Book: Активная депрессия. Исцеление эгоизмом



Активная депрессия. Исцеление эгоизмом

Предисловие


“Здравствуйте, Михаил Львович!

По образованию я физик. Из ваших книжек прочитал пока только четыре: “эгоизм[1]” , “терапия”[2], “залог[3]“; “депрессию”[4]. И “освоение”[5] обязательно прочитаю... но Вы, похоже, уже “заразили” меня жизнью. Над многими местами в книжках просто плакал. Ясно, что работы впереди Много, но мне кажется, я себя “дождался”. Спасибо Вам!

Алексей”


“Глубокоуважаемый Михаил Львович, я психотерапевт из Могилева (Р Б)...

У себя в городе я много лет развиваю неформально работающую психотерапевтическую службу...

Я во многих уважаемых мною источниках встречаю ссылки на Ваши книги, и, если некоторые статьи я могу скачать в рунете, то книги совершенно недоступны, в Интернет-магазинах о них только информация, но в наличии нет нигде. А мне бы очень хотелось для работы и личного чтения

получить любой вариант книги “Исцеление эгоизмом”. Реально ли это, учитывая, что мы живем в разных странах?

С надеждой на сотрудничество, РМ”


“Добрый день, уважаемый Михаил Львович!

Мне 46 лет, у меня дети - взрослые дочка и сын. Работаю переводчиком...

Разрешите поздравить Вас с новой книгой, для меня -долгожданной. Ваши книги для меня - праздник. Давно прочла их все. Читатель я “запойный”, с раннего детства, как и мой папа...

Я задумалась: а как я читаю?., откладываю, отчеркиваю, чтобы не забылось, но... информация усваивается как-то частично.

Может, я - “перфекционистка”, слишком стремлюсь к “максимальной эффективности" ?

Но... заметила, что потом прочитанное производит во мне некое действие... Срабатывает так, как будто из Вашей книги внутри меня рождается книга обо мне самой, незнакомой...

...Когда читаешь Вашу книгу, отмечаешь про себя, что будто принимаешь живое и непосредственное участие -в группе, марафоне. Персонажи и ситуации живые и жутко знакомые, читаешь про кого-нибудь, а видишь мужа, знакомую директрису аудиторской фирмы, а сама-то! Так оно и есть, живу “отечно”.

...Мне давно хотелось Вам сказать: Ваши книги... читать, мне кажется, нужно: не умствуя, но - вникая, вживаясь, входя в роль (ощущение) себя (или партнера). Надо ощутить себя частью этих отношений, этого мира - чтобы понять, принять сердцем (а это сложно, иногда трудновыносимо...). Начиная, наконец, шаг за шагом - ДОпонимать что-то...

Вот и я... ощущаю себя уже по-другому. Вернее, только начинаю ощущать и ДОпонимать. Радуюсь этому, а иногда - печалюсь.

Спасибо Вам огромное!

Марина”


Впервые в жизни мои книжки переиздаются. А меня это будто бы и не трогает. Странно! Кажется, частью меня они

были, мучили и переболевались очень давно. В другой жизни. Когда писались.... Не теперь. Теперь оторвались, и уже много лет живут сами. Одни. Без меня...

Но мне становится не холодно, и как-то обнадеживает, когда верится, что становятся они Вашими, читатель. Что, читая, Вы рождаете уже свою “книгу о себе незнакомых” .

Книжки родились тогда. Пережиты. Я люблю их такими, какими сделал.

Сегодня я пишу сегодняшние.

Благодарности


Благодарю всех, чье участие во мне сделало мои книги возможными.

Спасибо моему старшему сыну Саше, боль разлуки с которым обязала меня научиться быть счастливым. Очень хочу, чтобы это мое умение помогло ему жить.

