Book: Юная жена



Юная жена

Майя Бэнкс

Юная жена

Пролог

Мир пришел в горы. Земля издавала ласковые звуки благодарности за краткие мгновения отдыха от злобы, насилия, кровопролития. Снега исчезли. Тепло долгих дней прогнало их прочь. Наступила весна. Пышные травы зазеленели между скальными выходами и огромными валунами, преобладающими в здешнем ландшафте.

Все было прекрасно. Теперь король Александр II мог бы сосредоточиться на других проблемах, если бы не одно очень важное дело.

Его самые могущественные союзники, два мощных клана, на дух не переносили друг друга. Монтгомери и Армстронги пребывали в состоянии войны, и это была не просто наследственная вражда. Однако король не имел ни времени, ни желания терять из-за междоусобицы столь ценных приверженцев. Сейчас, когда сошли снега и ночи сделались короче, борьба возобновится и опять будут гибнуть воины.

Вот почему король решил действовать и разработал план ненасильственного примирения злейших врагов.

Однажды утром, когда солнце еще не успело подняться над горизонтом, он послал двух всадников, которые должны были сообщить королевскую волю лэрду Армстронгу и лэрду Монтгомери.

И, черт возьми, он надеется, что они не поубивают друг друга на свадьбе.

Глава 1

— Что за бред?! — воскликнул Боуэн Монтгомери. — Он не может связать тебя с этой маленькой дурочкой, дочерью нашего злейшего врага!

Грэм Монтгомери мрачно посмотрел на брата, не в состоянии выразить словами ярость, бушевавшую в груди. Посланец короля уже отбыл и даже пересек границы владений Монтгомери. Грэм позаботился об этом. Он считал, что король предал его, и больше не желал видеть в своих пределах ни одного представителя короля.

— Да она совсем дитя, — с отвращением сказал Боуэн. — И к тому же она… да всем известно, что у нее не все дома. Черт подери, что тебе с ней делать?

Грэм поднял руку, призывая брата к молчанию. Его пальцы дрожали от гнева. Повернувшись, он зашагал прочь от Боуэна. Чтобы он мог осознать ущерб, нанесенный ему и всему клану, требовалось уединение.

Король, пытаясь прекратить вражду между двумя соперничающими кланами, не просто издал указ о бракосочетании. Он весьма эффективно покончил с надеждой Грэма передать власть своим наследникам. Потому что в таком случае наследников не будет.

У него не будет сына, который мог бы унаследовать титул лэрда, и одному из его братьев — Боуэну или Тигу — придется взять на себя эту обязанность и обеспечить роду наследника, чтобы имя Монтгомери не исчезло навеки. Клан вообще может решить, что лэрдом должен стать один из его братьев, ибо сам Грэм получит жену, которая не сможет занять подобающее место в клане и у него не будет наследника.

Проклятие! Как мог его сеньор так поступить? Ведь он отлично понимал, на какое будущее обрекает Грэма.

По узкому коридору он прошел из главного зала в маленькую приемную. В комнате было темно. Окна еще были завешены шкурами. Грэм не стал их отдергивать, а зажег свечу от одного из светильников на стене коридора. Толку от свечи было не много, но Грэм без труда прошел к прочному столу, за которым не одну ночь просидел его отец, скрипя пером в учетной книге. Старый лэрд был скуповат и точен до мелочей. Он учитывал всякую ценность, принадлежащую клану. Но сердце у него огромное — величиной с гору, — он был справедлив и следил, чтобы у каждого имелось все необходимое. Все были одеты и накормлены, даже если ему самому доставалась меньшая доля. Не проходило дня, чтобы Грэм не вспоминал о нем с тоской.

Тяжело опустившись в кресло с изогнутой спинкой, Грэм пробежался пальцами по истертому дереву подлокотников, и ему показалось, что дух отца здесь, с ним.

Свадьба. С одной из клана Армстронгов. Это немыслимо! А тут еще Боуэн со своей болтовней о том, что девчонка полоумная. Грэм никогда не задумывался над слухами, что она с чудинкой. Это его не касалось. До нынешнего дня. Все знали, что девушка не такая, как все, и что Армстронги стоят за нее горой.

Она даже была помолвлена с одним щенком из клана Макхью. Вождь клана Тэвис Макхью заключил союз с Армстронгами, потому что с ними он становился силой, с которой приходилось считаться. Сами Монтгомери никогда не ладили с Макхью. Те, безусловно, имели отношение к смерти отца Грэма, однако Грэм знал, кто несет за нее непосредственную ответственность. Именно Армстронги заслуживали его ненависти.

Он не сожалел, что помолвка расстроилась и семьи не оказались связаны формальными узами родства. Армстронги не спешили устанавливать контакты с соседними кланами, им это было ни к чему. Они сами представляли собой такую силу, что могли бы одержать победу в любой битве, если бы только против них не выступали сообща объединившиеся войска других кланов.

Тэвис Армстронг оказался точно таким же, каким был его отец: не полагался на договоры и обещания, никому не давал возможности предать его и благополучие клана держал в собственных руках.

Не будь они злейшими врагами, Грэм, пожалуй, мог бы уважать решимость, с которой Тэвис управлял кланом, и его принцип никогда не рассчитывать на чужую поддержку.

Когда помолвка между дочерью Армстронгов и сыном Макхью расстроилась, причин этого никто не называл; правда, шептались, что у девицы не все в порядке с головой. Армстронги были не слишком общительны и предпочитали держаться особняком, а потому об их единственной дочери было мало что известно.

Нет, Грэм не сожалел, когда та свадьба не состоялась. Он отлично знал, что Макхью использует родство с Армстронгами против его, Монтгомери, клана. Макхью хотел получить больше земли и больше власти, а владения Монтгомери были ему как кость в горле, потому что запирали его на севере.

И что теперь делать, если Грэму навязывают женщину, о которой он почти ничего не знает? Мало того что она сумасшедшая и не может исполнять обязанности жены, так она еще из враждебного клана! Да будь она самой лучшей женщиной в горах Шотландии, Грэм не захотел бы иметь с ней дело!

Нет, если он решит жениться, то выберет невесту из собственного клана. Он никогда не возьмет женщину, союз с которой приведет к раздорам, вражде, опасности для его клана. А в случае с Эвелин Армстронг будет именно так.

— Грэм? — тихонько донеслось от двери.

На сердце у Грэма потеплело. В приоткрывшуюся щелку обеспокоенно заглянула его сестра Рори.

— В чем дело, милая? — спросил Грэм, жестом приглашая ее войти.

Рори исполнилось пятнадцать лет, но внешне она очень отставала от своих сверстниц, большинство из которых уже обладали женственными формами и развитой грудью. Рори же по-прежнему оставалась тоненькой и легкой. Ее можно было принять за мальчика, если бы не поразительно красивые зеленые глаза и нежное лицо.

Имея троих взрослых братьев, Рори должна была бы привыкнуть ко всему, но на деле была более застенчивой и тихой, чем любая из знакомых Грэму девиц. Но только не в обществе своих братьев. Ими Рори смело командовала, с ними держалась уверенно и не чуралась проказ. Остальных членов клана предпочитала избегать и старалась держаться от них особняком.

— Это правда? Ну, то, что сказал Боуэн? — Теперь Рори была всего в нескольких футах от Грэма, стояла перед столом, на котором лежали его тяжелые кулаки. — Ты женишься на одной из Армстронгов?

Грэм внимательно посмотрел ей в лицо — не испугалась ли? Он сделает все, что угодно, лишь бы избавить ее от страхов. Рори тяжелее всех переживала смерть отца — именно она была его любимицей. И она больше всех остальных считала Армстронгов чудовищами.

Однако на лице Рори читались лишь тревога и недоумение.

— Так распорядился король.

Сестра нахмурилась.

— Но зачем? Как он мог так поступить с нами?

— Не тебе обсуждать его повеления, — не слишком сурово отозвался Грэм. Разве можно упрекать ее за непочтительность к королю, если он и сам задает себе тот же вопрос.

— Они убили папу, — мрачно заявила Рори. — Разве может быть мир между нами? Как может король считать, что, заставив тебя жениться на одной из них, он что-то изменит?

— Ну, тихо, тихо, — мягко остановил ее Грэм. — Хватит, Рори. Нас призывают к Армстронгам, к ним мы и поедем.

На лице сестры тотчас отразился ужас.

— Поедем к ним? На их земли? Где они могут всех нас убить? Почему они сами не хотят к нам приехать? Почему только мы должны жертвовать всем? Что они сделали, чтобы заполучить расположение короля?

На губах Грэма промелькнула улыбка, его позабавило предположение сестры.

— Не думаю, что приказ отдать мне в жены свою дочь они расценивают как королевскую милость. Скорее всего им это дело нравится не больше, чем нам.

— Говорят, она с приветом, — сообщила Рори.

Грэм вздохнул.

— Думаю, на свадьбе мы все узнаем, как же иначе?

В этот момент из коридора раздался зычный голос Тига.

— Грэм! Черт побери, где ты?

Грэм снова вздохнул. Рори быстро улыбнулась, и тут, в поту и запекшейся крови, в дверь ввалился Тиг.

— Скажи, что это вранье! — рявкнул он.

— Ты оставил тренировочный бой, чтобы узнать, правду ли сказал тебе Боуэн? — спросил Грэм. — Решил, что он может соврать и что следует бросить свои обязанности и кинуться ко мне, чтобы задавать свои вопросы?

Тиг нахмурился, начал что-то бормотать, но умолк, только сейчас заметив, что их слушает сестренка. Он закрыл рот и опустил взгляд на покрывавшие его одежду пятна крови.

Рори была не такая, как все, другая. Для большинства женщин их клана кровь, насилие, битвы были частью жизни. Как еда или сон. Но Рори такая чувствительная. Бледнеет от вида крови, ненавидит боль и насилие.

— Черт возьми, Грэм! Перестань хоть на минуту изображать из себя лэрда и объясни толком, правда это или нет, чтобы я ушел и не расстраивал Рори еще больше!

— Она уже и так расстроилась, — заметил Грэм. — Очевидно, по той же причине, из-за которой ты расшумелся в коридоре, выкрикивая мое имя.

Тиг молчал. Мышцы его напряглись, губы сжались.

— Значит, это правда, — наконец выдавил он.

— Да, правда.

Тиг хотел выругаться, но сдержался и выскочил из комнаты. Его тяжелые шаги загрохотали по коридору.

— Да, — выдохнула Рори, — хорошие дела творятся у нас.

Глава 2

Рев Тэвиса Армстронга заполнил всю крепость и вырвался во внутренний двор, где тренировались его люди. Многие выронили мечи, другие, наоборот, приготовились к обороне, решив, что подступает опасность.

Эвелин не услышала отца, но ощутила, как задрожали каменные плиты пола, и догадалась, что в главном зале что-то произошло. Слишком много шума и беготни. Казалось, по замку с грохотом пронеслось стадо баранов.

Лицо Эвелин оставалось спокойным, но все же она выглянула из-за угла и посмотрела в пролет лестницы, чтобы узнать, что вызвало такое волнение в замке.

Ее отец с перекошенным от ярости лицом крепко сжимал в руке смятое письмо. Рядом, сложив на груди руки, стояли два ее брата, Броуди и Эйден. Даже с этого расстояния Эвелин видела, что их обуревает такой же гнев.

Она перевела взгляд на человека перед лэрдом. Он выглядел так, словно хотел оказаться где угодно, только не здесь. Очевидно, именно он принес дурные вести в письме, которое держал в руках отец.

Эвелин стала рассматривать незнакомца. Ясно, что это человек короля. На его щите герб короля, а на правой руке рубиновое кольцо, указывающее на его статус королевского посланца.

Эвелин подосадовала, что из-за позы отца не может разглядеть его губ, зато ей было отлично видно лицо посланца. Когда он снова заговорил, Эвелин сосредоточилась, твердо решив выяснить, что же он скажет ее отцу.

— Да исполнится воля короля. Он постановил, что свадьба должна состояться в течение двух недель. За это время вы успеете подготовиться. Свадьба состоится здесь. Король пришлет своего представителя, дабы проследить, что все совершилось должным образом.

Свадьба? Эвелин оживилась. Конечно, отец так рассердился не из-за свадьбы. И кстати, о чьей свадьбе речь? Король пришлет представителя? Все это так важно, так волнует! Она сможет увидеть новых, интересных людей.

В этот миг в зал влетела мать, которая, очевидно, подслушивала. Эвелин заморгала, пораженная ее дерзостью. Отец часто упрекал жену за то, что она вмешивается не в свое дело. Проку от этих упреков было мало, да и отец не мог по-настоящему долго сердиться на нее, но на сей раз все было иначе. Речь шла о посланце короля, и оскорбить его означало оскорбить короля.

— Тэвис! Ты не можешь этого допустить!

Эвелин едва сумела разобрать слова матери, когда они срывались с ее губ. Ее лицо было залито слезами. Неужели все из-за свадьбы? Эвелин нахмурилась. Какая-то бессмыслица!

Тэвис удержал жену за руку и повернулся так, что Эвелин смогла понять слова. Отец резко бросил ее брату Эйдену:

— Уведи отсюда свою мать.

Робина Армстронг отчаянно замотала головой, стараясь вырваться из рук сына.

— Это безумие! Не позволю бросить ее на съедение волкам! Так нельзя! Она не может исполнять супружеский долг. Это извращение, Тэвис! Ты не должен этого допустить!

У Эвелин мурашки побежали по спине. Она начала догадываться, что привело ее семью в такой ажиотаж. Свадьба? Мать в слезах? Что означают эти слова: «не может исполнять супружеский долг», «бросить на съедение волкам»? Кто они, эти волки?

Посланец короля хмурился. Очевидно, его пугало враждебное окружение, в котором он вдруг оказался.

— Таков приказ короля. Грэм Монтгомери и Эвелин Армстронг поженятся.

Эвелин прикрыла рот рукой, несмотря на то что уже три года не произносила ни слова. Жест был инстинктивным, словно она пыталась сдержать беззвучный крик, рвавшийся из самой глубины души.

Не желая ничего больше видеть, она повернулась, подхватила юбки и бросилась прочь из замка к роще на берегу ручья, питавшего ближнее озеро.

Привычно выбрав огромный валун, нависающий над водой там, где пенный поток ускорял свой бег среди скал, Эвелин опустилась на него. Ей казалось, что в голове возникают смутные воспоминания о шуме и грохоте ручья. Она так давно ничего не слышала, что звуковые образы уже начинали бледнеть и уходить из памяти. Эта потеря ее страшно печалила. Прежде она могла сидеть на своей скале и вспоминать журчание ручья и мир, который оно приносило в ее душу. Но со временем эти фантомные звуки испарились. Теперь Эвелин чувствовала, что все глубже погружается в беззвучную пустоту.

Подтянув колени, она положила на них руки, опустила подбородок и прикрыла глаза, но тут же распахнула — мир без звуков и зрительных образов был невыносим.

Замужество.

Именно помолвка привела ее к теперешнему состоянию, которое длится уже три года. Произошла беда, но она спасла Эвелин от нежелательного брака, на котором настаивал ее отец.

Эвелин охватила паника. Как такое возможно? Разве она сможет покинуть свое убежище, где ее так любят и берегут? Здесь никто не думает о ней дурно — по крайней мере никто не дерзнет сказать о ней что-то плохое. Отец проткнет мечом любого, кто посмеет обидеть его единственную дочь.

Однако Эвелин знала, о чем шепчутся у нее за спиной. Вернее, не за спиной, а прямо в глаза: «Полоумная. Тронутая. Сумасшедшая. Бедная девочка, никому-то она не нужна».

Эти люди ошибались, но Эвелин не пыталась их поправить. Это слишком опасно.

Она была помолвлена с Йеном Макхью. Отец Йена, вождь клана Макхью, очень стремился к этому браку, и отец Эвелин наконец согласился. Он всегда был осторожен с заключением новых союзов, однако Патрик Макхью принадлежал к тем немногим, кому отец доверял; пожалуй, их даже можно было назвать друзьями. Брак между единственной дочерью Тэвиса Армстронга и наследником Макхью казался самой естественной вещью на свете.

Однако Йен вовсе не был таким очаровательным молодым человеком, каким казался окружающим. Внешне он был безупречен. Истинное воплощение джентльмена, он сумел завоевать сердце ее матери и даже получить благословение братьев Эвелин, которые всегда были готовы встать на защиту сестры.

Но под благопристойной внешностью скрывался человек, который наводил на Эвелин безграничный ужас. Он пугал ее рассказами о том, каким, с его точки зрения, будет их брак, и смеялся, когда Эвелин обещала рассказать об этом отцу. Йен заявлял, что никто не поверит ее обвинениям. Эвелин не могла такого представить, пока действительно не обратилась к отцу.

Тэвис был добр к ней, но приписал ее возражения девичьим страхам. Он обещал дочери, что все будет хорошо, а Йен станет ей отличным мужем, и добавил, что считает Йена честным и достойным человеком.

Хуже всего было то, что Йен открыто ухаживал за Эвелин на глазах ее семьи, часто приезжал к ним, всячески демонстрировал привязанность. Он безупречно играл свою роль. Весь клан готов был восхищаться им. И лишь оставаясь с ним наедине, Эвелин имела возможность заглянуть в его душу, полную зла.



Эвелин вздохнула и вновь опустила голову на руки. Ветер раздувал юбки. Тайны. Сколько тайн, сколько лжи!

Она очень любила ездить верхом, но прогулки в одиночестве ей не дозволялись — никто никогда не забывал об угрозе, исходящей от Монтгомери. Отец даже думать не хотел о том, что произойдет, если его дочь попадет в руки смертельных врагов его клана.

Однажды утром Эвелин отправилась в конюшню, оседлала лошадь и тронулась в путь. Только это была не обычная прогулка, а побег. Дурацкое, поспешное решение, о котором она не переставала жалеть до сих пор.

Она и сейчас не знала, смогла ли бы его выполнить, но ей не хватило мужества выбраться за пределы земель Армстронгов. В конце концов, как может девушка выжить одна, без защиты семьи?

Этот шаг отчаяния обошелся ей дороже, чем она была в состоянии себе представить. Эвелин направила лошадь по знакомой дороге. Тропа бежала вдоль глубокого ущелья, образованного рекой, которая пробила в скалах небольшой каньон. Вдруг лошадь споткнулась, Эвелин вылетела из седла и покатилась вниз.

Она плохо представляла, что было дальше. Помнила лишь страх и одиночество. Ужасно болела голова, и было холодно. Шло время, и холод становился все невыносимее.

Очнулась она у себя в комнате. В мире, где не существовало звуков. Эвелин не знала, как рассказать о своем недуге. Горло у нее распухло. Лихорадка не проходила много дней. Когда Эвелин пыталась заговорить, боль в горле становилась острее, а потому она предпочитала молчать и лишь удивлялась царившей вокруг тишине.

Позже она узнала, что две недели стояла на пороге смерти. Знахарка заметила, как распухла у больной шея, и высказала опасение, что лихорадка повредит разум несчастной.

Сначала Эвелин, пожалуй, верила ей. Потом было время, когда она считала, что глухота послана ей в наказание за неповиновение отцу. Эвелин долго не могла привыкнуть к своему состоянию и слишком стыдилась, чтобы рассказать о нем правду родителям. Они смотрели на нее с таким разочарованием, с такой опустошенностью, что, возможно, Эвелин решилась бы объяснить им истинное положение дел, но тут в замок явились Макхью и потребовали сообщить им о здоровье Эвелин.

Не получив заверений, что Эвелин полностью исцелилась, Йен тут же разорвал помолвку. Можно ли было его за это винить? Даже отец Эвелин не мог упрекнуть мужчину, который отказывается брать в жены девушку, чьи умственные способности под вопросом.

Эвелин не желала признаваться, что перестала слышать. Она верила, что слух чудесным образом к ней вернется. Однажды она проснется, и все снова будет прекрасно.

Смешная мысль, но Эвелин хранила эту надежду, пока не стало окончательно ясно, что глухота может стать для нее спасением.

Так началась эта ложь, ложь не высказанная, но порожденная умолчанием. Эвелин позволила своим родным и всему клану считать, что несчастный случай подействовал на ее разум, ибо такое положение защищало ее от брака с мужчиной, которого она ненавидела и боялась.

И от этой лжи нельзя было потом отказаться. Пока Йен оставался холостым, опасность не исчезала. Если бы выяснилось, что единственным недостатком Эвелин является глухота, он легко мог потребовать возобновления помолвки.

Обман разрастался и начал жить собственной жизнью. Чем больше проходило времени, тем беспомощнее чувствовала себя Эвелин, неспособная разорвать порочный круг этой лжи. А теперь вот оказалось, что все было впустую. Она обменяла брак с сыном дьявола на супружество с самим дьяволом! И на сей раз не в ее власти что-либо изменить.

Эвелин содрогнулась, прижала лоб к коленям и в отчаянии стала раскачиваться из стороны в сторону.

Грэм Монтгомери! Одно это имя наводило на нее ужас. Уже пять десятилетий между их кланами существовала непримиримая вражда. Эвелин не помнила, с чего началось это кровавое противостояние, но оно действительно было кровавым. Дед Эвелин убил отца Грэма, и Грэм этого никогда не простит.

Монтгомери жили для того, чтобы нападать на Армстронгов, грабить их, проливать их кровь. Отец и братья Эвелин действовали точно так же. Они обнажали меч против любого из Монтгомери лишь потому, что тот существует на свете.

Эвелин все это казалось бессмысленным, но она была женщиной, которую считали нежным маленьким цветком, ей не полагалось разбираться в таких вещах, даже когда она, по общему мнению, пребывала еще в здравом уме.

Она с силой потерла лоб. Подступала знакомая мигрень, которая всегда начиналась с затылка, потом поднималась к ушам, давила все сильнее, так что хотелось кричать. Но крикнуть она не могла, не могла издать ни звука. Эвелин не могла знать, насколько тихо или громко она говорит, но не хотела, чтобы кто-нибудь догадался о ее глухоте, а потому обрекла себя на пребывание в полном молчании.

Вдруг Эвелин ощутила чье-то приближение. Потеря слуха обострила другие ее чувства. К собственному удивлению, она обнаружила, что осязание у нее настолько развилось, что она стала замечать малейшие колебания воздуха.

Эвелин обернулась. К ней с мрачным видом приближался Броуди. Однако лицо его прояснилось, как только он заметил сидящую на скале сестру.

Если она действительно выйдет замуж за вождя клана Монтгомери, то больше всего будет скучать по Броуди. Эвелин так хотелось кричать, что спазм стиснул ей горло.

Броуди что-то говорил, но Эвелин не понимала, потому что ветка заслонила его губы. Броуди выразительно вздохнул и присел рядом с сестрой, как делал множество раз. Он всегда знал, где ее найти, знал все потайные места, где она пряталась. От него Эвелин нигде не могла скрыться.

Он ласково стиснул огромной рукой ее тонкие пальцы и что-то сказал. Эвелин подалась вперед, чтобы разобрать слова.

— Тебя зовут в дом, цыпленок.

Эвелин нравилось, когда он так ее называл. Ласковое прозвище почти всегда произносилось с улыбкой, но на сей раз Броуди не улыбался. В его глазах отражалось отчаяние, а лоб был сурово нахмурен.

Не желая огорчать брата еще больше, она подала ему вторую руку и подождала, пока он поможет ей подняться на ноги. Лучше сделать вид, что ей ничего не известно. Может, стоит вообще изобразить из себя дурочку? Если королю станет известно, насколько она не годится для брака, он, конечно, не будет настаивать на подобном союзе.

Эта мысль подняла дух Эвелин, и она спокойно зашагала рядом с братом к замку. Отец всегда говорил, что король — достойный и справедливый правитель, что он принес мир в горы Шотландии, подписав договор с Англией.

Если на свадьбе будет присутствовать его представитель, то, увидев невесту, и он будет вынужден отложить свадьбу и сообщить королю о непригодности Эвелин к назначенной ей роли.

Глава 3

Пока Броуди вел ее к главному залу, Эвелин пыталась взять себя в руки. Это было непросто. Сердце отчаянно колотилось в груди.

Отец метался перед громадным камином. Второй брат Эвелин, Эйден, сидел у большого деревянного стола. Его глаза сверкали гневом. Нога резко отстукивала ритм.

Эвелин вглядывалась в лица родителей, отчаянно желая понять, о чем они говорят. Ей пришлось отстраниться от Броуди и передвинуться так, чтобы лучше их видеть.

— Тэвис, ты не должен этого допустить!

Отец крепко схватил мать за плечи и с мукой в глазах заглянул ей в лицо:

— Робина, это приказ короля. Я не могу его ослушаться.

Робина отстранилась и посмотрела на дочь. Глаза матери покраснели и распухли от слез. Казалось, горе волнами распространяется от нее по всему залу. Увидев Эвелин, она помрачнела еще больше.

Обняв дочь за плечи, мать прижала ее к себе и подтолкнула к отцу. Эвелин чувствовала, как тело матери сотрясается от дрожи, но изо всех сил пыталась сохранить на лице безмятежное выражение.

Тэвис поднял дрогнувшую руку и погладил Эвелин по щеке. Не в состоянии выдержать его горестный взгляд, она спрятала лицо в его ладони и потерлась о нее.

— Дитя мое, мой самый драгоценный дар. Наш король выступил против нас.

Он уронил руку и отвернулся. Эвелин нахмурилась — боялась пропустить его слова.

— Ты должен уговорить его, — сказала Робина и, коснувшись его локтя, попыталась повернуть к себе лицом. — Возможно, ему неизвестно о состоянии Эвелин.

Тэвис обернулся. Его лицо было страшным от гнева. «Настоящая гроза», — подумала Эвелин.

— Неизвестно? Да он был здесь через несколько месяцев после несчастья с Эвелин! Видел, что она изменилась. И даже выразил мне сочувствие из-за того, что она никогда не сможет составить выгодную партию и родить детей. А теперь он посылает ее нашим злейшим врагам как жертвенную овцу, чтобы вынудить нас примириться.

У Эвелин кровь отхлынула от лица. Лишь бы мать не заметила, как она вздрогнула при этих словах отца.

— Посмотри на нее, Робина. Она ведь даже не понимает… — Тэвис сделал жест в сторону дочери.

— Не смей порочить ее! — с яростью прокричала Робина. По ее лицу Эвелин поняла, с каким гневом она произнесла эти слова. — Она чудесная девушка. И она не дурочка. Прекрасно шьет. И самое главное она понимает. Всегда помогает людям нашего клана, для каждого находит улыбку. Этот монстр погубит ее.

— Я вовсе не принижаю ее! — рявкнул Тэвис.

Эвелин поняла, что он кричит, только по вибрации воздуха, но в ее жизни были и другие звуки — очень немногие, — их она могла слышать на самом деле. Те звуки всегда были глубокими, ничего высокого или резкого, ничего обычного, монотонного. Но все же иногда Эвелин кое-что слышала.

— Робина, я люблю ее не меньше, чем ты. Неужели ты думаешь, что я по доброй воле хочу отдать свою дочь в жены нашему кровному врагу?

Мать шагнула назад и прижала кулак к губам. Отец наступал на нее с багровым от гнева лицом.

— У меня нет выбора! Понимаешь, нет выбора! Ослушаться короля — значит подписать всем нам смертный приговор. Нас объявят вне закона, и все жадные до денег мерзавцы начнут охоту за нашими головами.

— Да защитит нас Господь, — пробормотала Робина. Ее лицо сморщилось, а в глазах отразилась такая тоска, что Эвелин было страшно на нее смотреть.

Оба брата Эвелин молчали. Возможно, не имели своего мнения, но скорее не желали вмешиваться в спор родителей, пока чувства были так накалены.

Эвелин не могла допустить, чтобы родители так себя мучили. Если ей предназначено стать искупительной жертвой ради того, чтобы прекратилась вражда двух кланов, значит, такова ее судьба и тут уж ничего не поделаешь. Нельзя допустить, чтобы ее близкие испытывали подобную боль.

Она шагнула вперед и продела руку под руку отца. Он удивленно взглянул на нее, заметил серьезное выражение на ее лице и сделал над собой усилие, чтобы сдержать бушующие эмоции.

Эвелин приподнялась на носках, поцеловал отца в щеку и погладила по плечу, словно желая успокоить.

Лицо Тэвиса смягчилось, но боль в глазах стала острее. Он как будто постарел в одночасье — кожа сделалась серой, плечи поникли. Эвелин никогда не видела своего воинственного отца в таком состоянии.

Тэвис притянул дочь за шею и поцеловал в лоб. Она чувствовала, как он что-то сказал, но не хотела отстраняться, чтобы прочесть по губам, потом все-таки повернула голову так, чтобы разобрать его слова:

— Милая девочка… Ты всегда была такой. Эвелин, ты мое сердце. Будь проклят король за то, что вырвал его у меня.

Эвелин обернулась к матери, чтобы, как и отца, поцеловать в щеку, но Робина порывисто обняла ее и с жаром притиснула к себе.

Мать была не в себе, и девушка не представляла, как ее успокоить. Да и что она может сделать, если сама потрясена? Прежде Эвелин и не думала, что ей все равно придется выйти замуж и выполнять все, что требуется от обычной, нормальной женщины. Она спряталась за свою глухоту как за щит. Все ложь и обман.

Ужасно! Чувство вины тяжким бременем давило на ее плечи, хотелось закрыть глаза, чтобы ничего больше не прочесть по губам близких.

Пол задрожал под ногами Эвелин, и она обернулась к двери раньше остальных.

— Вам послание, лэрд, — входя в зал, произнес Нейл.

Напряженное выражение лица и порывистость движений просто кричали, насколько важное известие он принес. В руках Нейл держал свиток, но Эвелин не могла разглядеть печать, чтобы понять, от кого он. Неужели это новое послание от короля?

— Оно от лэрда Монтгомери. — При этих словах губы Нейла презрительно изогнулись. — Я не позволил гонцу войти и решил передать его сам.

Эйден поднялся и, хмыкнув, встал рядом с отцом. Броуди приблизился к матери и Эвелин, как будто хотел защитить их от того, что может нести в себе послание.

Тэвис взломал печать, развернул свиток и быстро пробежал его глазами. По мере чтения лицо его становилось еще мрачнее. Наконец лэрд поднял голову и, сверкнув взглядом, сообщил:

— Грэм Монтгомери пишет, что, согласно приказу короля, явится за своей невестой.

Братья отреагировали по-разному, но одинаково бурно. Броуди рванулся вперед, но Эвелин успела прочесть по губам его слова:

— Это фарс! Король не может всерьез говорить об этом. Он не дьявол и не пошлет ягненка в логово львов!

— Монтгомери? В наших владениях? — выкрикнул Эйден. Он явно был поражен. — Это неслыханно! Раньше земля утонет в крови!

Эвелин переводила взгляд с одного на другого так быстро, что у нее заболела шея, но все равно многое упустила. Все говорили одновременно. Она улавливала лишь обрывки фраз, в основном проклятия, восклицания и предположения о том, почему король отдал столь невероятный приказ.

Эвелин никогда не видела Грэма Монтгомери, она вообще не встречала ни одного из Монтгомери. Невольно ей представлялся стареющий мужчина с брюшком, крупным носом и страшным лицом. Она никогда не прислушивалась к разговорам о клане Монтгомери, потому что это ее не интересовало. Эвелин просто знала, что они кровные враги ее клана и что отец скорее умрет, чем позволит одному из Монтгомери ступить на его землю. Знала, что отец и братья — воины, не имеющие себе равных в силе и ловкости. Конечно, с ее стороны было самонадеянно верить в это, но ничто в повседневной жизни не вынудило бы ее изменить мнение о своей родне. А потому Эвелин всегда чувствовала себя в безопасности от любого внешнего вторжения. Армстронги бдительно охраняли свои границы, и никто не мог ступить на их земли без разрешения.

Когда-то, давным-давно, такое вторжение все же случилось. Монтгомери совершили набег, и многие из Армстронгов были убиты, включая бабушку Эвелин. Ее дед, который был тогда лэрдом, очень горевал о жене и погиб, пытаясь отомстить за нее. Он убил лэрда Монтгомери, но и сам был сражен в этом бою другим воином враждебного клана.

Столько смертей, а Эвелин даже не знает, с чего все началось. За прошедшие годы ей только изредка доводилось слышать обрывки разговоров на эту тему. Надо было лучше слушать, пока у нее был слух, но Монтгомери всегда были для нее чудовищными порождениями тьмы, почти фантастическими созданиями, о которых барды слагают свои баллады. На ее памяти Монтгомери ни разу не нападали.

И вот теперь они заберут ее к себе. Лишат защиты родного клана и любимой семьи. Выдадут замуж. Ей предназначено стать женой человека, который всю жизнь был для нее только мифом.

Эвелин задрожала, но тут же взяла себя в руки. Нельзя огорчать мать еще больше, выказывая собственный страх.

Она повернулась и, не оглядываясь, вышла из зала. Даже не стала выяснять, не следует ли ей остаться. Она часто так делала — совершала внезапные поступки как будто по внезапной прихоти или по наитию. Когда-то это казалось странным, но теперь в семье привыкли к ее поведению и больше не удивлялись.

Сейчас ей было необходимо разобраться в себе, оценить столь внезапную перемену в своей жизни. Сумеет ли она жить с людьми из чужого клана? В собственном клане ее любили, пусть некоторые и сторонились ее из-за недуга. Были даже такие, кто, увидев Эвелин, начинал бормотать молитвы. Может, боялись, что глухота заразна и легко может перейти на других?

Эвелин хотелось из озорства коснуться таких людей и посмотреть, что с ними будет: отпрыгнут ли они, как от огня, или с воплями бросятся к пастору? Но позже она всегда ощущала раскаяние — ведь это были люди ее клана, они не виноваты, что она другая. Как они могли разобраться, если Эвелин не сделала ничего, чтобы изменить их мнение? К тому же большинство из них относились к ней с искренней добротой и были готовы на многое, лишь бы она была счастлива.

И она действительно жила здесь счастливо. Эвелин далеко не сразу разобралась с произошедшим — с несчастным случаем и последовавшей за ним болезнью, — не понимала, почему лишилась слуха, но ей с детства внушали, что нельзя сомневаться в Божьей воле.

В здешней жизни у нее было собственное место. Эвелин научилась понимать по губам большую часть того, что говорилось, и очень хотела набраться храбрости и произнести что-нибудь, но, не зная, как будет звучать ее голос и сможет ли она вообще издать хоть один звук после столь продолжительной немоты, продолжала хранить молчание и жить в мире безмолвия, заполненном лишь слабым эхом воспоминаний о звуках.



И вот теперь ей больше не будет места в своем клане, среди близких, которые ее так любят. Вместо этого ее отошлют в стан врага.

Дрожь пробежала по телу Эвелин. Как они к ней отнесутся? Будут ли жестоки? Возможно, ее станут ненавидеть только потому, что она Армстронг. Или презирать из-за болезни… Дразнить и называть сумасшедшей… А может, пойдут еще дальше и станут ее обижать, опасаясь, что в нее вселился злой дух?

Сцепив руки перед собой, Эвелин бросилась прочь из замка к своей любимой скале. Ну и пусть Броуди догадается, где она, — все равно это единственное место, куда она может пойти в поисках тишины и успокоения.

Глядя на бурлящий поток, Эвелин вдруг осознала, что у нее больше не будет этого убежища. Она не сможет приходить и уходить по собственному капризу, не сможет часами сидеть на скале, впитывая в себя окружающее спокойствие.

Нет, ей суждено выйти замуж за Монтгомери и превратиться в то, что ее с детства учили ненавидеть. К тому же отец всегда позволял Эвелин делать, что ей вздумается, а вот муж может оказаться не таким покладистым.

Глава 4

Уже неделю в замке царила непрерывная суета. На восьмой день после королевского приказа граф Данбар, представитель Александра II, явился в крепость, чтобы засвидетельствовать брак, которому предназначено восстановить мир между двумя воюющими кланами.

Тэвис приветствовал графа во дворе и, когда увели лошадь Данбара, прошел с ним в главный зал, где на высоком помосте в торце помещения был накрыт стол с напитками и угощением.

— Александр выражает сожаление, что не имеет возможности присутствовать на свадьбе, — произнес граф, отхлебнув из кубка, украшенного драгоценными камнями.

Огонек в глазах собеседника дал понять Тэвису, что у короля вообще не было намерения посетить свадьбу, к которой он принудил враждующих лэрдов. В отсутствие Александра Тэвису не к кому было обратиться с прошением об отмене его приказания.

Данбар пользовался значительной благосклонностью короля и фактически был самым близким ему человеком из высокородных персон в королевском окружении. Данбар и Александр были давними союзниками и друзьями, и тот факт, что король прислал на свадьбу самого могущественного из своих графов, продемонстрировал Тэвису, какое большое значение придает монарх этому событию.

— Он не понимает, что делает, — пробурчал Тэвис.

Данбар приподнял бровь, сделал большой глоток эля и, откинувшись в кресле, посмотрел на Тэвиса подчеркнуто лениво и дерзко, как будто желая смутить хозяина. Но Тэвис не стал бы владыкой одной из самых мощных крепостей Шотландии, если бы уклонялся от вызовов. Его ответный взгляд был тверд и решителен.

Граф вздохнул и со стуком поставил кубок.

— Если вас это утешит, Тэвис, то знайте: я заявил королю, что он рехнулся. Я отлично понимаю, что произошло с вашей дочерью, и сочувствую вам обоим. Она непригодна для брака, но, к несчастью, у вас только одна дочь, а Александр вбил себе в голову, что единственный путь примирить два его самых могущественных клана — поженить ваших отпрысков. Он полагает, что если ваша дочь выйдет замуж за лэрда Монтгомери, то вы больше никогда не поднимете против них меч.

— А какие гарантии, что они сами не выступят против моего клана? — повысил голос Тэвис. — Разумеется, я не обнажу меч против человека, который держит в своих руках жизнь моей дочери. Но что будет в моих руках, чтобы сдержать его самого?

Граф задумчиво потер подбородок.

— Хороший вопрос. Интересно, думал ли о нем Александр? Возможно, он полагает, что брак — достаточное основание для союза, пусть даже и не очень надежного. Ему нужен мир. Сейчас, когда мы подписали соглашение с Англией, настало время заняться внутренними проблемами с мятежными танами. Ему нужны союзники, а Монтгомери и Армстронги всегда были верны королю, даже несмотря на вражду между собой.

— Я подпишу договор с Монтгомери, — с мрачным видом произнес Тэвис. Он в жизни не говорил ничего более неприятного. Нелегко переступить через собственную гордость, но ради дочери он был готов на все, даже на унижение перед лицом врагов. — Они хотят этого брака не больше, чем мы. Вы уже сказали, что Эвелин никому не годится в жены. Именно по этой причине расстроилась помолвка с Йеном Макхью. Грэм Монтгомери… погубит ее. Я не смогу этого вынести.

Граф покачал головой.

— Я не собираюсь торговаться с вами, Тэвис. Сейчас поздно говорить о договорах и мире. Война между вашими кланами длится слишком долго. Александр непременно хочет принести горцам мир, а кровная вражда между вами создает угрозу стабильности, которая нужна королю. Я могу не соглашаться с его методами, тем не менее полностью поддерживаю его курс. Он прислал меня засвидетельствовать заключение брака и по возвращении отчитаться. Я обязан передать его приказ и благословение, а кроме того, у меня есть послание с королевской печатью и официальное провозглашение союза.

— Она обречена, — прошептал Тэвис.

— Я убежден, что Грэм Монтгомери благородный и справедливый человек, — осторожно проговорил граф. — Не думаю, что ради мести он будет жесток к вашей дочери.

Никогда в жизни Тэвис не чувствовал себя таким беспомощным. Подняв взгляд, он увидел в дальнем конце зала жену. Казалось, ее отчаяние заполняет все помещение словно живая субстанция, но все же никак не проявляется внешне. В честь визита королевского посланца Робина надела свое лучшее платье, и лишь острый взгляд Тэвиса мог различить знаки волнения под непроницаемой маской гостеприимной хозяйки.

Робина приблизилась. Мужчины поднялись с кресел.

— Миледи, — произнес граф и галантно поднес ее руку к губам. — Столько лет прошло с нашей последней встречи, но, клянусь, вы стали еще красивее!

Робина любезно улыбнулась, но улыбка не дошла до ее глаз.

— Вы слишком добры, милорд. Для нас большая честь видеть вас на свадьбе нашей дочери. Я искренне надеюсь, что церемония произведет на вас самое благоприятное впечатление. Если вам что-нибудь потребуется, прошу вас, сообщите мне, и все будет тотчас исполнено.

Лишь когда жена умолкла, Тэвис заметил, что во время этой краткой речи затаил дыхание. В груди саднило. Он не был уверен, что Робина не всадит кинжал в сердце графа, если решит, что это спасет ее дочь. Робина была женщиной с открытым сердцем, волевой и сильной духом. Тэвис любил ее всей душой. Родись она мужчиной, Робина стала бы самым доблестным воином Шотландии. Многие мужчины не смогли бы смириться с ее прямотой и готовностью померяться с ними силой. Захотели бы подчинить ее, растоптать в ней то, что делало ее столь неповторимой. Робина не отличалась кротостью, и Тэвис каждый день благодарил за это Бога и никогда не жаловался. Она принадлежала ему, Тэвис любил ее такой, какая она есть.

Однако сейчас он ощутил беспокойство. Робина вела себя уж слишком любезно и покладисто. Ее улыбка нервировала Тэвиса. Может, она задумала отравить питье графа? Или, провожая в отведенные гостю покои, вонзить ему кинжал меж ребер? Возможно, и то и другое. Когда речь шла о детях, Робина была беспощадна.

— Я покажу графу его покои, — заявил Тэвис, прежде чем это успела предложить жена. — Прикажи отнести туда еду и напитки, чтобы наш гость смог отдохнуть с дороги.

Не успели они подойти к лестнице, как в главный зал влетел дозорный с башни, однако, завидев графа, застыл на месте, но быстро взял себя в руки и почтительно поклонился.

— Лэрд, прибыл посланец от Монтгомери. Он сообщил, что тан и его свита к ночи будут здесь.

Робина плотнее сжала губы, но, к ее чести, сохранила спокойствие и только стиснула кулаки.

Граф приподнял бровь и, словно забавляясь, обратился к Тэвису:

— Можно подумать, что Грэму Монтгомери не терпится заполучить свою невесту.

Желваки заиграли на скулах Тэвиса. Мысль о том, что дочь окажется в руках Монтгомери, вызывала у него отвращение. Супруги обменялись горестными взглядами. Стало абсолютно ясно, что им не спасти дочь, разве что объявить войну и восстать против короля, но это приведет к уничтожению клана Армстронгов.

Любимая дочь или жизнь всех до единого родственников, которые полагаются на их защиту?

Человек не должен стоять перед подобным выбором.

Глава 5

Эвелин сидела на вершине холма напротив замка, наблюдала, как внушительная кавалькада воинов Монтгомери приближается к подъемному мосту, и невольно задавалась вопросом: позволит ли отец всем этим воинам проникнуть в замок или оставит большую часть вне стен?

А может, Грэм Монтгомери не согласится подвергнуть себя опасности, оказавшись в стане врага без надежного сопровождения?

Эвелин вглядывалась в авангард колонны, пытаясь отыскать человека, который станет ее мужем. Все выглядели крупными, массивными, в руках щиты, многие с обнаженными мечами. В доспехах их было не различить.

Кавалькада не выглядела свадебной процессией, скорее эти всадники напоминали посланцев войны.

Эвелин содрогнулась, обхватила себя за плечи и вся сжалась, надеясь, что ее не заметят. Мать станет ее искать. Братья — тоже. Она намеренно не пошла на свое обычное место, потому что Броуди непременно отправили бы за ней. Это место она выбрала потому, что отсюда открывался отличный вид на… ее будущее.

От группы всадников отделились трое и поскакали вперед. Один из них наклонил голову и как будто что-то крикнул стражникам. Эвелин хотела бы знать, что именно. Наверное, крик был громким. Такой крупный мужчина не станет шептать. Должно быть, все, кто слышал его, до смерти перепугались. Несколько лошадей за его спиной шарахнулись в сторону, но всадники их усмирили.

Эвелин опустила подбородок на колени и стала смотреть, как подъемный мост медленно опускается.

Жених. Он явился, чтобы разлучить ее со всем, что она знала и любила. Только здесь она чувствовала себя в безопасности. Здесь все любили ее и баловали.

Но разве прежде она не мечтала о новой жизни, о приключениях? О том, чтобы увидеть другие места, увидеть мир за стенами замка? Ведь она никогда не бывала за границей владений Армстронгов.

Когда-то она охотно согласилась на помолвку с Йеном Макхью. Вспыхивала от волнения и радости, мечтала о муже, детях, собственном замке, где она станет хозяйкой. Планировала будущее, визиты в крепость родителей. Надеялась, что они навестят ее во владениях мужа, когда родится их первый ребенок. Сколько радости и счастья их ждет!

Но все фантазии испарились, как только Йен заговорил о своих намерениях относительно Эвелин. Мечты сменились кошмарами, от которых она никогда не надеялась избавиться.

Эвелин не хотела скрываться здесь, словно бы прячась за спины отца, матери и братьев. Не хотела, чтобы люди считали ее совсем пустым местом. Но больше всего она не хотела расставаться со своей прежней мечтой о будущем. И что теперь? Она столько сделала, чтобы навсегда остаться под защитой семьи в доме отца, но вот пришел день, когда ее вынудят покинуть свое убежище и шагнуть в новую жизнь.

Конечно, в своем воображении Эвелин иначе представляла расширение жизненных горизонтов, но сейчас у нее не было выбора. Может быть, стоит извлечь хоть немного пользы из безвыходного положения?

Мать была в отчаянии. Отец так озабочен и мрачен, что никто не решался обращаться к нему без крайней необходимости. Даже братья с трудом держали себя в руках. Казалось, на замок опустилась черная туча. С той минуты, когда гонец сообщил, что Монтгомери прибудут к ночи, в замке поднялась невообразимая суета.

Эвелин выскользнула незаметно, но сейчас ее, должно быть, уже ищут. Возможно, для того чтобы спрятать. А может, представить мужчине, который станет ее мужем.

Эвелин достаточно прочитала по губам, чтобы понять: в присутствии графа любой акт неповиновения королевскому приказу будет расценен как объявление войны королю.

Закончив рассматривать всадников клана Монтгомери, Эвелин опустилась спиной на землю, на мгновение прикрыла глаза и подставила лицо теплым лучам солнца. Потом снова открыла их и устремила взгляд в небесную синеву с мягкими белыми облачками.

Здесь она могла ненадолго укрыться от неизбежного. Здесь ее окружает покой и полная тишина, но в самых глубинах памяти всплывают воспоминания о звуках музыки. Глядя на это безбрежное синее полотно, Эвелин могла бы поклясться, что в ушах у нее звучит музыка.


— Посмотри на холм! Вон там, справа! — резко окликнул Грэма Тиг.

Грэм повернул голову в указанном направлении. Подъемный мост опускался медленно и со скрипом.

Грэм едва не упустил легкую фигурку, снова поймал ее взглядом и с удивлением обернулся к Тигу: что брат хотел ему показать?

— Там человек? — настороженно спросил Тиг. — Что он делает один на холме?

— Боишься, что она спустится и выкинет тебя из седла? — хохотнул Боуэн.

— Она? — недоверчиво спросил Тиг.

— Это девчонка, — подтвердил Боуэн и кивнул в сторону желтоватого пятнышка на холме.

Грэм снова обернулся:

— Как ты можешь разглядеть это на таком расстоянии?

Боуэн окинул братьев насмешливым взглядом и с иронией покачал головой.

— Думаете, мужчина будет скакать по траве в желтом платье?

Тиг состроил презрительную мину.

— Ну, это же Армстронги. Так что, думаю, все возможно.

Воины вокруг них расхохотались.

Подъемный мост наконец с грохотом ударился о землю. Всадников окутало облако пыли. Когда Грэм снова взглянул на холм, девушка уже скрылась. Как она сумела так быстро исчезнуть?

Он послал лошадь вперед, готовый к неминуемому противостоянию. Грэм предпочел бы сразиться с втрое превосходящим его противником, чем покорно лезть в самое логово Армстронгов, чтобы связать себя с ними узами родства.

Мысль об этом была ему отвратительна. Его отец перевернется в гробу. Для всех Монтгомери это будет черный день, память о котором надолго сохранится в истории клана. Если бы Грэм мог, то приказал бы уничтожить всякое упоминание о нем в письменных источниках и устных сказаниях. Но с женой так не поступишь. Даже если искушение очень велико.

Грэм въехал в ворота замка. Во внутреннем дворе его ждал Тэвис Армстронг в компании графа Данбара. Грэма не удивило присутствие королевского посла, хотя он ждал, что Александр сам явится на церемонию, раз уж она так важна для него.

Грэм приблизился и, оставаясь в седле, в упор посмотрел на вождя Армстронгов. Тэвис ответил ему таким же мрачным взглядом. Рядом с ним вдруг появились оба его сына. Правда, Грэм не знал, кто из них кто. В последний раз, когда ему попались юные Армстронги, он прогнал их после короткой потасовки на ничейной земле — узкой полосе между границами Монтгомери и Армстронгов. Эта земля принадлежала Макалпинам, но те давно уже забросили ее из-за близости владений враждующих кланов. Участок совсем небольшой, просто клочок пустоши, так что потеря была невелика, и Макалпины предпочли держаться подальше от междоусобицы.

Тэвис сжал кулаки, отчего Грэм испытал удовлетворение — небольшая, но победа. Пусть его, как послушного барана, заставили явиться во владения Армстронгов, но, черт подери, он не позволит ни одному из них запугать его.

Тэвис шагнул вперед, откашлялся и хрипло произнес:

— Добро пожаловать, лэрд Монтгомери. Приглашаем тебя и твоих братьев в дом. Ваши люди будут обеспечены всем необходимым. Для них установили палатки вдоль внешних стен. Еды и питья хватит на всех.

Несколько секунд Грэм хранил молчание, потом взглянул на братьев, подал сигнал спешиться и сам соскочил с коня.

Тэвис знаком приказал своим людям отвести лошадей в конюшни.

И вот враги, ощетинившись от неприязни, оказались лицом к лицу — воины Монтгомери и Армстронгов. Армстронги выглядели так, будто допустили в свое святилище самого дьявола. А может, так оно и было.

В истории обоих кланов такое свершилось впервые. Никогда не стояли они так близко друг к другу, не обнажая мечей и не проливая крови врага. Рука Грэма онемела от желания выхватить меч, спазм стиснул горло — так ему хотелось издать боевой клич.

— Мне это не по душе, — спокойно, но со стальной ноткой в голосе произнес Тэвис. — Видит Бог, все во мне восстает против этого безумия.

Грэм кивнул, давая понять, что понимает чувства старого лэрда, и, заговорив, высказался с такой же прямотой:

— Я не больше твоего стремлюсь к этому.

— Ты ничем не жертвуешь, — рявкнул Тэвис. — Ты-то чем недоволен? Забираешь мою дочь и ничего не даешь взамен!

Грэм приподнял бровь, изо всех сил стараясь сдержать поднимающуюся в груди волну гнева и не броситься на Тэвиса. Перед глазами возникло лицо отца, а Грэм стоял и невидящим взором смотрел на человека, отец которого виноват в его смерти.

— Думаешь, я ничего не теряю? Мне навязывают убогую жену, которая никогда не родит наследника. Я многое теряю. Теряю все!

— Она не убогая! — проревел один из сыновей Армстронга и шагнул вперед.

В тот же миг Тиг и Боуэн выхватили мечи и встали перед Грэмом, заслоняя его своими телами. Их мышцы дрожали от напряжения, и Грэм видел, каких усилий им стоит сдержаться и не зарубить Армстронгов на месте.

Положение было крайне опасным. Обе стороны жадно искали предлог, чтобы пролить кровь врага.

— Прекратить! — прорычал граф Данбар. — Король будет весьма недоволен. Ему нужен мир, и мир он получит. После заключения брака оба клана принесут друг другу клятву, подписав договор кровью. Любое его нарушение будет расцениваться как преступление против короны. Земли клятвопреступников конфискуют, их самих объявят вне закона и станут преследовать соответствующим образом.

— Броуди, уймись! — одернул Тэвис взревевшего от ненависти сына. — Эйден, спрячь меч.

Броуди бросил на Грэма такой разъяренный взгляд, что казалось, он хочет поразить пришельца на месте. Грэм ответил ему неспешной ухмылкой, словно говоря: «Только попробуй!»

— Она стоит десяти таких, как ты, — отступая на шаг, пробурчал Броуди.

Они с Тигом медленно спрятали оружие в ножны, но не убрали рук с эфесов.

Тэвис поднял руку. Лицо его вдруг показалось усталым, на лбу проявились морщины — признаки возраста. Казалось, этому человеку приходится вести войну с самим дьяволом, но Грэм не ощутил к нему никакого сочувствия, ведь отец Тэвиса убил его собственного отца, а клан потерял так много людей из-за действий Армстронгов.

— Проходите в замок, — сказал он таким тоном, что было ясно, сколько усилий потребовалось для этого приглашения. — Миледи, моя жена, предложит вам напитки и угощение, чтобы вы подкрепились с дороги.

— К тому же мне не терпится увидеть мою будущую супругу, — с иронией в голосе ответил Грэм.

Броуди сжал зубы, но Тэвис утихомирил его мрачным взглядом и жестом пригласил Грэма и его братьев в замок. Все прошли в главный зал. Граф встал между двумя враждебными группами.

Отложив в сторону шитье, с кресла возле камина поднялась хрупкая женщина. Было ясно, что это жена Тэвиса, хотя по ее внешности никто не сказал бы, что это дама солидного возраста.

Хозяйка явно пыталась скрыть страх, тем не менее он явственно читался на ее лице. Грэм почувствовал возмущение — ему в жизни не приходилось поднимать руку на женщину. Пусть это жена его врага, ей все равно подобает уважение, присущее ее положению.

— Миледи, — произнес он и отвесил низкий поклон. Потом протянул руку к ее руке и поднес к губам.

Дама позволила гостю почтительно поцеловать ее.

— Вы Грэм Монтгомери, — напряженным голосом сказала она.

— Да, Грэм Монтгомери, — торжественным тоном подтвердил он, — а вы леди Армстронг.

— Робина, — поправила гостя дама. — В конце концов, мы станем… одной семьей, — запнувшись, сказала она, и черты ее исказились от боли.

Сказать по чести, при этих словах Грэм испытал не меньшую боль. Одной семьей? Никогда!

— Ну хорошо. Значит, Робина. — И он обернулся к братьям: — Это мои братья, Боуэн и Тиг.

— Но ведь у вас есть еще и сестра, правда? — спросила Робина.

Лицо Грэма окаменело.

— Я никогда не привез бы ее сюда. Она дома и под надежной охраной. Она еще слишком молода, и я бы ни за что не поставил ее в… опасное положение.

— А вот я вынуждена отослать свое дитя в самое логово наших врагов, — едва слышно прошептала Робина.

— Миледи, я не воюю с женщинами. Ваша дочь не погибнет ни от моей руки, ни от руки кого-либо из моих близких. Как жене лэрда ей будет оказываться все надлежащее уважение.

По всей видимости, эти слова не смягчили Робину — она едва сдерживала слезы.

Грэм повернулся и оглядел почти пустой зал. Казалось, все Армстронги в предвкушении приезда Монтгомери предпочли убраться с глаз долой. В зале присутствовали сам Грэм с братьями, граф Данбар, Тэвис, его жена и сыновья.

Грэм сосредоточил внимание на Тэвисе. Ему не хотелось расстраивать хозяйку еще больше. В конце концов, она не виновата в грехах мужа и его родственников.

— Я бы желал увидеть девушку, которая должна стать моей женой. Перед венчанием нам следует познакомиться.

— Лэрд Монтгомери, — вмешалась Робина, снова привлекая его внимание к себе. На ее лице возникло умоляющее выражение. — Прошу позволить мне откровенно рассказать о моей дочери, прежде чем вы ее увидите.

— Говорите, миледи. Вы не можете меня обидеть, если намеренно этого не захотите.

— Вам никто о ней не рассказывал?

— Он назвал ее ненормальной! — прорычал Броуди с противоположного угла зала.

Робина побледнела, но Грэм не понял — от гнева или от огорчения.

— Я слышал, что она… нездорова. — Грэм постарался выразиться как можно мягче.

— Говори прямо! — рявкнул Тиг. — Всем известно, что девица полоумная и не сможет выносить наследника. Эта свадьба — безумие. Она не решит никаких проблем.

В этот миг Грэму показалось, что если бы Робина была вооружена, то убила бы его младшего брата. Он не раздумывая шагнул, чтобы заслонить Тига и избежать столкновения.

Броуди что-то выкрикнул. Тэвис повернулся к Тигу. По залу разнеслись гневные вопли и оскорбления. Только присутствие графа предотвратило кровопролитие.

— Достаточно! Очистите зал! — приказал он сыновьям Армстронга и братьям Грэма. — Вон отсюда! Дайте все обсудить с глазу на глаз.

— Я не оставлю брата в этом змеином гнезде, чтобы его здесь убили! — крикнул Боуэн.

Грэм поднял правую руку.

— Я здесь под надежной защитой, Боуэн. Выйди. Сходи к нашим людям. Проверь, чтобы все было как должно. Чем скорее мы с этим покончим, тем быстрее вернемся на свои земли.

Его братья и сыновья Армстронгов с недовольным ворчанием покинули зал.

Грэм обернулся к Робине:

— А теперь, миледи, говорите. Я начинаю терять терпение.

Тэвис приблизился к жене и встал рядом, как будто провоцируя Грэма выразить ей неуважение взглядом или словом.

— Эвелин… она другая. Видит Бог, она не дурочка. Я сама до конца не понимаю, что на нее подействовало. В юности, три года назад, она упала с лошади в ущелье. Прошло три дня, прежде чем мы ее нашли.

Грэм нахмурился.

— Значит, вы утверждаете, что она не родилась такой? Что ее недуги, какими бы они ни были, случились из-за того падения?

— Именно так. Она не родилась такой. На свете не было ребенка милее Эвелин. Умненькая, сообразительная, жизнерадостная и веселая. Она для любого стала бы завидной женой. Но после того падения она долго болела и так и не стала прежней. Она не разговаривает. Не сказала ни слова с тех пор, как очнулась после двухнедельного беспамятства.

— Это все? Значит, она не разговаривает? — Некоторые мужья обрадовались бы подобному подарку.

Робина покачала головой.

— Я пытаюсь объяснить, что она не сможет стать тебе настоящей женой. Ты не можешь обращаться с ней как с обычной женщиной. Пожалуйста, если в твоем сердце есть хотя бы тень жалости, будь к ней добр и оставь ее в покое. Нельзя наказывать девушку за грехи родственников.

Грэм ощутил, как в сердце разгорается гнев, как закипает кровь. Его лицо напряглось.

— Я не воюю против женщин и невиновных, — процедил он. — И я не желаю повторять этого снова.

— Монтгомери, клянусь тебе всем, что свято: если с моей дочерью произойдет что-то дурное, пока она будет находиться на твоем попечении, ты не уйдешь от возмездия, куда бы ни спрятался, в какую бы пещеру ни зарылся! — прорычал Тэвис. — Мы явимся за тобой всем войском, всем нашим кланом и со всеми союзниками.

— Я бы разочаровался в тебе, если бы ты поступил иначе, — отрезал Грэм. — Давай прекратим бессмысленные пререкания. У меня не больше желания брать в жены больное дитя, чем у вас отдавать ее за меня замуж. Но ни у вас, ни у меня нет выбора. Лучше покончить с этим до того, как случится что-нибудь непоправимое.

— В этом мы все согласны, — раздался голос стоявшего в отдалении графа Данбара. — Ты обозначил свою позицию, Тэвис. Говорить больше не о чем. Приведи сюда свою дочь, чтобы Грэм познакомился с невестой.

Глава 6

Эвелин почувствовала, как земля под ней задрожала. Подняв голову, она пыталась рассмотреть, кто скачет вверх по склону, на котором она прячется, и увидела, как Броуди из седла внимательно оглядывает окрестности. Когда взгляд брата ее нашел, Эвелин прочла в его глазах явное облегчение.

Он легко спрыгнул на землю, бросил поводья, чтобы конь мог пощипать траву, и направился к сестре. Когда он подошел ближе, Эвелин смогла прочесть по его губам:

— …Тебя ищут повсюду, Эвелин. Я так… мы все за тебя волновались. Мама совсем расстроилась. Боялась, что ты от страха убежала из замка.

Эвелин нахмурилась. Когда-то она действительно могла поступить столь эгоистично и трусливо, но больше такое не повторится. Конечно, она может трепетать от нависшей над ней угрозы брака, но все же сумеет встретить будущее с высоко поднятой головой и перед семьей ничем не выкажет своего страха. В этом состоит ее долг.

Броуди подал ей руку, помог встать, а потом, к удивлению Эвелин, крепко обнял, прижал к груди и долго-долго удерживал в объятиях.

Эвелин подчинилась, испытывая удовольствие от этого проявления привязанности. Конечно, Броуди всегда был с ней ласков. Из всех родных он выражал свои чувства наиболее открыто и никогда не обращался с ней как с неполноценной. Для него она всегда была лишь младшей сестренкой.

На сей раз все обстояло иначе. Казалось, в утешении нуждается именно он, а не она. Эвелин обняла брата за талию и стиснула изо всех сил. Разумеется, объятие получилось не очень мощным, ведь она не могла обхватить его мускулистое тело целиком.

Эвелин знала, что Броуди разговаривает с ней, и чувствовала, как вибрирует его грудь, но не хотела прерывать объятие и отодвигаться, чтобы прочесть по губам слова.

Наконец Броуди отстранился, взял сестру за руку и хотел повести к дому. Эвелин остановилась, недоуменно нахмурилась и перевела взгляд на его скакуна.

— Потом я кого-нибудь за ним пришлю. Не думал, что найду тебя так близко. Ты же знаешь, я не стану заставлять тебя ехать со мной верхом.

Эвелин оторвала взгляд от его губ и снова посмотрела на жеребца, который мирно щипал траву неподалеку. Она не испытывала ненависти к лошадям, а когда-то любила их больше всего на свете. Ненавидела она другое — неконтролируемый ужас, который охватывал ее, когда она оказывалась рядом с лошадьми, ощущала их запах, чувствовала мощь этих животных.

После несчастного случая она больше не ездила верхом и очень скучала по этим прогулкам. Ей недоставало ощущения полной свободы, когда скачешь по лугу с развевающимися волосами и ни о чем не думаешь. Теперь же одна мысль о том, чтобы сесть в седло, приводила девушку в содрогание: она ведь такая легкая, лошади ничего не стоит сбросить ее на землю.

Броуди слегка подтолкнул ее в сторону замка, потом потянул за руку. Тысячи вопросов роились в голове Эвелин, но она не знала, как заставить его понять, что ей нужны сведения о гостях.

Как выглядит вождь клана Монтгомери: нелепо? Страшно?

Она застыла на месте, высвободила свою руку, кивнула в направлении замка, потом, изображая вопрос, выразительно подняла брови.

Броуди поджал губы и резко выдохнул, слегка надув щеки, потом отвел взгляд, запустил руку в волосы и лишь тогда рискнул посмотреть на сестру. Его глаза светились печалью, тревогой и любовью.

— Прибыл Монтгомери. Он хочет тебя видеть. Он решил не оставаться у нас дольше необходимого. Граф Данбар поддерживает его желание. Боится того, что может произойти, если Армстронги и Монтгомери слишком долго будут рядом.

Эвелин приложила палец к губам брата и отрицательно покачала головой. Потом улыбнулась, не желая, чтобы он печалился. Сейчас ей, как никогда, захотелось набраться храбрости и заговорить. Сама не зная, что вылетит из ее губ, Эвелин решилась и уже разомкнула губы, чтобы издать те гортанные звуки, из которых, как она надеялась, сложатся слова, но тут брат резко отвернулся, поднял руку и что-то крикнул. Эвелин, конечно, не услышала, но почувствовала движение его тела и проследила за взглядом. Оказалось, вдалеке стоит Эйден и жестами показывает, чтобы они возвращались в замок.

Броуди положил ей руку на талию и подтолкнул к замку. Эвелин видела, что он что-то говорит ей, но ее мысли были всецело прикованы к замку, и она не пыталась вникнуть в его слова. Она знала, что именно в такие моменты ее воспринимают как полоумную, ведь она не отзывается и никак не реагирует на чужие слова. Броуди мог говорить что угодно, она все равно ничего бы не узнала.

Эйден встретил их хмурым взглядом. Эвелин поняла, что последуют упреки, и отвернулась — если она не увидит его слов, то их для нее и не будет.

Не то чтобы Эйден был к ней когда-нибудь слишком строг, просто он не так терпелив, как Броуди. И он всегда о ней беспокоится. Будь это в его власти, Эвелин и шагу не сделала бы за пределы крепости. Она всегда помнила, что именно Эйден нашел ее в ущелье. И он больше всех испугался, подумав, что она умерла.

Эвелин вернулась в крепость. Братья шли по бокам, и пришлось признать, что этот эскорт придавал ей храбрости, ибо под их охраной ей ничего не могло угрожать.

Ступив в зал, она застыла на месте. Взгляд тотчас отыскал человека, который обладал здесь наибольшей властью. Было абсолютно ясно, по крайней мере для Эвелин, кто из этих людей вождь клана Монтгомери. Власть казалась неотъемлемой принадлежностью этого человека и окружала его почти различимой для глаз аурой.

Эвелин нервно сглотнула. Ее ладони сделались влажными. Перед ней был по-настоящему крупный мужчина. Крупнее, чем даже ее братья. Широкоплечий, с широкой грудью и узкой талией. И мощными, мускулистыми ногами, которые в обхвате были шире, чем стан самой Эвелин. Возможно, ее первое впечатление было слегка преувеличенным, но он показался ей человеком-горой.

Его взъерошенные каштановые волосы прикрывали шею и завивались на кончиках. Обстрижены они были как попало и торчали в разные стороны. В отличие от его братьев — Эвелин, во всяком случае, решила, что двое мужчин рядом с ним его братья, — Грэм стриг волосы довольно коротко.

Один из сопровождавших его воинов оказался очень красив, но ничего женственного в этом воине не было. Эвелин не заметила в нем ни единого недостатка. Волосы черные как вороново крыло, ярко-синие глаза… Эвелин в жизни не видела такого красивого лица — просто глаз не оторвать.

Второй воин по другую сторону Грэма ростом не уступал обоим братьям и был очень похож на красавца брата. Честно говоря, из них троих Грэм обладал наименее привлекательной внешностью. Женщины не стали бы восхищаться его лицом, а поэты и барды — слагать стихи о его красоте, но именно он притягивал взгляд Эвелин. Черты лица, обманчиво небрежная поза — все пробуждало в ней любопытство. Грэм, не столь красивый, как младшие братья, приковывал к себе внимание чем-то иным, и Эвелин вглядывалась в него снова и снова.

Постороннему взгляду вождь клана мог показаться расслабленным, но Эвелин чувствовала, как он напряжен и в любую минуту готов к нападению.

И тут случилось нечто поразительное. Эвелин, почти спрятавшись за спины братьев, с любопытством озиралась вокруг и вдруг ощутила в ушах странную вибрацию. Очень слабую, настолько слабую, что Эвелин засомневалась — не вообразила ли ее сама? Но нет, вибрация возникла снова — глубокий, звучный тембр. Голос! Очень низкий, похожий на звуки, которые она временами все же могла слышать, хотя никогда не была уверена, что они реальны. Ей казалось, что это лишь воспоминания о звуках, наполнявших ее мир до того, как этот мир онемел.

Она слегка раздвинула братьев, чтобы оглядеть зал внимательнее и найти источник волшебного звука.

В этот момент остальные заметили присутствие девушки и посмотрели в ее сторону. И тут Эвелин увидела, что губы Грэма шевелятся. Она слышала его голос!

Не думая о приличиях, Эвелин бросилась вперед, чтобы оказаться как можно ближе к источнику звука, рождающего чудесные ощущения в ушах.

Но как только она оказалась перед Грэмом, его губы прекратили двигаться и сурово сжались. Он мрачно смотрел на нее, как будто принял за дурочку.

Щеки Эвелин вспыхнули. Она смущенно опустила взгляд. Конечно, он решит, что она полоумная! Грэм наверняка слышал всякие разговоры, а тут она выскочила перед ним как ненормальная. Даже не умылась и не переоделась для встречи с будущим мужем. Должно быть, он сочтет такое поведение ужасно грубым.

