандертальцев»? Вот и определение для врагов придумала. Молодец!

Плохо только, что беспокойство Вики заразило всех остальных. Ребята и девчата вспомнили, что они, в отличие от нас с Гномом, оставили оружие около палаток, опрометью помчались за ним.

Запыхавшись, вернулись обратно. Девчонки держали стрелы наготове, а мальчишки воинственно потрясали своим оружием: Андрей-младший и Васька — клевцами, а Антон — саблей. Заметил, что у Елены появилась перевязь с ножнами — не иначе позаимствовала меч у исчезнувшего Артема.

— Поняли, что оружие следует держать при себе — это хорошо, — начал я «командирскую» речь. — Я вам специально замечаний не делал! (А не делал, потому что забыл!) А вот то, что схватились за оружие без команды — это плохо. Вы где-то противника усмотрели или, я вам сказал: «Готовься к бою?»

Молодежь засмущалась. Стрелы были убраны в колчаны, а клинки — в ножны.

— А если нападут? — поинтересовалась Елена. — Так вот без сигнала и без команды?

— Пока не должны, — авторитетно сказал вдруг Гном.

— А ты почем знаешь? — недоверчиво сощурилась Вика.

— Как думаешь, стали бы мы всю ночь пьянствовать, если бы опасались нападения?

Ох уж Гном! Аргумент подобрал убедительный! Но, как ни странно, подействовал. Я тоже внес свою лепту в общее успокоение:

— Есть у нас свои методы. Помните, у Александра Сергеевича, золотой петушок сигналы давал?

Девчонки и мальчишки принялись озираться по сторонам. Высматривали петушка…

— Кхе-кхе, — раздалось за спинами ребят.

Они резко обернулись, хватаясь за оружие.

— Отставить! Это свой, — скомандовал я.

Девчонки и мальчишки послушно убрали оружие, но с недоверием смотрели на пришельца — низкорослого старичка, покрытого рыжей шерстью.

— Хоббит! Настоящий! — в сладком восторге взвизгнула Викуся.

— Витька, окстись, какие на фиг тут хоббиты? — сурово парировала Настя. — Леший…

— Домовой я, — просто ответил старичок, внимательно осматривая команду.

— Тогда уж, крепостной, — рассудительно высказался Андрей, пришедший в себя раньше девчонок. — Только, крепостной — звучит как-то плохо, будто «крепостной крестьянин». Лучше цитадельный.

— Нешто, — махнул рукой старичок. — Крепость — это тоже дом. Эх, долгонько мне вас ждать пришлось. Теперь вместе будем. Вы тут пока хозяйство в порядок приводите, а я ваши вещи покараулю. А ежели что — так заранее обо всем и упрежу. Не беспокойтесь. А потом — если вопросы какие будут, то не стесняйтесь, говорите. Только мне с вами всего один раз в день разговаривать можно. Ну до скорого!

С этими словами домовой исчез.

— А он настоящий? — раздался робкий голос.

Спрашивала Елена, хотя подобный вопрос следовало ожидать от Виктории. Ну значит, и ее, невозмутимую, припекло. Ну что с девчонок взять, если ночью бывший участковый, завидев старичка, так перепугался, что пообещал бросить пить?! Похоже, домовой и притащил откуда-то бутылку, чтобы успокоить паникера…

— Самый настоящий, — успокоил я девчонок. — Будем рядом с ним жить. Ничего, скоро привыкнете.

Я говорил самым естественным голосом, хотя если честно, то и сам до сих пор не привык ко всему происходящему и всем этим разностям. В Цитадели я домовых не видел. Или они просто не попадались на глаза. Но вопли-то слышать приходилось.

— Лучше бы мусор выгребать помог, — вздохнул Гном, берясь за лопату. — А на будущее — имейте в виду, что нужно ему мисочку отдельную завести и молоко туда не забывайте наливать. Вот насчет работы по дому — это все сказки… Лентяи они все.

— Все — это кто? — поинтересовался Антошка, загружая очередные носилки. Чувствовалось, что прекрасно разбираясь в гномах, кобольтах и прочих персонажах западноевропейской демонологии, парень смутно представлял «родных» мифологических героев.

— Домовой же не один. Будут у него помощники. Как только двор заведете — дворовый заявится. Ну и все прочие бездельники. Баннушка, тот, что в бане живет, он даже воду себе ленится наливать. Будет сидеть и орать, что твой кот, который себе на что-то важное, не при девушках будь сказано, наступил, а сойти — лень. Все самим приходится.

— А правда, что если мыться в бане после полуночи, баннушка может кожу содрать? — замирая от ужаса, спросила Витуся.

— Правда, — страшным голосом отозвался Гном.

— Ой, а если помыться надо? Вот, как после такой работы — придешь в баню, а с тебя возьмут — и кожу сдерут… Бр-рр. Я же совсем некрасивая стану…

Ржали уже не только мы. Откуда-то из пустоты донесся и старческий хохоток… Прелесть, не девочка!

К ночи этаж был зачищен. Смотрели, сами удивлялись. Когда принимались за работу, не надеялись справиться и за месяц.

Ребята ушли мыться к озеру, а мы с Гномом немного задержались. Походили, пытаясь понять — добрались ли мы до пола или это уже подвал. Если пол — замечательно! А коли подвал, работать и работать…

— Есть идеи? — спросил я друга. — Или, опять скажешь — командиру видней?

— Нужно здесь все помыть — тогда и посмотрим. Или — «цитадельного» нашего озадачим. Ему как раз можно будет говорить.

Мы огляделись еще разок, но ничего нового не обнаружили. Потом пошли догонять народ. Когда подошли, обнаружили, что пропал Андрей-старший…

— Он же весь день тут пролежал, — недоумевал Вася. — Только за водкой и выполз.

— А вещи его смотрели? — спросил я ребят.

Посмотрели. Исчезла запасная палатка, часть продуктов, топор и все личные вещи Андрея-старшего. Около кострища лежала бумажка, придавленная пустой бутылкой.

«Ребята, не поминайте лихом. Ухожу возделывать поле. Буду вашим первым фригольдером. При случае — подкиньте мне каких-нибудь семян. Андрей».

— А кто такие фригольдеры? — спросила Вика.

— А где мы ему семена возьмем? — в унисон отозвалась Елена.

— Так в средние века называли свободных крестьян. Вроде американских фермеров, — объяснил Андрей-младший. — А семена из Цитадели пришлют. Так, Олег Васильевич?

— Так, — рассеянно кивнул я, раздумывая, какую же подлянку кинул нам бывший участковый. Я же рассчитывал на его руки! Значит, из восьми человек двоих уже нет. А прошла только неделя!

— И что он будет делать? Как один в лесу жить будет? — вопросительно пожал плечами Антошка.

— Будет деревья рубить, пеньки корчевать, — объяснил я.

— Это как мы на даче, — скривилась Елена. — Как вспомню — так вздрогну. Родители участок на болоте взяли, хотели картошку и лук выращивать. Сто потов сошло, пока что-то выросло. Муж со мной из-за этой долбаной дачи развелся.

Ужин готовили сообща. От работы и свежего воздуха есть хотелось зверски. Я стал прикидывать — на сколько дней нам хватит еды? Если учесть, что Андрей утащил примерно треть запасов, то ненадолго. Утешало, что должен подойти обоз из Цитадели, но Ярослав точную дату не назвал. Скоро — понятие растяжимое. Видимо, придется ловить рыбу и питаться ухой. Мы-то с Гномом продержимся, а народ?

После ужина, прошедшего в полной тишине, мы вымыли посуду и легли спать. Я собирался выставить караульного, но Гном показал на шевеление в траве, где бродил домовой.

Утром проснулся оттого, что меня кто-то дергал. Осторожно вылез из спальника и пробрался к выходу из палатки.

Как я и думал, разбудил домовой-цитадельный.

— Ну чего узнать-то хотел? — нетерпеливо спросил он. — Давай, спрашивай быстрее.

— Как с подвалом дела?

— А что с подвалом? — не понял дед. — Хороший подвал, глубокий. Полтыщи лет стоял и еще тыщу прослужит.

— Да я не про то, — помотал я головой. — Он как — пустой или забит чем? Ну мусором, золой…

— Не знаю, не лазил, — задумался старик, озадаченно почесывая мех на подбородке. — Когда народ — те, кто жив остался, — в главную Цитадель ушел, крепость сожгли, то и я вместе со всеми ушел. Чего мне тут одному делать? Щас, посмотрю.

— Э, дедушка, постой, — удержал я его. — А ответишь ты мне когда?

— Точно ведь, — хлопнул себя кулаком по лбу дед. — Сегодня-то я уже говорить не смогу. Давай так сделаем. В полу люк есть. Я там какую-нибудь меточку оставлю. Люк откроете, так все сами и увидите.

Цитадельный (все-таки приклеилось!) не подвел. В дальнем углу мы обнаружили процарапанный контур, из которого торчал увесистый ключ. Ай да дедушка!

— Ну что, архаровцы? — весело завопила Вика, хватаясь за ключ. — Подымем!

— Давай-давай, — поощрительно улыбнулся девчонке Гном.

Вика попыталась провернуть ключ. Куда там! Только объединенными усилиями и при интенсивной поливке подсолнечным маслом (а где я вам машинное найду?) замок тихонько заскрежетал, говоря, что собачка таки отошла в сторону. Андрей вставил в зазор жало своего клевца, нажал и слегка приподнял крышку. Антон просунул в расширявшуюся щель лезвие топора, а мы с Гномом окончательно отжали крышку.

В полу обрисовался провал, в котором виднелась солидная металлическая лестница. Ступени слегка затронуты рыжиной ржавчины, но выглядели основательными.

— Ну кто первый? — нетерпеливо заерзал Антон. — Можно мне? У меня и фонарик с собой.

— Подожди немножко, — остановил его Андрей. — Пусть воздух выйдет.

— Какой воздух? — удивился Антон.

— Вот, заметно, что человек никогда не имел дел с кессонами, — назидательно изрекла Елена. — Там воздух старый, застоявшийся. Мой знакомый, царство ему небесное, так вот однажды в кессон залез. А его жена спасать полезла.

— И что? — заинтересовался Антон.

— Через месяц обоих достали…

Я присел на корточки. Ребята молодцы, что подстраховываются. Да я и сам, когда отправляюсь в овощехранилище брата, откидываю крышку кессона и жду несколько минут. Но что-то мне подсказывало, что застоявшегося воздуха в этом подвале быть не должно. Принюхался. Как ни странно, не было ни запаха плесени, ни разложения. Напротив, тянуло свежестью.

— Антон, дай фонарик, — попросил я.

— Лучше это, — протянул запасливый Гном длинную свечку. — Если горит — безопасно! Настоящие диггеры только со свечками ходят.

— Ах ты, дитё подземелий, — обозвал я его, но отказываться не стал. Хорошо, что он мне мышку не предложил. Тоже, говорят, эталон…

Я спустился. При тусклом свете свечки было заметно, что подвал не такой и большой. Где-то метра три в высоту. Ничего особенного разглядеть не удалось, потому что большую часть занимали какие-то клетушки и загородки.

— Эй, как ты там? — раздался сверху голос Гнома.

Я поднял голову и увидел, что в светлом квадрате проема теснятся любопытные физиономии.

— Нормально. Только света мало.

— Посмотри справа, — посоветовал Гном.

А что там может быть? Справа — относительно чего? На всякий случай посветил направо и налево. Из стены торчал старый рубильник, едва проступавший из кокона паутины. Подавив откуда-то взявшуюся брезгливость, нащупал массивную рукоять. На удивление, она не отвалилась прямо в руках, а податливо сдвинулась с места.

— М-да, — хмыкнул я.

Если и стало светлее, то ненамного.

— Щас, погоди!

Гном, скатившись по лестнице, забрал у меня свечу. Отыскав в подвале какой-то ящик, смело ринулся оттирать лампочки от многолетних наслоений.

— Ты там, смотри, поосторожнее, — забеспокоился я. — Чего ты голыми руками-то трешь?

— Не боись, ток своих не трогает! — отмахнулся Гном, как бывалый электрик.

— Подожди, я ветоши принесу! — забеспокоилась Вика.

Сбегав наверх, девчонка притащила каких-то старых тряпок. Отыскались еще ящики, и работа пошла веселее.

Конечно, по правилам техники безопасности, следовало обесточить подвал, выкрутить лампочки, а уж потом их протирать… И старые ящики доверия не внушали. Ну да авось…

— А как тут электричество работает? — поинтересовался я у Гнома.

Мой товарищ только пожал плечами:

— Ветряков тут нет. Может, кабель прямо к Цитадели идет?

— Лампочки — не со времен ГОЭЛРО? — с невинным видом спросил Андрей.

— Может, и старше, — хмыкнул Гном.

— Проводку менять надо! — с умным видом заявил Андрей. — И лампочки новые вкрутить — энергосберегающие.

Понятное дело, что надо. Где бы только это всё взять? А пока будем рады и тому, что есть.

Мы разбрелись по подвалу, осматривая — нет ли чего полезного. Кое-что нашли: запас арбалетных болтов и сами арбалеты — разобранные и завернутые в промасленную ткань. Имелись и обычные стрелы. Но они, равно как и сами луки, рассыпались при прикосновении. То же самое и с всеми остальными деревянными предметами — будь то рукоятки ножей или черенки лопат. Нет, они не сгнили в сухом и прохладном подвале, но были источены жучками-древоточцами. Ну по крайней мере все металлические части были в сохранности. Странно, что ящики уцелели. Наверное, сколочены они были из чего-то такого, на что жуки не позарились.

В одном из закутков обнаружился небольшой ледник (а я бы и холодильнику не удивился!) где обнаружился не растаявший лед! Ну несколько туш промороженного мяса есть уже, наверное, не стоило. А вот тушенку в промасленных банках, можно попробовать.

Ребятишки расползлись по подвалу, отыскивая разнообразные «богатства». Судя по подвизгиваниям Вики, по возгласам парней, нашли что-то стоящее. Может — водку?

Мы остались наедине с Гномом. Мой боевой товарищ прищурил глаз и спросил:

— Комендант, какую ты допустил ошибку?

Мысленно перебрав все действия, сделанные мною и командой, я не вспомнил ничего неправильного. Хотя… «Баран!» — выругал себя, выскакивая наверх.

Фу ты, кажется, обошлось. Следом за мной, не особо спеша, вылез Гном.

— Так-то, господин начальник, — почти весело сказал друг. — Скажи спасибо, что никто не напал. Или попросту не закрыл в подвале.

— Вишь сколько проколов… — хмыкнул я. — Двоих потерял, с подвалом лопухнулся. Зато будет что Ярославу рассказать. Или — Борису? Кому отчитываться станешь?

— Умный… — повел головой Гном.

— Ну ты уж меня совсем-то за дурака не держи. Я же сразу понял, что ты мой экзаменатор.

— Ишь какой самоуверенный, — заулыбался Гном. — Ярослав попросил, чтобы помог тебе на первых порах. Да и к народу надо присмотреться. Тебе доверяют, но…

— Проверяют, — закончил я.

— Именно, — кивнул Гном. — Можно подумать, в отношении кого-то другого сделали бы исключение. Думали, как с Андреем поступить. Он — парень честный. Здоровья, как у быка. Но — не боец. И с Артемом у тебя удачно получилось…

— А почему бы не назначить комендантом тебя? У тебя и опыта больше.

— Опыт, как ты сам знаешь, дело наживное. И потом у меня ведь есть и другие дела. Нужно народ обучать. Думаешь — это последняя группа? Или считаешь, что одна твоя книга людей к нам приводит?

Я так не считал. На «Большой земле» хватало вербовщиков и без меня, а какими методами они действовали — не знаю. Подозреваю, что об этом не знал и Гном.

— Ты когда уходишь?

— Да прямо сейчас и уйду.

— Поторопи Ярослава, чтобы обоз с провизией присылал. Хорошо бы людей. Мы тут в лучшем случае на чернорабочих «тянем». А как двери, рамы делать…

— Будут люди. И плотники, и столяры, и электрики. Обещаю даже пару лесорубов и агрономов — пусть Андрею помогут на ноги встать. Ему в одиночку делянку расчищать — до следующего года не управится.

— Ладно, — шлепнул я его по плечу. — Дуй быстрей. У нас уже продукты на исходе.

— А тушенка? Вам ее на год хватит.

— Ты видел, что на банках дата изготовления — тысяча девятьсот тридцать девятый год? Наверное, для войны с Финляндией делали.

— Так армейская ж тушенка! Что ей сделается? Да еще и во льду лежала! Вон, ученые мамонта из вечной мерзлоты выкопали и съели, а ему десять тысяч лет было…

— Вот ты сам вместе с учёными — хоть мамонтов мороженых, хоть тушенку ешь. А у меня дети. Отравятся. Или понос прохватит? Врача у нас нет, да и некогда, — подтолкнул я Гнома. — Чем быстрее дойдешь, тем скорее обоз пришлют.

— Четыре дня туда, да там дня два, да на обратную дорогу. Хорошо, если дней через десять…

— Это ты ребятишкам будешь «впаривать», — вперил я в него насмешливый взгляд. — Дней через десять… Как же… Ты же не в обход пойдешь, как мы сюда перлись, а по прямой. Часа за два будешь в Цитадели.

— Вот! — обрадовался Гном. — А мы с Борисом спорили — догадается Олег, что их длинной дорогой ведут, или нет?

— И на что спорили?

— На две бутылки «Наполеона».

— Ого! — уважительно присвистнул я. — И кто проспорил?

— Да я и проспорил! — засмеялся Гном. — Я, по правде-то говоря, тоже не сомневался, что поймешь. Но надо же было поспорить. Хотя коньяка жаль. А вот насчет песиков уговора не было, — посерьезнел парень. — Не наши это псинки… Ну я пошел. Хотя за два часа не добраться. От вашей крепости до Цитадели — километров сорок будет. Часа за четыре… Телеги груженые к завтрашнему вечеру будут.

Когда Гном ушел, мне стало не себе. С ним было надежнее. Теперь же все самому… Самому — значит, самому. И я пошел к подчиненным, ставить новую задачу.

Пока девчонки готовили ужин и обустраивали новое пристанище (рубили еловые лапы, стелили палатки), парни были отправлены рубить жерди.

К заходу солнца перед дверным проемом была сооружена баррикада — ежи, наподобие противотанковых (вместо арматуры пришлось довольствоваться жердями), и два ряда изгороди. Не «фонтан», но лучше — чем ничего. Получилась смесь засеки с козлами для пилки дров… Зато — выкроился небольшой дворик. Туда натаскали хвороста и решили, что неплохо бы развести еще и маленький костерок перед входом, а дежурному жечь его всю ночь. Из оставшихся колышков внутри самой башни — место позволяло — соорудили и вторую баррикаду. Народ, хоть и устал, но помнил по прочитанным книгам, что две линии обороны — это лучше, чем одна.

Дежурным была поручена «расконсервация» и сборка арбалетов — и польза и время быстрее пройдет. Механизм оказался не сложнее автомата калашникова. Васька и Антон поспорили, какой марки арбалеты: немецкие шнепперы или итальянские балестры. Спорили вяло, потому что сами толком не знали, который-то из них нужно натягивать с «козьей ножкой». Этот взводился руками. Когда я засадил в бревно сорокасантиметровый болт, арбалет определили «русским самострелом». Штука хорошая, хотя заряжать долго.

Я, хотя официально и взял на себя самое поганое время — от четырех и до шести утра, заснуть не мог. Отправил спать ребятишек и уселся у костра. И дождался-таки. Откуда-то из темноты вынырнул наш цитадельный и грустно сказал:

— Поднимай народ, хозяин. Сейчас штурмовать пойдут! Твари какие-то, мелкие. Не знаю кто — раньше не видел.

Схватив горящую ветку (не догадались сделать факелы!), я вбежал в башню.

— Подъем, ребятишки!

Никто не паниковал и не задавал вопросов. Все дружно запрыгивали в штаны и разбирали оружие.

— Парни — поджигай! Девчонки — заряжай арбалеты, — скомандовал я.

Мы успели зажечь хворост вовремя, потому что внешнюю баррикаду уже облепили низкорослые существа, державшие в руках (или что там у них?) короткие копья. Твари были знакомыми. Как раз те самые, что убили Евдоху…

— Цверги! — определил Антон, взводя очередной арбалет.

«Цверги? У нас что, своей нечисти мало?» — подумал я, а вслух выкрикнул:

— Арбалеты, пли!

Подавали такую команду арбалетчикам или нет, но меня поняли. На каждого из парней приходилось по три заряженных самострела. Залп, хоть и нестройный, заставил карликов отпрянуть. Пока парни лихорадочно вставляли арбалетные болты и взводили пружины, девчонки отстреливали из луков самых неугомонных.

Наступило затишье.

— Чего ждут? — перевел дух Антошка, заряжая последний арбалет.

— Щ-щас, костер прогорит и пойдут! — вместо меня ответила Вика.

Девчонка опять удивила. Где же наивное и восторженное создание? Другой человек! Вот, закусила губенку, прищурилась и, судя по воплю с той стороны, кого-то подстрелила. Эх, надо было дров заготовить побольше. Ну да, кто ж его знал, что так получится?

Больше всего меня беспокоили стрелки. Они у этих, как его? — цвергов — должны быть. Ведь Евдоху подстрелили из арбалета! Когда прогорит костер, твари заберутся на рогатки, а коли с арбалетами — уложат нас с первого залпа…

— Лапник — в костер! — скомандовал я.

В костер полетели еловые лапы — наша подстилка. Огонь, получив подкормку, немедленно взлетел ввысь. Что же, теперь можно попробовать…

— Всем внутрь! — проорал я, метнувшись вперед. Уже на бегу добавил: — В случае чего старший — Андрей.

Я бросал горящий лапник, остатки дров и горящие угли на частокол. Над головой прощелкали две стрелы — прикрывали.

Переживать за то, что сырое дерево не загорится, было некогда. Занялось — и наша баррикада запылала. Я, как мог быстрее, вбежал в башню.

— Дала бы я тебе по морде, господин командир. Не мог перчатки взять? — выговаривала Елена, стряхивая слезы из глаз. Но по морде не дала, а поцеловала.

Я лишь виновато повел плечами. Было бы время, конечно, взял бы рукавицы… Больно, конечно, но — терпимо.

Мои обожженные руки девчонки чем-то намазали и забинтовали. Вот тут-то и пришла настоящая боль… Мне хотелось выть, но приходилось терпеть и корить себя за то, что всю водку мы уже выпили. Сейчас бы она пришлась кстати.

Рогатки пылали. Мои бойцы, не дожидаясь особых команд, отстреливали всё, что успевали заметить. Сам я стрелять не мог. Но огонь скоро прогорит и придется биться внутри, а кистенем уж как-нибудь, помашу.

Между тем, огонь угасал, зато небо стало гораздо светлее. Одновременно с накатывающейся на край неба зарей, которую мы увидели, услышали негромкий звук трубы, похожий на сигнал к отступлению. Так и есть — отступают. Видимо, у цвергов с солнцем были какие-то особые счеты.

— Ну что теперь, товарищ командир? — спросила Вика, устало усаживаясь рядом со мной. Остальные ждали стоя, привалившись кто куда.

— Во-первых, зарядить арбалеты. Во-вторых, внимательно всё осмотреть. Друг друга страховать — не притаился ли кто… В-третьих, отход может быть ложным, и потому быть наготове.

Трупы карликов выглядели так же страшно, как и трупы людей. А со стороны — еще страшнее. Если не видеть лиц, цверги очень похожи на детей. Но к чести — никто из ребят и девчат не рыдал и не бился в истерике. Даже — никого не тошнило. Слишком устали.

Раненых не нашлось. То ли их добили, то ли унесли с собой. Это и хорошо. Иначе, что бы мы с ними делали? Пленных нам держать негде, а добивать…

Глава четвертая

БЕЛКИНА КРЕПОСТЬ

Убитых цвергов мы насчитали тридцать. Ночью казалось, что их должно быть больше. Но с учетом первого раза результат шикарный! При осмотре ничего любопытного не обнаружили. Ну карлики и карлики. Описать сложно. Если бы довелось сравнивать, сказал бы, что они похожи на огромных лягушек, поросших шерстью…

Из одежды на тварях были лишь странные портупеи — помесь «пояса стыдливости» с перевязью. В общем, ничего дельного, способного дать хотя бы какую-то информацию. Счастье, что никто из нас не пострадал! (Ну почти никто. Бойцы живы, а руки мои — заживут.)

По подсчетам педантичного Андрея, ведшего учет оружия и боеприпасов, арбалетных болтов изначально имелось триста штук. За ночь мы выпустили около двухсот. Собрать же удалось пятьдесят. Со стрелами для луков было еще хуже. Нашли штук двадцать, из которых годными были только пять… М-да, куда же все девается?

Из-за рук работник из меня был плохой, а все команды отданы. Решил сходить к озеру, поговорить с русалками. Может, есть какая информация? Заодно спрошу о нашем «фригольдере». Если цверги прошли там, где Андрей решил осесть, шансов у него не было…

На зов, которым обучил меня водяной, приплыла только одна русалка.

— Что нужно? — с явным недовольством спросила барышня. — Спрашивай быстрее.

— Куда-то спешишь? — удивился я. Обычно русалки любят поболтать.

— Да, проблемы у нас, — неопределенно махнула она рукой. — Говорят, карлики появились. Батька говорил, что ты с ними уже встречался.

— Такие встречи… — чуть было не выматерился я, но сдержался, потому что мат действует на русалок как заклинание. Неизвестно, что барышня выкинет: — Я о карликах и хотел поговорить.