Благодарю Толю Шавкуту (Анатолия Дмитриевича Шавкуту), согревшего меня своей заботой и дружбой в Ленинграде, ошарашившего встречей со своими проблемами и друзьями, своим простором, одарившего Новгородом, монтажниками и "Комсомолкой"

Благодарю Валю Неверову (Валентину Львовну Неверову)[6], самую живую и бесстрашную журналистку, с которой мне посчастливилось работать. С ней мы готовили мои первые газетные материалы в “Волжском комсомольце”, с ней получали первые газетные призы. Ни с кем не работалось так интересно, как с ней. С ней я учился диалогу с тем, кто будет меня читать. И с молодым, потрясающим тележурналистом Гришей Эйдлиным я встретился тоже у нее в редакции.

Благодарю Григория Самуиловича Эйдлина, который четверть века назад пригласил меня, только начавшего писать, в свои телепередачи и, авансируя своим изумительным вниманием, буквально выпестовал интерес ко мне самарских журналистов. “С добрым утром!” - темы всех так начинающихся разговоров высветились в ходе подготовки утренних телесюжетов в ответ на “непритязательные” вопросы удивительного Гриши Эйдлина.

Благодарю всех участников нашей совместной работы. В особенности Евгения Николаевича Литвинова, Андрея Эдуардовича Березовского, Ольгу Александровну Болдову, Эрнеста Юрьевича Старателева, Ирину Ивановну Сорокину, Нину Павловну Богоевскую, Игоря Валерьевича Гредасова, Ирину Юрьевну Семенову, Татьяну Владимировну Сиротину, Ирину Николаевну Чаус и Ирину Николаевну Веревкину, Татьяну Борисовну Казикину , Викторию Григорьевну Сафиулину, Татьяну Васильевну Тяпухину, Наталью Александровну Гражданкину, Татьяну Александровну Мещерякову, Олега Замильевича Хайретдинова, Лилию Геннадьевну Сафонову, Михаила Александровича Сафонова, Тамару Николаевну Степанову, Екатерину Шилинцеву и всю нашу группу “третьей ступени”[7]. Без нашего тревожного сочувствования друг с другом и вашего критического и доброжелательного чтения моих записок этой книжки не могло бы быть.

Отдельно благодарю Юрия Иосифовича Гибша[8], мучительно дотошного, не терпящего приблизительности, совершенно самоотверженного самарского журналиста. Редактируя газетные варианты большинства из записок “Активной депрессии”, не щадя себя в боях с трудным автором, он добивался иллюстрации “примерами” каждой мысли. Иногда с валидолом, вынуждал меня извлечь на свет всю эту боль.

Благодарю Лидию Васильевну и Игоря Владимировича Вершининых, пригласивших меня к очень интересному сотрудничеству в их уникальных программах для учителей иностранных языков, к разработке идеологии других программ для педагогов.

И, наконец, очень хочу поблагодарить моего друга, издателя и тезку Мишу Бахраха. Не ощущай я его беспрерывного, ревнивого и деликатного интереса к моей персоне, моему мировосприятию и к моей работе, не чувствуй я его решительной готовности меня издавать, я бы не имел той надежды, которая рождает нетерпеливость и силы писать. Многое здесь прямо спровоцировано “спокойными” беседами и “кровопролитными” спорами с ним.

Спасибо моей жене Тамаре Александровне, ссоры и мир с ней делают значимым или обесценивают все мои отношения со всеми и все, что я делаю.

Спасибо моим детям! Их жизнь, их мятежный поиск постоянно и трудно иначат меня и растят. Их отношение ко мне и ко всем моим делам беспрестанно разнят и цвет и оттенок всего, что я проживаю. Для старших - Маши, Миши и Володи - писались главы о весеннем раскордаше в душе и о подготовке к экзаменам[9]. Я очень хочу, чтобы им посчастливилось “помирить в себе маму с папой” крепче, чем это удалось нам[10]. И жена и старшие, каждый с энтузиазмом, а иногда с терпением вычитывали все эти тексты и своим обычным: “Понятно” - убедили меня в их жизнеспособности.