Эвелин сделала шаг назад. Ее пальцы дрожали, но все же она решилась еще раз взглянуть на Грэма в надежде, что тот снова заговорит хотя бы для того, чтобы высказать неудовольствие. Она жаждала вновь ощутить в ушах странную дрожь, которая разрушала бесконечную, удушающую пустоту, в которой она жила.

Грэм впился глазами в тоненькую фигурку посреди зала, отметил порозовевшие щеки, мелькнувший в глазах стыд.

Видит Бог, она была поразительно хороша! У него дух захватило от ее красоты. Он и не представлял, что его невеста окажется такой красавицей.

Девушка была очень стройной, почти хрупкой. Наверное, он мог сломать ей кости, просто стиснув как следует. Волосы Эвелин напоминали о солнечном зайчике, но были, пожалуй, чуть-чуть светлее. Златовласая блондинка с самыми синими глазами, какие Грэм только видел! Ее глаза напомнили ему глаза Боуэна, которые тот унаследовал от матери. Их окаймляли длинные черные ресницы, от которых сами глаза казались еще больше на маленьком лице девушки.

Грэм ожидал увидеть ребенка. Ну почти ребенка. Однако перед ним была не девочка на пороге юности, а настоящая женщина с мягкими изгибами бедер и развитой, хотя и не очень большой грудью — совсем не как бутоны у девочек-подростков.

Ему пришлось напомнить себе, что она ненормальная. Во всяком случае, не совсем нормальная женщина. Пока он даже не понимал ни природы, ни степени имеющихся у нее отклонений. Узнать предстояло еще очень многое…

Грэму не понравилось безрадостное выражение ее лица. У него защемило в груди. Может быть, она боится, что он откажется от нее? Отвергнет перед лицом Армстронгов и Монтгомери?

И раздражение из-за союза, который навязал ему король, здесь ни при чем. Просто сама мысль, что он причинит боль столь пленительному созданию, была ему неприятна. Она не виновата в том, что с ней произошло, и в том, что стала пешкой в королевской игре.

— Полагаю, что вы Эвелин? — как можно мягче произнес Грэм.

Девушка вздернула подбородок. К удивлению Грэма, она улыбнулась, ее глаза вспыхнули, все лицо осветилось. От ее красоты у Грэма перехватило дух.

— Я Грэм Монтгомери. Я ваш будущий муж.

При этих словах девушка слегка всхлипнула. Стало ясно, что она понимает, что происходит, хотя бы в целом. Наморщив лоб и слегка наклонив голову набок, она разглядывала его своими поразительно синими глазами. Этот пристальный взгляд смутил Грэма. Он нахмурился. Глаза девушки расширились, она поспешно шагнула к отцу.

Черт возьми, он вовсе не хотел напугать ее! Грэм обернулся к графу Данбару, чтобы выплеснуть свое недовольство, и заметил, что того все происходящее забавляет. Грэм окончательно рассердился. Но тут, к его изумлению, Эвелин сделала шаг вперед, вложила свою маленькую ладонь в его огромную руку и доверчиво переплела тонкие пальцы с его грубыми пальцами. Грэм отвернулся от графа, чтобы взглянуть на невесту, и она ответила ему радостной улыбкой, блеснув ровными зубами.

Лэрд Армстронг издал такой мощный возглас, что звук раскатился по всему залу. Робина зажала ладонью рот. А братья Эвелин явно рассвирепели.

Какие бы опасения ни вызывал у Армстронгов этот брак, их дочь, очевидно, не испытывала ничего подобного.

Глава 7

Думая о происшедшем, Эвелин не до конца понимала, что именно изменило ее отношение к Грэму Монтгомери. Ее порыв был внезапным, и, возможно, ей придется о нем пожалеть. Но ведь свадьбу нельзя отменить. Эвелин прожила на свете достаточно, чтобы это понять. Такова ее судьба — значит, нужно смириться.

Грэм заворожил Эвелин. Она не разбирала слов, но его голос отдавался в ушах низким рокотом. Приятным. Как будто луч света проник в темный, беззвучный мир. В ее жизни были и другие звуки, но Эвелин всегда считала, что воображает их, а теперь вдруг задумалась: неужели она действительно способна что-то слышать?

Она напряженно хмурилась, не обращая внимания на то, что говорила ей мать. Видимо, она слышит только низкие, глубокие звуки. Это точно. Эвелин не помнила, чтобы хотя бы раз слышала женский голос с тех пор, как с ней произошло несчастье. Никакого визга, высоких тонов, никакой музыки. Эвелин печалило больше всего то, что музыка была для нее потеряна.

С низкими звуками иначе. По временам Эвелин могла поклясться, что слышит какие-то шумы, когда ее брат Броуди сердился и явно повышал голос. А однажды, когда отец разозлился на нее за то, что забрела слишком далеко от крепости, Эвелин была почти уверена, что слышала или по крайней мере ощущала в ушах вибрации от его крика.

Во всем этом крылась какая-то загадка. Эвелин хотелось пойти и отыскать своего будущего мужа, чтобы он поговорил с ней. Все, что угодно, будет лучше, чем оглушительная тишина, поймавшая ее в свои силки. Любой звук, пусть даже самый незначительный, для нее драгоценен.

Перед глазами возникла мать, схватила за плечи и слегка тряхнула.

— Дочь моя, ты меня слушаешь?

Эвелин растерянно заморгала. Они стояли в покоях матери, где Эвелин мерила подвенечное платье.

Готовясь к церемонии, Робина подняла на ноги весь замок. Не менее шести женщин занимались шитьем, чтобы свадебное платье было готово вовремя.

— Что ты делала за стенами? — с тревогой спросила Робина. В ее глазах отражалось не только беспокойство за дочь, но и искреннее любопытство. — Ты должна научиться сдерживать свои порывы, — наставительным тоном продолжила она. — С Грэмом Монтгомери не шутят. Не знаю, что бы он сделал, если бы ты нарушила приличия таким образом в его замке. Нам неизвестно, что он за человек. Он клянется, что не имеет привычки обижать женщин, но характер мужчины познается не сразу. Ты должна это понять.

При этих словах Эвелин нахмурилась. Рассмотрев Грэма как следует, она уже не считала будущего мужа чудовищем. Черты его лица были словно высечены из камня. Люди могли бы сказать, что такой, как Грэм, способен разорвать человека на части за один кривой взгляд. Однако Эвелин ощущала в нем нечто иное, но пока не разобралась, что именно. Одно знала точно — к ней он проявил чрезвычайную доброту и терпение. Не упрекнул за нелепое вторжение. Не потребовал, чтобы она удалилась.

Не обиделся на излишнюю смелость. Говорил с ней мягко. Монстр, замысливший худое по отношению к будущей жене, не мог бы произнести таких слов. В этом Эвелин не могла ошибаться.

Правда, она не слишком хорошо разбиралась в людях. Нельзя отрицать, что она намеренно избегала людей, не желая видеть их страх, ощущать насмешки. Круг ее близких составляли только родители и братья. С посторонними она почти не общалась.

Тем не менее Эвелин была уверена, что не ошиблась в отношении Йена Макхью, и постоянно напоминала себе об этом, а ведь Йен сумел обвести вокруг пальца даже ее отца, не говоря уже о братьях.

Эвелин взяла мать за руки и притянула их к своему сердцу. Робина удивленно нахмурилась. Дочь стиснула ей руки, потом наклонилась и поцеловала в щеку. Когда Эвелин отстранилась, Робина с тревогой заглянула в ее лицо, но вдруг ее осенило:

— Ты ведь хочешь этого, правда? Хочешь выйти замуж за Грэма Монтгомери?

Эвелин снова сжала ей руки и медленно кивнула.

Робина бессильно опустилась в кресло возле маленького столика.

— Никогда бы не подумала. Я так боялась. Мне не хочется, чтобы ты уходила от нас, лишилась нашей заботы. Ты ведь наше дитя, Эвелин.

Мать выглядела такой несчастной, что у Эвелин защемило сердце. От жалости у нее опустились уголки губ.

— Мне следовало догадаться, — продолжила Робина. — Следовало понять, что ты захочешь того же, чего хотят все нормальные девушки, — мужа, детей, самостоятельной жизни. Но я не могла себе представить, что ты на это способна — способна осознать свой долг. Ты действительно все понимаешь, Эвелин?

Мать подняла на нее встревоженный взгляд, стараясь прочесть правду по лицу дочери, по выражению глаз.

Эвелин понимала, что многого не знает. Конечно, она справлялась с бытовыми проблемами, но кое-какие вещи ей никогда не объясняли. Однако ей не хотелось огорчать мать еще больше, и она не стала отрицательно качать головой. Ведь замужество не может быть таким уж сложным делом, правда? Она всю жизнь видела перед собой пример отца и матери. Мать твердой рукой вела домашнее хозяйство и умела справляться с отцом так, как ей было нужно. Конечно, у самой Эвелин не было опыта, ей не доводилось применять свои знания в жизни, но ведь это не значит, что она к этому не способна.

Эвелин посмотрела на мать и просто кивнула. Пусть думает что хочет.

Робина вздохнула и устало потерла лоб.

— Я хочу, чтобы ты была счастлива. И подумать боюсь, что здесь ты счастлива не была. Мы пытались тебя защитить. Надеюсь, ты это понимаешь?

Эвелин улыбнулась, надеясь, что ее лицо сумеет выразить всю любовь, которую она испытывала к матери. Робина тотчас вскочила с кресла, порывисто шагнула к дочери и крепко обняла.

Теперь Эвелин не могла прочесть по губам слова матери, но это и ни к чему. Все, что нужно было знать, объяснили эти объятия.


— Нам надо поговорить, Армстронг, — заявил Грэм, стоя лицом к лицу с отцом Эвелин.

Тэвис ответил ему настороженным взглядом. Впервые за все время Грэм ощутил тень сочувствия к старшему противнику, но тут же подавил его. Армстронги не заслуживают его сочувствия. Они не проявляли милосердия к людям его клана, и сам Грэм тоже не знал жалости к ним.

— Садись. Выпьем эля, и ты выскажешь, что у тебя на уме.

Грэм сделал знак братьям оставаться на месте, а сам прошел с Тэвисом к большому столу на помосте в торце зала. Его удивила нежданная любезность Армстронгов — они решили усадить его на место, куда приглашают только почетных гостей.

Появилась служанка с кувшином эля и двумя кубками, поставила все на стол и тут же исчезла. Мужчины остались наедине.

Граф Данбар удалился. Видимо, полагал, что больше не будет никаких враждебных действий. Боуэн и Тиг стояли в противоположном конце огромного зала и с воинственным видом смотрели на двоих братьев Эвелин. Грэм бросил на них острый взгляд и мотнул головой на один из столов поменьше, показывая, что им следует сесть, потом обратил все свое внимание на лэрда Армстронга.

— Мы оба знаем, что ни один из нас не желает этого союза.

Тэвис стиснул зубы и хотел было заговорить, но взгляд Грэма его остановил.

— Но я буду обращаться с твоей дочерью хорошо, — продолжал гость. — Я окажу ей больше уважения, чем ты или твои люди выказывали моему клану.

Глаза Тэвиса гневно сверкнули, но он продолжал слушать Грэма, не проронив ни слова.

— Беседуя с леди, вашей женой, я сказал правду. Я не воюю с невинными, а ваша дочь, возможно, более невинна, чем большинство из нас. Ясно, что она другая. Можете не опасаться дурного обращения с моей стороны. У нее будет все, что ей нужно. Однако вы не должны считать наш брак приглашением являться в мои владения.

— Я должен отослать свою дочь и никогда ее больше не видеть? — грозно спросил Тэвис. — Как я узнаю, что ты держишь слово, если не увижу доказательств?

— Я позволю ей наносить вам визиты, но только когда это будет удобно и когда я буду знать, что не столкнусь с нечестной игрой. Но ни один из Армстронгов, исключая Эвелин, никогда не переступит наших границ. Я клянусь в этом самой страшной клятвой. Если случится иначе, прольется кровь.

— Тогда знай, что ни один из Монтгомери, кроме единственного сопровождающего для моей дочери, не вернется на мою землю. Сегодняшний день считай исключением, вызванным только повелением нашего короля, — сквозь зубы процедил Тэвис.

— Ясно, — отозвался Грэм. — Мы подпишем договор. Король получит то, что желает, но мы друг друга поняли. А теперь расскажи побольше об Эвелин. Она всегда ведет себя так странно?

Тэвис стал хмуриться, но Грэм поднял руку.

— Я не имею в виду ничего оскорбительного. Ты сам видел, что она подошла ко мне без страха. По вашему виду я решил, что это для нее необычно.

Тэвис мрачно кивнул.

— Необычно. В жизни не видел, чтобы она себя так вела. Эвелин очень застенчива и предпочитает быть одна. Должен сказать, меня это устраивает. Не все в нашем клане проявляют терпимость к ее недугу. Разумеется, я не допущу, чтобы над ней насмехались или еще как-нибудь обидели те, кто считает ее инструментом дьявола.

Брови Грэма поползли вверх.

— Инструментом дьявола?

— Ты же понимаешь, что люди думают, сталкиваясь с такими, как Эвелин. Глупо рассчитывать, что в твоем клане будет иначе. Для твоих людей у моей дочери два порока. Первый — то, что она Армстронг. Ее возненавидят за одно только происхождение. Второй — ее станут считать ненормальной, тронутой, порченой. Будут и другие слова — похуже. Опасная ситуация. Тебе придется быть начеку. Если глупые люди сочтут Эвелин исчадием сатаны, ее могут просто убить.

— А она правда такая? Ненормальная? — бесстрастным голосом спросил Грэм.

— Не знаю, — устало ответил Тэвис. — Иногда мне кажется, что она прекрасно понимает все, что происходит вокруг. Реагирует, когда мы говорим с ней. Разбирается в трудных ситуациях. Но бывает и по-другому. Тогда кажется, что мы для нее не существуем, что она живет в каком-то своем мире.

— Она вообще не говорит?

Тэвис кивнул.

— С того несчастного случая и последовавшей горячки — ни слова. Не знаю почему. Может, у нее была мозговая лихорадка, которая что-то повредила… А может, тот случай так ее напугал, что она даже говорить о нем не хочет. — С обеспокоенным видом Тэвис вдруг подался вперед. — Она не может ездить верхом. Не пытайся ее заставить.

Грэм нахмурился.

— Не может ездить верхом? Почему вы не позаботились о том, чтобы научить ее? У нас нет с собой повозки, чтобы доставить Эвелин в мой дом. Но, черт возьми, я не заставлю ее идти пешком!

— Дело не в том, что ее не учили. Когда-то она была прекрасной наездницей, лучшей и представить себе было нельзя. С самого раннего возраста она очень ловко управлялась с лошадьми. Они просто тянулись к ней. Эвелин могла заставить их сделать все, что угодно. И носилась на них быстрее ветра. Бывало, страшно меня пугала. Босая вскакивала на неоседланную лошадь и носилась по лугу с развевающимися волосами. Я всегда боялся, что она убьется, но девочка так радовалась, что у меня не хватало духу запретить ей. — Тэвис вздохнул. — А потом произошла эта история. Как раз этого я и боялся. Она упала. Жеребец испугался чего-то и сбросил Эвелин. Она скатилась в глубокую расселину и ударилась головой. Мы нашли ее только через три дня. К тому времени она уже была больна. Горячка не проходила две недели. После болезни Эвелин так и не стала прежней. Теперь она страшно боится лошадей. Ты должен это знать, чтобы никогда не пытаться посадить ее в седло.

— Черт возьми! Как же я отвезу ее в свой замок?! — воскликнул Грэм.

— Я дам повозку, — сказал Тэвис.

Грэм с досадой вздохнул. Еще одна головная боль! Король задумал этот брак, чтобы остановить кровопролитие, но Грэму он казался смертным приговором.

— Не знаю, станет ли она когда-нибудь тебе настоящей женой, — пробормотал Тэвис, и в его голосе Грэму послышались просительные нотки. — Не спеши с этим делом. Я готов на что угодно, только бы ее не обижали. Мы ею очень дорожим. Тебе достается настоящее сокровище, лэрд. Поверишь ты мне или нет, но ты получаешь нечто более драгоценное, чем золото.

Глава 8

Грэм поднялся в свои покои. Как почетному гостю, ему предоставили комнату в верхнем крыле, тогда как его братьям отвели место в большой общей спальне, где вдоль стен стояли кровати для многих воинов.

Комната Грэма располагалась рядом с помещением для графа Данбара, и Грэм решил, что именно граф настоял, чтобы нежеланному гостю оказали эту честь. Армстронги, разумеется, предпочли бы, чтобы он со своими людьми встал лагерем за стенами крепости. А еще лучше, чтобы Монтгомери никогда не ступали на их землю.

Грэм распахнул дверь, надеясь поскорее упасть в постель и отдохнуть после трудного дня. Завтра он женится и отправится домой, навстречу неизбежному будущему. Или его отсутствию. Грэм был не из тех, кто замыкается на мрачных мыслях, но сейчас он впервые испытал отчаяние. Рухнула мечта о наследнике, о том, чтобы передать свой титул и власть собственному сыну. Рухнула и надежда отомстить клану, виновному в смерти отца.

Шагнув в комнату, Грэм с удивлением понял, что свечи уже горят, а в камине пылает огонь. И удивился еще больше, увидев, что на краю постели сидит Эвелин и напряженно вглядывается в его лицо.

На ней было то же самое платье, что и днем. Леди Армстронг оделась подобающим образом, чтобы почтить гостей, пусть и незваных. Эвелин же встретила его в простом платье, которое ничем не отличалось от одежды других женщин клана Армстронгов. Но повседневный наряд не испортил впечатления, а лишь подчеркнул контраст между простотой платья и красотой девушки. Грэм решил, что в мире не существует одежды, которая могла бы повредить внешности Эвелин.

Казалось, Эвелин беспокоится, что ее вторжение рассердило Грэма. И он должен был рассердиться, ведь она нарушила его покой, а кроме того, неприлично девушке являться в покои жениха накануне свадьбы. Ее родственники придут в бешенство, если узнают, где она находится. К тому же может пострадать его собственная честь, которую Грэм так ревностно охранял.

Тем не менее он не мог заставить себя выказать незваной гостье свое неудовольствие. Еще не решив, что делать дальше, он прошел в комнату, закрыл за собой дверь и с минуту смотрел на Эвелин в мягком свете канделябров. На щеках его невесты вспыхнул легкий румянец.

Она была ангельски прекрасна. Грэм никогда такой не видел. И дело даже не в том, что он не встречал женщин красивее Эвелин. Нет, она была самой… Грэм нахмурился. Самой — какой?

Было в ней нечто такое, перед чем нельзя было устоять и что Грэм не сумел бы выразить словами. Ей недоставало умелой грации более зрелых женщин, но в то же время Эвелин не казалась слишком юной девушкой, на которую мужчина еще и не взглянет. Она была… такой как надо.

О Боже, неужели невеста вызывает в нем вожделение? Грэм рассердился. С ней следует обращаться мягко, по-доброму. Ясно же, что с девчонкой что-то не так, пусть он и не знает, до какой степени. А он сейчас смотрит на нее как на будущую жену со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Пусть она Армстронг! Нельзя же наказывать девушку за грехи родственников. Вероятнее всего, она вообще не сознает того, что происходит вокруг.

Разумеется, Грэм не желал считать кого-либо из Армстронгов жертвой, но у него хватало ума понять, что она не больше его самого заслужила, чтобы ей навязали этот брак.

Эвелин заберут из дома — единственной безопасной гавани, которую она имела. Разлучат с теми, кто любил и защищал ее, а Грэм уже понял, что в семье ею дорожили. Эвелин окажется во враждебном окружении. Разве может кто-либо из Армстронгов найти себе подобающее место в клане Монтгомери? Как бы он ни поступил, впереди одни трудности. Он сам получает нежелательную жену и сомнительное перемирие с Армстронгами, но Эвелин теряет больше всех.

Казалось, гостья устала от его пристального взгляда, слегка нахмурилась, затем встала, подошла ближе к Грэму и протянула руку к его лицу.

Грэм непроизвольно отшатнулся.

Обида затуманила глаза Эвелин. Уголки ее губ опустились. Она отдернула руку.

Раскаиваясь в том, что невольно причинил ей боль, Грэм взял ее руку и поднес к своему подбородку — месту, которого она только что почти коснулась. Он не понял ее намерения, но решил посмотреть, что получится.

Эвелин улыбнулась, и Грэм был опять поражен тем, как преобразилось ее лицо — как будто осветилось лучами солнца. Ее пальцы осторожно скользнули к его губам и шевельнули их вверх-вниз. С расширившимися глазами Грэм стоял и не понимал, что происходит.

Увидев, что он не реагирует, Эвелин нахмурилась, положила обе ладони ему на щеки и надавила так, что его губы выпятились.

Нахмурив лоб, она пристально смотрела ему в глаза, как будто пыталась сказать: «Ты что, не понимаешь?» Грэму стало ясно, что Эвелин хочет, чтобы он заговорил. Он едва не рассмеялся. Все относятся к ней как к дурочке, а тут она ведет себя так, как будто бессмысленный болван — он.

Она хочет, чтобы он заговорил. Грэм понятия не имел о чем, одно было ясно — надо что-то сказать.

— Эвелин, тебе не следует здесь находиться, — ласковым тоном сказал он. — Так не полагается. Если об этом узнает твой отец, то наверняка объявит мне войну, которая, без сомнения, приведет в негодование нашего короля.

Сдвинув брови, Эвелин бросила на него сердитый взгляд, потом качнула головой и подняла руки, как будто сказала: «А кто узнает?»

Она снова коснулась его губ, но на сей раз Грэм уже понимал, чего она добивается. Вздохнув, он подвел ее к креслу у очага и жестом пригласил сесть. Потом подтащил от окна небольшую низкую скамейку и устроился рядом.

Они сидели бок о бок, но не успел Грэм придумать тему для разговора, как Эвелин поднялась со своего места и сдвинула кресло так, чтобы оказаться напротив Грэма. Потом снова села и стала напряженно смотреть ему в лицо.

Никогда в жизни Грэм не чувствовал такого смущения. Язык у него словно одеревенел. Он не мог придумать, что сказать. Дело пошло бы легче, если бы она могла говорить. Тогда она стала бы задавать вопросы. Да, на вопросы он бы отвечал с легкостью, но самому найти тему…

Грэм не привык много говорить, а тем более вести легкую беседу. Он предпочитал краткость. Его братья шутя говорили, что заставить Грэма произнести несколько слов кряду все равно что протащить веревку в игольное ушко.

Ну что же, он будет говорить о браке. Раз завтра свадьба, можно считать, что это и есть единственная причина, почему Эвелин оказалась в его покоях. Надеялась развеять свои страхи? Выяснить, насколько страшен он для женщин?

Чувствуя, как его раздражает собственная неуверенность, Грэм откашлялся. Ему бы меч в руки и врага, чтобы сразиться. С этим бы он справился. Но с юной леди, которая сидит напротив и с нетерпением ждет, что он заговорит… Этому не учился ни он, ни его люди.

— Ты понимаешь, что завтра нас обвенчают? — ворчливым тоном произнес наконец Грэм.

Эвелин улыбнулась и кивнула. Это хорошо. Во всяком случае, она не бросилась вон из комнаты, как будто за ней гнались все псы ада. Тем не менее Грэм не был уверен, что она в полной мере осознает все последствия их брака.

— Ты понимаешь, что, как только церемония окончится, мы уедем из твоего… из этого замка и вернемся во владения Монтгомери?

Ее лицо омрачилось, но она снова кивнула.

— Правда состоит в том, что я понятия не имею, как с тобой обращаться, Эвелин Армстронг, — признался Грэм. — Я ведь еще не думал о женитьбе. А если бы думал, то выбрал бы девушку из собственного клана. Привыкшую к образу жизни Монтгомери. Умеющую вести хозяйство в замке. Мои люди…

Грэм на мгновение умолк, потому что Эвелин кивала и при этом не отрывала глаз от его губ. Но на ее лице было такое выражение — счастья? — что Грэм был изумлен.

Он решил не обращать внимания на странное поведение невесты и еще раз откашлялся, чтобы продолжить:

— Я со своими людьми каждый день тренируюсь. Как у вождя клана, у меня есть и другие дела. Ко мне приходят соплеменники, чтобы разрешить споры, рассказать о своих бедах, попросить совета.

Взгляд Эвелин выразил нетерпение. Она покачала головой, потом обвела рукой комнату, как будто пыталась включить в этот жест весь замок, и бросила на Грэма еще один нетерпеливый взгляд, как будто напоминала ему о том, что она дочь тана — вождя клана — и хорошо представляет себе обязанности лэрда.

Грэм вздохнул. Значит, ей неинтересно слушать про его занятия. Он не винил Эвелин. Должно быть, ей скучно, рассказ получился совсем не блестящий, но ведь он так не любит длинные разговоры.

— О чем бы ты хотела поговорить?

Вопрос мог показаться ей нелепым, ведь она-то говорить не могла, но тема, которую выбрал он, ей не понравилась.

Однако Эвелин еще раз улыбнулась, подалась вперед, направила на него палец, а затем прижала его к плечу Грэма.

— Обо мне? — недоверчиво спросил Грэм. — Ты хочешь поговорить обо мне? — Ему не удалось скрыть собственный ужас. О чем он станет говорить? Грэму казалось, что он предстал перед судом, перед лицом короля, присяжных и обвинителей и теперь ему предстоит дать отчет о своих действиях.

Как ей удалось привести его в состояние такой растерянности?

Эвелин широко улыбнулась, ее лицо озарилось радостью, и она решительно закивала в ответ.

Черт подери, надо, чтобы она ушла из его комнаты! Все происходящее здесь похоже на сумасшествие!

Но Грэм не мог смотреть на искорки в ее глазах, на эту чарующую улыбку и сохранять в сердце и разуме привычную уверенность. Найдется ли в Шотландии человек, который сумеет отказать этой несравненной красавице?

— Что ты хочешь узнать? — хриплым голосом спросил он, но тут же осознал, насколько глупо задавать вопросы женщине, которая не может выразить свою мысль. Он покачал головой. — Не обращай внимания. Я просто не подумал.

Эвелин явно ждала продолжения, а Грэм не знал, что сказать о себе. Он не привык копаться в своей душе, оценивать себя, свои предпочтения, свою жизнь. Он просто жил, и все. Был вождем клана, а это означало большую ответственность. У него не было времени, чтобы погружаться в раздумья и размышлять о том, что он за человек.

Может быть, Эвелин просто нуждается в поддержке? Ему пришло в голову, что он заверил ее отца и даже мать в благородстве своих намерений, но сама Эвелин его обещаний не слышала.

Да, именно это она наверняка и хочет услышать, а эту тему Грэм вполне способен с ней обсудить.

— Эвелин, — осторожно начал он, убедившись, что она слушает, по-прежнему не сводя с него глаз, не отрывая взгляда. Никогда в жизни Грэма не рассматривали с таким вниманием. — Ты должна знать, что я не считаю тебя виновной за грехи твоих родственников.

Эвелин нахмурилась. Нет, она помрачнела. Лицо вдруг приняло ожесточенное выражение, но все равно осталось привлекательным. Грэма это даже позабавило.

— Я понимаю, что ты не сделала ничего дурного. Ты сама жертва. Обещаю обращаться с тобой хорошо и с почтением, какое подобает дочери вождя, а теперь и жене вождя. Я не стану наказывать дочь за грехи отца.

К изумлению Грэма, Эвелин подскочила на месте, сжала руку в кулак и ударила его прямо в нос. Он качнулся назад, непроизвольно схватившись за место ушиба. Не то чтобы удар был силен и причинил ему заметную боль, просто Грэма удивила реакция Эвелин.

А девушка уже пронеслась мимо него. Ее ноги ступали легко, несмотря на то что она очень старалась выразить свой гнев.

Эвелин распахнула дверь, и Грэм опомнился. Если она хлопнет дверью как следует — а именно это она, похоже, и собиралась сделать, — проснутся домочадцы, выскочат в коридор и увидят, как она вылетает из его комнаты. И что потом? Все демоны ада вырвутся на свободу!

В последний момент Грэм успел придержать дверь, и Эвелин выскочила из комнаты бесшумно. А он стоял, тяжело дыша, и долго смотрел ей вслед, пока ее фигура не растворилась во мраке темного коридора.

Пусть она и не в себе, но ей явно не нравится, когда поносят ее родню. Грэм сочувственно улыбнулся. Его всегда восхищала верность. Он требовал ее от других. Едва ли он смог бы уважать девицу, которая спокойно сидела бы и выслушивала хулу на своих родственников.

Потом он тихонько прикрыл дверь и стал раздеваться, чтобы лечь, но вдруг рассмеялся. Невеста оказалась настоящим сюрпризом; правда, он так и не понял, что с ней делать. Грэм мог быть уверен только в одном — теперь он едва ли будет точно знать, что принесет ему каждый из дней и как поведет себя его будущая жена.

Глава 9

Утром первый взгляд на невесту привел Грэма в смущение. Казалось, что девушка, с которой он провел несколько минут накануне вечером, была ничем не похожа на ту, что стояла в зале, где их должны были обвенчать.

Грэм задержался в дверном проеме и стал наблюдать за происходящим, но его глаза постоянно возвращались к Эвелин.

На ней было платье, красивее которого он в жизни не видел. Ярко-синее, с изысканной вышивкой, оно ниспадало пышными складками от талии. Лиф платья, хотя и скромный, притягивал взгляд к женственным изгибам груди, которые пробуждали у Грэма чувство вины от того, что он их вообще замечает.

Ее золотистые волосы, подобные весеннему потоку солнечного света в горах Шотландии, спереди были приподняты, а сзади спадали на спину шелковой волной.

Эвелин была прекрасна, но чего-то в ней не хватало.

Не хватало живости, искры в глазах, которую он видел накануне.

Она выглядела так, словно была где угодно, но только не здесь. Взгляд был отстраненным, пустым, будто она не видела и не слышала, что происходит вокруг.

Эвелин казалась усталой, расстроенной, испуганной. Последнее особенно разозлило Грэма. Он сам не понимал почему. Меньше всего он хотел, чтобы она его боялась. Ее страх будил в нем инстинкт защитника, который не должен относиться ни к кому из клана Армстронгов. Но инстинкт не спрашивает. Грэм чувствовал, что готов сразиться против любого, кто виноват в этом ее настроении.

Он постоял еще немного, наблюдая, как завершаются приготовления к свадьбе. Эвелин тихо стояла возле матери, сцепив руки перед собой. Грэм вдруг понял, что Эвелин не испугана, она просто не понимает, что происходит.

Грэм помрачнел. Неужели у нее бывают хорошие и плохие дни? Возможно, она обретает и теряет ясность рассудка без всякой системы? Может быть, болезнь подействовала на мозг и вызвала разительные изменения поведения? Тогда понятно, чем объяснить ее странное поведение с ним вчера.

Настроение Грэма совсем упало. Он наконец осознал, что этот брак ляжет на него тяжким бременем. Вместо того чтобы стать мужем, он превратится в опекуна. Будет защищать Эвелин, следить, чтобы о ней заботились, но женой она ему никогда не станет.

К тому же никто никогда не упрекнет его за связь с другой женщиной, раз он женат на Эвелин, которая не способна исполнять супружеские обязанности, и потому его руки развязаны.

Однако Грэма такое положение не привлекало. Было в этом что-то бесчестное, ведь Эвелин не виновата в том, что она такая. Он не сможет заставить себя предать ее и навлечь позор на них обоих. Он останется верен женщине, с которой никогда не будет близок. Да, его будущее безнадежно.

Он окинул взглядом зал и остановил его на Эвелин, которая стояла на том же месте, по-прежнему тихая и спокойная, как будто пребывала в иных мирах. Но вот их взгляды пересеклись, и все в ней переменилось. Эвелин улыбнулась. В глазах появился свет. Потерянное выражение исчезло с лица, оно ожило и засветилось. Щеки порозовели. Стало понятно, что сейчас она именно здесь, в этом зале, и смотрит на жениха.

Решив, что не стоит давать Эвелин возможность броситься к нему и сдавить его губы, чтобы заставить говорить, Грэм сам шагнул к невесте.

Мать Эвелин подняла на него встревоженный взгляд и обняла дочь за талию, но та отвела ее руку и с улыбкой пошла навстречу Грэму.

Грэм поклонился леди Армстронг и повернулся к Эвелин, которая тотчас его коснулась. На сей раз она дотронулась только до руки.

Простое прикосновение, но сколько в нем смысла! Ее пальцы остались на его обнаженной руке как знак доверия. Эвелин запрокинула голову, чтобы заглянуть в лицо Грэму, и опять улыбнулась. Ее синие глаза излучали счастье.

Желая ее порадовать, Грэм заговорил. Ей не пришлось заставлять его.

— Ты чудесно выглядишь, Эвелин. Такой прекрасной невесты свет еще не видел.

В ответ девушка просияла, просто расцвела от его слов.

Мать Эвелин выглядела ошеломленной, но не комплиментом Грэма. Приоткрыв рот, она с удивлением посмотрела на дочь, потом перевела недоуменный взгляд на Грэма.

— Лэрд, между вами и моей дочерью что-то есть? — негромко спросила она.

Грэм нахмурился. Эвелин тотчас обернулась к матери. Улыбка исчезла с ее лица.

— Миледи, заверяю вас, между вашей дочерью и мной есть только грядущий брак. Разве мы не для этого собрались у вас в главном зале? Монтгомери явились сюда не для обмена любезностями с соседями и не с дружественным визитом.

— Она отозвалась на твои слова, — дрожащими губами пробормотала Робина, не обращая внимания на гневную ноту в голосе Грэма и прозвучавший в его словах упрек.

— Я вас не понимаю, миледи, — с недоумением проговорил он.

Робина покачала головой и потерла висок.

Грэм вдруг заметил следы крайней усталости и опустошенности на ее лице. Казалось, она не спала много ночей. Грэм невольно пожалел ее, хотя это было нелепо — сочувствие к врагу было чуждо его душе, меньше всего он хотел сейчас испытывать нечто подобное.

Робина подняла руку и слегка пошевелила пальцами, как будто пытаясь подобрать нужные слова.

— Большую часть времени Эвелин словно бы отсутствует. Она всегда жизнерадостная, покладистая, добрая, но редко обращает внимание на мир вокруг себя. Часто я даже не знаю, понимает ли она, что происходит. Но на твой комплимент она явно отозвалась. Отреагировала так, как это сделала бы любая нормальная женщина.

— Это для нее необычно? — спросил Грэм.

Общаясь с Эвелин, он, черт возьми, был твердо уверен, что она прекрасно его понимает. Ошибки быть не могло, поэтому сейчас он решил проявить осторожность. Похоже, мать готова обсуждать состояние Эвелин, не смущаясь ее присутствием, а вот Грэм полагал, что такие разговоры могут ее обидеть. Неужели вся семья обращается с Эвелин именно так — как с бессмысленным дитя?

— Отойдем на минуту, миледи, — произнес он, изящным жестом предлагая Робине руку.

Лицо Эвелин омрачилось, в глазах появилась боль. Она вопросительно посмотрела на Грэма.

— Я вернусь через минуту, Эвелин, — успокоил ее Грэм. — Просто я хочу поговорить с твоей матерью, объяснить ей, что ты попадешь в хорошие руки. Ей будет легче смириться с твоим замужеством.

Лицо девушки смягчилось. Она бросила на мать взгляд, полный бесконечной любви.

— Пойдемте, — сказал Грэм Робине, прежде чем она успела снова заговорить в присутствии дочери.

Так и не справившись с удивлением, Робина покорно последовала за ним. Когда они отошли достаточно, чтобы, по мнению Грэма, Эвелин не могла их слышать, он остановился и в упор посмотрел на Робину.

— Должен признаться, миледи, что я чувствую определенное недоумение. Эвелин отреагировала на мои слова. Более того, могу сказать, что у нас в некотором роде состоялся разговор, хотя Эвелин, разумеется, не произнесла ни слова. Однако это не помешало ей дать мне понять, чего именно она хочет, какого рода сведения желает получить.

От изумления Робина открыла рот. Она явно была поражена.

— По вашему виду можно заключить, что для Эвелин это необычное поведение, — с мрачным видом предположил Грэм.

— Необычное? Эвелин — милое, нежное создание. Конечно, она реагирует на окружающих, но только на членов семьи. На посторонних — никогда. Не знаю почему. Возможно, иногда она просто не понимает чего-то или впадает в странную рассеянность. Большую часть времени она делает что хочет. Мы этому не препятствуем, потому что хотим, чтобы она была счастлива.

Робина произнесла последние слова так неистово, что Грэм был тронут. Как эта женщина любит свою дочь, как страдает оттого, что Эвелин не такая, как другие девушки, с нормальным будущим. И снова его сердце смягчилось. Смягчилось к одной из Армстронгов. Надо быстрее убираться из этих проклятых мест, иначе он скоро будет сочувствовать всему семейству!

— Вот что я вам скажу, — осторожно начал Грэм. — Пусть мы с Эвелин и не разговаривали обычным образом, но, без сомнения, общались. Более того, она прекрасно понимает, что сегодня должно произойти, и не боится.

— Откуда ты знаешь? — требовательно сказала Робина. — Она не говорит. Откуда же тебе знать, о чем она думает?

Грэм пожал плечами.

— Мы общались. Миледи, вы хотите, чтобы я объяснил то, чего сам пока не понимаю. Однако чувствую, что чем больше времени буду проводить с Эвелин, тем лучше стану понимать, каким она видит мир вокруг себя и насколько верно его воспринимает.

Робина посмотрела на дочь, потом снова на Грэма. В ее взгляде явно сквозила неуверенность.

— Прояви к ней доброту, лэрд. Мне кажется, ты ей понравился.

Не сказав больше ни слова, Робина повернулась к нему спиной и поспешила к дочери.

Похоже, леди Робина права. Через мгновение Эвелин, отыскав взглядом Грэма, улыбнулась. Улыбнулась один только раз, но Грэм почувствовал, что вся комната осветилась теплом этой улыбки. У него захватило дух, а грудь стиснуло так, что стало трудно дышать. Потом Робина обняла дочь и заслонила от его глаз. Да и кстати, потому что в этот момент чья-то тяжелая рука легла на плечо Грэма. Он обернулся и увидел за спиной Тига и Боуэна.

— Сколько еще нам все это терпеть? — пробормотал Тиг. — Люди уже начинают беспокоиться. Мы не сможем долго их удерживать. Это все равно что просить голодного волка спокойно сидеть и смотреть, как стая обдирает убитого оленя, и не броситься на него.

— Церемония начнется, как только явится ее отец с графом Данбаром. Потом мы сразу уедем.

Боуэн нахмурился.

— Грэм, тебе этот граф не кажется подозрительным? Мне не нравится, что он столько времени провел с Армстронгом. Тут что-то не то. Король прислушивается к Данбару, он его любимчик. И надо смотреть правде в глаза — Монтгомери больше всех теряют от этого так называемого договора.

Грэм насупился.

— Это не так. Мы ничего не отдаем, тогда как Армстронги отдают свою дочь злейшим врагам. Можно сказать, что король на нашей стороне.

У Тига отвисла челюсть.

— Ничего не отдаем? Грэм, ты не получишь наследников. Не получишь… ничего. Эта девица ни на что не пригодна.

Грэм с яростью обернулся к брату:

— Она не непригодна! Никогда не говори так в моем присутствии! И вообще ничего не говори.

Тиг удивленно приподнял брови, но замолчал.

— Он мог приказать, чтобы Рори вышла замуж за одного из них, — смягчившись, напомнил Грэм. — В этом была бы логика. У Армстронга два сына брачного возраста, но о них речь не шла.

— Только через мой труп! — проревел Боуэн. — Рори еще совсем ребенок.

Грэм обжег его гневным взглядом.

— Разве Эвелин не такой же ребенок? Во многих отношениях Рори стала бы более подходящей женой, чем Эвелин. Рори еще очень молода, но крепка и здорова и может рожать. И она уже в брачном возрасте. Мы с вами знаем, что она еще не готова к замужеству, но королю это неизвестно. Он мог бы забрать ее у нас, и мы ничего не смогли бы поделать, разве что объявить войну королю.

Тиг сглотнул и крепко сжал зубы. Одна мысль об этом привела его в бешенство.

— А теперь представь, что чувствуют Армстронги, — негромко продолжил Грэм. — Представь, что чувствовали бы мы, если бы сейчас наблюдали, как Рори выдают замуж за Армстронга.

— Что-то ты подобрел, — прошипел Тиг. — Начал сочувствовать этим мерзавцам. Они не заслуживают ни нашей жалости, ни сочувствия.

Грэм кивнул:

— Я знаю. И не жду, что ты их полюбишь. Просто хочу, чтобы ты представил себе обратную ситуацию — что Рори приказали бы выйти замуж за Армстронга.

— Это немыслимо, — вмешался Боуэн. — Не могу понять, почему семья Эвелин не восстала против воли короля.

— Потому что Армстронг знает: это будет смертный приговор всему его клану, — объяснил Грэм. — Мы можем ненавидеть этого человека, но он не глупец. Дочь за весь клан? Ему это тоже не нравится, он страдает, но понимает, что другого выхода нет. Если бы нам приказали отдать Рори, у нас бы тоже не было выбора.

— Женись, и уберемся отсюда, — пробормотал Тиг. — Хочу оказаться на собственных землях раньше, чем кто-нибудь решит, что мы ничего не даем взамен того, что забираем. Я все равно считаю, что расположение короля и графа Данбара на стороне Армстронгов. Он избавил их от обузы и навязал тебе жену, которая не может дать наследников. Ну что, в самом деле, они тебе отдают, Грэм? Мое мнение, что король обидел тебя. Ты вождь клана, тан. Твоя кровь должна наследовать твою власть. А король лишил тебя этой возможности.

Глава 10

Эвелин стояла рядом с Грэмом напротив священника и ждала начала церемонии. Ей казалось, что было бы уместно взять Грэма под руку, но она не шевелилась, сцепив руки перед собой и спрятав в складках своего чудесного платья, чтобы никто не заметил, как они дрожат.

Она внимательно следила по губам, о чем говорят между собой присутствующие на венчании, и уже поняла, что отец вместо нее будет отвечать на вопросы священника.

Девушка не знала, как к этому относиться. Она отдала бы все на свете, чтобы самой произнести брачные обеты, но боялась попробовать, боялась выговорить положенные слова, не знала, что у нее получится — шепот или крик.

Может быть, оказавшись во владениях Монтгомери, она попробует… начать сначала? Может быть, даже вместе с Грэмом, но не раньше, чем убедится, что действует правильно.

Ее заворожил мужчина, который должен стать ей мужем, но он ведь по-прежнему оставался Монтгомери, а ни один из Армстронгов никогда не поверит, что среди Монтгомери не все кровожадные дикари. Пусть даже все, что она узнала о Грэме, противоречит такой мысли. Однако Эвелин надеялась, что присутствие графа и эдикт самого короля заставят Монтгомери вести себя достойно.

Эвелин больше узнает о характере мужа, когда они окажутся на его землях и у него не будет нужды сдерживаться в поступках и словах.

Она так ушла в свои мысли, что не заметила начала церемонии, не заметила, что стоит теперь лицом к лицу с Грэмом. Он потянулся к ее руке, и Эвелин на миг показалось, что сейчас он ее поцелует.

У девушки захватило дух. Прежде она об этом не думала. В голове появилась странная легкость.

Но Грэм просто взял ее за руку, повернул лицом к присутствующим и что-то произнес. Эвелин не видела его губ, а потому не могла понять слов, но догадалась, что скорее всего он объявил, что отныне они муж и жена или что она теперь Монтгомери. Или что они сейчас уезжают. Но что бы Грэм ни заявил, и гости, и хозяева встретили известие очень сдержанно. Точнее, угрюмо. Да, именно так можно описать выражение лиц собравшихся. Не было ни радости, ни праздничного настроения. Не будет праздничного пира с музыкой и танцами до самой ночи. Нет, ее свадьба была похожа на черную тучу, погубившую теплый весенний день.

И теперь ей предстоит проститься с теми, кого она знала всю жизнь: с родственниками, которые всегда защищали ее. Защищали и любили, несмотря ни на что. Им было все равно, глухая она или проклятая самим дьяволом. Она Армстронг. Единственная дочь Армстронгов.

Грэм тронул Эвелин за руку и потянул в сторону двери. Паника охватила ее душу, она только сейчас осознала, что они уедут сразу после венчания и что она теперь жена Грэма.

На миг Эвелин заупрямилась и подумала, что Грэм рассердится, проявит нетерпение. Но он просто остановился, не отпуская ее руки. Эвелин не двигалась с места. Грэм стоял, смотрел на нее без гнева или осуждения и просто ждал.

— Нужно идти, Эвелин. Мои люди ждут, — наконец произнес он.

Этих слов оказалось достаточно, чтобы Эвелин, почувствовав дрожь в ногах, вышла за ним из главного зала на лестницу, ведущую во внутренний двор, где с радостью увидела лошадь с крытой повозкой, которую приготовил отец, потому что дочь отказывалась ездить верхом.

За коляской выстроились три повозки, две из которых были нагружены ее приданым: продуктами, пряностями, драгоценностями, — все это были вещи большой ценности. Далее следовала повозка с сундуками, в которые уложили вещи Эвелин.

Все кончено. В замке не останется никакой памяти о ней, как будто она не существовала и никогда не жила здесь. Слезы выступили на глазах Эвелин.

Конечно, она стремилась к будущему, хотела стать женой, иметь собственный дом, хотя и не думала, что ей будет дарована такая возможность, но сейчас отчаяние заполнило ее сердце: ведь было понятно, что она не скоро увидит своих родных, если вообще когда-нибудь увидит.

Грэм коснулся ее щеки, утирая слезинку. Эвелин обернулась к нему и прочла по губам слова мужа:

— Пойди и попрощайся с семьей, Эвелин. Надо ехать.

Скованными шагами она направилась туда, где, выстроившись вдоль дорожки от ступеней до коляски, стояли ее мать, отец и два брата.

Эвелин обняла Эйдена, тот ответил ей крепким объятием. Он что-то сказал, но Эвелин уже подошла к Броуди и ничего не поняла. Броуди осторожно обнял ее и долго не размыкал рук. Когда он наконец отпустил сестру, губы его были плотно сжаты и он холодно смотрел на ее новоиспеченного мужа.

Мать и отец обняли Эвелин вместе, образовав тесный круг. Отец поцеловал ее в висок. Мать прижалась щекой к щеке дочери, и Эвелин ощутила, что лицо Робины влажно от слез.

У самой Эвелин ком стоял в горле. То, что еще вчера казалось волшебным приключением, превращалось теперь в пугающую реальность. Фантазии кончились. Она действительно покидает надежное семейное гнездо и устремляется навстречу неясному будущему среди людей чужого клана, которые ненавидят ее и все, что ей дорого.

Она едва сдерживалась, чтобы не кинуться на шею отцу и отгородиться им от Грэма.

Наступил час проявить силу духа. Последние годы она пряталась от людей. Если сейчас она струсит, разрыдается, покажет, что отказывается уезжать, в дом придет беда. Пострадает весь клан. Погибнут люди. И все из-за ее слабости и страха перед будущим.

Сердце щемило от боли, но Эвелин решительно отвернулась от родителей и сделала шаг к мужу, потом еще один. Несмотря на бушующий в душе ураган, она изобразила спокойствие на лице, а спину выпрямила так, что заболели мышцы.

Она не станет позором для отца и всего клана. Мать будет ею гордиться, а братья не будут страдать от ненужной боли. Она уедет отсюда по доброй воле и покорится мужу, потому что сама так решила, а не из-за приказа короля.

В шаге от Грэма Эвелин остановилась и гордо вздернула подбородок, а встретившись с ним взглядом, расправила плечи. Пусть все видят ее решимость.

Теперь можно ехать. Она готова.

Глава 11

Путешествие от границы земель Армстронгов до замка Монтгомери занимало в хорошую погоду всего полдня, а сегодня погода была прекрасной. Поздняя весна принесла тепло, лишь иногда налетали порывы прохладного ветра. Солнце стояло высоко над головой, поливая землю золотым дождем своих лучей.

Раньше в такой день Эвелин непременно унеслась бы в луга, просто от радости мчаться верхом. Подставила бы лицо солнцу, прикрыла глаза и полетела на своем жеребце куда глаза глядят.

Но так было, пока с ней не произошло несчастье. С той поры Эвелин не могла справиться с безотчетным ужасом при мысли о том, чтобы снова сесть в седло. Теперь ей хватало даже лошадиного запаха, чтобы проснулась память о том ужасном дне, когда сначала были страх и боль, а потом наступило безмолвие.

Неудивительно, что люди ее клана решили, будто она сошла с ума. Возможно, так и было. В те первые месяцы Эвелин действительно была не в себе. Не знала, как пережить случившееся, боялась, как отнесутся другие к ее глухоте.

Потом, когда прошло несколько лет, эти страхи показались ей глупостью, но разве она могла прийти к отцу с матерью и через столько времени попытаться объяснить, что именно с ней не так.

Вдруг в ушах Эвелин раздался слабый шум. Она склонила голову набок, потом быстро огляделась в поисках источника звука. Ей хотелось, чтобы он повторился.

Она увидела, как воины по очереди выбрасывали вверх сжатую в кулаке руку и, очевидно, что-то громко выкрикивали. Воздух дрожал от этих звуков и отдавался в ушах Эвелин. Ей казалось, она слышит их крики. Это было что-то невероятное, недостижимое прежде — как будто тянешься, тянешься к чьей-то руке и вдруг коснешься пальцев.

Потом для нее все опять стихло. Эвелин в отчаянии закусила губу. Ах, если бы чудо произошло еще раз! Она жила ради этих мгновений, когда, всей душой стремясь что-то услышать, вдруг почти ухватывала призрачную тень звука. Эвелин не хотела забывать звуки, но боялась, что с каждым уходящим днем они будут удаляться от нее и наконец исчезнут, чтобы никогда не вернуться.

Повозка поехала быстрее — человек, управлявший ею, пришпорил лошадь. Наконец они оказались на перевале. Перед глазами Эвелин расстилалась прекрасная долина. У нее захватило дух от восхищения.

Замок Армстронгов стоял на возвышенности — на крутом откосе большого холма, так что земля и камень сливались воедино и замок вырастал из склона прямо в небо.

Крепость Монтгомери располагалась между двумя горами. Рядом протекала река, изгибами уходя вдаль и, без сомнения, впадая в озеро.

Яркая весенняя зелень укрывала землю пышным ковром. Склоны холмов были усыпаны цветами. В отдалении паслось стадо овец. По противоположному склону бродили лошади и щипали траву. У подножия крутого подъема ниже крепости три ряда небольших домиков, по восемь в ряд, карабкались в гору.

Взгляд Эвелин постепенно находил все новые подробности: несколько домов у реки, которая катила свои воды вдоль стен замка, и на противоположном склоне — правда, там дома располагались в беспорядке и выглядели не так ухоженно.

Замок был выстроен очень удачно. Его окружала каменная стена. Две высокие башни охраняли ворота из гигантских бревен, и потребуется несколько человек, чтобы открыть их. Эвелин не заметила ни одного недостатка, никаких признаков ветхости или заброшенности.

За воротами возвышался замок, прямоугольный и очень высокий. Эвелин подсчитала, что нужно по крайней мере четыре пролета, чтобы взобраться на верхний этаж.

Сооружение явно было построено в расчете на оборону. Чтобы перебить отряды Монтгомери и проникнуть в замок, потребуется громадная армия. Кроме короля, такой силой обладал только ее родной клан.

Теперь их вынудили подписать договор, нежеланный для обеих сторон, и Эвелин невольно задалась вопросом, как долго Монтгомери и Армстронги будут его соблюдать.

Повозки со стуком начали спуск, и когда они оказались у стен, гигантские ворота открылись.

Впереди колонны ехал Грэм в сопровождении братьев, затем катилась повозка Эвелин, а позади повозок с приданым следовали воины Монтгомери.

В просторном внутреннем дворе Грэм спрыгнул с коня и подошел, чтобы помочь Эвелин. Выходя из повозки, она слегка покачнулась — после долгой дороги у нее затекли ноги, и она чувствовала себя слабой, как новорожденный котенок, а в следующий миг уже осознала, что на нее направлены все взгляды. Куда бы она ни посмотрела, повсюду натыкалась на чьи-нибудь глаза, в которых горело жадное любопытство. Доброжелательных взглядов почти не было. Большинство присутствующих смотрели враждебно, сжав губы, прищурившись. Неприязненные гримасы искажали лица.

Эвелин задержала взгляд на одной из женщин и прочитала по ее губам: «Сука Армстронгов».

Сузив глаза, Эвелин запечатлела лицо женщины в своей памяти. Она не забудет нанесенного ей оскорбления.

Тем временем Грэм, слегка обняв ее за плечи, разговаривал с группой мужчин своего клана. Эвелин слишком поздно поняла, что он обращается ко всему клану, и не успела прочесть по губам его слов. Но что бы он ни сказал, большинству это явно пришлось не по душе. Их лица стали совсем угрюмы, а Эвелин прочла по губам еще несколько нелестных замечаний в свой адрес.

Никогда в жизни она не была так испугана и одинока. О приветливой встрече и речи не шло. От недоброжелательных пристальных взглядов у нее покалывало кожу. Эвелин казалось, что ее разобрали на части, оценили и сочли никчемным приобретением.

Из чувства противоречия она гордо вздернула подбородок. Она не позволит себя унижать и запугивать! Она дочь одного из самых могущественных лэрдов во всей Шотландии. Ей не страшен никто из Монтгомери! Она не опозорит Армстронгов, демонстрируя чужакам свою слабость.

Грэм повел ее к дверям замка. Они прошли мимо нескольких женщин клана Монтгомери, и ни одна из них даже не улыбнулась Эвелин.

Она смотрела прямо перед собой, не желая знать, что они говорят о ней. Она увидела достаточно, чтобы понять, как относятся к ее присутствию.

Главный зал оказался просторнее, чем у Армстронгов. В его обоих концах располагались огромные камины. Эвелин увидела возвышение со столом, за которым легко могла разместиться дюжина человек. В зале было еще несколько столов — это показывало, что многие из здешних обитателей питаются в замке.

У дальнего камина стояло несколько стульев и подставок для ног. Здесь явно было место для отдыха. Именно туда Грэм повел жену и усадил на мягкий стул возле огня. Эвелин внимательно следила за его губами, опасаясь пропустить какое-нибудь указание.

— Ты хочешь есть или пить?

Эвелин была голодна, но при одной мысли о пище ее желудок сжало спазмом. Она слишком нервничала, чтобы есть.

— Если чуть-чуть подождешь, вернусь и покажу твои покои. Я прикажу отнести туда вещи и разобрать их.

Эвелин даже не успела кивнуть в знак согласия, как Грэм повернулся и вышел из зала.

Боясь шевельнуться и привлечь к себе еще больше внимания, Эвелин сидела и ждала. Люди Монтгомери входили и выходили. Всем было любопытно посмотреть на новую родственницу, но ни одного дружелюбного лица Эвелин так и не увидела — ничего, что придало бы ей уверенности и успокоило. Сейчас она остро почувствовала горе от разлуки с домом и со своим кланом. Она действительно была одна-одинешенька в безмолвном мире, где люди считали ее сумасшедшей дочерью своего злейшего врага.

Грэм вернулся очень скоро, подошел к ней и подал руку. Эвелин смущенно вложила свои пальцы в его ладонь, чтобы он помог ей подняться.

Муж что-то говорил, но Эвелин не видела его лица и не могла понять слов. Это ее еще больше расстроило. Она попыталась идти быстрее, чтобы заглянуть ему в лицо, но не смогла подстроиться под широкий шаг Грэма.

Когда они оказались у подножия лестницы, Грэм сделал жест рукой, пропуская жену вперед. Эвелин с неохотой подчинилась. На следующем этаже Грэм повернул с площадки в широкий коридор, в который выходило несколько дверей. В конце коридора Грэм остановился, распахнул одну из дверей и жестом пригласил Эвелин войти.

В просторной комнате было два окна. Эвелин догадалась, что комната угловая, потому что окна располагались на двух близлежащих стенах. На одном из окон тяжелые занавеси были сдвинуты, а на втором закрыты и закреплены кожаными завязками, чтобы ветер не теребил концы.

Комнату заливал солнечный свет. Нужды в свечах, которые горели вдоль всего коридора, не было. У дальней стены находились кровать и умывальник, а возле небольшого камина стояло кресло. Другой мебели в комнате не было. Здесь явно никто не жил; может быть, иногда останавливались гости.

Эвелин удивленно повернулась к Грэму — зачем он привел ее в эту комнату? Он обвел помещение рукой и сказал:

— Я велел принести сюда твои сундуки и прислать кого-нибудь их разобрать. Тебе помогут устроиться. Будет лучше, если ты отдохнешь до ужина.

Эвелин ответила ему все таким же удивленным взглядом и еще раз оглянулась вокруг. Здесь будет ее комната? Она нахмурилась, не понимая, что все это значит. Грэм ее муж. Они должны жить вместе. Так заведено. Сколько Эвелин себя помнит, у отца и матери всегда была общая спальня. Более того, отец возражал, чтобы мать спала где-нибудь в другом месте.

Ее хотят свести до положения гостьи? И, судя по всему, непрошеной гостьи.

Грэм удалился. Эвелин осталась в одиночестве размышлять над создавшимся положением. Нет, так не пойдет, это никуда не годится!

Место жены вместе со всеми ее пожитками рядом с мужем, а не в гостевой комнате. Надо придумать, как это исправить.

Глава 12

Грэм отправился на поиски Рори. Во внутреннем дворе ее не было. Она не пришла поздороваться с ним и с братьями после их возвращения из поездки. Это так на нее не похоже.

Как и ожидал, он отыскал ее в комнате, которую использовал в качестве кабинета. Здесь он читал послания, отвечал на них, здесь держал гроссбухи, записи хозяйственных дел клана, регистрировал рождения и смерти всех Монтгомери, обретавшихся под его властью.

Его отец был весьма щепетилен в этих вопросах и настоял, чтобы Грэм научился читать и писать в самом юном возрасте. Других мальчишек учили искусству войны, часто баловали, а Грэм проводил долгие часы при свечах, заучивая алфавит и читая отчеты, составленные отцом.

Роберт Монтгомери был уверен, что знающий воин всегда победит невежественного, а потому настаивал, чтобы сын в первую очередь развивал ум, — тогда станет хорошим воином даже с точки зрения физической готовности к бою.

Грэм был не во всем согласен с отцом, но в то время у него не было выбора.

Рори, напротив, очень стремилась научиться читать и писать. Чтобы овладеть этой наукой, она просто набрасывалась на любой письменный текст, который попадал ей в руки.

Она вообще была довольно странной малышкой, но при этом истинной Монтгомери. Грэм очень любил сестру.

— Все еще надеешься когда-нибудь стать лэрдом? — с улыбкой спросил он от двери.

Рори вздрогнула от неожиданности и с виноватым видом прикрыла рукой свиток, который сосредоточенно изучала.

— Почему ты не вышла встретить нас? — негромко спросил Грэм.

Сестра вздохнула.

— А какой смысл? Ты привез домой маленькую полоумную Армстронг. Что нам праздновать?

Грэм нахмурился.

— Когда ты стала такой беспощадной, Рори? Раньше ты не делала выводов, не узнав человека.

Рори с удивлением посмотрела на него:

— Она из клана Армстронгов, Грэм. Что тут еще выяснять? И прежде чем читать мне нотации, вспомни: нас с самого рождения учили ненавидеть всех, кто носит имя Армстронгов.

Грэм глубоко вздохнул и сказал:

— Она не просто Армстронг, Рори. Она моя жена, и теперь она Монтгомери. Надеюсь, ты будешь относиться к ней с уважением. Мне бы хотелось, чтобы ты пошла к ней и была с ней любезна. Она сейчас в своих покоях. Скорее всего испугана и очень одинока. Ее встретили крайне враждебно. Не знаю, что из этого она поняла, но любой дурак понял бы, что в клане ее ненавидят. Для этого я тебя искал.

Рори задумалась.

— Насколько она не в себе, Грэм? Слухи преувеличены?

Грэм провел рукой по волосам и вновь вздохнул.

— Я не знаю. Мне нужно еще многое узнать о ней. Иногда она как будто уходит в другой мир. Ни на кого не реагирует. Но я сумел с ней пообщаться. Ее завораживает моя речь, что так странно. Говорят, это на нее не похоже. Ее мать была поражена тем, как Эвелин на меня реагирует. Полагаю, что все не так просто, как кажется. У меня не было времени разобраться в этом как следует.

Рори скрестила руки на груди и бросила на брата взгляд, который он хорошо знал: сестра явно что-то задумала. Пусть Рори и не любит крови и насилия, но разумом похожа на самого кровожадного воина и всегда стоит за смертельный исход, пусть даже и в фигуральном смысле.

— И во сколько ты оцениваешь мою любезность?

Чтобы не расхохотаться, Грэм сделал вид, что закашлялся. Девчонка становится дерзкой, но у Грэма никогда не хватало духу ее одернуть. Ей всегда позволялось все, что угодно. Рори выросла без матери и все свое детство, очевидно, считала себя мальчишкой.

— А что ты хочешь, лисичка? — с улыбкой спросил он.

— Учителя. Настоящего учителя, Грэм. Хочу научиться читать и писать. — Она вздернула подбородок и дерзко посмотрела брату в глаза.

— И откуда, по-твоему, я возьму такого учителя?

— Есть отец Драммонд.

— Рори, он священник и служит не одному клану. Я не могу занимать его твоими личными нуждами.

— А я вот думаю, что раз ты не совсем уверен в нормальности своей жены, тебе будет полезно иметь рядом священника, который благословит ваш союз и убедит людей нашего клана, что новобрачная не отмечена дьяволом. А в свободное время он сможет учить меня.

На этот раз Грэм не удержался от смеха. Маленькая интриганка. Но Грэм не мог не согласиться с тем, что девчонка права. Если святой отец благословит их брак и развеет страхи и предрассудки людей, это наверняка будет способствовать благополучию и счастью Эвелин.

— Ладно, Рори. Я напишу святому отцу. Но я хочу, чтобы ты проявила доброту к Эвелин. Она милая девушка и должна тебе понравиться. Просто она… другая.

— Никогда не думала, что ты умеешь так уговаривать, — сухо отозвалась Рори, усмехнулась и выскользнула из комнаты.


У дверей комнаты, в которой Грэм поместил свою жену, Рори помедлила. Она не желала даже себе признаться, что робеет перед встречей с невесткой. Заполучить сестру — это нечто новое, но иметь сумасшедшую сестру вовсе не так весело.

Рори положила ладонь на косяк, постояла еще и решительно постучала. Подождала, с каждым мгновением нервничая все больше. Ответа не было. Она постучала еще раз. Потекли бесконечные секунды.

Рори с сосредоточенным видом приложила ухо к двери. Изнутри доносились странные звуки — скрип, как будто что-то возили по полу. Звуки становились все громче.

Дверь вдруг распахнулась, и Рори оказалась лицом к лицу со светловолосой девушкой почти такого же роста, как она сама.

Увидев незнакомку, Эвелин подскочила от неожиданности. Ее лицо было красным, волосы растрепались. Рори заглянула ей за спину и поняла, что Эвелин подтаскивала тяжелый сундук к двери. Было такое впечатление, что она собиралась вытолкнуть его в коридор.

— Я Рори, — неуверенно произнесла она, — сестра Грэма.

Эвелин впилась в лицо Рори таким пристальным взглядом, что та даже поморщилась. Взгляд был умным, проницательным и словно бы оценивающим. Рори смутилась.

Это Эвелин вторглась сюда, а не Рори. Она, Рори, здесь своя, а Эвелин — чужая, из стана врагов.

Тут Эвелин еще больше удивила ее — схватила за руку и потянула вниз, к сундуку.

— Эвелин, что ты собираешься делать с этим сундуком? — спросила Рори.

Эвелин замерла. Ее лицо помрачнело. Она встала, выпрямилась во весь свой небольшой рост, выглянула из комнаты и оглядела коридор. Она явно была смущена. Потом вдруг прошла к двери Боуэна и распахнула ее.

— Ну-ну, ты не должна врываться в комнату моего брата! — запротестовала Рори.

Эвелин заглянула в комнату, затем обернулась к Рори, сдвинула брови и облизнула губы, как будто собираясь заговорить, но Рори знала, что это невозможно. Грэм сказал, что после несчастного случая она онемела. Вместо этого Эвелин указала на открытую дверь Боуэна и подняла ладонь, как будто хотела что-то спросить.

Рори недоуменно покачала головой. Тогда Эвелин показала на саму Рори, затем на комнату и снова подняла ладонь.

Наконец Рори поняла и отрицательно покачала головой.

— Нет, это не моя комната, а Боуэна.

Эвелин опять схватила Рори за руку, потащила по коридору к следующей комнате, хлопнула по двери и обернулась к Рори с тем же вопросом. Теперь Рори уже знала, чего хочет невестка.

— Да, это моя комната, — сказала она.

Эвелин разочарованно нахмурилась, и Рори пришлось бежать за ней к следующей двери. К этому моменту она уже поняла, в чем дело, но была раздражена тем, что ее водит по коридору девица почти такого же возраста, а потому она взяла Эвелин за руку, чтобы самой направлять движение.

Вместе они пошли по широкому коридору, Рори указывала на каждую комнату, говорила, кто здесь живет, или объясняла, какой цели комната служит. Казалось, что с каждым новым сообщением Эвелин все больше расстраивается.

Вдруг Рори осенило:

— Ты ищешь покои Грэма?

Эвелин улыбнулась и отчаянно закивала головой. На мгновение Рори была поражена переменой, которую произвела улыбка на лице новой родственницы. Она стала прекрасной и вовсе не выглядела дурочкой. Глаза Эвелин смотрели ясно, хотя ее поведение казалось немного странным. А может быть, и очень странным.

Рори недоверчиво прищурилась:

— Зачем?

Улыбка Эвелин тотчас погасла, она схватила Рори за руку и потащила к своей комнате. Там она указала на сундук и сделала движение, как будто тащит его по коридору. Потом вздернула подбородок, ткнула пальцем внутрь комнаты, сложила руки на груди и отрицательно помотала головой.

Рори расхохоталась. Невестке явно не понравилось, как ее устроили в замке, и она желает переехать в покои Грэма. Следует сохранить верность брату и твердо объяснить этой его жене, что если бы Грэм захотел поместить ее в свою комнату, он так бы и поступил. Но Рори подумала, что будет забавно подшутить над Грэмом и помочь Эвелин перетащить вещи. То-то он удивится, когда вернется!

— Ну ладно, — улыбнулась она. — Я помогу тебе.

Эвелин просияла и тотчас схватилась за ручку сундука. Рори взялась за другую, и они вместе выволокли его в коридор. Рори показала в дальний конец коридора.

— Его комната там. Надо поспешить, если мы хотим перетащить все твои пожитки, прежде чем нас кто-нибудь заметит.

Глава 13

Грэм задержался у двери в комнату Эвелин. Его мучили нерешительность и чувство вины — поместив Эвелин в назначенные ей покои, он больше к ней не заходил. Не проверил, хорошо ли она устроилась на новом месте, и даже не послал к ней служанку, чтобы помочь разобрать сундуки. А дело было в том, что он не знал, кому это можно поручить. Все вокруг выказывали неприкрытую враждебность к даме из клана Армстронгов, обосновавшейся в замке Монтгомери.

Настал час, когда Эвелин следовало спуститься вниз к обеду. Грэм чувствовал, что ей будет нелегко так скоро оказаться в самой гуще людей из ее нового клана, но промедление только продлит мучение. Лучше покончить с этим как можно быстрее, а потом постараться, чтобы она поладила с его родственниками. Правда, Грэм понятия не имел, как этого добиться.

Он негромко постучал и стал ждать, не желая бесцеремонно вторгаться на ее территорию, хотя в качестве мужа имел право поступать, как ему будет угодно. Грэм не хотел настраивать Эвелин против себя или пугать ее. Сама мысль об этом была ему отвратительна.

Эвелин не отзывалась. Грэм помрачнел и распахнул дверь. В комнате было абсолютно темно. Он взял свечу из канделябра на стене коридора, вошел в комнату и с изумлением увидел, что она пуста. Не было ни сундуков, ни других вещей Эвелин, ни ее самой. Именно так выглядело это помещение, когда Грэм привел сюда Эвелин несколько часов назад.