— А что говорить? — нахмурилась девушка. — Там, где появляются, ничего не остается — ни живого, ни мертвого. Вы, люди, еще сможете с ними сражаться. А мы… Они лет двести или триста назад объявлялись у нас. Ой, такое было! Где они пройдут — вместо озер лишь болота остаются. А там, где болото — степь… Я сама-то, конечно, их не видела — мала была, но слышала. Кикимор и водяных при одном упоминании трясти начинает. Если увидишь — беги сразу, куда подальше. Один раз тебе повезло — Батька выручил. И то, потому что не знал старый, с кем подрались.

— А если бы знал?

— Ой, не знаю я, — по-бабьи всплеснула русалка руками. — Может, и помог бы. А может — и не помог.

— Ладно, — решил я больше не томить барышню. — Плыви себе. Батьке скажи, что мы сегодня всю ночь с ними воевали.

— Всю ночь, говоришь? — обмерла русалка. — Так потому и костер всю ночь пылал? Значит, они уже здесь… Бежать надо!

Русалка прыгнула в воду и исчезла. Что же это за карлики-цверги такие, что их боятся даже русалки? Этих барышень испугать чем-нибудь сложно. Убить — не убьешь, потому что формально они уже мертвые. Поймать — и в ванну посадить? Так не поймаешь. Высушить речку или озеро? Не смешите… Всегда есть подводные потоки, по которым можно уйти в другой водоем. Значит, карлики что-то могли и умели… А Ярослав говорил, что это обычные разборки нечистой силы.

Только я подумал о «старших товарищах», как услышал крики ребятишек:

— Обоз пришел!

Обоз действительно пришел. Только он очень странно пришел — прямо из воздуха выступали лошадиные головы, тела, груженые телеги, люди. Мои мальчишки и девчонки вроде бы не испугались и не удивились. Похоже, устали удивляться. А я не знал, что такое возможно. Стало быть, в Застеколье свои отношения со временем и пространством.

Первым я увидел Бориса. Старик радостно показал богатство — мешки, коробки, ящики. Но больше всего я обрадовался стройматериалам.

Пришлый, по большей части незнакомый, народ деловито разгружал добро. Моя команда, хотя и выглядела усталой, старательно помогала.

— Ну что, всё выскребли? — весело спросил Борис. — Мы тут всё приготовили. Только собрать осталось.

— Когда и успели? — удивился я.

— Так зачем тебя обходными тропами-то вели? Как раз, чтобы все загрузить, — почесал бороду довольный Борис. — Крепость эту давно собирались обустраивать, а все размеры известны. То, чего тут не хватает — тоже известно. Там, на «Большой земле», в деревнях пилорам навалом, а работы нет. Нам и оставалось — прописать все, что делать требуется, да деньги заплатить. Ну присматривать пришлось, чтобы мужики в запой не ушли. Сейчас все соберут, установим, будете жить, как нормальные люди. С отоплением только подождать придется. Как пластиковые трубы придут — бойлер установят, холодную и горячую воду подведут. Хотя, по мне — так обошлись бы и баней. А у вас тут как дела? С руками-то у тебя что? — обратил внимание старик на мои бинты.

По мере рассказа лицо Бориса мрачнело. А услышав об облике нападавших, почернел:

— Пойдем, жмуриков посмотрим.

Борис внимательно осматривал тела убитых. Не побрезговал оттянуть «передники» и осмотреть гениталии.

— Вот, значит, кто у нас появился, — задумчиво произнес он. — А мы-то дураки… Думали, своя нечисть балует… Прости.

— А чего тут, — принял я извинение, хотя и непонятно за что. — Мне уже сообщили, что этих тварей здесь не было лет двести.

— Почитай, со Смутного времени их не было. Помню я их, гаденышей, — со злобой сказал Борис, явно сдерживаясь, чтобы не пнуть труп.

— Странно, — удивился я реакции обычно невозмутимого ведуна. — И русалки их боятся.

— Правильно, что боятся. Помнишь тех, с которыми мы несколько месяцев назад дрались? Ты их «неандертальцами» назвал?

— Еще бы, — криво усмехнулся я. Сам не вспомню — напомнит избитое тело.

— Те твари опасны. А эти — раза в два-три опаснее. И, самое скверное, что если появление тех… неандертальцев, мы определять и по месту и по времени умеем, то с этими хуже. Вы-то как уцелели?

— Цитадельный, то есть… домовой помог. Успел предупредить.

— За сколько времени?

Я стал вспоминать:

— Так… он пришел и сказал, а я поднял ребят… Это — минуты две-три. Арбалеты заряжать — по три минуты на каждый… Получается — минут за десять-пятнадцать.

— Повезло. Отряд у них небольшой был, да и напали слишком близко к рассвету. Солнца не любят… А если бы часа на два пораньше? Отбились бы?

— Нет, конечно, — согласился я. — Прогорел бы костер и пришел бы белый пушной зверек…

— Кто бы к вам пришел? — удивился Борис. — Песец? А… Эх. Ну никак не ожидали, что так пойдет. Вроде бы нарочно выбрали — самая далекая Цитадель, самая спокойная. И начальнику молодому хорошо и народу необученному. Ярослав взвоет, как узнает.

— Ему-то чего выть? Сам же меня сюда и отправил.

— Так к тебе Машка скоро прискачет. Одного не оставит. Ярослав, как узнал, что племяшка ребеночка ждет — по стенкам запрыгал. А теперь как? Машкой вместе с робятенком рисковать…

— Белка о ребенке рассказала? — слегка скривился я, суеверно раздумывая: «А не рано ли болтать?»

— А кто же еще? Я же им все-таки каким-то там пра-пра и еще раз пра- дедом прихожусь. У Ярослава детишек нет, у Машки — тоже. Думал — ну, неужели мой род закончится? Теперь, хоть и не по мужской линии, а по женской — но будет!

Тут у меня челюсть и отпала. Борис — предок Ярослава и Машки? Вот это да!

— Только не спрашивай о родственных чувствах, — посмотрел на меня старик.

Да я и не собирался спрашивать. Между Борисом и его потомками, немолодыми людьми, такой разрыв во времени, что наверняка все родственные чувства уже перегорели. Но хотя — что я об этом мог знать? Родная кровь есть родная кровь, даже через столетия.

— Борис, а где… — замялся я как школьник.

— Машка-то? — засмеялся старик. — Явится твоя Машка, куда она денется. Ей еще бинты, лекарства собрать нужно. Опять же — с «Большой земли» замену вызвать. В главной Цитадели врача не останется — разве это дело?

— А может, не стоит ей сюда идти? Опасно здесь.

— Думаешь, в Цитадели безопасней? Это конечно… Но Машка уже столько боев пережила, что тебе и не снилось. Да и захочет ли без тебя оставаться? Уговаривай сам. Ей и раньше-то никто приказывать не мог, а теперь и подавно.

— Гном тебе коньяк отдал? — вспомнил я о споре.

— А когда? — удивился старик. — Он как ушел с тобой, так и не появлялся. Да, а где он сам-то?

Гном не успел уйти далеко, потому мы отыскали его быстро — в низинке, вокруг которой смыкались сосны.

Авторы книг красиво описывают, как погибают герои. Но они умалчивают о густом слое мух, облепивших лицо и раны, о запахах… А еще о том, что герой далеко не всегда уносит за собой врагов. Мой друг не успел даже вытащить топор. Борис, внимательно изучивший место, подошел ко мне:

— С десяток сидело, не меньше. Одним залпом убили. Верно, ожидали отряд. Долго сидели — с неделю. Вон, все вытоптали.

— Вот так, — протянул я. — Получается, не зря нас в обход повели. Теперь понятно, почему они не стреляли.

— Почему? — поинтересовался Борис.

— Арбалетчики в засаде сидели, ждали. Ну а остальные на штурм пошли.

— Не вяжется, — покачал головой старик. — Ну ждали вас, дождались Гнома, убили. Кто им мешал на помощь пойти?

— А может, ждали еще кого-нибудь? Не все же умеют ходить так, как ты.

— Тогда, что получается… — задумался Борис. — Они откуда-то узнали, что мы заброшенную Цитадель восстанавливать решили. Потому засаду и приготовили.

— В Цитадели у них стукач завелся? — хмыкнул я, хотя сам в это не верил.

— Не знаю, что и подумать. Ты вот еще на что глянь… Один нашел — глубоко в землю вбили. Остальные собрали, — показал Борис «трофей» — арбалетный болт.

— Ну и что? — не понял я. — Болт, как болт.

— У нас они проще будут.

— Насколько проще? — поинтересовался я, который о таких тонкостях не задумывался.

— Мы раньше болты в кузнице отковывали. Ну в последнее время — лет так сто-двести — покупаем проволоку, рубим и затачиваем. Болт арбалетный — это тебе не стрела. Слишком мудрить не надо. А тут — штамповка. Не у нас делали, а на «Большой земле».

— Высокоразвитая технологическая цивилизация… — хмыкнул я.

— Вот именно, — согласился старик. — Пленные нужны. Языки, короче говоря…

Борис вырубил пару жердей. Мы переложили на них тело Гнома и понесли. Нести было тяжело, но мне казалось, что если остановимся, то я уже не смогу подняться — усталость была дикой, руки болели…

Донесли. Положили тело на одну из телег. Борис протер лицо Гнома влажной тряпицей и тихонько сказал:

— Нужно его в Цитадель отправить. Там и отпоют, и похоронят. Прощайтесь.

Как прощаться, никто не знал. Девчонки плакали, парни, кажется, тоже. Я же просто пожал его холодную руку, посмотрел в мертвое лицо и мысленно прочитал «Отче наш».

— На похороны-то сможем прийти? — спросил я Бориса, который выводил лошадь.

— Не знаю, — в раздумьях ответил старик. — Если не сможешь — ничего страшного. Придешь потом на могилку, помянешь. Валерка в обиде не будет.

— Валерка?

— Ну нет же такого имени — Гном. Валеркой его в честь Валерия Чкалова назвали — модно было. Не знаю уж почему, но ему это имя никогда не нравилось. Вроде хорошее имя. Гномом-то его прозвали когда «Властелин Колец» читать стали. А он ведь маленький, коренастый и — с топором. Он даже гордился прозвищем! Видишь, как получается — Гнома убили гномы… Ты не волнуйся, я пока не уйду. Покажу дорогу и обратно. Минутное дело.

Борис, а за ним лошадь с телегой, на которой лежал Валерка, растворились в воздухе. Вернее — не растворились, а как бы лучше сказать — вошли в воздух…

А через минуту воздух вернул Бориса. Я только помотал головой, не решившись задать вопрос: «А как это у тебя получилось?» Объяснит либо слишком мудрено, либо скажет: «Ну взял и пошел». И в том, и в другом случае понимания не прибавится.

Пока я провожал телегу взглядом, народ развил бурную деятельность. Андрей, собранный по-походному, потрясал двумя арбалетами:

— Пойдем искать карликов!

Прибывший народ, в большинстве своем незнакомый, ничего не говорил, но вытаскивал из возов доспехи и оружие.

Вокруг нас собралась небольшая толпа. Ждали, что скажет руководство — мы с Борисом. Мы молчали, посматривая друг на друга. Возможно, Борис старше меня лет на пятьсот и по иерархии Застеколья занимает едва ли не первое место. Но здесь командую я! И я скомандовал:

— Отставить! Никто некуда не идет. Доспехи снять, оружие убрать. Продолжаем разгрузку.

— Почему? — требовательно спросил Андрей. — Ты не хочешь отомстить за Гнома? И Андрей в лесу один…

Напряжение сгустилось. Собравшийся народ посматривал на меня неодобрительно. Всем хотелось мстить… Мне тоже хотелось, но…

— Сейчас не время, — настаивал я. — Нужно вначале доделать крепость. Куда мы сейчас пойдем? Где мы их искать станем?

— Пойдем — и найдем! — с мальчишеским упрямством продолжал Андрей.

Мне не хотелось ни в чем убеждать парня, объяснять.

— Андрей, — негромко произнес я. — На первый раз — прощаю. Но в следующий раз за неповиновение приказу отправлю тебя к твоему тезке лес рубить и хлеб растить. Была команда «Продолжить разгрузку!» и что непонятного?!

Я пошел к ближайшей телеге и, раздирая когда-то белые, а теперь грязные бинты, принялся стаскивать бревно. Одному бы точно не справиться, но подскочил Васька и подставил плечо. На помощь кинулись и девчонки. Андрей, оставшись в одиночестве, только плюнул. Пришлый народ недолго пошумел, но стал разоружаться и возвращаться к работе.

— Олег, — окрикнул меня Борис. — Тут без тебя справятся. Пойдем, подвал глянем.

Борис осмотрел проводку, похмыкал: «Хорошо сделано, прослужит долго». Мне стало неловко — современник Ивана Грозного разбирается в электричестве лучше человека, родившегося в двадцатом веке! Осматривая имущество, одобряя или отбраковывая, Борис неожиданно сказал:

— Я уж боялся, что ты решишь карликов ловить. В горячке-то бы все рванули. И я бы тебя не остановил.

— Рвануть-то бы рванули, — устало ответил я. — А дальше? Допустим, мы бы их нашли. И что? После бессонной ночи да в открытом бою? Стрелять мои ребятишки умеют, а вот как с рукопашкой? Может, твои возчики-грузчики лучше моих ребят, но не знаю. А сколько цвергов? Может их там сто или двести. Да с арбалетами…

— А может, надо было пар выпустить? Днем-то карлики не страшны. Да и не нашли бы мы их, — подначил Борис.

— Ну походили, поискали. Устали бы, как собаки, вернулись… Подготовить крепость к обороне мы бы уже не успели. Кто знает, когда они нападут — через месяц, или, сегодня ночью? Если свою крепость не укрепим — тьфу, тавтология, так надо в Цитадель драпать. А если драпать, так зачем мы пришли?

— Правильно, — одобрительно отозвался Борис, осматривая между тем ледник. — Ты вот что, господин комендант, скажи своим ребятишкам — пусть спать ложатся. Мы пока без них справимся. Да и самому бы тебе вздремнуть не мешало и руки перевязать. И не ели вы сегодня. Вот за это тебе выговор! Пусть конец света грядет, а народ свой ты обязан накормить! Понял, комендант? Только смотри, не обижайся на старика.

Обижаться на Бориса я не стал. Думал — поняли ли меня ребята? Мстить за Гнома или искать Андрея, изображая «Спасение рядового Райена», — глупо.

Когда поднялся наверх, увидел, что возчики и грузчики из Цитадели уже разгрузили все, что привезли, и принялись расставлять деревянные клети. Видимо — это и были межэтажные перекрытия. А двое мужиков колдовали над костром, пристраивая на нем котелки. Узрел еще, что вокруг одного из приезжих столпилась моя «гвардия». Завидев меня, заголосили:

— Олег Васильич, иди к нам! Здесь кормят!

— И наливают!

Последнюю фразу сказала Вика. Может же девочка быть такой ехидиной!

Мне выдали граненый стакан, наполовину наполненный водкой. Судя по блестевшим глазенкам подчиненных, они уже успели «принять» без разрешения комсостава. Ладно, не буду жлобиться. Молча наклонил голову и выпил.

Настя притащила чистую кружку и налила из термоса крепкий чай. Знал бы про такой чай, так и водки бы не надо.

— Покушай, Олег Васильевич, — сказал незнакомый мне «возчик», протягивая сложносоставной бутерброд, где здоровенный кусок хлеба с маслом, сыр и ветчина увенчивались кружочками помидоров.

Бутерброд был такой толщины, что не влезал в рот, поэтому пришлось обкусывать его по частям. Прожевав немного, спросил:

— А почему по отчеству?

— Так на ребят глядя, — улыбнулся тот, нарезая ветчину и шлепая Вику, пытавшуюся стащить кусочек, по ручонке: — С хлебом надо есть, дочка, с хлебом! — и снова обернулся ко мне: — Они всё — «Олег Васильевич да Олег Васильевич!»

— Лучше — Олег, — махнул я рукой.

В самом начале, когда Ярослав определил меня в здешнюю школу, меня коробило, когда ученики говорили мне «ты» и «Олег». Потом привык. Теперь вот, коробит от обращения по имени-отчеству.

— Меня Степаном зовут. Мы с тобой вместе с терендеями дрались.

— С кем, с кем? — переспросил я. — С берендеями?

— С терендеями, — ответил Степан, слегка удивившись вопросу. — Ну те самые, которых ты неандертальцами назвал.

— А почему — терендеи?

— Так пёс его знает, — пожал дядька плечами. — Мы их всю жизнь так зовем. Мне тебя Брясло показывал, вон, мол, новый парень, который месяц без еды в лесу просидел…

Вот уж точно, не помнил я дядьку. Хотя на зрительную память никогда не жаловался. А то, что тех «неандертальцев» называют здесь «терендеями», тоже не знал… Ворона я. Птица, с клювом… Так и не удосужился спросить — а с кем это мы воевали?

От раздумий отвлекла неугомонная Вика, которая, навострив ушки, слушала:

— А в книжке Олег Васильевич про бой почти ничего не писал! Так, немножечко. Это чтобы не пугать?

— Солнышко, — ответил я, продолжая жевать. — Ну книжка — это не жизнь. Да и опасно всю правду описывать. Был у меня рассказик, про дракона в болоте. Так один литературовед стал говорить — вот, мол, как автор понимает современную Россию: сравнивает ее с драконом, попавшим в болото. И, только объединенными усилиями народа можно этого самого дракона, сиречь Россию, вытянуть!

— Жалко мне писателей, — засмеялась Вика. — Они и не знают, чего там критики напридумывают. У нас, в универе, преподша вещала, что Булгаков в образе кота вывел самого Данте. Типа — Данте рассказывал про ад, а за это его наказали.

— Ну литературоведам тоже жить нужно, — резонно заметил я.

— Вот-вот, жить, — широко зевнула Елена. — Сюда бы их, критиков. Посмотрели бы сами — на домовых с русалками. Карлики с копьями. А если еще драконы летать начнут?

— Прилетят, накакают, а мы убирай! — «выдала» Вика очередной перл.

— Ладно, если покакают, а если съесть захотят? — давясь от хохота, спросил я.

— Драться будем! — воинственно заявил Антошка, заливая кипятком какой-то китайский стаканчик с вермишелью. Как он такую дрянь может есть?

— Или — сидеть в крепости, — внес дельное предложение Андрей, а потом добавил, смущенно пряча глаза под запылившимися стеклами очков: — Извините меня, Олег Васильевич.

У меня потеплело на душе. Улыбнувшись, я предложил:

— Только не «извините Олег Васильевич», а просто — «извини, Олег». Давайте-ка, братцы, как здесь принято — по имени и на «ты».

— Это трудно, — покачала головкой Вика. — Привычка нужна.

— Нужна, — согласился я. — Но привыкнуть можно.

— Тогда уж давайте так, Олег Васильевич, то есть Олег, — вдруг подала голос Елена. — Зовите, зови меня Леной, что ли. Или — Ленкой. Когда говорят — Елена, чувствую себя старой дурой.

— Учтем Лен, что ты — дура молодая! Такая, как я, — выдала Вика, вызвав очередной приступ хохота.

— Мы вот едим, смеемся, а Гном там убитый лежит, — вдруг резко выкрикнула молчавшая до сей поры Настя. — И с Андреем неизвестно что. Может быть, его уже тоже… Неужели, мы такие скоты бесчувственные?

Смех оборвался. Ребята опустили головы.

— Настя, — совершенно серьезно сказала Вика. — Ты же знаешь: и не скоты, и не бесчувственные. Просто мы очень устали. А ты… Выпей водки…

Лучше, чем сказала Виктория — не скажешь. А чего там говорить о смехе, как о нервной реакции на пережитый стресс? Это они и без меня знают.

— Если все поели, то слушайте приказ — всем спать!

— А вы, то есть ты? — спросила Лена. — Или капитану корабля спать не положено?

— Положено, — кивнул я. — На мостике остается целый адмирал.

— А кто у нас адмирал? — поинтересовалась Елена.

— Так вон же — самый старший, — кивнул я в сторону рабочих, рядом с которыми стоял Борис.

Кстати, удачная мысль. В Застеколье, на мой взгляд, не хватало некой иерархии. Военная демократия — это немножко не то. Ну а уж коль скоро я не могу навязывать свое мнение и волю всем, то можно придумать чины для моих ребятишек. Игра, разумеется, но в каждой игрушке есть свой резон. Наша башня (ну, крепость) — это почти что корабль. Я — капитан. Андрей «тянет» на первого помощника. Ну а когда выспимся и обустроимся, можно распределить и остальные роли. Вика с Антошкой станут юными мичманцами, а Ваське подойдет роль боцмана. Лене-Елене дадим должность штурмана. Настю вот только пока не придумал, кем обозвать. Хотя годится на пост командира абордажной команды. Команды пока нет, но будет. С этой мыслью я и отправился спать. Тем более что пока командир думы думал, команда успела вытащить спальники. Мы рухнули, не разбирая, кто с кем лежит и мгновенно отключились.

Мне снился замечательный сон — сижу в своей квартире, в собственном кабинете (которого у меня никогда не было!), и сосредоточенно расстреливаю из лазерной пушки бегающих по руинам крепости карликов. Они мечутся в разные стороны, но я настигаю этих злобных тварей и развеиваю по ветру… И тут совершил ошибку — не успел увернуться от огненного шарика. «Где аптечка!» — завопил я так, что напугал сам себя и проснулся.

— Олег, — тихонько будил меня Борис. — Машка медикаменты привезла. Куда складировать?

— Где? — тотчас же проснулся я.

— Медикаменты? — с невинным видом поинтересовался Борис.

— Тьфу ты, на кой мне медикаменты? Белка где?

— Да здесь я, здесь, — почувствовал я на плече ее руку. — Давай потише, детки спят!

Я посмотрел на «деток». Вика лежала поперек, вольготно забросив ноги на Ваську — бедняга уже полузадушено хрипел… Мне стало жалко парня. Попытался уложить Викторию вдоль и едва не получил от нее пяткой в нос.

— Удочерим? — шепотом спросила меня Машка, а потом ревниво уточнила: — Или у тебя на нее другие виды?

— Дура рыжая… — сонно отозвалась Вика.

Борис, давясь от хохота, схватил меня и обомлевшую Машку в охапку и утащил.

— Что у тебя с рукой? — сразу «наехала» моя подруга. — Давай-ка ее сюда.

Разматывая бинты, Машка одобрительно похмыкивала. Смазала ожоги какой-то дрянью, забинтовала по новой.

— Ну до свадьбы заживет. Только в следующий раз лезь в костер в рукавицах!

Вот она, дитя Застеколья! Ее любовник (или кто там я?) весь в ожогах, а она говорит об этом спокойно. Но, в общем-то, правильно.

За то время, что я спал, плотники успели собрать все внутренние помещения и принялись за крышу. Как они умудрились сделать так быстро — ума не приложу!

— Ну-с, герр комендант, прибыла в ваше распоряжение, — шутливо откозыряла Машка. — Какие будут приказы?

— А какие хочешь?

— Например, выбрать комнату.

— Приказываю, — строгим голосом начал я. — Выбрать комнату…

— Побольше?

— Побольше, — согласился я, а потом спохватился. — А зачем нам побольше? В большой убираться дольше…

— Лодырь! А детская?

— А откуда здесь детская? Вроде бы все стандартное.

— Эх ты, — показала мне Машка язык. — Пойдем наверх. Пока твои суслики спят, нужно комнату получше захватить.

Мы миновали первый этаж, где уже проявились детали: просторный холл, кухня, столовая. Дальше можно было не смотреть, потому что и так понятно — медпункт (или санчасть), какой-нибудь склад и душевая кабинка вкупе с туалетом (очень надеюсь, не совмещенные!). Второй этаж — собственно говоря, жилой. Комнат получилось целых двадцать. Пока, правда, дверей навешано не было. На третий пока можно и не выходить. Понятно, что он будет иметь галерею и гостевые комнаты без окон. Гости как-нибудь перебедуют, а отстреливаться сподручней сверху, через бойницы.

— Вот, — подтащила меня Белка к одному из пустых проемов. — Вот тут мы и будем жить.

А что квартирка неплохая. Три комнаты. Правда, смежные.

— Это — спальня, — радовалась Машка как ребенок. — Тут — библиотека, столовая и «тэ дэ». А тут — детская! Завтра же нужно обить стенки, потом мы их оклеим. Лучше не обоями, а красивой тканью. Ну ткань у деда в «заначке» еще с позапрошлого века осталась. Я там даже как-то настоящий индийский шелк видела. Нужно отобрать, пока ее моль не съела. Потом и мебель будем завозить. Я уже в Москву смоталась, все присмотрела.

— А как ты ее завозить-то будешь?

— Да как все завозим, так и завезем, — отмахнулась Машка. — Это не та проблема, чтобы над ней голову ломать. Главное, чтобы инструкцию по сборке не забыли вложить и чтобы дверцы гнутые не попались. Я тут как-то шкаф-купе покупала. Потом замучилась обменивать. Кстати, надо бы Гномика попросить, чтобы он нам ставни сделал. Мне почему-то всю жизнь хотелось иметь ставни.

Я посмотрел на Бориса. Тот только недоуменно пожал плечами.

— Мария, — осторожно спросил я. — А ты сюда откуда прибыла?

— Что-то случилось? — сразу насторожилась Белка.

— Так ты была в Цитадели или нет?