Спасибо Дашке, младшей дочке, которая этих записок не читала. Ей уже 15 лет, но по-прежнему нравятся вот эти мои стихи:

Не надо стучать по столу подбородком,

Не надо тарелками зубы чесать,

Не надо стоять на пути загородкой,

И в солнечных зайцев подушки бросать!

Не надо!

Почти все имена в книжке вымышлены, характеры многих героев повествования собирательны, диалоги часто типизированы, совпадения с реальными людьми случайны .

Еще раз спасибо моим пациентам, своим отчаяньем и доверием, поиском и открытиями, провалами и успехами доказавшим, что мы делаем эффективное дело, существенное не только для нас. Что наш поиск нужен и тем, кто за дверьми моего кабинета.

Я уже так перегружен судьбами, что впору снять наружную стену и закричать: “Смотрите! Ведь у всех повторяется одно и то же несчастье! С одними и теми же причинами, проявлениями и последствиями! Как с конвейера! Смотрите! Ведь от него ж можно уберечься! Нужно спастись и спасти других!”. Таким выкриком и стали мои книжки. Они наполнены вашими судьбами. Спасибо вам!

М. Покрасс

АКТИВНАЯ ДЕПРЕССИЯ

Добрая сила тоски

Памяти моей мамы Дины Иосифовны Покрасс и моего отца Льва Петровича

Покрасса с удивлением и благодарностью за жизнь и за то,

что мне посчастливилось быть вашим сыном!

Приглашение к диалогу[11]


Общение начинается только после того, как один из партнеров сказал очевидную глупость!

Если, указывая на снежную бабу, я скажу вам, что это -снежная баба, а подавая иголку, стану утверждать, что это иголка, то либо вы - ребенок или иностранец и я знакомлю вас со своим языком, либо один из нас — дурак.

Если я сообщаю вам понятное: что-то известное, очевидное для вас, то кто-то из нас - слеп. Я - если верю, что вы не знаете очевидного. Вы — если вам об этом надо говорить. Либо - повторю - я сверяю наши с собеседником языки..., стандартизирую понятия... но не претендую на содержательность сообщения.

К сожалению, множество отношений так и строятся, как собеседования двух “мудрецов”, считающих дураками друг друга.

Содержательное общение начинается только, когда я сообщу вам явный абсурд. Что в сундуке - заяц, в зайце -утка, в утке - яйцо, в яйце - иголка, а в ней уж - причина живучести всех бед и всех зол. Что красавице этой - любовь, как Снегурочке, не по силам, что гадкий тот утенок - лебедь. Что - “яблоко упало”!..

В таком сообщении есть уважение к вам. Я не требую вашего внимания к пустым сотрясениям воздуха. Но делюсь тем, чего, по моему мнению, вы знать не можете или что для вас, по крайней мере, не очевидно.

В такой реплике есть и уважение к себе. Я решился вылезти из лат конформизма[12], доверить своей способности видеть невидимое другим, сообщить то, в чем я - Ньютон.

Общение начинается, когда кто-то решился сообщить “очевидную глупость”. “Яблоко упало!”. В том и трудность всякого общения в отличие от убивания времени и жизни, от суеты, что все имитаторы[13] высмеют вас или иначе прервут общение, как только оно начнется.

Имитатор, проецируя в мир собственную безликость, всегда принимает партнера за дурака, а любую содержательную реплику - за отказ от здравого смысла, глупость или издевательство над ним.

Но в этом - и защита общения от безучастных. Ваша защита от мертвых отношений.

Принимающий вас за человека, интересующийся вами и миром, уважающий вас собеседник, когда вы произнесете “глупость”, что угодно, явно противоречащее его взгляду, вначале допустит, что за этим есть неизвестное ему содержание. А не сумев обнаружить его самостоятельно, спросит: “Почему вы так считаете?”.