На миг Грэм решил, что ошибся и она в другой комнате, но он не настолько рассеян. Повернувшись, он выскочил наружу и быстро пошел по коридору, на ходу распахивая двери по обе его стороны.

Добравшись до своих покоев, Грэм решил было не входить, но передумал и распахнул дверь. Он должен ее найти, а для этого потребуется обыскать в замке каждый дюйм. Нужно убедиться, что она не спустилась вниз.

Да, к такому медовому месяцу он был не готов. Жена, которая не может отдавать себе отчета в своих действиях, пропала!

Грэм сунул голову в дверь, обвел комнату торопливым взглядом и сначала ее не заметил. Однако нельзя было не заметить, что тут оказались все сундуки, сопровождавшие Эвелин в замок Монтгомери. Более того, сундуки были распакованы, а вещи Эвелин занимали все свободные поверхности.

В довершение картины сама Эвелин свернулась клубком на его кровати, ближе к стене, и, похоже, крепко спала. Грэм испустил вздох облегчения, воздел было руки, но тут же бессильно уронил. Присутствие Эвелин ощущалось повсюду — здесь были ее вещи, сундуки, одежда, запах. И сама она лежала в его постели. Там, где предстояло спать ему, Грэму.

Она ничего не ела и заснула голодная. Грэм увез ее из дома, как только клятвы были произнесены, и она не поела, когда они приехали сюда. Эвелин и так стройная. Она должна есть вовремя.

Однако Грэму не хотелось тревожить ее сон. Она ведь даже не пошевелилась, а он вошел довольно шумно. Должно быть, тяжелый день вконец утомил ее.

Грэм тихонько подошел к кровати и наклонился, чтобы лучше рассмотреть лицо Эвелин. Довольно смешно — он крадется по собственной комнате, чтобы не потревожить женщину, которая самовольно вселилась в его личные покои.

Во сне Эвелин была похожа на ангела — черные ресницы, бледные от усталости щеки. Светлые волосы беспорядочно разметались по подушке — его подушке. Грэм нахмурился. Она похитила у него и подушку.

Одета Эвелин была в простую льняную рубашку, которая скромно прикрывала все, что нужно. Грэм видел только лицо и одну руку, вытянутую вдоль тела. Вторую она сунула под щеку.

Если он сейчас ее разбудит, ей придется одеваться, а когда она будет готова, обед в любом случае уже закончится. Лучше он позаботится, чтобы утром, когда Эвелин проснется, у нее была еда.

Грэм помедлил, наблюдая, как вздымается и опадает ее грудь, потом еще раз окинул взглядом вещи, занимавшие теперь всю его комнату. Точнее, их комнату, раз Эвелин тоже заявила на нее права.

Он потер затылок и тихонько вышел в коридор, понятия не имея, что теперь делать. Он не может вести с ней нормальную супружескую жизнь. Невозможна даже консумация — брачная ночь, подтверждающая брак. Супружеских отношений не будет. Тем не менее она крепко спит в его постели, как будто совершенно не сомневается, что ее место именно там.

Грэм спустился в зал, где служанки деловито накрывали столы, и сел на привычное место — слева от Тига, справа от Боуэна. Рори сидела по другую сторону Боуэна. Грэму показалось подозрительным, что она даже не подняла на него глаз, чтобы поприветствовать.

— Может, ты знаешь, как Эвелин умудрилась перетащить свои вещи ко мне в комнату? — негромко спросил Грэм и пристально посмотрел на Рори. — Кстати, откуда она узнала, что эта комната принадлежит именно мне?

Лицо сестры порозовело, она опустила взгляд, вдруг очень заинтересовавшись своей тарелкой.

— О чем это ты? — прогрохотал Боуэн. — Девчонка перебралась к тебе?

У Тига брови поползли вверх.

— Что она задумала?

— Я не мог ее спросить, когда вернулся. Она спала, — сухо ответил Грэм. — Меня больше интересует, как ей это удалось.

Рори выпалила:

— Я ей помогла.

Глаза Грэма сузились.

— Это она придумала? Или ты задумала какую-то шутку?

— Ты сам сказал, что я должна быть любезной с ней, — невинным тоном заявила Рори. — Я пошла к ней, а она как раз выталкивала, точнее — пыталась вытолкнуть, свой сундук из комнаты. Потом потащила меня в коридор, чтобы узнать, где твоя комната.

Грэм поднял руку:

— Подожди-ка. Откуда ты знаешь, чего она хотела? Она просила тебя об этом?

— Конечно, нет. Она не может разговаривать. Ты сам мне сказал — не может произнести ни единого слова. Но она умеет объяснить, что ей надо, и очень выразительно.

Грэм не мог этого отрицать.

— Значит, Эвелин потащила тебя по коридору, а ты решила, что она хочет знать, где комната Грэма? — недоверчиво спросил Тиг.

Рори сердито сверкнула глазами.

— Я и не жду, что ты поймешь. Но можешь поверить: если бы ты сам там был, то понял бы, чего она хочет. Как только я показала ей комнату Грэма, она снова потащила меня к себе и знаками попросила помочь перенести вещи.

Грэм шумно вздохнул.

— Кто знает, что у этой девушки в голове.

— Мне показалось, ей не понравилась комната, которую мы для нее выбрали, — с усмешкой заметила Рори и бросила на Грэма лукавый взгляд. — Думаю, она обиделась, что ты сразу не привел ее к себе.

Боуэн покачал головой:

— Бедная девчонка, совсем… — Он не договорил и постучал пальцем по виску, показывая, как именно оценивает умственные способности Эвелин.

Грэм бросил на него суровый взгляд.

— Мне еще предстоит выяснить, до какой степени она не в себе. Подозреваю, что в действительности все не так, как кажется. Вне зависимости от того, нормальная она или нет, я надеюсь, вы все будете обращаться с ней уважительно и по-доброму. Ее присутствие нам ничем не грозит. Она не в состоянии помогать своим родственникам. Никто из нас не желал этого союза, но теперь уже ничего не изменишь. Надо пытаться извлечь хоть какую-то пользу из этой тяжелой ситуации.

Тиг скептически ухмыльнулся:

— Договор, брак, родственная связь — это все ерунда. Я никогда не смогу смотреть на Армстронга как на союзника. Договор — это просто пустые слова на пергаменте. Слова «я не буду нападать» — совсем не то, что «они надежные союзники».

— Согласен, — сквозь зубы процедил Грэм. — Не думаю, что кто-нибудь считает иначе. От вас троих я требую понимания и терпения. Ничего страшного не произойдет, если вы проявите доброту к этой девушке. Она ни в чем не виновата и не заслуживает того, чтобы в нашем клане с ней обращались как с прокаженной.

— Ты не можешь заставить наших людей думать так, как нужно тебе, — возразил Боуэн.

Грэм начал терять выдержку.

— Не могу, — еле сдерживаясь, процедил он. — Я прошу вас, вы можете подать пример. Конечно, в клане не смогут принять ее сразу, в один день, но вы поможете мне, если не будете обращаться с ней с таким же презрением, как остальные наши родственники. Возможно, со временем она найдет себе место среди нас. Подумайте, что она должна сейчас чувствовать. Ее разлучили с домом, который всегда был для нее надежным убежищем, с людьми, которые любили и защищали ее, а потом бросили во враждебный мир, где ей, вполне вероятно, приходится опасаться за свою жизнь, особенно если учесть, как здесь к ней относятся. — Он перевел взгляд с Боуэна на Тига, потом опять посмотрел на Боуэна. — Только представьте себе, что у нас забрали Рори. Я вам это уже говорил в замке Армстронгов. Разве вы не хотели бы, чтобы к ней хорошо относились, когда нас не будет рядом, чтобы защитить ее?

— Но ведь меня не заберут? — испуганно спросила Рори.

Внезапный страх в ее глазах заставил Грэма стиснуть зубы.

— Черт возьми, Грэм! — гневно зарычал Тиг. — Зачем ты это сказал?

— Конечно, нет, милая, — успокоил Грэм сестру. — Это просто для примера. Твое место здесь, с нами. Так будет всегда.

— Но ведь так могло случиться, — настаивала Рори. — Наверняка в семье Эвелин говорили то же самое, что вы сейчас говорите мне. Тоже ее успокаивали. А вдруг король надумает и меня преподнести кому-нибудь в качестве жертвы?

— Если бы он собирался, то уже сделал бы это, — успокаивающим тоном произнес Боуэн. — Король и так потребовал от нас слишком многого.

Грэм был в этом совсем не уверен и думал, что Тиг и Боуэн не уверены тоже, но ничего другого в присутствии Рори сказать не могли.

— Сейчас я намерен обсудить ваше отношение к Эвелин. — Грэм вернул разговор к прежней теме. — Обещайте, что поможете ей привыкнуть к здешней жизни и в отличие от остальных будете смотреть на нее дружелюбно.

— Ладно, — проворчал Тиг.

— А мне она нравится, — вставила Рори.

Все три брата удивленно обернулись к сестре. До сих пор она никак не выразила своего мнения об Эвелин, а просто рассказала, что произошло раньше.

В ответ на недоуменные взгляды Рори пожала плечами и сказала:

— В ней что-то есть. Она такая… решительная. Когда я к ней шла, то думала, что она испуганно забилась в самый дальний угол комнаты или рыдает в подушку. Вместо этого она тащила сундук и сразу потребовала, чтобы я показала, где комната Грэма. Мне все это показалось очень забавным. — Рори посмотрела на старшего брата. — Не знаю, полоумная она, или убогая, или что еще там о ней говорят, но знаю, что она смелая. А говорит Эвелин или нет — не важно, это никак не связано с тем, что она вполне способна общаться, ведь она очень ясно дала мне понять, чего хочет. Более того, была очень требовательна.

— Если она не тронутая, то какая? — пробормотал себе под нос Грэм.

Глава 14

Утром Грэм проснулся и обнаружил, что к его боку прижалось женское тело. Рука Эвелин лежала у него на груди, а сама она уютно устроилась у него под мышкой.

Несколько мгновений он боялся даже вздохнуть. Черт побери, как глупо! Накануне вечером он вообще сомневался, стоит ли ночевать в своей комнате, потом все-таки скользнул в постель и улегся на самом краешке, так что между ним и Эвелин оставалось пустое пространство, тем более что она приткнулась к самой стене.

И что теперь? Она перекатилась через всю кровать и прижалась к нему. Может, замерзла и пыталась согреться его теплом?

Грэм заскрипел зубами — обычное утреннее возбуждение на сей раз было особенно сильным. Его охватило чувство вины, хотя чему удивляться? Как еще должен реагировать нормальный мужчина, когда в постели к нему прижимается женское тело? Нельзя думать о ней таким образом. Это грех.

Сейчас надо было решить, как выбраться из объятий Эвелин, не разбудив ее и не вызвав еще большей неловкости. Меньше всего Грэм хотел, чтобы она внезапно проснулась и пришла в ужас.

Поразмыслив еще немного, он чуть-чуть приподнял руку Эвелин и начал дюйм за дюймом передвигаться к краю кровати. Эвелин шевельнулась. Грэм замер, не смея дышать, но она просто перевернулась на другой бок. Он быстро поднялся, вздохнув с облегчением, и оделся, чтобы, проснувшись, Эвелин не застала его в спальне.

Грэм уже собирался уйти, когда его взгляд упал на пустой камин. Ночью Эвелин прижалась к нему, потому что, вероятно, замерзла. Сейчас комната совсем выстудилась, и утром у нее зубы будут стучать от холода.

Он стал осторожно пробираться по комнате, отодвинул в сторону сундук, стараясь не сбросить ничего из ее вещей, разложенных на стульях и на одной из длинных лавок. Быстро сложил домиком дрова в камине и разжег их от наполовину сгоревшей свечи.

Вскоре яркое пламя уже лизало поленья, и в комнату потянулось тепло. По крайней мере Эвелин сможет одеться у камина и не посинеет от холода.

Довольный, что исполнил свой долг, Грэм отправился на поиски Рори. Сначала заглянул к ней в комнату, хотя знал, что сестра скорее всего уже внизу — завтракает или сидит в его кабинете, пытаясь самостоятельно научиться читать.

Грэм покачал головой. Его удивляло такое стремление, но, похоже, для Рори это важно, хотя и непонятно почему. Он не видел ничего дурного в том, что отец Драммонд станет ее учить. Пусть, если это сделает ее по-настоящему счастливой. К тому же Грэм был совсем не против использовать это средство для того, чтобы заставить Рори терпимо относиться к Эвелин.

Оказалось, что она уже за столом и, как обычно, пререкается с Тигом.

Грэм занял свое место и нахмурился, когда его родственники не прекратили свою пикировку хотя бы для того, чтобы поздороваться с лэрдом. Он откашлялся, а потом грохнул кулаком по столу. Тиг и Рори немедленно оставили перебранку и повернулись к Грэму.

— Где Боуэн? — бесстрастным тоном спросил он.

Рори пожала плечами:

— Он уже позавтракал. Сказал, что поедет со своими людьми.

Грэм молчал, пока ему подавали тарелку, а когда служанка удалилась, посмотрел на Рори.

— Я хочу, чтобы ты сходила за Эвелин. Проследи, чтобы она обязательно поела. Вчера она не ела весь день и сейчас, должно быть, очень голодна. Кроме того, я хочу, чтобы ты составила ей компанию и, может быть, помогла разложить по местам вещи.

Рори наморщила нос.

— Значит, ты позволишь ей остаться в твоих покоях?

Грэм нахмурился.

— Это не твое дело. Однако не вижу причин выпроваживать ее, по крайней мере до тех пор, пока она не обживется у нас. Кто знает, какие причины заставили ее сбежать из собственной комнаты. Пока я хочу, чтобы ей было спокойно. Если пребывание в моей комнате этому поможет, я согласен потерпеть несколько дней.

Рори послала Тигу лукавую улыбку.

— Я выиграла.

Тиг помрачнел и рассерженно посмотрел на Грэма.

— Что значит «выиграла»? — требовательно спросил Грэм.

— Тиг поспорил, что утром ты выкинешь Эвелин из своих покоев. А я знала, что нет, — с хитринкой объяснила Рори.

Грэм окинул обоих сердитым взглядом.

— Я рад, что дал вам повод развлечься.

— Что посеешь, то и пожнешь, — буркнул Тиг.

— Не твое дело, — ледяным тоном отрезал Грэм.

Тиг раздраженно поднялся из-за стола.

— Я буду на площадке. У нас тренировка — спарринг. Захочешь присоединиться — пожалуйста.

Грэм решил, что первую же схватку проведет с Тигом. Надо преподать ему урок почтения к старшим.


Эвелин проснулась и в первый момент не могла сообразить, где находится. Она не у себя в комнате и не в своей постели. И запахи незнакомые. Прошло несколько мгновений, прежде чем Эвелин стряхнула с себя остатки сна и вспомнила, что она теперь замужем и лежит в постели мужа в его комнате, куда она вселилась без позволения.

Но ведь муж не стал будить ее, чтобы выдворить отсюда, значит, возможно, он совсем не рассердился.

Правда состояла в том, что в комнате, куда он ее поселил, Эвелин чувствовала себя ужасно одинокой и заброшенной. Конечно, Грэм — враг ее клана, но к ней проявил доброту и оказался единственным из Монтгомери, кто вел себя с ней хотя бы чуть-чуть любезно.

Тут она нахмурилась. Это не совсем верно. Рори помогла ей, правда, Эвелин не знала, чем именно руководствовалась сестра Грэма. Когда она согласилась помочь Эвелин, ее глаза странно блестели.

Эвелин отбросила одеяло и тотчас задрожала от холодного сквозняка, но, повернувшись, ощутила теплую волну от камина и увидела, что там полыхает огонь.

Судя по невысоким языкам пламени, огонь развели совсем недавно. Наверное, Грэм приказал кому-нибудь затопить камин, чтобы она не мерзла, когда встанет.

Человек, который может быть таким внимательным к дочери врага, не должен быть негодяем, ведь так?

Все, что она до сей поры видела, подсказывало, что ей нечего опасаться Грэма Монтгомери. Этот союз был ему не по душе, но кто станет винить его за это? Пока он не был с ней ни груб, ни жесток.

Никогда раньше ей не приходило в голову, что человек из враждебного клана может быть благороден и справедлив, но, похоже, Грэму суждено изменить это мнение.

Эвелин подошла к камину и протянула застывшие руки к огню, а когда они согрелись, занялась выбором платья на сегодняшний день.

Дома она ни на минуту не задумалась бы о том, стоит ли распустить волосы или заплести косу, надеть ли обычное повседневное платье или более нарядное. Чего ждет Грэм от своей жены?

Осознав, что она даже не представляет, каковы ожидания мужа, Эвелин расстроилась. Похоже, их вовсе не существует. Он собирался отодвинуть ее в сторону и вести обычную жизнь. Может, именно поэтому и распорядился предоставить ей отдельную комнату.

Эвелин решила выбрать что-нибудь повседневное. Меньше всего хотелось, чтобы Монтгомери сочли ее надменной и самоуверенной. Вчера она обратила внимание на одежду женщин в замке. В большинстве своем это были скромные рабочие платья.

Одевшись, Эвелин начала причесываться. Дело оказалось нелегким, потому что во время долгого путешествия в замок Монтгомери ветер растрепал ей волосы, а вчера перед сном она их не расчесала.

Она распутала пряди, потом перекинула их на грудь и стала заплетать косу, для чего присела на скамеечку у камина, но через минуту почувствовала, что в комнате кто-то есть — у нее словно бы закололо кожу. Эвелин быстро обернулась, увидела в дверях Рори и улыбнулась. Может быть, золовка что-нибудь уже сказала?

Эвелин жестом пригласила ее войти. В этот момент она была счастлива увидеть человеческое лицо. Пребывание в комнате Грэма подавляло ее, но Эвелин не решалась в одиночестве спуститься вниз. Память еще хранила злобные лица родни мужа.

— Доброе утро, — сказала Рори и выжидательно посмотрела на Эвелин.

Невестка улыбнулась в ответ, желая поощрить Рори на разговор, любой разговор.

— Значит, ты собираешься весь день просидеть наверху? — спросила Рори.

Эвелин помрачнела, не понимая, что кроется за этим вопросом.

— Грэм считает, что ты голодна. Ты ведь вчера почти ничего не ела.

Эвелин слабо кивнула.

Глаза Рори блеснули. Она уселась в кресло напротив скамеечки Эвелин.

— Наши женщины заключают пари: посмеешь ли ты высунуть нос из комнаты и показаться на людях?

Эвелин удивленно заморгала, потом нахмурилась и уставилась в глаза Рори. Зачем Рори это говорит? Хочет ее рассердить? Или расстроить? Напомнить о ее сомнительном положении в клане?

— Уверена, они не ожидают, что ты решишься смело спуститься вниз и потребовать завтрак, — продолжала Рори, которую, казалось, ничуть не заботила реакция Эвелин. — Будет забавно увидеть, как вытянутся их лица, если ты все-таки явишься.

Губы Эвелин с сомнением изогнулись, и вдруг она улыбнулась. Конечно, Рори — озорница. Наверное, именно поэтому вчера и помогла ей перенести вещи в комнату Грэма. И Эвелин кивнула новой родственнице в знак согласия.

Рори ухмыльнулась.

— Тогда пошли. Нет смысла прятаться здесь, когда внизу можно позабавиться.

Эвелин торопливо завязала кончик косы кожаной ленточкой и вслед за Рори выбежала из комнаты.

Когда они вошли в главный зал, там кипела работа: служанки убирали со стола остатки завтрака, подметали пол, отодвигали шторы с окон, чтобы пустить внутрь утренний свет и тепло.

Заметив Эвелин, они разом застыли на месте. Рори шагала впереди, Эвелин шла следом. Рори что-то сказала. Женщинам это явно не понравилось. Одна из них обожгла Эвелин презрительным взглядом и заявила:

— Если она хочет есть, то должна являться, когда завтракают остальные.

Эвелин ответила твердым взглядом, не желая уступать этой неприятной особе.

Рори жестом отослала служанку прочь и повернулась к Эвелин:

— Садись и поешь.

Эвелин оглядела столы, заметила возвышение с большим столом — совсем как дома, — прищурилась и решительно шагнула вперед. Она жена тана, здешнего вождя, и будет сидеть за главным столом.

Выбирая место, она села так, чтобы видеть весь зал и улавливать все, что будут говорить. Рори уселась напротив и усмехнулась во весь рот.

— Мне нравится твое настроение. Шаг дерзкий, но мысль хорошая. Надо им сразу показать, что они не смеют тебя обижать. Женщины нашего клана бывают довольно упрямы, но у них верные сердца. Порой они могут высказываться очень резко. У нас часто говорят, что Грэм — лэрд, но замком управляют женщины.

Эвелин удивленно приподняла брови. Наверняка Рори шутит!

— Разумеется, Грэм никогда не допустит ничего подобного, — все еще ухмыляясь, добавила Рори. — Но тем не менее они страшная сила. Кому-то я нравлюсь, кому-то — нет.

Эвелин долго вглядывалась в лицо Рори. Пожалуй, эту девушку тоже недооценивают. У Рори хрупкая, почти мальчишеская внешность и дерзкий характер. Эвелин чувствовала, что сестра Грэма умна и сообразительна.

Тут Эвелин перевела взгляд за плечо Рори и заметила двух переговаривающихся женщин. Одна из них — с веником в руках — делала вид, что подметает, другая убирала со стола.

Эвелин было трудно следить за разговором, но она поняла достаточно — говорили о ней, перебрасывались обычными словами: «полоумная», «чокнутая», «тронутая», — но она вздрогнула, когда добавились слова «глупая», «нахальная», «отродье Армстронгов».

В гневе она стиснула зубы и сначала хотела броситься на обидчиц, но это было глупо, если учесть, что последние три года она позволяла людям думать о ней все, что угодно, и ничего не сделала, чтобы изменить их мнение. Сама поощряла эти заблуждения.

Но сейчас, среди новых людей, обида ощущалась больнее. Они осуждали ее лишь потому, что она из Армстронгов. Ее клан в десять раз лучше, и женщины совсем не такие ленивые, как здесь.

Служанка, которая ранее ворчала, что Эвелин опоздала на завтрак, двинулась к столу, грубо поставила перед ней тарелку с сыром и хлебом, обожгла ее злобным взглядом, повернулась и пошла прочь. Никакого питья она не принесла, но Эвелин не рискнула затевать ссору по этому поводу и решила обойтись сухомяткой.

Она отщипнула кусочек хлеба. Кто-то потрудился его разогреть, а может быть, он хранился рядом с печью. В любом случае хлеб был мягкий и очень вкусный.

— Хочешь, пойдем осмотрим замок, когда ты поешь? — спросила Рори.

Задумавшись, Эвелин поджала губы. Ее испугал напор новой родственницы. Весь запас храбрости ушел на то, чтобы спуститься в главный зал.

— Боишься, да? — с уже знакомым блеском в глазах спросила Рори.

Эвелин состроила строгую гримасу и сжала губы — пусть неугомонная девица знает, что она думает о ее подначивании. Но все же маневр Рори достиг цели — теперь леди Эвелин не могла отказаться от предложения. Она не позволит, чтобы кучка Монтгомери загнала ее в нору и заставила прятаться.

Она дочь тана, а теперь и жена тана. Это что-нибудь да значит, разве не так? Конечно, она не могучий воин, но, наблюдая за матерью, Эвелин усвоила одно — могучего воина может победить решительная женщина.

Рори одарила ее довольной улыбкой и стала ждать, пока Эвелин насытится. Закончив, та с вызовом посмотрела на золовку, встала из-за стола и, забирая инициативу в свои руки, прошла мимо Рори и обогнула стол. Теперь она шла впереди, а не тащилась за своей младшей родственницей.

Задрав подбородок, Эвелин решительно вышагивала по самой середине зала и, проходя мимо служанок, смело встречала их взгляды. В конце зала ей преградила путь черноволосая женщина. Эвелин пришлось остановиться, чтобы не налететь на нее.

Женщина была довольно хорошенькая. И моложе всех, кто работал в зале. Ее зеленые глаза были бы красивы, если бы их не переполняла лютая злоба. Незнакомка смотрела на Эвелин с откровенной враждебностью. Ее ноздри трепетали от возбуждения.

— Армстронгова сука!

Женщина так ясно выговорила эти слова, что Эвелин не могла ошибиться. Подобное нахальство так поразило ее, что она окаменела. Но Рори не дала ей собраться с мыслями и выскочила вперед. Эвелин смогла прочитать по губам Рори то, что она сказала.

— Единственная сука здесь — это ты, Кирстен! — выкрикнула Рори с пылающим от гнева лицом. — Убирайся, или я скажу Грэму, что ты оскорбляешь его жену!

Лицо Кирстен исказилось от злобы, но она повернулась и пошла прочь.

Рори и Эвелин остались стоять посреди зала.

Сестра Грэма улыбнулась:

— Отлично. Теперь нам никто не помешает. Продолжим прогулку?

Глава 15

Грэм знал, что Рори показывает Эвелин замок, потому что не менее дюжины человек поспешили сообщить ему об этом. Казалось, он, по их мнению, должен закрыть Эвелин в комнате и держать там взаперти все время.

Монтгомери понимал ненависть своих людей к Армстронгам, он и сам ее испытывал, но он не разделял желания распространить эту ненависть на ни в чем не повинную женщину. Нельзя сказать, чтобы это его удивляло, он просто не понимал их озлобления.

Когда еще один старик, попавшийся ему на пути, сообщил, что его жена разгуливает по земле Монтгомери так, словно имеет на это право, терпение Грэма иссякло.

— Она имеет на это право! — взревел он с такой силой, что старик перепугался. Грэм повернулся, чтобы любой из находившихся поблизости мог ощутить его недовольство. — Хватит! Этот брак заключен по приказу короля, и тут уж ничего не поделаешь. Прекратите вести себя как злые дети и мучить невинную женщину за то, о чем она не имеет никакого понятия. Вам всем должно быть стыдно.

Лицо Боуэна, который неподалеку учил молодых ребят обращаться с луком и стрелами, сделалось мрачным. Он сунул пучок стрел одному из юношей и направился к Грэму.

— Не говори так! — приблизившись, проревел он. — Им это вредно. Думаешь, они согласятся и забудут все, что было, как забыл ты? Ты требуешь слишком многого.

Грэм смерил брата взглядом, побагровев от ярости.

— Ты смеешь говорить мне, что я забыл прошлое? Смеешь указывать, чего мне требовать, а чего — нет?

С каждым словом его гнев нарастал, пока Грэм не вскипел, словно бурлящий котел. Шагнув к брату, он впился в него бешеным взглядом.

— Если ты не согласен с моим поведением в этом деле, может, бросишь мне вызов, чтобы сразиться за титул вождя?

Глаза Боуэна расширились.

— Я этого не говорю. И ничего такого не делаю.

— Либо ты сохраняешь мне верность и поддерживаешь меня, либо бросаешь мне вызов. Выбор за тобой!

— Ты же знаешь, что я поддерживаю тебя, — успокаиваясь, сказал Боуэн.

— Нет, не знаю. Если бы ты меня поддерживал, то уступил бы моим пожеланиям относительно Эвелин. Не сидел бы сложа руки, пока твои родственники ее обижают. Как бы на это посмотрел наш отец, Боуэн? Думаешь, одобрил бы травлю невинной девушки? Он был справедливым человеком. И, несмотря на происхождение Эвелин, никогда бы не допустил, чтобы хоть один из Монтгомери проявил к ней непочтительность.

Боуэн был явно смущен.

— Ты прав, Грэм. Прости. Отец взял бы ее под свою защиту и плюнул бы в глаза любому, кто сказал бы ей хоть одно дурное слово. — Он отвернулся и с силой потер себе шею, а когда вновь посмотрел на Грэма, в его глазах было отчаяние. — Просто я зол. Мы все злимся и не желаем мириться с Армстронгами. Лучше всего было бы вообще стереть их с лица земли. Король крепко сковал нам руки, навязал эту женщину, чтобы постоянно напоминать нам о том, что мы все ненавидим. И что теперь ничего не можем сделать.

Грэм постарался унять раздражительность, которая охватила его.

— Боуэн, я прекрасно все понимаю. Думаешь, мне такое положение больше нравится, чем тебе? Или любому другому из нашего клана? Король отнял у меня возможность мстить за смерть отца. Думаешь, мне легко отказаться от мести? Но я не могу позволить, чтобы юная девушка страдала из-за вражды, которую не она вызвала. Как вождь клана я должен быть честен и справедлив. Это мой долг. Как я могу быть вождем, если допускаю несправедливость к невиновным?

— Вот поэтому ты лэрд, а я нет. И поэтому я никогда не захочу занять твое место, — торжественным тоном произнес Боуэн. — Ты очень похож на отца. Он стал бы тобой гордиться. У меня нет твоего чувства справедливости, в моих жилах кипит только ненависть к тем, кто принес страдания нашему клану и мне лично.

Грэм не успел ничего на это ответить, Боуэн повернулся и пошел прочь. Миновал группу юношей, которые ждали продолжения занятий, и скрылся из виду. Наверное, ускачет куда-нибудь верхом. Он часто так делал. Из всех сыновей Монтгомери Боуэн был ближе всего к их отцу.

Грэм относился к своему отцу, Роберту Монтгомери, иначе. И это неудивительно. Он являлся наследником Роберта и с ранних лет был вынужден знакомиться с обязанностями лэрда своего клана. А с Боуэном отец имел возможность расслабиться. Был с ним более терпелив. Они оба любили лошадей. Грэм никогда не завидовал их отношениям. Он просто принимал их, как принимал все остальное в жизни.

Боуэн по характеру был более горячий, неистовый. И это касалось всего. Каждое чувство он выражал острее. Когда убили отца, Боуэн едва не умер от горя. Грэму и Тигу пришлось удерживать его силой, чтобы он в одиночку не бросился на штурм замка Армстронгов.

Боуэн поклялся мстить, и теперь, когда его лишили этой возможности, был готов броситься на кого угодно. К несчастью, Эвелин оказалась самой доступной целью. Она носила фамилию врага и воплощала то, что Боуэн ненавидел.

Грэм вздохнул и потер лоб. Господи, дело все усложняется. Решение, которое предложил король, ничего не дало. Жалкая повязка на рану, требующую ножа хирурга.

Грэм с силой провел пальцами по волосам, потер шею, повернулся и с удивлением заметил стоявшую невдалеке встревоженную Эвелин. Неужели она слышала спор братьев? Он посмотрел вслед Боуэну и вполголоса выругался. Нельзя было затевать ссору у всех на глазах.

Через мгновение появилась Рори, с иронией приподняла бровь и спросила:

— Вы с Боуэном поцапались?

Грэм был не в том настроении, чтобы терпеть вмешательство сестры.

— Что ты подслушала? Что она слышала?

Рори покачала головой:

— Мы только что пришли. Видели, как Боуэн повернулся и ушел злой как черт.

— Рори, прекрати! — рявкнул Грэм.

Эвелин вдруг посмотрела на него рассерженно, шагнула вперед и заслонила Рори, потом сложила на груди руки и еще раз угрюмо взглянула на Грэма.

Рори рассмеялась за ее спиной.

— Грэм, мне кажется, она защищает меня от тебя.

— Как будто такая чертовка, как ты, нуждается в защите! — проворчал Грэм. — Это меня нужно защищать от ваших козней.

Рори вышла из-за спины Эвелин, взяла ее за руку и потянула к дверям в дом.

— Пойдем, Эвелин, пусть лэрд думает свои думы.

Грэм смотрел, как Эвелин заспешила следом за Рори, и его снова поразила красота девушки. Даже когда она смотрела на него со свирепым возмущением, все равно была хороша. Светлые волосы сияли в лучах солнца. В глазах была такая голубизна, что Грэм боялся в них утонуть.

Она была так прекрасна, что он почувствовал боль. Сердце щемило от бесполезности столь совершенного создания. Она еще так молода, но трагедия уже лишила ее многого. Раз она не пришла в себя за три года, то не станет нормальной никогда.


Меньше всего Эвелин хотела снова идти сквозь строй местных женщин. Осматривая замок, они с Рори уже дважды прошли мимо них, и каждый раз Эвелин читала по их губам насмешки и колкости, жестокие, бесчувственные оскорбления. И каждый раз среди женщин была Кирстен. Ее взгляд прожигал Эвелин насквозь, а на губах было одно и то же слово — «сука». Как будто эта женщина умела произносить только его. Неудивительно, что в конце концов Эвелин захотелось в кровь разбить эти губы.

Дома ей было почти все равно, она позволяла людям думать о ней все, что им взбредет в голову. Это помогало ей скрыть обман. Но здесь нельзя этого позволять. Обман не изменит ее жизнь к лучшему, ведь он не уберег Эвелин от брака с Грэмом. А теперь, когда она замужем, ей больше не грозит свадьба с Йеном Макхью.

Любой мужчина лучше, чем Йен. Эвелин вышла бы замуж за самого дьявола, лишь бы не оказаться во власти человека, который очень ясно объяснил ей, как с ней будут обращаться «под его защитой».

Эвелин увязла в паутине лжи и обмана. Собственная выдумка держала ее как в ловушке.

А вдруг Грэм рассердится, что она не полоумная? Вернее, рассердится не из-за того, что она не порченая — скорее всего это его обрадует, — но ведь он был так мягок и добр с ней… Если Грэм узнает, что она не тронутая, будет ли оказывать ей такое же внимание и уважение? Или с легким сердцем станет ненавидеть ее из-за того, что она Армстронг? Может быть, придет в бешенство из-за обмана?

Когда они с Рори вошли в зал, Эвелин собралась с силами, хотя там работало меньше женщин, чем раньше. К ее облегчению, Кирстен тоже не было видно. Но те немногие, что присутствовали, бросили свои дела и уставились на них.

На этот раз Эвелин не пыталась прочесть по губам, что они говорят. Глядя в спину Рори, прошла за ней к узкому коридору с противоположной стороны зала и следом за ней нырнула в маленькую комнатку, где царил запах плесени.

На большом столе высилась стопка толстых хозяйственных книг. Окно было затянуто шкурами, сквозь которые пробивался единственный солнечный луч. Рори сдвинула шкуру, впуская в комнату водопад света, потом упала в кресло и, очень довольная собой, посмотрела на невестку.

Эвелин вопросительно приподняла бровь и огляделась. Комнатка была совсем маленькая, почти чулан. Здесь едва хватило места для рабочего стола, а множество хозяйственных книг и манускриптов делали ее еще меньше.

Эвелин снова перевела взгляд на Рори. Та что-то быстро говорила. Эвелин нахмурилась и стала напряженно вглядываться в ее губы, чтобы понять, о чем идет речь.

— Это комната папы. Но я собираюсь сделать ее своей. Грэм обещал послать за отцом Драммондом, чтобы он научил меня читать и писать. Тогда я смогу вести счета и ему не придется делать это самому.

Эвелин нахмурилась еще больше. Странное желание для женщины, но она вдруг поняла, как важно было бы ей самой уметь читать и писать! Тогда она сможет общаться с людьми — конечно, при условии, что ее собеседник тоже будет уметь читать. Сумеет ли она научиться этому, если ничего не слышит?

Она шагнула к столу, пристально глядя в лицо Рори. Указала на себя, потом на стопу книг и манускриптов. И вскинула голову, как будто задала вопрос.

Рори внимательно следила за движениями Эвелин, которая снова повторила свои жесты, на этот раз включив в них и Рори, чтобы та поняла, чего она хочет.

— Ты тоже хочешь научиться читать и писать? — Казалось, эта мысль поразила Рори.

Эвелин решительно закивала.

Рори недоверчиво взглянула на нее, оперлась пальцами на старинную столешницу, встала и подалась к Эвелин. Встретившись с ней взглядом, она спросила:

— Ты правда тронутая, Эвелин Армстронг?

Глава 16

Губы Эвелин сжались в тонкую линию. Ей захотелось отвести взгляд, сделать вид, что не поняла вопроса, но тогда Рори может обо всем догадаться. И разве сама Эвелин не решила, что теперь нет необходимости во лжи? Может быть, так будет легче войти в новую жизнь? Шаг за шагом, понемножку?

Эвелин сглотнула и медленно покачала головой.

— Что? Ты не чокнутая? Ну конечно, ты абсолютно нормальная. Ну что ты трясешь головой? — закричала Рори.

Эвелин расправила плечи, вздернула подбородок, а потом посмотрела Рори прямо в глаза. Сложила на груди руки и еще раз решительно покачала головой.

— Ты не чокнутая.

Эвелин еще раз утвердительно кивнула.

— Ты понимаешь, о чем я тебя спрашиваю?

Эвелин кивнула.

Рори резко выдохнула, плюхнулась в кресло и продолжила с недоверием разглядывать Эвелин.

— Тогда, черт подери, почему позволяешь людям считать, что ты ненормальная?

Эвелин развела руки в стороны, потом раскинула еще шире.

Рори приподняла бровь:

— Длинная история?

Эвелин закивала.

— Разумеется, я хочу ее услышать.

У Эвелин сделалось несчастное лицо. Она опять сложила на груди руки, как будто хотела защититься.

— Ты боишься, — заявила Рори.

Эвелин на мгновение задумалась, потом быстро кивнула. Ей не хотелось признаваться в подобной слабости. Но как она могла не бояться? Ее все здесь ненавидят.

Рори продолжала внимательно вглядываться в лицо Эвелин, как будто старалась проникнуть в ее мысли или по крайней мере понять, насколько они здравы.

— Я имею в виду, не только здесь. У тебя дома — тоже. Ты боялась.

На сей раз Эвелин молчала значительно дольше, не желая признаваться в том, что испытывала страх в единственном месте, где должна была чувствовать себя в полной безопасности.

— Расскажи мне все, — подавшись вперед, потребовала Рори. — Ты все время притворялась? После того несчастного случая? Но ведь это же было несколько лет назад!

Эвелин в первые дни после несчастья, вероятно, была действительно не в себе. Ее мир превратился в хаос, а она пыталась как-то примириться с тем, что произошло. Сейчас Эвелин понимала, почему люди ее клана пришли к таким выводам относительно нее. Она на самом деле вела себя как человек не в своем уме.

Рори распахнула глаза, как будто ей в голову пришла новая мысль.

— Так ты умеешь говорить?

Эвелин покачала головой. Она не соврала, потому что действительно не знала, может ли произнести хотя бы слово. Не слышала звуков и не могла их оценить. Не могла понять, насколько громко кто-то говорит. Часто ее губы пытались беззвучно сложить слова, но она не поддавалась искушению.

— Значит, ты притворялась немой, потому что чего-то испугалась и пыталась таким образом спрятаться от беды. — Рори задумчиво потерла подбородок и склонила голову набок. — Ну, не знаю… То ли ты правда такая дурочка, как про тебя говорят, то ли наоборот — чертовски умная. В любом случае причина должна быть действительно ужасной, раз ты пошла на такую крайность.

Губы Эвелин задрожали, она стиснула руки так, что побелели кончики пальцев.

— Я не хотела тебя расстраивать, — сказала Рори. — Я же вижу: что-то и сейчас до смерти пугает тебя. Грэм должен об этом знать. Он защитит тебя. Он благородный человек.

Эвелин с трудом сглотнула и покачала головой. Потом положила руку себе на грудь, слегка похлопала, затем прикоснулась пальцами к губам и снова к груди.

— И как, я тебя спрашиваю, ты ему расскажешь? — нетерпеливо воскликнула Рори.

Ладонью вверх Эвелин протянула руку к Рори и выразительно посмотрела ей в глаза.

— Ладно, согласна. Ты сумела передать свою мысль мне, хотя, должна сказать, это был самый односторонний разговор в моей жизни. Я просто измучилась.

Эвелин ответила ей улыбкой.

— А ведь я собиралась ненавидеть тебя.

Эвелин вздрогнула. Теперь ненависть уже не была для нее внове, но все равно вызывала чувство униженности.

— Но, как видишь, сама не знаю почему, не сумела этого сделать. Думаю, у тебя есть обаяние. И вот теперь, раз ты мне понравилась, я буду защищать тебя от остального клана. Правда, думаю, им это не очень понравится. — Рори пожала плечами. — Надо сказать, что они и вообще не очень-то меня любят. Да ты сама видела. Женщины считают, что я неисправима, а мужчины сердятся из-за того, что я лезу в дела, которые не должны интересовать девушку моего возраста. В основном меня просто игнорируют. Но если бы мой брат не был лэрдом, они бы всерьез невзлюбили меня.

Лицо Эвелин стало печальным. Она стиснула кулаки. Рори расхохоталась.

— Я тут сижу и обещаю, что буду тебя защищать, а на самом деле все может получиться наоборот.

Поймав взгляд Рори, Эвелин приложила палец к губам и долго его держала, чтобы Рори наверняка поняла ее просьбу.

Рори вздохнула.

— Ну конечно, я не выдам твою тайну, при условии, что это продлится недолго и никому не причинит вреда. Однако я не позволю тебе прятаться у себя в комнате. Сегодня будешь обедать в зале. Можешь сесть рядом со мной. Знаю, неприятно слушать, что говорят о тебе люди нашего клана, но если станешь трусить и прятаться, будет только хуже.

Эвелин знала, что сестра Грэма права. Более того, она сама не стремилась к одиночеству. Дома, в семье, ее окружали любящие родственники, тем не менее она и там была одинока. А здесь, в окружении враждебно настроенных чужаков, она нашла человека, с которым могла общаться. Рори узнала ее тайну. И это только начало. Со временем она сумеет сообщить обо всем Грэму, и, возможно, он поймет ее.

Вдруг Рори скорчила смешную рожицу.

— А, Грэм орет во всю глотку, ищет нас. Видно, давно не может найти. Скоро обед. Пошли, пока он нас не обнаружил.


Грэм как раз спустился с верхнего этажа, когда Рори и Эвелин вошли в главный зал.

— Где вы были? — требовательно воскликнул он, направляясь к ним.

Рори состроила недовольную гримасу.

— Тебе же известно, что я показывала ей крепость. Она должна познакомиться со своим новым домом.

— Где вы были? — нетерпеливо повторил он. — Вы давно вернулись в дом, но я не смог вас найти. И никто вас не видел.

— Я водила ее в комнату отца.

Грэм посмотрел на одну, потом на другую и с напором спросил:

— Зачем ты ее повела туда?

Рори пожала плечами:

— Это мое любимое место.

Грэм перевел взгляд на Эвелин.

— Ты голодна? Время садиться за стол, или ты предпочитаешь поесть у себя в комнате?

Лицо Эвелин помрачнело, но не успела она ответить, как вмешалась Рори:

— Сегодня она будет сидеть рядом со мной.

Эвелин придвинулась к ней поближе. Теперь они стояли бок о бок. Рори взяла Эвелин за руку.

Значит, Рори исполнила его просьбу и даже сделала намного больше. Рори из тех, кто предпочитает обходиться собственным обществом, и ее это устраивает. Но, похоже, сейчас она довольна, что получила подругу. Такое положение должно радовать Грэма и снимет бремя ответственности с его плеч. Эвелин подружилась с его сестрой, и теперь ему нечего беспокоиться о том, чем она занята.

Но тогда откуда у него возникло ощущение, что он знает далеко не все?

— Пойдемте обедать, — распорядился он.

Служанки начали подавать кушанья на столы. Многие уже расселись и ждали свою порцию.

Грэм шагал к столу на возвышении. Рори и Эвелин шли следом. Поднявшись на ступеньку, Грэм любезно подал руку Эвелин. Ее глаза распахнулись, она положила пальцы в его ладонь и пошла к столу.

Ее прикосновение привело его в трепет. Гром и молния! Пальцы Эвелин были гладкими и мягкими. Грэму было приятно коснуться их своей грубой ладонью. Нельзя так долго удерживать ее руку! Эти пальцы слишком нежные для его шершавых рук.

Когда Грэм усадил Эвелин рядом с собой, Рори хотела запротестовать, но Грэм ее успокоил:

— Сядь с другой стороны от Эвелин. Сегодня Боуэн может сесть дальше.

— Ему это не понравится, — пробормотала Рори. — Лучше бы посадил Эвелин с другой стороны от меня, подальше от Боуэна и Тига. Она им не нравится.

Грэм вздохнул.

— Думаешь, они решатся ее обидеть, когда я сижу рядом?

— Нет, но она все равно почувствует. Она же видит, как они на нее смотрят.

— Рори, я очень ценю, что ты пытаешься защищать Эвелин, но не считай, что я сам не могу защитить ее от тех, кто желает ей зла. Это мой долг, я ведь ее муж и серьезно отношусь к этому. Садитесь. Обе.

Эвелин опустилась на лавку. Рори села с другой стороны от нее. Грэм занял свое место во главе стола. В зал входили все новые люди. Наконец появились братья Грэма и Рори.

Когда Тиг увидел, что Эвелин заняла место Боуэна, то не сумел скрыть раздражения. Боуэн же ничего не видел, пока не подошел почти к самому столу. К его чести, надо сказать, что он сумел справиться с разочарованием.

— Сегодня сядь рядом с Рори.

Боуэн молча пошел к указанному месту. Тиг бросил на Эвелин угрюмый взгляд и сел напротив нее.

Грэм изумился, когда заметил, что его жена ответила Тигу столь же свирепым взглядом. Она не желала уступать. Тиг решил, что это вызов, и уставился ей прямо в глаза. В безмолвном поединке они сцепились взглядами.

С каждой секундой лицо Эвелин становилось все мрачнее, губы сжимались в решительную линию.

Как ни странно, Тиг первым отвел взгляд, потом быстро посмотрел на Грэма, как будто ожидая упрека. Упрек был получен в виде сурового взгляда старшего брата. Щеки Тига порозовели, и больше он не смотрел в сторону Эвелин.

— А теперь приступим к обеду, — бесстрастным тоном сказал Грэм.

Все принялись за тушеного ягненка. За столом царила непривычная тишина. Обычно братья обсуждали события дня, подготовку воинов, планы на следующий день.

Сейчас Боуэн вместо этого повернулся к командирам отрядов, которые каждый день обедали за столом лэрда, и принялся обсуждать с ними учебные схватки минувшего дня. Через некоторое время разговор зашел о мальчишках, которых Боуэн учил обращаться с луком и стрелами. Воины с ухмылкой отметили, что молодой поросли Монтгомери еще приходится после занятий вытаскивать стрелы из собственных задниц.

Грэм решил развеять мрачную атмосферу обеда и обратился к Эвелин:

— Что ты думаешь о нашей крепости?

Занятая едой, Эвелин ничего не ответила. Она прожевала кусочек хлеба, который отломила от каравая, потянулась к своему кубку с элем и тут поймала взгляд Грэма.

Ее лицо вспыхнуло. Щеки окрасились румянцем. Склонив голову, она смотрела на него с явным вопросом в глазах.

— Я спросил, что ты думаешь о нашей крепости.

Эвелин кивнула, подняла руки, а потом развела их так широко, что едва не чиркнула Рори по носу.

— Она не больше, чем ваш родовой замок? — предположил Грэм.

Эвелин отрицательно покачала головой и поджала губы. Обвела взглядом главный зал, указала на него пальцем, ткнула пальцем в стол. Потом снова развела руки, подчеркивая размеры помещения.

Грэм кивнул:

— Ну да. Наш зал больше, чем у вас. Но мне кажется, в нашем замке живет больше людей.

Эвелин кивнула в знак согласия.

Грэм собирался задать следующий вопрос, но заметил, что Эвелин вдруг насторожилась. Все тело ее напряглось. Она отложила вилку. Ничего особенного как будто не случилось, просто подошла Кирстен, служанка. В руках у нее был кувшин с элем, и она сначала направилась к Тигу, чтобы долить в его кубок. Потом подошла к Грэму, но встала между ним и Эвелин.

— Хочешь еще эля? — спросил Грэм, ясно давая понять, что его жену должны обслужить раньше его.

Кирстен неловко обернулась и пролила весь кувшин на Эвелин. Эль залил ей грудь, руки, намочил платье и стекал с подбородка в тарелку с едой.

Грэм был так поражен, что сначала не мог вымолвить ни слова. Вот криворукая!

Глаза Эвелин сверкнули обидой, но она взяла себя в руки и поднялась из-за стола.

— Простите меня, лэрд, — пролепетала Кирстен. — Я случайно.

— Тебе следует извиняться перед хозяйкой, — отрезал Грэм.

Кирстен не повернулась к Эвелин, а начала быстро вытирать жидкость, которая лужей растеклась по столу перед Грэмом, но скорее отгоняла ее в сторону Эвелин.

Эвелин все еще стояла рядом. От унижения ее лицо было напряженным и непроницаемым.

— Иди принеси что-нибудь и помоги хозяйке вытереться! — рассердился Грэм. — Ты не мне сейчас должна помогать, а ей. — Он встал и потянулся к руке Эвелин, но она, даже не взглянув в его сторону, прошла мимо и размеренным шагом направилась к выходу.

Рори вскочила с места и, как рассерженный котенок, выкрикнула:

— Сука!

— Рори! — Боуэн был явно шокирован. — Нельзя говорить таких слов, даже в адрес служанки.

— Она сделала это нарочно! — крикнула Рори. — Она весь день цеплялась к Эвелин. Точно вам говорю. Не упустила ни одной возможности обозвать Эвелин сукой. Я просто плачу ей той же монетой.

— Это правда? — зловеще произнес Грэм, поворачиваясь к Кирстен.

— Нет! Все вышло случайно, клянусь вам!

— А остальное? Ты действительно назвала свою госпожу сукой? Или еще как-нибудь ее оскорбила?

Лицо Кирстен сделалось злобным, глаза вызывающе сверкнули.

— Она не моя госпожа. Я не обзывала свою госпожу.

— Убирайся отсюда! — проревел Грэм. — И не показывайся мне на глаза. Ты больше не будешь прислуживать в главном зале.

Кирстен побледнела, хотела что-то ответить, но Грэм одним взглядом заставил ее умолкнуть.

— Вон отсюда! — приказал он.

Кирстен повернулась и выскочила из зала.

Рори все никак не могла успокоиться. С пылающим лицом и сжатыми кулаками она обратилась к брату:

— Ты слишком слабо ее наказал, Грэм.

— Хватит об этом, Рори. Не стоит продолжать. Наши люди должны привыкнуть к присутствию Эвелин.

— И ты будешь допускать такое неуважение до тех пор, пока они не привыкнут? — недоверчиво спросила Рори.

Глаза Грэма сузились.

— Ты меня спрашиваешь? Кирстен не останется безнаказанной. Но я не собираюсь переворачивать вверх дном весь замок и озлоблять клан, когда люди еще не успокоились. Ты принимаешь желание сгладить обиду за слабость, за знак того, что я позволю оскорблять Эвелин. Я думал, ты знаешь меня лучше.

Он повернулся и пошел к выходу. Рори спросила вслед:

— Ты куда?

Грэм остановился только у самой двери.

— Пойду к жене. Надо о ней позаботиться.

Эти слова почему-то обрадовали Рори. Она вернулась на свое место за столом.

Глава 17

Грэм успел подняться до середины лестницы, когда вдруг почувствовал, что не знает, как себя вести. Он даже немного постоял у своей двери, потому что не решался войти и заговорить с Эвелин.

Если Рори права и Кирстен намеренно облила Эвелин, тогда служанку придется отослать из замка, пусть работает в поле.

Грэм оказался в трудном положении. С одной стороны, он не хотел, чтобы люди его клана решили, будто он защищает Армстронгов и выступает против своих, с другой — не намеревался оставлять жену без поддержки, кем бы она ни была по происхождению, и позволять кому-либо дурно с ней обращаться.

Когда он наконец распахнул дверь и вошел в комнату, то обнаружил, что Эвелин стоит нагая спиной к нему.

На мгновение Грэм окаменел. Эвелин уже расплела косу, сейчас ее волосы сбегали золотистыми волнами по спине до округлых ягодиц.

Фигура у нее была безупречная — соблазнительный изгиб бедер, тонкая талия…

Грэма охватило знакомое чувство вины — он стоит и с вожделением пялится на женщину, которая скорее всего понятия не имеет о таких вещах.

Грэм отвернулся, решив не нарушать ее уединения и дать возможность завершить туалет. Конечно, ему хотелось, чтобы она обернулась и он бы увидел ее всю.

Он слышала, как плеснула вода из лохани, и едва не взвыл при мысли, что она заканчивает мытье всего в нескольких футах у него за спиной. Стоило только обернуться — и наверняка его ждет волшебное зрелище: он увидит, как его жена принимает ванну. Увидит, как полотенце ложится на ее обнаженную спину…

Сейчас ему следовало бы лежать на кровати и наслаждаться чудесной картиной, а не стоять как истукан, не смея повернуться, чтобы ее не испугать. Его возбуждение недопустимо, но телу не было дела до возражений разума. Тело решило, что его жена привлекательна, и Грэм ничего не мог с этим поделать.

Вдруг он услышал нечто вроде стона и понял, что Эвелин наконец его увидела. Стараясь глядеть в сторону, он медленно обернулся и, случайно скользнув по ней взглядом, заметил, что Эвелин подхватила простыню с кровати и стоит, прижимая ее к обнаженному телу. Глаза ее были широко раскрыты.

Но в этих глазах совсем не было страха. Грэм почувствовал громадное облегчение. Меньше всего ему нужны сейчас женские истерики.

— Я хотел посмотреть, как ты себя чувствуешь, — сказал Грэм. Продолжая прятаться за простыней, Эвелин кивнула. — Пожалуй, я вернусь, когда ты оденешься.

Эвелин помолчала, потом неторопливо кивнула. Грэма удивила эта пауза. Хотелось бы знать, о чем именно она думала, когда задумчиво и серьезно смотрела на него своими синими глазами.

— Отлично, — пробормотал Грэм и поспешно вышел из спальни.

Стоя у дверей собственной комнаты, Грэм чувствовала себя круглым дураком — он за дверью, а жена его наряжается в комнате. Он — ее муж. Она принадлежит ему. Вся, целиком, и нет ничего в ней, что должно быть от него скрыто. Но никакие слова, никакие доводы не могли его убедить, что он не будет подонком, если станет думать о ней таким образом. И желание, огнем растекавшееся по жилам, тут ни при чем.

Так он и стоял под дверью и надеялся, что никто не будет спускаться по лестнице и не застанет его в столь нелепом положении.

Наконец дверь отворилась, Эвелин выглянула в коридор, увидела Грэма, широко улыбнулась ему и жестом позвала в комнату.

На ней было чистое, свежее платье с красивой вышивкой у горловины.

Грэм шагнул в комнату. Эвелин успела присесть на край кровати — его кровати. Поймав его взгляд, она снова улыбнулась.

— Я очень сожалею о неприятности за обедом, — негромко сказал он. — Кирстен больше не будет прислуживать в зале.

Лицо Эвелин помрачнело, яркие глаза затуманились. Решив не рисковать и не садиться рядом с ней на кровать, Грэм опустился на низкую скамейку у огня.

— Эвелин, ты думаешь, она сделала это нарочно? Неужели Кирстен тебя настолько невзлюбила?

Лицо его жены стало непроницаемым. Казалось, она задумалась об ответе. Потом ее глаза сузились. Она пожала плечами, но Грэм ни на миг не поверил, что у нее нет мнения по этому поводу, однако ему понравилось, что она не стала разбрасываться обвинениями, пусть даже справедливыми.

Раньше он сомневался в способности Эвелин оценить ситуацию. Боялся, что она не сумеет приспособиться к здешней жизни, боялся сложностей, которые возникнут из-за ее присутствия в замке. Но до сей поры ее поведение было безупречно, и Грэм невольно почувствовал стыд за то, что люди его клана вели себя так по-детски, хотя он отлично понимал, почему это происходит.

— Я хочу, чтобы здесь относились к тебе приветливо. Иначе ты не можешь быть счастлива.

Эвелин снова улыбнулась. В синих глазах мерцали огоньки канделябров. Она склонила голову набок, указала на постель, потом на него.

Грэм нахмурил было лоб, но быстро сообразил, что она спрашивает, собирается ли он спать. Честно говоря, он никогда так рано не ложился, но сейчас было как-то глупо сказать «нет» и вернуться вниз, а потому он кивнул.

Эвелин улыбнулась, явно обрадованная, что он не уйдет, встала и прошла к камину. Грэм оглянулся. Она собиралась подкинуть в огонь хвороста. Он успел поймать ее за кисть, намеренно сжимая пальцы некрепко, но головой покачал выразительно.

— Эвелин, ты не должна мне прислуживать. Я сам с удовольствием подкину дров. Ты замерзла?

Она вдруг покраснела, покачала головой и указала на Грэма. В груди у него потеплело — он понял, что Эвелин думала о нем. Решила, что, раз он ложится спать, в комнате должно быть тепло.

— Ты очень заботливая, — с улыбкой сказал он. — Но в этом нет необходимости.

Он взял из ее рук хворост, бросил его в огонь, от чего взметнулся целый сноп искр. Пламя вспыхнуло с новой силой.

Обернувшись, Грэм увидел, что Эвелин снова сидит на краю постели и напряженно смотрит ему в лицо, как будто намерена что-то спросить. Грэм сам не знал, почему так решил. Как видно, заметил, что она колеблется, хочет что-то сообщить, но не решается.

Он снова сел на скамейку лицом к Эвелин, намеренно не приближаясь к ней, чтобы не испугать.

— Эвелин, ты хочешь со мной обсудить что-то?

Она сжала кулаки на коленях и выразительно посмотрела на подушки. Потом перевела взгляд на Грэма и ткнула пальцем в ту подушку, на которой спала прошлой ночью. Показала на себя, на подушку Грэма, потом на него самого.

Он сморщил лоб, не понимая, что она имеет в виду.

Эвелин помрачнела и задумалась. Потом быстро отогнула меховое покрывало, забралась под него, заняла свое место с дальней стороны кровати, опустила голову на свою подушку, посмотрела на Грэма и похлопала ладонью рядом с собой.

Его глаза непроизвольно расширились — он наконец понял ее мысль. Эвелин хотела, чтобы он лег рядом с ней!

Грэм глубоко вздохнул и поднялся со скамейки. Он понятия не имел, что следует говорить или делать, не знал, чего она ждет, и больше всего на свете не хотел ее испугать.

Эвелин повернулась на бок лицом к стене, натянула покрывало повыше, поступив так же тактично, как и он сам, выйдя из комнаты. Грэм улыбнулся — она преувеличивает его скромность, полагая, что он стесняется раздеваться в ее присутствии. Но все же приятно, что она так заботится о его чувствах.

Грэм не был уверен, что поступает правильно, но все же решил — не будет большого вреда, если еще одну ночь поспит в одной постели с Эвелин. Ему показалось, что отказ может ее сильно обидеть. Она милая девушка, и нужно любой ценой оградить ее от огорчений.

Решив, что лучше совсем не раздеваться, Грэм осторожно отогнул покрывало и лег рядом с Эвелин.

Он чувствовал ее тепло даже через пустое пространство между ними, а запах ее кожи возбуждающе щекотал ему ноздри. Эвелин пользовалась ароматным мылом, от нее пахло весной и цветами.

Грэм потянулся и погасил свечу у изголовья кровати. Воцарился полумрак. Комнату освещали только сполохи пламени в очаге.

Эвелин снова повернулась на спину и, не успел Грэм задуматься, что будет дальше, прижалась к нему и уютно пристроила голову на его плече.

Грэм лежал без движения и чувствовал, как тело Эвелин расслабляется все больше и больше, она словно таяла в тепле их общей постели, потом вздохнула и сильнее уткнулась в изгиб его локтя. Через минуту ее тихое дыхание стало ровным, и Грэм понял, что Эвелин крепко заснула.

Она прильнула к нему, как сонный котенок, плотно прижав ноги к его ноге.

Этой ночью сон очень долго не приходил к Грэму.

Глава 18

Наутро, поднявшись с постели, Эвелин подошла к окну, отогнула шкуры, которые его прикрывали, и подвязала их кожаными тесемками. Выглянула наружу, глотнула прохладного воздуха и подставила ему лицо. Солнце стояло уже высоко, поливало землю потоками света и прогоняло утреннюю прохладу.

Вдали блестела река. Эвелин видела место, где она приближалась почти вплотную к замку и огибала одну из его стен. Деревья и выходы скальной породы создавали уединенный, закрытый со всех сторон уголок. Если она задумает искупаться, ее никто не увидит, кроме тех, кто окажется на стенах крепости.

Накануне вечером Эвелин постаралась вымыться, но этого было мало. Она и сейчас ощущала, как остатки эля стягивают кожу. Он попал ей даже в волосы, и теперь голову нужно как следует вымыть. Однако в баню она идти не хотела, чтобы не оказаться в компании женщин из клана Монтгомери.

Если найдет Рори, то попробует уговорить ее вместе пойти к реке. Новая подруга может по крайней мере посторожить ее, чтобы никто другой не явился именно в это место.

Довольная своим планом и тем, что скоро сможет поплавать, Эвелин быстро собрала чистую одежду, выбрала теплое покрывало, чтобы вытереться, и достала душистое мыло, которым пользовалась накануне.

С охапкой этих вещей она вышла из комнаты. Дверь в покои сестры лэрда была открыта, и Эвелин осознала, что раз Рори в комнате нет, то найти ее в замке будет трудно. Она вдруг испугалась и застыла на верхней площадке лестницы, но тут же разозлилась, сжала губы и одернула себя — она не позволит женщинам из клана Монтгомери так запугать ее, чтобы она не смела высунуть нос из комнаты.

Эвелин спустилась по лестнице, решительным шагом, с высоко поднятой головой прошествовала по залу, будто чувствовала себя здесь хозяйкой. И не дрогнула, хотя служанки, как и накануне, бросили работу и во все глаза уставились на нее. Приняв самый надменный вид и высоко подняв голову, она вышла из зала через двери, ведущие к маленькому кабинету, который ей накануне показывала Рори.

Распахнув дверь, Эвелин, к своему облегчению, увидела, что ее подруга сидит за столом и с пером в руках рассматривает какой-то свиток.

Рори подняла взгляд. Перед ней стояла Эвелин с кучей вещей в руках.

— Эвелин, ты снова переезжаешь? — насмешливо спросила Рори.

Эвелин усмехнулась и покачала головой. Затем положила вещи на стол, указала на Рори и на окно.

— Ты хочешь, чтобы я выпрыгнула из окна?

Улыбка Эвелин сделалась шире, ее плечи затряслись от беззвучного смеха. Она указала на себя, на окно, потом, изображая плывущего человека, сложила и развела в стороны руки. Затем брезгливо сморщила нос, коснулась своей кожи и волос и, довершая картину, зажала нос пальцами.

— Ты хочешь сходить искупаться, чтобы… помыться? — спросила Рори. — А ты плавать умеешь?

Эвелин с силой закивала.

— Эвелин, сейчас еще холодно. На солнышке-то ничего, но вода очень холодная.

Эвелин пожала плечами. Похоже, это ей не в новинку. Что здесь, что в замке Армстронгов — вода одинаковая.

— Грэму это не понравится.

Эвелин недовольно посмотрела на Рори и покачала головой. Потом указала пальцем сначала на подругу, потом на себя.

Рори расхохоталась.

— А, так ты хочешь, чтобы я пошла с тобой, и тогда Грэм ничего не узнает?

Эвелин стала жестами объяснять свой план. Указала на себя, ткнула пальцем в стол и сделала круговое движение, изображая купание. Потом ткнула в Рори и пальцем показала ее место на столе в значительном удалении от Эвелин. Убедившись, что Рори поняла, где будет находиться, Эвелин состроила грустную гримасу, сложила руки на груди и запыхтела, изображая воина.

Рори откинула голову и засмеялась еще веселее.

— О Боже! — наконец успокоившись, выдохнула она. — Ты хочешь, чтобы я тебя постерегла. Вот смеху-то. В замке мы с тобой самые младшие из девушек, за исключением совсем девочек, а ты хочешь, чтобы я отпугнула любого, кто подойдет к месту, где ты будешь купаться.

Эвелин кивнула.

— Отлично. Думаю, мы хорошо позабавимся.

Они прошли через зал. Эвелин и не подумала реагировать на удивленные взгляды, которыми ее провожали служанки. Она не смотрела на их губы и потому не знала, о чем они говорят, а путь выбрала так, чтобы не подходить ни к кому из них близко.

Снаружи Эвелин глубоко вдохнула свежий, прохладный воздух и подставила лицо солнцу, чтобы оно согрело ей кожу. Рори шла впереди, указывая дорогу к воротам с двумя сторожевыми башнями.

Эвелин не подумала, что об их местопребывании могут узнать другие люди, и ее заботило, как Рори объяснит им цель прогулки. Она еще больше расстроилась, когда вдруг появились два всадника, которые явно намеревались сопровождать их на реку. Эвелин в ужасе смотрела на Рори, когда та подошла к ней после разговора со стражей.

Рори беспомощно развела руками.

— Тут ничего не поделаешь. На этот счет Грэм отдал очень строгие распоряжения. Он никогда бы не допустил, чтобы две девушки вышли за ворота без сопровождения. Я сказала стражникам, что они должны оставаться на почтительном расстоянии. Они тебя не увидят. Но одни мы не можем пойти на реку.

Эвелин с недоверием оглянулась на всадников, но они не пялились на нее с мрачным видом, как это делали женщины. В глазах воинов не было осуждения. И похоже, они ничего не имели против того, чтобы сопровождать жену и сестру тана на реку.

— Они спрашивают, не хотим ли мы поехать с ними верхом.

Эвелин поспешила отрицательно покачать головой и в страхе сделала шаг назад. При взгляде на громадных коней, верхом на которых сидели стражники, у нее от паники сжалось горло.

Рори успокаивающим жестом коснулась ее плеча.

— Не бойся. Я скажу им, чтобы ехали в отдалении. Пошли! Нам открывают ворота.


— Я сам тронусь умом от всей этой истории, — пробормотал Грэм.

Боуэн ничего не сказал, только ласково похлопал шею своей лошади.

Час назад Грэм в сопровождении Боуэна отправился на прогулку верхом. Ему хотелось хотя бы ненадолго оставить замок и обдумать произошедшее. Ночью он почти не спал. Эвелин не дала ему спать.

Она вела себя так, будто для нее самым естественным делом было спать в его постели, прижиматься к нему, касаться его тела, как жена касается мужа.

Не то чтобы прикосновения были слишком интимными, но Грэм видел, что Эвелин испытывает любопытство; более того, она явно не чувствует никакой робости. Он не мог понять, сознает ли Эвелин, какую реакцию в нем вызывает, и не верил, что она осведомлена о том, что обычно происходит между мужем и женой. Или все-таки осведомлена?

В любом случае лежать с ней рядом, чувствовать ее запах, касаться кожи… Ни один мужчина этого не выдержит. Будь Грэм иным, он бы уже давно снял напряжение в объятиях другой женщины. В конце концов, завел бы себе любовницу. Но и до женитьбы на Эвелин Грэм по большей части был склонен к воздержанию. Задирание юбки у служанки в укромном уголке с последующим суетливым совокуплением всегда оставляло у него ощущение обмана.

Братья в шутку называли его Отец Монтгомери. Поддразнивая его, они утверждали, что у монахов больше опыта в общении с женщинами, чем у их тана. Возможно, так и было на самом деле.

Конечно, Грэм успел познать женскую плоть, но вовсе не был таким знатоком, как его братья. Сейчас сложность была в том, что его мучили самые откровенные фантазии с участием женщины, о которой он вовсе не должен мечтать.

— Почему ты позволяешь этой девчонке морочить тебе голову? — спросил Боуэн. — Все очень просто. Если не хочешь, чтобы она торчала в твоих покоях, пусть отправляется в собственную комнату.

Грэм вздохнул.

— Я не хочу этого делать. Похоже, ей нравится жить в моей… в нашей комнате. Думаю, она обидится, если я выпровожу ее. Она ждет, что мы будем… вместе.

— Тогда, может, тебе стоит как мужу вступить в свои права? — напрямик спросил Боуэн.

Грэм скрипнул зубами. Ему не хотелось бы ни с братом, ни с кем-то другим говорить об этом. В то же время необходим был совет, мудрое слово, чтобы понять, как следует действовать, чтобы не чувствовать себя последним мерзавцем.

— Ты же видел ее, Боуэн. Ты бы сам мог переспать с ней, если бы был женат на ней?

Боуэн нахмурился.

— Трудно ответить на этот вопрос, ведь на ней женат не я, а ты.

— Ты ведь не из тех, кто совращает девственниц. В этом я на твой счет уверен. Ты красавец, женщины таких любят. Вокруг тебя полно тех, кто с восторгом прыгнет в твою постель. Но я не могу представить, чтобы ты мог переспать с женщиной, если бы сомневался, что она вполне понимает, что именно происходит.