— Нет. Я же в Москву уезжала. У нас там медикаменты пришли из Германии. Пока с таможней разбирались. А еще книги надо было закупить, продукты. Целый вагон набрался. А со станции — прямо сюда. Взяла с собой кое-что, а остальное просила попозже подвести.

— А шла как? — продолжал я допрос.

— Да как обычно, тропкой, — посмотрела она на меня озадаченно. — Я по-другому и не умею. «Проколы» только дед Борис освоил.

Мне стало плохо! Машка прошла по той же тропке, на которой была засада…

— Мария, — вступил в разговор Борис. — А ты не заметила ничего такого, необычного?

— Ничего, — задумчиво ответила девушка. — Кажется, ничего. Разве что неподалеку отсюда, поляна какая-то странная была… Такое чувство, что убили кого. И кого-то знакомого… Накатило так, но я отмахнулась — откуда?

Я подошел к Машке и обнял ее за плечи.

— Машенька, — осторожно начал я, пытаясь подобрать какие-то слова, но не сумел. Поэтому решил сказать прямо. — Там, на поляне, Гнома нашего убили.

Белка только уткнулась в мое плечо. Не было истерики, воплей… Уж слишком часто люди из Зазеркалья видели смерть и переживали гибель друзей и близких. Пожалуй, это не было душевной заскорузлостью. К смерти привыкнуть невозможно. Можно только привыкнуть скрывать эмоции…

— А я-то дура, — вздохнула Маша. — Шла и думала, почему мне голос Гнома поблазнился. Значит — не поблазнило… — добавила задумчиво.

— Маша, тебе нужно уехать, — предложил я. — В Цитадели будет безопасней. Борис тебя проводит.

Белка отошла в сторону. Вытерла несколько предательских слезинок:

— Допустим, уеду. А ты? А ребятишки твои?

— А ребенок? Разве нормально ждать ребенка, когда сидишь, как на пороховой бочке. А потом — как его растить, воспитывать…

— Как-нибудь, — махнула она рукой. — Передо мною столько поколений стекольщиков жило…

— Кого-кого? — в один голос выдали мы с Борисом.

— Стекольщиков. Олег же обозвал наш мир Застекольем. Стало быть, мы стекольщики. Чиним старые стекла, вставляем новые… Куда я отсюда денусь? А ты от меня ожидал услышать: «Дайте мне жить спокойно, потому что хочу воспитывать ребенка в другом мире. Там, где никто никого не убивает?»

— Типа того, — усмехнулся я невесть чему.

— Обещаю, когда брюхо на нос полезет — уйду в Цитадель. Толку от меня не будет, а проблем добавлю.

— Обещаешь? — с надеждой спросил я. — Ну когда живот… э-э полезет?

— Но не раньше, — твердо заявила Машка, взъерошив мне волосы.

…Работа не прекращалась даже ночью. Плотники вытащили несколько прожекторов, подсоединили их к проводам из нашего подвала. Этой ночью цверги не показывались. То ли их испугало многолюдство, то ли свет. По крайней мере к утру башня была прикрыта новенькой крышей, с «грибком» для часового, площадками для прожектора и местом для сигнального костра. Помнится, еще в первое свое появление в Цитадели я спросил у Ярослава: зачем нужен костер, если есть прожектор? Тот ответил, что дублирование еще никому не мешало. А в некоторых случаях костер будет даже надежнее, потому что у него нет проводов, которые можно перерубить…

Моя выспавшаяся «братия», чтобы не путалась под ногами, была снаряжена в караул. Для остальных весь день прошел в «доводке»: устанавливались двери, оконные рамы и косяки для бойниц. Крепость, несмотря на старинные стены, пьяняще пахла свежим деревом. Для полного счастья не хватало только кое-каких мелочей, вроде электрического освещения комнат (прожектора тут не годились, а лампочки пока отсутствовали!), унитазов (ну, не завезли!) и душа с теплой и горячей водой (трубы не протянули и бойлер пока не поставили!). Но это уже барство. Пока можно обойтись свечами, тазиками и ближайшими кустиками (только с лопаткой!).

— Ну комендант, принимай работу, — сообщил мне к вечеру следующего дня Борис. Кажется, он не спал всю ночь. Впрочем, из прибывших не спал никто. Да и мы-то подремали всего ничего.

— Акт о приемке подписывать? — поинтересовался я.

— А как же, — помахал бородой мой новый родственник. — Как и положено, в трех экземплярах.

— Э, дед, — шутливо запротестовала Машка. — А покраска-оклейка? Халтурите, однако. Даже «МЖ» не поставили. Могли бы хоть биотуалет привезти. Молодежь тут все кустики затопчет.

— Только молодежь? — засмеялся Борис.

— Ну, — скромно потупилась девушка. — Мы тоже поможем…

— Это хорошо, — одобрил Борис вполне серьезно. — В Версале ни одного туалета не было. Королю с королевой горшки носили, а прочие графы и герцогини — по кустикам… Зато теперь там лучший цветник Европы. Так что, старайтесь, ребята! Список я составил, все подберем и завтра-послезавтра привезем. Как-нибудь пару дней со свечами и с кустиками… А мы уходим. Чуть что, костер зажигайте, подойдем не мешкая.

Борис крепко пожал нам руки, обнял Машу и, уже сделав несколько шагов, резко остановился:

— Ребята, а может, ну, ее к ляду, эту крепость? Оставим до лучших времен. А сожгут — ну, нехай жгут — не в первый раз. Стены-то все равно останутся. В Цитадели будем через пять минут. Соберемся все вместе, пораскинем мозгами, а потом сообща цвергов будем бить… Что толку, что вы внутри сидеть будете? Что высидите? В защиту «Твердыни» поиграетесь? Как в ролевушках?

Все смотрели на меня. «Сидя в обороне — врага не победить!» А то… Я эту фразу впервые узнал классе во втором, когда читал о подвиге одного из славных латышских стрелков. Только, что-то не хотелось мне убегать под теплое крылышко старших товарищей и предков Машки… Мне бы, конечно, следовало сделать красивый жест и сказать: «Кто хочет — может идти!» Сказать-то можно, но зачем ребят обижать? А девок, во главе с Машкой, я бы и сам выгнал, если бы был уверен, что послушаются.

— Мы тут посоветовались («И я решил!» — храбро пискнула Вика.), что нам лучше остаться здесь, — обвел я глазами присутствующих и уперся взглядом в Бориса. — Будем, ежели что, вашим форпостом в тылу противника. Или уйдем в леса и начнем партизанить, на манер Дениса Васильича Давыдова. Вражеские паровозы под откос пускать, провода перекусывать. Будет совсем хреново, так ты нас всегда успеешь вывести. Так?

Не стал уточнять, что для этого нужно знать — когда именно нам станет хреново…

Проводив глазами тыльную (или заднюю?) часть последней телеги, уходящей в воздушную стену, мы разошлись по этажам. Дел было начать и кончить. Но начали с главного — с выбора комнат. На наши трехкомнатные апартаменты никто, понятно, не претендовал. Глобальных различий в остальных, типовых двухкомнатных, не было. Круговое расположение башни и единый вид из окон (лес и озеро с вариантом — озера и леса) тоже не располагали к разнообразию. Не мудрствуя лукаво кинули жребий.

Без споров, понятно, не обошлось. Но они были для проформы. Многоопытная Лена, узнав, что ее апартаменты будут примыкать к нашей спальне, уговорила Андрея поменяться с ней «квартирами». Типа — у нее, мол, нервы слабые, чтобы жить за стенкой от молодоженов…

Пока ребятишки суетились, пытаясь придать своему житью пристойный вид, что было затруднительно из-за недостатка мебели (точнее — ее полного отсутствия), я пошел обходить владения. Пытался, скажем, так, объять необъятное: при всем своем опыте Борис и люди из Цитадели не могли предусмотреть всего того, что нам нужно. Да и не будут они, например, думать о таких вещах, как столы, скамейки, дрова, и о тысячах других мелочей, из которых складывается любое хозяйство. Ладно, будем решать проблемы по мере их возникновения.

Для начала нужно определиться с таким неромантическим предметом, как сортир. Конечно, днем можно и в кустики сбегать, а ночью? Так-то. Значитца, сортир мы будем ставить там!

Василий и Андрей, которых я привлек для выполнения «интеллектуального» задания, только задумчиво крякнули, но без разговора принялись за яму. Девушки в полном составе (включая Белку) были отправлены на заготовку дров. Антошке было поручено самое ответственное задание — сидеть на крыше, под новым грибком, и караулить. Среди достоинств у парня было то, что он единственный из нашей братии имел стопроцентное зрение!

Глава пятая

ЗАЩИТА ТВЕРДЫНИ

Разогнав команду, я отправился по своим командирским делам. Что означало — ушел спать. Не выспавшийся начальник — беда для подчиненных! Я же человек гуманный и даже где-то в глубине души добрый…

Показалось, что задремал на несколько минут. На самом деле — проспал до самого заката. Ребятишки встретили меня завистливыми взглядами, но ничего не сказали. Только Белка высказалась что-то вроде того, что «пока они тут вкалывали, некоторые, не в меру оборзевшие командиры дрыхли без задних ног», за что и получила от меня выговор. Чтобы не умаляла, так сказать, авторитет командующего! В отместку за справедливое наказание, рыжая так крепко поцеловала меня в губы, что я чуть было снова не ушел спать…

Изображая строгого начальника, немного поворчал на девчонок, что мало наносили дров, на парней, не успевших достаточно углубиться, и на Антошку, который сетовал на переизбыток комаров. Я хотел сменить парня на посту, но — не успел.

— Олег, — закричал Антон. — Идут!

— Всем в крепость, — скомандовал я. Больше для проформы, потому что ребята уже и так знали, что нужно делать.

«Вовремя!» — нервничал я, взбегая на крышу. Со стороны леса на нас надвигалось нечто. Или — что-то. Я напряг зрение.

«Линзы бы новые вставить, — злясь на самого себя, подумал я. — А сколько раз собирался операцию сделать? Или на курсы Норбекова денег накопить?» Озаботиться насчет бинокля (хотя бы театрального!) отец-командир тоже не додумался! Ну наконец-то сумел рассмотреть мелкие фигурки, копошившиеся вдалеке. Опять цверги.

На «глазок» определить их количество было трудно, но оное умещалось в простое слово «много».

— Антон, зови Машу и Вику на крышу. Поднимите сюда четыре — нет, лучше шесть арбалетов и побольше болтов, — распорядился я, не спуская глаз с противника.

— А я? — на ходу спросил Антон.

— Вы с Андреем к двери на первом этаже. Остальные — к бойницам. Всем заряжать оружие!

Сам же не мудрствуя лукаво поджег сигнальный костер. На душе стало немного полегче. Но все-таки… А если не увидят? Или решат, что сами должны справиться? Ну а если…

Эх-ма, вот и всплыли мои первые упущения. Не позаботились пополнить запас болтов (ну хотя бы из дерева наделать!), не втащили на крышу бревна и камни. То, что на это просто не было времени, — кого это сейчас волнует? Мог бы сам, вместо того чтобы дрыхнуть, хоть что-нибудь сделать…

Пока занимался самокопанием, на крышу поднялись девчонки и мальчишки, тащившие оружие и боеприпасы.

— Ну куда становиться прикажете? — весело спросила Машка.

Моя женщина (жена? девушка?) была в боевых доспехах. Вот молодчина! А я даже и не заметил, где они у нее лежали. Вот что значит «дитя Застеколья»!

— Куда удобней, — буркнул я.

Ребята оставили оружие и спустились, а Вика с Машкой стали спокойно заряжать арбалеты. В тире они, что ли?

— Грызешься? — спросила Машка, оценивающе глядя на оставшиеся болты и выбирая — куда бы их пристроить.

— В смысле? — не понял я.

— В смысле — себя грызешь? У тебя же все на личике написано. Дескать, «хреновый я командир»! Это недосмотрел, то не продумал! Точно, Витька?

— Угу, — поддакнула мелкая чертовка. — Вот такими буквами!

— Слушай, а где твоя кольчуга? — поинтересовалась Белка. — Я что, зря ее сюда из Цитадели тащила? И вообще, кто это придумал — идти осваивать крепость без доспехов?

Я промолчал. Чего теперь говорить. Много чего я не продумал и не учел.

— Ну так ты за кольчугой-то пойдешь? — сварливо поинтересовалась она. — Понимаю, самому ее напялить совесть не позволит, так хоть девчонкам отдай. Вон, той же Витьке. И вообще, иди-ка ты вниз, а мы тут сами разберемся.

Точно. У Машки боевого опыта будет побольше, чем у нас у всех, вместе взятых. Я с чистой совестью спустился вниз, к бойницам. Там тоже суеты и паники не наблюдалось. Но все-таки, увидев меня Лена, Настя и Васька стали смотреть и двигаться чуточку веселей. А может, мне это просто показалось?

— Ну защитники, как дела? — бодренько спросил я. — Какой расклад?

Ответила Настя, ставшая лидером:

— Мы с Леной стреляем лучше, а у Васьки здоровья больше. Значит — мы стреляем, он — заряжает. Если кто лезет к бойницам, отмахиваемся. Только хотели спросить — сколько бойниц открыть?

А сколько их нужно открыть? Всего их двадцать. Двадцать бойниц на двоих стрелков многовато. Да и десять много. Через открытые бойницы самих легко перестрелять. Так сколько?

— Откроем… шесть, — принял я решение и стал вытаскивать ставни, прикрывающие узкие щели-бойницы.

— Девчонки, у бойниц не стоять — перемещаться, — напомнил я правило, которое они знать не могли. Да и сам-то вспомнил благодаря прежнему (и единственному опыту). — Распределите для себя щели не рядом, а напротив. Вася, передвигаться — строго против часовой стрелки! А лучше — зигзагами. Понял, почему?

Васька неуверенно пожал плечами. Действительно, откуда ему знать?

— Потому, что все бойницы сразу же возьмут на прицел и будут выцеливать? — высказала абсолютно правильно предположение Настя.

— Умница! — похвалил я своего командира «БЧ-2».

Все так: «БЧ-1» — крыша, «БЧ-2» — бойницы, а «БЧ-3» — первый этаж.

Мне оставалось только проверить «боевую часть № 3». Антон и Андрей (кого начальником ставить?) тоже не мух ловили, а старательно баррикадировали двери дровами и подвернувшейся под руки мебелью. Мебель, правда, тоже не особенно отличалась от дров… Двери — мощные, с первого раза их даже таран не высадит. Да и со второго тоже… Ну с третьего-четвертого, пожалуй выбьют!

Меня сейчас больше смущал второй этаж. Вроде Борис говорил, что небьющиеся стекла выдерживают чуть ли не пулевые выстрелы? Может быть, может быть. А вот удержатся ли рамы?

Быстро забежал в нашу комнату, вздел кольчугу прямо так, без поддоспешника — все равно снимать придется, прихватил оружие. Решил еще пробежаться по этажу и, на всякий случай, проверить — а не оставили ли ребята открытым какое-нибудь окно?

В нашей комнате окна были закрыты. В соседней, которую облюбовала Лена, раскрытая рама колотилась о косяки. «Ай да я! Как хорошо, что догадался посмотреть!» Подошел к окну, потянулся к ручке и… получил такой мощный удар в грудь, от которого, как у той вороны, «в зобу дыханье сперло». Удар выбил весь воздух из груди и отбросил в противоположную сторону, прямо в открытую дверь. От боли я чуть было не потерял сознание. Но каким-то чудом поднялся на ноги и на полусогнутых проковылял к окну. К счастью, рама открывалась внутрь, поэтому мне нужно было только нажать на створки. Фух-ты, получилось.

Когда задвижка была водружена на место, попытался определить — чем это меня шандарахнуло. Понятно — на полу валялся камень, чуть меньше моего кулака.

«То ли праща, то ли еще что-то. Но не арбалет, а то бы точно, пробило на хрен!» — подумал я. Ну пробило насквозь, а не «на хрен», но тоже не подарок.

Попытался дышать глубже, чтобы определить — не сломано ли чего. Вроде острой боли нет. Ребра целы. Держась за двери и стены, я поочередно осмотрел все комнаты. К счастью, все остальное было в порядке. Пока осматривал помещения, немного «расходился». Дышать стало легче, но боль не проходила. Сейчас бы что-нибудь обезболивающее, да где же его взять?

На третьем этаже, у бойниц, уже вовсю шла стрельба. Девчонки прицеливались, спускали крючки и бросали арбалеты на пол, перемещаясь так, как их и учили. Васька едва успевал взводить. На крыше все тоже в порядке. Сигнальный костер горел. Машка стреляла то с коленки, то лежа, постоянно перемещаясь с места на место, а Вика сидела на корточках в караульной будке и старательно перезаряжала оружие. По девчонкам тоже постреливали, но не очень интенсивно. Все ж не пулеметный обстрел, а на массированные залпы цвергов не хватало. Это радовало. Но щелкать клювом все же не стоило. Я встал на колени, чтобы не облегчать врагу работу, и принялся стаскивать кольчугу. Видимо, задралась и рубашка, потому что Машка успела заметить наливающийся синяк и, отложив арбалет, подскочила ко мне. Взяв кольчугу, почти без усилий бросила ее Вике со словами: «Одевайся, подружка!» Профессионально отточенным движением уложила меня на спину, задрала рубаху повыше и стала ощупывать место удара:

— Больно? Дыши поглубже. А так? Нет? Ребра целы. И какой же дурак надевает кольчугу без поддоспешника?! Ладно, горе луковое. Вика, как ты там?

Вика, пытавшаяся на корточках влезть в тяжелую кольчугу, проворчала: «Неудобно-то как!» и, всовывая руки в рукава, встала…

— Дура, пригнись! — закричала Машка, пытаясь дотянуться до нее…

Мы не услышали свиста арбалетного болта, но увидели, как Вика медленно оседает…

Я, забыв о своем побитом боке, бросился к сползающей девочке. Успел подхватить ее на руки.

— Клади сюда, — показала мне Маша. — Сумку мою тащи — она в караулке. Только не высовывайся.

Я вначале не понял — о какой караулке идет речь. Точно же, в будке. Только руку протянуть. Белка тем временем снимала с Вики злополучную кольчугу и рубашку.

Ниже маленькой девичьей грудки темнело отверстие, которое мгновенно начало сочиться красно-черной кровью. Кровь идет — жива!

— Насквозь, — констатировала Маша, мгновенно превратившись из воина во врача.

— Это хорошо или плохо? — подал я голос, открывая санитарную сумку.

— Еще не знаю. Хорошо, что стрелу не надо извлекать. Плохо, что в рану попала ткань. А может, и проволока. Посмотри-ка.

Я быстро осмотрел кольчугу. Кажется, Вике повезло. Арбалетный болт, пробив кольчужное плетение, не разорвал, а раздвинул звенья…

— Помощь нужна? Может, вниз спустим?

Белка махнула рукой — иди, мол, сама справлюсь.

На всякий случай зарядил два из оставшихся арбалетов, положил их рядом с Машкой, а сам же спустился вниз. На «БЧ-2» тоже было не все в порядке. Настя сидела на полу и материлась. Васька очень неумело пытался вытащить из ее руки стрелу. «Значит, имеются у них и луки» — вот о чем я подумал вначале, а уже потом о раненой…

— Олег, надо Машу позвать, — крикнула мне Лена, стоявшая у бойницы. Хорошо стояла, правильно. Не прямо в щели, а чуть сбоку.

Я быстро осмотрел рану. Стрела засела в предплечье, но, как мне показалась, задела только мякоть.

— Маша пока занята, — не стал я вдаваться в подробности. — Бинт найдется?

— Есть, — сказал Васька, торопливо вытаскивая из кармана индивидуальный пакет.

— Отлично. Держи Настю. Только — покрепче.

Я ухватил стрелу обеими руками и сломал ее.

Потом, очень резко, без паузы, вытащил обломок из раны…

— Твою… так и разэдак… — выругалась Настя от всей души. Но, к счастью, в обморок не упала.

Я забрал индпакет, разорвал его и стал мотать бинт прямо на одежду, стараясь, чтобы было туже. Сделав несколько витков, передал конец бинта Ваське: «Закончишь, тащи наверх, на третий!», а сам бегом спустился вниз. Там, на первом этаже, уже долбили в дверь чем-то тяжелым. Напряженные парни стояли перед баррикадой, сжимая в руках оружие.

— Наверх! — скомандовал я, увлекая за собой ребят.

Я выбрал место для нашего последнего боя. Это был лестничный пролет между вторым и третьим этажом — узкий, и, кроме того, сверху можно было стрелять и не промахиваться. Туда я поставил Лену. Арбалетные болты у нее закончились, но оставался еще лук и десяток стрел. То, что бой будет последним — я уже не сомневался. В Цитадели не было «группы быстрого реагирования», которую можно поднять по тревоге. В самом идеальном варианте, вместе со сборами, Борис сумеет провести отряд лишь часа через три. Судя по всему (хотя я не засекал время!), от начала боя прошло не более сорока минут. Ну максимум — час. Хорошо, если нас хватит еще минут на двадцать. Реально сомнут минуты за три…

— Василий, отведи Настю на крышу и оставайся с девчонками, — приказал я, прислушиваясь к шуму выбиваемой двери.

— Не пойдем! — в один голос заорали и Васька, и Настя.

— Наверх, оба! Там Вика раненая, а вы тут… — крикнул я на них так, что повторить второй раз уже вряд ли когда-нибудь смогу…

У меня, правда, еще оставалась надежда, что Машка сумеет спастись, обернувшись белкой…

Дверь выломали. Баррикаду разметали. Было хорошо слышно, как часть карликов разбежалась по первому этажу, а часть, глухо топая босыми пятками, поднималась к нам. Первого из цвергов, показавшего свою волосатую морду на уровне площадки, я смел кистенем. Второго пристрелила Лена. Очень удачно пристрелила, потому, что карлик упал, загородив проход своим собратьям, чем выиграл для нас секунд тридцать-сорок, пока они сбрасывали его тело с дороги. Ну вот, опять полезли…

Сверху вдруг щелкнул арбалет, пробивая одного из карликов. И — снова у них краткая заминка, во время которой я увидел, что рядом с Леной стоит Машка. «Вот ведь чучело!» — разозлился я. Но их вмешательство подарило нам еще какое-то время. Еще два раза щелкнул арбалет, трижды просвистела стрела. А потом… Потом началась рукопашная схватка. Антошка рубил карликов саблей, не обращая внимания на то, что его уже дважды достали копьями. Андрей очень аккуратно, с четкостью отличника, «впечатывал» узкое лезвие клевца в головы врагов, а я — просто бессистемно махал кистенем, пытаясь внести сумятицу. Мы положили штук десять этих тварей и начали выдыхаться. Я как-то отстраненно подумал, что вместо пяти минут мы уже держимся все пятнадцать и наступают самые последние минуты, как вдруг…

Снаружи раздался чистый и громкий звук. Этот звук я слышал всего один раз в жизни, во время атаки на «неандертальцев», но теперь был готов слышать его всю жизнь! Наши!

На этот раз тел было сотни две. Не знаю, сколько положили мы, а сколько — отряды, пришедшие из Цитадели. Да и не все ли равно? Звездочки на стенах или зарубки на оружии здесь были не приняты. Орден за храбрость тоже никто не навесит…

Отряд, ведомый Борисом и Ярославом, ударил в тыл карликам. Те пытались дать отпор, но не получилось… Двадцать закованных в доспехи воинов — это не горстка новичков, отсиживающихся в крепости. Для тех же цвергов, кто силился удрать, был заготовлен и неприятный сюрприз. По длинной (то есть обычной) дороге к нам выдвинулся еще один, более многочисленный отряд, во главе с князем Андреем. По дороге они перебили еще сотни две и даже сумели взять десяток пленных.

Цверги ничего не говорили. Будь они обычными врагами, то «разговорить» — дело трех минут. Максимум — десяти. Попытались было привлечь Бориса в качестве переводчика, но тот лишь повел плечами: мол, в Смутное время он с ними не лясы точил, а резал…

— Нужно Аггея звать, — резюмировал князь, посматривая при этом в мою сторону.

— И идти за ним придется мне, — констатировал я. — Как самому молодому…

— Это да. Уж если он тебя в прошлый раз в живых оставил, то может, и послушается. Со мной и с Борисом он разговаривать не будет. У Ярослава — дел выше крыши… С остальными разговор короткий — в озеро… Да и не пройти больше никому. Местечко там такое, особенное. Мало кто пройти может.

— Кстати, а почему он такой мизантроп?

За бременем дел я так и не удосужился что-нибудь узнать ни об Аггее, ни о его острове. Вначале — новости о ребенке, потом забота о новичках. А уж в «Белкиной крепости», так там вообще не до вопросов…

— Да никакой он не мизантроп. Он и слова такого не знает. Ну остался человек в Смутном времени. Нам что, жалко? Никому не мешает…

— А эти, с которыми он воюет? И рыбу для кого-то ловит.

— Долгая история, — махнул рукой князь. — Как-нибудь расскажем. Или сам Аггей расскажет, под настроение.

— А в двух словах? Чтобы мне хоть представление иметь, о чем его спрашивать.

— Хм… Тогда уж лучше — о чем его не стоит спрашивать. Не любит Аггей об этом вспоминать. А в двух словах это звучит так — в Смутное время могущественный колдун потерял всю семью и поклялся страшной клятвой убивать всех, кто виновен… Укрылся на одном из островков, а оттуда нападал на всех, кто проходил или проплывал мимо. Мстил до тех пор, пока мог. Достаточно?

— Не очень, — честно ответил я. О мести я сам догадался.