Общение начинается с провозглашения собеседником того, с чем вы категорически не согласны!

К этому я вас и приглашаю. Всех, бьющихся в пустоте и одиночестве, тех, кого “никто не понимает”; всех, кто интересуется собой и отношениями между людьми, всех, кто попал в безвыходное положение или хочет помочь близкому человеку. Тех студентов и профессионалов: психотерапевтов, психологов, социологов и философов, - которые ищут нетривиальных и перспективных решений для себя и для других, во что бы то ни стало, и не только в теории, но и непременно здесь, в своей жизни.

Книжка состоит из “записок”. Я хочу, чтобы теперь вы, уважаемый читатель, стали моим собеседником. Хочу, чтобы герои моих текстов: мои друзья, пациенты, клиенты, коллеги, просто знакомые - сделались, наконец, и вашими партнерами. Надеюсь, вам будет в чем с ними и со мной не соглашаться и о чем спорить. Как и вы, и они, и я - люди и можем во всем ошибаться.

Не знаю, что для меня лучше: чтобы вы согласились со мной или возразили, чтобы поддержали или чтобы опровергли.... Но одно знаю точно: я хочу быть услышанным и пытаюсь говорить так, чтобы быть слышным. Я пытался поставить вопросы, которые тревожны для меня, надеюсь, они будут тревожны и для вас, то есть наш диалог состоится.

Тексты специально начинаются с очень спокойных и простых.... По мере того, как вы освоитесь, они будут становиться тревожнее, глубже и в этом смысле сложнее. “Чужую беду - руками разведу...” Свои проблемы тоже нельзя решить, глядя со стороны, без боли.

Не встревожившись, не вникнув, не поймешь другого и не поможешь никому. Человеческая боль не видна, не слышна, она только чувствуется. Откликается, как кликнешь. В эмоциональных отношениях из этого правила исключений нет! Поэтому тот, кто не умеет выносить собственную тревогу, тоску, кто не любит проживать в полной мере свою душевную боль, не в состоянии разобраться ни со своими внутренними проблемами, ни другого понять. Ни себе ни людям! Это - не укоризна, но факт. Не сберегая и разрушая среду обитания других близких и далеких людей, мы разрушаем и себя. И наоборот: неполезные себе - не полезны как люди никому!




Подвиг быть счастливым

(вместо предисловия)

Вес мы стали людьми лишь в той мере, в какой людей любили и имели случай любить.

Б.Л. Пастернак. Охранная грамота.


...Странную испарину вызывала упрямая аляповатость этих миров, их отечная, ни чем изнутри в свою пользу не издержанная наглядность. Они жили и двигались, точно позируя. ...Объединяя их в какое-то поселение, среди них мысленно высилась антенна повальной предопределенности.

Б.Л. Пастернак. Охранная грамота


Человек может попросить только то, что знает, а нуждается в том, о чем далее и не догадывается!

Автор


Нервы...

Вдруг повезет и открываешь, наконец, что дураков - нет, что другие - такие же, как ты. Выбираешься из тесноты подросткового одиночества - его называют “комплексом различия”[14]. Неожиданно для себя догадываешься и чувствуешь, что над мучающими тебя вопросами бились во многих поколениях и бьются теперь многие такие же, как ты, люди. У каждого и у всех повторяются одни и те же проблемы...

...Детей без отцов, как после войны!

Подростки отважно отстаивают себя, как будто все - против них.

Одиночество взрослых женщин и мужчин.

Сколько больных семей! Как клеток, из которых все хотят наружу - и дети и взрослые.

Алкоголизм и наркомании.

Мы мучаем себя и друг друга.

Снова и снова разводы.

Разочарования, отчаянье, опустошенность... Тоска о смысле и мечта... о понимании...

Мы все хотим одного! Мира, друга, хлеба, труда, признания нашего достоинства... Все, во-первых, хотим быть кому-нибудь нужными. Чтобы было что отдать, и чтобы у нас непременно это брали!