— Большинство мужчин не стали бы даже раздумывать. Она твоя жена. Твоя собственность. Скорее всего она без труда родит тебе наследников. На мой взгляд, она здоровая девица и очень крепкая. Если с ней что-то не так, то это не врожденное. Причина в давнем несчастном случае. Так что тебе не стоит беспокоиться, что ее порок может передаться твоим детям. Полагаю, тебе не о чем тревожиться.

— Не думай, что я не испытывал такого искушения, — мрачным тоном сообщил Грэм. — Это меня и раздражает. Мне вовсе не пристало допускать подобные мысли. Не стоило обсуждать с тобой возможную линию поведения и свое чувство вины, потому что я вообще не должен допускать даже мысли о том, чтобы с ней переспать.

Боуэн остановил коня и ухмыльнулся.

— Ну, я бы не стал винить тебя за подобные мысли. Более того, я вижу, почему они возникают.

Грэм проследил за взглядом Боуэна и едва не поперхнулся. От удивления он раскрыл рот, замотал головой, не в силах поверить собственным глазам.

У противоположного берега, там, где располагался замок, по пояс в воде стояла Эвелин и намыливала волосы.

— Брат, должен сказать, что, на мой взгляд, она абсолютно нормальная. И очень соблазнительная. Черт подери, она выглядит как взрослая женщина! Давно не видел такой великолепной фигуры. Думаю, тебе не в чем себя винить, ты разводишь суету на пустом месте.

Насмешливые нотки в голосе Боуэна вывели Грэма из оцепенения.

— Убирайся! — потребовал он. — И не смей на нее больше смотреть.

Боуэн расхохотался, но прежде чем повернуть коня и умчать прочь, сказал:

— Подумай над моими словами, Грэм. Эта девушка вовсе не ребенок. Она уже вышла из детского возраста. Она женщина в самом цвету, и доказательство у тебя перед глазами.

Грэм перевел взгляд на Эвелин, которая споласкивала в воде руки. Подавшись вперед, он громко позвал ее по имени, собираясь приказать, чтобы она немедленно вышла из воды и, черт возьми, оделась! О чем она думает, купаясь среди бела дня там, где любой может ее увидеть?

Но Эвелин либо не слышала его, либо решила не обращать внимания. Она даже ни разу не подняла глаз, а продолжала плескаться в воде.

Грэм не знал, что ему делать. Река в этом месте была глубокой, а течение быстрым. Чуть дальше становилось мельче, но все равно человека легко могло отнести на камни, которые торчали из воды, создавая мощную быстрину. Если Эвелин поскользнется или зайдет слишком далеко в воду, ее может унести и бросить на скалы.

Тем временем Эвелин прикрыла глаза и откинула голову назад, подставляя солнцу лицо и тело. Течение шевельнуло ее груди. Грэм хрипло застонал. Она действительно была очень красива, но словно не сознавала своей красоты, и это придавало ей особое очарование. Грэм не до конца понимал, чем Эвелин его так привлекает, и потому испытывал мучительное чувство вины за собственное вожделение. Он не сомневался, что, будь на месте Эвелин любая другая женщина, которой довелось бы пережить то, что выпало на ее долю, он, безусловно, чувствовал бы к ней жалость, но ему и в голову бы не пришло ложиться с ней в постель.

Эта девушка заслуживала сострадания, но не встретила его ни у людей клана Монтгомери, ни у самого Грэма.

Вдруг Эвелин сделала резкий рывок и нырнула в воду. Не сводя глаз с поверхности реки, Грэм послал коня вперед и все ждал, пока Эвелин вынырнет, но она не показывалась.

Галопом подлетев к берегу, он соскочил с седла, не дожидаясь, пока его конь остановится, и побежал к воде.

Эвелин все не было.

Грэм не стал терять времени и бросился в реку в одежде и в обуви. От холода он едва не вскрикнул, но быстро восстановил дыхание. Нырнув под воду, Грэм попытался схватить тело Эвелин. Но если ее унесло течение, то она может быть уже далеко. Он собирался вынырнуть, чтобы глотнуть воздуха и позвать на помощь, когда вдруг почувствовал, как чья-то рука вцепилась ему в волосы и потащила наверх. Он выскочил на поверхность и оказался лицом к лицу с Эвелин, которая выглядела очень встревоженной. Из-за него.

Склонив голову, она с обеспокоенным видом приложила ладонь к его щеке, в синих глазах явно читался вопрос: как он себя чувствует? Грэм был так возмущен, что ощутил импульс задушить ее на месте.

— Женщина, что ты, черт возьми, делаешь? — выкрикнул он. — Да понимаешь ли ты, что я подумал? Подумал, что ты тонешь, не умеешь плавать или тебя унесло течением и ты разобьешься о скалы.

Эвелин заморгала. Похоже, ни одна из этих мыслей не приходила ей в голову.

Грэм с мрачным видом продолжал на чем свет поносить ее. Он уже страшно замерз. Эвелин брела в воде рядом с ним и смотрела на него с таким видом, словно он тронулся умом.

Наконец она подняла руку, провела по ней ладонью, сморщила нос и зажала его пальцами.

— А, ты устроила баню, — проворчал Грэм. — Хотела помыться. Черт подери, ты решила, что от тебя дурно пахнет?

Эвелин кивнула с угрюмым видом и подцепила концы волос, показывая Грэму, что просто хотела их прополоскать. Он осуждающе покачал головой, но тут же застыл как вкопанный, потому что она коснулась его подбородка. Простое прикосновение обожгло его, как раскаленное тавро. Жаркая волна окатила все тело. Грэм тотчас забыл, что замерз.

Губы Эвелин шевелились, как будто она что-то пыталась сказать. В конце концов она сжала их и бросила на Грэма печальный взгляд, который можно было истолковать как просьбу о прощении. Затем, к крайнему изумлению Грэма, она обхватила его за шею и, держась за нее как за опору, поднялась из воды и прижалась губами к его губам.

Дальше произошло сразу несколько событий.

Ее полные груди прижались к его груди. Соски Эвелин отвердели от холода, и Грэм чувствовал, как они вдавились в его кожу. Ее теплые, мягкие губы накрыли его губы. Ему вдруг стало так жарко, как будто он целый день провел на солнцепеке.

Как она хороша! Таких губ он еще никогда не видел!

Грэм уступил греховному порыву и с жаром ответил на поцелуй. Язык Грэма танцевал на ее губах, лаская их и требуя впустить его в рот.

Эвелин вздохнула и разомкнула губы, позволив его языку ворваться внутрь.

Грэм любил целоваться. У многих мужчин не хватает терпения на поцелуи. Его братья часто шутили, что поцелуи — это напрасная трата времени и нужны только, когда обхаживаешь слишком холодную девицу. А если девица сама хочет, то лучше сразу перейти к более основательным элементам совокупления. Но для Грэма поцелуи были почти столь же интимным делом, как и сам акт любви. Он не любил спешить и не расценивал поцелуй как утомительную, но неизбежную ступень при ухаживании за сопротивляющейся девицей. Для него поцелуи были способом выразить любовь.

Эвелин осторожно погладила его язык своим — быстро коснулась и тут же отдернула, — но когда Грэм стал настойчивее, отдалась его поцелую.

Задыхаясь, она наконец оторвалась от него. Ее щеки горели, глаза светились синим огнем. Эвелин выглядела так, словно выпила слишком много эля. Она бросила на Грэма такой взгляд, что все его тело отозвалось на него острым возбуждением. Ему захотелось схватить ее на руки, вынести на берег и овладеть ею прямо тут, под теплыми лучами весеннего солнца.

Эвелин дотронулась до его губ, коснулась своих, ее палец задержался на нижней губе, припухшей от страстного поцелуя. Она улыбнулась. Грэму почудилось, что его сердце тает в груди.

— Ты замерзнешь, — прошептал он, заметив, что ее плечи и руки покрылись гусиной кожей, подхватил Эвелин на руки и понес к противоположному берегу, не к тому, где остался его жеребец. Коню он свистнул, и тот послушно ступил в воду.

На берегу Грэм заметил, что аккуратно свернутая одежда Эвелин лежит рядом с камнем, но есть еще и покрывало. Оно сейчас пригодится, потому что, выбравшись из воды, Эвелин задрожала. Грэм поставил ее на землю, подхватил покрывало и укутал с ног до головы, прикрыв даже волосы.

В глазах Эвелин загорелись веселые искорки. Она попробовала шевельнуться. Он завернул ее так, что она даже не могла пошевелить рукой, а не то что идти в замок.

Грэм обернулся на своего жеребца, понимая, что так быстрее всего можно вернуться домой, но, заметив панику в глазах Эвелин, отказался от этой мысли. Ее отец не солгал. Поездка верхом приводила Эвелин в ужас.

Грэм взял ее лицо в ладони и прошептал:

— Эвелин, я не заставлю тебя делать то, чего ты боишься.

Она расслабилась и щекой прижалась к его ладони. Потом слегка повернула голову и поцеловала его ладонь. Такой простой жест нашел путь к его сердцу.

Подхватив Эвелин на руки, Грэм зашагал к дому. Идти было недалеко, но ему нравилось нести ее на руках. В этом чувствовалось что-то естественное — казалось, так и должно быть.

Эвелин, как будто соглашаясь с его ощущением, прижалась к нему и спрятала лицо у него на груди.

Свистнув своему коню, Грэм направился к небольшой рощице, заслонявшей укромное местечко, где Эвелин решила устроить купание. Здесь он увидел Рори с поникшей головой. Приблизившись к сестре, Грэм понял, что та задремала. В отдалении, сидя верхом, два его воина болтали о чем-то.

Он едва не расхохотался. Очевидно, Рори должна была стеречь Эвелин, но заснула на посту. По крайней мере его люди охраняли его сестру, но Эвелин могла утонуть, а они бы этого так и не узнали. Но разумеется, Грэм не желал, чтобы они наблюдали, как она купается обнаженной.

— Рори! — позвал он.

Его сестра вскинулась и огляделась вокруг. Наткнувшись взглядом на брата и увидев, что он держит на руках Эвелин, она быстро вскочила.

— Что случилось?! — воскликнула Рори.

— Ничего страшного, — спокойно ответил Грэм. — Беги вперед и разожги камин в моих покоях. Приготовь для нее какую-нибудь одежду и положи покрывало с кровати возле очага, чтобы оно согрелось. И прикажи одному из солдат сходить за одеждой Эвелин.

Рори нахмурилась и собралась было поспорить, но Грэм посмотрел на нее грозным взглядом, не обещавшим ничего хорошего.

— Иди! — приказал он, и Рори припустила бегом по лугу к сторожевым башням.

Глава 19

Чувствуя полное удовлетворение, Эвелин блаженно вздохнула. Грэм на руках нес ее к замку. Она не открывала глаза, решив, что не позволит ничему разрушить очарование этой минуты — ни злобным взглядам местных женщин, ни недобрым словам, ни оскорблениям.

Грэм внес ее в дом, поднялся по лестнице, и только в коридоре верхнего этажа Эвелин открыла глаза.

В комнате Рори подбрасывала дрова в камин. Увидев Грэма, она поднялась с колен и указала на кровать.

— Я приготовила платье, чтобы ей переодеться. А вот нагретое покрывало. Все как ты просил.

Эвелин не оборачивалась, а потому видела губы Грэма и поняла его ответ, но почему-то он прогрохотал из его груди. Она чувствовала вибрации не только в ушах, но и всей кожей. Ей понравились звук и ощущение от его голоса и вдруг страшно захотелось, чтобы к ней вернулся слух, чтобы она могла слышать, как он говорит. Наверняка у него самый прекрасный голос в мире, иначе почему ей так нравятся эти вибрации в ушах?

Рори быстро взглянула на Эвелин, сделала ей знак, должно быть, означавший «выкручивайся как знаешь», и вышла из комнаты. Эвелин это не огорчило. Ей нравилось быть с мужем наедине, когда он разговаривает только с ней и вокруг нет никого, кто мог бы помешать или облить ее элем.

Мысль, что Грэм — ее муж, все больше привлекала Эвелин, вот если бы только они сумели преодолеть трудности, порожденные ее собственным обманом! Она понимала, что рано или поздно придется все ему рассказать, но когда? А вдруг это признание отнимет у нее ту нежность, которую он сейчас к ней испытывает? Или его нежность вообще порождена только тем, что она женщина, достойная лишь сострадания?

Ей стало страшно. У них все может получиться прекрасно, а может — очень и очень плохо. Если правда станет известна, защита, которой она пользовалась, пока ее считали дурочкой, навсегда испарится.

Грэм усадил ее перед огнем и поднял меховое покрывало, которое Рори расстелила, чтобы согрелось. Эвелин смотрела на Грэма не отрываясь — не хотела пропустить ни одного его слова.

— Я буду держать мех, а ты сними мокрое покрывало и завернись в теплое. Оденешься, когда высохнешь и согреешься.

По лицу Грэма Эвелин видела, что он смущен. Ей стало любопытно. Может, он не смотрит на нее как на женщину? Нет, причина в другом, ведь он целовал ее. И реагировал на нее так, как мужчина реагирует на женщину. Эвелин видела, как целуются родители. Видела, как страстно обнимаются другие пары в их клане. То, что было между ней и Грэмом, потрясло Эвелин до глубины души.

Может быть, он не хочет видеть в ней женщину? Не хочет, чтобы она была его женой? Тут даже нет никаких «может быть». Все знают, что Грэм не хотел жениться, и скорее всего его мнение не изменилось.

Но ведь им обоим не дали возможности выбирать. На взгляд Эвелин, следовало смириться и попытаться извлечь пользу даже из такого положения. Ей нравился Грэм. Чем больше времени она проводила в его обществе, тем больше симпатии и даже уважения он у нее вызывал.

Грэм был добрым, старался проявлять понимание. Человек, который способен так относиться к дочери своего злейшего врага, не может быть негодяем.

Эвелин выпустила из рук влажное покрывало, и Грэм поспешно прижал к ней нагретую меховую накидку. Она улыбнулась, подоткнула мех под мышками и, обернутая, села на скамейку. Потом похлопала ладонью рядом с собой, надеясь, что он тоже сядет и высушится у огня.

— Мне надо снять мокрую одежду, — возразил Грэм.

Эвелин кивнула и отвернулась. Она уже знала, что ему неловко раздеваться в ее присутствии, но краешком глаза продолжала за ним наблюдать.

Тело мужа вызывало у нее острое любопытство, ей хотелось рассмотреть его как следует. Прежде она никогда не видела полностью обнаженного мужчины.

Когда он быстрым движением снял тунику и стащил штаны, Эвелин перестала дышать. Потом Грэм повернулся, чтобы достать сухую одежду из сундука.

Он… Эвелин не находила слов, чтобы выразить свое изумление и восхищение. У него тело воина, и оно прекрасно.

Могучие, мускулистые ноги. Такие же руки и плечи. Внизу живота курчавились темные волосы, а его мужское достоинство…

Эвелин нервно сглотнула, испугавшись, что он заметит, как она подсматривает. Эта часть его тела ее просто заворожила.

В целом Эвелин знала достаточно о процессе соития, вот только никак не могла представить себе, как это возможно. Его жезл выглядел слишком большим, чтобы поместиться внутри ее. Эвелин очень хотела стать Грэму настоящей женой, хотела, чтобы брак был закреплен интимной близостью, но не могла вообразить, как это может осуществиться без значительной боли и усилий с ее стороны.

Тем не менее на это придется пойти, если она желает быть настоящей женой, а именно этого Эвелин и хотела. Она хотела, чтобы ее приняли Грэм и люди его клана, — конечно, если такое вообще возможно. Она не желала навеки остаться женой Грэма Монтгомери, которую ему навязали силой и которая была лишь неизбежным довеском к мирному договору с враждебным кланом.

Грэм закончил одеваться, и Эвелин быстро отвела взгляд. Через минуту он уже сел рядом с ней у огня.

Она не отрывала взгляда от его губ, чтобы не упустить ни слова из того, что он скажет, но Грэм молчал и лишь смотрел на огонь.

Может быть, нужно поцеловать его еще раз? Ей очень хотелось этого, но она робела, не зная, как он к этому отнесется сейчас, когда исчез элемент неожиданности. Эвелин облизнула губы и продолжала с ожиданием смотреть на Грэма.

Словно почувствовав ее взгляд, Грэм повернулся к ней. Его карие глаза поблескивали от языков пламени. Казалось, он изучает Эвелин, взвешивает собственные мысли и слова.

— Я не знаю, что с тобой делать, Эвелин Армстронг.

В его позе и лице чувствовалось необычное смирение. Эвелин нахмурилась. Ей не понравился скрытый смысл этих слов.

— Я не могу определить, допустимо ли то, что я испытываю. Я чувствую себя виноватым из-за того, что мне нравятся наши поцелуи. Это мучает меня.

Эвелин улыбнулась. На душе у нее сделалось легко и спокойно. Она вдруг засмущалась и хотела отвести взгляд, но ведь тогда она не увидит, что он станет говорить дальше.

Вдруг она потянулась к его подбородку и провела пальцами по губам. Грэм прикрыл глаза, явно наслаждаясь этим прикосновением, и не успел снова открыть их, как Эвелин встала и прижалась губами к его губам.

Меховое покрывало частично сползло на пол, но Эвелин, не обращая на это внимания, накрыла губами твердую линию его губ. Ей хотелось снова впустить внутрь его язык, почувствовать его у себя во рту.

Эвелин кожей ощущала дыхание Грэма. Вот он вздохнул. Что это было? Вздох отказа? Смирения? Эвелин не знала, зато его губы раскрылись, а язык осторожно погладил ее язык. Грэм вернул ей поцелуй с лихвой. Она не заметила никакого сопротивления с его стороны, никакого признака того, что Грэм борется с чувством, что между ними возникло.

Это был самый сладкий миг ее жизни. Эвелин хотелось, чтобы он длился вечно, но Грэм отстранился, заглянул ей в лицо из-под полуприкрытых век и осторожно отступил в сторону. Казалось, он не просто отстранился, а словно воздвиг видимый барьер между ними. Может быть, ему это необходимо?

— У меня дела, — сообщил он.

Он поднялся и, не глядя на Эвелин, вышел из комнаты.

Эвелин не стала оглядываться, однако ей очень хотелось. Поцелуй возбудил ее и лишил сил. Она долго смотрела себе на руки и пыталась совладать с бушующими в душе чувствами. Никакого сердечного опыта у нее не было. Ее встречи с первым женихом привели к беде, и Эвелин поклялась ни за что не допустить положения, которое обещал ей в браке Йен Макхью. В случае с Грэмом у нее не было выбора. Брак с ним мог оказаться не лучше, а возможно, и намного хуже, чем с Йеном. Ей просто повезло, что Грэм проявляет к ней доброту, не думает о мести и не обижает ее.

Испустив глубокий вздох, Эвелин поднялась со скамейки. Меховое покрывало сползло на пол. На кровати лежало платье, которое приготовила для нее Рори.

Ничто и никто не испортит ей сегодняшний день! Ни злобные родственники мужа, ни собственные сомнения, ни страх, что надо признаться Грэму в обмане, — ничто!

Эвелин наслаждалась первым поцелуем, первым глотком страсти, в первый раз пробудившим желание, и мечтала испить эту чашу до дна.

Настало время поговорить с Рори, которая наверняка захочет узнать, почему Грэм отнес Эвелин в замок на руках. Пожалуй, она будет даже обеспокоена.

И Эвелин, полная решимости противостоять всем нападкам, направилась к лестнице. Она жена Грэма, нравится это его клану или нет. Сама Эвелин приняла случившееся, и если бы это зависело только от нее, Грэм вскоре тоже принял бы свой брак без всяких условий. Со временем люди его клана смирятся. Только на этот исход Эвелин и надеялась.

Добравшись до нижней площадки, она обогнула вход в главный зал и поспешила в дальний конец коридора. Оттуда можно было пройти к кабинету, где любила проводить время Рори.

Но в кабинете было темно. Никто не сдвинул меховые шторы с окна. Рори не было видно.

Опечаленная, Эвелин вернулась в зал и решила выйти из дома. Там она наверняка узнает, куда делась Рори.

В обычно пустом холле на сей раз сновали туда-сюда служанки из кухни. Здесь сейчас была настоящая толпа. Во всяком случае, так показалось, когда множество людей преградило ей путь во внутренний двор.

Впереди группы из пяти женщин стояла Кирстен. Злобное выражение на ее лице предвещало не самую приятную встречу. Губы служанки изогнулись, когда она процедила:

— Шлюха.

Эвелин удивленно моргнула. Надо же, девица придумала нечто новенькое. Эвелин полагала, что словарь Кирстен включает в себя только одно оскорбительное слово.

Остальные женщины закивали с не меньшей злобой, чем Кирстен.

— Тебе не удастся окрутить нашего лэрда своими штучками, — продолжала Кирстен. — Конечно, он мужчина. Мужчину можно сбить с толку смазливым личиком и податливой плотью. Но нас ты не обманешь. Мы не позволим ему забыть, кто ты такая. Ты никому здесь не нужна, Армстронгова сука!

Эвелин охватила бешеная ярость. Остальные женщины наверняка тоже выкрикивают ругательства и оскорбления. Все согласны с Кирстен и поддерживают ее, просто Эвелин не может читать по губам у всех сразу. Лица перед глазами поплыли. Она словно ослепла от гнева.

Эвелин обернулась к огромному камину в центре зала. Над камином висело два огромных меча. Каждый мог их достать, а потому Эвелин засомневалась, что они пригодны для боя, — скорее мечи висели здесь для красоты. Но сейчас ей не было до этого дела. Подойдет любой из них.

Если они хотят увидеть сумасшедшую, она им покажет!

Эвелин бросилась к камину, встала на цыпочки и потянулась к мечу. Только бы он был не закреплен! И чтобы она смогла его поднять!

Рукоять оказалась старой и вытертой, а лезвие не такое широкое, как у мечей родственников Эвелин или у воинов Монтгомери.

Меч легко соскользнул с крюка, Эвелин согнулась под его тяжестью, но гнев придал ей сил. Она обернулась к женщинам, которые выглядели уже не так самоуверенно, шагнула вперед, взмахнула мечом и что есть силы завопила:

— Во-о-о-он!

Ей не было дела до того, как громко звучит ее голос, что от него задрожали балки на потолке. Слово, единственное, которое она сумела произнести, вырвалось из ее груди и пробилось на волю сквозь судорожно сжавшуюся гортань.

Глава 20

— Лэрд! Идите быстрее сюда! Она совсем рехнулась! Остановите ее, не то она всех поубивает! — Женщина, завывая, бросилась к Грэму.

Тренировочные схватки во дворе тотчас прекратились. Боуэн выпрямился. Грэм опустил меч и поднял руку, призывая к спокойствию. Надо было понять, о чем в панике кричит эта женщина.

Из замка летел нечеловеческий вопль:

— Во-о-о-н!

Воины разом заговорили. Раздались еще какие-то крики. Женщина во дворе снова принялась вопить.

— Тихо! — проревел Грэм. — Я ничего не понимаю. — Он шагнул к служанке. — Мэри? — Грэм старался говорить сдержанно и спокойно: — Что случилось? О ком ты? Кто рехнулся и кого-то убил?

— Ваша жена, лэрд! Она с мечом гоняется за женщинами в холле. Идите скорее!

Грэм отшвырнул меч и побежал, а свернув за угол, остановился как вкопанный. Увиденное потрясло его.

— О Боже, — выдохнул Боуэн. — Это правда. Она чокнулась.

Грэм обернулся. Брат и несколько воинов последовали за ним. Но сейчас было не до них. Эвелин стояла в дверном проеме и с угрюмой миной на хорошеньком личике угрожала мечом женщинам, которые испуганно пятились от двери. Похоже, лишь одна не боялась Эвелин — Кирстен, та самая, что накануне облила ее элем.

Грэм слышал, как она выкрикивает оскорбления в адрес Эвелин, а Эвелин кричит так громко, что было слышно во всем замке:

— Во-о-он!

О Боже! Он слышит ее голос. Она заговорила!

Он подбежал к служанкам и встал между Эвелин и Кирстен, которая немедленно расплакалась и вцепилась в Грэма.

— Слава Богу, лэрд, вы пришли! Это ужасно! Она хочет всех нас убить. Она бешеная. Говорю вам: бешеная! Она бежала за нами из зала. Я не знаю, что случилось. Она схватила меч над камином и бросилась на нас.

Грэм увидел лицо Эвелин. Его поразила ярость, исказившая ее лицо. Но, заглянув ей в глаза, он прочел в них страх и отчаяние. Руки ее дрожали, сил явно хватало лишь на то, чтобы удержать оружие.

— Эвелин, положи меч, — полным спокойствия голосом произнес Грэм.

Она покачала головой и чуть заметно вздернула подбородок. Потом указала на женщин и снова громко выкрикнула:

— Вон!

Толпа зрителей все росла, но тут вперед выскочила Рори, бросила на Кирстен уничтожающий взгляд и повернулась к старшему брату:

— Она не виновата, Грэм. Они цепляются к ней при любом случае. Обзывают ее по-всякому, оскорбляют. Шагу не дают ступить, все время унижают.

— Я и не думал ее обвинять, — спокойно возразил Грэм. — Я всего-навсего попросил ее положить меч, прежде чем она ранит сама себя. — Грэм осторожно приблизился к жене. — Эвелин, — как можно мягче проговорил он, — пожалуйста, отдай мне оружие. Клянусь, никто здесь тебя не обидит.

Эвелин посмотрела на служанок, которые по-прежнему стояли в нескольких футах от нее. Ее губы сжались в упрямую линию.

— Вон! — повторила она. Тут губы задрожали, жесткая линия размякла. В печальных глазах появились слезы. Она посмотрела на Грэма глазами, полными отчаяния.

Этот взгляд разбил ему сердце. Его охватил гнев. В этот момент ему не было дела до того, что думают люди его клана, имеют ли они право сердиться на его брак с одной из Армстронгов. Он знал лишь то, что их слова и поступки заставляют страдать невинного человека и что он этого больше не потерпит.

Резко обернувшись, он уставился на Кирстен и окруживших ее женщин.

— Убирайтесь! — крикнул он. — Все убирайтесь! В замок вы больше не вернетесь. Будете работать в поле или помогать в огородах, но в моем замке вы работать не будете.

Кирстен побледнела. Служанки чуть не задохнулись от возмущения. Одна стала ломать руки, другая разрыдалась. Но Грэм думал только о своей жене, которая с трудом сдерживала слезы, потому что ее обидели люди его клана.

— Прошу прощения, лэрд, — сказала Нора, домоправительница, командовавшая женщинами всего клана, — в замке нужны девушки, чтобы прислуживать и делать уборку.

— Найди других! — приказал Грэм. — А эти пусть больше не появляются в замке. И пусть никогда не заговаривают с моей женой. Если они не подчинятся, то будут изгнаны из клана.

В толпе раздались недовольные возгласы. Люди зашептались. Послышались обвинения. Их лэрд встал на сторону девчонки Армстронгов.

Грэм все это слышал и обернулся к братьям, чтобы оценить их реакцию.

— Грэм, ты знаешь, что я тебя поддерживаю, — тихо сказал Тиг. — И я вижу, что они не хотят ей помочь, обижают ее. Я не стану возражать против твоего приказа. Более того, я за него.

Боуэну для ответа потребовалось больше времени. Сначала он изучающе разглядывал группу женщин, потом повернулся к Эвелин и внимательно посмотрел ей в лицо.

— Она может говорить, — наконец заявил он.

Грэм ждал совсем другого и на мгновение растерялся, а Боуэн, глядя на брата, продолжал:

— Говорили, что после несчастного случая она не произнесла ни слова, а сегодня вдруг заорала так, что ее услышали во всей крепости. То, что заставило ее прервать молчание, должно было очень сильно на нее подействовать, тебе так не кажется?

— Кажется, — мрачно подтвердил Грэм. — Думаю, она испытала сильный шок и поэтому вдруг заговорила.

Боуэн еще раз внимательно взглянул на Эвелин.

— Тогда, может быть, ее ненормальность тоже преувеличена.

Грэм ощутил внезапное облегчение. Оба брата приняли его сторону, а не сторону клана. Он отлично понимал, что если бы они этого захотели, то легко сумели бы восстановить против него весь клан. Один из них мог бы даже начать собственную игру — опираясь на поддержку клана, захватить власть и стать лэрдом.

Но они поддержали его. И Эвелин.

Он подошел к Эвелин и взял в ладони ее лицо. Его рука оказалась всего в нескольких дюймах от меча. Сделай она какое-нибудь резкое движение — и его рука будет отрублена. Конечно, Эвелин это тоже понимала. Ее взгляд скользнул вниз, рука опустилась, кончик меча ткнулся в землю.

— Отдай его мне, Эвелин, — очень мягко попросил Грэм. — Я не хочу, чтобы с тобой случилось что-нибудь дурное. Я их больше не пущу в замок. Больше они служить мне не будут и не смогут тебя обидеть.

Глаза Эвелин удивленно распахнулись. Ее изумление причинило Грэму боль. Она явно не ожидала, что он поддержит ее против членов своего клана. Это потрясло ее. Но что еще она могла думать?

Дрожащими руками она протянула ему оружие. Он взял меч и, не оглядываясь, сунул назад, братьям.

— Пойдем в дом, — сказал он и взял жену за руку.

Эвелин оглядела толпу испуганными глазами, затем посмотрела на Грэма. В ее взгляде сквозила такая боль, что у него защемило сердце.

— П-прости.

Звук был хриплым и даже грубым, но Грэм пришел в восторг оттого, что она общается с ним словами.

— Забудь, — пробормотал он и коснулся ее щеки. — Поднимемся в нашу комнату. Там мы все обсудим наедине.

Эвелин кивнула, облегчение мелькнуло в ее глазах. Потом резко повернулась и, обогнав Грэма, бросилась в дом. Казалось, ей не терпелось скрыться от посторонних взглядов.

Прибежав наверх, она распахнула дверь и придерживала ее, пока Грэм не вошел внутрь, потом сразу захлопнула и закрыла на засов, чтобы никто не мог войти. Как будто кто-либо осмелился бы это сделать. Грэм не стал объяснять Эвелин, что без его разрешения никто сюда не войдет. Видно, заперев дверь, она почувствовала себя в безопасности, так что он не стал ничего говорить.

Эвелин сразу прошла к камину и села на скамейку, хотя в очаге осталось лишь несколько красных углей. События дня выбили ее из колеи, в ней чувствовались неуверенность и нервозность. Ему хотелось успокоить ее и умерить страхи.

В голове теснилось множество вопросов. Стало ясно, что у нее, хотя бы отчасти, сохранилась способность говорить. Почему же она этой способностью не пользовалась?

— Эвелин, ты можешь рассказать мне, что произошло в замке? Почему ты так огорчилась?

Ответа не было. Она молчала и даже не повернулась в его сторону. Вела себя так, как будто он вообще ничего не сказал.

Грэм нахмурился.

— Эвелин!

Никакого ответа.

— Эвелин, посмотри на меня, чтобы мы могли обсудить все не откладывая.

Грэм произнес это резко, повелительным тоном, потому что уже заподозрил, что… Он и сам не знал, что именно заподозрил, но намеренно говорил тоном, который должен был ее задеть. Она бы не стала покорно сидеть, не двигаясь и никак не реагируя на его резкость.

Его разум пришел в смятение, но постепенно у него возникала ясность. Если он прав… Господи, неужели такое возможно? Неужели все так просто?

Грэм быстро подошел к Эвелин и уселся верхом на скамью рядом с ней. Как только она заметила его присутствие, то сразу повернулась и впилась взглядом в его лицо. Точнее, в губы. Грэм отчаянно пытался осмыслить происходящее. Разгадка была здесь, рядом.

Его подозрение укрепилось. Это невозможно, нелепо! Тем не менее он выговорил следующие слова без голоса, одними губами:

— Эвелин, ты можешь мне рассказать, что случилось?

Она медленно кивнула, но потом покачала головой, пожала плечами, как будто давала понять, что не знает, как ему рассказать о происшедшем.

Сердце Грэма забилось быстрее. Он с трудом сохранял спокойствие и решил повторить попытку, все еще не веря тому, что было у него перед глазами.

— Эвелин, ты меня понимаешь? Ты понимаешь, что я тебе говорю?

Она нахмурилась, потом кивнула так, как будто он спросил что-то смешное.

Сделанное открытие потрясло Грэма. Он изумленно смотрел на Эвелин, затем прошептал:

— О Боже! Ты же не слышишь, правда?

Глава 21

Глаза Эвелин потемнели и стали почти черными. Зрачки расширились так, что вокруг них осталась лишь тонкая голубая полоска. Ее страх поразил Грэма, он не только видел его, но и чувствовал.

Эвелин вскочила и в панике стала пятиться, наткнулась на один из своих сундуков, упала на пол, попыталась встать и все продвигалась к двери.

Грэм тоже вскочил и пошел к ней. Мысль, что она его боится, была для него невыносима.

— Эвелин, Эвелин! — позвал он, повернув голову так, чтобы она видела его губы. — Ну пожалуйста! Тебе нечего бояться. Я просто хочу понять. Поверь мне, пожалуйста.

Он коснулся ее щеки, легонько погладил, стараясь прогнать от нее панику.

Постепенно дыхание Эвелин стало ровнее, страх исчез из ее глаз.

— Ну вот, все хорошо, — пробормотал Грэм. — Тебе нечего бояться. Я просто хочу с тобой поговорить. Мне хочется понять тебя, Эвелин. Думаю, тебя очень долго понимали неправильно.

Он помог ей встать, за руку отвел к кровати, чтобы устроить поудобнее. Жесткая лавка перед потухшим камином для этого не годилась, и Грэм решил не тратить время, чтобы снова его разжечь. Ему предстояло так много узнать о женщине, на которой он женился.

Усадив ее на кровать, он сам сел напротив, чтобы оказаться лицом к лицу с Эвелин, крепко сжал ее руки.

— Я ведь прав, скажи? Ты не слышишь?

Эвелин на мгновение прикрыла глаза и быстро кивнула.

Грэм подождал, пока она снова на него посмотрела, и тогда продолжил:

— И все же ты умудряешься понять, что говорят люди, потому что следишь за их губами, так?

Он сам не верил в то, что говорил: так странно это звучало — однако другого объяснения не видел. Прояснилось, почему иногда она правильно реагировала на окружающее и все понимала, а в другие моменты казалась отсутствующей и словно не замечала того, что происходит.

Эвелин снова кивнула.

Грэм был поражен. Он ни за что не поверил бы в такую возможность, если бы не видел все своими глазами. В голове теснилась масса вопросов, и ему пришлось сдерживаться, чтобы не выпалить их все сразу. Нельзя было сверх меры напрягать Эвелин.

Грэм придвинулся к ней и заглянул в глаза.

— Эвелин, там, во дворе, ты ведь говорила. Произнесла два слова. Ты вообще не могла говорить или не хотела говорить все это время?

Эвелин с трудом сглотнула, потом еще раз. Приоткрыла рот и замерла, как будто боялась даже попробовать издать звук.

— Ну попытайся, — стал уговаривать ее Грэм. — Я не скажу ничего дурного. Попробуй сказать хоть слово. — И он замер в ожидании, только сейчас осознав, насколько для него важна ее способность говорить с ним. Никогда в жизни он не ощущал такого подъема. Казалось, сердце готово выскочить из груди.

Рука Эвелин потянулась к шее, она снова открыла рот. С ее губ сорвались искаженные, едва слышные слова, почти шепот:

— Я б-боялась.

Грэм замер. Простые слова, но как много они значили для них обоих! Он взял Эвелин за подбородок и приподнял его так, чтобы она видела его губы. Пусть она хорошо поймет все, что он ей скажет. Если она не поняла этого раньше, пусть узнает сейчас.

— Эвелин, ты ничего не должна здесь бояться. Со мной тебе никогда не будет страшно.

В ее глазах блеснули слезы.

— О-о-ни н-н-ненавидят меня-я-я.

На этот раз слова звучали ровнее, но сила звука все время менялась. Эвелин начала говорить тихо, потом звук стал громче, а к концу фразы почти совсем стих. Казалось, она пробует разные варианты, пытается угадать нормальную громкость.

Но как она может это узнать?

Грэм теперь многое понял. Отдельные части картины стремительно находили свои места. Он почти не успевал за развитием событий, приходилось сдерживать желание скорее постичь все тайны Эвелин.

— Эвелин, давай начнем сначала. Я должен знать, что произошло. Ты потеряла слух из-за несчастного случая?

Она кивнула.

— Ты долго болела?

Снова кивнула.

— Почему ты не рассказала своим близким? Думала, что они тебя не поймут? Господи, ведь они же считали, что ты тронулась умом! Я тоже так думал. А ты, вероятно, умнее многих из нас.

— Я б-боялась, — тоненьким голосом повторила она.

— Чего ты боялась?

На щеках Эвелин появился румянец. Ее пальцы беспокойно дрожали.

Грэм решил не ждать и подыскать вопрос, на который она сможет легко ответить.

— Все считают, что ты не в себе. А ты просто не слышишь и не сказала ни слова после несчастного случая.

Лицо Эвелин пылало от стыда, но она снова кивнула.

Грэм ощущал небывалый подъем. Боже, а он-то мучился! Винил себя за то, что чувствует вожделение к женщине, которая даже не способна понять, что именно с ней происходит. А теперь выяснилось, что это все ерунда! Эвелин — нормальная девушка! Во всяком случае, голова у нее работает отлично.

— Почему же ты не говорила? — спросил Грэм, коснулся ее щеки и осторожно провел пальцем по гладкой коже.

— Я н-не знала, громко-о-о говорю или нет. С-сначала я п-просто боялась. Н-не понимала… — Голос Эвелин звучал все тише.

Наконец Грэм и вовсе перестал различать слова. Он дотронулся до ее губ.

— Громче, Эвелин, чуть громче.

Она прочистила горло, сглотнула и с раскрасневшимися щеками продолжила:

— Я не понимала, что со мной произошло и п-почему-у. И долго-о не могла р-разобраться. А когда поняла, решила сохранить все в т-тайне. Пусть все д-думают, что я сошла с ума-а. Мозговая л-лихорадка. Т-тронулась умом. Пусть думают что х-хотят.

Чем дольше Эвелин говорила, тем большую уверенность обретала. Речь почти без помех слетала с ее губ. Запиналась она только в начале слов и нечетко произносила окончания, но Грэму казалось, что он слышит самые прекрасные звуки в своей жизни.

Его жена может с ним разговаривать! Она оказалась настолько сообразительной, что научилась читать по губам. Дурочка? Если кто-то и выказал недостаток ума, так это ее семья. Как они умудрились за все эти годы не распознать ее глухоты? Наверное, среди Армстронгов она — единственная умница.

Какое-то время Эвелин молчала, потом неуверенно заглянула в лицо Грэму:

— Ты не… сердишься?

Грэм удивленно воскликнул:

— Сержусь?!

Эвелин кивнула, а он вспомнил, что пока не до конца услышал ее историю. Что-то она продолжала скрывать. Чего она в то время боялась, хотя и жила под надежной защитой своей семьи?

Он обхватил ладонями ее лицо, чтобы Эвелин не упустила ни одного слова.

— Я не сержусь, совсем не сержусь. Это радостный миг для меня.

Эвелин осторожно улыбнулась, ее взгляд потеплел. Большими пальцами Грэм провел по ее скулам, надеясь, что она сможет поверить в его искренность.

— Чего ты боялась, Эвелин? Что испугало тебя до такой степени, что ты не решилась рассказать правду о своей болезни?

Лицо Эвелин вдруг побледнело. Она опустила веки, как будто пытаясь отогнать от себя призраки прошлого. Грэм не настаивал, а продолжал нежно поглаживать ее по щекам.

Когда Эвелин снова осмелилась взглянуть на него, слезы стояли в ее глазах, превращая их в два синих бездонных озера.

— Меня хотели выдать замуж за Йена Макхью.

— Чуть громче, — попросил Грэм.

— Меня хотели выдать замуж за Йена Макхью, — повторила Эвелин.

Грэм кивнул:

— Мне это известно. После несчастного случая помолвка была расторгнута. Насколько я понимаю, он пошел на попятную из-за несчастного случая с тобой?

Эвелин мрачно кивнула.

— Прошло всего несколько недель после падения с лошади, я еще не пришла в себя до конца и очень боялась. Но когда поняла, что мне не придется выходить замуж, потому что в семье решили, что я не в себе, то не стала никого разубеждать. Иначе мне пришлось бы сдержать слово.

Грэм смотрел на нее во все глаза.

— Ты позволила своим родственниками три года считать тебя сумасшедшей, потому что не хотела выходить замуж за Йена Макхью?

— Он дурной человек, — хрипло прошептала Эвелин. — Я так его боялась. Я пыталась объяснить отцу, но он не хотел мне верить, решил, что это девичьи страхи. Мне было обидно. Я очень люблю отца. Я думала, он примет мою сторону, а не сторону Йена.

Грэм сдвинул брови. Теперь картина происшедшего стала проясняться. Настроение у него испортилось. Едва ли его обрадует ее ответ на следующий вопрос.

— Почему ты решила, что он дурной человек? Что он тебе сделал?

Дыхание Эвелин участилось. Ладонь Грэма легла на ее шею, и он пальцами ощутил, как застучал пульс. Он физически чувствовал ее страх, ее панику.

Слезинка выкатилась из глаз Эвелин и упала ему на руку.

— Ему нравилось загонять меня в угол. Он находил меня, когда никого не было рядом. Все время преследовал. Однажды ночью даже пришел в мою спальню. Ему нравилось… трогать меня. Трогает, а сам шепчет в ухо угрозы. Рассказывает, какой будет моя жизнь с ним. Что значит быть его женой… Что будет, когда мы поженимся. Он говорил страшные, ужасные вещи. Я даже повторить этого не могу. Я представить себе не могла, что такая злоба может существовать. И за что? Я никогда его не обижала, не делала ничего, чтобы его рассердить. И все равно он меня ненавидел. И собирался наказать, как только я стану его женой.

Грэма трясло от ярости. Он опустил руку, чтобы случайно не сделать Эвелин больно. Ноздри его гневно затрепетали, когда он представил себе Эвелин во власти чужого мужчины. Такую юную, испуганную и беззащитную.

— Он обижал тебя? Делал что-нибудь, кроме того, что трогал?

— Н-нет. Ему нравилось пугать меня тем, что будет.

— Я убью его, — ледяным тоном произнес Грэм.

Эвелин побледнела.

— Н-нет, не н-надо. Ну пожалуйста. Я не хочу, чтобы кто-нибудь знал.

— Я знаю, — отрезал он. — А больше никому и не надо. Но я знаю и не спущу ему.

Страх и отчаяние наполнили глаза Эвелин. Грэм не мог больше сдерживаться. Он привлек ее к себе и прижал к груди.

В его объятиях лежало нежное юное создание. Принадлежащая ему женщина. Его жена. Ему больше не нужно стыдиться своего желания. Она не хуже, чем он, понимает смысл супружества. У них будет настоящий брак, если она пожелает. В своем желании Грэм был уверен.

Он поцеловал Эвелин в макушку и молчал, ведь она не могла слышать его слов.

Она доверчиво прижималась к его груди, а Грэм вдыхал ее запах, наслаждаясь каждым мгновением этой близости. Им о многом надо было поговорить, но пока ему не хотелось прерывать невинную сладость этих объятий.

Несколько долгих мгновений он сидел без движения и крепко прижимал к себе Эвелин. Грэм хотел, чтобы она доверяла ему, и тот факт, что Эвелин рассказала ему свою историю, был, на его взгляд, большим шагом на пути к счастью. Она поделилась с ним тем, что скрывала даже от своей семьи.

Когда Грэм наконец отстранился, ему вдруг припомнилась их первая встреча, и он удивленно спросил:

— Эвелин, в нашу первую встречу ты смотрела на меня очень странно и сосредоточенно. Даже когда я стоял в другом конце зала и ты не могла видеть, что я говорю, потому что я повернулся к тебе боком. Но я видел тебя краешком глаза, и у меня было чувство, что ты слышишь или, во всяком случае, понимаешь, что я говорю.

Эвелин нервно облизнула губы.

— Трудно объяснить. Я слышала… какие-то звуки. Не так, как слышишь ты или раньше слышала я. Некоторые тона я чувствую у себя в ушах, вроде какой-то вибрации. Это больше похоже на прикосновение, чем на звук. Я ее чувствую, когда ты говоришь. Она похожа на теплый гул в ушах, очень приятный. Сначала я удивилась, а потом… обрадовалась, что слышу какие-то тона в твоей речи. Вот почему я вечером пришла к тебе в комнату — хотела услышать их еще раз.

— Интересно, — протянул Грэм. — Такое впечатление, что ты потеряла слух не полностью.

Эвелин пожала плечами.

— Почти совсем. По-настоящему слов я не слышу. Я забыла почти все звуки, а раньше помнила. Закрывала глаза и вспоминала их. Сейчас это мне трудно. Звуки ушли.

Эвелин говорила с такой грустью, что Грэм почувствовал боль в груди. Он не мог представить себе жизнь без слуха, но вот Эвелин сумела справиться с таким ужасным несчастьем, придумала, как выжить. Если она может читать по губам, значит, понимает, что говорят люди, находящиеся в отдалении от нее. Поразительная способность! Неудивительно, что ей пришлось так тяжело среди чужого клана. Эвелин понимала, что его люди говорят друг с другом шепотом или стоя на некотором расстоянии от нее, пусть даже в ее присутствии вели себя сдержанно.

Нервно сплетая и расплетая пальцы, Эвелин произнесла:

— Я хотела сказать… что мне нужно начать все сначала. Я думала, что здесь у меня все будет иначе. Здесь я не буду бояться, что меня отдадут Йену. О тебе я ничего не знала, но решила, что ты не можешь быть хуже, чем он.

— Не уверен, что это можно считать комплиментом, — сухо заметил Грэм.

Эвелин вспыхнула.

— Это всего-навсего правда. Я собиралась поговорить с тобой, но мне оказали здесь такой холодный прием, что я испугалась. Узнай твои люди правду, они стали бы вести себя еще более дерзко.

Эвелин закусила губу и отвернулась, но Грэм заставил ее снова повернуться к нему лицом.

— Чего ты боялась?

— Я видела, что ты сочувствуешь мне, и думала, что если узнаешь, что я не слабоумная, то станешь относиться ко мне только как к дочери своего врага. Станешь ненавидеть и проклинать меня. Я оказалась в ужасном положении. Боялась сказать правду. А еще я хотела нормального… брака. Но боялась, что, узнав правду, ты разгневаешься на меня за обман.

Грэм тяжело вздохнул.

— Ты сама загнала себя в ловушку, Эвелин. Нелегко тебе пришлось, а?

Эвелин согласно кивнула:

— Нелегко.

— Нам надо еще о многом поговорить, но я хочу, чтобы ты знала: у тебя есть законное место в моем клане. И я сделаю все, чтобы защитить тебя и обеспечить тебе уважение, подобающее моей жене. Я никому не позволю обидеть тебя словом или делом.

Вся фигура Эвелин выразила облегчение. Она подняла на Грэма взгляд, полный надежды.

— Грэм, а наш брак будет настоящим? Я по-настоящему стану твоей женой, или мы будем играть роли, предписанные нам королевским указом?

В его горле родился низкий, рокочущий звук. Грэм знал, что Эвелин его не слышит, но все же надеялся, что она ощутит напряженную вибрацию в его груди.

Он пальцами приподнял подбородок Эвелин и накрыл ее губы своими. Поцелуй был долгим и многообещающим. Когда Грэм отстранился, Эвелин перевела дыхание, а губы ее припухли.

— Ты будешь моей женой, Эвелин, можешь не сомневаться. Первая брачная ночь станет подтверждением нашего брака.

Глава 22

Сердце Эвелин рвалось из груди. Волнение, страх, возбуждение — все стянулось в один тугой узел. Ей казалось, она не выдержит этого напряжения. Хотелось узнать: когда, где и как. А если прямо сейчас? Но леди не должна задавать таких вопросов — меньше всего ей хотелось смутить мужа.

Чтобы не расставаться с ним как можно дольше, она сплела пальцы с его пальцами.

— Я не жалею, что мне пришлось выйти за тебя замуж, — торжественным тоном призналась она.

Странно было вновь обрести способность говорить, знать, что говоришь, и не иметь возможности услышать звуки, слетающие с собственных губ. Вибрации щекотали ей горло, и Эвелин ощущала, что с непривычки его уже начало саднить. Во рту пересохло. Она высвободила у Грэма свою руку и потерла шею.

— Дать воды? — спросил Грэм. — Тебе, наверное, больно, ведь ты не привыкла говорить.

Она кивнула.

Грэм поднялся и прошел к маленькому столику у окна, где стоял кувшин с водой. Налил полный кубок, вернулся на прежнее место и протянул воду Эвелин.

Первые же глотки стали успокаивать раздражение в горле, которое начало болеть еще раньше, когда она в первый раз закричала в главном зале. Теперь придется платить за собственную несдержанность.

— Я тоже не жалею, что женился на тебе, Эвелин.

Ее глаза распахнулись. Она не ждала такого признания. Сама Эвелин заговорила об этом только для того, чтобы Грэм знал о ее отношении, и не рассчитывала, что он ответит тем же. Но его слова принесли ей облегчение и вызвали в душе признательность. А вдруг… вдруг у них все же получится такой брак, как у ее родителей?

— Не думаю, что наша супружеская жизнь будет легкой. Мы оба знаем, что наши семьи враждуют. Мое отношение к твоей родне не изменится. Я говорю это не для того, чтобы тебя обидеть. Говорю потому, что не буду тебе лгать.

Эвелин сглотнула, но не отвела глаз от его губ, чтобы не пропустить ни одного слова, пусть даже эти слова причиняли ей боль.

— Но я не сожалею о союзе, который был нам навязан. — Он нежно коснулся ее щеки. — Я сумею защитить тебя, Эвелин. И не позволю своим родственникам обижать тебя. И унижать тоже не позволю. Теперь надо решить, что мы им скажем. У тебя больше нет причин жить в уединении, хранить тайну, прятаться в тени. Здесь Йен Макхью не может причинить тебе вреда.

Рука, держащая кубок, дрогнула.

Грэм осторожно забрал его у Эвелин и поставил на пол рядом с кроватью. Потом взял в руки обе ее ладони и нежно сжал, как будто этим жестом предлагал ей свою поддержку.

— Они, конечно, до сих пор считают меня полоумной, — прошептала Эвелин. — Да я и правда не совсем нормальна.

Грэм помрачнел.

— Ты в этом не виновата. С тобой произошел несчастный случай, из-за которого ты тяжело заболела. Ты можешь говорить, понимаешь, что говорят другие. Можешь делать все, на что способна нормальная девушка. Единственная разница в том, что ты не слышишь. Это не делает тебя глупее. И любой, кто заявит, что это не так, будет иметь дело со мной.

У Эвелин потеплело в груди. Невероятное облегчение заполнило всю ее душу. Она улыбнулась. Ей пришлось столько времени жить в страхе перед разоблачением, с ощущением вины за обман, и теперь всему этому пришел конец.

Грэм предлагал ей свободу, столь милую ее сердцу. Свободу от ощущения неполноценности, пусть даже вина за это лежала на ней самой. Теперь у нее будет нормальная, лишенная страха жизнь. Ей больше никогда не придется страшиться Йена Макхью.

— Если ты считаешь, что надо сообщить правду людям твоего клана, я не возражаю, — сказала Эвелин. — Может быть, они поймут, что иногда я не отвечаю не потому, что презираю их, а потому, что не слышу, как ко мне обратились.

Ее голос завораживал Грэма. Конечно, он звучал несколько непривычно, но ему эти звуки казались музыкой. Другие наверняка будут порочить ее лишь потому, что тембр ее голоса звучит необычно. Некоторые слова давались ей с трудом, и она еще не научилась контролировать силу голоса. И неудивительно, ведь она долго молчала.

Пожалуй, именно это задание он как можно скорее даст Рори. У сестры с первого дня возникла симпатия к Эвелин. Она стала для его жены надежным союзником. Грэму не приходилось бояться, что она обидит свою невестку. Рори поможет Эвелин научиться управлять голосом. По ощущениям в горле Эвелин будет знать, насколько громко она говорит.

— Я думаю, лучше, чтобы они знали правду, — отозвался Грэм на слова жены. — Не хочу, чтобы у них были причины относиться к тебе неуважительно. Правда, я заставил бы их уважать тебя, даже если бы ты была тронутой. Нельзя, чтобы люди ненавидели человека лишь потому, что не понимают его. Но дело обстоит так, что они узнают, насколько ты умная и способная, ведь, даже потеряв слух, ты научилась такому сложному делу — читать по губам.

Глаза Эвелин блеснули, лицо выразило изумление.

— Удивительно, что ты искренне так считаешь. Очень многие не были бы так снисходительны к тем, кто слабее или не так умен. Даже в моем собственном клане были люди, считавшие, что лэрд должен избавиться от своей полоумной дочери. А многие не только не возражали против издевательств и насмешек, но даже сами принимали в них участие.

Грэм нахмурился, рассерженный тем, что в ее клане нашлись люди, способные так к ней относиться.

— Я не стану сильнее, если буду унижать тех, кто слабее меня.

— Муж, ты мне нравишься, — улыбнулась Эвелин.

От неожиданности Грэм моргнул — его удивили эти слова.

— Ты мне тоже нравишься, Эвелин.

Вдруг он заметил, что было слово, которого она еще не произнесла ни разу. Его охватило нетерпение — так хотелось услышать это из уст Эвелин.

— Назови меня по имени, — внезапно охрипнув, попросил он. — Я хочу услышать, как ты произнесешь мое имя.

— Грэ-э-эм, — медленно и старательно протянула она.

— Чуть громче, — подбодрил ее Грэм. — Ты сказала так тихо, что я почти не слышал тебя.

— Грэм, — увереннее и громче произнесла Эвелин имя мужа.

Эти звуки доставили ему настоящую радость. По спине побежали мурашки. Боль в сердце стала сильнее. Он поймал взгляд Эвелин, которая была так близко и все же пока бесконечно далеко.

Теперь ему не приходилось бояться, что жена может не сознавать смысла супружеских отношений. Но она невинна, он должен действовать с осторожностью, чтобы не напугать ее и не нанести душевную травму.

Трудность была в том, что вожделение становилось невыносимым. С каждой минутой, проведенной в обществе Эвелин, его желание нарастало и словно когтями впивалось в плоть. Грэм знал, что такое похоть, был хорошо знаком с тем, что страсть делает с мужчиной. Но на сей раз все было по-другому.

Его чувство выходило за пределы примитивного влечения к женщине, способной удовлетворить его потребности. Эвелин влекла его как-то иначе. Она словно бы напрямик разговаривала с его сердцем, будила в нем не только желание ее защищать, но и свирепое чувство собственника, которое, пожалуй, ему не очень-то нравилось.

Такое… сильное чувство к женщине опасно. Оно затуманивает разум мужчины. Заставляет забыть о долге. Забыть обо всем — кроме нее.

— Мне нравится, как ты произносишь мое имя, — прерывающимся голосом пробормотал Грэм, сожалея в этот момент о том, что Эвелин не слышит его и не может уловить новой интонации в его речи, слишком откровенно говорящей о его слабости, когда дело касается ее самой.

Она улыбнулась светлой улыбкой, в глазах вспыхнула радость.

— Мне тоже нравится мое имя у тебя на губах, — смущенно призналась она. — Пусть даже я его не слышу. Я воображаю, как оно должно звучать, чувствую вибрацию у себя в ушах, и это меня успокаивает.

Лицо Грэма омрачилось.

— Наверное, тебе было очень трудно привыкнуть к глухоте, жить в мире безмолвия?

— Трудно, — прошептала Эвелин. — Я много думала над этим. Считала, что я наказана за то, что пыталась не подчиниться отцу и даже Йену. Но я не могла поверить, что Бог желает, чтобы я вышла замуж за чудовище. Он ведь не так безжалостен, правда?

— Конечно, нет, — подтвердил Грэм и коснулся ее щеки. — Бог отдал тебя мне, чтобы я защищал тебя и чтобы ты никогда больше не боялась Йена Макхью.

Глаза Эвелин широко раскрылись.

— Я об этом не подумала.

Грэм улыбнулся.

— А ты подумай. Возможно, указ короля не так уж страшен, в конце концов. Я нахожу наш брак совсем не таким неприятным, как думал вначале.

Щеки Эвелин порозовели от смущения, но Грэм прочел в ее глазах удовольствие. Она на самом деле была очень красива, и с каждой минутой ее чары действовали на него все сильнее.

— Я перетяну братьев на свою сторону. Они помогут объяснить людям нашего клана твое положение. Я не стану делать официального сообщения, потому что не хочу ни в чем принизить тебя.

— Благодарю, — кивнула Эвелин.

Грэм пальцем приподнял ее подбородок и наклонился, чтобы поцеловать. Поцелуй был кратким, чтобы дело не зашло слишком далеко. Но, видит Бог, он был сладок.

— Мой приказ будет выполнен, — отстраняясь, сказал Грэм. — Кирстен и остальные женщины, которые тебя оскорбляли, больше не будут работать в замке. Более того, если у тебя снова возникнет конфликт с ними или еще с кем-то, ты должна тотчас сообщить мне. Их ждет суровое наказание.

Эвелин сглотнула, но кивнула в знак согласия.

Грэму не хотелось оставлять Эвелин. Он с неохотой поднялся с кровати и повернулся так, чтобы она видела его губы.

— Я иду поговорить с братьями. Скоро время ужина. Отдохни немного и приходи ко мне в главный зал.

Глава 23

— Мне надо с вами поговорить, — обратился Грэм к Боуэну и Тигу, разыскав их во внутреннем дворе замка.

Боуэн опустил меч и сунул в кожаные ножны. Тиг жестом отпустил группу молодых воинов, которые участвовали вместе с братьями в учебных боях, и они оба подошли к Грэму.

— В клане недовольны твоими решениями, — буркнул Тиг. — Очень немногие сочувствуют Армстронговой сучке.

Ноздри Грэма раздулись от гнева, он чуть не бросился на брата, но Боуэн успел встать между ними и, положив ладони ему на грудь, объяснил:

— Это не он так ее называет, Грэм. Он только повторил то, что говорили другие, когда ты выгнал женщин из замка.

— О ней не будут говорить таким тоном, хотя бы и повторяя чужие слова, — громко заявил Грэм.

Тиг успокаивающим жестом поднял руки.

— Я просто говорю, что многие недовольны. Им кажется, что, защищая девицу Армстронг, ты забываешь интересы своего клана.

— У нее есть имя! — проревел Грэм. — Она больше не Армстронг. Она Монтгомери!

Боуэн вздохнул.

— Да мы-то это понимаем. Мы на твоей стороне, Грэм. Но нельзя не обращать внимания на то, что говорят люди, только потому, что это тебя оскорбляет. Ты не можешь заставить клан принять Эвелин, как бы тебе этого ни хотелось. Ты можешь сказать им, как нужно себя вести, что нужно говорить, но не можешь заставить их принять твою жену, потому что не можешь изменить то, что живет в их сердцах. А в их сердцах ненависть.

Грэм вздохнул. Он знал, что брат говорит правду, и это его удручало.

— Если я могу принять ее, то почему не могут другие? Ее родственник виновен в смерти моего отца. Они убили многих из нашего клана. И все же я понимаю, что не могу обвинять девушку в грехах ее отца, как и Армстронги не могут винить Рори за убийства их родственников нашими людьми.

— Это так. Но ты заранее предполагаешь, что к Рори они стали бы относиться, как ты — к Эвелин, — мрачно возразил Тиг. — Не все такие, как ты, Грэм. Не все мыслят так логично. Это ты можешь заявить, что нельзя винить эту девушку и что мы не должны заставлять ее расплачиваться за грехи родственников. Все остальные видят в ней врага и жаждут мести.

— Она не помешанная, — заявил Грэм, недовольный направлением, которое принял их разговор.

Боуэн вопросительно приподнял бровь.

— Вот как? Я и сам сомневался. Тогда почему все в ее клане считают именно так и почему она никогда не пыталась изменить это мнение?

— Она глухая.

Тиг насторожился.

— Глухая? То есть не слышит? Тогда откуда она знает, что мы говорим? Она достаточно хорошо поняла оскорбления женщин, чтобы схватиться за меч.

Боуэн усмехнулся:

— Рассвирепевший котенок с мечом в руках. Ну и зрелище!

— Она читает слова по губам, — объяснил Грэм. — Просто поразительно, если подумать. Она потеряла слух после несчастного случая. Слух, но не разум.

— Все равно непонятно, зачем она поддерживала этот миф, — заявил Тиг.

Грэм пересказал братьям историю Эвелин, рассказал, как она искала защиты у отца, чтобы избежать брака с Йеном Макхью, а оказалась замужем за ним самим.

Боуэн и Тиг выслушали рассказ брата с хмурыми лицами.

— Очень неглупо с ее стороны, хотя, на мой взгляд, это уж чересчур, — покачал головой Тиг.

— А может, и нет, если в результате она сумела избавиться от человека, который постоянно грозил ей надругательством, — пробормотал Боуэн. — Сам подумай: девчонка пришла к отцу со своими страхами. Тот отмахнулся от нее. Возможно, этот союз был ему нужен, вот он и не поверил дочери. А может, подумал, что все это пустые страхи. Решил, стерпится-слюбится. Ясно одно: сама она считала, что выбора у нее нет.

Грэм кивнул:

— Она не хотела продолжать этот обман, но боялась меня. Думала, что я жалею ее, потому что у нее не все дома. А если она признается, я больше не буду ей сочувствовать и стану относиться к ней как к врагу.

— А разве ты жалел ее потому, что считал малохольной? — спросил Боуэн.

Грэм не сразу нашел что ответить.

— Сначала — да. Я сочувствовал ей, несмотря на то что меня вынудили жениться на женщине, которая никогда не сможет стать мне настоящей женой. Я злился, но понимал, что нет смысла срывать зло на ней.

— Но сейчас все иначе, — заметил Тиг.

— Иначе, — согласился Грэм. — Она — особенная. Я не могу этого объяснить, но не жалею о том, что женился.

Боуэн вздохнул и решительно произнес:

— У тебя впереди много трудностей, брат. Ей нелегко будет завоевать симпатию нашего клана.

— Да, я знаю. Но вы с Тигом мне поможете, правда?

Боуэн и Тиг переглянулись.

— Поможем, — наконец произнес Тиг. — Если эта девушка устраивает тебя и ты всем доволен, мы доверимся твоему мнению и сделаем все возможное, чтобы облегчить ей жизнь.

Грэм кивнул:

— Благодарю. Рори уже приняла… нет, уже подружилась с Эвелин. Рори полезно общение с другой женщиной. Она почти не дружит с женщинами нашего клана.

Тиг ухмыльнулся.

— Это потому, что она бы предпочла быть мальчишкой.

— Наступит день, когда ей придется выйти замуж, — заметил Грэм. — Лучше бы она была к этому готова.

Боуэн нахмурился.

— Мы не поступим так, как вынуждены были поступить Армстронги, — не пожертвуем ею ради союзников или ради благоволения короны. Нам не нужно ни то ни другое. Я не допущу, чтобы она вышла замуж за человека, который будет обращаться с ней так, как Йен Макхью стал бы обращаться с Эвелин.

«С моей Эвелин», — мысленно добавил Грэм. Ему нравилось даже ее имя. Она принадлежит ему. Пока не совсем, но скоро он это исправит.

— Рори так счастлива здесь, с нами, — угрюмо пробурчал Тиг. — Зачем ей оставлять дом?

Грэм улыбнулся.

— Я не предлагаю ничего подобного. Рори еще молода. Она может переменить свои взгляды. Может захотеть найти мужа, иметь собственных детей.

Боуэн хмыкнул.

— Я бы не стал на это рассчитывать.

— Еще раз благодарю, что обещаешь поддерживать Эвелин, — с чувством произнес Грэм. — Для нее это важно. До сих пор одна Рори держалась с ней по-дружески. Я намерен изменить это положение.

— Если ты доволен, мне этого достаточно, — повторил Тиг.

— Ты хочешь, чтобы мы рассказали другим о том, что узнали от тебя? — спросил Боуэн.

— Я хочу, чтобы люди узнали, что Эвелин не полоумная. Она глухая. И она не пыталась доказать обратное, потому что боялась брака с Йеном Макхью. Мы все не любим Армстронгов. И я готов использовать эту нелюбовь, чтобы поддержать Эвелин. Пусть все считают ее жертвой Армстронгов и Макхью. Тогда она скорее найдет сочувствие среди наших людей.

— Ты начинаешь опасную игру, — задумчиво произнес Тиг. — Скорее всего твоей жене не понравится, если будут говорить такие вещи о ее родственниках.

— Тем не менее это правда, — угрюмо произнес Грэм. — Тэвис Армстронг был готов использовать дочь ради собственных целей и вопреки ее желанию. Конечно, они любили и берегли ее, но, на мой взгляд, этого мало, чтобы оправдать такие намерения.

Боуэн кивнул:

— Неплохой план. Вызвать симпатию к Эвелин, дав понять, что в нашем клане она стала счастливее, чем была дома.

— Мы с Боуэном поговорим с ребятами, — пообещал Тиг.

— Благодарю. Увидимся в главном зале за ужином.

Грэм повернулся и пошел к дому. Ему страшно захотелось скорее увидеть жену.

Глава 24

К ужину Эвелин оделась с особым тщанием. Все эти дни она носила только самые простые платья: невзрачные, пригодные скорее для работы в доме или даже во дворе, — ничего легкомысленного или просто красивого не надевала.

На сей раз все было иначе. Она достала из сундука шелковое нижнее платье, которое мать старательно упаковала, когда Эвелин покидала земли отца. Нарядное, ярко-зеленое, оно как будто вливало в нее новые силы. Вполне подходящий наряд, чтобы прервать добровольное уединение. Поверх платья Эвелин надела простую белую тунику, составлявшую приятный контраст с насыщенной зеленью. Длинные рукава туники почти прикрывали пальцы.

Выбрав столь пышный наряд, Эвелин решила не пренебрегать и обувью, достала расшитые каменьями туфельки.

Дома у нее была служанка, которая ее причесывала. Здесь такой помощницы не выделили, да Эвелин и не требовала. Учитывая, как относятся к ней местные женщины, не стоило и просить.

Шпильки и гребни у нее были, опять-таки благодаря предусмотрительности матери. Сама Эвелин об этом и не подумала, и отправилась бы к новому мужу босой и в старом льняном платье.

Расчесав волосы и повозившись с ними какое-то время, она отказалась от мысли уложить тяжелую массу волос в сложную прическу, а вместо этого убрала часть прядей от лица и закрепила их на затылке. Результат оказался лучше, чем она ожидала. Эвелин решила, что выглядит даже хорошенькой. Дома было не много поводов показать себя в лучшем виде. В таких случаях за дело бралась мать, которая всегда старалась, чтобы Эвелин выглядела прилично.

Возможно, сегодня она перестаралась, ведь за ужином не будет никаких гостей, но для Эвелин это был важный вечер. Сегодня Грэм должен сообщить своим близким о ее тайне, если еще этого не сделал. На нее будут устремлены все взгляды. Пусть никто не увидит в ней ни одного недостатка, по крайней мере в ее внешности.

Конечно, Эвелин нервничала. Более того, она была в ужасе. Что толку отрицать очевидное?

Она опустилась на край кровати и долго сидела, разглядывая тени на стенах. Горело всего две свечи. Огонь в камине давно погас.

Прикосновение к плечу заставило ее вздрогнуть. Рядом с серьезным видом стояла Рори. Эвелин даже не заметила, когда подруга вошла в комнату.

Рори зажгла свечи в одном из подсвечников, села рядом с Эвелин и повернулась к ней лицом, чтобы та видела ее губы.

— Прости, я не хотела тебя пугать, — сказала Рори. — Меня прислал Грэм посмотреть, готова ли ты спуститься в главный зал. Пора ужинать.

Эвелин улыбнулась.

— Спасибо. Я готова.

У Рори глаза полезли на лоб.

— Ты заговорила!

Эвелин кивнула.

— Разве Грэм вам всем еще не сказал?

— Я кое-что слышала. Всякие разговоры. Прямо мне никто ничего не говорил, но слухи уже ходят. Говорят, что ты не слышишь, но вовсе не полоумная. Конечно, я не считала тебя сумасшедшей, а вот остального не знала. Почему ты мне не призналась?

Эвелин вздохнула.

— Я потом тебе все расскажу. Не хочу заставлять Грэма ждать нас. — Она поднялась и отошла на несколько шагов, чтобы Рори могла разглядеть ее наряд. — Я хорошо выгляжу? Как положено жене лэрда?