— Сам же просил — в двух словах. Что еще? Хотел еще Аггей церковь выстроить, деньги на это собирал. Думал — отстроит храм, то все ему сразу и простится. («А деньги-то он и до сих пор собирает!» — вспомнил вдруг я.) Ну могу еще добавить, что Аггея и островок его перекинуло сюда, в Застеколье. Он это не сразу и понял. А колдун он такой могущественный, что может даже мертвецов оживлять. Правда, только тех, кого сам и убил когда-то… Замкнутый круг.

— А вы-то не возражали?

— Ну меня-то и на свете еще не было. Да и сам подумай, кто бы мог возразить? Кто нас спрашивать станет? В Застеколье свои законы, и не мы их устанавливаем. С нами у Аггея отношения не сложились. Вреда от него никакого. Пользы — тоже. Может, сейчас чем-нибудь и поможет…

— А почему… — начал я задавать следующий вопрос, но передумал. Всего мне князь не расскажет, а что расскажет — я все равно не пойму.

— Когда идти?

— Послезавтра — похороны Гнома. После них и отправишься.

Наверное, состояние кладбища может сказать о людях больше, чем они сами. Не было того, что привычно видеть на «наших» кладбищах: путаницы могил, битых бутылок, свалок из ржавых оград, сухой травы, сгнивших крестов и тряпок. Не было и четких бездушных рядов с надгробными плитами, которые показывают в американских боевиках. Все было просто, чисто и… уютно. Прав был мой друг Александр Сидоренко (Царствие ему небесное!) когда говорил, что могила близкого человека — продолжение нашей квартиры…

Панихиду служил священник, которого я прежде не видел. Может — пригласили, а может, не было случая познакомиться. Надо бы хоть поговорить, а лучше — исповедаться. Если разобраться, то и с первой-то (?) женой я живу невенчанно, а уж заведя вторую…

На похороны собрались не только жители Цитадели и крепостей, но и крестьяне из окружающих деревень. Тут же были мои бывшие ученики, с которыми я так и не успел завершить курс истории. Мои новобранцы, ставшие в два дня ветеранами. Не было лишь Вики, которой после операции был прописан постельный режим, и Белки. Почему она не пришла, можно только догадываться. Хотелось бы поверить в официальную версию о том, что не могла оставить раненых (победа над цвергами далась не так просто и пострадали не только мои ребята, но и воины Цитадели), да ведь Машка — не единственный врач. Мне же почему-то казалось, что причина в другом. Возможно, Белку и Гнома раньше связывали не только дружеские чувства… Знаю, что ревновать к прошлому — глупо, но все равно ревную…

Я не стал оставаться на поминки. Зачем? Помянем потом, вместе с ребятами. Прости, Валера, но мне нужно идти…

Дороги к дядьке Аггею не было. Не было даже чего-нибудь похожего на тропку. А было просто чувство дороги. Будь это на «Большой земле», я бы точно заблудился (там бы я и с тропкой заблудился). Здесь даже не сомневался и не задумывался о маршруте. Просто знал, куда идти. От Цитадели пройти к озеру, от озера — по болоту.

В прошлый раз, благодаря заботам водяного и его сома, мне удалось изрядно сократить путь. Но по озеру ходить не умею, а плыть долго. Пришлось потратить почти день на обход. Ночевал на голой земле, не озаботившись развести костер. Готовить еду смысла не было, обошелся сухим пайком. Пошел бы и ночью, чтобы скорее вернуться, но решил не рисковать. Зато на следующий день наверстал упущенное. Та дорога через болото, на которую мы с Евдохой затратили день, была пройдена гораздо быстрее. Не хотелось бы еще раз сталкиваться с карликами. Но пронесло…

Дядька Аггей сидел на берегу и задумчиво прикладывался к солидной корчаге. Неподалеку валялись еще две посудины, уже опорожненные. Подозреваю, что имей дед возможность сбегать и купить водку, то весь берег был бы завален пустой посудой. А когда самому приходится ставить бражку и гнать самогон, то спиться труднее.

— Будешь? — вместо приветствия спросил Аггей, протягивая мне емкость. — Помяни Евдоху.

— Ну помяни Гос… — начал было я.

— Ты что, смерти моей ищешь? — подпрыгнул старик как ужаленный, хватая меня за руку.

— А ты… чего? — остолбенел я, но тут до меня дошло. Старик-то ведь действительно колдун! И только сейчас пришло в голову, что же я хотел увидеть, но так и не увидел в его хижине. В ней не было ни одного образа… Если судить по прочитанным книгам, то ихнему брату одно только поминание имени Господа как удар по печени… Но не до смерти же? Я только покрутил головой и сделал глоток. Молча.

Дядька Аггей, несмотря на пустые братины, запойным не выглядел.

— И чего пришел? Неужто кикимору помянуть?

— Женщину, — поправил я его, сделав второй глоток.

Дрянь, конечно, дедовская самогонка. Было бы хорошее вино или водка, то я бы рискнул напиться. А надираться сивухой, неизвестно из чего (или кого?) сотворенной, не рискнул. Но вот глоток-другой, для профилактики гриппа и укрепления расстроенных нервов — самое то…

— Значит, стала человеком, — задумчиво обронил дядька Аггей, забирая братину. — Из-за тебя?

— А ты разве не видел?

— Пятки? Видел… Но думал — так, почудилось. Да я ведь тогда в таком расстройстве был, что и значения не придал. Похоронил — а потом подумал.

— Она мне сказала, что ты теперь свободен. К чему это?

— Все к тому же… Свободен теперь.

— Извини, не получилось у меня на похороны прийти, — повинился я. — Но тут столько всего навалилось. У нас тоже похороны были…

— Слышал, — поморщился дядька. — Тритон приплывал. Сказал, что ты его мамаше поручил мне сообщить о карликах. Значит, дошли и до вас. Я-то думал, что они только тут, у меня лазают. Стало быть, все гораздо хуже…

— Хуже — это как?

— Да так, парень. Где они появляются — там потом только голая земля остается.

— Но ведь не осталась же…

— Не осталась? Да что ты знаешь? — плюнул Аггей мне под ноги. — Я ведь не о наших краях говорю. Ты что думаешь, одно только наше пространство существует, да Застеколье, что мир наш закрывает от разной дряни?

— Уже не думаю. Откуда-то они все лезут и лезут.

— Во-во, лезут… Были как-то они и у нас. На наше счастье, немного их пришло. Не смогла тогда Цитадель их сдержать, пробиться сумели. Об этом тебе никто не рассказывал?

— В Смутное время? Борис говорил…

— Для тебя оно Смутное, а для меня… — махнул в сердцах дед. Видимо, за пятьсот лет раны продолжали болеть. — Чего пришел-то?

— Пленных мы взяли, а разговорить не можем.

— И что? С каких это пор Бориса учить, как железо калить? — удивился дядька. — Или, он добреньким стал? Ни в жизнь не поверю…

Да уж, да уж… Кем-кем, а «добреньким» Борис не был. Правда, насчет железа… Не могу представить пращура моей Машки в роли палача.

— Разговаривать мы по-ихнему не умеем, — пояснил я. — И вообще, впечатление такое, что они не умеют разговаривать.

— Конечно, не умеют, — фыркнул дядька Аггей. — А кто сказал, что они уметь должны? Птицы и ящерицы тоже по-человечески не говорят, но друг дружку понимают. Ну и что? Их не слушать, а понимать нужно.

— А ты понимаешь?

— Пришлось. За столько-то лет чему не научишься. Только, как я помочь-то смогу? Я, хоть и свободен теперь, но самому далеко отсюда не уйти. Дальше дня пути — никак… Надо было тебе парень пару-другую этих карликов сюда привести. На месте бы и поговорили. Все, что нужно узнали, а потом…

Вот об этом я чего-то не подумал. Но уж Борис-то меня мог бы предупредить… И что теперь?

— Что же теперь? — повторил я свою мысль вслух. — Никакого выхода?

Дядька посмотрел на меня и вдруг широко улыбнулся. Что же это его так развеселило?

— Ну, паренёк, — прищурился он. — Выход-то, конечно, есть. Только вот, он тебе может не понравиться…

— И что же? — насторожился я. Опять какая-нибудь пакость на мою голову? И точно…

— Ежели ты меня на себе вытащишь.

— Это как это?

— Да так, берешь меня на закорки и… тащишь. Надо через круг охранительный меня провести. Раньше-то я бы в нем просто сгорел, если бы выйти попытался. А теперь — с ног сбивает. Пробовал ведь я после Евдохиной смерти к вам прийти.

Что-то такое я где-то уже слышал. Или — читал. О, так это ж мой любимейший Макс Фрай, который помог выбраться из чужой реальности Лойхо Пойдохву (в правильности написания имени не уверен). Макс, помнится, сумел уменьшить Лойхо и вытащить его в пригоршне. А мне предстоит на закорках.

Легко сказать. Берешь и тащишь эдакую орясину… Наверное, у меня был такой жалкий и затравленный вид, что дед торопливо утешил:

— Да ты не боись. Не всю же дорогу тащить, а только от болота. Самое трудное-то я на своих двоих прочапаю.

Когда мы прошли это окаянное болото и вышли к озеру, дед остановился и весело крякнул: «Ну становись. Эх, давненько я на чужом горбу не ездил!» Усаживаясь на мою спину, дядька примирительно сказал:

— Ты меня придерживай, а то вдруг упаду. Не боись, худой я стал — во мне и пяти пудов не наберется! — Поерзав, уточнил: — Пожалуй, пуда четыре. А мешочек-то твой я сам понесу, все же полегче будет.

— Чебурашка недоделанный, — крякнул я.

Я тащил на своем горбу Аггея, проклиная себя — дурака — и деда. Что же он, зараза, так провинился? И весил он пудов десять, не меньше. Но уж взялся за… исполнение роли лошади, то деваться некуда. Тащить надо.

Отдохнуть захотелось шагов через десять. Пересилив себя, отшагал еще столько же. Потом — еще раз десять по столько. Решил — пора. Стал осторожно приседать, но как только лапти старика коснулись земли, как неведомая сила потащила нас назад. Я побыстрее выпрямился.

— Вот-вот, а ты не верил, — злорадно пробурчал дед с моего горба.

И что теперь? Ну ведь мог бы взять с собой кого-нибудь! Сделали бы носилки. Или тащили бы этого кабана по очереди! Отдыхай — не отдыхай, а идти все равно надо.

Как я прошел путь до Белкиной крепости — лучше не рассказывать! Мне стало казаться, что я родился с этим дедом на горбу! А он, зараза, развлекал меня побасенками о том, что настоящий колдун должен кататься на молодых оболтусах…

Тащить пришлось два дня и полночи. Все-таки приноровился и отдыхать — ложился на живот, чтобы дед оставался на мне… Хуже всего, когда деду хотелось сходить «по-маленькому». Приходилось пристраивать его на какой-нибудь пенек или ветку и держать. А уж как дед дотерпел, чтобы не попроситься «по большому»?! Честь ему и хвала за это.

Последний отрезок пути я проделал на «четырех костях», хотя дед ворчал, что ему приходится высоко задирать ноги. Ну это уже его проблемы! Однажды мы с ним поругались всерьез. У него, видите ли, слетел лапоть, и он, мерзавец, стал требовать, чтобы я вернулся. Вот уж хрен тебе! Аггей попытался пинать меня в бок, на что я пообещал, что цверги-цвергами, но если он раз стукнет, так я его тут и сброшу, и пусть его унесет куда-нибудь подальше! Угроза подействовала, но дед стал хранить гордое молчание!

Когда я показался в пределах видимости, ко мне подбежал народ. Тут были и мои ребята и незнакомые люди. Подхватили деда, а меня взяли под белы рученьки, отвели наверх и уложили. Даже не попытавшись раздеться (а Машка что-то ворчала насчет умывания!), отключился.

Глава шестая

РАЗГОВОРЫ-РАЗГОВОРЫ…

Мне было хорошо! Вот, умер бы сейчас от счастья! Всего-то нужно, чтобы никто не сидел на твоем горбу! Стало еще лучше, когда услышал Машкин голос:

— Ну что, носильщик? Как самочувствие?

— Отлично! Сколько я проспал?

— Часов восемь.

Вот это да! Да за это время Аггей успел не то что допросить, но и выпотрошить всех наших пленных. А я тут валяюсь! «А впрочем, — подумал я лениво, — что изменится от того, что я сейчас встану и пойду выяснять? Можно и потом…»

— Если проснулся, то вставай и шлепай в баню, — безжалостно потянула меня Машка с кровати.

— Откуда у нас баня? Вроде бы не было.

— Собрали, пока ты за колдуном ходил. Ну осталось еще кое-что доделать, но мыться уже можно.

— Молодцы. Медаль вам! А как там ребятишки?

— Антошка бегает. Но у него только поверхностные раны. Да и не раны, а так — ссадины, ничего серьезного. У Насти, хотя ты ей бинт слишком туго намотал, рука почти зажила. С Викой — похуже. Температура пока высокая, но тоже — все в пределах нормы. Уже начала есть просить. Думаю, что через день-два пойдет на поправку, — доложила Белка, продолжая целеустремленно стаскивать меня с кровати. — И, имей в виду, что сегодня у тебя выходной. Никаких дел, никаких проблем. Как врач говорю: «Все дела — завтра!»

Вставать и куда-то идти мне совсем не хотелось. Зато хотелось есть. За время пути об этом как-то и думать забыл. Какая уж там еда. А зря, наверное, силы бы сэкономил.

— А нельзя меня вначале накормить? — робко попросил я. — Есть хочу…

— Сначала — мыться, — безапелляционно заявила Белка. — Пахнет от тебя, как от игоша после случки…

— Ты бы хоть слова-то подбирала, — укорил я подругу. — А на вид — интеллигентная девушка. Откуда и слова-то такие знаешь?

— Он где-то по болотам ползает, а я должна слова подбирать? — весело прикрикнула Машка. — Сам не дойдешь — ребят позову. Отнесут они тебя в лучшем виде. Уже под стенкой скребутся — как там их драгоценный Олег Васильевич? Обижаются, что один ходил, умаялся, бедный… Бестолочь! Тебе что, трудно было кого-нибудь с собой взять?

— Знаешь, хорошая мысля — приходит опосля, — виновато прокряхтел я, поднимая с постели свое несчастное тело. — Я об этом два дня думал, пока Аггея тащил.

Машка фыркнула:

— Хорошо, что ребята не знают, какую Олег Васильевич глупость сделал. А дед Аггей уже в лицах рассказал, как ты его писать пристраивал. Чуть ли не струю направлял…

— Аггей сказал?! — возмутился я, до глубины души пораженный подлостью старика. — Вот, зараза старая… Знал бы, оставил бы его в болоте. Обратно пусть сам добирается, без меня. Пусть его другой дурак тащит.

— Да не кипятись так, — засмеялась Белка. — Пошутила я. Но уж если ты его тащил два дня, не трудно представить — физиология. Тут и врачом быть не нужно.

— Машка, как хорошо, что ты у меня не патологоанатом. Я к тебе со всею душой, а ты…

Машка посмотрела на меня долгим многообещающим взглядом, прищурилась и процитировала:

«Устала, Варвара Петровна?

О, как дрожат ваши ручки!» —

Шепнул филолог любовно,

А в сердце вонзились колючки.

«Устала. Вскрывала студента:

Труп был жирный и дряблый.

Холод… Сталь инструмента.

Руки, конечно, иззябли.

Потом у Калинкина моста

Смотрела своих венеричек.

Устала: их было до ста.

Что с вами? Вы ищете спичек?

Спички лежат на окошке.

Ну вот, вернулась обратно,

Вынула почки у кошки

И зашила ее аккуратно,

Затем мне с подругой достались

Препараты гнилой пуповины,

Потом… был скучный анализ:

Выделенье в моче пуповины…»

— Тьфу, ты, — плюнул я в сердцах. — А кошку-то зачем мучить? Почки у нее вытаскивать, а потом и обратно вставлять?

— Это ты у Саши Черного спроси, — отозвалась Машка. — Может, для рифмы? Ну вперед и — в баню!

С трудом, но мне удалось встать на ноги. Удалось (с помощью Машки, подставившей плечо!) сделать несколько шагов. Спустившись по лестнице, я понял, что дальше могу идти и один.

Во дворе кое-что изменилось. Неподалеку от озера появилось строение, из трубы которого шел легкий дымок. Вокруг самой крепости вырастал мощный частокол из заостренных бревен, над возведением которого трудился народ.

— Вот, сруб за один день поставили, печку сложили и крышу соорудили, — гордо сообщила Мария, как будто сама все это делала. — Осталось только щели заделать.

— А печка? — вспомнил вдруг я кое-какие тонкости, когда мы уже были в предбаннике.

— Что — печка? Печку наш Андрей клал, — сообщила Машка, пытаясь стащить с меня одежду.

Я почему-то застеснялся и принялся раздеваться сам. «Совсем дурной стал», — подумалось мне. Ну вот, поди ж ты, хоть мы и были вроде бы муж и жена, но стеснение оставалась до сих пор.

Смешно сказать, но я впервые видел Машку обнаженной. Нет, был еще случай в душевой, но там было слишком тесно, чтобы разглядывать. Сильные стройные ноги, упругая грудь, красивая… попа. Пожалуй, выпусти ее на подиум, она получит все эти короны «мисс» и «миссис», вместе взятые… Только кто же ее выпустит? Перебьются…

— Печь дымит, нужно глиной обмазать, — деловито сообщила Машка, открывая дверь в парилку. — Попарится пока не получится, но вода горячая. Андрюшка сказал, что он только в книжках видел, как печки кладут, но все правильно получилось. У нас печник-то всего один, а крепостей, помимо нашей, еще три восстанавливается. Чего человека дергать?

— Правильно, — заметил я. — Только давай-ка побыстрее мыться, да выметаться отсюда. Иначе угореть недолго. А печку ломать придется.

— Такую красивую и ломать? — удивленно спросила Белка, набирая воду и для себя и для меня. — Ты разве в печах разбираешься? Да ну, не дуйся ты так сразу. Трудно ответить?

— В печах, я может, не разбираюсь, но кое-какой опыт есть, — сдержанно ответствовал я. — Сложенную печь нельзя так сразу топить. Нужно с недельку подождать, пока раствор просохнет, а уж потом можно обжигать. Вот так-то.

— Ой, какой ты у меня умный, — восхитилась Машка, намыливая мне спинку. — А если бы был немножко почище, то…

— То что! — воспрянул я духом, хватая свое сокровище и прижимая его к себе. За что и был немедленно бит мочалкой по голове.

— Сам же сказал — печь дымит, — слабо пискнула Машка, имитируя сопротивление…

Наше мытье затянулось… Но мы могли бы и дольше, если бы эта печь не дымила…

Не евший два дня, уставший как собака… Ай да я! Когда мы кое-как довели «помывку» и вытирание до конца, обнаружилась одна проблема. Оказалось, что Машка забыла взять с собой сменное белье. Причем не только для меня, но и для себя… И полотенце оказалось только одно. Надевать прежнее белье, пережившее «турпоход» на остров и обратно, мне не хотелось. Машка тоже не желала надевать «вчерашние» трусики.

Наше возвращение из бани запомнилось! Впереди бежал я, прикрывая руками свое «хозяйство», а за мною Машка, придерживавшая на бедрах банное полотенце. Я очень надеялся, что девчонки меня в тот момент не видели. Оказалось — зря. Когда надо — никто ничего не видит, а когда не надо…

Хохоча, как два придурка, мы вбежали в комнату и принялись искать белье. Может, и дольше бы искали, но очень хотелось есть. А из-за двери раздавался ехидный голос:

— Публика просит продолжения стриптиз-шоу!

Машка, покрасневшая как рак (да и я, наверное, был не лучше) открыла дверь. На пороге стояли и ухмылялись Лена и Настя. Я уже открыл рот, чтобы «гавкнуть», но завидев, что руки у девчонок нагружены подносами, смягчился.

— Ну молодожены, аппетит нагуляли? — хитренько поинтересовалась Настя. — Или любовью сыты?

Вместо ответа я стал сгребать все, что у них было.

— А чего так мало? — поинтересовался я, снимая с Настиной руки корзинку с хлебом. Вторая рука была на перевязи.

— Вот это наглость! — задохнулась Елена от возмущения. — Мы тут старались, готовили, а он «чего мало!» Ну-ка, Настька, забирай все обратно!

— Ладно-ладно, — заюлил я. — Уже и пошутить нельзя. Не сердитесь, я же не подумав!

— Наш начальник кушать хочет, — заступилась за меня Машка. — Да и с головой у него плохо. Устала за дорогу.

— И у тебя с головой неважно, подруга, — неожиданно вдруг сделала выговор Елена. — Человек устал, не поел еще, а ты его супружеские обязанности заставляешь исполнять… Он же не ровесник тебе, понимать надо. Был бы помоложе…

— Лена! — пристыдила Настя подругу, ухватила ее за рукав и вытащила в коридор.

Было слышно, как Елена резко говорила: «Да отцепись ты от меня. И не ревную я Олега! Очень надо! Но должна эта дура головой думать. Ей — лет семнадцать, а ему-то за сорок. Могла бы и пожалеть мужика. Он полуживой приполз, а она…» Настя ей что-то ответила, потому что Елена опять выдала: «Да все они козлы! Западают на молоденьких! Мой-то бывший — тоже запал на такую студенточку, вроде Машки!».

— Ой, не могу, — зашлась Машка в диком приступе хохота. — Как они о твоем здоровье пекутся, Олег Васильевич. И заметьте — о половом здоровье!

Мне на какое-то время было не до объяснений. Я спешно стал хватать все, что принесли девчонки, но был остановлен бдительной Марией.

— Э, Олег Васильевич, так нельзя. Не надо мясо и гарнир руками хватать. И не запихивай ты в рот… Есть же вилки.

— Ты еще скажи, вилку держать в левой руке, а нож в правой, — буркнул я, торопливо дожевывая умыкнутый кусок хлеба.

— Ну на такое высокое искусство тебя подвигнуть даже я не способна. Ешь, как удобнее. Но все-таки попробуй жевать…

Я сидел и торопливо уминал все, что было положено. Маша сидела рядом и с улыбкой наблюдала за мной. Через полчаса я почувствовал себя человеком.

— Уф, — откинулся я на спинку стула.

Стула? Кажется, раньше его не было. Теперь я мог здраво размышлять и осмотреться. Действительно, комната приобрела вполне жилой вид. Мы вроде бы находились сейчас в гостиной, она же кабинет и столовая. В комнате появился стол, несколько стульев и пустой книжный стеллаж.

— А почему? — кивнул я на зияющие пустотой полки.

— Ну не всё сразу, — пожала плечами Белка. — Я уже попросила Ярослава, чтобы в книжные магазины и на оптовые базы гонцов отправили. Те книги, что в Цитадели остались — пусть там и остаются, перетаскивать смысла нет. Проще новые закупить.

— А откуда ты знаешь, что я хочу? — ревниво заметил я, почуяв поползновения на мои вкусы и интересы.

— Элементарно, Ватсон, — засмеялась Машка. — Взяла несколько издательских каталогов и отчеркнула книги по фантастике, философии, истории. На первых порах хватит, а дальше — сам закажешь.

— Ну не хрена себе! — чуть ли не крикнул я, представив, каково это будет «отчеркнуть все книги по фантастике, философии и истории…». — Да мне на такое никакой зарплаты не хватит!

— Ну хорошие книги и должны быть дорогими, — рассудительно утешила меня Белка. — В Европе, скажем, книга стоит столько же, сколько пара модельных туфель… Или ты голову ломаешь, где деньги взять? Плюнь. Чего-чего, а деньги у нас есть. Остров в Средиземном море мы, возможно, и не купим.

— Жаль, — вздохнул я. — Всю жизнь хотел остров рядом с Итакой.

— Не шутишь? — удивилась Машка. Потом спокойно сказала: — Если тебе и впрямь хочется остров, так денег у дедов займем. Ну как бы займем… Возвращать не надо. Если приспичит в космос слетать, как туристу, только скажи… Ан нет, как врач скажу — по состоянию здоровья не пройдешь. Зрение у тебя малость подкачало… Ну это беда поправимая.

— Слушай, откуда у тебя деньги? — робко поинтересовался я.

— На «Большой земле» есть банки, есть люди, которые для Цитадели деньги зарабатывают. Кстати, ты свою карточку жене оставил? Вот и молодец. Я на твой счет немножко денег подкинула, чтобы девчонки у тебя могли чего-нибудь прикупить.

— Ну и ну, — закрутил я башкой. Любовница перечисляет деньги для жены!

— И чего нукать? Жена — молодая и красивая, ей нужно одеваться, обуваться. Дочке скоро в институт поступать. Кофточки-юбочки… А кто говорил, что из-за компьютера вечно ссоритесь? Вот — пусть от меня подарок. Ноутбук себе купит.

— Белочка денежку на хвосте принесла… А тебе не кажется, что ты делаешь из меня содержанку? Жиголо.

— Дурак, — уже в который раз наградила Машка меня этим эпитетом. Или — поставила диагноз. Врач как никак.

— А как ты номер счета узнала?

— Тот, на который тебе зарплату перечисляют, мне дядька Слава дал. А у него откуда, я не спрашивала. Он ведь тебе тоже что-то там перечислил. Не то двадцать, не то сто двадцать тысяч.

Номер счета вполне мог быть в бумагах, утащенных из сейфа Унгерна. Я же не подумал обзавестись новым.

— Машка, ты мне так и не сказала — откуда вы деньги берете? Получается, как в анекдоте: «Абрам, ты где деньги берешь? — Сара дает. — А где их Сара берет? — Из тумбочки. — А в тумбочку кто кладет? — Я. — Ну а ты где берешь? — Сара дает…»

— Вот, примерно так. Из тумбочки.