Из века мечта о раздолье, будущем, любви... о счастье!

И мы боремся за справедливость... против своих и в автобусе... Вязнем в дрязгах и сплетнях на работе. Скандалим дома... Нервы...

Неодолимые трудности двух людей договориться между собой. Кто прав?.. Как детей растить?.. Воз сдвинуть?.. Планету сберечь?!..


“Посмотри выше, малыш!”...

Этот эпизод совершенно частный и незначительный, но для меня стал ключевым...

Край временной водопроводной колонки на даче - пуст. Малыш бесполезно воюет с краном. До отказа - вправо! До отказа - влево! От обиды и отчаянья готов все бросить и разреветься. Куда крутить, чтобы хлынула вода?! Камня (он сам,же его и приволок), который придавил гибкий соединяющий трубы шланг, малыш не видит. Шланг пережат. Куда ни крути - бесполезно. “Посмотри выше, малыш!” ... и пошла вода! А ты боялся!

Дураков - нет. Если,мы все бьемся над одними и теми же вопросами и все не можем их разрешить, то, может быть, не там и не то ищем? Выбрали безнадежный подход? Может быть, мы ищем, “куда крутить кран”, когда надо посмотреть, где “пережали воду”? Может быть, сами “на шланг наступили”. Не учитываем, не замечаем, не знаем чего-то главного в себе, в другом, вообще в людях?!

Оказывается, что большинство проблем человеческих отношений, здоровья и психологических сложностей не решаются с помощью вопроса: что делать? Нужен другой вопрос: что нам мешает это делать? Не почему мы не умеем, а почему не можем реализовать умение?

Об этом наш сегодняшний разговор.

События, которые приводят людей в мой кабинет...

Напоминаю: в мой кабинет людей нередко приводят события трагические. И сегодня нам не миновать говорить о человеческих несчастьях.

У женщины после обширного инфаркта в больнице муж. В его присутствии она еще крепится, но он чувствует ее растерянность, отчаянье, панику. Ему становится при ней хуже. Врачи перестали пускать ее ухаживать за мужем. Тут еще и ее холецистит обострился и не поддается лечению...

После гибели дочери у матери отнялись рука и нога. Это - так называемый истерический парез[15]. В 45 лет женщина не в состоянии обслужить себя. Парез пройдет, только Когда она переживет, переболеет утрату - смерть ребенка, смирится с ней...

У молодой женщины через месяц после замужества .(скоропостижно скончался муж. Третий год ее мучат “кризы” - приступы сердцебиения и страха смерти[16]. Ее болезнь - проявление тоски от бездушности...

Руководитель крупного производства долго болен. Болезнь связана, как говорят в быту, с “нервами”. По болезни он “вынужден” уйти в рядовые инженеры и освободиться, наконец, от этой многолетней ноши, которая давно стала его “тяготить”. Но чувство долга! Если бы он теперь выздоровел, то “совесть не позволила” бы ему оставить дело. Чтобы свалилась ноша, он должен уйти, но, если ноша свалится, он выздоровеет и заставит себя вернуться. Организм самоотрегулировался - руководитель продолжает болеть и уходит с работы. И будет болеть! Здоровье для него сулит опасность...

Вдова мужественно держится после гибели мужа. Отвлекает себя достаточно ответственной работой и живет “только ради сына”. Через несколько лет ее главная тревога: “Сыну давно - за тридцать. У него много приятельниц. Но он во всех разочарован и никак не женится:

- Кроме тебя, мамочка, мне никого не надо!”.

Ни ой, ни мать не отдают себе отчета в том, что, едва он кем-нибудь всерьез захвачен, мама, не замечая того, настораживается. Увлечение сына другой женщиной грозит ей потерей жизненных смыслов (внуки пока - абстракция)! Сын безотчетно пугается своего чувства, грозящего осиротить мать. Не может он отнять свое сердце у матери, и от потенциальной его с мамой “разлучницы” сбегает. Все возвращается к прежнему. И не имеющая другого значимого содержания жизни, кроме сына, мать вновь журит его за непостоянство и напоминает, что ей “давно пора внуков нянчить”.