Рори тоже встала и приподняла свечу.

— Ты такая красавица, Эвелин! Правда-правда! Я думаю, Грэм будет очень доволен.

Она поставила подсвечник и шагнула к двери, но Эвелин поймала ее за руку.

— Спасибо тебе, Рори.

Рори склонила голову набок.

— За что?

— За то, что подружилась со мной, когда все считали меня полоумной. Ты одна отнеслась ко мне по-доброму.

Рори улыбнулась и, к удивлению Эвелин, стремительно обняла ее. На сердце у Эвелин потеплело. Дружба этой девочки согревала ей душу.

Отстранившись, Рори продолжала улыбаться и держать Эвелин за руку.

— А теперь пойдем. Пусть наш клан увидит свою новую госпожу во всем великолепии.


Грэм с нетерпением ожидал появления Эвелин. Он послал за ней Рори уже несколько минут назад, но они все еще не спустились.

Его братья уже сидели на месте, другие члены клана потихоньку собирались за столами. Служанки в любую минуту могли начать разносить кушанья. Во всяком случае, Грэм надеялся, что Нора, его домоправительница, подыскала достойную замену тем, которых он выгнал днем.

Он хотел было подняться, чтобы узнать, как обстоят дела, но тут в дальнем конце зала появилась Эвелин.

У Грэма перехватило дыхание. В зале вдруг стало тихо. Все взгляды устремились на Эвелин.

Она была прекрасна. И держалась великолепно: уверенно и спокойно. Но когда Грэм поймал ее взгляд, то уловил страх, нервозность передалась и ему.

Сам того не заметив, он поднялся со своего места, спустился с возвышения и пошел по проходу между столами, расставленными вдоль стен. Приблизившись к Эвелин, Грэм увидел за ее спиной Рори. Казалось, она с напряжением следила, не понадобится ли Эвелин ее защита.

Грэм улыбнулся сестре, радуясь, что Эвелин удалось завоевать такую союзницу. Рори улыбнулась в ответ. Потом он предложил руку Эвелин и, повернув к ней лицо, произнес:

— Вы прекрасно выглядите, миледи.

Страх тотчас пропал из глаз Эвелин. Она улыбнулась, и ее лицо осветилось. У Грэма захватило дух.

Эвелин взяла его под руку. Кончики ее пальцев едва выглядывали из-под длинных рукавов. На манжетах туники тонкими серебряными нитями был вышит изысканный узор, нежный и женственный, так подходящий к юной красоте Эвелин.

Повернувшись лицом к залу, Грэм на мгновение замер. Под неотступными взглядами присутствующих он повел Эвелин к возвышению — помосту, где уже сидели его братья.

Грэм сдержал улыбку, заметив, что никто из членов клана не пытался отпустить какое-нибудь замечание, даже вполголоса или шепотом. Люди узнали, что Эвелин способна на большом расстоянии понимать, что они говорят друг другу, и теперь будут осторожнее высказываться в ее присутствии.

Когда Грэм помог Эвелин взойти на помост, братья поднялись из-за стола и ждали, пока он усадит жену подле себя. Рори шла следом и быстро проскользнула на свое место рядом с Боуэном.

Эвелин приветливо улыбнулась братьям Грэма и грациозно опустилась на скамью. Грэм сел во главе стола и протянул Эвелин свой кубок.

Она едва слышно поблагодарила его. Грэм и сам почти не расслышал, но решил не привлекать к ней излишнего внимания присутствующих, сказав, что надо говорить громче, — Эвелин и так слишком нервничала.

Тиг с противоположной стороны стола знаком привлек ее внимание, а когда она обернулась, сказал:

— Ты прекрасно выглядишь.

Эвелин вспыхнула до самых корней волос. Ее щеки порозовели. На этот раз она высказала свою благодарность достаточно громко, чтобы те, кто сидел рядом, услышали.

Грэм под столом стиснул ее колено.

В этот момент в зал торопливо вошла Нора в сопровождении целой процессии женщин. Грэм отметил, что сегодня они работали в поле или стирали белье. Кто-то из них выглядел испуганно — им прежде не доводилось прислуживать за столом у лэрда, — кто-то взялся за новые обязанности решительно и уверенно. Служанки принялись разносить еду и питье. Сначала обслуживали стол лэрда.

Грэм проследил, чтобы жене подали первой. К этому моменту все уже поняли, что он не потерпит непочтительности, а потому прислуга из кожи вон лезла, чтобы угодить Эвелин.

Удовлетворенный тем, что по крайней мере нынешним вечером его жену никто не обидит, Грэм принялся за еду.

— Ты послал за отцом Драммондом? — спросила Рори.

Грэм вздохнул.

— Нет, малышка, не послал.

Рори выразительно нахмурилась, давая понять, как она недовольна.

— Ты обещал!

Эвелин быстро водила глазами туда-сюда, чтобы уследить за разговором. Тогда Грэм намеренно заговорил медленнее, чтобы она тоже могла принять участие в беседе.

— Обещал, но, честно говоря, не успел. В последнее время у меня было много других дел, столько всего произошло.

— Но, Грэм, ты же обещал! Сказал, что, если я буду любезной с Эвелин, ты пошлешь за отцом Драммондом.

Как только слова сорвались с губ Рори, она тут же испуганно прикрыла рот ладонью.

Эвелин опустила взгляд, но не раньше, чем Грэм заметил, как исчезла ее улыбка. В нем сработал инстинкт защитника, и он набросился на Рори с упреками за ее беспечность.

— Черт возьми, Рори! — возмутился он. — На этот раз ты зашла слишком далеко!

— Прости меня! — взмолилась Рори. — Грэм, я совсем не это имела в виду. Ты же знаешь, Эвелин мне нравится.

Боуэн вздохнул.

— Рори, из-за своего характера ты вечно попадаешь впросак. Учись следить за своими словами.

Глаза сестры наполнились слезами. Она не отрываясь смотрела на Эвелин, которая не поднимала взгляда от тарелки.

Грэм потянулся к ее руке, но она спрятала ее под стол и на колене сжала в кулак. Тогда он коснулся ее плеча. Эвелин вопросительно на него взглянула, как будто все это время она была занята едой и не поняла слов Рори.

— Эвелин, она не со зла, — обратился к ней Грэм.

Эвелин сделала вид, что не понимает его, но потом снова опустила взгляд. На Рори она так и не посмотрела. Губы ее дрожали, выдавая расстроенные чувства. Грэм едва сдержался, чтобы не схватить Эвелин в охапку и не унести к себе в комнату, где никто не станет ее обижать.

Рори хотела подняться из-за стола, но Грэм знаком приказал ей остаться.

— Не сейчас, Рори. Ты уже достаточно сделала.

— Но я не это имела в виду! — с отчаянием в голосе воскликнула девочка. — Я не хочу, чтобы она так думала! Теперь она считает, что я не лучше тех злобных теток, которые оскорбляли ее! Даже хуже, потому что она доверяла мне.

— Рори права, — вмешался Боуэн. — Позволь ей поговорить с Эвелин. Если они не поговорят, хуже будет обеим. У Эвелин и так был трудный день.

Грэм взял руку жены, вытянул ее из-под стола и осторожно разжал ее пальцы. Потом поднес их к своим губам и поцеловал. Эвелин потрясло то, что он не испугался сделать это на людях. Она смотрела на мужа широко раскрытыми глазами.

— Эвелин, позволь Рори все тебе рассказать. Она не хотела тебя обидеть. Посмотри на нее. Она страшно расстроена.

Эвелин медленно повернулась и с неохотой посмотрела на Рори. К этому моменту девочка окончательно расплакалась, нос у нее покраснел, глаза распухли. У Эвелин опустились уголки губ. Казалось, ей невыносимо смотреть на огорченную Рори, хотя та больно ее обидела своими необдуманными словами.

Рори вскочила с места и опустилась на колени между Грэмом и Эвелин. Отняла руку Эвелин у брата и повернулась так, чтобы смотреть ей прямо в лицо.

— Я имела в виду другое. Ты неправильно меня поняла. Когда ты только приехала, Грэм подошел ко мне и…

Рори говорила так быстро, что Эвелин растерялась.

Грэм положил руку сестре на плечо.

— Рори, помедленнее, начни сначала. Она не понимает, ты так тараторишь.

Рори сделала глубокий вдох и заговорила спокойнее:

— Грэм пришел ко мне и попросил, чтобы я побыла с тобой. Чтобы тебе было легче. А я торговалась с ним, хотела, чтобы он послал за отцом Драммондом, который может научить меня читать и писать. Я думала, что буду тебя ненавидеть или в лучшем случае просто терпеть. Клянусь, этот договор с Грэмом не имеет отношения к нашей дружбе. Поверь мне, Эвелин. Я не хочу тебя терять.

Эвелин долго вглядывалась в ее лицо и наконец нерешительно улыбнулась. Потом наклонилась и поцеловала Рори в щеку.

— Я прощу тебя, если ты разрешишь мне сидеть вместе с тобой на уроках отца Драммонда.

Рори расхохоталась, а потом бросилась обнимать Эвелин так бурно, что едва не свалила ее с лавки, но Боуэн успел отреагировать, подхватил и не дал ей упасть.

Крепко обнимая Эвелин, Рори повернулась к ней лицом и сказала:

— Конечно, мы будем вместе ходить на уроки. Без тебя я умру от скуки.

Эвелин стиснула ее руку и быстро отпустила, чтобы Рори могла сесть на свое место.

Выражая молчаливую поддержку, Грэм прикоснулся к ее плечу. Потом беззвучно изобразил губами слова, так чтобы никто другой его не услышал:

— Ты проявила благородство, Эвелин. Благодарю тебя. Рори была бы ужасно огорчена из-за того, что обидела тебя. Она еще очень молода и до сих пор проводила время в одиночестве. У нее не было женского общества, хотя вокруг, конечно, полно женщин нашего клана. Она привязалась к тебе. Ей полезна твоя компания.

Эвелин слабо улыбнулась и посмотрела на Рори, которая молча поглощала еду. Потом перевела взгляд снова на Грэма и чуть слышно произнесла:

— Мне она тоже нравится. Нам хорошо вместе.

— Остальным в нашем клане нужно дать время, — сказал Грэм. — Не сомневаюсь, что их ты тоже сумеешь привлечь к себе.

Эвелин пожала плечами. Возможно, не поверила. Грэм не думал, что ей это безразлично. Он же видел, как ее обижали несправедливые нападки. У нее нежное сердце и добрая душа. Если кто-то и заслуживает доброго отношения, то это она, Эвелин. И он сделает все, чтобы она его получила — от него, от людей его клана.

Если бы раньше ему сказали, что он будет так яростно защищать кого-то из клана Армстронгов, он расхохотался бы этому человеку в лицо. И вот он сидит рядом с дочерью Тэвиса Армстронга и знает, что готов на все ради ее счастья.

Глава 25

После ужина многие члены клана собрались у огромного камина. Со своего места за столом Эвелин наблюдала за их губами, чтобы понять, о чем они говорят, но ничего интересного не узнала. Шел обычный будничный разговор. В основном обсуждали сегодняшние тренировочные бои. Двое мужчин беседовали об овцах, а когда заговорили о лошадях, к ним присоединился третий. Насколько Эвелин поняла, двое пасли овец клана, а третий отвечал за конюшни.

У себя дома она мало обращала внимания на повседневные работы в замке и вокруг него. В целом у нее было некоторое понятие о разных видах деятельности, но практических знаний она почти не имела. Тайна, которую она стремилась сохранить, не позволяла Эвелин проявить должный интерес к внутренней жизни клана.

Здесь все должно быть иначе. Эвелин решила, что жизнь в замке Монтгомери будет невыносимо скучна и абсолютно бесполезна, если она станет по целым дням разгуливать с Рори и временами купаться в реке. Она должна заниматься делом, рука об руку с Грэмом.

Нужно иметь цель. Если она хочет, чтобы в новом клане ее приняли, то следует предпринять для этого какие-то шаги, сделать что-то полезное. Тут не о чем спорить.

Отец всегда говорил, что уважение зарабатывают, а не получают в подарок. Монтгомери ничего не собираются ей дарить. Но никто не сказал, что она не может заработать его сама.

Отлично. Позже она поговорит об этом с Грэмом, даже обратится за помощью к Норе. Нора ее не обижала, во всяком случае, в открытую. На вид это была довольно добродушная женщина, пусть и предубежденная против нее.

Эвелин очнулась от размышлений и увидела, что все поднимаются из-за стола. Братья Грэма встали и нависли над столом, как два мощных утеса. По сравнению с ними Эвелин показалась себе букашкой.

Грэм не уступал братьям ни в росте, ни в ширине плеч, но его Эвелин не пугалась. Боуэн и Тиг вели себя любезно и даже уважительно, но Эвелин не чувствовала себя с ними уверенно.

Бросив настороженный взгляд в их сторону, Эвелин поднялась и инстинктивно шагнула к Грэму. Он притянул ее к себе и обнял за талию. Его рука собственническим жестом легла на ее бедро. Эвелин поразило, что он обнимает ее на глазах у всего клана.

Подняв голову, она увидела, что Грэм говорит своему брату:

— Спокойной ночи. Мы с Эвелин тоже идем спать.

Когда Эвелин прочла по губам его слова, у нее перехватило дыхание. Сердце затрепетало и вдруг замерло, а он увлекал ее прочь, все так же обнимая за талию.

Она улыбнулась на прощание Рори, на мгновение встретилась глазами с Боуэном и Тигом и смущенно отвела взгляд. Ей казалось, оба брата догадываются, зачем Грэм уводит ее наверх.

Конечно, она не была до конца уверена, но ведь Грэм выразился очень ясно… Он не оставил никаких сомнений относительно своих намерений, а он не производил впечатления терпеливого человека.

Сегодня он уложит ее в постель и овладеет ею. Произойдет консумация брака, которая и скрепит их союз.

К поцелуям Эвелин была более-менее готова. Насчет остального она не была так уверена.

Как только они вышли из зала, Грэм подхватил ее на руки и понес наверх. Удивленная Эвелин обхватила его за шею и приникла к груди. У Грэма было напряженное, сосредоточенное лицо.

Он плечом толкнул дверь, прошел к кровати и осторожно опустил Эвелин на самую середину. Зеленые и белые складки ее наряда веером разлетелись по меховому покрывалу.

Грэм стоял над ней и молча смотрел, словно вбирая в себя каждую деталь открывшейся ему картины.

Эвелин приподняла голову и спросила:

— Почему ты так на меня смотришь?

— Потому что ты самая красивая женщина, какую я только видел.

— О… — протянула Эвелин и затаила дыхание. Больше она ничего не могла выговорить, да и что скажешь в ответ на такие слова?

— Я даже не знаю, что раньше сделать. Ты меня так возбуждаешь.

— Поцелуй меня.

— Да, на это я способен. — И он лег на нее всем телом, вдавив еще глубже в тюфяк. Запах и жар его тела, словно облаком, окутали Эвелин со всех сторон. Грэм жадно ее поцеловал. Его язык требовательно раздвинул ей губы, проник внутрь и стал двигаться медленными, ритмичными рывками.

Потом Грэм отстранился и мерцающими в свете каминного пламени глазами заглянул ей в лицо. Перенес вес на локоть, свободной рукой убрал волосы от лица Эвелин, нежно провел по щеке и скуле.

Раньше Эвелин считала его нетерпеливым, но сейчас, когда они оказались наедине, Грэм не спешил, и она не знала, нравится ей это или нет.

Сама она ощущала жгучее нетерпение. В глубине ее существа пробудилась какая-то незнакомая сила и подчинила своей власти. Всю ее окатила горячая волна. Казалось, в жилах сейчас закипит кровь. Груди вдруг стали тяжелыми, соски болезненно отвердели. Внизу живота появилось странное, мучительное беспокойство, которое жаждало выхода.

Наверное, это и есть желание? Именно так себя чувствуешь, когда до боли хочешь чего-то?

Она жадно вбирала в себя каждое прикосновение, каждую ласку и хотела еще и еще. Хотела ощущать его руки на своем теле, хотела все новых ласк, чтобы он смотрел на нее так, как не смотрел больше ни на какую другую женщину.

И тут Грэм отстранился и встал. Эвелин лишилась его тепла. Приподняв голову, она хотела запротестовать, но взгляд Грэма ее остановил. Его глаза потемнели, в них появилось что-то хищное. У Эвелин мурашки побежали по коже, она остро почувствовала свою беззащитность перед этой первобытной, неодолимой силой.

Но Грэм протянул ей руку, и она без раздумий приняла ее. Сцепив пальцы на запястье Эвелин, он приподнял ее и усадил на край постели. Потом опустился перед ней на колени и, прикоснувшись к лицу, заставил смотреть на свои губы.

— Я собираюсь зажечь много свечей. Хочу видеть твою красоту и ничего не отдать темноте. А потом, когда света будет достаточно, я стану твоей горничной и раздену тебя — сниму с тебя все одежды, чтобы никакие покровы нас больше не разделяли.

Эвелин нервно выдохнула и с усилием сглотнула. Сердце застучало сильнее, в голове появилась опьяняющая легкость.

Грэм улыбнулся и властно поцеловал ее, затем, отстранившись, сказал:

— Ничего не бойся, Эвелин. Я не причиню тебе вреда. У нас впереди целая ночь. И целую ночь я хочу наслаждаться тобой. Мы впервые проведем ее как муж и жена. Нам незачем торопиться. Я хочу, чтобы ты запомнила эту ночь, как и я буду вечно ее помнить.

С этими словами он встал и начал зажигать свечи, расставляя их по кругу, так что вскоре вся комната осветилась мягким сиянием. Потом быстро подбросил дров в огонь, и вот уже высокие языки пламени весело заплясали в камине.

Вернувшись к кровати, где сидела Эвелин, Грэм снова протянул ей руку и поднял на ноги. Потом он занял ее место и поставил Эвелин перед собой.

Мягкими, скользящими движениями он стянул с нее верхнюю тунику. Эвелин осталась в зеленом нижнем платье и задрожала, но догадалась, что дрожит не от страха. Нет, это предвкушение заставило ее, как листок на ветру, трепетать перед мужем.

Грэм не срывал с нее одежды. Казалось, ему доставляет удовольствие медленно раздевать ее. Вот он неспешно расшнуровал зеленое платье, которое Эвелин так тщательно выбирала всего несколько часов назад.

Она нервно втянула воздух, когда Грэм стал сдвигать его вниз, и вот оно темным кругом улеглось у ее ног. Через несколько мгновений он снял с Эвелин остальное, и она, нагая, предстала перед его взором.

— Ты прекрасна.

Как много чувства вложил он в эти слова! Его восхищенный взгляд, напряженные мускулы рук заставили Эвелин задохнуться от счастья. Ей вдруг нестерпимо захотелось увидеть его так же, как он видит ее.

— Иди ко мне.

Эвелин сделала осторожный шаг, и руки Грэма обвили ее стан, притянули ближе. Он прижался губами к ложбинке меж грудей, а потом поцеловал там, где колотилось ее сердце.

Его руки скользнули вниз по ее гладкой спине, опустились до ягодиц, затем снова поднялись вверх. Грэм повернул голову, поймал взгляд Эвелин, запустил пальцы ей в волосы и привлек ее губы к своим губам.

На этот раз в его жадных поцелуях сквозило нетерпение. Тело Грэма напряглось. Эвелин ощущала исходящую от него тяжелую силу, способную в мгновение ока смять ее, как беззащитный цветок. Но Грэм сдержал нетерпение и остался мягким и нежным, как будто Эвелин была хрупкой вазой, которую он боялся разбить. Она чуть слышно застонала и обмякла в его руках, избавляясь от накопившегося напряжения.

Через мгновение Грэм оторвался от ее губ и стал осыпать поцелуями ее шею, а затем и грудь. Когда его губы обхватили сосок, у Эвелин подогнулись колени, и Грэму пришлось подхватить ее, чтобы она не упала.

Эвелин никогда не испытывала ничего подобного. Ее испугала острота ощущений. Казалось, тело пронзили молнии нестерпимого наслаждения.

Обе груди налились сладкой болью. В животе возникла томная тяжесть. Пульс вдруг застучал между ног. Эвелин не знала, как его унять, и почти испугалась. Тело ее беспокойно изогнулось. С каждой минутой росло возбуждение.

Грэм перенес внимание на другую грудь, провел языком вокруг соска и втянул его в рот. В это время его руки не знали покоя — гладили, обнимали, ласкали все более смело. Вот он прижал ладонь к ее животу, потом опустил ниже. Эвелин, потрясенная его дерзостью, но предвкушающая еще большие откровения, затаила дыхание, а его пальцы осторожно нырнули в густые кудряшки на лобке, потом погладили нежную, пульсирующую от страсти раковину. Она содрогнулась, но не от страха, а от сознания, что больше не властна над собой.

Грэм впился губами в ее сосок, его пальцы все более дерзко касались самой чувствительной плоти. Эвелин вскрикнула, поскольку желание стало невыносимым. Тело изогнулось и напряглось. Острое, сладкое чувство все нарастало. Наконец она перестала сознавать, что происходит.

Руки Эвелин метнулись к плечам Грэма. Она как будто искала опору на случай, если ноги совсем не будут ее держать.

И вот один его палец скользнул внутрь нежной раковины, осторожно исследуя открывшийся узкий ход, а большой палец тем временем ритмично ласкал самую чувствительную точку над влажным входом в потаенную щель.

Этого Эвелин не смогла выдержать и прикрыла глаза. Комната закружилась вокруг нее. Под веками замелькали мерцающие огоньки. Из губ вырвался низкий, гортанный стон. Эвелин невольно подумала, что он должен быть громким, ведь то, что она испытала, было таким сильным.

Очнувшись, Эвелин обнаружила, что сидит на коленях у Грэма и он целует ее лоб. Муж все еще был одет, и у Эвелин мелькнула мысль, что это несправедливо. Сама она полностью лишилась сил, руки и ноги мелко дрожали.

С трудом шевельнувшись, Эвелин наклонила голову так, чтобы видеть его губы.

— Что это было?

Грэм улыбнулся и поцеловал ее в кончик носа.

— Разрядка. Это называется «удовлетворение».

Эвелин показалось, что такое невыразительное слово никак не подходит к тому, что с ней произошло.

— Это больше похоже на рай, — слабым голосом возразила она.

Грэм широко улыбнулся.

Эвелин опустила взгляд и сморщила нос.

— А твоя одежда еще вся на тебе.

Его брови взлетели вверх.

— Ты возражаешь?

— Возражаю. Хочу сидеть на кровати и смотреть, как ты раздеваешься.

Глаза Грэма блеснули. Он быстро пересадил Эвелин на покрывало. Она удивленно наблюдала, как он навис над кроватью и с насмешливой учтивостью произнес:

— В таком случае, миледи, я непременно исполню ваше желание.

Глава 26

Едва сдерживая нетерпение, Грэм встал перед Эвелин, чтобы раздеться. Видит Бог, он не хотел ее пугать и собрал волю в кулак, не позволяя себе одним движением сорвать с себя одежду, раздвинуть ей ноги и нырнуть в жаркую глубину.

Он был готов взорваться от напряжения. Казалось, вся кровь собралась внизу живота. Грэм почти скрипел зубами от боли.

Быстро сняв тунику и штаны, он почувствовал на себе ее любопытный взгляд, который распалил желание еще больше. Эти невинные глаза так широко распахнулись, когда Эвелин впервые увидела своего мужа без одежды. Но когда ее взгляд упал на его вздыбившийся жезл, глаза стали еще шире. Она посмотрела ему в лицо, потом опустила взгляд, снова подняла его и снова опустила. Казалось, Эвелин безмолвно задает ему тысячу вопросов.

— Тебе нравится то, что ты видишь, жена? — спросил Грэм, когда ее взгляд снова вернулся к его лицу.

Эвелин облизнула губы. Это движение так его распалило, что Грэм застонал.

— Да, — наконец прошептала она. — У тебя красивое тело.

Красивое? Как-то нелепо, что, говоря о нем, Эвелин использует те же слова, что и он, когда описывал ее красоту. Разве можно его сравнить с этим ангелом? Он грубый, а она нежная. Там, где у нее мягко, у него — твердо. Где у нее гладко, у него — шершаво. Он весь в шрамах, а на ее нежном теле нет ни одного изъяна.

Грэм шагнул вперед и, нависнув над ней, одним движением уложил ее на спину. Лег между раздвинутыми ногами, потерся об Эвелин и губами накрыл ее губы.

Слегка двигая телом взад-вперед, он с наслаждением чувствовал, как его орудие касается нежной женской плоти. Грэм понимал, что Эвелин не готова его принять так скоро после разрядки. На это понадобится время, но Грэм с удовольствием ей поможет, наслаждаясь каждым мгновением такой подготовки.

Он опять сдвинулся вниз по телу, потом вернулся и впился губами в ее губы. Их языки переплелись в страстном, бесконечном поцелуе. Грэм губами ловил ее стоны, а Эвелин даже не сознавала, что издает их.

Грэм довольно давно не уступал низменным мужским инстинктам, но он и не ощущал в этом нужды. А нуждался он в том, чего никогда не получал, — в истинной близости, единении, настоящем чувстве к женщине, с которой совокупляется.

Грэм отлично понимал, что отличается от многих мужчин, даже от собственных братьев. Он не желал рассеивать по свету свое семя и даже юношей не спешил расстаться с невинностью. Его братья уже познали своих первых женщин, когда Грэм наконец сдался. Его первый опыт не принес большого удовлетворения, и он не скоро решился его повторить.

Но сейчас… Сейчас он был в раю. Грэм ни на мгновение не сомневался, что на свете нет и никогда не будет другой женщины, которая действует на него таким потрясающим образом и одним взглядом способна довести его желание до предела. Она могла делать с ним что угодно, и Грэм понимал, что это навсегда.

Он стал целовать ее шею, спустился к ключицам, лизнул впадинку между ними; прижавшись губами, послушал, как быстро стучит ее сердце. Поцелуями проложил дорожку к груди, припал к глубокой ложбинке между двумя нежными холмиками. Ему хотелось остановиться и попробовать на вкус твердые алые кончики, но у него была другая цель, и от нее захватывало дух.

Дорога вела его дальше, вниз. Он пробежался губами по мягкому животу, провел языком по пупку. Эвелин извивалась под ним, содрогаясь при каждом прикосновении, а он старался узнать вкус каждого дюйма ее кожи, до которого мог дотянуться.

Наконец его губы коснулись светлых завитков между ног Эвелин. Она приподняла голову. В широко раскрытых глазах плескалось изумление. По ее взгляду Грэм понял, что она догадывается о его намерении.

Он улыбнулся и осторожно провел языком по створкам бархатистой раковины, укрывающим сердцевину ее женского естества. Грэму еще не приходилось совершать такое с другими женщинами, у него не хватало дерзости, хотя он слышал, как другие мужчины рассуждали об этом. Говорили, что делают это ради удовольствия женщины и что все относятся к таким ласкам по-разному. Некоторым мужчинам это нравится, и они сами получают удовольствие, другие делают это лишь для того, чтобы получить от женщины то, что им нужно. Но все соглашались, что женщины от таких ласк приходят в восторг, а Грэм хотел доставить Эвелин как можно больше удовольствия.

Он коснулся языком бугорка над входом во влажное устье. Бедра Эвелин рванулись вверх. Из груди вырвался хриплый стон. Пальцы впились в меховое покрывало кровати. Грэм, все больше смелея, ритмично ласкал нежный бугорок языком. Он чувствовал, что пьянеет, как от слишком крепкого эля. В ушах у него звенело, в глазах стало темно, а он все продолжал ласкать шелковистую кожу ее лона.

— Грэм, — слабым голосом прошептала Эвелин, — у меня снова…

Ее ноги сотрясла дрожь. Тепло изогнулось дугой. Бедра вздымались навстречу его поцелуям. Грэм знал, что она готова и что наступил самый подходящий момент, но страшился того, что должно произойти дальше. Страшился из-за нее.

Пусть Эвелин подготовлена, пусть она сама ждет завершения, но то, что он сделает, неизбежно причинит ей боль.

Грэм отстранился и обвел пальцем нежный вход в ее лоно, проверяя, насколько велико отверстие. Даже его палец оно обхватило очень плотно. А что будет, когда он ворвется туда своим окаменевшим стержнем?

Удрученно вздохнув, он приподнялся и лег у нее между ног, быстро поцеловал и поднял голову, чтобы Эвелин видела его губы.

— Эвелин, сначала тебе будет больно, но я буду осторожен, клянусь, я постараюсь.

Ее прекрасные синие глаза смотрели на него с безграничным доверием. Она дотронулась до его лица. Грэм почувствовал, какие у нее маленькие и хрупкие руки.

— Я думаю, будет чудесно, — прошептала она.

Грэм не стал говорить, что он сомневается в этом, но был счастлив, что она не боится. Он поместил свое возбужденное естество напротив ее влажной раковины и очень осторожно сделал первый толчок.

Глаза Эвелин расширились, она вцепилась в его плечи, глубоко вонзив ногти в кожу.

Еще одним осторожным движением он проник чуть глубже, наслаждаясь тем, как плотно охватывает его член мягкая женская плоть. На лбу Грэма выступил пот. Инстинкт толкал его вперед, требовал вонзить свой стержень на всю глубину. Потребовалась вся сила воли, чтобы сдержаться и не уступить неодолимому позыву.

Он продолжал, чувствуя, как растягивается влажная, неподатливая глубина. Лицо Эвелин сморщилось, в глазах появилось сомнение. Она моргнула, и в этот момент Грэм одним мощным рывком прорвал преграду и проник внутрь.

Крик боли, сорвавшийся с ее губ, ударом кинжала пронзил его сердце. Грэм замер, давая ей время свыкнуться с новым ощущением. Стал целовать лоб, щеки, глаза и нос — все, до чего дотянулся губами.

— Ш-ш-ш… — словно укачивая дитя, проворковал он, забыв, что Эвелин его не услышит. — Прости меня, прости. Скоро все кончится.

Грэм прислонился лбом к ее лбу и глубоко вздохнул, пытаясь усмирить дикого зверя, который бушевал в нем, требуя овладеть ею, сделать ее своей в самом примитивном, первобытном смысле.

Через мгновение Эвелин шевельнулась под ним, беспокойно поерзала, словно пытаясь приспособиться к тому, что вошло в нее.

Грэм слегка приподнял голову и заглянул ей в глаза. Лоб Эвелин был все еще сморщен от напряжения. Грэм пальцем легонько провел по нему, разглаживая морщинки.

— Мне надо продолжать, — прошептал он. — Но я не двинусь, пока ты сама не скажешь.

— Может быть, потихоньку? — неуверенным тоном прошептала Эвелин.

Грэм улыбнулся и немного подался вверх. По телу разлилась сладкая мука. Он достиг цели, но не мог двинуться дальше чем на полдюйма.

— Больно?

Эвелин мотнула головой:

— Нет.

Грэм видел, что она говорит неправду, но Эвелин так старалась держаться, что он не стал возражать.

— Двигайся вместе со мной, — подсказал он и сделал новый рывок. — Обхвати меня ногами. Прижмись ко мне, Эвелин. — Она не могла уловить хриплой мольбы, прозвучавшей в голосе Грэма, но сам он чувствовал, что сейчас не был суровым воином, каким его знали все в клане. Грэм порадовался, что Эвелин не слышит его в этот момент.

Она осторожно обвила ногами его бедра. Грэм закрыл глаза. Ее горячие руки скользнули у него по груди и уцепились за плечи. Это доверчивое прикосновение разбудило в его душе горячую волну благодарности. Именно в этом он сейчас нуждался.

Стиснув зубы, он рванулся вперед и через мгновение уже был готов сорваться в бешеную скачку, а ведь еще только начал.

Стараясь доставить и ей, и себе как можно больше удовольствия, Грэм заставил себя поддерживать постоянный ритм. Эвелин подняла руку, коснулась его щеки и умоляюще заглянула в лицо. Грэм прочел в ее глазах неутоленную жажду и потерял над собой власть.

Снова и снова он погружался в жаркую, бархатную глубину. Его мускулы окаменели. Все тело напряглось так, что ему казалось, сейчас он сломается.

— Эвелин, Эвелин, — шептал он, утопая в ее сладких объятиях.

Их тела слились и медленно плавились в горниле страсти. Оба задыхались и ловили губами воздух. Эвелин снова достигла вершины наслаждения, но не потому, что Грэм постарался — сейчас он уже не владел собой, чувствуя только, как тело сотрясается от наслаждения невиданной силы.

Грэм обнял Эвелин и перекатился на спину. Их тела еще были слиты, и Грэму не хотелось прерывать эту связь.

Эвелин тихо лежала, уткнувшись носом в щеку Грэма. Он гладил ее по спине, стараясь унять колотившую ее дрожь.

Вот что значит пребывать в мире телом и душой и обрести покой с женщиной, в которой нашел больше, чем просто податливое, жаркое тело.

Грэм не ждал для себя этой награды. Не думал, что будет чувствовать нечто подобное к невесте, которую навязали ему против воли. А сейчас, глядя на ее золотую головку, он не мог представить себе, что может быть как-то иначе. И не хотел представлять себе жизнь без Эвелин.

Глава 27

Утром Эвелин проснулась оттого, что ворвавшееся в комнату солнце светило ей прямо в лицо. Она открыла глаза, но тут же снова закрыла и отвернулась.

Кто отодвинул меховую штору?

Кровать покачнулась, и Эвелин получила ответ на свой вопрос. Чуть приоткрыв один глаз, она увидела, что на уголке кровати сидит Рори и с нетерпением смотрит на нее.

— Наконец-то! — воскликнула подруга. — Ты спишь уже целую вечность. Я думала, ты никогда не проснешься.

Эвелин покраснела и плотнее закутала свое обнаженное тело в меховое покрывало. На самом деле она спала не так уж долго. Грэм почти всю ночь не давал ей заснуть. Она вздрогнула от сладких воспоминаний.

Над горизонтом уже появились первые лучи света, когда она наконец задремала. Грэм поцеловал ее и встал, чтобы одеться. Он даже не попытался уснуть. На рассвете его ждали на площадке для тренировок.

Овладев ею в первый раз, он заявил, что больше сегодня нельзя, потому что ей будет больно, но это не помешало ему ласкать ее всю ночь напролет.

Она столько раз достигала пика блаженства, что уснула раньше, чем Грэм ушел.

Зевая, Эвелин замоталась в покрывало и попыталась сесть.

— Ты пришла просто так? — спросила она.

Рори подпрыгнула на месте от нетерпения.

— Сегодня утром Грэм послал за отцом Драммондом.

Эвелин улыбнулась.

— Это замечательно. Я же знаю, что ты ужасно хочешь научиться читать и писать.

— Но ты ведь будешь учиться вместе со мной, правда?

Эвелин кивнула.

— Раз ты здесь, то помоги мне, пожалуйста, еще в одном деле.

Рори склонила голову.

— Ты хочешь, чтобы я тебе помогла? Значит, ты не сердишься из-за того, что было вчера? Я пришла из-за этого тоже. Хотела еще раз попросить прощения.

— Забудь об этом, — отозвалась Эвелин. — Да-да, мне нужна твоя помощь. Я должна поближе познакомиться с Норой. Грэм ведь хочет, чтобы все здесь приняли меня, несмотря даже на то что я из враждебного клана. Правда состоит в том, что мне придется многое сделать, чтобы завоевать их симпатию.

Рори нахмурилась.

— Они не имели права тебя оскорблять, — упрямо проговорила она.

— Конечно, нет, — согласилась Эвелин. — Но я больше не могу бродить по замку, как делала дома, изображать из себя дурочку, чтобы никто от меня ничего не ждал. Я жена лэрда и обязана надзирать за хозяйством.

На миг Рори задумалась, не зная, что на это сказать.

— Считается, что жена лэрда действительно должна заниматься хозяйством. Но мои братья вместе ведут дела клана. Ответственность за общее благополучие поровну лежит на всех троих. Может, будет лучше, если все так и останется?

— Значит, еще больше причин вмешаться, — настаивала Эвелин. — Грэму не подобает заниматься женскими делами. Боуэну и Тигу — тоже. У них есть дела поважнее. Ты поможешь мне?

Рори с сомнением помолчала, потом кивнула:

— Хорошо, помогу. Я не совсем понимаю, что нужно, но постараюсь любым способом помочь.

Лицо Эвелин просветлело.

— Чудесно. Твоя поддержка — это все, что мне нужно. Стыдно признаться, но я трусиха. В твоем присутствии мне будет легче разговаривать с Норой в кухне.

Рори спрыгнула с кровати.

— Отлично. Тогда вставай и оденься. Нельзя бегать по замку в таком виде.

Эвелин покраснела до корней волос и от смущения пробормотала что-то неразборчивое. Рори ухмыльнулась, подошла к одному из сундуков и стала в нем рыться, выискивая подходящий наряд, а через минуту вернулась к кровати с ворохом одежды.

— Давай! Сегодня я буду вместо горничной. Грэму пора прислать тебе какую-нибудь служанку для этих дел. Иначе будут говорить, что у леди Монтгомери нет даже горничной.

Похоже, ее нагота ничуть не смутила Рори, так что Эвелин быстро выскользнула из-под защиты меховых покрывал и торопливо натянула на себя то, что принесла Рори. Потом подруга помогла ей причесаться, и вот уже обе заспешили вниз по лестнице к главному залу.

Там почти никого не было. Решимость изменила Эвелин, и она позвала Рори гулять. Может быть, стоит пойти к реке и спокойно посидеть, греясь на солнышке? Но в глубине души Эвелин понимала, что трусит и что больше нельзя прятаться.

Никто не собирается предоставлять ей место в этом клане. Ей придется создать его для себя.

Оказалось, что именно совместной прогулкой к реке все и закончилось. Нора была там, следила за стиркой белья, которой занимались несколько женщин из замка.

Когда они заметили приближение Эвелин, работа прекратилась и все глаза устремились в ее сторону. Та застыла на месте и долго стояла, пока Рори не подтолкнула ее в спину. Эвелин споткнулась, но удержалась на ногах, изобразила на лице улыбку и решительно направилась к берегу.

— Ты Нора? — спросила она старшую из женщин, которая окинула ее хмурым взглядом.

Женщина кивнула и помрачнела еще больше.

— Нора. Вы разговариваете. Значит, вы совсем не помешанная?

Лицо Эвелин вспыхнуло. Она медленно покачала головой.

— Тогда что с вами не так? — потребовала ответа служанка.

Рука Эвелин непроизвольно коснулась уха, пальцы рассеянно подергали мочку.

— Я глухая.

— Что-что? Повторите, дитя мое, я вас не слышу.

Рори шагнула вперед и встала так, чтобы Эвелин видела ее губы.

— Нора, она не слышит, а потому не всегда знает, насколько громко произносит слова. Иногда ее трудно понять, тогда надо попросить, чтобы она говорила громче.

Нора недоверчиво прищурилась. Женщины за ее спиной окончательно бросили работу, сбились в кучу, издали наблюдая за тем, что происходит.

— Что ты имеешь в виду? Как это — она глухая? — спросила Нора. — Она же понимает, что мы говорим. Это всем ясно.

— Я могу читать слова по губам, — вмешалась Эвелин. На этот раз она постаралась говорить достаточно громко. Может быть, даже слишком громко, потому что Нора вдруг шагнула назад, глаза ее удивленно расширились.

— Как такое возможно? — сдвинув брови, спросила она.

Эвелин пожала плечами.

— Мне не хочется это объяснять. Могу только сказать, что я понимаю, что ты говоришь, если смотрю прямо тебе в лицо.

— А почему вы раньше не разговаривали? По слухам, вы молчали целых три года.

На сей раз Эвелин долго молчала, решая, следует ли рассказывать женщине всю правду. Едва ли есть смысл в дальнейшем обмане.

— Потому что боялась, — наконец проговорила она.

Такой ответ явно удивил Нору.

— Боялись? В своем собственном клане?

Женщины за ее спиной зашептались. Заявление госпожи их явно поразило. Некоторые даже посмотрели на нее с состраданием. Этого Эвелин не любила. Сострадание ранило гордость, но ей уже несколько лет приходилось с этим мириться. Однако сочувствие этих простых женщин было не так обидно. Их привела в ужас мысль, что даже среди родственников она не чувствовала себя в безопасности. Однако Эвелин не собиралась тратить время, пересказывая им всю историю и сообщая истинные причины собственных страхов.

Тут к Норе приблизилась еще одна служанка. Удивленно сдвинув брови, она вмешалась:

— Но у нас вы заговорили. Здесь, среди Монтгомери.

Эвелин улыбнулась и кивнула.

— Почему? — с недоумением спросила Нора.

— Здесь я чувствую себя в безопасности.

Женщины удивленно уставились на Эвелин. Рори, самая нетерпеливая, прервала эту сцену:

— Нора, Эвелин хотела тебя кое о чем попросить.

Нора бросила быстрый взгляд на новую хозяйку.

— Да, конечно. О чем вы хотели попросить?

Эвелин глубоко вдохнула утренний воздух.

— Нора, здесь у каждого есть обязанности… кроме меня. Рори объяснила, что лэрд и его братья сами надзирают за хозяйством в замке. А ведь это моя обязанность как жены лэрда, и я отношусь к ней очень серьезно. Мне требуется помощь человека, который хорошо знает эту работу и который сможет показать, как здесь все устроено.

Нора вскинула голову и приняла важный вид.

— Ну что же. Правду сказать, вы пришли туда, куда надо, миледи. Походите за мной целый день, и я вас мигом научу вести хозяйство.

Эвелин просияла и со счастливой улыбкой сказала:

— Благодарю, Нора.

Рори подняла глаза к небу.

— Что же, занимайтесь своими женскими делами. Я вас оставляю. Пойду в кабинет и приберусь там. Скоро приедет отец Драммонд.

Эвелин рассеянно махнула ей на прощание. Согласие Норы откликнуться на ее просьбу о помощи так взволновало ее, что она и не подумала сожалеть об утрате общества Рори.

Конечно, эти люди не скоро примут ее как свою. Ей предстоит долгий путь, но сейчас она сделала шаг в правильном направлении. Если здешние женщины увидят, что она желает освоить образ жизни Монтгомери, то, возможно, со временем сердца их смягчатся, они забудут, что она Эвелин Армстронг, и станут думать о ней как об Эвелин Монтгомери.

Глава 28

Эвелин никогда не видела, чтобы ее мать сама мыла полы, и считала, что это едва ли входит в обязанности жены лэрда. Правда, она сама мало проводила времени в стенах замка, а когда была дома, то старалась держаться подальше от людных мест.

Большую часть долгих зимних месяцев с их бесконечными вечерами она сидела у себя в комнате перед ревущим огнем камина. Броуди и Эйден часто заходили к ней в гости. Она любила их общество, даже когда братья вообще не разговаривали или обсуждали свои дела, не вовлекая ее в беседу.

Нора же утверждала, что настоящая хозяйка должна учить всех своим примером, и если Эвелин желает, чтобы ее приняли в клане, следует показать, что она не чурается грязной работы.

Пока Нора объясняла, все казалось разумным, но как только Эвелин оказалась на коленях и по локоть в мыльной воде, эта мысль сразу перестала ее привлекать. Однако упрямство не позволило ей отступить. Она понимала, что за ней наблюдают, и не хотела выказывать слабость. Она будет тереть эти полы, пока они не засверкают, пусть даже это ее убьет.

Когда Эвелин вымыла весь зал, то едва сумела подняться на ноги. Выпрямив спину, она ощутила такую страшную боль в пояснице, что с трудом сумела сдержать крик.

Откинув с лица волосы, она оттащила бадью с грязной водой к черному ходу, выплеснула во двор и увидела вдалеке женщин, играющих с детьми. Настроение упало. Как чудесно было бы провести этот солнечный день на свежем воздухе!

Эвелин вернулась в дом и отправилась в небольшую комнатку позади кухни, где хранилось множество кухонных принадлежностей.

Нора встретила ее одобрительной улыбкой на лице.

— Вы замечательно вымыли пол, миледи. Уверена, что все женщины так и подумают.

Однако мысль, что они одобрят ее работу, почему-то не слишком порадовала Эвелин.

Решив, что заслужила небольшой отдых, Эвелин захотела сбегать и посмотреть, чем занимаются женщины с детьми на склоне холма за домом, и сказала об этом Норе, но та нахмурилась.

— Еще не время, миледи. Рано думать о развлечениях. Работы полно. Что люди подумают о жене лэрда, если она будет прогуливаться, пока они работают? Нет, это плохая мысль. Пойдемте, я покажу вам, где у нас моют посуду. Мэри как раз закончила готовить овсяные лепешки на обед и печь хлеб. С вечера осталось немного жаркого, но у нее еще куча горшков, которые надо все перемыть.

У Эвелин ломило плечи, но она не желала показать, что считает себя выше работы, которую выполняют остальные женщины клана. Если они могут выполнять все это каждый день, то и она сможет, и даже должна.

Следом за Норой она отправилась на кухню, где работали Мэри и еще одна женщина, которая бросила на Эвелин единственный быстрый взгляд. Похоже, появление жены лэрда не произвело на нее особого впечатления. Она пробурчала свое имя так, что Эвелин не сумела прочесть по губам ни звука. Не желая в этом признаться, она весело улыбнулась и стала внимательно наблюдать за Норой, которая объясняла ей, что следует сделать. Странно, но, как только Эвелин принялась отскребать громадные чаны для приготовления пищи, эта вторая женщина тут же исчезла из кухни.

Работа заняла много времени и оказалась очень тяжелой. В глубине души Эвелин была уверена, что не сумела выполнить ее хорошо. Кастрюли были тяжелыми. Налив в них воды, чтобы отчистить внутреннюю поверхность, Эвелин с большим трудом сумела потом ее вылить.

День был прохладным, к тому же из окна, выходящего на задний двор, тянул свежий ветерок, но, несмотря на это, лоб и затылок Эвелин быстро покрылись потом, волосы стали влажными.

Ко времени, когда работа была закончена, ей уже не было дела до того, что подумают о ней в клане. Она направилась прямиком к себе в комнату, где можно было по крайней мере стереть с себя пот. Она бы пошла искупаться на реку, но боялась встретить по дороге Нору и тут же получить новое задание.

С ноющей спиной и ногами Эвелин кое-как вскарабкалась по лестнице и вернулась к себе в спальню. Нижнее платье выглядело ужасно. Эвелин сморщила нос: все платье было в пятнах и отвратительно пахло — едва ли ему поможет даже хорошая стирка в реке.

Она быстро его стянула, потом разделась донага и вымылась с головы до ног. Конечно, это не то что настоящее купание. Но нужно, чтобы кто-нибудь согрел воду и наполнил лохань, а ей не хотелось выслушивать замечания посторонних женщин, у которых, без сомнения, не было досуга, чтобы перед сном полежать в теплой воде.

Она хорошенько растерлась, переоделась в свежее платье и упала на постель. Можно минуточку отдохнуть, и об этом никто не узнает.

Эвелин потянулась. Голова утонула в подушке. Меховое покрывало уютно согревало тело. Она свернулась калачиком всего на минуту. Но ее глаза закрылись раньше, чем она успела как следует устроиться на постели.


Грэм вошел в замок, когда люди уже начали собираться на ужин. Больше всего он сейчас хотел увидеть Эвелин. За целый день он ни разу не встретил жену и все время с мучительной сладостью вспоминал подробности прошлой ночи.

Ночью он ни на минуту не сомкнул глаз, но чувствовал себя бодрым и полным сил. Конечно, он не станет вести себя как свинья, сумеет сдержаться и не овладеть ею снова, ведь всего сутки назад Эвелин была еще девственницей и теперь несколько дней будет чувствовать недомогание. Нужно время, чтобы она могла выдержать его вторжение, но Грэму снова и снова приходилось напоминать себе об этом и не рассчитывать на удовлетворение.

Знай братья, чем заняты его мысли, они подняли бы Грэма на смех. Стали бы шутить, что он слишком быстро сменил почти монашеский образ жизни на жизнь распутника.

Ну что же, именно так, наверное, влияет на человека брак.

Грэм оглядел просторную прихожую и площадку рядом с домом, где собирались женщины. Эвелин среди них не было. Тогда он быстро поднялся по лестнице, надеясь найти ее в своих покоях, и с удивлением обнаружил, что она, полностью одетая, крепко спит на кровати. Грэм постарался как можно тише прикрыть дверь, но тут же подумал, что это глупо, — он все время забывал, что жена не слышит. Тот факт, что Эвелин умела читать по губам, способствовал заблуждению, и Грэм, обращаясь к ней, иногда забывал повернуть голову.

Все так же осторожно он подошел к кровати и присел на краешек. Погладил длинные золотистые волосы и убрал от лица несколько прядей, провел ладонью по платью. Эвелин даже не шелохнулась.

Может быть, надо ее разбудить, чтобы поела? Но когда он легонько потряс ее за плечо, она и не вздрогнула.

Решив, что жене нужен отдых, Грэм вышел и отправился искать Рори. Возможно, ей известно, чем Эвелин занималась весь день, и сестра объяснит, почему она так крепко заснула.

Он нашел Рори внизу, она выходила из его кабинета, и жестом велел подойти.

Рори с хмурым видом приблизилась к брату.

— Что случилось? — спросила она.

— Ничего. Я просто хотел расспросить тебя про Эвелин. Она сейчас наверху. Спит как убитая. Мне интересно, что сегодня было, почему она так измотана? Чем вы обе занимались?

Рори вздохнула и поджала губы. Грэм по глазам понял, что не все ладно.

— Рори, — с угрозой в голосе произнес он, — если тебе что-то известно, говори немедленно. Ты знаешь, я не стану долго терпеть.

— Она спит, потому что весь день работала вместе с другими женщинами.

Грэм окаменел.

— Что?

Рори бросила на него нетерпеливый взгляд.

— Ты не должен вмешиваться, Грэм. Для Эвелин это важно.

— Что важно? Клянусь, Рори, иногда у меня не хватает на тебя терпения! Ну-ка быстро рассказывай, пока я тебя не отшлепал!

— Она попросила меня пойти с ней к Норе, чтобы та научила ее вести наше хозяйство. Она считает, нельзя ждать, что клан ее примет, если она сама ничего ради этого не сделает.

Грэм выругался себе под нос и покачал головой.

— Для этого ей вовсе не нужно загонять себя в гроб работой. Это просто глупо. Она их госпожа. И это она должна указывать им, что делать, а не наоборот.

Рори кивнула:

— Конечно. Со временем так и будет. А кто лучше Норы научит ее? Я тогда была с ней. Нора согласилась помочь. Эвелин улыбалась и была так довольна, что все получилось. Я увидела, что все у них сладилось, и ушла в отцову комнату.

— Я видел ее наверху. Она совсем измучена.

— Грэм, она хочет, чтобы ее приняли у нас, считали своей, — с чувством произнесла Рори. — Хочет так сильно, что готова на что угодно. Хочет, чтобы у нее было свое место в нашем клане. Ей кажется, таким образом она этого добьется. Пусть даже мы с тобой не согласны с этим способом.

— Ей не нужно никому ничего доказывать, — категоричным тоном отрезал Грэм.

— В этом я с тобой согласна. Но Эвелин думает иначе. Это для нее важно. Думаю, мы не должны препятствовать ей, ни ты, ни я. Позволь ей делать, как она хочет. Что в этом плохого?

Тут Рори права. Если Эвелин счастлива, почему он должен возражать? Конечно, ему не нравится, что она пачкает руки грязной работой, чтобы завоевать расположение здешних женщин, но, возможно, Эвелин мудрее его?

Кто знает, как мыслит женщина? Мужчине в этом не разобраться. А если Нора действительно взяла Эвелин под свое крылышко, то женщины его клана смирятся с тем, что произошло, ибо Нора пользовалась в клане большим уважением и все женщины ее слушались.

— Ну хорошо, — согласился он. — Не буду вмешиваться в это дело. Но, Рори, пожалуйста, будь начеку. Если случится что-нибудь, о чем мне следует знать, тотчас сообщай.

Рори кивнула в знак согласия.

— Проследи, чтобы у нее было что поесть, когда проснется. Я со своими людьми еду на охоту и вернусь очень поздно.

Глава 29

Эвелин проснулась в объятиях мужа и тут же пришла в ужас. Было ясно, что она проспала весь остаток дня и время ужина.

Во сне Грэм обнял ее и прижал к себе так, что она словно бы прилипла к его телу.

Несколько мгновений она витала между явью и сном. Должно быть, в замке скоро начнут просыпаться. Наступит новый день. Сейчас ей так не хотелось выбираться из теплого гнездышка под мышкой у мужа. Но Эвелин вспомнила, как Нора рассказывала, что женщины в замке встают рано, чтобы развести огонь в спальнях и главном зале. Когда начнут просыпаться воины, в комнатах должно быть тепло.

Она неохотно выбралась из уютной постели и подбросила дров в камин. В очаге не осталось горячих углей, и ей пришлось воспользоваться сгоревшей до половины свечой.

Затрещало пламя. Эвелин улыбнулась, подумав: когда муж проснется, в комнате будет тепло. Она ладонью разгладила платье, которое надела еще накануне, и заплела косу. Потом спустилась вниз поискать Нору и других женщин. Зевая, она вошла в кухню. Там Мэри разводила огонь в очаге, где готовят еду. Увидев хозяйку, Мэри не смогла скрыть удивления, но тут же справилась с собой и сказала, что нужно развести огонь в двух каминах главного зала. Вот только не потрудилась объяснить, как раздобыть дрова. Камины были громадные, для них требовались настоящие бревна, а не поленья, которыми топили в комнатах.

Эвелин решила, что это ее не остановит. Дрожа от утренней прохлады, она вышла во двор. Предрассветное небо едва начинало светлеть на востоке. В лицо дунул холодный, сырой ветер. Изо рта поднимался пар.

Возле двери в кухню, у задней стены дома, Эвелин, как и ожидала, обнаружила огромную кучу дров. Там были чурбаны как раз нужного размера. Ей удалось выволочь из кучи огромное полено, и оно с грохотом упало к ее ногам. Поставив полено торцом, она осознала, что поднять его невозможно, и потому вновь повалила его и стала перекатывать. Вот и лестница в кухню. Как же быть? Шаг за шагом — вот как. Она может приподнять бревно на одну ступень, а держать его на весу ей не придется, достаточно поставить на следующую ступеньку. И так до самого верха.

Задыхаясь от натуги, Эвелин умудрилась затащить бревно на следующую ступеньку. Немного отдышалась, а потом снова взялась за дело. На то, чтобы преодолеть всю лестницу, ушло несколько минут. Наверху она привалила бревно к стене, сама тяжело оперлась на него и стала смотреть на кучу дров внизу. Хватит ли у нее сил принести достаточно бревен, чтобы разжечь два огромных камина к тому времени, когда мужчины, один за другим, начнут приходить на завтрак?

Ну, если стоять здесь и хныкать, то ни за что не справишься с делом. Это уж точно.

Решив не тянуть время, она закатила бревно в зал, оставила у камина и отправилась за следующим. После четырех прогулок туда-сюда дров было достаточно, чтобы развести огонь в одном очаге. Эвелин так устала и вымоталась, что у нее дрожали руки, когда она взялась затаскивать бревна в очаг. Она уже справилась с первым и собиралась нагнуться за следующим, когда чья-то рука коснулась ее плеча.

Эвелин чуть не подпрыгнула от неожиданности, оглянулась и увидела испуганное лицо молодого воина. Он явно был так потрясен, что Эвелин застыла на месте, не понимая, что она сделала неправильно.

— Миледи, это моя обязанность. Меня зовут Антон. Я каждое утро укладываю дрова в камин. Для такой тоненькой девушки, как вы, эта работа не годится. Пожалуйста, позвольте мне закончить. Лэрд очень разгневается, если я допущу, чтобы его жена выполняла такую тяжелую работу. Ваши руки, миледи! Посмотрите, они в крови! Пожалуйста, идите к женщинам. Пусть кто-нибудь вас перевяжет.

Эвелин опустила взгляд на свои руки и с удивлением заметила, что кожа на них в ссадинах, а кое-где и в крови. Видно, она поранилась, когда сражалась с этим бревнами. Возможно, она все-таки неверно поняла Мэри или неправильно прочла по ее губам. Она-то думала, что сама должна развести огонь, но сейчас отчаянно обрадовалась, что ей больше не придется таскать дрова в зал. Страшно болела спина, а руки — теперь, когда воин указал на них, — горели как от огня.

Пожалуй, Грэм придет в бешенство. Меньше всего ей хотелось, чтобы люди увидели, что она не способна даже принести дров для очага, без того чтобы не изранить свои нежные ручки.

Под длинными рукавами туники Эвелин могла бы спрятать пальцы, но сегодня утром она ее не надела, однако теперь придется надеть, чтобы никто не заметил ее израненных рук.

А пока надо найти место, где можно быстренько помыться. Эвелин выглянула на улицу. Солнце уже поднималось над горизонтом, а значит, скоро проснется муж.

Эвелин поблагодарила молодого воина, который взялся разводить огонь в каминах, выскочила из зала и направилась к сторожевой башне.

Конечно, неудобно каждый раз проходить мимо стражника, когда ей вздумается сходить к реке, но Эвелин понимала, что в этом проявляется забота Грэма о безопасности клана.

У башни она запрокинула голову и позвала стражника. Эвелин знала, что он услышит, так как чувствовала, что напрягает глотку изо всех сил. Дозорный высунул голову и покачал головой, как будто она и правда была сумасшедшей. Через мгновение появился конный всадник, не слишком довольный, что ему придется сопровождать Эвелин за ворота, — ведь так можно и завтрак пропустить.

— Мне надо на реку, помыть руки. Только и всего, — объяснила Эвелин. — Нечего тебе ехать за мной. Дозорному видна тропинка, по которой я пойду.

Ее слова не произвели на всадника никакого впечатления, он проскакал вперед и с выжидающим видом остановился.

Эвелин, обиженная его грубостью, быстро пошла к реке по влажной от росы тропинке. Было еще холодно, но после изматывающего сражения с бревнами для каминов Эвелин радовалась чистому воздуху и даже прохладе.

Оказавшись на месте, где она несколько дней назад устроила импровизированное купание, Эвелин встала на колени и опустила руки в ледяную воду.

Кровь на ранках и царапинах уже начала подсыхать. Вода обожгла нежную кожу словно огнем. Эвелин поежилась и начала вытаскивать занозы из ладоней, сразу заметив несколько следов от вчерашних усилий. На двух кожа прорвалась, и теперь из них сочилась сукровица. Некоторые синяки черными пятнами просвечивали сквозь тонкую кожу. Эвелин вздохнула. Сегодня она добавила еще несколько штук.

Поднявшись с травы, она вдруг ощутила в желудке болезненный ком и покачнулась. Вчера она не ужинала, а сегодня рискует опоздать на завтрак. Надо спешить.


— Черт возьми, где моя жена? — Грэм грохотал так, что было слышно во всем зале.

Воин, присматривающий за камином, бросил на лэрда смущенный взгляд.

Грэм тотчас это заметил и шагнул к нему.

— Ты видел утром свою госпожу?

Антон нервно сглотнул.

— Да, лэрд. Она… — Он испуганно заморгал. — Она таскала бревна для каминов в зале. Конечно, я остановил ее. Сказал, что это моя обязанность. Она обрадовалась и ушла. Я больше ее не видел.

— Таскала — что? — взревел Грэм.

Антон, запинаясь, продолжил:

— Сам глазам своим не поверил. Это не ее дело — укладывать дрова, но, когда я пришел, она уже притащила несколько бревен для первого камина.

Грэм прикрыл глаза и помотал головой. Что за нелепость?! Полная чушь! И что бы ни говорила Рори, он этого больше не допустит.

Он уже собрался допросить одну за другой всех женщин, но тут в зал вбежала Эвелин с бледными от холода щеками. Несколько прядей выбились из косы и очень изящно обрамляли лицо. У Грэма дух захватило от ее вида.

— Доброе утро, Грэм, — задыхаясь, проговорила она, сделала книксен и заспешила мимо него к столу, куда уже подавали блюда.

Грэм хмыкнул и пошел за женой. Эвелин села на свое место рядом с Грэмом и улыбнулась его братьям, которые уже сидели за столом. Не хватало только Рори, но она часто завтракала позже других.

Грэм, прежде чем сесть, обернулся к воину:

— Смотри, чтобы этого больше не было. Чтобы она никогда не таскала дрова в зал, пусть для этого тебе даже придется держать их прямо здесь. Топить печи не ее дело.

Антон кивнул, а Грэм опустился на лавку рядом с женой. Эвелин встретила его счастливой улыбкой. Несмотря на ее радостный вид, Грэм заметил тени под глазами жены и снова рассердился — она так старается, чтобы ее здесь приняли, а люди его клана проявляют нелепое упрямство. Ну кто может устоять перед такой улыбкой? Более того, кто, поговорив с Эвелин хотя бы минуту, способен думать, что она такая же, как ее родственники? Армстронги — кровожадные бандиты, без раздумий убивающие ради своих целей. Эвелин же — нежное создание без единой злобной мысли в голове.

Правда, она схватилась за меч, когда женщины Монтгомери ее оскорбили, и выгнала всех из дома.

Эта мысль заставила Грэма нахмуриться. Эвелин была вынуждена так поступить. Нельзя винить ее за то, что она не стерпела злобных нападок.

Грэм собирался обсудить за завтраком всю эту историю с домашней работой, но Эвелин вела оживленный разговор с его братьями, хотя он и не улавливал суть. Похоже, Боуэн с Тигом тоже не совсем понимали, о чем идет речь, но, чтобы сделать ей приятное, отвечали как могли и с готовностью улыбались.

Грэм чувствовал благодарность к ним за поддержку и заботу и полагал, что со временем их поведение подаст пример всему клану. Возможно, Рори все же права и Эвелин требуется время, чтобы приспособиться к здешней жизни и завоевать расположение женской части клана. Грэму казалось, что некоторые мужчины уже стали относиться к Эвелин мягче, не хотели доставлять ей страдания, и он не слышал, чтобы кто-либо из них оскорбил ее. Женщины — это другое дело. И все же Грэм не мог винить их за верность клану Монтгомери.

Он вздохнул. Дело непростое. Женщины всегда поддерживали мужчин своего клана. И Грэм этим гордился. Его собственная мать служила примером непоколебимой женской верности и так же воспитывала окружающих.

Она умерла, когда произвела на свет Рори. Всю жизнь она старалась сплотить женщин вокруг мужчин, заботилась о прочности связей внутри клана, которые должны объединять всех — мужчин, женщин, детей. Отец Грэма, бывало, смеялся. Говорил, что глуп тот мужчина, который рискнет встать на пути у жены лэрда, что его леди свирепее любого из воинов, воспитанных Робертом Монтгомери.

Эвелин понравилась бы его матери. Грэм не обманывал себя, предполагая, что мать сразу приняла бы его жену. Она отнеслась бы к этому браку с такой же неприязнью, как все остальные члены клана. Но со временем оценила бы обаяние Эвелин, ее покладистость и готовность сделать все, чтобы быть принятой кланом. Кстати, мать непременно одобрила бы предприимчивость Эвелин, которая сумела избежать брака с человеком, готовым превратить ее жизнь в ад.

Эвелин поднялась из-за стола. Грэм нахмурился. Он не собирался отказываться от разговора о домашних делах.

— Подожди минуту, Эвелин, — произнес он, когда убедился, что жена смотрит ему в лицо.

— Прости, Грэм, сейчас у меня совсем нет времени. Столько дел. Да ты и сам будешь занят со своими воинами. Мы поговорим обо всем за ужином.

С этими словами она улыбнулась и на глазах у всего зала поцеловала его в губы. Погладила по щеке и упорхнула.

Грэм остался ни с чем и лишь спустя минуту осознал, что сидит на месте как приклеенный, а след ее поцелуя жжет ему губы.

Вокруг смеялись и разговаривали, но Грэм ничего не слышал. Его взгляд был прикован к мелькающей у выхода юбке жены.

Глава 30

На следующий день приехал отец Драммонд. Эвелин удивило, что он совсем молод, на несколько лет моложе Тига. Жизнерадостный и веселый, он часто улыбался и явно имел легкий характер. Отец Драммонд резко выделялся из толпы воинов, потому что был совсем другим. Кожа у него была бледная, но ровная и красивая, волосы — почти того же оттенка, что у Эвелин, а синие глаза ярко сверкали, когда он улыбался.

Эвелин пришло в голову, что их с отцом Драммондом могли бы принять за близнецов, — так сильно они были похожи.

Ей невольно стало стыдно, что она думала увидеть человека пожилого, сурового и угрюмого, строгого учителя, беспощадного к ученикам.

В замке отца Драммонда явно считали другом и приветствовали с большой радостью. Ему досталось столько мощных хлопков по спине, что Эвелин испугалась: вдруг священника собьют с ног, — и каждый раз зажмуривалась, когда очередной Монтгомери подходил к нему поздороваться.

Рори просто пританцовывала на месте, радуясь его приезду. Она едва сдерживалась, ожидая, пока отец Драммонд обратит на нее внимание. А тот, когда до нее дошла очередь, расцеловал девочку в обе щеки.

Подошел Грэм и объяснил, зачем пригласил его в замок. Узнав, что Рори хочет учиться читать и писать, отец Драммонд рассмеялся, но, похоже, не удивился, узнав, что обучать предстоит ему.

Эвелин стояла в отдалении от толпы, собравшейся, чтобы приветствовать отца Драммонда. Грэм жестом попросил ее подойти.

— Святой отец, это Эвелин, моя жена, — сказал он, поворачиваясь так, чтобы она видела его губы.

Священник приветливо улыбнулся и потянулся к ее руке.

— Миледи, я много о вас слышал. Вы должны рассказать мне, как научились читать по губам. Надо же, такие невероятные способности!

В ответ на похвалу щеки Эвелин вспыхнули. Она застенчиво улыбнулась, но руку священнику не подала — не хотела, чтобы кто-нибудь заметил ее исцарапанную кожу. Негоже жене лэрда ходить с такими неухоженными руками.

— На это ушло довольно много времени. Я до сих пор не все понимаю. Одни люди говорят ясно, а другие — нет.

Грэм притронулся к ее плечу.

— Чуть громче, Эвелин.

Смутившись, она повторила свою фразу, стараясь четко и громко произносить каждое слово. Грэм слегка кивнул, давая жене понять, что на сей раз ее голос хорошо слышно.

— Я поражен вашим умением приспособиться к потере слуха, — сказал священник. — Позже мне хотелось бы поговорить с вами об этом подробнее.

Эвелин улыбнулась, у нее потеплело на сердце оттого, что священник так легко ее принял. Она вовсе не показалась ему странной, он даже восхищался ее способностями. Раньше Эвелин не чувствовала, как тяжело так долго обходиться без доброго слова и искренней улыбки. Она вдруг ощутила острую тоску по дому, где ее любили и принимали такой, какая она есть.

Ком встал у нее в горле при мысли о семье, которую она, возможно, никогда больше не увидит. Грэм очень решительно объявил тогда, что никто другой из Армстронгов никогда не ступит на его землю, а ее отец не пустит Монтгомери в свои владения, пусть даже это означает навсегда отказаться от свидания с единственной дочерью.

Эвелин извинилась и поспешно пошла прочь от мужа и отца Драммонда, чтобы никто не заметил ее огорчения.

Наткнувшись на Нору, у которой было для нее множество новых заданий, она даже не вздрогнула — тяжелая работа поможет ей отвлечься от сиюминутных огорчений. Эвелин так скучала по обществу братьев и по матери, с которой они проводили вечера за шитьем. Здесь она даже не бралась за иглу, хотя мать упаковала все ее нитки и другие принадлежности.

Не обращая внимания на боль в руках, она принялась выбивать половики из коридоров замка. Кроме того, Эвелин проследила, чтобы комнату для отца Драммонда как следует проветрили и развели огонь, чтобы прогреть.

Грэм скоро поверит, что она сможет вести хозяйство всего клана. Убедившись, что о священнике позаботятся, Эвелин отправилась к Мэри сказать, чтобы в честь гостя приготовили особый ужин.

Но, несмотря занятость, Эвелин за весь день так и не избавилась от грусти. Тоска по дому не оставляла ее. Каждый недоброжелательный взгляд выбивал из колеи. Она ощущала себя чужой.

Когда позвали на ужин, Эвелин чуть ли не падала от усталости и едва передвигала ноги. А ведь ей надо было подняться к себе в комнату, чтобы переодеться для встречи гостя. Сегодня отец Драммонд будет сидеть на почетном месте рядом с Грэмом, а она вся грязная и измученная.