— То есть Застеколье обеспечивается «оттуда»? — продолжал я допрос. — Есть какие-то фонды, биржи, которые работают на вас? Я, кстати, вспомнил — видел по телику пару банкиров, которые в Цитадели мелькали.

— Н-ну, почти, — уклончиво ответила Маша. — Фонды и биржи. Но и нам есть что продавать. Причем — это довольно дорого стоит.

— Например? — настаивал я.

Белка посмотрела на меня чуть пристальней, чем положено любимой женщине:

— А как у тебя с точными науками и с биологией?

— Плохо, — честно отозвался я, негодуя, что мне уже не первый раз задают подобные вопросы. — По точным — четверки, вытянутые из троек, а по биологии и химии — не помню.

— Словом, если я начну тебе объяснять, что занимаюсь вопросами цитологии, а Борис — один из ведущих специалистов в области вакуума — ты поймешь?

— Вакуум — что-то связанное с пустотой. Цитология, если не ошибаюсь — наука о клетках. А как же оборудование, лаборатории и прочее? Электронные микроскопы, там и другие изотопные индикаторы?

— Ишь, слова-то он умные знает, а еще гуманитарий, — шутливо развела руками Белка. — Естественно, что в наше время заниматься кустарщиной — даже не смешно. Есть сложности с публикациями, приоритетами, но нам монографии печатать не нужно. Тем более, ученые степени у нас есть. Я свою кандидатскую еще в одна тысяча девятьсот… не буду говорить, в каком году защитила. А дед Борис стал доктором физики еще в бытность ректором Казанского университета господином Лобачевским. Ярослав, правда, не захотел учиться. Ну если не считать ускоренных офицерских курсов. Но он столько книг прочитал, что вполне на доктора физико-математических наук тянет, без защиты диссертации. Он, к слову, компьютерные игрушки ваяет. Знаешь, сколько они стоят? Да и остальной народ тоже не лыком шит. Понял, «кандидат филологических наук»? А ты решил, что мы здесь только мечами машем? Нет, все гораздо интереснее.

— Почему я об этом не знал? — обиженно сказал я.

— Ну откуда ты мог знать? Ты же здесь пробыл-то всего ничего… Не все сразу, милый. Правда, — вдруг спохватилась она, — в книжке ты нас так лихо описал — «хранители», «пограничники», с утра до вечера бьющиеся со злом…

— А что — не так?

— Да так, конечно. Только уж очень высокопарно.

— Поэтому ты и придумала — «стекольщики»?

— А чем плохо? — пожала Машка плечами. — И потом, «Застеколье» — это ты сам придумал. Я только дальше домыслила. Вот и получается, что всякая дрянь разбивает стекла, норовя в наше окошко влезть, а мы эти стекла обратно… И дрянь эту — тоже обратно… Но если бы мы только ходили с выпученными глазами и гордыми взглядами, как ты описал, да еще постоянно ожидая вражеского нападения, то давно бы с ума посходили. Ты же историк, должен помнить, что цивилизации, настроенные лишь на войну, — недолговечны.

— Но все-таки — Цитадель, крепости…

— И к этому еще засеки, потайные тропы… И целая система на Земле-матушке. Ну и что? Вот ты сам, чем собираешься заниматься?

— Крепость в порядок приведем. Отладим хозяйство. Займемся регулярными тренировками, чтобы стать профессионалами.

— А потом? Ну когда все сделано, учтено. Когда все работать у тебя будет, как швейцарские часы? Так можно жить год, два. Ну десять лет. А потом? А если еще так случится, что на нас никто и не нападет? Бывали у нас года, десятилетия, когда все спокойно и тихо. За это время твои ребята оловянными солдатиками станут. А им еще учиться, детей заводить.

Я с недоумением покосился на Машу — что плохого быть оловянными солдатиками? Лучший солдат — это тот, кто не занимается ничем другим, кроме службы.

— Олег, — сдержанно сказала Мария. — То, чем мы занимаемся — это очень важно. Важнее ничего на свете нет. Да, мы не позволяем разной нечисти лезть на землю. Это главная задача. Но мы живые люди. Мы сражаемся, убиваем. Умираем… Если останется только война, то мы превратимся в механизм. А кому нужны роботы?

Наверное, Машка права. Даже «не наверное», а просто — права.

— Слушай, а что ты мне предлагаешь делать? Изучать домашний быт домовых или особенности сексуальной жизни русалок?

— Ну можно еще составить путеводители для леших, записывать частушки кикимор, — в тон мне подхватила Машка. — У нас еще никто не издавал анекдоты водяных… Ну а если серьезно, то у нас до сих пор нет даже толковой карты.

— Ты это серьезно? — удивился я. — Как это так?

— Да так как-то, — повела Маша плечами. — Не сподобились. Нам же известно только то, что километров на триста вокруг нас… Знаем — леса, болота, озера, топи. Я, лично, человек ленивый. А вот остальные… Борис, например, кое-куда забирался. Он рассказывал, что есть и села и города. Ярослав, в свое время, когда от несчастной любви уходил, чего-то такого насмотрелся, что до сих пор никому не рассказывает. А Гном вспоминает… вспоминал и облизывался. Но опять же, это все мелочи. Так, сходили погулять и вернулись. А дальше? Ярослав сказал, что ты историей Застеколья интересовался. Было такое?

— А что — истории тоже нет?

— Есть разрозненные заметки, летописи, чуть ли не от крещения Руси. У нас какой-то крен в точные и естественные науки. Тоже можно понять. Борис, например, больше заинтересован составить схему «проколов» из чужих пространств к нам. Да и другие…

— Физики вытеснили лириков, — резюмировал я, а потом решил задать вопрос, который уже давно сидел у меня на языке. — Машка, а если ты занимаешься цитологией, то это никак не связано с…

— Догадливый ты мой! — засмеялась Белка. — Конечно же связано. Я ведь сначала хотела на биофак поступать, чтобы природу оборотничества постичь, скажем так, изнутри и снаружи. Но решила — буду медиком. Можно и наукой заниматься и польза будет. Три года на «скорой», потом в НИИ цитологии устроилась. Начинала с лаборанта. Потом до завлаба дослужилась.

— Ну и, нашла что-нибудь?

— Очень много чего нашла. Но главного — отчего и почему, я так и не поняла. Вернее, поняла на уровне интуиции, а не на научном уровне. Может быть, будь у меня побольше материала…

— Так материал-то — сплошь и рядом.

— Наша нечисть не очень-то любит с учеными дело иметь. Представь, водяные и кикиморы отказываются сдавать кровь на анализ… А лешие — те просто убегают. Даже домовые, уж на что доброжелательные мужики… Однажды они в моей лаборатории погром устроили: холодильник от сети отключили и микроскоп разбили. А микроскоп, между прочим, японский…

— Паразиты, — искренне посочувствовал я.

— Хуже, — с чувством кивнула Машка. — Мне потом, как дуре, пришлось целый месяц нового ждать… Единственные, кто более-менее идут на контакт — русалки. Ну у этих вертихвосток свои соображения. Как-то раз я двух парней лаборантами уговорила стать и отправила их кровь у русалок брать. Вернулись через неделю, еле живые, без анализов и… без штанов. Штаны, правда, вернули.

— А анализы?

— Их уже самой пришлось брать. И то, пришлось пообещать, что иначе им парней не увидеть… Врала, конечно. Эти оболтусы, когда чуть-чуть оклемались и поотъелись, сами к русалкам ушли. Как домашние коты, которых не кастрировали. Понравилось…

— А что с русалками? — поинтересовался я. — Что у них в крови интересного?

— Ты в курсе, — противным менторским тоном начала Машка, — что принадлежность к той или иной группе крови определяется наличием или отсутствием антигенов мукополисахаридной природы — агглютиногенов А и В в мембранах его эритроцитов…

— Конечно в курсе, — излишне горячо перебил я начавшуюся лекцию. — Антигены — это то, что вредит нашим генам. «Англютиногены» — это, наверное… м-да, ну, не то, что бы с глюками, но близко. А «мукополисахариды» — от слов «мука», «поли» — много, а сахариды — сахар. Это когда в крови много сахарной муки… то есть сахарной пудры…

Белка заржала как полоумная.

— Ну и чего гогочешь? — надулся я. — Нет бы по-человечески объяснить…

— По-человечески могу сказать, что группы крови у русалок совпадает с человеческими группами крови. Только нельзя сделать, например, переливание. Не приживется…

— Вот так бы сразу и сказала. А то — мукополисахариды с антигенами… Кстати, — вдруг заинтересовался я. — А когда ты в последний раз в белку превращалась?

— Не помню, — поскучнела она. — И вообще, пока не смогу. Боюсь.

— Чего побоишься? — не понял я. — Белка из тебя очень даже неплохая получилась…

Машка посмотрела на меня как любящая мамаша на мокрого младенца — с легкой досадой и с нежностью.

— Ты у меня что — совсем дурной? У меня же ребенок будет… Мог бы и догадаться, что стрессы для женщины в положении противопоказаны. А превращение — это такой стресс, что тебе лучше не понять. Хотя, — мечтательно зажмурилась Машка, — быть белкой — это так здорово!

— Думаешь? А я вот давно хочу спросить… Я сам смогу в кого-нибудь превратиться? Ну скажем…

Я не успел договорить, как Машка, сорвавшись с места, закрыла мне рот рукой.

— Не говори вслух. Вначале подумай и хорошенько подумай — в кого бы ты хотел превратиться. Нужно быть осторожней со словами… А вообще — оно тебе надо? Чего притих?

— Притихнешь, когда клюв заткнули, — еле-еле сумел я ответить, озадаченный внезапной атакой.

— Прости, испугалась, — покаялась Белка, смущенная собственной вспышкой. — Кто знает — насколько сильно ты пожелал. И кто тут сейчас мог бы появиться…

— Испугалась, что превращусь в какого-нибудь помойного кота?

— Ну в кота — это ерунда. Кот — маленький, безобидный. А если в саблезубого тигра? Дядюшка однажды поэкспериментировал и стал птеродактилем… Потом, почти полгода, обратно превратиться не мог. Хорошо еще ума хватило это в лесу сделать. Ты имей в виду, что первоначально ты и поведешь себя как зверь. И мыслить будешь соответственно… Я-то через это прошла. Поэтому я тебя прошу — будь осторожней.

— А с чего ты вообще взяла, что я могу в кого-нибудь превратиться? — недоуменно посмотрел я на Машку. — Что бы я, да во что-нибудь превратился? С каких рыжиков? Родители мои были людьми нормальными. Что со мной может случиться?

— Вот с тобой-то, дубина ты стоеросовая, как раз и может приключиться. С тобой всё не как у людей… Тебя проход-то не хотел впускать, а потом — взял и пропустил. Возвращаешься не туда, куда положено, а туда, куда вообще никто не мог зайти. И старого колдуна из зачарованного круга на своем горбу вытаскиваешь… Какой бы дурак до этого додумался?

Вот оно как. А я-то думал, что это всего лишь шутка… Действительно, нужно быть осторожней. Не то пожелаешь стать, например, пингвином… И что я тут в образе пингвина буду делать? Искать дорогу к Антарктиде или до ближайшего зоопарка?

— Маш, а ты сейчас где-нибудь числишься? — поинтересовался я.

— В смысле? — не поняла меня Белка.

— Ну в каком-нибудь НИИ, в клинике. Предположим — пожила тут немножко — смоталась на Землю. А в выходные — опять сюда, годика на два.

— Ты кофе не хочешь? — вдруг предложила Мария. — Только не растворимого, что ты лакаешь, а настоящего, молотого?

Хочу, разумеется. Когда это я от кофе отказывался? Тем более, что если женщина предлагает кофе, то либо не хочет говорить, либо разговор предстоит серьезный. Мужчина в этом случае полез бы в холодильник за водкой и принялся нарезать колбасу.

Мария вытащила из-под стеллажа тумбочку на колесиках (незаметно и удобно!), достала из нее все, что требуется настоящим «кофеманам». Кофемолка была ручная и медная. На вид очень даже старинная. Ей под стать была и турка. Наверное, такими пользовался еще Оноре де Бальзак. Я покрутил головой, пытаясь углядеть — а на чем же она будет варить кофе?

— Вот, — с довольным видом сказала Машка, извлекая из тумбочки спиртовку, — когда-то из НИИ стащила. Одна беда была — спирт от мужа приходилось прятать…

— Ну-ка, ну-ка, — опешил я. — А вот с этого момента, пожалуйста, поподробней…

— Можно и поподробней, — спокойно ответила Мария, устраивая турку на зажженное пламя. — Ну была я замужем. И что?

— Да так, — задумался я. Действительно, ну и что? Надеяться, что моя избранница ждала меня столько лет… Смешно, но где-то на это я и надеялся…

— Олег, я тебя очень люблю. Но мне не семнадцать и даже не двадцать пять лет. И до встречи с тобой у меня был мужчина. Муж, между прочим, вполне законный.

— А Гном? — зачем-то спросил я. — Мне почему-то казалось…

— Если кажется, что нужно делать? Вот-вот… Если бы у меня с ним что-нибудь было, сейчас бы я не сидела с тобой и не готовила бы для тебя кофе… Извини, но я не приучена спать со всеми подряд. Воспитание не то. Старорежимное… Если бы у меня что-то было с Валеркой, то все бы об этом знали. И тогда не поскакала бы я тебя выручать.

Может, и не врет. Но если и врет, то лучше не допытываться до подробностей… Ну её, эту правду. Достаточно того, что буду знать о муже. Законный муж, в общем-то, — это еще ничего. Если, разумеется, между ним и мной у нее никого не было…

— А где сейчас муж?

— Где муж… — грустно улыбнулась Мария. — Муж — объелся груш…

— Почему?

— Почему… — повторила Машка мой вопрос, разливая по чашкам дымящийся кофе. — А скажи, как бы ты себя чувствовал, если бы твоя жена, с которой прожил много лет, оставалась молодой?

— Сложный вопрос, — отхлебнул я первый глоток. — Право, даже и не знаю. Вроде радоваться надо.

— Именно, что вроде… Первые пять лет муж внимания не обращал. Я ведь и в институте выглядела моложе, чем сверстники. И потом. Ну выглядит жена молодо — и ладно. Потом еще десять лет — радовался, когда знакомые спрашивали: «Это твоя дочь?» Или думали, что женился на молоденькой. Он меня даже по ресторанам и театрам водил, чтобы все видели… Но рано или поздно это начинает раздражать… А тебя бы не раздражало?

— Наверное, раздражало бы… Не жена, а Дориан Грей в юбке.

— Вначале не муж раздражался, а сослуживцы. Сослуживицы. Бабы, пусть они и трижды кандидаты с лауреатами, все равно бабы. Вопросы: «Как же вам Мария Петровна, так хорошо выглядеть удается? Поделитесь рецептом…» Шепотки, сплетни, слухи… А одна биологическая докторша поинтересовалась — не было ли у меня в родне кого-нибудь из знахарок или колдуний? Мол, не передавали ли они мне какой-нибудь эликсир молодости? А тут еще спектакль по телевизору показали «Средство Макрополус». Не тот, что с Гурченко, а старый телеспектакль. Тут уже на меня они чуть ли не вызверились. Не веришь? Думаю, будь это лет сто-двести назад ведьмой бы признали и на костер стащили.

— Вот это — точно, — покладисто поддакнул я. — Рыжей ведьмой.

— Тебе-то смешно? А мне? Пришлось увольняться «по собственному желанию». Я как-то пришла на юбилей нашего выпуска. Покрутилась там, покрутилась. Такие старые дядьки и тетки… Димка, наш бывший комсорг, толстый и важный, спрашивает: «Девочка, ты дочка Марии Волковой? А где она сама?» Я что-то промямлила…

— А муж? Он знал, кто ты?

— Конечно нет. Он был убежденным материалистом и скептиком. Да еще и секретарем парторганизации. Я его каждый год таскала на ту поляну. Думала — может, откроется проход… Нет, ничего не получилось. А объяснять — мол, выгляжу молодо, потому что мои биоритмы несколько иные, так как я оборотень и, кроме того, часть своей жизни провожу в таком месте, где можно помолодеть, даже и не пыталась. Он, в конечном итоге, сильно запил. А ведь был хороший хирург. Сложные операции делал… Однажды с похмелья делал операцию по удалению аппендикса. Операция-то простейшая… А у него что-то «закоротило» и вместо того «червеобразного отростка» удалил треть кишечника. Пациент умер прямо на столе. Дело чуть до суда не дошло, но замяли… Конечно же с работы ему пришлось уволиться. Устроился в районную поликлинику и ушел от меня к своей медсестре. Помнится, первое время в подушку рыдала… Думала: «Как же так? Сменять меня на какую-то толстую безобразную бабищу с двумя детьми?» Потом — поняла. А медсестра ему ребенка родила. Теперь, наверное, внуков нянчит…

— У кого что болит… А я другую историю вспомнил. В бытность мою ментом привезли одну пьяную даму, очень «синюшного» вида. На вид — лет пятьдесят. Сидит она в «обезьяннике», матерится. Успокоить никто не может. А я подхожу и говорю: «Бабушка, не шумите, пожалуйста!» Она аж задохнулась: «Бабушка?!» А я потом по картотеке посмотрел, ровесница моя… А мне тогда двадцать пять было. Вот ей бы твои проблемы…

— Ну пусть свои проблемы она сама решает, — чересчур резко бросила Мария. — Пить надо бросать. А мои проблемы — со мною остаются. Знаешь, в моем возрасте выглядеть настолько моложе — тоже не подарок. Вечная девочка. Вон, твои салажата меня ровней считают.

— Хочешь, обрадую? Сейчас в тебе появилось что-то от зрелой женщины. Видимо, беременность влияет.

Машка благодарно улыбнулась и прильнула ко мне:

— Знаешь, как осточертело быть вечной девчушкой-поскакушкой? Хочу состариться!

— Ну и дура.

— Олег, — замялась вдруг Машка. — Почему ты до сих пор не спросил — сколько мне лет?

— Тебе? Вначале, когда мы впервые увиделись, думал — лет семнадцать — восемнадцать. Потом понял — ты старше. Лет, скажем, двадцать семь — тридцать.

— Ну биологически мне столько и есть. А на самом деле? Если соотнести те данные, что у меня в паспорте записаны?

— А у тебя еще и паспорт есть?

— Представь себе — есть. И очередь в паспортный стол почти час отстояла. Тоже — анекдот был. Паспортистки сбежались на меня посмотреть… Наверное, гадали — сколько такая «пластика» стоит… Ну так сколько же мне лет?

— Маша, — поморщился я, не желая говорить на тему, которая мне была очень неприятна. — Ну какая разница? Банальность скажу. Женщине столько лет, на столько она выглядит. Будем считать, что тебе — двадцать семь. Меня это устраивает. Будь ты моложе, посчитал бы себя растлителем несовершеннолетних.

— Олег, — напирала на меня Машка, — я ведь от тебя все равно не отстану.

— Ну ладно, — вздохнул я. — Тебе — пятьдесят семь лет. Довольна?

— Хм, — выпятила Мария нижнюю губу. — Почти. Пятьдесят шесть. Я уже год как официально нахожусь на пенсии. А как догадался?

— Сопоставил. Не забывай — когда-то следователем работал. И потом, я же еще и историк. Ты упоминала даты, события. Да и без этого можно было просчитать. Дядька твой, Ярослав, сказал как-то, что у него была сестра, двадцать пятого года рождения. А муж Елены — то есть твой отец, умер в начале пятидесятых.

Машка заметно загрустила. Пойми ты этих женщин. Это — плохо и эдак — тоже нехорошо. Плохо, когда старше выглядят, и плохо — когда молодо. Хоть застрелись!

— Слушай, Мария, — вдруг пришла мне в голову одна мысль. — А ты со своим мужем официально развелась?

— Не помню. А какая разница?

— А разница в том, что мы с тобой порядочные сволочи. Считай, что оба, при живых супругах, семью создали.

Машка, еще не отошедшая от тягостного разговора, не сразу поняла — о чем это я. Потом до нее стало что-то доходить.

— То есть, голубчик, ты до сих пор не определился — как же тебе быть с женой? И до сих пор думаешь — что ты ей скажешь? И мысль о том, что я тоже чья-то жена, тебя очень утешает?

— Точно! Утешает, потому что теперь я могу с чистой совестью скрыть от законной жены свою любовницу — то есть тебя!

Вот-вот, а после этого говорят, что «тараканы в голове» только у женщин. У нас, мужиков, их нисколько не меньше…

— Гад ты, Олег Васильевич, и дурак, к тому же, сказала Машка. Вздохнула: — Дурак, а баба тебе еще дурнее досталась.

— Правильно! — весело сказал я. — Бабы они народ завсегда дурной. Но даже у самой дурной бабы должна быть «заначка». На компресс там или еще на что… Вон, спиртовка…

— Больше пятидесяти граммов не налью!

— Маш, — жалобно попросил я. — Ну если пятьдесят граммов — полезно, то сто — полезнее в два раза…

— И будет это двести граммов водки? Шиш! Тем более что ты и так злоупотребляешь… Мне тут рассказали, как вы у русалок самогон брали.

— Ну Машенька же, — продолжал я канючить, — чего там двести граммов для мужика? Что там пить-то… А я то думал, что мы с тобой посидим, выпьем… А потом — продолжим то, что в бане начали… Только в более цивильных условиях…

— Заманчиво! — посмотрела она уже более благожелательно. — А здоровья хватит?

— А ты наливай и посмотрим…

Утром, отоспавшийся и вымотанный (но довольный!), я пошел узнавать о результатах допроса пленных. Во дворе ко мне подошел Андрей, доложивший, что в крепости все в порядке и за время моего отсутствия к нам прибыло пополнение. С учетом раненой Вики нас стало двадцать человек (а если с Машкой — так и двадцать один).

— Что за народ? — поинтересовался я.

— Разный, — пожал он плечами. Пять парней, семь девушек. Итого — двенадцать человек. Они у нас еще только два дня, так что — ничего сказать не могу.

— Чем занимаются?

— Ребята — по хозяйственным делам разогнаны. Троих Василий в Цитадель увел, за каменным углем. В подвале теперь бойлер стоит — не дровами же его топить. Двое помогают ставить забор. Девушки в доме.

— Как с занятиями?

— Вчера провели. Поучились стрелять из арбалетов и луков. Сносно. С фехтованием хуже. Оружие и доспехи есть у всех — в Цитадели выдали. А вот инструктора нет. Вас ждали.

— Это вы братцы погорячились, — засмеялся я. — Андрей, из меня инструктор по фехтованию, как… Ну в общем, ты понял.

— А где взять? Мы же помним, как вы тогда с Гномом спарринг устроили. А Гном-то вроде и был учителем фехтования. И вот еще, — замялся парень. — Олег Васильевич, то есть я хотел сказать — Олег, Андрея когда пойдем искать?

— Сам-то как считаешь? — ответил я вопросом, желая узнать мнение подчиненных.

— В ближайшее время — точно не получится, — твердо ответил заместитель. — Нельзя распылять силы. И потом… если что-то случилось — оно уже случилось. Если ж нет, то и смысла нет… Мы ему пока не нужны, а иначе сам бы пришел! А как вы считаете?

Кажется, с обращением на «ты» у подчиненных не получается. Равно как и обращение по имени. Ну да ладно, им все равно, а мне… Мне-то тоже все равно. Но парень ждет моего ответа.

— Провизии у него хватит на две недели, — стал я рассуждать вслух. — Значит, день-другой у нас еще есть. Накинем дня два на рыбу (может, и наловит?), день-другой набросим на «характер». Стало быть, пойдем его искать не раньше чем через неделю. За это время и молодежь чему-нибудь обучится, будет на кого крепость оставить. Что-нибудь сообразим. А ты не видел того дядьку, которого я на закорках притащил?

— Дед Аггей с Борисом сейчас только спрашивали. Сказали: «Как ихняя милость (тут Андрей улыбнулся) проснуться изволит, чтобы сразу дул в ближайший лесочек». Туда и цвергов увели.

— Ну и ладно, — пробормотал я. — Пошел я тогда в этот лесочек.

— Только, Олег Васильевич, — остановил меня Андрей. — Вы их пытать собираетесь? Они же пленные… Тут, конечно, Женевские конвенции не действуют, но все-таки…

Я поморщился не то от досады на парня, не то от стыда за свою готовность применить пытки к пленным.

— Женевские конвенции, друг мой, действуют только на бумаге да в воображении. Но обещаю, что если будет возможность — обойдемся без пыток. Ну если такой возможности не будет…

— Понимаю, — печально отозвался паренек. — Иногда приходится не поступаться, а просто наступать на принципы…

— И разгребая дерьмо, трудно остаться чистеньким, — зло отозвался я, поспешно уходя от тяжелого разговора.

Глава седьмая

БИТЬ ВРАГА В ЕГО ЛОГОВЕ!