Чтобы сын женился, он должен суметь оставить мать без части своего тепла. Это затруднительно до тех пор, пока у матери нет своей, значимой для нее жизни, кроме сына...

Женщина жалуется на нерешительность, застенчивость, неумение постоять за себя, одиночество и трудности в общении с людьми. Все не складывается. Муж женился на ее подруге. Рабочая, с которой она конфликтовала, стала вместо нее бригадиром. И, что “особенно обидно", даже премию к восьмому марта ей забыли дать. Всем дали, а ей забыли. “Не умеет она, как другие, всех локтями расталкивать!” ...

У женщины трудная беременность, трудные роды, все время болеет ребенок, бессонные ночи... Она издергалась. Ей уже давно не до себя, не до мужа. Стали раздражать ученики, работа стала в тягость. Не знает, как только муж еще терпит ее равнодушие и вспыльчивость. Почему не запил?!

Люди просят помощи. У всех одни вопрос: что делать?


Чтобы твое присутствие не пугало...

Чтобы у женщины прошел холецистит и чтобы ее присутствие улучшало состояние мужа, а не пугало его, нужно, собственно, одно и то же. То же самое, что необходимо матери для того, чтобы выхаживать больного ребенка. Не притворяться, надев на себя взвинчено оптимистическую маску и улыбку от отчаянья, а...

...Взрослые настолько часто сами лгали таким показным “оптимизмом", что их он уже не обманет... Желчный пузырь на скрываемую панику реагирует спазмом... И ребенок самым непосредственным образом отзывается на живую эмоцию... Взвинченная, самоотверженно забывшая о себе мама его прямо-таки заражает ужасом, всесторонней неудовлетворенностью, своей тоской. Сама оказывается главной травмой для него и главной причиной утяжеленного течения всех болезней, которые хочет вылечить[17].

... Для того, чтобы выходить мужа и ребенка, надо подходить к ним не внешне спокойными, а внутренне благодарными жизни, заражающими своей счастливостью людьми. Не казаться, а быть счастливыми (и это именно тогда, когда тем, близким, плохо!).

Чтобы у матери восстановились функции[18] руки и ноги, она должна согласиться остаться в живых не только телом, но и сердцем, душой - желаниями. Согласиться быть счастливой (когда погибла единственная дочь!).

Чтобы сын другой вдовы мог позволить себе отдельную от матери свою жизнь, той необходимо иметь в жизни любимое, значимое для нее содержание кроме него. Опять быть счастливой своей отдельной жизнью. Иначе ее боль держит сына. Но именно этой отдельной, своей жизни у нее никогда-то и не было. Не знает она, что это такое - своя жизнь. “Все для других людей!” невольно оказалось и... против сына!

Несчастьем своим не отпускает она его от себя. А его неустроенность, в свою очередь становится ее несчастьем.

И мужчине, чтобы не стать вечным больным, надо взять на себя ответственность отказаться от дела, которое перестало быть для него необходимым. Отказаться не по болезни, а признавшись себе в изменений интересов своих. Иначе, оставаясь для себя “солдатом на посту”, объективно он превращается в балласт. 

“Быть счастливым!”, “позволить себе быть счастливым!”, “не казаться, а быть счастливым!.”...


В кабинете обсуждали эту записку...

Ветеран труда - учительница вспомнила: “Смотрю телевизор. Поймала себя на ощущении, что я совершенно счастлива. В самом деле, почему-то стало стыдно. Даже испугалась этой своей неожиданной счастливости!”