Едва сдерживая стоны, Эвелин поднялась по лестнице и дотащилась до своей комнаты. Здесь она распустила волосы, тщательно расчесала и заплела в косы. Ей не хотелось снова надевать белую тунику и зеленое нижнее платье, а потому она достала из сундука другое. Его сшила для нее мать. Темно-синее, оно было похоже на то, которое Эвелин надевала на свадьбу, но не столь нарядное, оно больше подходило для приема почетного гостя.

К нему тоже полагалась белая туника вроде той, которую следовало носить с зеленым платьем, но у этой подол и рукава были богато расшиты синей нитью в тон нижнему платью.

Эвелин порадовалась, что рукава почти полностью закрывают руки — красные, огрубевшие, со множеством синяков. Оглядела их и поморщилась. Мать пришла бы в ужас от ее внешности. Благородной леди не пристало иметь такие руки.

Но благородное воспитание не поможет добиться признания в клане Монтгомери. Тяжелый труд здесь явно предпочитали элегантности и тонкому воспитанию. Эвелин никого за это не винила. Здесь полагали, что хозяйка замка, способная работать бок о бок с другими женщинами, лучше, чем леди, которая умеет проложить ровный стежок.

Убедившись, что ее внешность безупречна, Эвелин со вздохом отправилась вниз по лестнице. Каждый шаг давался с трудом, но она не позволяла себе охать.

У входа в зал Эвелин изобразила приветливую улыбку и взглядом нашла Грэма, который уже сидел с братьями за столом.

Грэм увидел ее, и Эвелин могла бы поклясться, что прочла в его глазах облегчение и радость. На сердце стало теплее, и грусть, не оставлявшая ее целый день, немного развеялась. В ногах появилась легкость, исчезли боль и скованность, мешавшие свободно двигаться.

Когда она приблизилась, Грэм встал, чтобы помочь ей подняться на помост. Эвелин не стала давать ему руку, а положила ее Грэму на локоть, и он слегка приподнял его. Улыбнулась Боуэну и Тигу, а потом и Рори, которая сияла как медный таз, потому что сидела напротив священника. Затем как хозяйка поприветствовала отца Драммонда за своим столом.

Тут Грэм удивил ее — поцеловал в лоб, как только они заняли свои места. Он хотел было взять ее руку, но Эвелин быстро потянулась за кубком, как будто не заметила его жеста.

Рори была очень возбуждена и болтала без умолку. Эвелин приходилось напрягаться, чтобы уловить смысл в потоке ее речи. Наверняка она многое упустила, потому что еле успевала переводить взгляд с одного на другого, чтобы понять, кто и что ответил.

К концу ужина она была абсолютно измучена. Пытаясь уследить за ходом разговора, она довела себя до головной боли. Больше всего ей хотелось лечь в постель и не вставать целую неделю.

Эвелин облегченно вздохнула, когда ужин закончился и Грэм предложил мужчинам перейти поближе к огню, чтобы попробовать эль, приберегаемый для почетных гостей. Она была счастлива от мысли, что сейчас отправится спать, но, когда все поднялись, Грэм подал ей руку. Эвелин, решив, что он просто хочет помочь ей встать, приняла ее и позволила увести себя от стола.

Оказавшись вместе с мужчинами в дальнем конце зала у камина, Эвелин попробовала высвободить свою руку и распрощаться, но Грэм с силой сжал ее ладонь как раз в том месте, где была самая большая ссадина. К счастью, муж не заметил ни ее гримасы, ни самой ранки.

— Посиди с нами, Эвелин. Мне хочется побыть сегодня в твоем обществе.

Грэм опустился в массивное кресло у камина и, вместо того чтобы предложить один из стульев, притянул ее к себе на колени. И оказалось, что не напрасно: когда расселись по местам братья Грэма, отец Драммонд, Рори и некоторые из старейшин клана, все стулья оказались занятыми.

На коленях у Грэма Эвелин чувствовала себя очень неловко. Ей казалось, что все смотрят только на нее, хотя в их позе не было ничего особо интимного.

Грэм обнял ее за талию и слегка прижал к груди. Вокруг смеялись, пили эль, шутили, рассказывали байки о минувших сражениях и тренировках.

Грэм в основном молчал, а когда говорил, Эвелин ощущала вибрации в его груди, от которых у нее в ушах тоже что-то подрагивало. Его голос действовал на нее успокаивающе. Эвелин нравилось его слушать, хотя слов она, конечно, разобрать не могла.

За вечер к ней ни разу никто не обратился, и это было хорошо: она слишком устала, чтобы следить кто и что именно говорит. В конце концов Эвелин расслабилась и просто сидела, прижавшись к груди Грэма, и наслаждалась мирным досугом. В его объятиях она нашла покой, когда он больше всего был ей нужен. Усталая, одинокая, тоскующая по дому, Эвелин начала сомневаться, что когда-нибудь ее будут считать здесь своей. Она даже не была уверена, что хочет этого. Трудно быть счастливой там, где ты никому не нужна, какие бы усилия ты ни прилагала, чтобы изменить положение.

Голова Эвелин опускалась все ниже. В конце концов Грэм придержал ее подбородком и сильнее прижал к груди. Эвелин зевнула, но тут же быстро прикрыла рот, не желая проявлять неучтивость по отношению к присутствующим, но Грэм, похоже, ничего не заметил. Он погладил ее по спине и покрепче прижал к себе. Эвелин удовлетворенно вздохнула. Пусть бы этот момент тянулся вечно.

Наконец усталость, с которой она воевала весь день, пересилила. Веки отяжелели. Эвелин не могла больше держать глаза открытыми. Спрятав лицо на шее у Грэма, она вздохнула еще раз и, уступив соблазну, заснула.

Глава 31

Грэм провел ладонью по волосам Эвелин и прислушался к тихому дыханию. Она спала в его объятиях, теплая, спокойная, умиротворенная. Он знал, как она измоталась, знал, что ей надо поспать, но хотел, чтобы она осталась с ним внизу.

Частично это была простая жадность. Раз он не мог сразу уйти с ней наверх и лечь в постель, пусть она останется с ним, чтобы он по крайней мере мог держать ее на коленях и касаться рукой. Этой простой радости он ждал целый день.

И еще Грэм хотел показать всем, что ценит свою жену и что у нее есть собственное место в клане. Он будет использовать любой случай, чтобы внушить эту мысль своим людям. Пусть знают, что он на ее стороне.

— Твоя жена нас покинула, — с улыбкой заметил Боуэн.

— Вижу, — отозвался Грэм. — Спит как сурок.

— Наверное, тебе пора идти, — предположил Тиг. — Девчонка совсем измоталась. Я думал, за ужином у нее не хватит сил держать голову прямо.

Значит, не только он заметил, что Эвелин устала. Грэма рассердила мысль, что она работает на пределе сил ради того, чтобы ее приняли в клане, хотя сам он давно ее принял.

— Хорошо. Прошу простить, но мне надо отнести Эвелин в наши покои.

Он легко встал с Эвелин на руках.

— Святой отец. — Грэм отвесил легкий поклон священнику. — Мы очень рады принимать вас в нашем замке. Можете начинать занятия с Рори в любое удобное для вас время.

— И с Эвелин, — вставила Рори. — Она тоже хочет учиться.

— Хорошо. И с Эвелин, — согласился Грэм.

Может, учение не оставит ей времени на выполнение тяжелой работы, которая, по мнению Эвелин, должна принести ей уважение местных женщин. На самом деле она куда больше заслуживала уважения, чем они.

— Рад, что мне придется наставлять двух умных женщин, — с открытой улыбкой произнес отец Драммонд. — У меня такое чувство, что это будет самая интересная задача, с какой я только сталкивался.

Грэм из-за спин собравшихся выразительно взглянул на Рори, давая понять, что ей тоже пора удалиться. Сестра неохотно поднялась со своего места и пожелала всем доброй ночи.

Поднявшись к себе, Грэм закрыл за собой дверь и осторожно уложил Эвелин на кровать.

Будь он поистине благородным человеком, думал Грэм, он бы просто раздел ее и накрыл одеялом. Но ему было нужно другое. Он хотел разбудить ее поцелуями и ласками. Хотел, чтобы она стонала от наслаждения, а потом он овладел бы ею.

С их первой ночи прошло два дня. Терпеть дольше, ждать, пока Эвелин полностью оправится, он был не в состоянии. С ней он готов быть терпеливым и нежным, вот только не может выдержать еще одну ночь без нее.

Весь день Грэм думал лишь о том, как она хороша, какая у нее гладкая кожа, какое полное единение с ней ощущает, когда они вместе.

Грэм наклонился и стал раздевать жену. Многослойное одеяние привело его в замешательство и нетерпение. Ему хотелось порвать все эти одежды, чтобы обнаженное тело как можно скорее открылось его взору, но платье было явно дорогим и сшитым с большим искусством.

Продолжая раздевать Эвелин, он куснул ее за мочку уха. Она шевельнулась, вздохнула и улыбнулась во сне. Грэм усмехнулся.

Когда Эвелин лежала на кровати обнаженной, Грэм наклонился и коснулся губами ее соска.

Она раскрыла затуманенные со сна глаза и не сразу поняла, где находится, но через мгновение очнулась и поняла, что делает Грэм. Зрачки у нее расширились, в них разгорелось желание. Потянувшись, как кошка, она изогнула спину дугой, что на языке тела явно подразумевало приглашение. Грэма не надо было уговаривать. Он стал раздеваться, а Эвелин, облокотившись о подушку, наблюдала за ним.

Раздевшись, Грэм бросился к ней, жаждая ощутить под собой нагое тело. Лег на нее, приподнялся на локтях и прошептал:

— Я пытался дать тебе время поправиться, но, видит Бог, Эвелин, я так хочу тебя! Я не могу больше ждать.

Она улыбнулась и приподняла подбородок, чтобы поцеловать его.

— Я давно поправилась. И я тоже хочу тебя, муж мой.

Грэм со стоном впился в ее губы. Слаще он ничего никогда не пробовал. Мягкий, податливый стан жены составлял такой возбуждающий контраст с мускулистым рельефом его тела.

Прижимая к себе Эвелин, Грэм перекатился на бок. Теперь они лежали друг напротив друга, и он просто вглядывался в ее лицо, пытаясь понять, о чем говорит блеск ее глаз. В них явно читалось желание. Они, как зеркало, отражали его собственную страсть, а ведь ему следовало проявлять осторожность, пусть Эвелин и утверждает, что хорошо себя чувствует.

Инстинкт толкал его навалиться на нее всем телом и вонзить свой жезл на всю длину в ее нежную плоть. Грэму хотелось оказаться в ней, чувствовать ее тепло. Он был согласен провести так всю ночь.

Эвелин нетерпеливо поерзала, как будто не могла дождаться, пока он снова овладеет ею. Рука Грэма пробежалась по ноге Эвелин, легла на изгиб бедра, поднялась к груди. Положив ладонь на выпуклую возвышенность, он потер большим пальцем сосок, тот отвердел и съежился. Потом приблизился и обхватил его губами. Эвелин застонала и выгнула тело дугой.

Грэм приподнялся чуть выше. Его рука проскользнула меж ее бедер. Он с восторгом почувствовал жар и влажность ее лона. Эвелин была готова принять его.

Он нашел чувствительный бугорок над распаленным устьем и стал ритмично касаться его пальцем. Из губ Эвелин вырвался блаженный стон. Теперь она лежала на спине, и все ее тело оказалось в его власти. Ему хотелось бесконечно касаться его, целовать, гладить. Его восхищал контраст между белизной ее груди и темно-розовым цветом сосков. Грэм мог бы часами ласкать их губами, пока и он, и Эвелин не лишились бы рассудка от страсти. Грэм сжимал их, покусывал, обводил языком отвердевшие полукружья, а Эвелин извивалась под ним как змея.

Потом он отстранился и заглянул в прекрасные синие глаза.

— Красавица, ты меня искушаешь. Я больше не могу терпеть ни минуты.

Его пальцы скользнули во влажное устье. Грэм хотел еще раз убедиться, что она готова к соитию. Никакого сопротивления он не встретил. Устье легко раскрылось ему навстречу. Пальцы Грэма проникли глубже.

Он окончательно потерял над собой контроль — повернувшись, накрыл Эвелин своим телом, коленом раздвинул ей бедра, поместил свой жезл у входа в припухшую от нетерпения раковину и сделал осторожный рывок, так чтобы ее створки плотно обхватили пришельца.

Эвелин закрыла глаза, ее руки метнулись к плечам Грэга, вцепились в них. Он продвинулся еще на дюйм. Она задрожала и подняла бедра, молчаливо моля о продолжении.

Грэм был счастлив ответить на этот порыв. Раздвигая нежную плоть, он проник в ее лоно на всю глубину. Эвелин вскрикнула. Грэм замер, но тут же понял, что это был крик не боли, а наслаждения.

Грэм в жизни не ощущал ничего более восхитительного. Вот что значит встретить нужную женщину. Не ту, с которой ложишься на несколько минут, чтобы снять накопившееся напряжение. Нет, сейчас все было правильно. Так правильно, что Грэм был уверен — у него никогда не будет другой женщины. Эвелин принадлежит ему. Она — его жена. Он любит ее.

Осознание этого потрясло Грэма. Он встретил любовь! Он любит Эвелин Армстронг. Как это могло произойти, да еще так быстро? Как он вообще может любить женщину, чей клан принес столько горя его родне? Умом он понимал — и не раз говорил об этом, — что Эвелин не может отвечать за грехи своего клана. Он даже знал, что испытывает к ней что-то вроде нежности и желания защитить. Но любовь?

Мысль о любви поразила его. Грэм был к ней не готов. Его словно ударили по голове.

— Грэм?

Шепот Эвелин коснулся его слуха, Грэм очнулся и заметил, что навис над ней и замер, остановленный важностью этой минуты, постижением того, что с ним произошло.

— Все хорошо, — внезапно охрипнув, отозвался он.

И это была правда. Все было хорошо. Эвелин — само совершенство. Он держал в объятиях женщину, которая была создана для него. Проживи сто лет, он не встретит другую любовь.

Грэм заглянул ей в лицо. Ему хотелось сохранить в памяти этот миг, когда он осознал, как много для него значит Эвелин. Такая маленькая и хрупкая, она сумела без штурма захватить крепость его души. Это пугало, и это было прекрасно.

Грэм вновь бросился в атаку, двигаясь медленно и ритмично, чтобы продлить наслаждение для обоих. Его охватило чувство бесконечной нежности, желание защищать ее, лелеять и холить. Как объяснить, что она для него значит? Как найти такие слова?

Зато он может показать это. Показать то, что не может описать словами. Пусть он не в состоянии объяснить, что у него в сердце, но действия и поступки будут говорить за него.

Грэм обнял ее и погрузился в самую глубь ее женского естества. Приподнялся и снова рванулся вниз.

Никогда в жизни он не чувствовал себя таким уязвимым и незащищенным, но, как ни странно, это ему нравилось. Его не пугало, что он открывает ей сердце и тем подвергает его опасности. Напротив, Грэму хотелось, чтобы Эвелин его завоевала.

Эвелин обхватила его за шею и ближе притянула к себе. Он кожей чувствовал шевеление ее губ. Она что-то шептала ему, потом слегка укусила за мочку, игриво и в то же время страстно. Ее неумелые ласки привели его в умиление — ведь она так старалась показать ему свои чувства. Может быть, даже любовь? Грэм мог только надеяться. Нельзя было придумать ничего хуже, чем то, что Эвелин не ответит на его любовь. Она просто должна полюбить его! О другом Грэм не хотел даже думать.

Прикрыв глаза, он зарылся лицом в ее волосы, мечтая полностью погрузиться в мир своего нового чувства, чтобы Эвелин обволакивала его со всех сторон и чтобы ничего, кроме нее, не было. Этот внезапный порыв испугал Грэма. Нельзя отдаваться столь всепоглощающей страсти. В ней было нечто большее, чем вожделение и жажда обладать красивой женщиной. Само его сердце оказалось в плену, и Грэм чувствовал, что это прекрасно.

— Я люблю тебя, — прошептал он в душистые пряди волос, зная, что Эвелин его не услышит, но желая на вкус попробовать эти слова. — Я люблю тебя, — повторил он и удивился, как легко оказалось это произнести.

Его тело полностью покрывало ее тоненькую фигурку, но именно Эвелин держала его в своих маленьких руках. Это она им владела, а не наоборот.

Наконец подошла кульминация. Разрядка была такой мощной, что он не сдержал крик. Высвобождение пришло откуда-то из самой глубины его существа. Его тело вознеслось над Эвелин, потом он снова вонзил в нее окаменевший стержень и ощутил, как плотно обхватило его ее лоно, горячее, влажное, шелковистое. Он совершил новый бросок и содрогнулся от хлынувшей на свободу страсти. Грэм так сильно стиснул Эвелин в объятиях, что боялся сломать ей ребра, но расцепить рук не мог.

Ему хотелось как можно глубже проникнуть в нее, чтобы ничто не могло их разъединить, чтобы она запомнила миг, когда они были одним целым.

Чресла его дрожали от последних судорог страсти, он все тянул время, наслаждаясь этим новым чувством полного единения, потом перекатился на бок, увлекая за собой Эвелин. Их ноги сплелись, тела все еще были неразлучны.

Эвелин что-то шептала, уткнувшись ему в шею, но грохот в ушах Грэма все не стихал, и он не мог разобрать ее слов. Он погладил ее по волосам, по спине, положил ладонь на ягодицы и прижал к себе так, чтобы его связь с Эвелин сохранилась как можно дольше.

Грэм не сразу заметил, что Эвелин крепко спит, сунув голову под его подбородок и прижав губы к тому месту, где колотилось его сердце. Удовлетворенная улыбка разлилась по его губам — никогда в жизни он не чувствовал подобной гармонии.

Рука Эвелин лежала вдоль тела. Грэм потянулся к ней, чтобы сплести с ней пальцы, но, коснувшись ладони, нахмурился, приподнял голову и в тусклом мерцании нескольких свечей стал ее разглядывать. Ладонь и даже подушечки пальцев были сплошь покрыты мелкими ранками. Рука покраснела, кое-где были заметны синяки и засохшие ссадины. Грэм повернул ее тыльной стороной и выругался про себя.

Вместо полного удовлетворения он сейчас испытывал дикий гнев. Он больше не будет молчать, несмотря на все уговоры сестры. Эвелин не должна страдать, а клан может идти к черту! Если они не способны понять, какое сокровище к ним попало, значит, вокруг одни дураки, а дураков он терпеть не станет. С него хватит! Завтра он с этим покончит.

Глава 32

Проснувшись, Эвелин улыбнулась, обнаружив, что лежит, крепко прижатая к телу мужа. Его рука не позволяла ей шевельнуться.

Она снова прикрыла глаза и вдохнула его запах. После первых тяжелых дней в замке ей было нужно именно то, что Грэм дал ей этой ночью, — нежность, любовь. Его поведение сказало больше, чем могли бы сказать слова. Эвелин почувствовала, что он ценит ее, что она для него не просто женщина, навязанная в жены.

Возможно, однажды… Она с грустью вздохнула. Возможно, однажды она сумеет завоевать его любовь. Или даже услышит слова любви. По-настоящему услышит. От этой мысли у нее защемило сердце. Боль была почти невыносимой.

В последнее время она не особенно задумывалась над потерей слуха. В самом начале Эвелин много размышляла об этом и даже решила, что Бог наказал ее за грехи. Но потом привыкла к своему положению, к тому, что больше никогда не будет слышать. Никогда не станет нормальной, не услышит звуки, которые раньше воспринимала как должное, — музыку, голос матери, поддразнивание братьев, ворчание отца, покорно терпевшего все выходки своей свободолюбивой дочери.

Сейчас она отдала бы все на свете за то, чтобы услышать слова любви из уст мужа. А если не любви, то хотя бы привязанности. Ей хотелось слышать то, что она читала в его глазах и чувствовала в прикосновениях.

Возможно, Грэм никогда не будет любить Эвелин так, как отец любит ее мать. Наверное, такая любовь вообще большая редкость. Раньше мать рассказывала, что ее отношения с отцом Эвелин не всегда были такими безоблачными. Их поженили по уговору родителей, и вначале оба не хотели этого брака.

Со временем они полюбили друг друга так, как только могут любить люди, и Эвелин выросла с ощущением, что она желанный плод этой любви. Такого же брака она хотела и для себя, хотела страстно, почти яростно. Именно поэтому она так непреклонно возражала против свадьбы с Йеном Макхью, твердо зная, что он не тот человек, который будет хорошо обращаться с женой, а тем более любить и ценить ее.

История супружеских отношений Робины и Тэвиса заставляла Эвелин надеяться, что они с Грэмом Монтгомери тоже сумеют найти такую любовь.

Конечно, это все мечты, но она твердо решила, что завоюет признание и клана Монтгомери, и самого Грэма. И не успокоится, пока не добьется своего. Если для этого нужно драить замок сверху донизу и в кровь стереть руки, она будет делать это без сожаления.

Именно эта решимость заставила Эвелин выбраться из тепла уютной постели, где рядом спал муж, однако больше всего на свете ей хотелось разбудить его так, чтобы это пробуждение он помнил всю жизнь.

Дрожа от холода, Эвелин встала, быстро оделась и разожгла камин, чтобы Грэм проснулся в тепле. Потом спустилась вниз, готовая к новому дню испытаний.

Интересно, какие задания она получит сегодня? Может, Нора заставит ее выносить ночные горшки? Эвелин содрогнулась при этой мысли, но сочла, что такое вполне возможно.

Нора встретила ее с удивлением и не сумела этого скрыть. Взгляд домоправительницы показался ей даже виноватым, но Эвелин тотчас отбросила эту мысль. Нора твердой рукой управляла здешними женщинами. Эвелин сомневалась, что она когда-нибудь испытывала жалость к своим подчиненным.

— Доброе утро, — звонко приветствовала ее Эвелин, подавляя желание со всех ног броситься наверх и нырнуть под теплое одеяло.

Нора бросила на нее раздраженный взгляд и жестом подозвала туда, где стояла сама в компании двух молодых женщин, имен которых Эвелин не знала.

— Помогите готовить завтрак, — сказала домоправительница. — Сегодня еда простая. Овсяные лепешки, хлеб и немного овсянки для тех, кто захочет.

Эвелин облегченно вздохнула. Действительно несложно, исцарапанные руки не пострадают.

Мэри объяснила ей, как лепить лепешки, и Эвелин принялась за дело, стараясь ничем не выказать недовольства, однако вскоре обнаружила, что готовить еду для целой орды голодных воинов вовсе не просто. Ее лепешки были не такими ровными, как у Мэри, но вкус у всех одинаковый. Она вообще сомневалась, что кому-нибудь придет в голову размышлять о красоте такой неаппетитной штуки, как овсяная лепешка.

Управившись с лепешками, Эвелин подняла голову и обнаружила, что кухня пуста, а все женщины куда-то делись. Очень странно. Она вытерла руки о юбку и огляделась — вдруг что-нибудь упустила. В этот момент в кухню вернулись женщины. Нора и Мэри стали быстро складывать лепешки на подносы, а остальные занялись хлебом. Нора хмурилась, когда ей попадались кривые лепешки, и бросала на Эвелин суровые взгляды, как будто хотела сказать: «Ты никуда не годишься».

Эвелин огорчилась, плечи ее поникли, но она тут же их расправила и потянулась за подносом. Мэри с готовностью сунула ей поднос и подтолкнула в сторону зала.

Эвелин вдруг занервничала и осторожно выглянула из двери. Пока в зале было почти пусто, но он быстро наполнялся мужчинами. Грэм и его братья еще не пришли, так что Эвелин бесстрашно направилась к столу, где уже сидели воины.

Ее встретили удивленными взглядами. Некоторые из мужчин даже с недоумением оглянулись на кухонную дверь. Эвелин не поняла, что все это значит. Может быть, им хотелось, чтобы еду подавали женщины их собственного клана? Это подозрение лишь укрепило ее решимость сравняться в правах с любым из Монтгомери.

Она принесла еду на первый стол и направилась ко второму, когда в зале вдруг стало тихо. Мужчины за столом, к которому подошла Эвелин, смущенно уставились ей за спину. Один даже уронил кубок и разлил эль по всему столу.

Эвелин испуганно моргнула, уверенная, что это она виновата в случившемся. Оглянувшись, чтобы понять, в чем дело, она встретилась взглядом с мужем. Грэм был в бешенстве. Он направился к ней с таким угрюмым видом, что Эвелин невольно отступила на пару шагов и налетела на сидящего сзади мужчину.

— Что ты здесь делаешь, черт возьми?

Дрожь в барабанных перепонках подсказала Эвелин, что он проревел свой вопрос во весь голос. Не дожидаясь ответа, он выхватил поднос из ее рук, не глядя сунул его какой-то служанке, схватил Эвелин за руку и потащил туда, где обычно сидел с братьями.

Усадив ее за стол, он осмотрел руки Эвелин. В утреннем свете все ссадины, синяки и царапины были ясно видны. Дождавшись, пока ее взгляд остановится на его губах, он, четко артикулируя звуки, спросил:

— Кто это сделал?

Эвелин нахмурилась:

— Никто.

Грэм поднял глаза. Эвелин оглянулась и увидела, что он смотрит на Боуэна и Тига, которые только что подошли. Должно быть, они что-то спросили, потому что Грэм приподнял ее руки и показал их братьям. На лице его появилась мрачная ухмылка.

— Вот что случилось. Посмотрите на ее руки. Посмотрите, что они с ней сделали.

— Но, Грэм, никто ничего со мной не сделал, — запротестовала Эвелин. — Я оцарапала их вчера, когда носила в зал дрова для камина. А синяки у меня от уборки и мытья посуды.

Боуэн с мрачным видом сел прямо напротив Эвелин. Она нервно оглянулась на Тига, который опустился на скамью рядом с Боуэном. Тиг тоже был недоволен. Сжав губы в жесткую линию, он ответил ей суровым взглядом.

— Я не понимаю, — растерянно произнесла Эвелин и повернулась к Грэму: — Я тебя чем-то обидела?

Боуэн хлопнул ладонью по столу, привлекая к себе ее внимание.

— Чего ты, черт возьми, добивалась, таская эти чертовы бревна? Даже парням тяжело их поднимать. Мы специально назначили для этой работы мужчину, чтобы женщины не надрывались, когда разводят огонь по утрам.

У Эвелин вспыхнули щеки, когда она поняла, что произошло. Служанки знали, что дрова должен носить мужчина. Зачем же послали ее?

У нее задрожали губы, но Эвелин не хотела показывать своего огорчения, чтобы не доставить радости женщинам, которые решили выставить ее дурочкой.

Интересно, что еще задумала Нора, когда указывала, что ей делать? За последние два дня Эвелин выполнила больше тяжелой работы, чем за всю предыдущую жизнь. Она выполняла то, что должны делать самые низшие члены клана. Но не жаловалась и не отступалась.

Как, должно быть, хихикали они за спиной у Эвелин, когда она отчаянно пыталась выполнить все, что ей говорили. Вот зачем Нора утверждала, что надо учить людей собственным примером. Сейчас Эвелин и правда чувствовала себя дурочкой, за которую ее так долго принимали. Опустив взгляд на свои израненные руки, она пониже спустила рукава туники.

Грэм коснулся ее руки, но она не подняла на него глаз. Не хотела, чтобы он прочел в них стыд и унижение, а еще не хотела расплакаться прямо здесь. Вместо этого она уставилась на кривобокую лепешку у себя на тарелке и едва сдержалась, чтобы не запустить ее в зал.

Стол закачался. Эвелин успела поднять взгляд и увидеть, что Грэм поднялся из-за стола. Слезы застилали ей глаза и мешали смотреть. Как она всех ненавидит! У них с Грэмом было все хорошо, а теперь он сердится, а она унижена и несчастна. Лучше бы ей умереть. Она оказалась доверчивой дурочкой, так хотела всем угодить, завоевать сердца людей нового клана, а этого никогда не будет.

Боуэн накрыл ее руку ладонью. Эвелин подняла на него взгляд, изо всех сил стараясь сдержать ненавистные слезы. Не станет она показывать этим мерзавкам, как они ее обидели. Будь они прокляты.

— Эвелин, он сердится не на тебя, — ласково произнес Боуэн.

— Они ненавидят меня, — прошептала Эвелин. — Все ненавидят. И тут ничего не поделаешь. Грэм не может заставить их принять меня. Я хочу вернуться домой.

Тиг вскочил из-за стола и отошел в сторону. Эвелин закрыла глаза. Ее жизнь превратилась в кошмар. Будущее никогда не выглядело так безнадежно.

— Я не голодна, — заявила она. — Мне надо на воздух.

Боуэн не успел ничего сказать — Эвелин от него отвернулась, а значит, уже не могла понять его возражений. Она вышла из-за стола и направилась к двери на задний двор. Там находилась калитка, ведущая к лугу, где часто играли дети. В такую рань на лугу еще никого не было. Эвелин могла пройти до излучины, где река огибала замок и несла свои воды дальше по земле Монтгомери.

Долгая прогулка — как раз то, что ей сейчас нужно. Подальше от людей. От их презрения, насмешек и злобных игр. Они хотели, чтобы она выглядела дурочкой? Что же, с этим покончено. Больше она не станет их развлекать. Пропади они все пропадом! В первый раз Эвелин поняла ненависть, которую люди ее клана испытывают к Монтгомери. Она никогда не видела подобных чудовищ.

Глава 33

Грэм был так взбешен, что решил выйти во двор, чтобы остыть. В гневе он мог даже убить. Никогда люди его клана не вызывали в нем такой ярости. Ему хотелось передушить всех на месте.

Унижение и стыд в глазах Эвелин почти лишили его рассудка. За раны на руках Эвелин, не говоря уж о прежних обидах, ему хотелось отплатить той же монетой.

— Грэм, что-то случилось?

Грэм обернулся. В нескольких футах от него стоял отец Драммонд, на лице которого было написано искреннее беспокойство.

— Да, — выпалил Грэм, не желая распространяться дальше.

— Я могу чем-нибудь помочь? — тихо спросил священник. — Я шел в зал, чтобы поесть, но в кабинете наткнулся на Рори. Девочка настроена очень решительно и хочет сразу начать учебу. Боюсь, она будет держать меня взаперти, пока полностью не освоит науку чтения и письма.

Грэм не поддержал легкого тона священника, но все же выдавил несколько слов. Отец Драммонд хороший человек, Божий человек. И он ничем не провинился перед ним.

— Идите к Рори, — произнес он. — Не надо, чтобы она видела то, что сейчас будет.

Отец Драммонд ответил ему встревоженным взглядом, повернулся и пошел к замку, как просил Грэм, а сам Грэм отправился искать старейшин своего клана. Дуглас Монтгомери был верным и надежным человеком, служил его отцу, Роберту Монтгомери, и перенес свою преданность на сына, когда тот стал лэрдом.

Сейчас Грэм отправился в дом Дугласа, расположенный на склоне холма рядом с замком. Нетерпеливо постучал в дверь. Старик открыл и, увидев на пороге главу клана, встревожился. Но Грэм не дал ему возможности произнести хотя бы слово и отрывисто приказал:

— Собери всех до единого во внутреннем дворе. Всех — мужчин, женщин, детей. Через пять минут. Кто не явится, будет наказан как нарушивший мой приказ.

Брови Дугласа взлетели вверх, но он не стал спорить.

— Будет исполнено, лэрд.

Грэм кивнул и отправился во двор ожидать собрания. Тиг и Боуэн были уже там. Вскоре по крепости разнесся звук общего сбора, который люди не слышали со времен последней осады.

— Что ты задумал? — спросил Боуэн, приближаясь к Грэму.

— Я разделяю твой гнев, но выбирай слова. Думай, прежде чем действовать, — предупредил брата Тиг.

— Думать? — возмущенно воскликнул Грэм. — Я думаю, что мне никогда не было так стыдно за людей нашего клана, как сейчас. Никогда прежде они не давали мне повода стыдиться их. Но то, что они сделали с невинной женщиной, навлекает позор на всех нас.

Боуэн вздохнул.

— Я знаю. Но нельзя действовать под влиянием гнева. Подожди немного, остынь и тогда говори с людьми.

— Ты видел ее руки? — вскричал Грэм. — Видел, как она унижена, как стыдится? Видит Бог, мне противно, что такое было сотворено в стенах этого замка, противно, что я это допустил! Я виновен так же, как они, потому что стоял в стороне и позволял над ней издеваться.

— Ты этого не позволял! — отрезал Тиг.

— Не позволял, — согласился Грэм, — но не остановил. И теперь должен жить с мыслью, что допустил жестокое обращение членов нашего клана с моей женой.

Двор понемногу наполнялся людьми. У всех были испуганные лица. В утреннем воздухе раздавался сдержанный гул голосов: и чувствовалось растущее напряжение.

Вскоре появился Дуглас — мрачный, с губами, плотно сжатыми в линию.

— Здесь все, лэрд. Я собрал даже тех, кто патрулирует границы.

Грэм кивнул:

— Отлично. Благодарю, Дуглас. Ты свободен.

Дуглас отошел к группе старейшин. Все выглядели неуверенно и настороженно.

Грэм редко показывал характер. Он твердо верил, что в качестве лэрда не должен позволять чувствам брать над ним верх. Сегодня он не собирался сдерживаться.

Он поднялся по ступеням и, повернувшись, оглядел людей своего клана. Да, собрались все. Во дворе стало так тесно, что казалось, стены сейчас обвалятся. Он знал, что надо держать ярость в узде, но хотел, чтобы родственники поняли, как он взбешен. Пора дать им почувствовать силу его гнева.

— Когда я брал в жены Эвелин Армстронг, то ясно дал вам понять, что ей следует оказывать уважение, подобающее жене лэрда и хозяйке этого замка. Однако до сего дня она подвергается насмешкам, издевательствам, обману и предательству со стороны клана, который теперь считает своим. Вы не лучше Армстронгов.

Из толпы донеслись возмущенные крики. Грэм не обратил на них никакого внимания. Его взгляд впивался в каждое лицо во дворе.

— Я не буду терпеть дурного обращения с моей женой. Достаточно я вас уговаривал, достаточно ждал, когда уляжется ваше возмущение и гнев на то, что нас вынудили принять в свои ряды женщину из клана Армстронгов. Она вела себя с достоинством и благородством, а по отношению к вам проявляла одно лишь великодушие. Одаривала улыбкой каждого, кто попадался ей на пути. В ответ вы лишь злобствовали, заставляли ее страдать и чувствовать себя лишней. Вы коварно воспользовались ее желанием обрести признание в нашем клане и старались всячески унизить.

Грэм замолчал и вперил мрачный взгляд в группу женщин. Те, отводя глаза в сторону, нервно топтались на месте. Нора побледнела, а Мэри потупила голову. У одних были виноватые лица, у других — неприязненные и злые.

— Впредь любое — я действительно имею в виду любое — нарушение моего приказа не останется безнаказанным. Выбирайте сами. Или вы прекратите свои отвратительные выходки, или покинете клан и навсегда станете изгоями. Вас лишат имени Монтгомери и защиты, которую оно дает.

— Ты не можешь этого сделать! — выкрикнул Маколей Монтгомери.

Грэм повернулся к нему и вперил в него страшный взор. Маколей побледнел, шагнул назад и налетел спиной на свою жену, одну из молодых женщин, которые насмехались над Эвелин.

— Это вызов? — ледяным тоном осведомился Грэм. — Так знай, любое несогласие будет расценено как вызов вождю, а значит, поединок будет насмерть.

— Н-нет, — запинаясь, проблеял Маколей. — Я всегда стою за тебя, лэрд.

— Значит, за меня? — Грэм обвел взглядом все собрание. — Вы за меня? Или в этом деле — против?

Из толпы послышались крики «нет!».

— Пока я вижу, что вы против, — холодно продолжал Грэм. — Стоять за меня — значит стоять и за мою жену, вашу госпожу. Пока ни один из ваших поступков нельзя расценивать как поддержку леди Эвелин. Так что учтите: оскорбить ее — значит оскорбить меня. Обидеть ее — обидеть меня. — Затем он нашел взглядом Нору и обратился прямо к ней: — Сегодня ты оставишь свою должность. Ты больше не будешь надзирать за работой женщин в доме и соответственно лишишься всех привилегий, которыми до сих пор пользовалась. Можешь отправляться к тем женщинам, кому я запретил работать в доме.

Нора вскрикнула и расплакалась. Муж успокаивающе обнял ее за плечи и злобно сверкнул глазами на Грэма.

Тиг выхватил меч и оказался перед мужем Норы раньше, чем Грэм успел отреагировать на эту дерзкую демонстрацию неуважения, и поднес лезвие к горлу старика:

— Ты будешь почтительным к нашему лэрду. Любой, кто идет против моего брата, будет иметь дело со мной.

Боуэн, вытащив меч, тоже шагнул вперед.

— И со мной.

— И со мной, — спокойно добавил Дуглас.

Один за другим все командиры выходили и становились рядом с Грэмом.

— Нельзя вести себя как дети, — решительно заговорил Дуглас. — Роберту Монтгомери было бы стыдно за то, как у нас относятся к жене лэрда. Он никогда бы не одобрил таких поступков по отношению к ни в чем не повинной женщине. Ее вина лишь в том, что она родилась во вражеском клане. Это единственный грех Эвелин. Я собственными глазами наблюдал, как она изо всех сил пыталась исправить сложившееся положение. Вам всем пора открыть глаза и поразмыслить, чтобы избавиться от этой бессмысленной ненависти.

— Вы будете оказывать ей почтение или подвергнетесь наказанию, — пообещал Грэм. — А теперь идите и занимайтесь своими делами, но подумайте о моих словах и сделайте свой выбор. Видит Бог, мое терпение кончилось.

Люди стали быстро расходиться. У некоторых женщин лица были заплаканы. Грэм не испытывал к ним сочувствия. Он помнил лишь об израненных руках Эвелин. Волны гнева накатывали на него снова и снова.

— Дело сделано, — уверенным тоном произнес Боуэн. — Больше они не посмеют тебя ослушаться. Испугаются последствий.

Грэм кивнул.

— Сделано. Я не отступлюсь от своего слова.

— Я знаю, — согласился Тиг.

Грэм посмотрел прямо брату в глаза.

— Но ты не согласен.

Тиг медленно покачал головой.

— Согласен. Я видел, к чему привели их детские выходки, и возмущен не меньше тебя. Эвелин не заслужила такого отношения. Боюсь, это сломит ее. Мне не понравилось отчаяние в ее глазах, когда она все поняла.

У Грэма защемило сердце. Он и сам видел, что Эвелин выбита из колеи, и боялся, что слишком поздно вмешался.

— Она сказала, что хочет вернуться домой, — бесстрастным тоном сообщил Боуэн. — Это были ее последние слова. Потом она ушла.

Грэм выругался и сжал кулаки.

В этот момент его окликнули.

Грэм оглянулся. Рори, явно чем-то взволнованная, протискивалась сквозь толпу у входа в дом.

— Где Эвелин? Я хотела позвать ее на первый урок, но нигде не нашла.

Грэм нахмурился.

— Она была в зале. Ты смотрела в наших покоях?

— Конечно, смотрела, — кивнула Рори. — Даже влезла на башню и оглядела реку до самого поворота. Это ее любимое место. Но там никаких следов.

— Эвелин вышла из дома через заднюю дверь, — сообщил Боуэн. — Сказала, что хочет подышать воздухом. Я решил, что она пойдет, куда обычно ходит, чтобы прогуляться.

— Возвращайся на занятия, Рори, — распорядился Грэм. — Я поищу Эвелин.

— Давай мы с Тигом тебе поможем? — предложил Боуэн.

Грэм на мгновение задумался.

— Нет. Надеюсь, она где-то недалеко. Если мне понадобится помощь, я вас позову. Мне надо поговорить с ней. Она расстроена всем, что случилось.

Тиг и Боуэн понимающе кивнули.

— Эвелин хорошая девушка, — пробурчал Тиг. — Когда я увидел ее руки и понял, в какое отчаяние она пришла… Я этого не могу вынести.

Грэм стиснул зубы.

— Я тоже не могу. И не позволю, чтобы ее обижали, даже если придется наказать каждого, кто посмеет меня ослушаться.

Глава 34

Осмотрев ближние окрестности замка, Грэм почувствовал, как сердце сжалось от страха, и пошел за своим жеребцом, а по дороге решил, что все-таки следует воспользоваться помощью братьев. Их он отправил в северном направлении, а сам обогнул замок и поскакал к реке.

Он едва не упустил Эвелин, когда поднялся на вершину отрога, с которой была видна граница с владениями Армстронгов. Подтянув колени к груди, Эвелин сидела на цветочной поляне и отсутствующим взглядом смотрела вдаль, на земли своей семьи.

Ветер раздувал ей волосы. Вся ее фигура казалась воплощением одиночества и безнадежности. Эвелин не заметила Грэма, а он не хотел внезапным появлением ее испугать. Он проехал верхом, сколько было можно, потом спешился, оставил лошадь пастись, а сам пошел к жене.

Она сидела, положив подбородок на колени. По ее щекам тянулись дорожки от слез. Грэм вполголоса выругался, снова охваченный яростью.

Он постоял несколько мгновений, наблюдая за ней и чувствуя, что теряет уверенность. Что он ей скажет? Как сможет черное превратить в белое? Стереть память о мучениях, которые она испытала?

За столом он прочел в ее глазах нечто новое, чего прежде не видел. Именно в тот момент Эвелин поняла, что ей не следовало таскать тяжелые бревна для каминов и что женщины намеренно давали ей невыполнимые задания, стараясь выставить безмозглой дурочкой, которая всем только мешает. Грэм понял, что она потеряла надежду.

Она была полна решимости противостоять навязанному ей положению, и душа Грэма наполнилась уважением к жене. Эвелин воспитали в такой же ненависти к Монтгомери, какую его собственный клан испытывал к Армстронгам. Было бы естественно, если бы она навсегда затаила зло против своей новой семьи.

Но Эвелин не пошла этой дорогой. Она, как могла, пыталась приспособиться к жизни в новом клане, а в ответ ей просто плюнули в лицо.

По глазам Эвелин Грэм понял, что она сдалась, признала себя побежденной. И он испугался, что потеряет жену.

Эвелин словно почувствовала чужой взгляд и повернула голову. Их глаза встретились, и от глубокой печали, скрытой в ее взоре, у Грэма заныло сердце.

Он пошел к ней, быстро сокращая расстояние, но Эвелин не стала ждать, пока Грэм подойдет ближе.

Ветер донес до него слова:

— Я хочу вернуться домой.

В первое мгновение ему захотелось прокричать «нет!», но усилием воли он сдержался. Казалось, чья-то могучая рука схватила его за горло и безжалостно стиснула. Эвелин была несчастна. Даже глупец мог это понять.

Грэм заставил себя сохранить присутствие духа и спокойно подошел к жене, сидевшей на плоском камне среди цветов. На этом крошечном лугу было мало камней и травы росли хорошо.

Грэм опустился на землю рядом с Эвелин, но ее взгляд был по-прежнему устремлен вдаль. Она смотрела на родные угодья с такой тоской, что у Грэма ком встал в горле.

— Я знаю, что это невозможно, — произнесла она голосом, в котором слышались слезы, — но больше не хочу здесь оставаться.

Грэм попытался осторожно взять ее за руку, но Эвелин тут же отдернула ее и сцепила пальцы у себя на коленях. Сейчас она смотрела вниз, что не позволяло Грэму заговорить с ней.

Страх и нетерпение боролись в его душе. Если она отказывается общаться с ним, он не в состоянии с этим бороться, бороться за нее. Если она сдалась, сдалась по-настоящему, то что он может сделать?

Но он не может отпустить ее и ни за что этого не допустит. Сделает все, что угодно, но Эвелин останется с ним.

Конечно, мысль о том, что она так несчастна, разрывала ему грудь, но он был не настолько бескорыстен, чтобы предоставить ей свободу. Она необходима ему и должна каждую ночь быть рядом, в его постели, в его объятиях. Один взгляд на нее менял его настроение. Ему казалось, что невозможно смотреть на Эвелин без радостной улыбки. Она как солнечный луч в пасмурный день. Она заполнила пустоту в его сердце, о которой он прежде не подозревал.

Он не может ее отпустить.

Грэм придвинулся ближе, положил ладонь на подбородок Эвелин и осторожно повернул ее лицо в свою сторону. Она тотчас опустила глаза, но Грэм терпеливо ждал, пока наконец она почти против воли не встретилась с ним взглядом.

— Эвелин, дай мне шанс сделать тебя счастливой.

Глаза жены расширились, но она тут же нахмурила брови. Казалось, она не уверена, что правильно поняла его слова. Грэм ласково погладил ее щеку.

— Я ведь понимаю, как тебе нелегко.

Эвелин фыркнула и поджала губы.

— Согласен, «нелегко» — слишком слабое выражение.

Эвелин кивнула. Грэму не понравилось, что она не произнесла ни слова, как будто решила вернуться в тот мир молчания, который создала раньше и в котором чувствовала себя в безопасности.

Он поднялся с земли и протянул руку Эвелин. Она взглянула мужу в лицо, но не ответила на этот приглашающий жест.

— Давай пройдемся, Эвелин.

Она долго не реагировала, но наконец подала руку и позволила Грэму ей помочь. Он испытал громадное облегчение. Эвелин не отворачивается от него, по крайней мере пока.

Когда Эвелин поднялась с камня, Грэм оглянулся на своего жеребца и пошел в противоположном направлении, чтобы присутствие лошади ее не беспокоило.

Предложив опереться на его руку, Грэм повел жену вверх по склону к утесу, откуда была видна граница земель Армстронгов и Монтгомери. Конечно, он заметил, с какой грустью Эвелин оглянулась на реку, струящуюся по небольшой долине и разделяющую владения двух кланов.

На вершине Грэм, не выпуская ее руки, поставил Эвелин к себе лицом и повернул к свету ее припухшие от царапин ладони. Приподнял одну ее руку и поцеловал израненную кожу, взял другую и стал целовать каждый дюйм, каждую ранку и ссадину. Потом, крепко удерживая, положил ее руки себе на грудь и убедился, что она смотрит ему в лицо. Тогда только он заговорил:

— Я понимаю, почему ты хочешь вернуться домой. И конечно, не виню тебя. В моем клане к тебе отнеслись жестоко.

В глазах у жены появилась боль. Нижняя губа у нее задрожала, как будто Эвелин отчаянно пыталась сдержать слезы.

— Я позволила им сделать из себя дурочку, — наконец прервала она молчание.

— Нет, — упрямо возразил Грэм. — Ты пришла в наш клан с намерением забыть прежнюю ненависть и страх. Сумела принять навязанный брак и, как могла, пыталась исправить очень трудное положение. Тебя ведь оторвали от любящей семьи, от всего, что было дорого и привычно. Но ведь ты не позволила этим обстоятельствам повлиять на отношение к новой семье, сделала больше, чем любой член нашего клана и даже я сам. Мы ошибались. И ошибаемся сейчас. Я прошу дать мне шанс исправить зло, которое мы тебе причинили.

— Ты не можешь заставить их принять меня, — очень тихо возразила Эвелин. Грэм едва расслышал ее. — Не можешь изменить то, что у них в сердцах. Я думала… — Эвелин вздохнула. — Думала, что у меня получится, если я буду очень, очень стараться. Но я ошиблась.

Безнадежность ее слов ранила Грэма в самое сердце. Никогда в жизни он не чувствовал себя таким беспомощным. Грэм привык приказывать и видеть, что его приказ исполняется без споров и возражений. И рассчитывал, что так же просто будет приказать своим людям принять его жену, ведь раньше никто не смел усомниться в его словах. Сейчас он оказался перед неразрешимой задачей — заставить целый клан изменить образ мыслей и забыть о ненависти, существовавшей множество лет.

— Эвелин, — дрогнувшим голосом произнес он, — я ошибся, думая, что это нетрудное дело. И я виноват в том, что не предвидел сложностей, не обдумал положение как следует. — Он сделал глубокий вдох и с громко бьющимся сердцем продолжил: — Я хочу жить с тобой. Я… ценю наш брак. Ценю тебя. Да, я ошибся, полагая, что укоренившиеся предрассудки можно уничтожить за несколько дней. Но я не хочу, чтобы ты сдавалась, потому что сам не собираюсь сдаваться. Мы справимся. Поверь мне, даже если других причин для продолжения борьбы ты не видишь. Твое место здесь, со мной. Я хочу, чтобы ты верила в это, как верю я.

Эвелин не сводила с него глаз. Сердце ее стучало так, что подрагивала ткань платья. Он смотрел на нее прямо и серьезно, и было в его взгляде то, чего она никогда не думала увидеть в таком суровом воине, как Грэм. В глазах Грэма были мольба и беззащитность.

— Я тоже хочу быть с тобой, здесь — прошептала Эвелин, с трудом выговаривая слова. — Но они этого не хотят, они ненавидят меня. И всегда будут ненавидеть из-за моего происхождения, а ведь его нельзя изменить. Да я бы и не стала менять, если бы даже могла. Я люблю свою семью и горжусь своим происхождением. Мне нечего стыдиться.

Грэм хотел было что-то сказать, но Эвелин приложила палец к его губам и заставила умолкнуть.

— Я ждала нашего брака со смешанным чувством. Испытывала облегчение от того, что буду навсегда избавлена от притязаний Йена Макхью. А ты сразу показался мне очень надежным, хотя и был злейшим врагом моего клана. Но страх я тоже испытывала, потому что знала — такая партия невозможна. И я оказалась права. Твой клан никогда не примет меня. Из-за меня у тебя все время будут конфликты. А ведь разобщенный клан проигрывает на поле битвы. Если у тебя не будет их полной поддержки, то как сможешь ты полагаться на них, когда придет время защищать свой дом? — Эвелин глубоко вздохнула и с решимостью продолжила, пока у нее хватало мужества высказать все, что накопилось в душе: — И все же я на что-то надеялась, потому что увидела шанс разорвать паутину лжи, в которой жила последние годы. Одна ложь тянула за собой другую и в конце концов спеленала меня по рукам и ногам. Я надеялась, что здесь смогу жить как нормальная девушка, что у меня будет муж, добрый и внимательный, когда-нибудь будут и дети, что жизнь моя выйдет за границы, которые были предназначены мне в нашем клане. Но я, как и ты, думала, что это будет не трудно. Я действительно надеялась, что ваши люди поймут, как я стараюсь преодолеть различия между нами, что я готова работать, как все, лишь бы заслужить их уважение, что старая ненависть растает. Глупая надежда. Здесь это так же невозможно, как невозможно было бы людям моего клана принять в свои ряды одного из Монтгомери.

Грэм взял в ладони ее лицо. В его глазах горела яростная решимость.

— Это возможно. Дай мне время, Эвелин. Я не могу отпустить тебя, но и не хочу, чтобы ты была несчастна. Клянусь, что мы — я и мои братья — всегда будем на твоей стороне. Со временем настроение в клане изменится. Сейчас еще рано судить. Мы ведь оба поняли, что только время может изменить сердца и мысли людей. Я прошу тебя только об одном — поверь мне, я сумею тебя защитить. — Он наклонил голову и сейчас смотрел ей прямо в глаза. — Дай мне шанс, Эвелин. О большем я не прошу. Дай мне время, и если к зиме будешь настроена так, как сейчас, ты уедешь к своим родным и я ни о чем больше не попрошу. Я сам отвезу тебя к отцу и, клянусь честь, буду все равно соблюдать наш договор. Я буду верен нашим брачным обетам, но позволю тебе жить отдельно.

Эвелин сглотнула. Невыносимо болело сердце. Ничего она так не хотела, как остаться с мужем. Ей казалось, что она даже успела полюбить его за то короткое время, которое они провели вместе. Но достаточно ли этого? Сумеет ли она завоевать его любовь? И хватит ли этой любви, чтобы перевесить все дурное, что ждет ее в клане Монтгомери?

А что ждет ее дома? Придется все объяснить родителям, братьям и остальным родственникам. Конечно, они обрадуются, что тот несчастный случай повлиял на нее меньше, чем все думали, но ее обман покажется им очень горьким.

И как сложится ее судьба в родном клане? Она хотела иметь мужа и детей. Хотела освободиться от жизни, на которую обрекла себя собственными страхами и ложью. Если она вернется к Армстронгам, то навсегда лишится того, к чему стремится всей душой. Не будет ни любви, ни детей.

Эвелин отвернулась от Грэма и стала смотреть на расстилающуюся перед ними волнистую равнину.

Страх долго управлял ее жизнью. Страх, обман, ложь. Так жить нельзя. Здесь, во всяком случае, все было честно. Конечно, она не нравится здешним людям, они не хотят принять ее. Может ли она это изменить? Готова ли ступить на этот долгий путь, если в конце концов клан все же примет ее?

Эвелин хотелось, чтобы рядом была мать, но ведь она больше не ребенок и не может держаться за материнскую юбку. Робина мудрая женщина, и сейчас Эвелин очень хотела бы услышать ее совет.

Но, как видно, наступило время стоять на собственных ногах, перестать прятаться за спинами родственников и научиться жить без той защиты, которую они ей всегда давали.

Она устала надеяться, что кто-то другой защитит ее. Надо что-то решать самой, а не вынуждать мужа идти против собственного клана ради того, чтобы обеспечить ей спокойную жизнь.

Эвелин повернулась лицом к Грэму, готовая сообщить о своем решении, но тут краешком глаза уловила какое-то движение. За спиной Грэма появился всадник. Хмурясь, она стала вглядываться в его лицо, но его надежно скрывал шлем.

К ужасу Эвелин, всадник поднял арбалет и пришпорил лошадь. Предупреждая мужа об опасности, она вскрикнула, но Грэм уже услышал стук копыт, обернулся, выхватил меч и что-то прокричал. Эвелин не видела его губ, но чувствовала колебания воздуха. Тогда муж толкнул ее, и Эвелин упала на землю, кое-как поднялась на ноги и застыла от ужаса. Незнакомец прицелился и послал в Грэма стрелу.

— Нет! — закричала она.

Грэм не выпустил меч из рук, хотя стрела попала в плечо, но пошатнулся, с шумом рухнул на землю и ударился головой об один из обломков скалы, в изобилии рассыпанных по лугу.

Эвелин стояла и в бессильном страхе смотрела на всадника, понимая, что спасения нет. Однако инстинкт заставил ее прежде всего защитить Грэма.

Она закричала, взывая о помощи, бросилась к мужу и схватилась за тяжелый меч, который упал рядом. Глаза Грэма были закрыты. На камнях виднелась кровь. Из левого плеча торчала стрела, глубоко вошедшая, потому что снаружи виднелась только небольшая часть.

Страх придал ей силы. Эвелин высоко подняла тяжелый меч, перебралась через Грэма и встала между всадником и мужем.

— На помощь! На помощь! — закричала она.

Казалось, шум, поднятый Эвелин, смутил всадника, он развернул лошадь, но не раньше, чем она разглядела у него на боку ножны.

Ошибки быть не могло. Именно этим рисунком отец Эвелин приказал украсить всю амуницию старших воинов клана Армстронгов. Она окаменела, ее охватила паника. Воин из клана Армстронгов напал на ее мужа, ранил его и сейчас во весь опор скакал к границам своих земель.

Глава 35

Эвелин выронила меч и повернулась к мужу, который без сознания лежал на земле. Упала рядом с ним на колени и наклонилась, не зная, можно дотрагиваться до него или нет.

Падая, Грэм сильно ударился о камень. Осторожно повернув его голову, Эвелин обнаружила глубокую рану и вскрикнула от страха. Она отдернула руку и в ужасе смотрела на окровавленные пальцы.

«О Боже! Не умирай, Грэм!» — Эвелин не знала, произнесла эти слова вслух или мысленно. Снова и снова она пыталась звать на помощь, но было очевидно, что никто ее криков не слышит. Что делать?

Она бросила взгляд на возвышающийся в отдалении замок. Никто не спешил ей на помощь. А если воин с арбалетом вернется? Она не может оставить Грэма, но и дотащить до замка тоже не сумеет. Ее взгляд остановился на жеребце. Происшествие испугало коня, который сначала отбежал, но сейчас приближался к лежащему на земле хозяину. Он явно нервничал, двигался рывками, глаза налились кровью.

Одна мысль о том, чтобы сесть верхом, заставила Эвелин содрогнуться, но выбора у нее не было. Нет времени бежать в замок. Грэм не может так долго оставаться беззащитным. Она должна привести помощников, иначе он умрет здесь, на лугу.

Собрав всю волю, Эвелин побежала к жеребцу. Но при ее приближении он испугался и попятился. Она перешла на шаг. Вытянув руку вперед, она забормотала что-то воркующим тоном, чтобы успокоить его.

Через минуту ей удалось приблизиться и ухватить поводья, но жеребец вздрогнул, рванулся и едва не вырвал их из ее опухших ладоней. Только безысходная решимость заставила Эвелин удержать поводья, когда все в ней кричало, что надо бросить их и бежать от коня как можно дальше.

— Помоги мне, — уговаривала она жеребца. — Ну пожалуйста, позволь мне сесть в седло.

Эвелин понимала, что страх, который она так явно испытывает, мешает животному успокоиться. И прежде чем конь успел вырваться, а она сама лишиться мужества, Эвелин ухватилась за луку, взлетела в седло, выпрямилась, покрепче взяла поводья и, посылая жеребца вперед, сразу ударила его каблуками в бока. Конь рванулся, она едва не вылетела из седла, но, полная решимости справиться, удержалась. Жеребец скакал все быстрее, вскоре они уже почти летели над землей, Эвелин приникла к его шее и молилась, чтобы не упасть.

— Быстрее, пожалуйста, быстрее, — шептала Эвелин, ей казалось, что сердце сейчас выскочит из груди.

Никогда в жизни она не испытывала такого страха. В памяти вспыхивали картины ее последней скачки в грозу и падения. Вспоминался страх смерти, страх того, что ее не найдут или что родственники отыщут ее разбитое тело на дне ущелья. Но усилием воли Эвелин отбросила страшные воспоминания и сосредоточилась на одном — как можно скорее позвать людей на помощь Грэму.


Ворота оставались открытыми, потому что Грэм был вне стен. Эвелин обхватила руками шею коня и все подгоняла его, продолжая криками призывать помощь. Ей было не до того, чтобы беречь связки, которые отзывались острой болью при каждом звуке.

Пролетев по мосту, она оказалась наконец во внутреннем дворе, куда выскочили Боуэн, Тиг и еще дюжина воинов, встревоженных ее криками.

Боуэн с Тигом бросились ей навстречу. Жеребец встал как вкопанный. Эвелин сидела с закрытыми глазами, мертвой хваткой вцепившись в шею коня, но из-за внезапной остановки вылетела из седла через его голову.

Падение было ужасным. Боль пронзила ее насквозь. Эвелин задохнулась и, распластавшись на земле, хватала ртом воздух.

Над ней склонились Боуэн и Тиг. Оба говорили сразу, и Эвелин не могла сфокусировать взгляд на их губах, чтобы хоть что-то разобрать. В голове стучала лишь одна мысль — надо скорее вернуться к Грэму!

— Грэм! — крикнула она, надеясь, что ее голос прорвется сквозь шум.

Боуэн наклонился ниже, обеими руками взял ее за плечи и заставил смотреть на него. Лицо его было страшным, глаза потемнели так, что Эвелин задрожала.

— Эвелин, скажи, что случилось! Ты ранена? Где Грэм?

— Арбалетчик, — прохрипела она, все еще не в состоянии вздохнуть как следует. — В Грэма выстрелили на лугу. Он упал и ударился головой. Мне пришлось оставить его. Я не могла его поднять. Пришлось оставить, чтобы привести помощь.

— Тихо, тихо, — успокаивающе прошептал Боуэн. — Ты сделала все правильно. Можешь встать? Ты ничего себе не сломала?

Не обращая внимания на боль во всем теле, Эвелин попыталась дотянуться до поводьев жеребца, который стоял рядом, фыркал, раздувал ноздри и прял ушами.

Тиг подхватил ее.

— Нет, Эвелин, ты останешься здесь. Скажи нам, где Грэм. Мы поедем за ним.

Боуэн уже отдавал приказы своим людям, которые садились в седла.

Эвелин не стала слушать Тига и оттолкнула его руку.

— Я сама покажу, — борясь с хрипотой, заявила она. — Пожалуйста, помогите ему!

Она попыталась сесть на лошадь, но сил оказалось мало. Боуэн подхватил ее. Эвелин решила, что он не позволит ехать, но вместо этого брат Грэма подтолкнул ее вверх и помог оказаться в седле.

Не задерживаясь ни секунды, она рванулась вперед — пронеслась мимо ворот, проскакала по мосту, не обращая внимания на боль, полетела по лугу, страшась, что, может быть, Грэм умирает как раз в эту минуту.

Теперь Эвелин лучше управляла своим жеребцом, вовремя придержала его, но все же не удержалась в седле и полетела на землю раньше, чем конь остановился. Вскочив с земли, она бросилась к неподвижно лежащему мужу и со страхом вгляделась в его лицо.

Подошли братья и с мрачными лицами осмотрели Грэма — рану на голове и стрелу, глубоко проникшую в его тело.

— Он жив! — с неистовой верой произнесла Эвелин.

Тиг поднял невестку и обнял, чтобы удержать на ногах.

— Конечно, жив, — успокоил он ее. — Мы отвезем его в крепость. Лекаря уже вызвали, он ждет в замке, чтобы обработать рану Грэма, когда мы его доставим. — Тиг твердой рукой отвел ее в сторону и, глядя прямо в глаза, объяснил: — Мы сделаем носилки и отнесем его домой. Не беспокойся. Я не хочу, чтобы ты снова садилась на его жеребца. Ты могла разбиться насмерть. Поедешь со мной, потому что пешком тебе не дойти.

Эвелин отчаянно замотала головой.

— Нет, я не оставлю его.

Тиг начал было спорить, но Эвелин отвернулась, чтобы не видеть, что именно он говорит, и поспешила к Грэму, которого воины осторожно перекладывали на самодельные носилки. Когда процессия двинулась с места, она встала рядом и взяла Грэма за руку.

Боуэн согласился с доводами Тига, настаивая, чтобы Эвелин вернулась в замок верхом, но она упрямо не желала оставить мужа даже на короткое время, пока процессия шла к замку.

Боуэн со вздохом сел на коня и взял поводья, чтобы отвести его в конюшню. Верховые воины окружили носилки, защищая своего лэрда со всех сторон. Эвелин не отставала и всю дорогу крепко держала Грэма за руку.

Ее пугала бледность мужа и то, что рана на голове продолжала кровоточить, а вид древка, торчащего из плеча, заставлял содрогаться. Даже если рана окажется несмертельной, через несколько дней он может погибнуть от лихорадки.

Путь до крепости казался бесконечным. Когда процессия достигла ворот, весь клан пришел в волнение. Рори встретила их красными от слез глазами. Отец Драммонд стоял рядом и не давал ей броситься к носилкам брата.

Эвелин было жаль девушку, но подойти и успокоить золовку она не могла. Сейчас главное — помочь Грэму, остальное не имело значения.

Воины понесли лэрда наверх, в его покои.

Эвелин проскользнула вперед и сдернула с кровати меховое покрывало. Потом быстро развела в камине огонь и зажгла все свечи, какие были в комнате.

Лекарем оказался еще совсем молодой человек, примерно того же возраста, что и отец Драммонд, по имени Найджел. Эвелин затрепетала, когда он вошел и начал осматривать Грэма. Она с сомнением спросила у Боуэна, способен ли такой молодой человек вылечить рану ее мужа. Боуэн заверил, что все будет хорошо, что этот молодой воин очень умелый лекарь. Его мать лечила всех в клане Монтгомери, но прошлой зимой умерла, однако передала сыну свое искусство.

Последней соломинкой для Эвелин оказалось появление Норы и Мэри, которые собрались помогать Найджелу.

— Нет! — резко выкрикнула она с намерением вытолкать женщин из комнаты. — Вон отсюда! Не смейте дотрагиваться до него. Убирайтесь обе! Оставьте моего мужа мне и его братьям! Никто не притронется к нему без моего разрешения. Клянусь, оторву голову всякому, кто меня ослушается.

Она пришла в такое волнение, что в конце концов Боуэн и Тиг приказали женщинам уйти из покоев лэрда.

Эвелин подошла к Найджелу, который прочищал рану Грэма, и заглянула ему в лицо.

— Почему он не приходит в себя? — с тревогой спросила она. — Рана глубокая? А как быть со стрелой?

— Миледи, еще рано что-нибудь говорить. Я полагаю, что рана на голове несерьезная, но чем дольше он остается без сознания, тем это тревожнее. Правда, надо извлечь стрелу, так что для него же лучше ничего не чувствовать, во всяком случае, пока я ее не выну.

Эвелин обхватила себя за плечи и с отчаянием посмотрела на Боуэна. Тот приобнял ее за плечо и слегка стиснул. Она обернулась, чтобы видеть его лицо.

— Все будет хорошо. Грэм и не такое выдерживал. Увидишь, он поправится.

Слезы, которые она так долго сдерживала, наконец хлынули из глаз. Изо рта Эвелин, царапая натруженное горло, вырвалось рыдание.

— Лучше тебе не смотреть, — не убирая руки с плеча Эвелин, сказал Боуэн. — Пусть Найджел делает свое дело. Посиди у огня, приди в себя. Ты очень сильно ушиблась сегодня. Когда закончит с Грэмом, он должен будет осмотреть и тебя.

Эвелин еле держалась ногах. Она дрожала от холода, но не хотела оставлять Грэма ни на минуту.

Тиг коснулся ее руки, и она медленно подняла на него взгляд.

— Пойдем, Эвелин. Ты столько перенесла сегодня. Не надо тебе смотреть, как Найджел будет вынимать стрелу. В такой момент Грэм может стать агрессивным и невольно причинить тебе вред.

Эвелин молча позволила отвести себя к очагу и усадить на скамью. Тиг взял покрывало с кровати и укутал ее плечи.

— Хочешь пить? — спросил он.

Эвелин не сразу поняла, о чем он спрашивает, потом отрицательно покачала головой. Она просто сидела и смотрела на мужа, пока Найджел занимался своим делом — удалял стрелу из его плеча. В какой-то момент Грэм, очевидно, пришел в себя, потому что Эвелин заметила некое движение, а Боуэн и Тиг бросились к нему и прижали к кровати. Эвелин закрыла ладонью рот, чтобы не закричать и тотчас не броситься к мужу. Грэм должен знать, что она рядом. Вдруг он подумает, что жена оставила его? Хуже того, вдруг посчитает, что именно она стоит за этим нападением?

Хриплый стон слетел с ее губ — наверное, громкий, потому что и Боуэн, и Тиг повернули к ней голову.

— Эвелин, он ненадолго очнулся, — сказал Боуэн. — Это хороший знак.

Искра надежды согрела ее. Эвелин плотнее завернулась в покрывало и стала смотреть, как Найджел убирает оперение стрелы и оставляет гладкое древко, чтобы протолкнуть его сквозь плечо Грэма. Конечно, останется сквозная рана, но она будет меньше, чем если тащить древко назад.

Эвелин стало знобить — наступала реакция на пережитое. Ее сильно трясло, зубы стучали. Она сама не знала, сколько времени просидела здесь, дрожа и раскачиваясь из стороны в сторону.

Наконец Найджел распрямился, в окровавленных руках он держал стрелу, извлеченную из плеча Грэма. Потом лекарь осторожно и медленно начал обрабатывать раны.

Боуэн с Тигом отошли от кровати и сели по обе стороны Эвелин, но чуть впереди, чтобы она могла видеть их губы.

— Тебе лучше? — с тревогой спросил Тиг.

Его слова не сразу дошли до ее сознания. Братья беспокойно переглянулись. Наконец Эвелин кивнула. Они заговорили о другом, но она даже не пыталась вникать в суть разговора, понимая, что у обоих много вопросов, которые нужно задать. С ужасом думала о том, что им рассказать.

Она прикрыла глаза. Как уйти от свалившегося на нее кошмара? Грэм не умрет! Он не может умереть!

Боуэн коснулся ее руки, но она сидела не двигаясь и не сводя глаз с кровати, на которой лежал муж.

Наконец Боуэн и Тиг поднялись и отошли. Эвелин проследила за ними взглядом и поняла, что они отдают распоряжения воинам. Отряд всадников отправится на поиски врага.

Кровь застыла у нее в жилах. Когда выяснится правда, войны не избежать.

Глава 36

Эвелин не согласилась оставить ложе Грэма. Не спала и не ела, а сидела рядом с мужем, пока он то приходил в себя, то снова терял сознание.