Вокруг нашей крепости сплошные лесочки да кустарнички. Вырубить их, что ли, чтобы обзор не заслоняли? Похоже, раньше так и было. Будет время, сделаем. Но пока подлесок сослужит нам кое-какую службу — хотя бы укроет от чужих (или впечатлительных?) глаз то, что я собирался увидеть. А что я ожидаю увидеть? В свете моих старых фольклорно-бытовых клише, вкупе с информацией, полученной от Машки, — все, что угодно. Тем более, когда допрос ведет такая парочка, как Борис и дядька Аггей. От ведуна, имеющего ученую степень доктора физики, и колдуна-рыболова можно ожидать чего угодно: хоть пыточную камеру, хоть детектор лжи. А вообще, я почему-то ожидал увидеть в кустах какой-нибудь рояль, тьфу ты, фургон, типа тех, что показывают в американских фильмах про наших шпионов и их разведчиков. В кузов заводят пленников, сажают в кресло и цепляют к голове электроды. А Борис стоит и смотрит на монитор, где все просто и понятно написано…

Я был несколько разочарован, увидев странную картину: пленные сидели на корточках, а перед ними вышагивал дядька Аггей. Ну ни дать, ни взять занятия клуба восточных единоборств: покорные ученики и многоопытный сенсей. Правда, покорность объяснялась просто — руки и ноги карликов были связаны сзади.

Меня тронули за плечо. Борис кивнул на землю и приложил палец к губам — садись, смотри и помалкивай. А мне что? Сел, где стоял.

Я просидел часа полтора, ничего не понимая. Болотный колдун лишь шагал туда и обратно, словно маятник. Я уже пожалел, что вообще пришел, да и задница стала мокрой от росы. Собирался тихонечко уйти по-английски, как Аггея словно прорвало. Отвернувшись от цвергов, он начал вещать: «Вот тут они… мать… раз… на пр…к, на лежбище-е …ще, и их до…я».

«Ненормативной» лексикой я владею неплохо: детство в деревне, где мат использовался для связки слов и вместо оных, служба в Советской армии, милиция… Оказывается, недостаточно хорошо. Если бы не Борис, с бесстрастием синхронного переводчика дававший пояснения, не понял бы и половины.

— Аггей сказал, что цверги устроили основную базу на острове. Да… Сейчас он попытается считать образы, чтобы определиться — где этот остров!

— И лежит этот за…й пл…й остров в эз…й трясине, — сообщил дядька Аггей.

— Остров расположен на озере, находящемся в болоте, — перевел Борис.

Тут цверги один за другим, словно костяшки домино, принялись падать…

— Озеро в болоте? — задумчиво произнес Борис. — И где же оно такое?

— А х… его знает, — хрипло отозвался Аггей, сам державшийся на ногах с большим трудом. — Я же ваших мест не знаю.

— А поточнее узнать нельзя? Болот здесь у нас, как — ну, как не знаю чего…

— Можно, — согласился Аггей, принимая из рук Бориса фляжку и основательно приложившись к ней. — Только завтра. Сегодня они уже ни на что не годны. Да и я тоже. Покопайся-ка в чужом мозгу…

— Дядька Аггей, — заинтересованно спросил я. — А чего ты вдруг материться начал? Вроде раньше за тобой такого не водилось?

— Так он же колдун, — снисходительно объяснил мне Борис, жалея уставшего Аггея. — А мат — это тоже заклинания. Не знал?

— Ну что-то подобное подозревал, — кивнул я, собираясь задать еще пару вопросов, но лишь открыл рот, как скрутила головная боль. Из глаз брызнули слёзы. Я схватился руками за голову и сел на землю…

— Ты чего? — подскочили ко мне оба деда.

Я только промычал, вставая на колени. Попытался подняться, но болью прибило к земле так, что я тихонько завыл.

Борис схватил меня за плечи и принялся медленно разворачивать вокруг. Когда я оказался повернутым на сто восемьдесят градусов, боль немного стихла. С помощью стариков приподнялся и сделал шаг вперед. Вроде стало лучше. Шаг влево — боль снова впилась в виски…

— Так, осторожно, — придерживая меня за плечи, сказал Борис. — А теперь шаг вперед. Лучше?

Боль не ушла, но стало легче. Потом сделал еще шаг, потом еще… С каждым шагом боль еще немножко отступала.

— Теперь иди прямо, никуда не сворачивай, — сказал за моей спиной Борис.

— Что это с ним? — озадаченно спросил Аггей.

— «Зов» почуял, — лаконично ответил Борис.

— Э, тогда понятно. Борька, ты тогда с мальчишкой иди, а я этих недоносков на место отправлю.

— Что за зов? — выдохнул я, делая очередной шаг. Что это им понятно?

— Русалок научился вызывать? Радовался, небось…

— Ну… — промычал я, стараясь не сбиться с шага.

— Водяной научил! — констатировал Борис. — Только, он почему-то не объяснил, что теперь и тебя можно вызвать. Понял каково, когда ты русалкам зов шлешь? У них — точно так же. Попробуй-ка не откликнись, если в голове трещит… Мне-то еще давным-давно умные люди объяснили, что не стоит таким вещам учиться… За все, парень, надо платить…

— Сволочь старая!

— Я? Или водяной? — со смешком переспросил Борис.

— Оба! Ты мог бы и рассказать… А этот, сопля зеленая…

— Да ну, зря ты так, — примирительно проговорил мой родич. — Все-таки вещь эта иногда полезной бывает. Да и не каждому смертному водяной секреты открывает. Зазря тебя не вызовут. Ну значит, и ты теперь думать будешь, а не баловаться… Держи…

Молча, боясь повернуться, отвел в сторону руку с раскрытой ладонью. В нее улеглась фляжка, из которой Борис приводил в чувство Аггея. Теперь вот и мне пригодилась. Отхлебнул. Голове стало гораздо легче.

— Фух. Жить стало легче. Но почему ты мне ничего не сказал?

— Ну прости меня, Олег, свет Васильевич. Я ведь старенький уже, мог и забыть, — непривычно заюлил Борис. Потом посерьезнел: — Да кто ж его знал, что водяной тебя «зову» научит? Когда он успел-то?

— После того, как с мельницы вытащил…

— Ишь ты, жук какой, — восхищенно причмокнул Борис. — Знал же, что может понадобиться. Ну да ладно, подумаем опосля, как без боли обойтись.

За препирательством и разоблачением мы вышли к Белкиной крепости. Зрелище, наверное, то еще — впереди шагал я, стараясь не делать резких движений — как зомби. А за мной Борис, напоминающий конвоира.

Подойдя к озеру, мы увидели русалку, спокойно плавающую на спинке. Даже не плавающую, а лежащую на воде.

— Эй, вертихвостка, — строго прикрикнул Борис. — Батьку зови!

— Чего разорался-то? — отозвалась русалка, поднимая голову. Рассмотрев меня, а потом Бориса, поприветствовала: — Привет, комендант. Привет, ягодка.

Сделала нам ручкой и, сверкнув голой попкой, нырнула.

Я с наслаждением засунул голову в воду, подержал ее там столько, насколько хватило дыхания. Кажется, боль отступила. Хмыкнул:

— Ну кроме меня комендантов здесь нет. А ты, стало быть, ягодка… Ягодка — повторил я и, не выдержав, заржал. — Ну хорошо не банан. Хотя банан — это же тоже ягода.

— Ладно тебе, — тревожно озираясь по сторонам, проворчал Борис. — Ну подумаешь, русалка шалит. Не позорь старика…

— Ну, Борис, ну… — не находил я слов. — Так по русалкам-то кто ходок?

— Ну был грех, — злобно огрызнулся Борис. — А я на тебя посмотрю, когда они будут перед тобой голой жопой вилять! И хватить ржать… Щас как по башке дам!

Не знаю, что на меня накатило, но ржать я перестал лишь тогда, когда взбешенный Борис не принялся меня топить. Силен старик, даром что полтыщи лет! Вырваться из его стального захвата было невозможно. Ну почти невозможно…

Через несколько минут мы оба были мокрые, но теперь уже ржал и Борис!

— Вот вроде бы целых два князя, а ведете себя, как мальки! Делать вам больше нечего! — пробурчало вдруг что-то сзади нас. Увлекшись разговором, мы не заметили, что к нам приплыл сам хозяин озера.

— Чего звал? — спросил Борис.

— Тебя, что ли? — резонно отозвался водяной, хитровато поглядывая на деда. — Ты, Бориска, мне сегодня не нужен. Я Олега Васильевича вызывал.

Поглядеть на обалдевшего деда было любо-дорого!

— Мне уйти? — поинтересовался Борис, не без обиды.

— Ну уж ладно. Пришел, так пришел. Оно и лучше, что окромя ребенка здесь кто-то будет.

— То — Олег Васильевич, то — ребенок? — удивился я.

— Так для меня и Бориски — ребенок. Ну по сравнению с тобой, чуть повзрослей…

Я невольно улыбнулся. Вот так-то: «Бориска — повзрослей», а «ребенок — Олег Васильевич».

— Да ладно, я тут вдоль бережка плавал да слушал, как народ тебя Олегом Васильичем называл, — пояснил водяной. Усмехнувшись во всю пасть, повел зеленой башкой и спросил: — Тут говорить станем, али на берег вылезем?

Понятное дело, что мы с Борисом предпочли вылезти на бережок, а сам водяной остался по пояс в воде.

— Так чего парня-то звал? — снова спросил Борис. — Олег, который Васильевич, от твоего зова чуть без головы не остался. Никак стоянку карликов отыскал?

— Отыскал, — кивнул водяной. — Иначе, на кой вы мне? Объяснять или лучше нарисовать?

— А можно — и то, и то? — попросил я.

— Можно, — благодушно ответил водяной и, взяв в перепончатую руку вытащенный откуда-то длинный блестящий стержень, принялся рисовать на песке: — Это — вот тут…

…Мы решили выступать на рассвете. Хотя «мы решили» — это громко сказано. Меня, например, о времени выступления никто не спрашивал. Правда, и остальных, тоже. Подозреваю, что решение было принято единственным человеком — Борисом. Вот теперь у меня уже не осталось ни малейшего сомнения — кто же у нас главный…

Единственное, что было позволено сделать — это решить, принимать ли мне самому участие в походе.

— Ребятишек своих и Машку оставишь в крепости. Сам — как хочешь. Сбор на рассвете, около Драконьего болота, — буркнул Борис, перед тем как исчезнуть.

Лаконично! Зато все понятно. Где оно, это Драконье болото, я знал. Даже знал, что оно получило название из-за дурного дракона, плюхнувшегося туда откуда-то сверху (хотя откуда еще мог упасть дракон?), а потом его доставали всем миром. Как-нибудь расскажу об этой истории.

По законам жанра, этому дракону следовало бы прийти к нам на помощь, и мы бы от нее не отказались. Коли судить со слов Аггея, проводившего допрос, цвергов на «острове среди болота» было «до х…», а если следовать высказыванию воспитанного водяного — «как лягушачьей икры в теплой луже».

В Белкиной крепости меня ожидал встревоженный народ. Вроде подслушать наш разговор никто не мог, а все уже знали…

— Когда выступаем? — деловито спросил Андрей, заступая мне путь. — Кто пойдет? Кого-то ведь и оставить нужно…

— Извини, — прикоснулся я к его плечу, легонько отстраняя с дороги. — Все остаются. Ну почти все.

— Значит, идете только вы, — догадался мальчик. — А если мы не послушаемся? Всех в землепашцы определите?

— Если не послушаетесь, я сам пойду землю копать. Могилы для вас рыть! — вызверился я. — А если крепость оставим без защиты, то и копать ничего не придется.

Когда я вошел в наши «апартаменты», Машка уже собиралась — охорашивалась перед зеркалом, поправляя кольчугу. У дверей уже стояла ее сумка с красным крестом, к которой был небрежно прислонен меч.

— Когда выходим? — поинтересовалась моя боевая подруга.

— Утром.

— Ну вот… Зачем же я доспехи надевала? — посетовала Машка. — До утра еще куча времени.

— Маша, ты остаешься, — негромко сказал я. — И все остальные тоже.

— Ну насчет детишек — это правильно. А вот касаемо меня, тут ты мне не начальник, — усмехнулась она, стаскивая кольчугу. — Во-первых, воевать умею получше тебя. Во-вторых, я врач.

— Вот именно. Ты врач, а в крепости — раненые.

— Какие раненые? У Насти уже повязку сняли, у Вики температура нормальная, через пару дней ходить будет. Если что — Лена поможет, у нее курсы медсестер закончены.

— Машка, — вздохнул я, усаживаясь на стул. — Либо я дурак, либо ты чего-то не понимаешь…

Машка оторопела. Кажется, ждала других слов. Присев рядом со мной, сдержанно спросила:

— Н-ну, что я должна понимать?

— Хотя бы то, что ты ждешь ребенка. Что значит — отвечаешь теперь за двоих.

— Но я врач. Я должна буду оказывать помощь. Это — моя работа.

Я осторожно обнял ее за плечи.

— Машенька… Пусть это эгоизм с моей стороны — но наш ребенок сейчас важнее. Борис отдал приказ — тебя и ребят оставить здесь.

— А ты? Ты ведь пойдешь?

Я только кивнул. Не стал ей говорить, что мне было дано право выбора. Да и на самом-то деле был ли у меня выбор?

— Ребятам сказал? — поинтересовалась Машка. — Верещат, небось?

— Верещат, — кивнул я. — И, вот еще… Можешь со мной развестись, но если ты сейчас соберешься пойти, то я прикажу ребятишкам тебя связать и посадить в подвал. Думаешь, не послушаются?

— Самое смешное, что послушаются, — невесело усмехнулась Машка. — Чтобы самим не так обидно было… Но ты не бойся. Если Борис приказал, я останусь. Приказы накануне боя у нас не оспариваются.

Меня немного задело, что приказ Бориса для нее был более весомым, чем мой, но что делать? Чтобы сменить тему, сказал:

— А для меня было новостью, что главный у нас Борис. Всегда считал, что Ярослав.

— А Борис и не командует, — пояснила мне Белка. — Командовать будет дядька, ну, Ярослав. Дед только принимает решение.

— Стратегическое решение, — уточнил я для самого себя. — А оперативное командование в руках у князя.

— Тактическое — тоже, — добавила Машка, показав близкое знакомство с терминами военного искусства. — Командир должен быть один. А дед Борис и дед Андрей предпочитают в бою мечом махать.

Примерно то же самое, если бы Рокоссовский, наметив план наступления фронта, встал бы в строй первой линии наступления…

— Мария, ты уж тут начинай все готовить… Наверное, будут раненые…

— А без тебя бы не догадалась, — вяло огрызнулась Машка, видимо, еще не до конца меня понявшая (и еще не простившая). — Только ты своему заму сам об этом скажи. Андрюшка — парень хороший, но чересчур педантичный…

— А что такое? — заинтересовался я.

— Говорит, что все беды — от безделья! Тут я с ним целиком и полностью — за! Но он чересчур увлекается хозяйственными заготовками, а про оборону забывает.

— Хозяйством тоже надо заниматься, а с обороноспособностью как-нибудь потом разберемся, — заступился я за парня. — Вернусь и сам все посмотрю. А тебя-то он не задействовал?

— Пытался. Объяснила, что я врач и капитан запаса. И вообще — у меня раненые. Правда, про врача — он еще поверил. Но насчет капитана, не очень…

— Класс! Я бы тоже не поверил, глядя на тебя…

— Вот-вот, — взгрустнула Машка. — А мне еще Елена внушение сделала…

— А ей-то что, — удивился я. — Неужели…

— Именно! Отозвала меня в сторонку и начала издалека выговаривать: «Мария (строгим таким тоном!), не мое, дескать, это дело, но Олег Васильевич — он наш командир, и мы все должны проявлять о нем заботу! В том числе и в первую очередь — юная жена! Стареющие мужчины („Это я-то стареющий!“ — возмущенно возопил я, не ожидавший такого „отзыва“) могут не рассчитать свои силы…»

— И что ты ей ответила? Надеюсь, послала далеко и надолго…

— Зачем обижать хорошего человека? Да еще и неравнодушного к командиру, — весело повела плечами Машка. — Я все внимательно выслушала, покивала. Я ей даже спасибо сказала. А она мне даже присоветовала — какие травки лучше заваривать, чтобы, значит, в тебе сексуальную мощь поддерживать…

«Ну Лена! Ну зараза!» — зарычал я от злости. Кажется, последнее слово произнес вслух, потому что Машка начала хохотать. А потом сквозь смех выдала:

— И, знаешь, Елена искренне хочет для нас счастья. Она, извини за грубость, принялась мне советы давать, вполне профессиональные. У меня даже подозрение возникло — не было ли у тебя с ней чего-нибудь?

Машка, глядя на мою перекошенную физиономию, с деланным испугом прикрылась руками:

— Да пошутила я, пошутила. Другое у меня подозрение возникло — а не работала ли наша Леночка «девушкой по вызову»? Она хоть и страшненькая, и не первой молодости, но некоторые мужчины на это западают.

Отсмеявшись, Машка спросила:

— Где сбор назначен?

— У Драконьего болота.

— Пойдете с рассветом? Тебе нужно как следует выспаться и поесть. Время еще есть. А пока можно проверить — чего там Елена-то говорила… Практика в этом деле всегда лучше теории…

К болоту мы добирались по-разному. Большинство отрядов пришло пешим ходом, благо — недалеко. Из «прокола» явился Борис вместе со всем «генералитетом» — Ярославом и Андреем.

Если на обороне Цитадели были задействованы все, то тут находились только мужчины. Ни женщин, ни детей. Ни дать, ни взять — карательная экспедиция — вещь суровая, но неизбежная. А иначе всю жизнь придется вести оборонительную войну.

Позже всех объявились телеги, груженные добром: копьями, щитами и прочим. Те, кто чего-нибудь не имел, просто подходил и брал искомое безо всяких расписок и записей. Я тоже выбрал себе шлем, а щит и копье взял первые попавшиеся. Размер одинаковый, а ремни все равно подгонять.

Подгоняя щит, обратил внимание, что на земле валяется что-то странное — полупрозрачное и твердое… какая-то чешуйка, по размеру и форме — как кленовый лист. Ба, так это же драконья чешуйка! Возьму с собой — Машке подарю!

— Олег, — услышал я голос Брясло. — Иди к нам!

— Возьми, — сказал Брясло, протягивая мне секиру Гнома. — Велено тебе передать.

Отставив копье и положив щит, я взял секиру. Помнится, ее забирал Борис и уносил с собой. Я даже подумал, что оружие положат в могилу, как это было принято у язычников. Однако же не положили.

Секира была тяжелее, чем казалась. Будь это год назад, я бы просто не удержал в руках. Теперь — другое дело. Но пока я еще не был готов сражаться именно таким оружием. Работа с боевым топором — искусство, не менее сложное, чем фехтование шпагой.

Кожаный ремешок, намотанный на топорище, легко превратился в портупею, и с помощью Брясло секира была прикреплена к спине. Впрочем, не настолько крепко, чтобы ее невозможно вытащить. У меня было ощущение, что раз уж мне достался боевой топор погибшего товарища, то он мне сегодня пригодится. Как ружье, в спектакле. Забыли его зарядить или нет, но выстрелить оно обязано!

Мужики раздвинулись, и я встал между Брясло и одним из знакомцев по имени Степан. Повел плечами, чтобы привыкнуть к соседям. Ну кажется все в порядке — включился в строй. Теперь можно и в бой идти.

— Готовы?! — громко спросил князь Андрей, взявший командование в свои руки. Потом гаркнул: — Пошли!

И мы пошли. Молча, без строевой песни. Песня бы не помешала, но команды не было. Может, воеводам не хотелось раньше времени шуметь. Поэтому мы и шли, как шагают на сенокос крестьяне, а не как воины на бой. Миновав лес, подошли к кромке болота. Но вместо того, чтобы обогнуть, пошли прямо. Поначалу, как водится, было сухо. Потом кое-где появились мокрые места.

— Куда это мы? — поинтересовался незнакомый дядька, шедший справа от Степана. Тот лишь пожал плечами, и незнакомец переключился на меня: — Олег Васильич, зачем мы в болото полезли?

— И тут — Васильич, — вздохнул я.

— Ну это теперь навсегда, — «утешил» меня Брясло.

— Так я-то что? — пожал я плечами. — Вроде не ругательство. А имя и отчество у меня, как кличка. Ну как Гном. Да, а Брясло — это имя или прозвище?

— Брясло — это моя фамилия, — засмеялся он. — А ты не знал?

— Да? — протянул я. — А я думал, что у тебя имя такое, древнеславянское…

— А мне нравится…

— Не нравилось, звали бы по имени — Флегонтом, — рассудительно высказался сосед справа и снова спросил: — Так зачем в болото полезли? Нас сегодня ночью подняли, ничего не сказали. Неужто тайна такая?

— Да уж какая теперь тайна, — отозвался я. — Идем к озеру, что в этом болоте.

— Озеро в болоте, — присвистнул мужик. — Ясно. Знаю, где это… Часа три шлепать придется.

Скоро и разговоры прекратились. Были слышны только чавканье болотистой земли, по которой мы шли, и легкое лязганье доспехов.

Отцы-командиры, жалея воинство, раз в час давали безмолвную команду на пятиминутный привал. Садились прямо на мокрую землю, подкладывая под себя щиты. К счастью, непроходимой топи не было. Так, по щиколотку.

Один из привалов был дольше и, судя по напрягшимся лицам соседей, это уже не привал, а последняя остановка. И точно — если встать на цыпочки, то можно увидеть черную болотную воду. Не иначе — то самое «озеро в болоте».

— Лучники! — прогремел голос князя Андрея. Мы, уже успевшие привыкнуть к тишине, вздрогнули.

Я мало что видел, но догадывался, что лучники начали навесной обстрел острова, где укрылись цверги. Я уже знал, что «навесной обстрел» — это когда лучник не выбирает цель, а бьет вроде бы в небо. Только стрелы при этом летят куда надо, пришпиливая все подряд…

«Интересно, а „паны“, что в Смутное время на островах лагеря делали, — не предки ли наших карликов? — некстати вспомнил я легенды об интервентах. — Очень похоже. Просто народная память сохранила только воспоминания о земных, привычных врагах. А карлики соединились в единый образ».

Мои наблюдения в «Вестнике исторической науки» публиковать никто не станет. Да и в сборниках трудов родного университета редактор не поместит… А тут еще и князь, заоравший: «Плавсредства — на воду. Первая линия — пшёл!»

Как же это нелепо звучало — «плавсредства»! Анахронизм! Все равно, если бы мы изобразили пулемет «Максим», косящий татарскую конницу. Но «плавсредства» (спасательные жилеты, перекрашенные из оранжевого в зеленовато-синий маскировочный цвет) уже спускались на воду. Мне было даже некогда поразмыслить — а где же столько жилетов набрали, да еще и успели их перекрасить? — как пришла и наша очередь.

— Главное, голову береги, щитом укрой, — напутствовал меня Брясло. — Шлем да щит даже арбалет не сразу прошибет! Во, смотри-ка, первая линия уже доплыла. Щас в бой вступит…

Первая линия доплыла, но в бой не вступила, так как была выбита целиком… Арбалеты цвергов не могли тягаться с нашими луками по дальности и точности, но болтов хватило… Те же, кто уцелел, были перебиты дротиками. Ну почему в Застеколье не используют бронежилеты? Неужели старорежимные кольчуги надежнее, нежели современные кевларовые или титановые доспехи?

— Вторая линия! — прокричал князь, бросаясь в воду. — Сразу — третья пошла!

Доплыли остатки второй и половина третьей (нашей) линии. Выходя на сушу, воины Цитадели вступали в бой. А уже четвертая и пятая линии шли на добивание.

Правда, сам я в бой не вступал. Арбалетный болт и на самом деле не смог пробить голову (только «тренькнул» по шлему). Но помимо головы были другие части тела. Последнее, о чем подумал, воткнувшись «плавсредством» в тех, кому повезло еще меньше чем мне, что есть преимущество в прохладной воде: потеря крови меньше, чем на суше. Но вся вода вокруг была красной, так что и не разобрать толком — моя или чужая…

…Меня подобрали не скоро, так как вылавливали, в первую очередь, живых. Потом пара врачей в халатах, когда-то бывших белыми, проводили сортировку: легкораненые, средней степени и тяжелые. Меня отсортировали к «тяжелым». Как-то читал у Звягинцева о выборе военного врача, если ему принесли сразу троих: легкораненого, «тяжелого» в живот и еще одного — средней тяжести? Кем должен заняться в первую очередь? По логике — «тяжелым». Но в полевых условиях тяжелораненого все равно не спасти, а за это время успеет умереть и раненый в плечо. Вывод? Естественно, помощь нужно оказать тому, кто имеет ранение средней степени. Легкораненый потерпит час-другой. Тяжелораненому — уже все равно.

Пока дело не коснулось тебя самого, такой подход врачей кажется правильным. Хотя… Наверное, должно быть обидно, но мне уже стало все равно. Когда пришел в себя, рядом лежали стонущие и уже притихшие люди. Боли я никакой не чувствовал. Захотелось спать.

Я очнулся от того, что меня нещадно лупили — скупые затрещины, от которых сводило скулы и звенело не только в ушах, но во всем теле.

— Отстань… сволочь… — пробормотал я, мечтая, чтобы мне дали доспать. А там — хоть бы и умереть. Все равно. Лишь бы отстали.

Новая затрещина, а сквозь звон в ушах услышал: «Олег, очнись!» Разодрав глаза и сконцентрировав взгляд, увидел склонившееся надо мною лицо. Вроде, слегка знакомое. Вроде бы Ярослав?

— Отстань… — снова попросил я, закрывая глаза.

— Олег, очнись!

— З-зачем? — выдавил я, попытавшись опять уйти в спасительную дремоту.

— Умрешь, придурок! — продолжал издеваться мучитель. — Ты уже умираешь!

«Умираю? — вяло подумал я. — Разве можно умереть, когда так хорошо?!»

Ярослав принялся сдирать с меня доспехи. Кольчуга, которую держали на теле арбалетные болты, слезать не хотела. Кажется, подошел еще кто-то, и они вдвоем принялись вскрывать мой доспех, как банку с консервами. Или как «медвежатник», потрошащий сейф.

Ярослав держал меня, крепко прижимая к земле, а второй палач резал кольчугу ножницами по металлу. Кажется, несколько раз довольно чувствительно задевал лезвием по моему телу.

— Вскрыл! — удовлетворенно выдохнул «слесарь».

— Терпи, парень, — добавил Ярослав, принимаясь вытаскивать из меня куски железа…

— Мать твою… — с чувством сказал я, теряя сознание.

Когда очнулся, показалось, что все тело опустили в кипяток — так все болело и зудело.

— Очухался, — услышал я голос Ярослава. — Ну и, слава богу. Сейчас укол сделаем…

Укола я не почувствовал. Через несколько минут стало гораздо лучше. Боль не ушла, но как будто отступила. Попытался пошевелить руками и ногами.

— Теперь можешь спать… — сказал кто-то, и я заснул.

Глава восьмая

РАНЕНЫЙ ГЕРОЙ

Проснувшись, почувствовал, что мне опять плохо. Правая рука у меня двигаться (хоть и плохо!) может, а левая… Левая была накрепко примотана к груди.

— Не дергайтесь, юноша! Можете сбить капельницу! — строго сказал голос.

Голос был незнакомым. Возможно — врач. Стало быть, эти два коновала отстали от меня и передали в руки настоящего врача.

— Н-ну-с. Что тут у нас? — произнес тот же голос. Как будто классическое начало врачебного обхода. — А у нас тут четыре проникающих ранения, ни одно из которых не является жизненно опасным. Вам, молодой человек, несказанно повезло! Два ранения в груди. При этом — не задеты ни легкие, ни печень, ни прочие органы! Пробиты левая рука и левая же нога. И заметьте, коллега, оба ранения в мякоть! Не волнуйтесь, ваш муж жить будет!

— Я его сама убью!

«Машка! Она-то как тут оказалась? Вот ведь, маленькая… засранка…»

— Я тебя сам выпорю, как только встану! — промямлил я, пытаясь говорить громче и внушительней. — Кому велел дома сидеть?

— Вот видите, Мария Петровна, пациент умирать не собирается. Может быть, вы его убьете позже, когда выздоровеет? Все-таки не хочется быть соучастником. Да и мужская солидарность не позволит, — со смехом сказал Машкин коллега, а потом добавил: — Думаю, пока нужно оставить юношу в покое. Пусть спит.

Я вякнул, что уже выспался, но глаза почему-то стали слипаться. Заснул…

Потом чувства времени у меня не было — спал, просыпался, потом снова спал. Но, наконец, однажды утром (солнце светило прямо в окно) понял, что выспался окончательно.

Кажется, нахожусь в своем доме, если считать таковым апартаменты в Белкиной крепости. Рядом, на кушетке, дремала Машка. Будить ее не хотелось, но она как-то сама догадалась, что я проснулся.

— Ну и испугал же ты меня, — сказала моя девушка, вытирая слезы.

— Так вроде ранения нетяжелые. Слышала же, что твой эскулап сказал?

— Ну эскулап не мой. Он хирург, который тебе операцию делал. Кстати, из института Вишневского. И насчет нетяжелых ранений… Знаешь, сколько в человеке крови?

Это я откуда-то знал. У мужчин около пяти, а у женщин — около четырех литров.

— Так вот, ты потерял около трех литров. Чудо, как вообще жив остался!

— Холодная вода помогла, — пробормотал я.

— Холодная вода?! — изумилась Машка.

— Ну если бы вода была горячая, то кровь бы быстрее вытекла, — блеснул я познаниями в медицине.

— М-да, знаток… Кровь, что в холодной, что в горячей воде течет одинаково. Хорошо, что у нас запасы донорской крови большие. Были…

— Как там наши? Потери большие?

Машка заплакала:

— Очень большие. А у нас… дед Андрей погиб. И дед Борис… А когда еще и тебя привезли, всего белого, думала — все…

Борис был в первой линии… А вот князь… Я же слышал его голос за спиной нашего отряда…

— Похороны когда? — спросил я, прекрасно понимая, что сходить на них все равно не смогу.

— Похороны были две недели назад. Ты все это время без сознания был.

Я хотел еще о чем-то спросить, но Мария не позволила. Нежно, но строго приложила палец к губам: «Спать!»

Я лежал с закрытыми глазами и думал. Две недели… За это время в Застеколье могло много чего произойти. Удалось нам уничтожить цвергов или нет? И как же получилось, что мы атаковали так бездарно? Практически пошли в лобовую атаку на арбалеты. Тот обстрел из луков, что был сделан — это так, мелочь… Можно же было вообще обойтись без рукопашного боя. Почему? Или — неправильно рассчитали силы? Как-то все странно выглядело… Я не великий знаток военного искусства. Сказать по совести — так и вообще никакой… Но там же были закаленные и опытные люди…

Не заметил, как опять заснул. Проснувшись в очередной раз, снова увидел Машку, все в той же позе. И снова она проснулась как только я открыл глаза. Улыбнулась, вытерла мне лоб и поднесла к губам специальный стаканчик, вроде чайничка. Напоив, осмотрела мои бинты. Заметила:

— Недавно меняла, пока подождут.

— Маш, как бы мне с Ярославом поговорить?

— Пока никак, — вздохнула Маша. — Дядюшка где-то там, в неизвестных землях или пространствах. Какие-то серьезные проблемы вырисовались. Как вернется, сразу к тебе придет. Ему тоже с тобой поговорить хочется.

— О чем?

— Не знаю, — честно, как мне показалось, ответила Белка. — Дядюшка лишнего не наговорит, а мне расспрашивать некогда было. Не до того. У нас весь первый этаж ранеными занят, а врачей, как везде и всюду, не хватает. Твоих мальчишек и девчонок санитарами пришлось сделать. Кстати, Вика поправилась и тоже в санитарки запросилась. Пришлось ее за одним пациентом прикрепить — за тобой.

— И что? Она за мной и ухаживала? — забеспокоился я.

— Ну да, — слегка повеселев, отозвалась Машка. — А что тут такого?

— И утку за мной выносила?

— Да какие утки? Ты под себя ходил. Вика простынки меняла, мыла твое бренное тело. Я вообще-то хотела памперсы приспособить, но девушки возмутились. Говорят: «Вредно для мужчины!»

— Девушки? — обмирая, произнес я. Мало одной Вики…

— Ну одной-то трудно тебя приподнимать. Вот и приходилось подружек звать. И Настя помогала, и Лена. Ты же помнишь, что у нее курсы медсестер закончены?

О медицинской подготовке девушек в педагогических институтах я знал, благо, что сам такой заканчивал. Но сейчас мне было не до воспоминаний… Машка невозмутимо продолжала:

— Лена, кстати, перевязки делала. А потом и Виктория научилась. Мальчишки забегали, о здоровье спрашивали. Не забыли начальника.

— Маш, а нельзя было парней на это дело приспособить? Неудобно как-то…

— Ой-ой, неудобно ему. Ты бы видел, как Лена тебя мыла… Ух, мне даже завидно стало. Осторожно так, старательно. Намыливала, смывала… Только, что не облизывала… Я, правда, особо-то за ней не наблюдала, но подозреваю, что без меня она могла и…

С трудом вытащив из-под головы подушку, запустил ею в Машку. Увы, но сил не было даже на это. Подушка, упав на край кровати, скатилась на пол.

— Вот-вот, так теперь и будешь лежать, — весело позлорадствовала Белка. Но сжалилась, подсунула подушку под голову и, взъерошив мне волосы, бережно поцеловала: «Дурной ты все-таки».

Выздоровление затянулось на целый месяц. Почему-то ни в одной из книг не говорится, что принцесса, ухаживавшая за раненым героем, должна менять под ним белье, а потом — выносить горшок. Скорее всего, ухаживали служанки, а принцессам только и оставалось, что влюбиться в спасенного…

Девчонок мои стенания не беспокоили. Напротив… Викуся, заходя в комнату, хохотала, видя мое смущение. Кажется — это ее изрядно забавляло.

Белку в эти дни я видел редко — раненых было много, а врачей мало. Только в крепости разместилось около ста человек. А их нужно и лечить, и кормить, и поить… Были заполнены и первый этаж, и верхняя галерея. Я, как хозяин, занимал привилегированное положение, имея отдельную «палату» и персональную сиделку. Скуку кое-как скрашивал дядька Аггей, с которым я вел бесконечные разговоры о старинном житье-бытье. Он действительно застрял во времени и пространстве. Однако самого дядьку его «отсталость» от современной жизни особо не волновала. Напротив, он уже бравировал ею и напропалую ухаживал за девчонками.

Рассказы Аггея — отдельная тема, о которой как-нибудь можно будет поговорить. Только о его жизни на островке можно сочинить еще одну «Робинзонаду»! О том, как он в течение почти четырехсот лет вел непонятную войну с теми, кого уже давным-давно и не было… А его наблюдения за жизнью кикимор и русалок! Только об одном умалчивал — как же так получилось, что его забросило в Застеколье? И кто мог сотворить подобное?

Я потихонечку оклемался. За время вынужденного лежания пытался заниматься гимнастикой, чтобы мышцы не атрофировались. Теперь, выходя на прогулки, стал понемножку «расхаживать» раненую ногу и делать посильные упражнения.

От Ярослава, пребывавшего где-то в иных и странных землях, не было ни слуху, ни духу. Наконец я решил, что достаточно побыл в роли больного и выздоравливающего, поэтому нужно заниматься каким-то делом. Тем более, дело было. Нужно узнать — что там случилось с Андреем-старшим. А Белкину крепость можно смело доверить Андрею-младшему, тем паче, что он уже месяц выполнял обязанности коменданта.

Мой лечащий (и семейный!) доктор в лес меня одного не отпустила. Пошли вчетвером: Вика как «персональная» медсестра, Антон как охранник и дед Аггей. Старику было скучно, а обратно на остров не хотелось.

Белка настаивала, чтобы мы взяли с собой кольчуги и полный боевой комплект. От кольчуг мы отвертелись, а вот оружие пришлось брать. Жаль, что мой кистень (уже второй по счету!) и секира Гнома куда-то запропастились. Верно, лежат сейчас на дне озера. Пока приспособил вместо «гасила» старый фарфоровый изолятор, оставшийся после замены электропроводки в подвале. Это «наследие ГОЭЛРО» весило добрых полкилограмма, а на кожаном ремешке превратилось в убойное оружие! Прихватили еще и то, что может понадобиться первопоселенцу — соль, спички, крупу, немного муки и, по настоянию Аггея — большую канистру со спиртом. Спирт Машка отдавать не хотела, еле выпросили. Груз равномерно распределили на Антона и Аггея, а Вике доверили канистру. Один только я шел налегке, если не считать кистеня и палки, на которую приходилось опираться.

Впереди шел дед Аггей, взявший на себя роль проводника. Дядька шел через лес, находя какие-то ведомые только ему следы экс-участкового. Аггей шел не спеша, стараясь щадить мою ногу, но и не медлил — только пару раз разрешил присесть и перевести дух. Только к вечеру, заприметив полянку с ручейком, скомандовал привал. Антошка начал таскать хворост, я, как слабосильный, — разводить костер. Вике доверили готовить ужин, а дед куда-то усвистал. Вернулся к тому времени, когда все было готово.

— Обрадовались, небось, — весело сказал дед, подставляя миску под черпачок. — Ясно-понятно, хотели весь кулеш съесть!

— Конечно, — поддакнул я. — Нечего бездельников кормить. Кашу не варил, воду — не носил…

— Больше, больше клади, — приговаривал Аггей, наблюдая за черпачком, а его «шаловливая» ручонка уже поглаживала Вику по попке. — Ух, справная девка!

— Каша, дедушка, горячая, с маслицем, — елейным голоском ответствовала Вика, чьи руки были заняты поварешкой. — Если она вдруг вам на голову опрокинется, я не виновата. Или — еще куда-нибудь…

— Ай да девка, — восхищенно сказал дед, но руку убрал.

— Ох, дядька, — засмеялся я. — И неймется тебе.

— Да шуткую я, ясно-понятно, — без тени смущения отозвался дядька, принимаясь за кашу.

В течение нескольких минут стояла тишина, прерываемая только чавканьем и кряканьем (все-таки каша прямо с костра!). Викина стряпня понравилась так, что все запросили добавки.

— А кто посуду моет? — невинно осведомилась Вика. — Или хотите все спихнуть на слабые женские плечи?

Мужская часть команды переглянулась.

— Так я — начальник как-никак, не положено мне, — поглаживая брюхо заявил я.

— Ой, что-то спину прихватило, — застонал дед.

— Ну как всегда… — буркнул Антошка, поднимаясь места.

— Да ладно, сама помою, — набычилась Вика.

— Так, может, вначале чайку попьем? — предложил дед. — Я тут травок всяких по пути собрал. Не то что ваша черная отрава!

Дядька Аггей, просидев четыре столетия на острове, питался лишь рыбой, запивая ее каким-то пойлом. Вроде бы должен был за счастье почитать нашу еду, но вот, поди ж ты, не признавал ни чая, ни кофе, воротил нос от тушенки с колбасой, а попробовав однажды китайскую лапшу быстрого приготовления заявил о том, что его отравили! Ну китайскую кухню я и сам не признаю (ни традиционную, ни сублимированную), а вот что же ему чай-то так не нравится, непонятно? Возможно, в его времена чай был другой, если он был вообще. Вроде китайский чай в Россию пришел при Алексее Михайловиче? Или в те времена еще пили монгольский — с кровью, зерном и солью?

Не дожидаясь ответа, дядька взял котелок, доскреб со дна остатки ужина и пошел к ручейку. И, надо же — перед тем как набрать воды, помыл посудину со всем старанием. Поставив котелок с водой на костер, принялся священнодействовать — засыпать в воду травки, комментируя свои действия: «Вот это мы сразу, пока вода холодная… еще… ага… теперь со дна пойдет… кипеть начинает… еще эту… вот и готово!»

Когда наши носы учуяли божественный аромат, дядька принялся разливать свой чай по кружкам:

— Вот — это чай, так чай. Не то что ваше зелье, с которого только до ветру гоняет.

— Фи, дедушка, какие слова нехорошие говорите, — для приличия фыркнула Вика. — Да еще и за столом!

— Это девка не слова — а чистая правда. С моего-то чая, ясно-понятно, у добра молодца и «оглобля» лучше стоит, а у тебя жопа толще будет!

— Она у меня и так толстая! — обиженно вякнула Вика, бросив взгляд на свою филейную часть.

— Эт разве толстая? — хмыкнул дед. — Толстая жопа — во-от такая должна быть! — показал он. — Чтобы, шире плеч! И титьки до пупа! Что и за девка, ясно-понятно, коль подержаться не за что?! — радостно заржал Аггей.

— Ты, дедушка, смотри, чтобы у тебя у самого титьки до пуза не выросли! И жопа — до земли отрастет, с чая-то своего, — парировала Вика.

Определенно, эта парочка стоила друг друга. Дед, с его подначками и неисправимым оптимизмом, и Викуся. Вроде наивная-наивная, а за себя постоять сумеет. Умничка!

— Ты бы, дядька, лучше поведал, где тебя носило? — спросил я, пытаясь обратить деда в серьезную колею.

Тот неохотно перевел взгляд от более интересного объекта — Викиной попки — на меня:

— Смотрел, на сколько мы от крепости отошли, ежели не кругами, а по прямой. Ясно-понятно…

— Ну и?

— Часа на два. Ну может, на три, — показал дядька на циферблат китайских часов — чей-то подарок.

Дед удивительно быстро вжился в новый для него мир. Довольно спокойно отнесся к электричеству, компьютеру, различным кухонным прибамбасам и ко всему прочему. Меня супруга десять лет учила, да так и не научила пользоваться стиральной машиной, на которой и нужно-то было перевести два тумблера и щелкнуть двумя кнопками, а Аггей, чуть ли не сразу освоил «Индезит» с программным управлением. И на компьютере он играл не в допотопный «Doom», как ваш покорный слуга, а в стратегические игрушки.

Чай выпит, костер прогорел. Мы решили, что на ночь огонь поддерживать нет смысла: тепло, а волки летом не опасны. Караул, по совету дядьки, выставлять тоже не стали. Улеглись где попало. Дядька Аггей «ненавязчиво» предложил было Вике разделить с ним с ним ложе из еловых лапок, но та решила, что между мной и Антошкой будет безопаснее.

На рассвете дядька Аггей уже распинывал нашу команду, пресекая даже намек на завтрак или хотя бы на чай: «Завтракать на месте будем».

Через полчаса вышли на поляну. Скорее, даже не на поляну, а на что-то рукотворное. Представьте дачный участок, со стандартными шестью сотками, где уже завершилась вырубка, но еще не закончилась раскорчевка и увеличьте его раз в десять… Даже удивительно, что Андрей успел столько наворотить за два месяца.

В глубине участка виднелась палатка, в которой мы обнаружили мирно спавшего землепашца. Или — применительно к ситуации — корчевщика.

В драной одежде бывший мент выглядел так, как Робинзон Крузо, не имевший запасов одежды и еще не научившийся носить шкуры. Зато борода была на зависть любому русофилу — длинная, клочковатая и нечесаная.

Андрей, ненадолго проснувшись, вяло брыкнул ногой и перевернулся на другой бок. А мы решили не мешать усталому человеку, а накормить его завтраком. Ну и себя заодно.

Земледелец соизволил проснуться к тому времени, когда мы уже закончили трапезу, а теперь прикидывали, а не свалить ли, на фиг, обратно. На хлебороба-землепашца мы посмотрели. Убедились, что он жив и здоров. Подсечно-огневое земледелие, официально прекратившееся где-то в девятнадцатом веке (ну, не считать же дачников аграриями?), живет и процветает. Спрашивать его о цвергах — смысла не было. Если бы карлики здесь побывали, то Андрея бы не было… А так, к чему человека пугать? Можно бы, конечно, помочь по хозяйству, но Антошка, посмотрев на поле, скривил такую рожу, что все было понятно и без слов.

— Курить принесли? — поприветствовал нас «йомен», протирая заспанную физиономию и присаживаясь к плоскому камню, изображающему у него стол.

Вика, передавая Андрею миску с гречневой кашей, только покачала головой. Ну что делать, одичал человек в лесу. Где уж там руки перед едой мыть, если он спросонок умываться не стал?

— Ты же не куришь? — удивился я.

Сам я, злостный курильщик с огромным стажем, курить в Застеколье почему-то не смог. Но мне было любопытно — а как переносят это остальные табакуры? Андрей, как я помнил, не курил отродясь.

— Да это не мне, — объяснил Андрей, уминая кашу. — Думал, а вдруг у кого-нибудь табачок завалялся? Для местного населения.

— Что за население? — удивился я. — Откуда взялось?

— А я знаю? — пожал он плечами. — Живут они тут. Мне помогают.

Любопытно. Может, какие-нибудь заблудившиеся туристы, которых выкинуло сюда, а не в Цитадели?

— Тут, такое дело, — стал объяснять Андрей. — Шел я это, шел. Дня два или три, все место не мог выбрать. А тут — как на картинке. Река, лес. Красотища! Что-то во мне екнуло. «Вот тут, — думаю, — тут будет город заложен!» Ну книжки-то я читал, решил, что поле расчищать нужно не рядом с рекой, а километра за три. Разбил палатку, стал потихоньку лес валить. А ночью кто-то палатку сбил, потоптался по мне и убежал. Я попытался догнать — куда там! Днем пошел лес рубить, а меня шишками обкидали… Глянул — то ли люди, то ли обезьяны.

— Ростом какие? Маленькие? — перебил я рассказчика.

— Роста нормального, — неопределенно ответил он. — Да я их только издалека и видел, не показывались они, в подробностях-то. Ладно, слушайте дальше. Сижу это я, думаю — как быть? Стал вспоминать — нет ли у меня чего-нибудь такого, чтобы аборигенам понравилось? Типа — мир-дружба-жвачка… Глядишь, они бы от меня отстали. А вещей всего с гулькин хрен. Была бы водка, так и беды бы не знал. Водка, она хоть в Африке, хоть в Застеколье — самый ходовой товар! Крупы и консервов — у самого в обрез. Соль на пенек положил — не притронулись. Сахар — без толку. А потом вспомнил, что у меня в рюкзаке целый блок «Примы» лежит. Сам-то не курю, но сигареты всегда при себе имею — это же «живая» валюта! Похуже, чем водка, но тоже ничего. С водкой-то проще — самогонку все гонят, а листья курить не будешь. На ролевушках, помнится, когда «эльфы» и «гномы» свой «Кент» и «Мальборо» высадят, ко мне бегут, за «Примой». Да и Гэндельфы разные, в трубочку мой табачок крошили — против комаров помогает! Иной раз за пару сигарет удавалось слиток «золота» выменять. А уж за пачку мне столько «хитов» отстегивали, что никому и не снилось…

Услышав про «хиты», выменянные на сигареты, Антошка и Вика злобно зашипели: «Ах ты, жулик поганый! Мы там старались, с гоблинами бились за каждый „хит“, а он их выменивал». Андрей же хитро улыбнулся и продолжал:

— Я пачечку на пенек и положил. На следующий день смотрю — на пеньке два зайца лежат, свеженькие, а из пачки только пять сигарет убыло. Смекаю, — люди тут честные, но у них своя система ценностей, как на зоне. С тех пор и пошло. Я по лесу иду, показываю — вот эти деревья, эти и эти — нужно срубить! Так они и рубят, и в сторону оттаскивают. И жратвой снабжают. На зайцев этих я уже и смотреть-то не могу. Хорошо, недавно кабаненка принесли. Правда, хлеб и крупа закончились, но ничего. Соль пока есть. Вот только (грустно вздохнул рассказчик) пеньки они корчевать не умеют и огня не любят. Тут уж самому приходится.

— Андрей, а ты, — тихонечко спросил я, начиная догадываться о нежданных помощниках. — Ты аборигенов своих хоть раз видел?

— А на фига? — искренне удивился он. — Они не хотят, а мне что — надо? Я — человек гордый. Мне и одному хорошо. Только… скучно иногда бывает. Был у меня тут напарник, было б полегче. Хоть словом бы с кем перемолвиться.

— Андрюша, а ты хоть понимаешь, кого «припахал»? — сдерживал я хохот. Дядька Аггей, смекнувший все раньше меня, уже ржал, потихоньку заражая смехом Вику и Антона, не понимавших, правда, над чем смеются.

— Да кто их знает? Ну дикари какие-то. Только — честные дикари. Мне даже и неловко — столько переделали за какие-то паршивые сигареты… Помнится, когда бомжей припахивал, так по пачке на рыло выходило… А чего вы гогочете-то? Ну припахивал я бомжей, а что такого? Бывало, опорный пункт занесет снегом, кто его разгребать-то будет? А бомжи, за пачку сигарет да за «Трою» все перекидают…

Чуть не плача от хохота, держась за живот, я выдал:

— Только российский мент способен припахать не только бомжей, но и леших!

Сообщение о леших, трудившихся на него, как таджикские гастербайтеры, вызвало совсем не ту реакцию.

— Лешие, говоришь? — с тихим ужасом сказал Андрей. — Ё-мое! Так я их табаком снабжал? А если это для них наркотик? Что же, бывший мент и наркодельцом стал? Бля… так я же их, паскуда, наркоманами сделал! Невинных ребят на наркоту подсадил?!

Глядя на Андрея, нам уже стало не до смеха. И впрямь… Я обеспокоенно посмотрел на нашего главного консультанта по нечистой силе. Но Аггей только пожал плечами. Что он мог подсказать? Если с чаем еще вопрос спорный, то табака в его время, на Руси точно не было! Во времена Смуты и казаки еще не дымили «люльками». А уж на острове Аггей точно не мог познакомиться с табаком и пояснить, как он может повлиять на хрупкий организм леших. Конечно, приходилось читать байки и былички, где умные охотники, задабривая леших, оставляли им на пенечке водочку да табачок… Так то в байках, сочиненных не раньше девятнадцатого века теми, кто леших видел после второй бутылки и без закуски.

— Стой, хлопцы, погоди волосы на заднице рвать! — вдруг требовательно сказал старик. — Парень, у тебя эта трава осталась? Тащи сюда.

Андрюха рыбкой заскочил в палатку и пулей вылетел обратно, держа в руках последнюю пачку «Примы». Дед, осторожно вытащил сигарету, повертел ее так и эдак, понюхал. Скривился. Разорвал бумажку и принялся внимательно рассматривать табак. Рассмотрев, растер в мелкую пыльцу и осторожно «зарядил» одну ноздрю, прислушался к чему-то (может, к внутреннему голосу?), а потом чихнул так громко и звонко, что мы отпрыгнули от него метра на два. Дядька Аггей, с удовольствием чихнул еще разок, «зарядил» вторую ноздрю и «вдарил» так, что сверху посыпались шишки…

— Ух, хорошо, — сморгнув слезу, с удовлетворением сказал дед. — Ап-пч-хи! Апч-хи-упс!

Пока старик прочихался, Андрей задумчиво изрек:

— А я-то всё думал — откуда гремит, если небо ясное?

Минут через пять довольный и даже какой-то умиротворенный, дед высказал свое мнение по поводу наркотика:

— Не боись, парень. Ничего плохого им от зелья не будет. И мозги прочищает и соплей — как не бывало! Только — нужно в умеренных дозах принимать. А лешие, ясно-понятно, они свою меру знают.