Боуэн и Тиг смирились и прекратили ее уговаривать. Непонятно, как она вообще держалась на ногах. Только сила воли помогала Эвелин оставаться у постели Грэма и ухаживать за ним.

Эвелин не позволила Найджелу осмотреть ее после падения с лошади. Она и сама видела, что вся покрыта синяками, но никаких переломов не чувствовала. Ныло все тело, каждое движение отдавалось болью, но она старалась не отходить от Грэма и кое-как справлялась с дурным самочувствием.

Может быть, люди здешнего клана решили, что на сей раз она окончательно рехнулась, но сейчас ей не было до этого дела. Она упрямо не пускала в комнату Грэма никого, кроме его братьев, Рори, отца Драммонда и Найджела.

Грэм принадлежал ей. Он был единственным, кто с самого начала относился к ней по-доброму, боролся за нее, а там, на холме, молил дать ему шанс, чтобы сделать ее счастливой. Возможно, не будь она так занята собственными несчастьями, Грэм не лежал бы сейчас в беспамятстве после ранения.

Эвелин чувствовала себя одновременно униженной и виноватой. Кто-то из ее клана пытался убить Грэма. Ни один человек из клана Монтгомери не совершал подобной низости. Они насмехались над ней, нагружали непосильной работой, но не пытались причинить ей настоящего вреда. Они не принимали ее, но ни один из этих людей не поднял на нее руку. А кто-то из ее клана совершил такое зло, что Эвелин хотелось плакать.

Солнце еще не встало, Эвелин, измученная и замерзшая, сидела у постели Грэма. Ей хотелось развести огонь в камине, но она боялась, что излишнее тепло может повредить Грэму, если у него начнется лихорадка.

Ночью он ненадолго очнулся и как будто ее узнал. Даже заговорил, но шевелил губами настолько слабо, что она ничего не смогла прочесть. Собственная глухота привела ее в отчаяние, она нагнулась над мужем, пытаясь заставить его говорить более четко, но он снова впал в забытье.

Эвелин положила руку ему на лоб — лоб был сухой и горячий. Ледяной страх сковал ей грудь. Она все время молилась, чтобы у него не началась лихорадка. Несколько раз за ночь ей пришлось обрабатывать и перевязывать его рану, чтобы та не покраснела и не опухла.

У Найджела, оказалось, легкая рука. Стежки плотно и чисто соединили края раны. Ушиб на голове не был обширным, и зашивать рану не потребовалось, но там образовалась большая шишка, и это очень беспокоило Эвелин. Уж она-то знала, какой вред может нанести удар по голове.

Эвелин из последних сил поднялась с кровати, чтобы намочить тряпицы, которыми она охлаждала лоб Грэма. Сейчас она казалась себе дряхлой старухой — с таким трудом давался ей каждый шаг — и даже двигалась как старуха: согнувшись, с кряхтением.

Пальцы неуклюже ухватились за кувшин, стоявший возле умывальника. Она намочила несколько полосок ткани. Выжала их и поспешила к кровати. Одну влажную тряпку положила Грэму на лоб, другими стала обтирать его тело.

Краешком глаза она заметила, как открылась дверь, и, быстро обернувшись, приготовилась к отпору, но тут же облегченно вздохнула — в комнату вошли Боуэн и Тиг.

— Как он? — спросил Боуэн, когда приблизился и встал так, чтобы Эвелин могла видеть его лицо.

— Лихорадка, — хрипло отозвалась она, продолжая обтирать грудь, плечи и шею Грэма, но ее собственные плечи поникли от отчаяния.

Тиг дотронулся до щеки Эвелин, чтобы она перевела на него взгляд.

— Нам надо поговорить с тобой. Мы должны знать, что произошло. Это важно. Мы не нашли никаких следов человека, который, по твоим словам, стрелял в Грэма.

Эвелин окаменела от страха. К тому же она не ела уже два дня и теперь чувствовала, как внутри образовался болезненный ком.

— Эвелин? — Боуэн нахмурился и опустился на колени рядом с кроватью, так что его лицо оказалось на одном уровне с ее лицом. — Ты чего-то боишься? Пойми, здесь ты в безопасности. Мы не допустим нападения на крепость.

— Меня страшит то, что я должна вам сказать, — прошептала Эвелин.

Она сжала в комок влажную тряпицу и стала вертеть ее в руках. Боуэн отобрал у нее тряпку и отложил в сторону, затем попытался согреть в своих ладонях ее ледяные пальцы.

Эвелин с усилием сглотнула. На ее глаза набежали слезы. То, что она сейчас скажет, разобьет ей сердце. Родные, которых она любила, пытались убить мужа, которого она тоже любит. Не будет мира между их кланами, ибо братья Грэма не допустят, чтобы такое злодеяние осталось безнаказанным. Они будут мстить, и начнется война. Король объявит оба клана вне закона, на них начнется охота, которая будет длиться до полного уничтожения.

Так легко было бы сказать, что она ничего не видела, но Эвелин не собиралась защищать клан, поступившийся честью. Они дали клятву перед Богом и королем. Подписали договор о преданности, а ее семья нарушила эту священную клятву.

Тиг подтащил стул и поставил рядом с Боуэном, чтобы тоже попасть в ее поле зрения. Тиг хмурился и напряженно вглядывался в лицо Эвелин.

— Ну так что? — требовательно заговорил Тиг. — Что тебе известно о нападении?

Эвелин глубоко вздохнула и посмотрела на братьев, ведь они могут возненавидеть ее, когда услышат признание.

— У человека, который стрелял в Грэма, были такие же ножны, какие заказал мой отец для своих воинов. На них есть особый орнамент, который, несомненно, является символом Армстронгов, их эмблемой.

Боуэн отшатнулся.

Эвелин моргнула, как будто он собирался ее ударить, и, закрыв глаза, стала ждать, стараясь сдержать дрожь.

Вдруг теплая рука взяла ее за подбородок и властно повернула в сторону Боуэна. Тиг был явно в смятении. Эвелин перевела взгляд на Боуэна и ждала, что он скажет. На его лице был написан гнев, поэтому Эвелин снова хотела закрыть глаза, но он тронул ее за плечо и заставил смотреть на себя.

— Боже мой! — воскликнул он. — Неужели ты думала, что я могу тебя ударить? — В его голосе звучало откровенное недоверие. — Думала, что я буду мстить тебе за дела твоих родственников?

Глаза Эвелин наполнились слезами, которые тут же покатились по щекам. Она подняла руку, чтобы смахнуть их, но Боуэн успел раньше — отняв руку от ее подбородка, он вытер влажные дорожки на ее лице. Эвелин посмотрела на Тига и поняла, что его потрясли не ее слова, а то, что она ждала от них немедленного наказания.

— Простите меня, — выговорила Эвелин, с трудом выталкивая слова из больного горла.

Боуэн глубоко вздохнул, посмотрел на брата и снова перевел взгляд на Эвелин.

— Ты уверена, что это был кто-то из людей твоего отца?

Эвелин кивнула.

— Я не видела его лица, на нем был боевой шлем. Воин прискакал от границы Армстронгов и вернулся туда же. Я не знаю, что он намеревался сделать. Когда я стала кричать и подняла меч Грэма, он остановился. Потом повернул коня и быстро поскакал к границе. Но я видела ножны из металла и кожи. Их носят только старшие командиры, только те, кто отличился в сражениях. Это дорогая вещь. Все хотят ее иметь.

Тиг отвернулся и выругался себе под нос так, чтобы Эвелин не разобрала слов.

— Что теперь будет? — сдавленным голосом спросила она. — Они совершили нападение. Если вы начнете мстить, договор будет нарушен и король объявит оба клана вне закона.

Боуэн погладил Эвелин по щеке, потом сказал:

— Самое важное, чтобы ты не боялась меня и Тига. Мы не причиним тебе зла. Ты проявила мужество, рассказав нам все, как было. Большинство людей в такой ситуации заявили бы, что ничего не видели. Мы ценим твою преданность Грэму и нашему клану. Никто не станет винить тебя за то, что совершил воин твоего отца.

Эвелин сжала губы в тонкую линию и, преодолевая боль в груди, сказала:

— Я не знаю, зачем они это сделали. Я никогда бы не поверила, что мой отец способен действовать бесчестно.

Тиг мрачно задумался.

— Мне вот что непонятно: если твой отец задумал убить Грэма, зачем тогда послал человека с предметом амуниции, который явно указывает на него как на солдата Армстронгов? Способ, которым этот человек действовал, показывает, что он старался не бросить подозрения на Армстронгов, а сам надел ножны, которые ты описала. Если бы твоему отцу не было дела до того, кто узнает о его намерениях, то почему он не выступил против нас целой армией? Зачем было наносить такой трусливый удар? Этому стрелку пришлось ждать в засаде не один день, пока выпадет подходящий случай.

Боуэн нахмурил лоб.

— Ты полагаешь, все было подстроено так, чтобы мы решили, будто на нас напали Армстронги?

Глаза Эвелин расширились.

— Кто мог сотворить такое?

— Любой, кого не устраивает объединение двух самых могучих кланов Шотландии, — ответил Тиг.

В сердце Эвелин проснулась надежда.

— Значит, ты думаешь, кто-то мог специально одеться, как солдат Армстронгов?

— Такое возможно, — согласился Боуэн. — Но как он мог получить эти ножны? Ты сама говорила, что они очень ценные и есть только у самых заслуженных воинов.

Эвелин закусила нижнюю губу и задумалась.

— Не знаю.

— Похоже, твоему отцу придется ответить на кое-какие вопросы, — сурово проговорил Тиг.

Эвелин нервно оглянулась на Грэма, глаза которого были по-прежнему закрыты.

— И что мы станем делать?

— Будем ждать, пока Грэм придет в себя и решит этот вопрос, — сказал Боуэн. — Тем временем усилим патрули на границе и пошлем отряд на поиски одинокого воина с ножнами с эмблемой Армстронгов.

— Хорошо, — согласился Тиг. — Когда Грэм сможет выслушать наш отчет, сам решит, как следует поступить. Договор о преданности — дело серьезное. Если твой отец нарушил его, быть войне. И король тут ничего не сможет поделать. Мы не потерпим предательства по отношению к нашему лэрду.

Эвелин опустила взгляд, но Боуэн коснулся ее руки, чтобы она посмотрела ему в лицо.

— Я знаю, как тебе больно, Эвелин. Это твой клан, твои близкие. Мы не нападем на них прямо сейчас только потому, что у нас появились сомнения. Но мы продолжим расследование и подождем решения Грэма. В любом случае он захочет выслушать твоего отца.

Эвелин кивнула:

— Это справедливо. Я не могу плохо думать о своем отце. Ему надо предоставить возможность защитить свое имя и честь.

— А тебе следует отдохнуть, Эвелин, — вмешался Тиг. — Все видят, что ты на пределе. У тебя совсем не осталось сил.

Эвелин упрямо покачала головой:

— Я не оставлю мужа. У него началась лихорадка. Сейчас особенно важно, чтобы я была рядом.

Боуэн вздохнул, но спорить не стал, потом поднялся, а с ним и Тиг, который поставил стул на прежнее место у окна.

— Нам надо идти и заняться этим делом. Когда Грэм очнется, сразу пошли за нами.

Эвелин кивнула в знак согласия и облегченно вздохнула, когда братья наконец удалились.

— Спешите и преуспейте, — шепнула она им вслед. — Грэм, я не хочу войны между нашими кланами.

Глава 37

Прошло целых два дня, прежде чем лихорадка Грэма пошла на спад. Эвелин оставалась затворницей рядом с ним. Сейчас она больше, чем прежде, боялась оказаться в гуще чужого клана. К этому времени они все должны уже знать, что нападение на ее мужа, возможно, подстроил лэрд Армстронгов. Вот и еще один повод ненавидеть ее, хотя едва ли он им действительно нужен.

Сон наконец одолел Эвелин, и перед рассветом она сидя задремала на кровати рядом с Грэмом. Он зашевелился, и она тотчас проснулась. Мягкий утренний свет сочился сквозь чуть раздвинутые меховые занавеси.

Муж открыл глаза. На лбу у него собрались капельки пота. Он стянул с себя покрывало, и Эвелин увидела, что все его тело в поту.

— Грэм! — воскликнула она, даже не зная, слышит ли он ее. — О, Грэм! — Горло у нее распухло и болело, хотя прошло уже несколько дней после нападения. Каждое слово давалось с трудом.

Она склонилась над ним, щупала, гладила по влажной коже — впервые за все время она не была сухой и горячей.

Его мутные глаза долго вглядывались в ее лицо. Наконец он нахмурился и спросил:

— Что случилось?

— А ты не помнишь? — в ответ спросила Эвелин.

Грэм, казалось, глубоко задумался. Вдруг краска бросилась ему в лицо, в глазах вспыхнул гнев. Он крепко схватил Эвелин за плечи, словно желая убедиться, что она цела.

— С тобой все в порядке? — требовательно произнес он. — Он тебя ранил? Что случилось, когда в меня попала стрела?

— Грэм, тебе нельзя двигать руками! — воскликнула Эвелин, сняла его левую руку со своего плеча и положила на постель.

В глазах Грэма мелькнула боль, он с недоумением посмотрел на повязку.

— Ответь, жена! Что с тобой произошло?

Эвелин коснулась его щеки, ласково провела вдоль суровой линии подбородка. Облегчение было так велико, что она испытывала настоящую слабость.

— Со мной все хорошо, — ответила она. — А вот ты нас всех напугал.

Он мрачно сдвинул брови.

— Как долго я тут лежу?

— Четыре дня. Это просто чудо, что лихорадка продлилась только четыре дня. У меня у самой однажды была лихорадка. Я думала, ты будешь болеть куда дольше.

Грэм тут же захотел встать, но Эвелин уперлась руками ему в грудь и с самым решительным видом уложила на постель.

— Тебе нельзя вставать! — как можно громче закричала она.

Грэм вздрогнул, удивленный силе ее голоса. Эвелин знала, что получилось громко, но хотела быть уверенной, что он услышит.

Грэм послушно откинулся на подушки и внимательно оглядел ее с ног до головы.

— Ты ужасно выглядишь. Ты сказала мне неправду? Тебя тоже ранили?

Его слова оказались последней каплей. Все навалилось на нее сразу: облегчение, крайняя усталость, страх. Но главное — облегчение. Сквозь слезы, застилавшие ей глаза, она увидела, что Грэм попытался сесть, снова уронил голову на подушки и что-то крикнул. В тот же миг в комнату вбежали его братья. Боуэн крепкими руками приподнял Эвелин с кровати. А она все тряслась от рыданий. Казалось, последние силы оставили ее в тот момент, когда она поняла, что Грэм поправится.

Тут еще кто-то обнял ее за талию и повел к скамье возле камина. Эвелин подняла голову и с изумлением увидела Нору, которая положила в камин несколько поленьев и развела огонь. Потом она обернулась и уставилась на Эвелин решительным взглядом.

— Вот и отлично, миледи. Ты, конечно, будешь кричать и гнать меня прочь из покоев лэрда, но у тебя уже не осталось сил, а потому я не сдвинусь с места. О тебе тоже надо кому-нибудь позаботиться. Сколько дней ты сидишь у постели лэрда, не ешь и не спишь? Болеешь, потому что сильно упала с лошади. И конечно, прошу прощения, выглядишь просто ужасно.

По щекам Эвелин покатились слезы. Она была так изнурена, что могла лишь сидеть и плакать — два человека за две минуты заявили ей, что она ужасно выглядит.

Нора стояла, уперев руки в бока, а Эвелин сидела и плакала. Убедившись, что Эвелин на нее смотрит, она продолжила свою речь:

— Я должна извиниться перед тобой. Мы все должны извиниться. Но сейчас на это нет времени. Важно, чтобы ты сама не заболела и чтобы за лэрдом хорошо присматривали.

Эвелин хотела возразить, но Нора подняла руки.

— Никто не говорит, что ты плохо за ним ухаживала. Я никогда не видела такой преданности. Он хорошо поправляется, а сейчас там, в постели, требует, чтобы ему рассказали, что с тобой произошло.

Эвелин попыталась обернуться, чтобы увидеть Грэма, но Нора поймала ее за руку, удержала на месте и сама села рядом.

— Нет, больше ты не будешь ухаживать за лэрдом. Он теперь быстро поправится. Теперь надо заняться тобой. Я вот что скажу, да так, чтобы он тоже слышал.

Эвелин с изумлением наблюдала за дерзким поведением бывшей домоправительницы.

— Ты больше не можешь продолжать жить так, как в эти дни. Тебе нужны пища и отдых. Надо, чтобы тебя осмотрели — вдруг ты нездорова? Позволь мне и другим женщинам помочь в уходе за лэрдом, или я попрошу братьев лэрда привязать тебя к кровати и сделаю это с благословения самого лэрда. А он согласится, как только узнает, до чего ты себя довела за последние дни.

Эвелин помрачнела.

— Боуэн и Тиг ни за что такого не сделают.

Нора приподняла бровь.

— Это их идея, миледи. Мы как раз поднимались сюда, чтобы помочь вам, когда услышали, что лэрд нас зовет на помощь. Братья лэрда знают, что с вас достаточно. Мы все это знаем. Я сама вызвалась пойти к вам. Я ведь ваша должница. Клянусь, мы не оступимся ни от вас, ни от лэрда.

— Почему ты переменилась ко мне? — с большим трудом из-за боли в горле спросила Эвелин, потирая шею.

Взгляд Норы смягчился и стал виноватым.

— Прости меня. Ничего бы не случилось, если бы мы тебя не выгнали. А ведь ты так отчаянно боролась за жизнь нашего лэрда. Не держала обиду. Мне стыдно за себя. Из нас двоих ты оказалась на высоте. Если ты дашь мне шанс исправить все дурное, что я наделала, клянусь, ты не пожалеешь.

Эвелин не могла поверить тому, что видит. Казалось, Нора говорит искренне. Весь ее облик выражал вину и сожаление, морщины на лице углубились.

— Я и правда голодна, — сказала наконец она.

Нора улыбнулась.

— Конечно, голодна. Несколько дней у тебя маковой росинки во рту не было. А теперь я хочу, чтобы ты спустилась со мной вниз. Мэри сейчас готовит тушеную оленину. А когда поешь, тебя отведут в баню, чтобы хорошенько отмокла в горячей воде и твое тело расслабилось. Потом тебя осмотрит Найджел. Надо убедиться, что у тебя нет ничего такого, чего не излечит крепкий сон. И вот тогда ты вернешься сюда и поспишь вместе с лэрдом. Но помни, если ты не будешь спать, прикажу запереть тебя в другой комнате. Если понадобится, я своими руками волью тебе в глотку сонное зелье.

Несмотря на боль в горле, Эвелин засмеялась. Решительный вид Норы рассмешил ее.

— Бедная ты девочка, — с сочувствием пробормотала Нора. — Ты все горло разодрала своими криками. Во всем замке было слышно, когда ты прискакала за помощью. Как только ты решилась сесть на этого жеребца? Он настоящий зверь, а ведь ты боишься лошадей. В замке все об этом только и говорят. Все знают, как отчаянно ты защищала нашего лэрда. Думаю, некоторые тебя теперь побаиваются.

Эвелин улыбнулась. Смешно, если и правда ее будут теперь бояться. Она вгляделась в лицо Норы.

Вот и пришел ее шанс, тот, которого она так ждала. Конечно, можно продолжать гневаться, не даровать им прощения, а можно стать выше обид и начать все сначала.

Эвелин взяла руку Норы и пожала.

— Благодарю. Баня и тушеная оленина — об этом можно только мечтать.

Нора помогла ей подняться, и Эвелин едва не повалилась на пол. Она стойко держалась, пока не поняла, что Грэм теперь может обойтись без нее, и тут силы оставили ее.

Обернувшись на мужа, она прочла в его глазах гнев и тревогу. Он сидел в постели, со всех сторон подоткнутый подушками. Братья были рядом, но его взгляд не отрывался от Эвелин.

— Подойди, — приказал он.

С помощью Норы Эвелин с подгибающимися коленями сумела приблизиться, но у нее так дрожали ноги, что она боялась упасть прямо на глазах у мужа.

Правой рукой он потянул ее вниз, и Эвелин присела на край кровати.

— Ты сделаешь все, что они скажут, — тоном приказа произнес он. — С этого момента ты будешь заниматься только собой и своим здоровьем. Ты поняла? Боуэн рассказал мне, как ты упала с лошади. Бог мой, девочка, о чем ты думала, когда лезла на этого зверя? А ведь ты боишься лошадей… Он мог тебя убить. — Грэм замолчал. Его грудь ходуном ходила от волнения, но глаза сверкали решимостью. — Иди вниз, поешь, потом, как сказала Нора, сходи в баню. И только тогда возвращайся сюда. Найджел тебя осмотрит. А потом будешь спать до тех пор, пока я не позволю тебе подняться с постели. В противном случае я дал разрешение Боуэну и Тигу сделать все, чтобы мой приказ был выполнен.

Глаза Эвелин широко распахнулись, но Грэм вдруг привлек ее к себе и крепко поцеловал, а когда отпустил, мысли Эвелин так смешались, что она с трудом понимала, что происходит.

— Теперь иди, — распорядился Грэм. — И возвращайся быстрее. Я хочу знать, что с тобой все в порядке.

Глава 38

Как только Эвелин вышла, Грэм повернулся к братьям:

— А теперь рассказывайте правду. Что с Эвелин? Она ранена, расшиблась?

— Я не знаю, — честно признался Тиг. — Твоя жена отказалась от любой помощи. Думала только о тебе и твоем здоровье. Она упала с твоего жеребца, но тут же встала, снова вскочила в седло и привела нас к тебе.

Грэм негромко выругался. В плече возникла резкая боль.

— Вы не должны были этого позволять. Сначала следовало позаботиться об Эвелин.

Боуэн расхохотался.

— Ты не видел свою маленькую женушку, брат. Перед ней вся крепость дрожала от страха. Она орала как сумасшедшая, когда кто-нибудь пытался войти к тебе в спальню. Не пускала никого, кроме меня, Тига, Рори, отца Драммонда и Найджела. А священника пустила лишь при условии, что он не станет давать тебе последнего причастия. Никому не позволялось даже мысли допустить, что ты не выживешь. То еще было зрелище.

— Ты нас всех напугал, — проворчал Тиг.

— Что произошло? — спросил Грэм. — Я помню все как в тумане. Помню, как закричала Эвелин. Я выхватил меч, обернулся и увидел, что приближается всадник. Помню, что пытался уклониться от стрелы, упал и стукнулся головой. Больше ничего не знаю.

— А дальше было вот что. Эвелин кричала так, как будто за ней гнались все демоны ада, и отпугнула стрелка. Потом схватила твой меч и приготовилась тебя защищать. Всадник убрался восвояси, а она вскочила на твоего жеребца и понеслась в крепость. Всю дорогу вопила, звала на помощь. Влетела на полном скаку в ворота, и тут твой конь сбросил ее через голову. Она проводила нас к тебе, мы уложили тебя на носилки, а Эвелин отказалась вернуться на лошади вместе с Боуэном и всю дорогу до крепости прошла пешком рядом с носилками. И с тех пор все время была рядом с тобой. Не ела, не спала. Не позволила лекарю осмотреть ее.

— Вот дурочка, — пробормотал Грэм. — Что бы я без нее делал? Я не могу ее потерять.

Он выпалил это не думая, хотя в ином случае промолчал бы о своих чувствах к Эвелин. Его приводила в ярость мысль о риске, которому она подвергалась. Страх не оставлял его с той минуты, когда он понял, как легко мог ее потерять. Боуэн и Тиг ничего не сказали в ответ, но Грэм прочел в их глазах понимание.

— Кто это сделал? Вы его выследили? — требовательным тоном произнес Грэм.

Младшие братья обменялись смущенными взглядами.

— Рассказывайте! — приказал Грэм.

— Для Эвелин эта история оказалась тяжелее, чем ты думаешь, — негромко сказал Боуэн.

У Грэма кровь застыла в жилах.

— Вы говорили, с ней ничего не случилось. Он напал на нее?

Боуэн покачал головой:

— Нет, все было, как мы сказали. Эвелин видела стрелка. И описала. Сообщила приметы.

— Возможные приметы, — вмешался Тиг.

Боуэн кивнул.

— Да. И теперь мы не знаем, как все это расценивать. Мы послали солдат обыскать окрестности. Усилили патрули на границах, чтобы обезопасить клан. Но не стали ничего предпринимать, основываясь на словах Эвелин, до тех пор пока не поговорим с тобой.

Грэм с недоумением покачал головой.

— Эвелин узнала стрелка, а вы ничего не предприняли?

Братья снова обменялись взглядами, а сердце Грэма сжалось от дурного предчувствия. Он был еще очень слаб, и его бесило то, что жена нуждается в помощи, а он валяется среди подушек и способен лишь слушать то, что говорят другие. Пожалуй, сам он сейчас не может и ложку поднести ко рту.

— Эвелин считает, что видела человека из своего клана, — бесстрастным тоном сообщил наконец Тиг.

Грэма как будто ударили по голове.

— Это она вам сказала?

Боуэн кивнул.

— Она была страшно расстроена, но не стала скрывать правду. Конечно, она боится последствий. Помнишь, вначале мы опасались, что Эвелин до конца не понимает всех обстоятельств вашего брака? Все она прекрасно понимает. Знает, что был подписан договор о преданности, что, если мы начнем войну, оба клана будут объявлены вне закона и за наши головы назначат награду.

— И все же она сказала правду, — задумчиво проговорил Грэм.

— Да, — пробормотал Тиг. — Я не стал бы ее винить, если бы она умолчала о том, что видела. Не уверен, что сам бы не промолчал, окажись я на ее месте.

— Удивительная девушка, — пробормотал Грэм.

— Точно, — согласился Боуэн. — Она проявила поразительную верность тебе.

Грэм ощутил прилив гордости. Он вдруг вспомнил, что перед выстрелом как раз умолял дать ему еще один шанс, просил не возвращаться в свой клан. Значит, она сделала свой выбор. Неистовая радость охватила его. Сил сразу прибавилось. Эвелин предпочла его собственному клану. Не стала лгать, чтобы защитить родственников. Поступила справедливо и сказала правду.

Но вместе с радостью к Грэму пришло осознание возникшего положения. Он помрачнел. Если Тэвис Армстронг приказал убить мужа своей дочери, это означало войну. Грэм не останется в стороне, не позволит угрожать своему клану. Он зальет землю кровью Армстронгов, а потом попробует уладить отношения с королем.

Но тогда он скорее всего потеряет любовь и преданность Эвелин. Как сможет она любить человека, уничтожившего ее семью? Грэм никогда не думал, что перед ним может встать подобный вопрос. Он не может допустить, чтобы его клану угрожала опасность, но если он принесет смерть семье Эвелин, разве она его простит?

Он закрыл глаза и откинул голову на подушку.

— Тут есть над чем подумать, — заметил Боуэн.

— Конечно, — буркнул Грэм. — Я не хочу ее терять. Не хочу, чтобы она смотрела на меня с ненавистью. Я этого не выдержу.

— Я тоже не хочу, чтобы она меня ненавидела, — тихо произнес Тиг. — Не хочу оказаться человеком, который уничтожит ее семью. Грэм, мне она нравится. Она столько всего перенесла. Ее унижали, насмехались над ней, заставляли до изнеможения работать, но она не озлобилась против нас. Сохранила тебе верность.

— Кто может сказать, что его жена принесла ради него столько жертв? — спросил Боуэн.

— Я могу, — сказал Грэм.

— Я хотел задать тебе тот же вопрос, который возник у Тига, когда Эвелин впервые рассказала нам о том, что видела.

Грэм вопросительно взглянул на брата.

— Продолжай.

— Тебе не кажется странным вот что: если Тэвис Армстронг намеревался тайно убить тебя, то зачем он послал для этого человека со всем известной эмблемой Армстронгов?

Тиг кивнул:

— Возможно, кто-то хотел, чтобы казалось, будто покушение на тебя совершили именно Армстронги. Смотри: даже если у стрелка ничего не получится, все равно начнется война между двумя кланами, то есть цель будет достигнута — мы больше не будем союзниками, пусть даже союзниками поневоле. А я уверен, очень многим не нравится, что самые могущественные кланы в горах объединили свои силы.

— Точно. Многие предпочли бы, чтобы мы оставались злейшими врагами и дрались между собой. Если бы мы захотели, то могли бы победить любой клан, ведь наша объединенная армия превосходит любую другую, даже армию короля. Для кого-то это весьма неприятно, — добавил Боуэн.

Грэм кивнул:

— В этом есть смысл. Тэвис Армстронг не глуп. Но, может, ему наплевать, что начнется война? Трудно сказать, что у него на уме, пока мы с ним все не обсудим.

— Так что будем делать? — спросил Тиг. — Ты не можешь сейчас воевать.

Грэму хотелось вскочить и начать готовить людей к бою, но он знал, что в теперешнем состоянии будет плохим вождем и плохим воином. Ждать не хотелось, но он понимал, что придется.

Однако он может отправить гонца к Армстронгу и потребовать встречи на нейтральной земле, только подождет еще несколько дней, пока не окрепнет. Если сформулировать задачу именно так, Тэвис не сможет отказаться. Он захочет узнать, как дела у дочери и зачем Грэм потребовал встречи.

Грэм сообщил братьям о своем решении и увидел в их глазах облегчение. Воевать они хотели не больше, чем сам Грэм. Тем не менее если за нападением на Грэма действительно стоит отец Эвелин, то война неизбежна. И тогда Эвелин будет для него потеряна.

Он поднял левую руку, чтобы проверить ее возможности. Плечо тотчас пронзила острая боль, у Грэма даже дыхание перехватило, и он уронил руку на покрывало.

— Глупо, — пробурчал Тиг. — Ты не поправишься, если не будешь беречь руку, и тогда от тебя не будет толку в бою. Не спеши, Грэм. Понятно, что тебе не хочется лежать здесь и лечиться, но придется.

— Да знаю я, знаю, — пробормотал Грэм. — Но мне это не нравится.

— Побудешь с Эвелин. Ей как раз требуются внимание и забота, — сказал Боуэн. — Ей тяжело сейчас.

Губы Грэма сжались в жесткую линию, прежде чем он сказал:

— Она ничем не станет заниматься, будет только отдыхать. Я прослежу за этим.

Дверь распахнулась, в комнату влетела Нора и сразу нашла взглядом Грэма.

— Что случилось? — встревоженно спросил он.

— Милорд, только не нервничайте. Найджел несет вашу жену сюда.

Грэм рванулся, чтобы встать, но Боуэн и Тиг навалились ему на плечи и прижали к подушке.

— Что случилось? — взревел Грэм.

— Наверное, она спит, — ответила Нора. — Она поела, потом мы отвели ее в баню и уложили в ванну. Бедная девочка то ли потеряла сознание, то ли заснула, но разбудить мы ее не смогли. Поэтому я завернула ее в простыню и позвала Найджела. Сейчас он несет ее наверх. А вот и он. Сюда, Найджел, неси ее на кровать к лэрду, а я уложу ее как следует. Позже я еще загляну проведать бедную девочку.

В дверях показался Найджел с Эвелин на руках. Она выглядела совсем невесомой и хрупкой.

У Грэма мурашки побежали по спине.

— Положите ее с этой стороны, — распорядился он. Ему хотелось, чтобы Эвелин оказалась между ним и стеной, где она будет в безопасности.

Боуэн и Тиг встали, помогли перетащить Эвелин, которая была полностью укрыта простыней, виднелось только лицо, через Грэма и осторожно опустили на кровать.

Нора выпроводила Найджела из комнаты и выразительно посмотрела на Боуэна и Тига. Грэм заметил особое выражение на ее лице и понял, что она желает всех удалить, потому что хочет сказать ему что-то наедине. Махнув братьям, он пообещал вскоре снова позвать их. Нора закрыла за ними дверь и повернула обеспокоенное лицо к Грэму, потом подошла к кровати и стала разматывать простыню вокруг Эвелин.

— Вы должны это видеть, лэрд, — бедная девочка в синяках с ног до головы. Когда мы раздели ее, чтобы уложить в ванну, я чуть не заплакала. Не знаю, как она терпела боль все эти дни и как ничего себе не сломала, когда упала с лошади.

Простыня сползла с обнаженного тела Эвелин, и Грэм резко выдохнул, а вдохнуть снова не смог.

О Боже! Все тело Эвелин было покрыто огромными багровыми синяками. На локтях и коленях виднелись ссадины с запекшейся кровью. Бедро было почти черным. На одном плече расползалось отвратительное желто-зеленое пятно. На ногах и руках тоже было множество кровоподтеков, царапин и следов от ушибов.

— Больше она ничего отдать вам не могла, — торжественным тоном произнесла Нора.

— Ты думаешь, я знал об этом? — в ярости спросил Грэм. — Думаешь, я позволил бы ей приносить такие жертвы? Черт возьми, да я привязал бы ее к кровати и насильно влил бы ей в глотку сонное зелье!

— Есть еще кое-что, — сказала Нора, не робея от его гнева. — Она так громко кричала, когда звала на помощь, и потом еще, когда выгоняла всех из вашей комнаты, что сорвала голос. Несколько дней ей лучше совсем не говорить. Я буду приносить ей горячий сидр для смягчения больного горла.

Грэм кивнул. Ему хотелось, чтобы она скорее ушла. Эвелин принадлежит только ему одному. Он обнимет ее, прижмет к себе, почувствует тепло ее тела. Когда она рядом, боль куда-то уходит.

Теперь он будет о ней заботиться. За эти дни Эвелин отдала ему все свои силы, ничего не оставив себе. Она решила свою судьбу, когда, как львица, бросилась его защищать и ухаживать за ним. Он просил Эвелин дать ему еще один шанс. Может быть, она уже приняла решение, а может, и нет, но теперь она принадлежит только ему. Никто и ничто не встанет между ними — ни ее семья, ни его клан. И он не отступит, будет бороться за свою жену, как за собственную жизнь.

Глава 39

Эвелин проспала остаток дня, ночь и добрую половину следующего дня. Грэм все время прижимал ее к себе здоровой рукой. Он то засыпал, то просыпался и старался как можно меньше двигаться, чтобы скорее выздороветь. Эвелин лежала рядом, он чувствовал ее тепло, вдыхал запах, и это вселяло покой в его душу. Она умиротворяла его и наполняла радостью жизни.

За все время Эвелин ни разу не пошевелилась, и он даже начал беспокоиться. Когда братья пришли навестить его, Грэм отправил их за Найджелом, а сам как следует накрыл ее простыней, которую принесла Нора, а сверху еще и меховым покрывалом, чтобы Эвелин не замерзла, если его не будет рядом.

Через минуту явился Найджел и хотел сразу размотать повязку на руке Грэма, чтобы осмотреть рану, но Грэм только отмахнулся.

— Я тебя вызвал не для себя. Меня беспокоит Эвелин. С тех пор как ты принес ее сюда вчера утром, она ни разу не пошевелилась. Она спит слишком долго. У нее очень глубокие ссадины. Вдруг она пострадала сильнее, чем мы все думаем?

Найджел перегнулся через Грэма и провел пальцем под носом у Эвелин, потом взялся за край покрывала.

— С вашего разрешения, лэрд.

Грэм бросил яростный взгляд на братьев. Те отвернулись. Грэм кивнул Найджелу. Лекарь осторожно сдвинул меховое покрывало, отогнул простыню и положил ладонь на грудь Эвелин. Увидев такое обилие синяков и ссадин на нежно-розовой коже, он нахмурился:

— Чудо, что она не свернула себе шею. Этот жеребец мог ее убить.

Грэм заскрипел зубами. Ему даже подумать было страшно о том, как близка к смерти была его жена. Собственная рана заботила его меньше, чем ушибы Эвелин и то, что она решилась сесть верхом на его коня. Он и представить себе не мог, сколько мужества потребовалось ей, чтобы преодолеть страх, ведь она боялась даже находиться рядом с лошадью, а тут ей пришлось сесть верхом и во весь опор лететь в крепость.

Как только она поправится, он серьезно поговорит с ней, чтобы она не смела больше рисковать собой.

— Думаю, лэрд, с ней все в порядке. Дыхание спокойное. Просто она очень крепко спит. Возможно, проспит всю ночь и следующее утро. Она почти не спала несколько дней и теперь очень нуждается в отдыхе. Постарайтесь ее не будить, пусть проснется сама.

— Конечно, я не стану ее будить, — пообещал Грэм. — Она будет спать рядом со мной сколько потребуется, чтобы хорошо отдохнуть.

Осторожно прикрыв Эвелин покрывалом, Найджел настоял на том, чтобы осмотреть рану Грэма. Затем тщательно ее промыл, оглядел швы, наложил новую повязку и закрепил ее полосками ткани, обмотав плечо.

— Ну что, уже можно смотреть? — нетерпеливо спросил Боуэн.

— Можно, — сказал Грэм.

Найджел ушел, а Боуэн и Тиг подтащили стул и скамью к постели Грэма, чтобы удобнее было говорить с братом.

Раздался стук в дверь. Грэм раздраженно выругался, но когда в комнату вошла Рори, смягчился и жестом пригласил подойти ближе.

— Грэм? — дрожащим голосом проговорила сестра.

— Иди сюда.

Рори подошла к кровати, с тревогой глядя на него. А увидев Эвелин, заплакала.

— Грэм, она поправится? Я видела все синяки и ссадины, когда Нора и Мэри раздевали ее в бане. А я и не знала. Она никого к себе не подпускала. Хотела, чтобы все занимались только тобой.

Грэм осторожно взял сестру за руку.

— Конечно, поправится. И очень быстро. Эту девушку нелегко одолеть. Если она что-то решила, ничто не собьет ее с пути.

Чтобы не волновать сестру, Грэм старался говорить легким тоном. За то время, что Эвелин провела в замке Монтгомери, Рори очень к ней привязалась, и сейчас Грэм видел, что она искренне тревожится о подруге.

— Здесь только что был Найджел. Он говорит, что Эвелин надо хорошо отдохнуть и восстановить силы, которые она потеряла, ухаживая за мной. Я не позволю ей встать, пока она снова не будет весела и здорова.

Рори кивнула в знак одобрения, потом встала на колени перед кроватью и взяла брата за руку.

— А ты? Ты тоже поправишься? Мне никогда не было так страшно. Я даже не знала, выживешь ты или нет.

Грэм стиснул ее руку, а Боуэн погладил по голове.

— Это всего-навсего царапина, — жизнерадостным тоном заявил Боуэн. — Видел я раны и похуже, чем эта пустяковина.

Грэм сверкнул на него глазами.

— Как твои уроки? — спросил Тиг, направляя разговор на более приятную тему.

На лице Рори расцвела счастливая улыбка, глаза заблестели. Она едва не подскочила на месте.

— Я учусь! Отец Драммонд говорит, что я очень способная из всех его учеников. Он говорит, я быстро научусь читать и писать.

Грэм улыбнулся.

— Ну, тогда ты сама будешь вести все записи в клане.

Рори восторженно закивала.

— А что же мы будем без тебя делать, Рори? — поддразнивающим тоном произнес Боуэн. — Однажды ты выйдешь замуж и уедешь, и у нас не останется никого, кто станет просвещать наши примитивные мозги.

Рори помрачнела, по лицу промелькнула тень.

— Я никогда не уеду отсюда. Не хочу выходить замуж. Мне и здесь хорошо, с вами. Мне же не придется уезжать, да, Грэм?

Грэм с досадой посмотрел на Боуэна.

— Конечно, нет, милая. Ты будешь жить здесь сколько захочешь.

Рори облегченно вздохнула и вскочила на ноги.

— Мне надо идти. Отец Драммонд ждет. Думаю, он дает мне столько заданий, чтобы я меньше беспокоилась из-за тебя и Эвелин.

— Неплохая мысль, — сказал Грэм. — Тебе не о чем тревожиться. Мы с Эвелин скоро оба будем здоровы.

Рори наклонилась поцеловать Грэма в щеку, еще раз внимательно оглядела Эвелин и выскочила из комнаты.

— Два дня, — сказал Грэм, когда дверь за сестрой захлопнулась.

Брови Тига поползли вверх.

— Два дня на что? — спросил он.

— Два дня я еще жду, а потом отправлю гонца к Тэвису Армстронгу.

Боуэн покачал головой:

— Ты не поправишься к этому сроку.

Грэм пожал плечами.

— Это дело нельзя откладывать. День-два придется ждать ответа от Армстронга, потом еще несколько дней уйдет на подготовку встречи, то есть я буду выздоравливать уже почти две недели. Мы должны докопаться до сути этого дела независимо от того, поправлюсь я окончательно или нет.

Тиг вздохнул, но кивнул в знак согласия.

— Пошлите ко мне отца Драммонда. Я продиктую ему послание. Потом выберите подходящего воина, пусть он под флагом перемирия отправляется к Армстронгам и доставит его.

— Сам поеду, — кратко ответил Боуэн.

— И я с тобой, — вставил Тиг.

— Ни один из вас не поедет. Вы оба нужны в крепости. Первая наша задача — охранять клан и надежно защищать стены. Найдите еще кого-нибудь.

Боуэну приказ не понравился, но спорить он не стал.

В дверь снова постучали — явилась Нора с едой для Грэма.

— Я принесла на двоих, — сказала она, приближаясь с подносом к кровати. — Но если малышка еще спит, не стоит ее будить. Как только она проснется, я что-нибудь принесу.

— Благодарю, — сказал Грэм. — Я так голоден, что поем за двоих.

Нора просияла.

— Это добрый знак, лэрд. Хороший аппетит — признак скорого выздоровления. Вы теперь быстро встанете на ноги.

Эвелин заворочалась. Грэм застыл без движения. Она пошевелилась в первый раз с тех пор, как ее уложили в постель. Не открывая глаз, она перевернулась на живот и отвернулась от Грэма. Покрывало соскользнуло с ее плеча. Грэм быстро прикрыл его, расстроенный приступом острой боли, возникшей от такого простого движения.

Тиг и Боуэн встали, заявив, что зайдут позднее, чтобы еще раз обсудить дело Армстронгов. Боуэн сказал, что пошлет наверх отца Драммонда, когда Грэм поест.

Нора захлопотала вокруг Грэма, устраивая его поудобнее и устанавливая перед ним поднос с едой, потом, с искренним беспокойством посмотрев на Эвелин, уже хотела было уйти, но оглянулась на Грэма, явно желая что-то сказать.

— Говори, — сдерживая раздражение, велел Грэм. Сейчас ему больше всего хотелось остаться наедине с Эвелин и в тишине обдумать возникшую проблему.

— Я уже извинялась перед госпожой, — потупив голову, начала Нора, — но, думаю, надо попросить прощения и у вас, лэрд. Я вела себя непростительно. Найдется ли в вашем сердце милосердие, чтобы простить глупую старую женщину? Мне стыдно, что я поощряла злобу против малышки, у которой такое стойкое доброе сердце.

Грэм улыбнулся. Его позабавило такое описание характера Эвелин, ведь оно было справедливо. Конечно, он очень сердится на Нору и других женщин, но сейчас она все делает, чтобы загладить свою вину.

— Мне не нравится, как ты и другие вели себя по отношению к моей жене, — суровым тоном заявил Грэм. — Вы причинили ей много страданий. Более того, из-за вас она даже хотела вернуться к своим родным.

Нора в расстройстве всплеснула руками.

— Я не хочу ее отпускать, — успокаиваясь, продолжил Грэм. — Она значит для меня очень много и останется здесь навсегда. Так что смотри, чтобы твое доброе отношение к ней сохранилось, более того, объясни другим, что они должны относиться к ней так же, как и ты теперь. Больше я не прощу ни одной нанесенной ей обиды.

Нора кивнула и поклонилась.

— Благодарю, лэрд. Ни вы, ни малышка не будете разочарованы.

Грэм жестом отослал ее прочь, а сам опустил взгляд на спутанные волосы Эвелин и ее умиротворенное лицо. Темные ресницы отбрасывали тень на порозовевшие щеки. Губы были слегка приоткрыты.

Грэм не сдержался и прикоснулся к ней. Дотянулся до щеки и погладил. Убрал золотистые пряди от лица и нежно провел по ним рукой.

— Я люблю тебя, Эвелин, — прошептал он, понимая, что она не может его услышать. — Я знаю, когда-нибудь ты услышишь меня и поймешь, что я тебя люблю так сильно, как мужчина способен любить женщину.

Глава 40

Когда Эвелин проснулась, она долго не могла разобраться, что с ней происходит, пока не поняла, что лежит в постели рядом с Грэмом и что умирает от голода. Рывком она села. Все тело запротестовало против столь резкого движения. Она повернулась к окну, подставив лицо под яркие солнечные лучи. Должно быть, уже полдень.

Повернувшись к Грэму, Эвелин собралась взглянуть на его рану, но увидела, что он не спит, а испытующе смотрит на нее. Она подняла руку к его плечу, но Грэм перехватил ее и поднес к своей груди.

— Ты… — Эвелин закашлялась и попробовала заговорить снова. Горло уже не болело, но слова звучали хрипло и вырывались с трудом. — Ты хорошо себя чувствуешь? — наконец спросила она. — Сильно болит? Позвать Найджела?

Грэм притянул ее к своей груди. Лицо Эвелин почти уткнулось в повязку.

— Сейчас важно, как ты себя чувствуешь, — заявил он. — У тебя что-нибудь болит? Усталость прошла? Может быть, стоит еще отдохнуть?

Эвелин покачала головой.

— Сколько времени я проспала?

Грэм улыбнулся:

— Два дня.

— Два дня! — воскликнула Эвелин.

Грэм усмехнулся и кивнул.

Эвелин отстранилась и всплеснула руками.

— Два дня! Какой позор! А кто за тобой ухаживал эти два дня?

Он приложил пальцы к ее губам.

— Ты была до предела измотана. У тебя столько ссадин и синяков! Я очень сержусь на тебя за то, что ты так рисковала. Ты могла погибнуть или переломать себе все кости. Теперь ты должна отдыхать и хорошо есть.

— А ты? Как твоя рана? — с тревогой спросила она. — Лихорадка прошла?

— Мое состояние значительно лучше, чем твое, — сказал Грэм. — Иди ко мне. Я хочу подержать тебя в руках.

Смущенная таким открытым проявлением чувств, Эвелин не спорила и позволила Грэму крепко обнять себя. Он притянул ее к себе и здоровой рукой так сильно прижал, что она почти задохнулась. Потом поцеловал в лоб и убрал волосы от лица. Эвелин ощутила полный покой, удовлетворенно вздохнула и уткнулась в его большое горячее тело. Как прекрасно валяться в постели среди бела дня, прячась в объятиях мужа! Эвелин почти задремала, когда он слегка отодвинул ее, чтобы она видела его губы.

— Нам нужно кое-что обсудить.

У Эвелин опустились уголки губ. Она потупила взгляд. Должно быть, Боуэн и Тиг рассказали своему лэрду о том, что она видела.

Грэм пальцами приподнял ее подбородок.

— Ты ведь понимаешь, что я должен выяснить, исходит ли нападение от твоего клана.

Эвелин неохотно кивнула.

— Я сделаю все, чтобы избежать конфликта с твоей семьей. Но ты должна понимать, что я не могу оставить эту историю без ответа.

— Я знаю, — прошептала она с болью в сердце от того, что может последовать.

— Ложись рядом. Не будем пока думать о неприятном.

Эвелин снова скользнула в объятия Грэма и прикрыла глаза, наслаждаясь его близостью. Никто не знает, что принесет завтрашний день, но сегодня она отдохнет в объятиях мужа, делая вид, что такая простая вещь, как любовь, способна перебросить мост через бездну ненависти, накопленной за десятилетия.


Перекусив вместе с Грэмом в постели, Эвелин решила встать. Есть больше не хотелось, а потому можно было заняться другими неотложными нуждами — сходить в баню, прогуляться, чтобы размять затекшие мышцы.

Эвелин как раз думала, как бы все это изложить Грэму, который настаивал, чтобы она оставалась в постели, как вдруг заметила, что муж с кем-то разговаривает, и прочла по его губам, что он велит этому человеку оставаться за дверью, пока жена лэрда не приведет себя в порядок.

Щеки Эвелин вспыхнули — человек за дверью наверняка понимает, что на ней сейчас ничего нет. Грэм похлопал ее по ягодицам и жестом показал, что надо одеться.

Она выскользнула из постели, расставшись с теплом его тела и меховых покрывал, и быстро надела простое повседневное платье. Потом взялась расчесывать спутанные кудри и хотела отойти в дальний угол, но тут в комнату вошли Боуэн и Тиг в сопровождении отца Драммонда. Священник нес свиток, перо и чернильницу. Эвелин поняла, что Грэм собирается диктовать послание к ее отцу.

Приблизившись к Грэму, она коснулась его руки:

— Я спущусь вниз и глотну свежего воздуха. Мне хочется размяться.

Грэм внимательно посмотрел на нее, вздохнул и, наконец, кивнул в знак согласия.

— Не уходи далеко. Когда я закончу с братьями и отцом Драммондом, то пошлю за тобой.

Эвелин кивнула. На душе стало тяжело. Ей не хотелось быть рядом, когда Грэм примется сочинять свое послание, ведь оно может привести к войне между двумя кланами, которые она считала своими. Но Грэму она сказала почти правду — ей действительно хотелось уйти из душной комнаты хотя бы ненадолго.

Спускаясь по лестнице, Эвелин потянулась и подвигала плечами, чтобы размять мускулы. Она поела совсем недавно, но все равно отправилась в кухню поискать хлеба или сыра, поскольку все еще была голодна.

Мэри с готовностью бросилась ей на помощь, но прежде спросила, знает ли лэрд, что его супруга спустилась вниз. Эвелин с благодарностью приняла хлеб и сыр, поболтала минуту с Мэри и вышла во внутренний двор.

Солнце уже скрылось за горизонтом, на землю быстро опускались сумерки. Все было расцвечено розово-серыми тонами. Люди разошлись по своим хижинам и готовились к ужину. Вокруг царил мир, наступило время собираться за столом, обсуждать события дня и рассказывать байки.

Факелы, освещавшие сторожевую башню, отбрасывали длинные тени на стены крепости. Эвелин прикрыла глаза и втянула душистый весенний воздух.

Она знала, что это спокойствие обманчиво. Воины Монтгомери готовятся к войне.

Земля задрожала у нее под ногами. Эвелин обернулась и успела увидеть, что к воротам крепости во весь опор скачет посыльный. Его плечи укрывал плащ цветов Монтгомери, а к гриве лошади был привязан белый флаг перемирия.

По спине Эвелин пробежал холодок. Живот скрутило спазмом, и она пожалела, что съела хлеб и сыр, предложенный Мэри.

Кто-то коснулся ее плеча, и она подпрыгнула от неожиданности, обернулась и в тускнеющем свете дня увидела Кирстен.

— Простите, что напугала вас, миледи.

Эвелин отступила на шаг, но не сводила глаз с лица служанки, чтобы понять все, что та скажет.

— Когда узнала, что вы проснулись, я пошла вас искать. Вчера горячая вода немного уняла боль, и я решила снова приготовить ванну в бане.

Эвелин удивило это предложение оливковой ветви от женщины, которая принесла ей столько страданий. Казалось, Кирстен говорит искренне, более того, она выглядела раскаявшейся.

— Это самое малое, что я могу для вас сделать, — печально сказала Кирстен. — Я вас сильно обидела и хочу получить прощение за свои грехи.

Эвелин, понимая, что это еще одна возможность навести мосты между кланами, кивнула, а Кирстен с облегчением улыбнулась.

— Пойдемте со мной. Обогнем крепость. Так короче, чем через главный зал, в котором сейчас много людей собрались на ужин. Я пошлю кого-нибудь в покои лэрда сказать, где вы находитесь, чтобы он не тревожился.

— Благодарю, — сказала Эвелин со слабой улыбкой. — Горячая ванна — как раз то, что мне сейчас нужно. Я слишком долго спала, и все тело затекло.

Кирстен взяла Эвелин под руку и повела по опустевшему двору в обход дома по направлению к бане. Они были в узком проходе между каменной отмосткой замка и внешней стеной, когда им навстречу кто-то шагнул из тени.

Эвелин хотела крикнуть, чтобы предупредить Кирстен, но удар кулака в челюсть свалил ее с ног. Она была так потрясена, что закрыла лицо руками и осталась лежать на каменных плитах.

Незнакомец нагнулся, запустил пальцы ей в волосы, потянул вверх, заставляя подняться с плит, и не успела она уклониться, как он ударил ее в висок. Голова взорвалась невыносимой болью. В глазах потемнело. Мир исчез.

Глава 41

Грэм хмурился. Прошло несколько долгих минут с тех пор, как он послал Боуэна за Эвелин. Беспокойство его нарастало. Он поднялся с постели, осторожно двигая раненым плечом в тугой повязке. Рука болела, но двигалась, хотя и не быстро, и, что еще важнее, рана затянулась. Через несколько дней можно будет снять швы.

Голова у него по-прежнему болела, но громадная шишка потихоньку рассасывалась, и теперь на месте раны осталась лишь небольшая ссадина.

Ему срочно требовалось вымыться. Удивительно, как Эвелин могла так долго оставаться с ним рядом. Наверное, от него разит, как от дохлого пса. Скорее всего жена сейчас в бане. Пару дней назад она хорошенько там отмокла, но ее царапины, наверное, до сих пор саднят.

Решив подождать еще немного, прежде чем выяснять, куда она делась, Грэм тоже взялся за мытье. В тазу были горячая вода и мочалка. Он даже воспользовался душистым мылом Эвелин, чтобы избавиться от отвратительного запаха пота, крови и болезни.

После мытья Грэм почувствовал, что бодрость к нему вернулась, надел чистую одежду и решил сам поискать жену. Неплохо будет захватить ее врасплох в лохани с горячей водой, обнаженную и разнеженную. Пусть он еще не готов к любви, да и его маленькая женушка тоже, но Грэм был не против побаловать себя прекрасным зрелищем.

Усмехнувшись, он стал спускаться по лестнице, намеренно выбросив из головы мысли о послании Армстронгам. Нет смысла об этом думать сейчас. Армстронг либо ответит, либо нет. Сейчас можно только ждать, будет Тэвис Армстронг вести себя честно или станет предателем.

В главном зале было удивительно пусто, а ведь наступило время ужина. Грэм с тревогой отметил, что столы уже накрыты, а на некоторых тарелках пища наполовину съедена. Создавалось впечатление, что зал опустел внезапно, прямо посреди ужина.

— Боуэн! Тиг!

Ответа не было. Грэм заторопился к заднему ходу. Сейчас он больше всего хотел убедиться, что с Эвелин все в порядке. Выскочив из зала, он бегом бросился к бане и едва не столкнулся с Тигом, который как раз выбежал оттуда.

Грэм схватил брата за плечо, не обращая внимания на острую боль от такого резкого движения.

— Что случилось? — свирепо проревел он. — Где Эвелин?

— Не знаю, — угрюмо ответил Тиг. — Мы как раз ее ищем.

— Что? — взревел Грэм. — Почему никто не позвал меня? Почему никто ничего не сказал?

— Мы только что выяснили, что ее нет, — объяснил Тиг. — Я как раз шел к тебе. Боуэн и все остальные прочесывают крепость и местность вокруг замка. Ищут Эвелин.

— Расскажи мне все, — потребовал Грэм. — Когда ее видели в последний раз? Кто видел? Как давно ее нет?

— Она приходила на кухню. Там несколько минут поговорила с Мэри. Мэри дала ей хлеба и сыра, и Эвелин вышла из кухни. После этого ее никто не видел. Рори сейчас ищет наверху. Женщины ведут поиски вокруг замка, а воины обыскивают весь внешний периметр. Мы послали к отрядам, патрулирующим границы. Может, они что-нибудь видели. Мы найдем ее, Грэм. Не могла она далеко уйти.

— Люди просто так не исчезают! — Грэм был в ярости. — Я хочу поговорить с людьми клана, со всеми до единого человека. Кто-то должен был ее видеть. Больше того, кто-то должен знать, что с ней случилось.


Эвелин пришла в себя и почувствовала, что задыхается. С ней творился какой-то кошмар. Ее подбрасывало вверх-вниз. Земля раскачивалась перед глазами, то возникая, то вновь пропадая из поля зрения.

В конце концов она поняла, что лежит лицом вниз на лошади. Во всяком случае, человек, на коленях у которого она находилась, сидел верхом, а ее тело было переброшено через него, как мешок с ячменем.

Ее тошнило, она пыталась изо всех сил сдержать рвотный позыв. Постоянная тряска ухудшала положение, Эвелин ничего не могла с этим поделать. Но тут благословенное беспамятство накрыло ее.

Во второй раз Эвелин очнулась в кромешной тьме. Она понятия не имела, сколько времени провела без сознания и где сейчас находится. Удушающе пахло гнилью и плесенью. Она чувствовала запах земли, грязи, но ничего не видела. Попыталась было поднести руку к лицу и с ужасом обнаружила, что ее руки прикованы к влажной каменной стене. В панике Эвелин попробовала встать, но оказалось, что на ногах тяжелые железные кандалы. О Боже, она в темнице!

Зачем кто-то упрятал ее в темницу?

Эвелин постаралась вспомнить, что было перед тем, как она сюда попала. Мысли расплывались. Она поговорила с Мэри, съела хлеб и сыр и вышла во двор на свежий воздух, а потом Кирстен… Она вспомнила! С отвращением Эвелин восстановила в памяти, как Кирстен повела ее в баню. Они шли в обход дома. Когда злоумышленник нанес ей удар по лицу, с ней была Кирстен. При этом Кирстен не бросилась к ней и даже не позвала на помощь.

Эвелин подняла руки, насколько позволяла цепь, и попыталась согреть ледяные пальцы, а потом закричала изо всех сил. Она кричала и кричала, забыв о больном горле, и в конце концов сама уже не знала, остался ли у нее голос.

Вдруг вдалеке возник огонек. Не веря своим глазам, Эвелин подалась вперед. Может быть, свет ей только привиделся? Но нет, источник света приближался, и наконец она разглядела силуэт мужчины с факелом в руках.

В висках стучало. После двух ударов голова сильно болела. Сердце готово было выскочить из груди. Эвелин подтянула ноги к груди, чтобы хоть как-то защититься.

Незнакомец выдвинул факел вперед. Свет почти ослепил Эвелин, заставил отшатнуться и прикрыть глаза рукой.

Он отбросил ее руку и вывернул так, что Эвелин закричала. Потом он запустил пальцы ей в волосы и потянул вверх. Ее лицо оказалось совсем близко к его лицу, и она узнала своего мучителя.

Страх сковал ее тело. Она знала, что Йен Макхью способен на любое злодеяние. С годами ужас перед этим человеком становился все сильнее, и теперь Эвелин считала его воплощением самого дьявола. Но, как ни странно, сейчас, когда она находилась в полной его власти, он показался ей меньше ростом и… ничтожнее. Был он малорослым и каким-то неосновательным, не то что обычные воины. Почему же несколько лет назад он казался ей великаном?

Может быть, он представлялся ей таким огромным потому, что умел говорить высокопарно и она так страшно его боялась? А возможно, наоборот: паника побудила ее к сопротивлению. Она не позволит этому злобному ублюдку запугать ее, как ему удавалось в юности. Вероятно, время, проведенное с Грэмом в его клане, разбудило силы, которые дремали в ней, пока она пребывала в уютной безопасности собственной семьи. В клане Монтгомери ей пришлось бороться за место под солнцем, за уважение и признание членов клана. И она гордилась, что всего добилась сама.

— Я слышал, как ты всех надула, — произнес Йен. На его губах блестела слюна, лицо покраснело и в свете факела выглядело багровым. Он сунул факел в скобу над головой у Эвелин и рывком поднял ее так, что ей пришлось встать на цыпочки. Теперь ее лицо оказалось в нескольких дюймах от лица Йена.

И в этот момент она увидела отца Йена, Патрика Макхью, который стоял в дальнем углу, в тени. Выглядел он так, словно ему не нравилось происходящее и он не желал принимать в этом участия. Заметив, что Эвелин на него смотрит, Патрик попятился и скрылся в темноте.

У Эвелин оборвалось сердце. Если в деле замешан и отец Йена, может ли она на что-то надеяться? Казалось, Патрик сам боится своего сына, а это уж совсем непонятно. Он намного крупнее и сильнее Йена, и он воин. Разве воин потерпит угрозы от сына?

Йен тряхнул ее, и Эвелин перевела на него взгляд. Глаза мужчины сверкали ненавистью. Он как будто сошел с ума, рехнулся по-настоящему.

— Решила оставить меня в дураках? Изображала из себя полоумную, чтобы не идти за меня, а сама потом вышла за Монтгомери! Я этого не допущу. Макхью и Армстронги должны были заключить союз. Мы стали бы непобедимы! Ты заплатишь за свой обман, Эвелин Армстронг! Никто безнаказанно не обведет меня вокруг пальца!

— Нет, — выпалила Эвелин, прерывая его тираду, — теперь я Эвелин Монтгомери!

Зрачки Йена расширились.

— Значит, наша простушка заговорила! Кирстен сообщила мне, что после свадьбы у тебя сразу развязался язык. Интересно будет посмотреть, как ягненок превращается в тигрицу. Думаю, новая, расхрабрившаяся Эвелин мне понравится больше, чем бледное, худосочное существо, дрожавшее при моем появлении. Сломать эту новую Эвелин будет куда забавнее.

— Зачем ты все это делаешь? — во весь голос спросила Эвелин. — Знай, что Грэм убьет тебя. — Ее взгляд метнулся туда, где, как ей было известно, скрывался Патрик Макхью. — Он всех вас убьет.

Йен ухмыльнулся, и от этой ухмылки у Эвелин по спине побежали мурашки.

— Он никогда не узнает, где ты. А твой отец? Скорее всего он сейчас одержим местью и готовится к войне с Монтгомери.

Эвелин охватил подлинный ужас.

— Что ты сделал? — с трудом выговорила она.

— Ему не понравится, что молодая жена Грэма Монтгомери куда-то исчезла. А самим Монтгомери не понравится, что на их лэрда покушался человек с эмблемой Армстронгов. И как ты думаешь, что случится, когда два клана сойдутся лоб в лоб?

— Значит, это ты выпустил стрелу в Грэма? — с ужасом выдохнула Эвелин.

— Ну, не совсем. Это был мой человек. — Йен пожал плечами. — А это то же самое. Результат тот же. Никакого мира не будет, не будет союза Армстронгов с Монтгомери. Они займутся истреблением друг друга, и король объявит их вне закона. Они не смогут угрожать другим кланам. Вместо этого мы перебьем их по одному да еще получим щедрую награду за их головы. Когда я с этим управлюсь, Макхью станет самым могущественным кланом в горах Шотландии.

— Ты сумасшедший, — сказала Эвелин. — Я притворялась сумасшедшей, а у тебя и правда ум зашел за разум.

Он ударил ее наотмашь по лицу. Голова Эвелин мотнулась назад. Второй рукой он все еще крепко держал ее за волосы, так что деться ей было некуда.

Потом Макхью снова повернул ее лицом к себе, чтобы она смотрела прямо ему в глаза.

— Тебя, Эвелин, все будут считать мертвой. Ведь никто тебя не найдет. Никто не услышит твоих криков. Ты будешь моей игрушкой, когда мне вздумается развлечься. Со временем ты научишься ценить любое внимание, которое я соизволю тебе оказать.

— Никогда! — выпалила она.

Он придвинул ее лицо еще ближе к себе и вдруг впился в ее губы. Поцелуй был грубым, варварским. Казалось, Макхью хотел ее наказать. Эвелин задохнулась. Она пыталась просунуть руки между ними, чтобы оттолкнуть Йена, но длина цепи не позволила ей этого сделать.

Поцелуй становился настойчивее. Когда Эвелин ощутила его язык у себя во рту, она решилась прекратить эту навязанную близость и укусила Макхью. Тот в бешенстве отшвырнул ее, вытер губы и посмотрел на окровавленную ладонь.

На этот раз, ударив Эвелин, он отпустил ее волосы, и она рухнула на пол. Натянувшиеся цепи едва не вырвали руки из суставов. Все тело пронзила острая боль.

— Не прикасайся ко мне! — закричала она изо всех оставшихся сил.

Губы Макхью скривились в мерзкой ухмылке. Нависнув над ней, он сказал:

— Я сделаю куда больше, чем просто прикоснусь к тебе, Эвелин. Теперь ты принадлежишь мне. Будешь хорошей девочкой, и я стану часто к тебе приходить. Иногда буду даже вспоминать, что тебе нужны еда и питье.

Он вытащил факел из скобы на стене и ушел, унося с собой свет.

Полная тьма окружила Эвелин в маленькой душной комнатке, а с ней пришло отчаяние, полное, беспросветное, заполняющее всю душу.

Нет, она не позволит себе лишиться надежды. Грэм найдет ее. Она верит в своего мужа. Ей хватит сил дождаться его.

Глава 42

Горизонт уже посветлел, когда Грэм собрал весь клан во дворе замка. Гнев, нетерпение и тревога охватили его, и он, как мог, пытался сдержаться. Его люди обыскали дом, реку, прилегающие земли. Не оставили без внимания ни одного уголка, но Эвелин нигде не было.

Он не желал верить, что никто в клане не видел его жену и не знает, что с ней произошло. Ни одна лошадь не пропала, а в своем теперешнем состоянии Эвелин не могла далеко уйти пешком. Это означало, что кто-то ее увел или же помог ей скрыться. Последнюю возможность он не стал принимать во внимание, ибо это подразумевало, что Эвелин ушла добровольно. Она ничем не показала ему, что может внезапно уйти. Так яростно и самоотверженно защищала его, ухаживала за ним, что просто не могла исчезнуть по своей воле, как только он поправился. Нет, это бессмыслица.

Кто-то похитил ее, увел против воли, и в этот самый момент, возможно, издевается над ней. Но Грэм должен прогнать от себя образ несчастной, страдающей Эвелин, иначе потеряет последний контроль над собой.

— Все собрались, Грэм, — угрюмо сообщил Боуэн. — И женщины, и дети.

— Смотрите во все глаза, — тихо приказал Грэм. — Я не могу уследить за всеми. Кто-то из них лжет. Надо выяснить кто, пока не поздно.

На лице Боуэна появилось ожесточение. Он кивнул и жестом показал Тигу, куда идти, а сам пошел в другую сторону, чтобы вместе они могли лучше видеть толпу.

— Кто-то из вас скрывает правду, — во весь голос объявил Грэм. Его голос громом прокатился над головами притихших людей. Воины, те, кому он доверял больше всего, выстроились полукругом, грозно сложив на груди руки. Вместе с Боуэном и Тигом они вглядывались в лица собравшихся. — Мэри последняя видела Эвелин вчера вечером. Сразу после этого моя жена пропала, а вы говорите, что ничего не видели.

— Может быть, она вернулась к своим родным, в свой клан? — выкрикнул кто-то из середины толпы.

— Не говори глупости! — раздраженно фыркнула Нора, покраснев от гнева. — Девочка не могла оставить нашего лэрда. Предательство — говорить такое.

— Прекратить разговоры. Я хочу лишь знать, кто видел Эвелин и кто знает что-нибудь о ее местонахождении. Будет лучше, если вы признаетесь сейчас. Если позже выяснится, что кто-то знал и не сказал, а в результате Эвелин пострадала, наказанием ему будет смерть.

Произнося эти слова, Грэм не сводил глаз с группы женщин, которые раньше так осложняли жизнь Эвелин. Большинство из них смотрели с искренней тревогой, но выражение лица Кирстен привлекло его внимание. Она побледнела, явно нервничала, все время отводила взгляд и смотрела вдаль, словно желая оказаться подальше от этого места. Потом вытерла руки о юбку и постаралась как можно глубже забраться в толпу.

— И обещаю, что смерть не будет легкой, — грозно продолжил Грэм, намеренно обращаясь к Кирстен и высматривая новые признаки вины. — За каждое мгновение страданий моей жены виновный расплатится по самому строгому счету. Он будет молить о смерти, прежде чем я почувствую себя отмщенным.

Казалось, Кирстен сейчас упадет в обморок. Ее глаза заполняло отчаяние. Грэм понял, что она знает больше, чем говорит.

— Можете разойтись, — скомандовал он, чем весьма удивил своих братьев. — Подумайте о моих словах. Наказание будет более милосердным, если виновный сейчас придет ко мне сам.

Боуэн устремился к брату.

— Грэм, что ты делаешь? Ты даже не напугал их как следует!

Грэм поднял руку, заставив Боуэна умолкнуть.