— А ты, дедушка, откуда знаешь? — подозрительно покосился Андрей.

— Да я сам такой, как лешие, — искренне ответил дед, заставив нас поверить ему на слово. — Словом, ясно-понятно, ни хрена лесовичкам не будет. Они, когда мухоморы сушат да ими нажираются, чего только не выкомаривают! Но вот водки и самогона — ни-ни. С этим у них строго! Ихний старшина, он завсегда бдит, чтобы — ни капли! А если, кого заметит пьяным, может и в болото выгнать, к кикиморам. Они болото страсть как не любят — очень уж мокро.

— Дураки, — «тонко» подметил заметно успокоившийся Андрей. Потом полюбопытствовал: — А чего они еще после мухоморов выделывают?

Дед хохотнул:

— Как щас помню — затащили как-то валун на сосну. Зачем, спрашивается? Потом, когда очухались — стали снимать. Негоже, ясно-понятно, чтобы валуны-то по соснам росли. А уж, какие пляски откалывают! Как-то раз, когда чересчур переборщили — летать удумали. Забирались на деревья — и вниз. Брякнулись, ажн головы в землю ушли.

— И что? — обеспокоилась Вика. — Убились?

— А чего с ними сделается? — рассудительно ответил дед. — Потом те, кто поумнее, ясно-понятно, своих выкопали да и ушли.

— Как-то странно, — произнес доселе молчавший Антон. — Водки — нельзя, а мухоморы можно?

— Ничего странного, ясно-понятно. Если лешие начнут пить, то станут как люди. А на хрена, спрашивается, им людьми-то становиться? Им и так хорошо.

— Вот и славно, — заключил я, давая народу понять, что пора «закругляться». — В следующий раз мы тебе сигарет подкинем. Или закажем нюхательного табака. Он вроде даже в продаже есть. А нам пора.

— Э, подождите-подождите, — засуетился вдруг Андрей. — Вы же мне не рассказали, как вы-то там? Вика какая-то похудевшая, ты хромаешь… Что там у вас творится? Как там Гном с секирой?

— Убили Гнома, — вздохнул я.

— Как убили, кто? — обомлел Андрей.

— Долго рассказывать, Андрюша, — ответила Вика. — Как-нибудь в другой раз. Зайдем на огонек, поболтаем. Верно, Олег?

Вика назвала «Андрюшей» человека, в два раза старше ее, с такой интонацией, что Андрей понял — Вика имеет на это право. Как будто — старше была она. Что ж… после всего того, что пережила эта девочка, ей уже никак не быть тем наивным ребенком, каким она была до прихода в крепость… А жаль…

Когда мы уже совсем собрались, дядька Аггей заявил:

— Ребята, а идите-ка вы одни. Я бы пока тут побыл, если хозяин не возражает.

— А чего возражать? — обрадовался Андрей. — Места в палатке хватит. И работы — выше крыши.

— Вот и я про то. Дом-то ведь срубить не сможешь? Верно? Олег Васильич, — повернулся дед ко мне. — Насчет карликов этих я все, что узнал, рассказал. Ну Бориски-то уже нет, а Славка тебе все сам объяснит. Ну ребята, до скорого! Буду к вам в гости заходить, девок щупать…

На прощание дядька не удержался от «комплимента» Вике:

— Ты, девка, смотри, чай мой пей да жопу нагуливай. Проверю!

— Вы, дедушка, лучше за своей смотрите, а то она у вас совсем рассыпалась… Хоть ведро подставляй!

— Ух, шельма маленькая, опять старика уела! — радостно хохотнул дядька Аггей, а потом, потеряв к нам всякий интерес, обратился к Андрею: — Пора лес заготавливать на дом, да на баню, чтобы к следующему году просох. Лето к концу катит, ясно-понятно, скоро осень, а потом и зима. А пока времянку какую-нить соорудим.

Андрей раздосадованно махнул рукой:

— Думал я над этим. Хотел сарай из жердей сделать. Жерди можно в две стены забацать, а между ними, для тепла, сена и листьев насовать.

— Лучше мы землянку выроем, а сверху — сруб поставим венца на три. Глиной подмажем, чтобы не «повело», крышу изладим. А печурку, ясно-понятно, из речных камней сложим, — принялся рассказывать Аггей сотоварищу о планах на будущее. — Сейчас главное…

Что там у него главное, мы дослушивать не стали. Оставив мужикам все, что у нас имелось, пошли домой.

Обратный путь занял часа четыре. Что же, нормально. Ну а если бы не моя хромающая нога, то обернулись бы и за два-три часа, как и предполагал Аггей.

За время, что мы отсутствовали, в Белкиной крепости почти ничего не изменилось. Разве что раненых стало поменьше. Кто излечился, кого забрали друзья и родственники.

Прогулка в лес мне помогла. Хотя я еще и прихрамывал, но уже начал заниматься своими прямыми обязанностями. И тут, неожиданно для себя, столкнулся с достаточно неприятным инцидентом. Неприятность, как всегда, поджидала оттуда, откуда не ждали.

Однажды, я отправил двух парней из новопришлых на озеро, озадачив их сбором камней. Есть выздоравливающие, которым полезен физический труд, и есть постоянно приезжающие люди на телегах. Ну как, скажите, не воспользоваться моментом?

Как и предполагалось, к обеду подошла телега, хозяин которой не отказался перевезти воз-другой «камушков», тем более что от крепости до озера — рукой подать. Каково же было мое удивление, когда обнаружилось, что ребят на озере нет, равно как и никакого намека на работу… Первая мысль, в свете последних событий, была о том, что что-то случилось… Таская вместе с мужиком камни (чему очень мешала палка!), я попутно осмотрел и берег. Никаких следов борьбы! Странно…

Вернувшись, обнаружил «пропавших», тащивших из леса вязанки с хворостом.

Подождав, пока они подойдут к крепости, задал банальный вопрос. Нет, не сакраментальное — откуда дровишки? — а почему они не выполнили простой и понятный приказ?

— Мы пошли, а к нам Андрей подошел, — простодушно ответил один из хлопцев. Кажется, Никита.

— И что? — доброжелательно улыбнулся я.

— Сказал, чтобы бросали это дело и шли за дровами.

— А вы?

— Мы ему сказали, что нам Олег Васильевич велел, а он сказал — сам разберется…

— Никита, найди Андрея и приведи его сюда.

Никита, сбросив с плеч ношу, отправился искать заместителя. Дела!

Я осмысливал случившееся. С одной стороны, можно все пустить на самотек, ограничившись превентивной беседой с Андреем. Но с другой… «Бунт на корабле», даже в мелочи, опасен — и потому его следует гасить безжалостно.

Никита вернулся, пряча в глазах не то смущение, не то усмешку.

— Андрей сказал, что сейчас занят. Попозже придет.

— Говоришь, попозже… — хмыкнул я. — А где он сам? Чем таким важным занят?

— Он в подвале, что-то там считает, — пожал плечами парень. — Говорит, если что-то срочное, чтобы вы сами к нему спустились.

— И сказал, наверное — мол, ему надо, пусть сам и идет. Так?

— Н-ну… Где-то так, — не стал врать парень.

— Ладно, спущусь и сам. Я не гордый.

Андрей действительно сидел в подвале и записывал что-то в тетрадь.

— Итак, господин заместитель, — начал я издалека. — Почему вы решили, что можно нарушать приказы?

— Я посчитал, — в тон мне отозвался Андрей, — что в данном случае нам важнее принести дрова, так как нужно готовить обед. Вы же должны знать, господин комендант (выделил он с легким пренебрежением), что наша кухня не справляется с нагрузкой, и поэтому приходится готовить на открытом огне, во дворе.

— А почему дрова не были заготовлены заранее, — тихонечко спросил я. Хотя, по большому-то счету для меня это уже не играло роли.

— Дежурные вчера были заняты уборкой освободившихся комнат, поэтому пришлось брать тех людей, кто был свободен. Как мне кажется, — произнес он с неким высокомерием, — заготовка камней может и подождать.

— Хорошо, — покладисто сказал я. — А почему ты мне ничего не сказал? Еще… Тебе не кажется, что ты обнаглел?

— А что такое? — с удивлением спросил Андрей. — Ну подумаешь, не сказал. Или вы обиделись, что я по первому зову не прискакал? Так я не собачка, чтобы на свист бегать… У меня вон, — кивнул он на тетрадь, — дел выше крыши. Надо посчитать, сколько продуктов осталось… Шли бы вы, Олег Васильевич, да делом каким занялись… Можете покомандовать пока.

— Андрей, — с горечью сказал я. — У нас с тобой был один разговор… Помнишь? (Андрей, склонив голову, оттопырил губу: «Мол, много тут разговоров было».) Нет? Так я напомню. Я тебе сказал, что в случае повторного неподчинения приказу ты отправишься рубить лес.

— А с какой стати? Я, конечно, понимаю, что начальник — это вы. Но я, между прочим, заместитель. Понимаю, вы были ранены. Но все это время командовал — я! Видите, — произнес он с усмешкой. — Парни-то меня послушались, а не вас!

— Вот все вместе и пойдете, — усмехнулся я. — Они за то, что не выполнили мой приказ, а ты — за то, что начал интриговать.

— А если не пойду? — с тихой угрозой сказал парень. — Что ты тогда сделаешь?

— Да что я могу тебе сделать? — грустно улыбнулся я. — Пойдем наверх. Спросим у парней, кому они хотят подчиняться — тебе или мне.

Когда мы вышли, Андрей насмешливо посмотрел на меня.

— Ну, Олег Васильевич, сам спросишь или мне спросить?

— Ты, дружок, одну вещь не усвоил. Играть в демократию я не стану. В принципе, у меня два пути, — вдумчиво произнес я. — Первый, самый простой — уйти из крепости самому. А второй — заставить тебя сделать то, что хочет начальник…

Беда Андрея была в том, что он не служил ни в Советской, ни в Российской армии. Поэтому он не мог знать, что существуют два метода, которыми должен руководствоваться начальник. Раз не срабатывает метод убеждения, значит, нужно применять принуждение. И еще Андрей не ожидал ничего плохого от хромого человека, опирающегося на трость. И он почему-то не принял во внимание, что трость можно применить как оружие, особенно, когда есть навыки «работы» с кистенем. Опять же, повторюсь, что «гасилом» не машут, как корова хвостом. Это скорее, работа с кием. Думаю, теперь я мог бы зарабатывать деньги на бильярде.

Пока Андрей лежал, сбитый с ног и придавленный тростью, хотя в этом и не было необходимости, я подозвал парней.

— Никита и… Сергей, правильно? Соберете свои вещи, вещи Андрея, оружие. Продуктов захватите столько, сколько сможете унести, и отправляетесь в лес. Дорогу вам Виктория покажет.

Парни уныло переглянулись между собой, но спорить не решились и отправились собирать барахлишко.

Я только сейчас заметил, что мы окружены народом. Тут были и наши «старички» с «новобранцами», и раненые. Поодаль, с тревогой наблюдая за всем происходящим, стояла Машка. Расталкивая народ, к нам подскочила Вика и опустилась на колени перед Андреем:

— Олег Васильевич, зачем вы так?! — смотрела на меня девочка глазами, полными слез и ужаса.

— А как надо? — злясь на самого себя, спросил я сквозь зубы. — По головке гладить? Объяснять, что старших не слушаться, — это плохо?

Вика уже не слушала меня, а хлопотала вокруг Андрея. Рядом с ней опустилась Машка, осматривавшая зрачки у парня. А что их смотреть? Я и без нее знал, что сотрясения мозга нет, а в чувство он придет минут через десять-пятнадцать.

Стараясь не встретиться взглядом ни с кем, молча развернулся и пошел наверх.

Не буду говорить, насколько мне было погано… Настолько погано, что даже напиться не хотелось, потому что прекрасно знал — не поможет!

Когда я зашел в комнату, то увидел там человека, которого меньше всего ожидал увидеть, а сейчас и вовсе бы не хотел видеть, — Ярослава. Он сидел за столом устало и как-то отстраненно. И что-то в нем было не так. Вначале я и не понял, что мне не хватало в облике самого главного начальника. А потом до меня дошло — куда девалась его шикарная борода?! Без бороды дядюшка выглядел едва ли не моим ровесником…

Опережая вопрос, Ярослав привычно провел рукой по подбородку и махнул рукой:

— Пришлось вот расстаться. Были, понимаешь ли, веские причины…

О веских причинах я спрашивать пока не стал, а стал делать то, что положено делать хозяину при встрече гостя — накрывать на стол. Настругал колбасы и сыра, отыскал соленые огурцы, нарезал хлеба и вытащил из холодильника графинчик. Надо бы было хоть яичницу пожарить, но в сегодняшнем состоянии это было мне не по силам. Придет Белка и что-нибудь соорудит. Может, со мной она теперь и не будет разговаривать, но дядьку-то накормить должна!

Мы чокнулись, выпили за встречу. Ярослав был голоден, но ел спокойно, не набрасываясь на еду. Немного пожевав, дядюшка поинтересовался:

— Обязательно было спектакль устраивать? Прилюдные разборки… И с кем — со своим заместителем…

— Уже нет, не с заместителем, — твердо ответил я.

— Это-то конечно, кто же останется в замах, после такого.

— А ему еще надо было парня унизить, — подала голос Белка, появившаяся в дверях. Потом, видимо, спохватилась: — Ой, здравствуй дядя Слава! Давай я тебя чем-нибудь накормлю. Хотя бы яичницу с помидорами сделаю.

Ярослав с нежностью обнял Машку, которая на миг прижалась к его щеке: «Ого, если дядюшка сбрил бороду, то это что-то значит!».

Мария принялась за готовку, а мы с Ярославом продолжали нашу беседу, прямо скажем, ни мне, ни ему не доставлявшую большой радости.

— В чем Андрюшка-то провинился? — спросил-таки Ярослав, косясь на хозяйку, которая уже начала священнодействовать.

— Трудно сказать сразу… Неподчинение приказу. Если с одной стороны…

— Ну за это ты бы на парня не набросился. Ты ж педагог.

Я вкратце обрисовал Ярославу ситуацию. Белка заслушалась так, что перестала стучать посудой.

— Вот, кажется, и все, — закончил я рассказ. — И что теперь? Бежать и извиняться? Не буду. Единственно, в чем я считаю себя неправым — так это то, что ударил парня на виду у всех. Так и то… Если бы я втихаря его отлупил, ему бы впрок не пошло.

— Тут, ты не прав, да, — разлил Ярослав еще по рюмашке, а на остальное показал — убери мол, хватит. — Но что сделано, то сделано. Ну и как я понял, действовал ты спонтанно и необдуманно?

Я задумался. Говорить или не говорить? Решил, что хуже не будет:

— Нет, все было вполне обдуманно — специально довел дело до скандала и так, чтобы было прилюдно.

— Ах ты, мерзавец! — ахнула за моей спиной Белка. Ярослав же оставался невозмутим, а в глазах заиграла улыбка. А я продолжил:

— Если я в чем виноват, так только в том, что сделал Андрея своим заместителем. Хотя нет… Заместитель из него идеальный. Но только при наличии начальника. Если доверить Андрею пост коменданта, то крепость будет сдана, ну, если не при первом, то при втором штурме.

— А ты знаешь, сколько Андрей сделал полезного, пока ты раненый валялся? Он и о раненых беспокоился и о продовольствии. Он даже мне медикаменты помогал сортировать. Он всех держал в ежовом кулаке, — «наехала» на меня Маша. — Да он как хозяйственник в сто раз лучше тебя!

Машка уже забыла о том, что сама меня как-то предупреждала о чрезмерном увлечении Андреем хозяйственными делами. Может, просто не соотнесла одно с другим?

— Да я не спорю, — миролюбиво сказал я. — Андрей — хороший парень. Ну снесло у него крышу от переизбытка власти. Поработает на лесоповале месяц-другой. Сюда-то он вряд ли захочет вернуться, но разве мало у нас мест для толкового человека? Не захочет — будет фригольдером…

— А знаешь, что Вика вместе с ним уходит? Не провожать, а так — насовсем. Ты ее глаза видел?

— Маша, не тереби мужу душу, — заступился за меня Ярослав.

— Мужу?! — взвилась Машка. — Да я от такого мужа сегодня же уйду! Пусть один живет! А я в Викину комнату переберусь.

— Уйдешь? — обрадованно переспросил Ярослав. — Вот и хорошо! Мне нужно какое-то время в ваших местах побыть, так я в ваших апартаментах и поживу. Раскладушка найдется? Ну если нет, я на полу заночую.

Машка недоуменно посмотрела на дядюшку:

— Что-то я недопонимаю? Дядька, ты что? Вроде как оправдываешь своего зятька?

— Ой, ребята, вы бы уж как-нибудь сами разобрались, — вздохнул Ярослав. — Олег, ну, объясни ты супруге, что случилось. Она, кажется, не понимает. Скорее всего, устала из-за раненых. Иначе все бы стало понятно.

— Да что я должна понимать?! — выкрикнула Машка, начав собирать свои вещи.

Я прямо-таки залюбовался, как она носилась по комнате — только рыжие волосы развевались! В сумку летело все подряд — духи, трусики, книжки, косметичка…

Мы с Ярославом сидели тихонько, пережидая вспышку гнева. Ну а что еще ожидать от беременной женщины?

Побегав туда-сюда, рыжая слегка успокоилась и, присев на кровать, сказала:

— Ну чего притихли? Давай, дядя Слава, выгораживай своего любимца… Он, между прочим, взял и просто так избил человека…

— Ладно, — кивнул Ярослав. — Машенька, скажи, ты из-за чего на Олежку злишься? Ладно, он виноват. А почему он рассердился на Андрюшку?

— Оттого что Андрей забрал ребят и не согласовал это с ним, — предположила Машка. — Ну и что? Нужно было еду готовить. Вот ты, дядька, как бы поступил на месте Андрея?

— На месте Андрея пошел бы за дровами сам. Думаю, Олег тоже. Верно?

— Верно, — согласился я. — Потому что вина в нехватке дров — на дежурных, которые вчера не успели их заготовить. А кто должен был контролировать дежурных? Что они делали — их проблемы… Но от главных задач их никто не освобождал.

— Ну это еще не повод. В конце концов, можно было бы что-то придумать, сделать Андрею замечание…

— Машка, — перебил ее Ярослав, — а почему вообще весь этот сыр-бор разгорелся? Помнишь? (Машка пожала плечами.) Правильно — потому что Олег отправил людей за камнями. А камни-то ему на кой ляд?

Все-таки Машка была умная девушка. Особенно если учесть, что ей не раз приходилось жить в осажденных крепостях.

— Вот-вот, — пояснил и я. — Когда я начал выздоравливать, то обнаружил, что Андрей вообще ничего не сделал для укрепления крепости! Ни-че-го! И это — за целый месяц! Верю, что он много сделал для хозяйства, для раненых. Но я почему-то не заметил никаких укреплений, кроме забора, который еще при мне сделали. Да и забор-то этот, по большому счету, нам не нужен. По крайней мере, в таком виде. Слишком широкий получился. Нам на него человек сто-двести нужно. Какой вывод, Машенька?

— Можешь не продолжать. Арбалеты не поставлены, камней не натаскали. И так далее…

— Вот видишь. А вместо этого — игра в начальника, интриги на пустом месте. Было такое? И что ты после этого хочешь от меня? Машка, мы — на военном положении. А если нападение?

Маша немного посидела с нами. Потом, как бы случайно, запихнула сумку под кровать и, сославшись на дела, ушла.

— Вопросов много накопилось? — опередил меня родич.

— Много. Но я тебя еще не поблагодарил, что умереть не дал.

— Да не за что, — отмахнулся Ярослав. — Может, и тебе придется меня с того света вытаскивать. Тут и для чужого сделаешь все, что можно, а уж для родственника. А что до Машкиных слов… Знаешь, будь это на «Большой земле», она была бы права целиком и полностью. Да и здесь… Тебе можно было по-другому парня приструнить, без показухи. Если бы мы из-за каждой глупости людей унижали, то все цитадели уже бы пустыми стояли.

Спорить с Ярославом я не стал. Прав. Всегда считал, что начальник из меня хреновый. А что теперь? Можно, разумеется, объявить общий сбор и прилюдно извиниться перед парнем.

— Ладно, — махнул рукой Ярослав. — Что сделано — то сделано. К тому же, кто знает, может быть ты и прав? А на, Машку внимания не обращай. Не забывай, у нее теперь не только Цитадель, но и другая ноша на сердце…

«Ясно, — подумал я. — И, разумеется, отец ее ребенка должен быть человеком добросердечным и порядочным…»

— Куда графинчик-то делся? — закрутил головой Ярослав.

Точно, заветного графинчика нигде не было — ни на столе, ни в холодильнике. Не иначе, Машка куда-то спрятала.

— Вот, мартышка! — беззлобно хмыкнул Ярослав. — С детства такая. Не успеешь выпить, бутылку спрячет. Дескать — хватит. Ладно, — махнул рукой дядюшка, вытаскивая из заднего кармана плоскую фляжку. — На пару раз хватит…

— Помянем. И Андрея с Борисом, и других, кто на том озере полег…

Выпив, Ярослав предложил:

— Ну спрашивай. Чего хотел узнать?

— Почему все так странно было? Ну бой наш какой-то…

— Бестолковый? Мы же не думали, когда к озеру шли, что будем в рукопашную идти. Планировали, что вначале лучники расстараются, а там уже и мечники пойдут. Только дед, покойничек, вовремя понял, что уходят они. Даже и не уходят, а как лучше сказать? Исчезают… Вот и пришлось, без подготовки. Это, как на фронте бывало — с колес, в атаку…

Мне вдруг вспомнился Владимир Семенович. Не удержавшись, процитировал:

Всего лишь час дают на артобстрел —

Всего лишь час пехоте передышка,

Всего лишь час до самых главных дел:

Кому — до ордена, ну а кому — до «вышки».

— Час? Хм, — мотнул головой Ярослав. — Час, брат — это много. Это — о-ч-е-нь много! Да если бы перед каждой атакой был час артобстрела, то мы Берлин бы не в мае сорок пятого, а в октябре сорок четвертого взяли…

— Почему Борис и Андрей первыми полезли?

— Ну кому-то надо было первыми лезть… В первой линии были нужны лучшие мечники. Только Андрей и дед из всей линии в бой успели вступить. Что смогли — сделали… Все-таки немногие из них уйти сумели. А твоя линия должна была последней идти. Перестроить не успели, спешили.

— С чего вдруг?

— Потому, дорогой мой, что в этой линии был ты.

— Родственника пожалели? — криво усмехнулся я.

— Пожалели, — кивнул Ярослав. Посмотрел на меня: — Только не родственника, а полномочного представителя Президента. Хотели вам с Машкой подарок на свадьбу сделать. Медовый месяц… И в безопасности, и при деле. Да еще и для полпреда резиденция будет… Вишь, как все обернулось. И на озеро тебя нельзя было брать. Но ты бы все равно полез, верно?

— Полез, — кивнул я.

— Вот-вот… А приказать, как Машке или твоим ребятишкам, мы права не имели. Дело-то не в тебе, а в должности. Ну жив и слава богу. Понадобится нам твоя должность, ох, как понадобится.

— Что-то серьезное? — насторожился я.

— Куда уж серьезнее. Пролезли уроды эти… На «Большую землю» пролезли. Такого у нас давно не было, чтобы нечисть сквозь Цитадели прорвалась. Где-то залегли, базу готовят. А там — их все больше и больше станет. Если базу не уничтожить, даже не знаю, что будет. И база должна быть на дне.

Вспомнив, что три четверти планеты заняты водой, я присвистнул. Ярослав же раздумчиво провел ладонью по бритой щеке, вздохнул:

— Хорошо, что они не в море. Аггею спасибо — все, что мог высосать — высосал. Но озер и рек тоже хватает. Обдумывали мы один вариант, проверяли, но — ошиблись.

— Ты и бороду сбрил, чтобы маска плотнее прилегала? — догадался я.

— Увы, — вздохнул Ярослав. — Были, да сплыли. Проверили одно озерце, но — глухо. Нужна государственная мощь. Понимаешь, господин представитель?

— Понимаю, — грустно ответил я. — Чего уж тут непонятного. Только — у нас сейчас с аргументами туговато. Как я начальство буду убеждать?

— Ну кое-что у нас есть — трупы. Пусть в столице вскрытие сделают. Удостоверятся, что абсолютно неизвестные науке организмы. И живых отдадим. С этими твой Унгерн поработает.

— Весомый аргумент, — согласился я. Подумав, добавил: — И в нагрузку Аггея, вместо переводчика.

— Если понадобится, дадим и Аггея. Пусть он свою методику раскрывает. Как говорится — что есть, то есть.

— Стало быть, готовьте мне трупы. Хм. Звучит, а? Все, что можно взять для информации — беру с собой. Арбалеты, болты и… что там еще? В общем, все готовьте. Спектральный анализ там, изучение микрочастиц. А дальше, насколько сумею убедить Президента.

— Вначале своего генерала убеди, — усмехнулся Ярослав. — Хоть ты и представитель полномочный, но к Унгерну у президента доверия больше.

— Ну того и убеждать не надо, — самоуверенно отмахнулся я. — Ты придумай что-нибудь для племянницы… Отмазку какую-нибудь.

— Придумаю, — кивнул он. — Когда пойдешь? Имей в виду, чем раньше, тем лучше.

— Значит — прямо сейчас.

1

Стихи Андрея Петухова.


home | my bookshelf | | Цитадели |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 13
Средний рейтинг 4.7 из 5



Оцените эту книгу