— Сейчас же приведи ко мне Кирстен. Смотри не выпусти ее из двора.

Боуэн посмотрел на группу женщин, которые вместе с толпой продвигались к выходу из внутреннего двора. Не задавая вопросов, он жестом подозвал Тига, и оба кинулись в сторону Кирстен. Через несколько мгновений Боуэн уже схватил ее за руку и потащил к Грэму. Она не стала сопротивляться.

Боуэн и Тиг сопровождали ее, нависая над ней с обеих сторон. Их свирепые лица могли испугать даже бывалого воина.

— В-вы хотели м-меня видеть, лэрд? — заикаясь от ужаса, спросила Кирстен.

— Я даю тебе только один шанс рассказать правду, — сквозь зубы процедил Грэм. — Если не скажешь, что тебе известно, ты умрешь.

Кирстен побелела как мел. Грэм испугался, что она упадет в обморок и толку от нее больше не будет.

— Если скажу, что знаю, вы обещаете сохранить мне жизнь? — дрожащим от страха голосом спросила женщина.

— Не торгуйся со мной! — рявкнул Грэм. — Я ничего тебе не обещаю. Лучше молись, чтобы Эвелин вернулась невредимой, иначе ты горько пожалеешь о том, что натворила.

— Я уже жалею, — хрипло прошептала она, сглотнула и закрыла глаза, а когда открыла, в них блестели слезы. — Ее увез Йен Макхью.

— Что?! — взревел Грэм. — А ты что сделала?

— Умоляю вас, — запричитала Кирстен, — я не поняла, что он…

— Не лги! — вмешался Тиг. — Ты отлично понимала, что случится с Эвелин. Ты вступила в сделку с самим дьяволом. А сейчас наступила расплата. Рассказывай все или, клянусь, пожалеешь!

Кирстен отвела блестящие от слез глаза.

— Мне помогали три наших воина. Они, как и я, тоже злились, что в нашем клане приходится терпеть одну из Армстронгов. Один из них сказал, что договорился с Йеном Макхью. Я встретилась с Йеном и рассказала ему, что Эвелин притворилась дурочкой, чтобы не выходить за него замуж. Он решил похитить ее, чтобы ее родственники обвинили вас и между кланами началась война.

Кровь Грэма закипела от ярости. Сейчас он был готов сразиться с целым гарнизоном воинов и чувствовал, что нет силы, способной его остановить.

Эвелин, его драгоценная, его любимая жена, оказалась в руках своего злейшего врага и мучителя, который любил в подробностях рассказывать, что с ней сделает. Грэм задохнулся от ужаса и на несколько мгновений потерял способность рассуждать здраво. Он помнил лишь о том, что надо ехать за Эвелин, спасать ее.

— Лэрд! Лэрд! Армстронги приближаются!

Грэм мгновенно обернулся.

Дозорный на сторожевой башне махал руками и кричал на весь двор:

— Наступают всей армией!

Грэм в сердцах выругался. Только не сейчас! Сейчас он должен спасать Эвелин. Весь свой гнев он направил на Кирстен.

— Видишь, что ты наделала? Ты всех нас погубишь.

Кирстен пошатнулась. Ее лицо сделалось бледным как смерть.

— Не смей падать в обморок, — прошипел Боуэн. — Рассказывай до конца. И назови солдат, которые предали нас.

— Ее забрал Йен, — торопливо заговорила Кирстен. — Я провела ее вокруг дома. Там ее ждал Йен. Шеймус, Грегори и Пол помогли ему уйти незамеченным.

Грэм снова выругался. Грегори и Пол охраняли границы. Это объясняло, как Йен Макхью смог тайно проникнуть на земли Монтгомери и уйти обратно.

— Арестуй их немедленно, — приказал Грэм Сайласу, который стоял рядом.

— Моя вина, лэрд, — понурив голову, произнес Сайлас. — Мне следовало знать, что происходит. Они мои подчиненные.

— Никто не виноват, кроме них! — рявкнул Грэм. — Найди их и арестуй. И ее тоже. — Он указал на Кирстен.

— Нет! — закричала Кирстен. — Я сама вам все рассказала.

— Думаешь, что твое признание в предательстве искупает твои преступления? Кирстен, ты предала не только Эвелин, не только меня. Ты предала всех своих родных и близких. Если хоть один человек — мужчина, женщина или ребенок — погибнет в бою с Армстронгами, грех будет на тебе.

Кирстен разразилась слезами.

— Я не знала! Клянусь, я не знала, что случится!

— Побереги слезы! — проревел Тиг и подтолкнул ее к воину, стоящему рядом с Сайласом.

— Далеко они? — прокричал Грэм дозорному.

— Как раз переходят перевал!

— Пошли! — приказал Грэм братьям. — Поедем им навстречу.

— Ты с ума сошел! — воскликнул Боуэн. — Мы не можем втроем выступать против целой армии.

— А я не могу взять с собой свою армию, — процедил Грэм. — Это будет расценено как акт войны. Остается надеяться, что мне дадут время все объяснить. Объявляй тревогу. Пусть все встанут на защиту крепости. Надеюсь, что Армстронг разумный человек и выслушает нас.

Глава 43

В сопровождении братьев Грэм выехал из крепости, и ворота по его приказу захлопнулись. В это время Сайлас собирал воинов во внутреннем дворе. Напряжение росло.

Каждый в замке думал, что сейчас начнется война. Большинство даже хотели этого. Пришел час отомстить Армстронгам за потери, понесенные кланом Монтгомери.

Грэм понимал — если что-то пойдет не так, воины его клана, как ангелы мщения, бросятся на врага и вся долина будет залита кровью.

Он скакал слегка впереди братьев и держал белое полотнище в знак мира и того, что не собирается нападать на приближающуюся армию.

Братья перевалили через отрог и спустились вниз, чтобы встретить лэрда Армстронгов на дне долины.

Грэм видел, как Тэвис поднял руку, останавливая войско у себя за спиной. Зрелище было величественное. Оно заставило Грэма преисполниться уважением к военной мощи клана своей жены.

Оружие и шлемы блестели на солнце. Щиты из закаленного металла отбрасывали слепящие блики. Мечи и арбалеты взяты на изготовку. Было видно, что армия готова к бою.

Тэвис с двумя сыновьями по бокам выдвинулся вперед. Подъехав к месту, где его ждал Грэм со своими братьями, он снял с головы шлем и вперил грозный взор в зятя.

— Где моя дочь? — свирепым тоном произнес он.

— У Йена Макхью, — ответил Грэм.

Тэвис отшатнулся от неожиданности, потом нахмурился. Броуди и Эйден сжали кулаки. Броуди выпалил:

— Лжешь!

Грэм заставил себя сдержать гнев. Так легко сорваться и дать приказ наступать. Его люди готовы, горят желанием пролить кровь Армстронгов. Все, о чем раньше мечтал Грэм, сейчас было перед ним — шанс отомстить за смерть отца и прекратить десятилетия соперничества, вызванного кровной враждой между кланами.

Но Эвелин сейчас важнее. Ради жены он способен на невозможное, готов на коленях ползти к ее отцу и униженно просить чужого вождя о понимании.

— Что за странные вещи ты говоришь? — нахмурясь, потребовал ответа Тэвис.

— Сейчас нет времени стоять здесь и спорить, — спокойным тоном сказал Грэм. — Сейчас важнее всего сама Эвелин. Если ты любишь дочь, успокой своих людей, чтобы мы могли поговорить и разработать план, как скорее вернуть ее.

Глаза Тэвиса гневно сверкнули.

— Ты смеешь сомневаться в моей любви к дочери?

— Мы впустую тратим время, — заметил Грэм. — Посмотри на меня, Армстронг. У меня за спиной нет армии. Я выехал сюда с открытым сердцем и взял с собой только братьев. Ты можешь убить меня прямо сейчас. Я не поднимал на тебя оружия. Я хочу вернуть свою жену и сделаю это, даже если сам в результате погибну.

Тэвис нахмурил брови и долго смотрел в глаза Грэму.

— Говори, Монтгомери. Я выслушаю тебя, а потом приму решение.

— Этот человек считает себя Всевышним, — вполголоса пробурчал Боуэн.

Грэм поднял руку, призывая брата к молчанию.

— Ты знал, что Эвелин вовсе не сумасшедшая? Знал, что она очень умная хитрая девушка, сообразительная и добрая как ангел?

Тэвис застыл от изумления. Меньше всего он ждал от Грэма подобных слов.

— Она глухая, Армстронг, глухая, а не глупая. Не тронутая, не сумасшедшая. Она просто не слышит, но умеет читать по губам и так узнает, что говорят люди.

— Откуда тебе все это известно? — внезапно охрипнув, спросил Армстронг.

— Она сама мне сказала.

— Ты лжешь! — взревел Эйден. — Она не может говорить, потому что онемела после несчастного случая.

Тиг в мгновение ока выхватил меч.

— Не смей оскорблять моего брата! Он говорит правду. Я сам слышал, как Эвелин говорит.

Тэвис сверкнул глазами на Эйдена и приказал ему замолчать, потом обратился к Грэму:

— Она говорила с тобой? Правда, что она глухая?

Грэм кивнул.

— Но тогда почему? — В глазах старого воина появилось горькое недоумение. Он как будто постарел в одно мгновение. Было видно, что слова Грэма ранили его в самое сердце. — Почему она так долго нас обманывала? — хрипло спросил он.

— Эвелин боялась, что ее выдадут замуж за Йена Макхью, — сказал Грэм тихим голосом. — Решила, что ей представился шанс избежать свадьбы. Поэтому она позволила вам и всему клану поверить, что она не в себе. Это спасало ее от того, чего она боялась больше всего на свете. Йен запугивал ее с той минуты, когда начались разговоры о браке. Подробно описывал, как будет мучить ее после свадьбы. Вот она и ухватилась за представившуюся возможность. Со временем ложь укоренилась, и Эвелин уже не знала, как выбраться из этого положения.

Тэвис побледнел и с силой потер затылок.

— Она же мне говорила… О Боже, она пришла ко мне… А я ей не поверил. Думал, это обычные девичьи страхи. Я понятия не имел…

— Ты не оставил ей выбора, — отрезал Грэм.

— А сейчас? Ты говоришь, она у него? Как это случилось? Почему ты не защищал ее как должно? — гневно заговорил Тэвис.

— Ты прав. Я не исполнил свой долг. Моя вина в том, что она оказалась в руках этого мерзавца.

— Нет! — выкрикнул Боуэн, покраснев от возмущения. — Я не позволю тебе брать вину на себя за это дело. Меньше двух недель назад его ранили из арбалета. Ранил человек, у которого были ножны с эмблемой Армстронгов.

Тэвис вскинул голову. Глаза загорелись бешеным огнем.

— Я не приказывал нападать на своего зятя. Ни за что не стал бы рисковать благополучием моей дочери. Более того, я не стал бы нарушать договор о преданности и клятву, принесенную Богу и моему королю.

— Я знаю, — спокойно сказал Грэм. — Я не сразу узнал все обстоятельства. Эвелин пришлось пережить много тревог. Именно она рассказала нам о ножнах.

Тэвис прикрыл глаза. Его ноздри трепетали от возбуждения.

— Моя собственная дочь поверила, что я мог предать ее таким образом?

— Ее предали четыре человека из моего клана, которые действовали в сговоре с Йеном Макхью. Вчера вечером Макхью похитил ее, а люди, которым я доверял, помогли ему скрыться. Армстронг, я не намерен воевать с тобой. Я только хочу, чтобы моя жена вернулась под мой кров.

Тэвис долго смотрел на Грэма, словно хотел прожечь взглядом. Наконец его глаза удивленно расширились.

— Ты любишь мою дочь.

— Моя любовь к ней сильнее, чем ненависть к тебе. Поэтому я сегодня не возьмусь за оружие. Не выступлю против тебя. Вместо этого я прошу у тебя помощи в битве против Макхью.

Тэвис, Броуди и Эйден слушали его с изумлением, потом переглянулись и снова посмотрели на Грэма и его братьев. Во взгляде Тэвиса появилось уважение.

— Собирай своих людей, — отрывисто произнес он. — До замка Макхью полдня пути. Выступаем прямо сейчас.

Глава 44

— Они как будто не ожидают нападения, — заметил Боуэн, глядя сверху на замок Макхью.

Грэм нахмурился, но согласился с братом. В крепости не чувствовалось никакой суеты. Люди занимались обычными повседневными делами. Патрулей на границе не было. Похоже, никто не предупредил Макхью, что к крепости приближается большая армия, воины не готовились к бою.

Все было тихо. Слишком тихо. Солнце еще высоко стояло над горизонтом, но в крепости как будто уже собирались отходить ко сну.

Подобная лень и невнимательность непростительны. Неужели вождь Макхью совсем не заботится о безопасности своего клана? А может, он рассчитывает, что Монтгомери и Армстронги уже воюют и ему нечего опасаться?

Тэвис подался вперед и впился взглядом в Грэма.

— Если это трюк, Монтгомери, я не успокоюсь, пока не сотру с лица земли тебя и всю твою родню.

В ответ Грэм пришпорил коня, чтобы спуститься к воротам замка Макхью. С такой большой армией о внезапности нападения не могло быть и речи. Он надеялся, что ради спасения членов своего клана лэрд Макхью не станет поддерживать дикие замыслы своего сына и заставит его отпустить Эвелин. А если нет, то Грэм Монтгомери был готов уничтожить всех Макхью до последнего.

Когда Грэм подскакал к воротам, а из-за перевала появились сотни его воинов, внутри крепости Макхью поднялась тревога. Там явно началась паника. Слышались лязг металла, вопли женщин, плач детей и крик животных. Грэм не пустил в свое сердце милосердие. Там, внутри, была его жена, измученная и перепуганная, и только Богу известно, что ей пришлось уже перенести.

Через минуту на сторожевой башне появился Патрик Макхью. Открывшаяся перед ним картина привела его в ужас.

— Тэвис, зачем ты явился под мои стены? Похоже, собираешься воевать? — прокричал он.

— Я пришел за своей женой! — грозно проревел Грэм, прежде чем Тэвис успел ответить.

Патрик побледнел. На его лбу выступил пот.

— За женой? Лэрд, я не видел твоей жены. Почему ты ищешь ее здесь?

Грэм рассвирепел.

— Не испытывай мое терпение, Макхью. Давай сюда своего выродка! Это насмешка, а не сын. Иначе, клянусь, я перебью твоих родственников, всех до единого!

Патрик поднял обе руки.

— Тэвис, будь благоразумен. Ну пожалуйста, поговори с Монтгомери. Мы же с тобой друзья, союзники. Я не видел Эвелин, поверь мне. Я не могу воевать сразу против двух кланов и надеяться на победу. Я не стану рисковать своими людьми. Мы не сделали ничего дурного.

Тэвис заколебался и устремил взгляд на Грэма. На мгновение Грэму показалось, что Тэвис примет сторону Патрика Макхью. Он едва сдерживал бешенство, но Тэвис обратился к нему вполголоса, задав очень своевременный вопрос:

— Возможно ли, чтобы Патрик не знал о делах своего сына?

Грэм скептически скривил губы.

— Трудно в это поверить. Однако если Патрик не совершил ничего дурного, он не станет возражать, чтобы его сын явился и опроверг предъявленные ему обвинения. И позволит нам обыскать крепость.

Тэвис кивнул в знак согласия.

— Приведи своего сына! — прокричал Грэм. — Если ты говоришь, что не совершал дурного, то открой ворота, позволь обыскать крепость и допросить твоего сына. И знай, Макхью, это не просьба. Мы войдем любым способом. Сам решай, как это будет. Делай, что я говорю. Я не намерен ждать ни минуты и верну себе жену.

— Клянусь всеми святыми, я не знаю, о чем ты говоришь! — с отчаянием в голосе ответил Патрик. Было видно, что он охвачен страхом.

— Приведи сына, — ледяным тоном повторил Грэм. — Так ты спасешь себя и свой клан от полного уничтожения.

— Прошу тебя, дай мне минуту. Я позову сына. Только не убивай его. Он не мог совершить того, в чем ты его обвиняешь.

— Если он невиновен, тебе нечего бояться, — пообещал Тэвис. — Перестань тянуть время и приведи его. Если моя дочь пострадала, ты будешь иметь дело не с Монтгомери, а со мной.

Осознав наконец, что два враждующих клана выступают в союзе, Патрик сдался.

— Приведите сюда Йена, — приказал он одному из своих людей. — Откройте ворота и впустите благородных лэрдов.

Тэвис обернулся и быстро позвал воинов, которые будут сопровождать его с сыновьями в крепость. Грэм кивнул Боуэну, чтобы тот сделал то же самое. Они не собирались входить внутрь без охраны, чтобы не попасть в засаду. Остальные подождут снаружи и будут начеку.

Через минуту ворота открылись. Грэм пришпорил лошадь. Сердце бешено колотилось, страх леденил душу. Вдруг он пришел слишком поздно? Вдруг Эвелин уже нет в живых? О Боже, только бы он не опоздал!

Обитатели крепости бросились врассыпную, когда Грэм с братьями и Тэвис с сыновьями первыми въехали в ворота крепости. За ними следовало сорок воинов с оружием на изготовку. Их взгляды зорко обшаривали толпу, чтобы предотвратить любую опасность.

Патрик шагнул к Грэму, и тут же двое из его людей вывели вперед угрюмого Йена Макхью. Грэм мрачным взглядом впился в невысокого человечка. Йен выглядел абсолютно спокойным и совсем не нервничал. Взглянув дерзко на двух конных вождей, он насмешливо фыркнул.

Грэм спрыгнул с коня, чтобы оказаться лицом к лицу с сыном местного лэрда и чтобы у того не было ложного ощущения безопасности. Пусть негодяй поймет, какая судьба его ждет.

Братья Грэма тоже спешились, затем к нему подошел Тэвис с сыновьями.

Йен вздернул подбородок, но не сумел скрыть испуг и сглотнул. Как видно, бравада изменила ему.

— Скажи им, — потребовал Патрик, — что ты не имеешь никакого отношения к исчезновению Эвелин и что им надо уйти.

— Я не верю, — ледяным тоном заговорил Грэм, — что сын действовал без твоей помощи.

Лицо Патрика стало мокрым от пота, руки затряслись мелкой дрожью.

— Это смешно. Я никогда бы не сделал подобной глупости. И Йен тоже.

— Разумеется, я не имею никакого отношения к ее исчезновению, — заявил Йен. — Зачем мне полоумная баба?

Грэм с грозным видом шагнул к молодому наглецу, схватил за шиворот и приподнял так, что ноги Йена оторвались от земли.

— Если хоть один волос упал с ее головы, я изрублю тебя на части и скормлю собакам, — прошипел он.

— Отпусти его, Монтгомери, — сердито сказал Патрик. — Он же сказал — он ни при чем.

Не разжимая кулака, Грэм обернулся к старшему Макхью:

— Значит, ты не будешь возражать, если мы поищем Эвелин здесь, так?

Брови Патрика приподнялись.

— Разумеется, не буду. Ее здесь нет. Я бы знал, если бы было иначе.

Убежденность во всем облике и в голосе Макхью встревожила Грэма, и встревожила сильно. Он отлично знал, что Йен Макхью лжет, но вот Патрик, казалось, говорит правду. Либо это так, либо он лучше умеет врать, чем его сын.

Грэм отшвырнул Йена к своему воину Сайласу.

— Смотри не выпускай его. — Он жестом скомандовал братьям двигаться к замку. Если понадобится, он перевернет всю крепость вверх дном.

Тэвис с сыновьями двинулся следом. Дюжина воинов Монтгомери и Армстронгов сопровождала их.

Других приказов Грэм отдавать не стал, он хотел сам обыскать в замке каждый дюйм. Он не может доверить благополучие жены никому, кроме себя.

Начали с первой попавшейся комнаты, в которой осмотрели каждый уголок, каждый дюйм. Грэм сдвигал мебель, срывал ковры и шкуры, переворачивал кровати. С каждым пустым помещением его гнев возрастал.

Когда Грэм вышел из последней комнаты на верхнем этаже, в коридоре появилась фигура в длинном плаще. Голова и лицо человека были скрыты под капюшоном.

Приглядевшись, Грэм понял, что перед ним скорее всего подросток или девушка, — человек был худой и небольшого роста. Когда он повернулся, из-под капюшона выбился длинный, черный как смоль локон. Маленькая рука тотчас натянула капюшон пониже. Стало видно, что рука женская.

— Ищите внизу, лэрд, — прошептала незнакомка. — В темнице.

Не успел Грэм ответить, как она повернулась, быстро побежала по коридору и скрылась в одной из дальних комнат.

Грэм отдал приказ своим братьям и кинулся вниз, где встретил Патрика Макхью.

— Покажи мне свою темницу, Макхью. И видит Бог, если ты заточил туда мою жену, я убью тебя.

Патрик побледнел еще больше, хотя это, казалось, уже невозможно.

— Конечно-конечно, но ею не пользовались уже два десятка лет. Туда даже нет удобной лестницы. Просто дыра и веревка, чтобы спускаться вниз.

— Показывай! — рявкнул Грэм.

Его ярость возрастала с каждой минутой. Мысль об Эвелин, упрятанной в темницу, привела его в настоящее бешенство. Пока все спускались по лестнице в темноту, он еле сдерживался от гнева.

Патрик остановился и вручил Грэму факел, потом зажег еще два и передал их Тэвису и Боуэну. Стало светлее. На нижней площадке Макхью снял с крючка ключ и вставил его в старый проржавевший замок. Несмотря на ржавчину, дужка легко выскользнула из паза.

Грэм быстро взглянул на Тэвиса, чтобы понять, обратил ли тот внимание на замок. Если бы им действительно не пользовались два десятилетия, он стал бы скрипеть и ни за что не открылся бы так легко.

Тэвис это тоже заметил. Задумчивость пропала с его лица, оно стало настороженным. Лэрд приготовился к неожиданностям. Все его тело напряглось, лицо покраснело от гнева. Он поднял руку, давая понять Грэму, что все понял, потом приложил палец к губам, призывая молчать до поры до времени.

Когда все прошли за железную дверь, Патрик вывел их на середину пыльной, обветшалой комнаты, поднял вверх факел и указал на веревку, спускающуюся в темную яму.

— О Боже, — пробормотал Боуэн. — Разве кто-нибудь позволит себе запрятать женщину в эту дыру? Оттуда несет смертью.

Грэм передал факел одному из своих людей и приказал Тигу посветить, чтобы он видел, куда спускается, потом взялся за веревку, быстро соскользнул в темноту и, ударившись пятками о землю, крикнул Боуэну, чтобы тот сбросил ему факел.

Не дожидаясь, пока спустятся остальные, Грэм стал осматривать каждый угол помещения, не пропуская ни дюйма.

Когда все оказались внизу, при свете факелов стало светлее, и выяснилось, что помещение абсолютно пусто.

— Видите? — взорвался Патрик. — Вы сошли с ума. Явились с двумя войсками и обвиняете моего сына в преступлении!

— Пойдем, Грэм, — позвал брата Тиг. — Надо еще обыскать коттеджи вокруг замка.

Грэм все разглядывал стены, проклиная глухоту Эвелин. Он даже не мог позвать ее, дать понять, что он здесь, что найдет ее, а ей надо только отозваться.

Он посветил факелом в последний раз и приготовился следовать за своими людьми, которые уже начали по очереди взбираться вверх по веревке, но тут его взгляд упал на странно разворошенную пыль у дальней стены помещения.

Подняв факел над головой, он бросился туда и заметил отпечаток ноги, который не мог оставить ни он сам, ни его люди. Половина отпечатка была видна, а вторая как будто скрывалась в стене.

— Боуэн! Тиг! — крикнул он. — Сюда!

Через мгновение воины окружили его. Грэм указал на отпечаток.

— Где она? — крикнул Броуди, в первый раз подавая голос, чем показал, что верит каждому слову Грэма.

— Что за этой стеной? — грозно спросил Грэм.

Патрик в панике попятился.

— Клянусь, я не знаю. Понятия не имею, что там может быть.

Грэм упал на колени и начал ощупывать швы между камнями. Потом здоровым плечом толкнул стену. Она не шелохнулась.

Боуэн тоже опустился на колени чуть дальше и стал по одному нажимать на все камни подряд. Когда он оказался на расстоянии шести каменных блоков от Грэма, стена вдруг ушла внутрь и Грэм повалился вперед, но тут же вскочил и замотал факелом во все стороны. Помещение было совсем маленькое. Грэм обвел полный круг, тени заметались по стенам, и он едва не пропустил Эвелин. Раздался крик. Не он один заметил лежащее у стены неподвижное тело. Сунув факел кому-то в руки, Грэм с криком «нет!» рванулся вперед.

За спиной у него шумели, потом вдруг стало светлее, и Грэм увидел цепи и кандалы на руках и ногах Эвелин. Издав гневный вопль, который эхом отразился от стен, Грэм упал на колени, подхватил жену на руки, стал раскачивать, как ребенка, целовать ее волосы, щеки, глаза. Эвелин была холодна и не шевелилась.

Ее отец опустился рядом с Грэмом и в ужасе смотрел на неподвижное тело дочери.

— Я не знал, — забормотал Патрик. — Жизнью клянусь, я не знал.

Боуэн в ярости прижал его к стене.

— Где ключи от кандалов?

Грэм ничего не слышал. Убрав волосы от лица Эвелин, он пытался нащупать пульс у нее на шее.

— Она… — Тэвис умолк, не в силах закончить фразу.

— Она жива! — с облегчением воскликнул Грэм, но тут же заметил царапины у нее на лице, и волна бешеного гнева окатила его с новой силой.

Цепи крепились к стене ржавыми петлями. Грэм усомнился в их прочности. Конечно, они могли удержать хрупкую девушку, но устоять перед воином, способным в гневе разнести стену, — едва ли.

Он передал Эвелин отцу.

— Держи ее и заслони от осколков.

Он потянул на себя одну из цепей, ведущую к оковам на руках, набрал в грудь побольше воздуха и, резко выдохнув, вырвал ее из стены. Не успел он наклониться к цепи от кандалов, как Эйден схватил ее и выдернул из стены. Теперь Эвелин можно было вынести из темницы наверх и там освободить от оков.

Тэвис крепко прижимал к себе дочь и тихо плакал, уткнувшись ей в волосы. Грэм забрал из его рук Эвелин, не желая, чтобы другой вынес ее из этой темницы. Он сам о ней позаботится. Никто больше к ней не прикоснется.

Патрик совсем побелел от страха и беспрерывно бормотал нелепые оправдания. Виноват его сын. Он сам ничего не знал о преступлении.

Грэм с презрением оттолкнул его с дороги, подошел к веревке, ведущей в помещение наверху, и остановился. Он не мог взобраться наверх с Эвелин на руках, не мог и перекинуть ее через плечо.

Тут вперед выступил Броуди, а с ним и Эйден.

— Передай Эвелин отцу, а сам взбирайся наверх, — сказал Броуди. — Мы с Эйденом постараемся поднять ее наверх. Еще подростками такое делали. Клянусь, мы не уроним сестру.

Грэм кивнул, тут же переложил Эвелин на руки ее отцу и быстро взобрался по веревке. Страх и гнев удесятерили его силы. Посмотрев вниз, он увидел, как Эйден влез на плечи Броуди и старался держать равновесие. Грэм наклонился в яму сколько мог, но все равно не доставал до Эйдена, даже если бы тот поднял Эвелин на вытянутых руках.

— Лезь наверх, — скомандовал он Боуэну.

Через минуту Боуэн и Тиг были рядом с ним. Грэм лег на живот и наклонился над ямой.

— Держите меня за ноги, — приказал он. — Вам придется тащить наверх и меня, и Эвелин, когда я дотянусь до нее.

Братья вцепились в щиколотки Грэма, а он стал опускаться головой вниз, и когда почти дотянулся до рук Эйдена, Броуди крикнул отцу, чтобы тот передал Эвелин вверх.

Тэвис с помощью воинов переложил тело Эвелин на руки Эйдена, а тот, стоя на плечах Броуди, поднял его, насколько сумел. Дважды он покачнулся, но удержал равновесие и не уронил сестру.

Наконец Грэм просунул руки под тело жены и крикнул братьям, чтобы тащили его наверх.

Грубый пол сильно царапал живот и ноги. Рана на плече вновь дала о себе знать. Но Грэм не чувствовал боли. Эвелин наконец была с ним. Она была жива, хотя Грэм и не знал, что с ней сейчас и что произошло в заточении.

Он подождал, пока поднимутся остальные, лишь потому, что с Эвелин на руках не мог сделать то, что следовало.

В молчании они стали подниматься на первый этаж. Грэм все время крепко прижимал Эвелин к своей груди. Оказавшись наверху, Грэм обернулся к Тэвису, передал ему Эвелин.

— Стереги ее как следует, — негромко произнес он. — И жди здесь, пока я сделаю то, что должен. Я не допущу, чтобы она еще хоть на секунду оказалась у него на глазах. Не хочу, чтобы она очнулась и увидела его живым или мертвым.

Тэвис кивком показал, что понимает его, и взял Эвелин на руки. Броуди и Эйден с мрачными, обеспокоенными лицами не отходили о отца ни на шаг.

Грэм повернулся и пошел к выходу из дома. Его братья и Эвелин остались с Тэвисом. У Грэма была одна цель — скорее оказаться там, где Сайлас держал под арестом Йена.

Когда Грэм появился во внутреннем дворе замка Макхью без Эвелин, Йен мерзко ухмыльнулся и с триумфом посмотрел на противника.

— Ну, убедился? Я тебе говорил, что мне не нужна эта дурочка.

Грэм одним движением выхватил меч и, прежде чем Йен осознал, что сейчас произойдет, ткнул негодяя в живот с такой силой, что кончик лезвия выскочил из спины.

Йен потрясенно смотрел на Грэма. Глаза его остекленели. На губах выступила кровь, струйкой сбежала по подбородку и закапала на землю.

— Это тебе за мою жену. Надеюсь, ты будешь гореть в аду.

Глава 45

Йен, согнувшись, рухнул на землю. Грэм не стал ждать, пока он испустит дух, а сразу занялся поиском ключа от кандалов. Мерзавец был из тех, кто непременно захотел бы носить их с собой. Грэм оказался прав — ключи нашлись в кармане туники Йена.

Грэм убрал меч в ножны, даже не потрудившись стереть с него кровь Йена Макхью, бросился туда, где осталась Эвелин, и осторожно снял кандалы с ее рук и ног.

Распрямившись, он отшвырнул их и сказал ее отцу:

— Я не хочу разрывать наш договор. Единственное, чего я желаю, — это вернуться к себе в крепость вместе с Эвелин. — И он протянул руки, чтобы забрать жену, но Тэвис колебался. Он крепко держал свою драгоценную ношу и умоляюще смотрел на Грэма.

— Наш замок ближе. Давай поедем сначала туда и убедимся, что с Эвелин не случилось ничего плохого. Прошу тебя, не отказывай мне. Ее мать захочет услышать все, что ты рассказал. Захочет обнять дочь и увериться, что она здорова и счастлива.

Грэм оглянулся на братьев, затем снова перевел взгляд на вождя Армстронгов. Нелегко выполнить то, о чем он просил. А просил Тэвис, чтобы Грэм забыл прошлое и явился во владения Армстронгов как… гость. И оставался у них как член семьи.

Он опять посмотрел на братьев, как будто просил совета. Боуэн и Тиг переглянулись, потом быстро оценили выражения на лицах Броуди, Эйдена и их отца, который все еще крепко прижимал к себе Эвелин.

— Они просят не так уж много, — вполголоса произнес Боуэн. — Любая мать захотела бы увидеть свою дочь после таких страшных событий.

У Грэма от облегчения потеплело на сердце. Ради Эвелин он был способен забыть десятилетия вражды и жажду мести, но нельзя было ждать того же от его родственников.

— Надо спешить, Грэм, — сказал Тиг. — Наша девочка должна проснуться не здесь, где она так страдала, а среди тех, кто ее любит.

Грэм повернулся к Тэвису:

— Если ты нас приглашаешь, мы будем рады воспользоваться твоим гостеприимством и любой помощью, которая будет оказана моей жене.

Тэвис сделал три шага, отделявшие его от Грэма, и осторожно положил дочь ему на руки.

— Поедем быстрее. Пусть Патрик хоронит своего мертвеца. Позже мы разберемся с Макхью, проведем тщательное расследование. Лишь бы только Эвелин поправилась.

Грэм наклонился, заглянул в лицо жены, еще до конца не поверив, что она опять с ним и жива. Потом кивнул Тэвису и направился туда, где воины Монтгомери держали под уздцы его жеребца.


Робина Армстронг взволнованно выбежала из дома, как только узнала, что муж возвращается, но при виде воинов Монтгомери застыла на месте и расширенными от изумления глазами наблюдала за открывшейся ей демонстрацией военной мощи. Вскоре она разглядела Грэма с Эвелин на руках и в испуге прикрыла рот ладонью, а потом рванулась вперед и, подхватив юбки, побежала изо всех сил, пока не оказалась возле Грэма. Ему пришлось придержать коня, чтобы не затоптать Робину.

— Черт возьми, Робина! — воскликнул Тэвис. — Я же приказал тебе оставаться в замке, что бы ни произошло.

— Что с Эвелин? — взволнованно спросила она, не обратив внимания на гневный упрек мужа. Обращалась она только к Грэму.

— Пока не знаю, — как можно мягче ответил Грэм. — Позволь нам пройти в дом, чтобы оказать помощь Эвелин.

Робина поспешно отступила с дороги.

— Конечно, конечно.

Она повернулась и со всех ног бросилась назад в замок, предоставив им прибыть туда верхом.

Когда всадники появились во внутреннем дворе, Робина со слезами на глазах стояла на крыльце, сплетая и расплетая пальцы.

Боуэн подбежал к Грэму раньше Броуди и Эйдена и, ясно показывая, что Эвелин — член семьи Монтгомери, осторожно взял ее из рук брата. Подождал, пока Грэм спешится, и снова передал ему Эвелин.

Стараясь двигаться плавно, чтобы не трясти свою ношу, Грэм направился к Робине. Весь его вид говорил — он доверяет Тэвису и его не тревожит, что он с братьями оказался во владениях Армстронгов и в полной власти здешнего лэрда.

Робина пригласила его в дом и заспешила впереди гостя, показывая дорогу наверх. Она уже хотела толкнуть дверь в комнату, которую Эвелин занимала раньше, но Грэм приостановился.

— Я тоже смогу поместиться здесь? — спросил он. — Я не оставлю ее.

— Возможно, будет лучше поместить ее в покои, где ты ночевал, когда был у нас в прошлый раз.

Грэм кивнул и последовал за Робиной дальше по коридору в комнату, где они с Эвелин в первый раз поговорили по-настоящему, хотя Эвелин и не произнесла ни слова. Как многое с тех пор переменилось!

Опустив жену на кровать, Грэм присел рядом и провел пальцем по запекшемуся кровоподтеку у нее на скуле. На виске был еще один. На щеке отпечатались следы пальцев, как будто Йен грубо хватал ее.

Ноздри Грэма затрепетали, пальцы задрожали. Он смотрел на свою измученную жену и едва справлялся с волнением. Боже, ведь он думал, что больше ее не увидит! Никогда в жизни он не испытывал такого страха. Ни к одной женщине не был привязан настолько, что даже мысль о том, что можно ее потерять, была способна разрушить весь его мир.

— Ты беспокоишься о ней, — с удивлением, не веря себе, произнесла Робина.

Грэм повернул голову и ответил ей твердым взглядом.

В дверях столпились родственники. Некоторые уже прошли в комнату. На всех лицах читалось тревожное ожидание. Грэму было все равно, кто услышит его слова.

— Миледи, дело не просто в беспокойстве. Я люблю ее. В ней вся моя жизнь. Без нее я ничто. Без нее у меня ничего не останется.

Глаза Робины широко распахнулись, на бледном лице они казались огромными. Тэвис шагнул к ней, обнял за плечи и притянул к своей груди.

— Оставь его, любовь моя. Для него главное — Эвелин. Мы многого о ней не знали. — Он помолчал и с горечью продолжил: — Я совершил столько ошибок. Из-за них мы едва не потеряли свою дочь. Да, мы могли потерять ее из-за моих ошибок.

— О чем ты говоришь? — недоуменно спросила Робина.

Тэвис покачал головой.

— Сейчас не время. Ты узнаешь обо всем, когда мы будем уверены, что Эвелин благополучно оправилась после всех испытаний. А пока надо сделать все, чтобы как можно лучше принять в нашем доме Грэма и его родственников. В страхе за Эвелин Грэм сумел забыть прошлые обиды и жажду мести, потому что любит ее сильнее, чем ненавидит меня.

— Это правда? — потрясенно спросила Робина у Грэма.

Он коротко кивнул и снова перенес свое внимание на жену. Грэму хотелось заговорить с Эвелин, пусть даже она его не услышит, но вместо этого он погладил ее по лицу, молясь, чтобы жена скорее очнулась. Потом приказал всем, кроме родителей, уйти, чтобы он мог снять с Эвелин мокрую одежду.

— Прикажите служанке развести здесь огонь, — попросил он отца жены. — Нельзя, чтобы Эвелин простыла.

— Я принесу ей теплую одежду, — сказала Робина, направляясь к двери.

Тэвис сам положил дрова в пустой камин и разжег их. Вернулась Робина и подошла к Грэму.

— Я позабочусь о своей дочери, — предложила она. — А ты отдохни.

— Я буду с ней, — упрямо заявил Грэм. — Ты можешь остаться здесь или уйти — как хочешь, — а я осмотрю ее, чтобы понять, что с ней случилось. У вас в замке есть лекарь? Если у Эвелин что-то серьезное, нужно будет его позвать.

Робина молча кивнула. Ее по-прежнему удивляла яростная готовность Грэма самому ухаживать за Эвелин. Он действительно не собирался отходить от ее постели.

Убедившись, что у Робины больше нет вопросов, он начал стаскивать с Эвелин грязное порванное платье.

Ее мать ахнула, увидев уже застарелые и побледневшие синяки на теле дочери.

— О Боже, — прошептала она.

— Это не то, что ты думаешь, — угрюмо пояснил Грэм. — Она получила эти ссадины не от руки Йена Макхью, а после падения с лошади, когда еще была на землях Монтгомери.

— С лошади? — воскликнула Робина. — Боже, как она очутилась на лошади? Ты заставил ее ездить верхом?

Грэм оглянулся на тещу.

— Разумеется, нет. Она помчалась верхом в замок за помощью, когда меня ранили из арбалета.

Глаза Робины в который раз округлились от удивления. С тех пор как Грэм появился в крепости Армстронгов, это выражение почти не покидало ее лица. Грэм понимал ее состояние. Казалось, родители очень мало знают о своей дочери. Это было неправильно, ведь Эвелин особенная.

Грэм наконец стянул с нее платье и почувствовал облегчение, не заметив новых признаков насилия на ее теле. Ему оставалось только надеяться на то, что Йен не изнасиловал ее. При этой мысли он почувствовал дурноту и резкую боль в груди.

С помощью Робины он осторожно вымыл и вытер Эвелин, удаляя грязь и запах темницы. Грэм хотел, чтобы, очнувшись, она не увидела никаких следов своего заточения. Потом надел на нее свежее шерстяное платье с меховой подпушкой, которое давало тепло и не царапало кожу. Затем аккуратно убрал волосы от ее лица и внимательно ощупал голову, пытаясь обнаружить шишки или раны.

— Похоже, он бил только по лицу, — с облегчением сообщил Грэм. Он всем сердцем надеялся, что это действительно так, но больше всего опасался последствий душевного потрясения.

— Тэвис сказал, ты убил негодяя.

Грэм кивнул, не сводя глаз с любимой.

— Прекрасно! — кровожадно воскликнула Робина.

Грэм наклонился и прижался губами к прохладному лбу жены.

— Вернись ко мне, — прошептал он. — Я жду тебя, Эвелин.

От этого прикосновения она вдруг пошевелилась. Сердце Грэма бешено заколотилось, кровь застучала в висках. Он отстранился, взял в ладони лицо жены, словно бы пытался передать ей тепло своего сердца. Пусть она очнется и поймет, что находится в безопасности.

Веки Эвелин затрепетали, глаза открылись. Грэм наклонился еще ниже. Пусть первое, что она увидит, будет его лицо. Эвелин несколько раз моргнула, словно пытаясь прийти в себя, потом в ее глазах появилось громадное облегчение, и она улыбнулась. Грэм в жизни не видел ничего прекраснее этой улыбки.

— Я знала, что ты придешь, — хрипло прошептала Эвелин.

Глава 46

Этого Грэм не выдержал. Слезы жгли его веки, ноздри трепетали, он пытался сдержаться и не потерять над собой контроль.

Не обращая внимания на восклицания Робины, потрясенной тем, что Эвелин заговорила, он смотрел на свою прекрасную жену, уверяя ее, что теперь она в безопасности, среди тех, кто ее любит.

— Тебе нельзя сейчас разговаривать, любовь моя, — нежно сказал он. — У тебя, наверное, болит горло.

Эвелин поморщилась и поднесла руку к шее.

— Я пыталась кричать, чтобы хоть кто-нибудь услышал. Там было темно. — Она умолкла, из глаз потекли слезы. С усилием втянув воздух, Эвелин продолжила: — Я так боялась. Он собирался держать меня там. — Тут голос изменил ей. Губы еще двигались, но звука не было слышно.

Грэм приложил палец к губам, чтобы она замолчала. Потом наклонился и поцеловал, ликуя, что может дотрагиваться до нее, вдыхать ее запах, знать, что она в безопасности, что выжила и всегда будет рядом.

Прижавшись к ней лбом, Грэм обнял ее, поднял, притянул к себе и стал укачивать, как маленькую. Эвелин лежала в его объятиях тихо, как мышка, только положила руку на его ладонь и слегка отстранилась, чтобы видеть его лицо. Ее взгляд упал за спину Грэма, пробежался по комнате, и Грэм догадался, что она поняла, где находится. Он оглянулся, ожидая увидеть Робину, но комната оказалась пуста — когда дочь пришла в себя, Робина тихонько вышла, оставив пару наедине.

Эвелин коснулась его щеки и нахмурила брови.

Грэм вздохнул.

— Ничего не говори. Только слушай. Твой отец явился к крепости Монтгомери со всей своей армией. Должно быть, Йен послал ему известие, как раз когда я отправил твоему отцу мое собственное послание. Я не знаю, что написал Макхью — у нас с Тэвисом еще не было времени поговорить, — но это сообщение заставило Тэвиса опасаться за твою судьбу. Первое, что он потребовал, прибыв в мои земли, — сообщить, где ты находишься.

Эвелин невесело покачала головой.

— Еще до появления твоего отца Кирстен призналась в содеянном и сообщила, что она договорилась с Йеном Макхью и повела тебя вокруг замка, откуда он тебя похитил. Ему помогали трое из моих людей. Твой отец, его воины, я и мои люди отправились во владенья Макхью. Я перевернул его замок вверх дном и наконец отыскал тебя в потайной комнате подземной темницы. Когда мы тебя вытащили, я оставил тебя на руках отца и убил Йена Макхью за его преступления. Мне хотелось вернуться в наш замок, чтобы ты скорее пришла в себя, но твой отец уговорил меня ехать сюда, потому что крепость твоих родителей ближе. — Грэм помолчал, взял в руки ладони Эвелин и продолжил: — Я все рассказал твоему отцу. Ему теперь известно, что после того несчастного случая ты притворялась сумасшедшей и почему это делала. Он очень расстроился. Если мы погостим здесь несколько дней, пока будешь приходить в себя, у тебя будет время поговорить с родными и рассказать им все, что ты хотела бы рассказать.

У Эвелин опустились уголки губ. Лицо ее сделалось грустным. Она прикрыла глаза, но Грэм притронулся к ее щеке, чтобы она вновь на него посмотрела.

— Не тревожься, Эвелин. Я всегда буду с тобой. Мы вместе поговорим с твоими родителями. Я не позволю тебя расстраивать.

Она вздохнула и кивнула.

— Хорошо, что они все знают. Мне было тяжело их обманывать.

— Я знаю, милая, — мягко сказал Грэм и снова поцеловал ее.

Какое это счастье, а ведь совсем недавно он боялся, что больше никогда ее не увидит, никогда не обнимет, никогда не расскажет, что у него на сердце! Сейчас еще не время, но оно скоро придет. Ему надо сказать ей так много! Пока она прежде всего нуждается в заботе. Еда и сон — вот что необходимо Эвелин в первую очередь.

— Хочешь повидаться с матерью и отцом? Я пошлю за едой и горячей водой, чтобы ты вымылась по-настоящему. Можешь поговорить с ними сейчас или после того, как поешь и помоешься.

— После, — прохрипела Эвелин странным, натужным шепотом.

Грэм кивнул и отправился к хозяйке дома за всем необходимым.


Эвелин до самого подбородка погрузилась в деревянную лохань с горячей водой и прикрыла глаза. Тепло постепенно проникало в промерзшее тело, прогоняя озноб, боль, расслабляя одеревеневшие мышцы.

Грэм держал в руках ее волосы и разбирал спутанные пряди.

Эвелин наслаждалась его прикосновениями, тем, что он так близко. Когда Грэм был рядом, она ничего не боялась.

Грэм закончил расчесывать волосы, перебросил их ей через плечо и окунул в воду. Затем взял глиняный кувшин, набрал в него воды и попросил нагнуться, чтобы вымыть ей голову.

Что за странное, волнующее ощущение! Этот суровый воин так нежно и осторожно помогает ей вымыться, прогоняя все ее страхи и боль. Эвелин чувствовала себя любимой и желанной.

От мысли об этом она вдруг ощутила тоску. Эвелин отдала бы все на свете, только бы по-настоящему услышать, как он говорит эти слова. Все отдала бы, чтобы хоть на один день обрести слух и насладиться звуком его голоса, произносящего заветные слова.

Она прикрыла глаза и покорно сидела, пока Грэм намыливал и споласкивал ее волосы, а потом мыл всю ее до самых пальцев ног.

Когда чистые ступни снова скользнули в воду, Грэм наклонился и поцеловал ее в губы. На сей раз поцелуй был менее кротким, чем предыдущий. Эвелин ощущала в муже какой-то надрыв, словно он все еще не мог поверить, что она рядом и в безопасности. Его ладонь сжимала ее затылок, а язык проник ей в рот и с ласковой настойчивостью коснулся ее языка.

«Я люблю тебя». Эти три слова никак не хотели вылетать из груди, а умирали прямо в гортани. Сил на звук не осталось.

Грэм отстранился и, не отводя глаз от лица Эвелин, потянулся за полотенцем. Взял ее за руку, помог перебраться на пол, тотчас обернул простыней и отвел к пылающему камину, где на столике уже ждал бульон, исходящий паром тушеный кролик, хлеб и сыр.

— Ты должна съесть все до последнего кусочка, — распорядился Грэм.

Эвелин кивнула, с радостью подчиняясь его диктату.

Тепло от камина согревало ей кожу. Горячий бульон смягчал сухость во рту. Эвелин ела до тех пор, пока силы совсем ее не оставили и она больше не могла держать голову. С опозданием пришел страх, ее вдруг начало трясти.

Как глупо. Она же в безопасности, за много миль от Йена Макхью, да и в любом случае он мертв. Но дрожь не прекращалась. Эвелин никак не могла избавиться от ужасающей мысли, что она могла до сих пор томиться в подземелье, прикованная к стене.

Грэм подхватил жену на руки и отнес на кровать. Натянул на ее голову меховой капюшон накидки, которую принесла Робина. Затем быстро снял с себя башмаки, укрыл Эвелин меховым покрывалом и лег рядом, притянув ее к себе, чтобы согревать теплом своего тела.

Грэм гладил Эвелин по спине до тех пор, пока паника не отступила и жена не расслабилась. Поцеловал висок, влажные волосы, маленькое розовое ухо. Его дыхание согрело ей щеку, она глубже зарылась в его объятия и закрыла глаза.

С семьей она встретится, когда поспит. Может быть, к тому времени голос вернется и она сможет рассказать им, что натворила.

Глава 47

Грэм сидел, опираясь на спинку кровати. Эвелин приткнулась у него на коленях. Он обнимал ее за талию, как будто хотел поддержать в разговоре с родителями и братьями, ведь ей предстояло сообщить им то, что она долго от них скрывала, — правду. Сам он сидел спокойно и не вмешивался, а Эвелин, собрав все мужество, изложила им свою историю, закончив тем, как Йен Макхью похитил ее. Она описала ужас, который испытала, представив, что он выполнит все, чем пугал ее в ранней юности.

Лица Броуди и Эйдена исказились от гнева. В глазах Тэвиса заблестели слезы. У него не хватало смелости встретиться взглядом с дочерью. Стыд и боль у отца на лице вызвали в Эвелин острую жалость к нему. Робина тихонько плакала, но Эвелин видела, что в глазах матери светилась радость, и это ее утешало.

Нет, они не сердились. Их чувства словно раскачивались на весах горя и счастья. Гнев был направлен на Йена Макхью, а не на Эвелин.

Закончив, Эвелин привалилась к груди мужа, чтобы обрести покой в его объятиях. В нем одном черпала она силы для трудного разговора с родными.

— Почему ты не рассказала мне? — с грустью спросил Броуди, глядя на сестру. — Ты должна была знать, что я сумел бы тебя защитить.

— Ты не мог изменить решение папы, — возразила Эвелин.

— Вина за все, что ты вынуждена была сделать, лежит только на мне, — мрачным голосом произнес Тэвис Армстронг.

— Нет! — с жаром воскликнула Эвелин. — Пожалуйста, не вини себя. Я не могу видеть тебя в такой печали. Я признаю, что наделала глупостей, но мне трудно о них сожалеть, ведь иначе все могло не устроиться так, как теперь. Но все равно я поступила плохо, и в этом нет вашей вины. Я лгала, обманывала вас, потому что попала в паутину, из которой не могла выбраться, но хотела, чтобы вы знали правду, а еще то, что не виню вас. Я вас всех очень люблю.

Робина поднялась со своего места рядом с Тэвисом, подошла к дочери и протянула к ней руки. Эвелин бросилась ей навстречу и крепко обняла мать. Она так давно не чувствовала ее тепла, что сейчас просто купалась в материнской любви. Пусть она больше не маленькая девочка, но пока не настолько взрослая, чтобы не нуждаться в тепле материнского сердца. В мире нет ничего более ценного.

Робина отстранилась и взяла в ладони лицо дочери. По лицу матери струились слезы, но глаза сияли радостью и прощением.

— Так это правда, что ты можешь читать по губам все, что я говорю?

Эвелин кивнула:

— Правда.

— Умненькая девочка, — улыбнулась Робина и погладила ее по щеке.

Отец Эвелин, тоже поднявшись со скамьи, с тоской в глазах смотрел на дочь. У той уже не было сил видеть его опечаленное лицо. Грэм, угадав намерение жены, помог ей подняться. Она порывисто бросилась к отцу, обняла и прижалась щекой к его мощной груди. В ответ Тэвис крепко прижал дочь к себе и поцеловал в макушку. Когда он поднял голову, по его щекам катились слезы, а в глазах застыла печаль.

— Прости меня, моя девочка, — пробормотал он.

Эвелин улыбнулась:

— Все уже забыто. Это я должна просить у тебя прощения. Теперь все хорошо, и это самое главное.

Отец кивнул:

— Да, важно, чтобы ты была счастлива и благополучна.

Эвелин повернулась к Грэму, который не отрывал от нее взгляда. Ее поразила глубина чувства в его глазах. Не оборачиваясь к отцу, она сказала:

— Так и есть, папа. Я счастлива и благополучна.

Броуди и Эйден тоже подошли к сестре. Броуди крепко обнял ее и осторожно провел пальцем по ссадине рядом с губами.

— Я люблю тебя, малышка. Никогда не забывай нас, ведь мы все здесь тебя любим.

Эвелин снова улыбнулась.

— Конечно, я никогда вас не забуду.

И она вернулась к Грэму, который снова сел на кровать и притянул жену к себе на колени. Здесь Эвелин чувствовала себя сильной и защищенной. Сила Грэма как будто сливалась с ее собственной.

— Есть еще кое-что, что нам надо знать, Эвелин, — сказал Грэм. — Йен Макхью похитил тебя, но когда мы пришли под стены крепости, Патрик Макхью заявил, что ничего не знал о делах своего сына. Мы оставили крепость слишком быстро, опасаясь, что ты сильно пострадала и нуждаешься в лечении. Ты можешь рассказать подробно, что произошло, если, конечно, тебе это не очень тяжело?

Эвелин удивленно посмотрела на мужа.

— Не знал о делах сына? Грэм, да он был там, в темнице, когда Йен меня ударил. Я видела, хотя он спрятался в тени, будто хотел, чтобы его не заметили. Но он был там и все знал.

На лице Грэма отразился охвативший его гнев. Он переглянулся с остальными мужчинами в комнате.

Эвелин дотронулась до его щеки, чтобы он посмотрел на нее.

— Он действовал из страха перед своим сыном, не понимаю почему. Ведь Йен оказался куда меньше ростом, чем я его запомнила, и намного меньше своего отца. Когда я была моложе, он казался мне огромным, как мифическое чудовище. Но, увидев его снова, не могла поверить, что именно этот человек так долго снился мне в ночных кошмарах.

— Он умрет, — ледяным тоном произнес Грэм.

Эвелин с беспокойством взглянула на отца и братьев. Они были очень разозлены. Щеки ее отца побагровели от гнева.

Боуэн шагнул вперед.

— Я знаю, ты сейчас в ярости, Грэм. Трудно тебя за это винить. Но сейчас ты нужен Эвелин и не должен уезжать даже для того, чтобы отомстить за нее. Ты наказал главного виновника ее мук. Позволь, я отправлюсь к Макхью и займусь этим делом.

Грэм отрицательно качнул головой, но отец Эвелин поднял руку.

— Твой брат правильно говорит, Грэм. Сейчас это не твое дело. Твое место рядом с женой. Я дам воинов. Скорее всего Макхью сдадутся без боя. Они знают, что им не одолеть нас.

— Я тоже поеду с ним, — с кровожадным видом вмешался Эйден.

— И я, — сказал Тиг.

У Эвелин закружилась голова оттого, что она быстро переводила взгляд с одного на другого, чтобы следить за разговором.

Когда и Броуди вызвался идти в поход, Тэвис улыбнулся.

— Ну, что скажешь, Грэм? Могут два вождя отойти в сторону и позволить своим самым надежным воинам избавить горы от вероломного негодяя?

— Я предъявляю права на его имущество, — заявил Грэм. — Оно отойдет Эвелин и нашей дочери, когда бы она ни родилась — первой или последней из моих детей. Сын, которого Эвелин мне родит, со временем станет вождем нашего клана. Но я хочу, чтобы дочь имела собственность и никогда не оказалась в ситуации, подобной той, в какую попала Эвелин, когда пыталась избежать брака с жестоким чудовищем.

Глаза Эвелин наполнились влагой, она обняла мужа, и по щекам покатились горячие слезы. Потом, отстранившись, она, не стесняясь присутствующих, поцеловала его в губы. Грэм обнял ее, а Эвелин оглянулась на группу мужчин, занятых планами первого совместного выступления новых союзников — Монтгомери и Армстронгов. Возник спор, кто именно должен расправиться с Патриком Макхью за ложь и измену.

Эвелин отвела взгляд, не желая слышать о смерти.

Грэм взял ее за подбородок, повернул к себе лицом и погладил по щеке.

— Твоя мать хочет с тобой поговорить. Я пока спущусь вниз вместе со всеми, надо обсудить план действий. Позже приду тебя навестить.

Он осторожно пересадил ее на кровать, поднялся и жестом скомандовал остальным покинуть спальню.

Когда мужчины ушли, Эвелин повернулась к матери. Оставшись с ней наедине, она почему-то смутилась.

Робина села на кровать лицом к Эвелин и взяла ее руки в свои.

— Ты любишь его, — мягко сказала она.

— Люблю, — выдохнула Эвелин. — Всей душой. Он очень хорошо ко мне относится.

Мать улыбнулась и стиснула руки дочери. Потом наклонилась, поцеловала ее в щеку и с сияющими от радости глазами сказала:

— Он любит тебя.

Эвелин не сразу ответила, но потом посмотрела в глаза матери и, чувствуя, как сильнее забилось сердце, произнесла:

— Да, мне кажется, любит. Пока он этого не говорил, но я верю, что любит.

Робина кивнула.

— Я тоже верю. Он все время стремится тебя защищать, Эвелин. На вас очень приятно смотреть.

Эвелин вздохнула:

— Это единственное, что заставляет меня страдать из-за моей глухоты.

— Как так? — нахмурилась Робина.

— Потому что больше всего на свете я хочу слышать его голос. Ничего другого мне не нужно.

Грэм молча стоял за дверью и прислушивался к печальным ноткам в голосе Эвелин. Грустно было сознавать, что она отчаянно мечтает о невозможном — хочет услышать слова любви. Он задумался и еще некоторое время постоял возле спальни, пока Эвелин и ее мать продолжали говорить о своем. Нет, обычным способом она его не услышит, но он что-нибудь придумает. У Эвелин не должно быть никаких сомнений в том, что он любит ее так, как только может любить мужчина. Приложив ладонь к закрытой двери, он прошептал:

— Я люблю тебя, Эвелин. И заставлю тебя это услышать, чего бы мне это ни стоило.

Глава 48

— Я хочу, чтобы в отношениях Армстронгов и Монтгомери наступил новый этап, — сказал Тэвис, когда служанки подавали кубки с элем ему, а также Грэму, Боуэну, Тигу, Броуди и Эйдену.

— Слушаю тебя, — отозвался Грэм.

Его братья обменялись взглядами, затем оба посмотрели на Грэма. Грэм сознавал невероятность момента. Немыслимое событие происходило благодаря голубоглазой золотоволосой девушке, которая ворвалась в его жизнь, и заставила забыть о ненависти, мести, и научила любить.

— Вместе мы представляем силу, с которой ничто не сравнится, — сказал Тэвис.

Эйден кивнул в знак согласия. Было ясно, что Броуди тоже поддерживает отца. Он сидел сбоку, и в его лице не было ни озлобления, ни насмешки. Казалось, он тоже желает мира.

— Никто, даже король, не сможет нанести поражение объединенным силам наших кланов, — говорил Тэвис. — Это не значит, что я призываю к восстанию. Я просто указываю на преимущества искреннего союза между нами. Искреннего, а не навязанного со стороны.

Грэм набрал в грудь побольше воздуха и еще раз взглянул на братьев. Те, поймав его взгляд, едва заметно кивнули. Тогда Грэм обратился к вождю Армстронгов:

— Я согласен.

В глазах Тэвиса появились такое облегчение и такая радость, что Грэм удивился.

— Хорошо, что десятилетия кровавой междоусобицы останутся позади. И не только ради благополучия моей дочери, но и ради твоих детей, Грэм, и детей моих сыновей. Вместо вражды мы можем заключить нерушимый союз, который обеспечит будущее обоих наших кланов.

Грэм кивнул, напряжение последних часов постепенно оставляло его, уступая место миру и спокойствию. Он принял правильное решение. Конечно, до Эвелин это было невозможно, но сейчас он хотел, чтобы их с Эвелин дети выросли под защитой обоих кланов. Нельзя, чтобы люди, подобные Йену Макхью, угрожали всему, что ему так дорого.

Тэвис протянул ему руку.

— Принесем новую клятву, не кровную, а данную свободно и без принуждения.

Грэм через стол протянул старому лэрду свою руку.

Тэвис пожал ее с удивительной силой.

— Я хочу участвовать в жизни моей дочери. Хочу увидеть ее детей, моих внуков.

Грэм прекрасно понял, о чем его просит Тэвис Армстронг. А тот просил ни больше ни меньше, как о разрешении являться во владения Монтгомери. Свободно. В любой момент. Просил, чтобы Грэм открыл перед Армстронгами ворота своей крепости, чтобы с нынешнего дня они действовали как одна… семья.

Мысленно Грэм обратился к своему покойному отцу: «Прости, но я больше не могу идти дорогой, которой следовал последние годы. Я люблю Эвелин. Она для меня все. Она важнее, чем месть тем, кого я считаю виновными в твоей смерти. Пожалуйста, прости».

Он посмотрел в глаза Тэвису.

— Ты всегда будешь желанным гостем во владениях Монтгомери. Эвелин будет счастлива встречаться со своей семьей, которую так любит. И надеюсь, ты вскоре получишь внуков, о которых мечтаешь.

— Ты хороший человек, Грэм, — внезапно охрипшим голосом произнес Тэвис. — Я представить себе не мог, что мы вместе будем сидеть здесь и говорить о семейных встречах и внуках. Ты многому научил меня, старого уже человека, научил добру. Как легко было бы тебе возненавидеть Эвелин и мстить ей за силой навязанный брак, за союз с людьми, которых ты ненавидишь. А ты проявил к ней доброту.

Страх наконец ушел из сердца Грэма. Его больше не угнетали бремя ненависти и жажда мести. Глядя на Тэвиса Армстронга, он не видел перед собой человека, которого ненавидел большую часть жизни. Перед ним был отец, который любит свою дочь и мечтает о лучшем будущем для нее и своих внуков.

— Сегодня мы празднуем благополучное возвращение моей дочери, — провозгласил Тэвис. — Пусть будет пир в ознаменование нашего нового союза. Наступил новый этап в истории наших кланов. Утром мои сыновья и твои братья отомстят за зло, которое Макхью причинили обоим кланам.


— Ты в силах спуститься вниз на сегодняшний праздник? — спросила Робина Армстронг дочь.

Эвелин улыбнулась и кивнула:

— Да, я хочу быть с мужем и семьей. Это радостное событие. Я больше не боюсь Йена Макхью.

Мать улыбнулась и прижала Эвелин к груди.

— Тогда пойдем поищем тебе что-нибудь нарядное. У меня найдутся платья, которые тебе подойдут.

Через час волосы Эвелин уже были приподняты впереди драгоценным гребнем, а сзади падали на спину золотистыми волнами. Она надела платье цветов осеннего неба, в ткани которого переплетались желтовато-коричневые, янтарные и золотые оттенки. Каждый стежок наряда был выполнен мастерски и лежал точно на месте. Эвелин сияла как тысяча солнц, и даже ссадины на лице не портили ее красоты.

— Мужчины ждут, — поторопила дочь Робина. — Пойдем, пока они не потеряли терпение. Нас ждут, чтобы начать праздник.

Следуя за матерью, Эвелин спустилась по лестнице и, когда они вошли в зал, нашла взглядом мужа, который стоял у огромного камина. Ей тут же вспомнился день, когда она в первый раз увидела Грэма Монтгомери: тогда он стоял на этом же месте, — и она почувствовала в ушах вибрации его низкого, рокочущего голоса. Он заворожил ее с самого первого дня.

Грэм обернулся, увидел Эвелин и со счастливой улыбкой поспешил через зал ей навстречу.

Робина улыбнулась, рассталась с Эвелин и пошла к своему мужу.

Грэм остановился перед женой и протянул руку:

— Ты прекрасно выглядишь, дорогая.

Эвелин взяла его под руку и позволила отвести ее поближе к огню, где все ждали, когда Тэвис позовет к столу. Рядом Боуэн и Тиг разговаривали с Броуди и Эйденом, но, увидев Эвелин, умолкли и подошли к ней и Грэму.

Боуэн поцеловал ее в щеку:

— Я рад, что ты так хорошо выглядишь, маленькая сестричка.

Эвелин просияла и в ответ тоже поцеловала его в щеку.

— Благодарю.

Тогда Тиг тоже наклонился и поцеловал ее в другую щеку.

— Ты потрясающая девчонка, Эвелин. Я рад, что ты на нашей стороне.

Эвелин рассмеялась. Радость и счастье переполняли ее.

Грэм оглядел быстро наполняющийся зал и посмотрел на хозяина замка. Тэвис чуть заметно наклонил голову, и тогда Грэм повел Эвелин к помосту и усадил во главе стола, где, по всем правилам, полагалось сидеть ее отцу. Эвелин нахмурилась, когда муж повернул ее боком к столу и лицом к залу. Потом, к ее несказанному удивлению, он встал перед ней на колени и взял за руку.

— Закрой глаза, — ласково попросил он.

Ни о чем не спрашивая, Эвелин подчинилась, закрыла глаза и оказалась в темноте. Впечатление было неприятным — она ничего не видела и не слышала, — но руки Грэма согревали ее ладони, а Эвелин знала, что, когда он рядом, ничего плохого с ней не случится.

И тут она почувствовала, что в ушах возникла мощная вибрация. Эвелин поняла — Грэм что-то сказал, нет, наверное, прокричал, раз она сумела это понять.

Он поднял ее руки и прижал к себе. Затем слова вновь зарокотали в его груди, вызывая в ушах Эвелин острое, щекочущее ощущение. Оно звучало в ней почти как музыка, хотя слов она, конечно, не слышала. Но оно успокаивало, потому что больше всего напоминало звук, почти забытый за три долгих года в непроницаемой тишине.

Вдруг Эвелин поняла, что именно он сказал. Нет, слов она не разобрала, но почувствовала их, почувствовала душой и сердцем. Ее глаза распахнулись, и во взгляде Грэма она прочитала подтверждение. Любой мог это видеть. Все в зале умолкли и потрясенно смотрели на воина, вставшего на колени перед Эвелин.

— Ты любишь меня, — удивленно сказала она.

Грэм улыбнулся.

— Неужели ты сомневалась?

Эвелин оглянулась на отца, который стоял сзади, обнимая за талию ее мать.

— Он любит меня! — словно желая похвастаться, воскликнула Эвелин.

Тэвис Армстронг расхохотался.

— Да, и я думаю, сейчас вся Шотландия знает об этом. И тебе нечего парню ответить?

Эвелин повернулась к мужу и обхватила ладонями его лицо. Щетина колола ей руки, но и это казалось лаской. Большим пальцем она разгладила жесткие линии его скул.

— Я люблю тебя! — крикнула она во весь голос. Ей хотелось, чтобы ее слова прозвучали так же громко, как и его признание.

В зале зашумели. Кто-то открыто расхохотался. Другие зааплодировали. Люди улыбались, и счастливее всех улыбался ее муж. Улыбка была такой широкой, что, казалось, щеки сейчас треснут. В глазах Грэма плясали радостные огоньки. Он взглянул на Эвелин и сказал:

— Я знаю это, жена. И наверное, знает вся Шотландия.

Глава 49

Эвелин боком сидела на коне перед Грэмом, всем телом прижавшись к его груди. Одной рукой он придерживал ее за талию, а другой сжимал поводья и направлял своего жеребца вверх по склону, за которым открывались владения Монтгомери.

Поднявшись на вершину, он придержал коня и обернулся к Эвелин, чтобы она могла прочесть по губам все, что он скажет.

— Как считаешь, ты сможешь быть счастлива здесь, моя девочка?

Эвелин улыбнулась и окинула взглядом прекрасную землю, покрытую зеленым ковром из трав и цветов.

— Я буду счастлива везде, где будешь ты, мой муж.

Грэм прикоснулся к ее щеке, чтобы Эвелин еще раз на него посмотрела.

— Те, кто предал тебя, уже не смогут причинить никакого вреда.

На лице Эвелин появилась грусть, на сердце сделалось тяжело.

— Что с ними стало?

— Мужчин казнили. Кирстен изгнали из клана.

Эвелин вздрогнула, хотя знала, что по-другому быть не могло. Эти люди подвергли опасности не только ее, но и весь клан Монтгомери. Многие могли лишиться жизни. А злодеяния Кирстен поставили под удар еще и родственников Эвелин — Армстронгов.

— Куда она пойдет? — негромко спросила Эвелин.

— Мне нет до этого дела. Ей дали с собой много припасов. Она этого не заслужила, но я не могу послать на верную смерть женщину из моего клана. Теперь она может распоряжаться своей жизнью как хочет.

— И мы все — тоже, — заметила Эвелин.

Грэм улыбнулся.

— Это верно, моя девочка. С этого дня новая история наших кланов и наши жизни будут зависеть только от нас.

Эвелин улыбнулась в ответ. Ее взгляд вернулся к прекрасной картине перед глазами — широким просторам земель Монтгомери, где когда-нибудь станут гулять ее дети, которые будут считать своими эти края.

— Я думаю, что мы поднимемся выше любого другого клана.

— Дерзкие слова, подобающие владычице клана Монтгомери, — одобрительно произнес Грэм. — Пойдем, жена, домой. Я ощущаю потребность доказать моей красавице, как лэрд этих мест ее любит.


home | my bookshelf | | Юная жена |     цвет текста   цвет фона