Другая вспыхнула: “После смерти мамы я почти шесть лет считала для себя стыдным улыбаться. Даже гордилась как-то своей печалью. А теперь стыдно. Будто из-за какой-то

позы годы жизни выкинула. Тогда в этом для меня подвиг был!”

“ПОДВИГ!”... Вот это слово - вот где “наступили на шланг”!

Все люди, о которых я рассказывал, сознавая это или безотчетно, даже допустить возможность в их новом положении быть счастливыми - стыдятся! Счастье для них, во-первых, глумление над потерпевшими, над памятью умерших близких - святотатство.

Поэтому оно ощущается невозможным!

Все они, в соответствии со своим ощущением достойного и недостойного, страданием своим гордятся. Они совершают ПОДВИГ!

Мне иногда кажется, что подвиги совершаются каждым человеческим поступком, по крайней мере, чаще, чем это принято думать.

И малыш, осуществляющий каверзу, утверждает свою изобретательность и храбрость - совершает подвиг.

И нелюбящая женщина, несущая “свой крест” со снившимся с ней мужем, и склочник, отравляющий всем жизнь очередной жалобой “во имя справедливости” - совершают подвиг.

И группа хулиганов, безжалостно глумящихся над непохожей на них прохожей, совершает подвиг “не выделяться”, “не лезть со своим мнением” - “быть как все” и проучить, покарать того, кто выделился...

Что бы мы ни делали, если мы хоть чем-то поступились, ради чего-то, субъективно мы совершаем подвиг.

Подвиг товарищества или корпоративизма[19], человечности или равнодушного к человеку фанатизма, любви или конформизма[20]... и так далее. Различается только смысл подвига и его результат для людей. Чье-нибудь счастье или страдание... Забота о реальном человеке или захватывающее ощущение самопреодоления (а то и самоистязания)...

Вопрос - в чем мы видим свой подвиг?!


“Легче умереть, чем...” любить

Для кого-то подвиг - не простить врагу, не забыть и уничтожить врага - победить! А для этого мужчины - не предать,

не забыть и через многие годы свою обиду на “несправедливость” начальника. Нет, не предпринять ничего, но везде начать видеть подобные несправедливости, обидеться на весь мир и от такой жизни болеть...

Для другого подвиг - считать себя лучше “разгильдяя-напарника”. Молчаливо и гордо находить и исправлять его огрехи. Ходить на работу живой укоризной. Портить себе и ему кровь, от злости доходя до гипертонических кризов.

В кабинете мужчину спросили: что он выберет?

- Хоть на минуту допустить, что, может быть, это он не понял сердца жены? Занудством затиранил ее?.. Согласиться, распрощаться с несправедливой обидой и выздороветь? Или для него легче остаться с верой, что “она ему жизнь испортила”; и задыхаться от обиды - болеть?

- Умом я понимаю, что для выздоровления надо согласиться с вами, по мне легче умереть, чем ее простить... Я ее из нищеты вытащил!.. Образование дал!.. Сам не выучился! Квартиру теще и ей устроил, машину... Гараж! А от нее какая благодарность?!

И он выбрал ощущение своей жертвы - подвига, предпочтя их здоровью и даже жизни?!


Не “Homo sapiens”, но “Homo moralis”

Оказывается, человек, как давно заявил об этом Авлипий Давидович Зурабашвили, - не “Homo sapiens” - разумный, но “Homo moralis” - нравственный, и в этом - его специфика[21].

В любых обстоятельствах, муках и трудностях все мы, зная об этом или не зная, во-первых, руководствуемся не выгодой, как мы часто ошибочно думаем, а мерками Добра и Зла. Не “презренной пользой”, а НРАВСТВЕННЫМ ЧУВСТВОМ[22] - совестью. Происходит это чаще безотчетно -“интуитивно[23]”!

Мои пациенты не знали о себе главного.

Они просили устранить у них то состояние, которое было проявлением уважаемых ими чувств.

Они спутали себя с разумными автоматами, а были живыми людьми.

Чего не знали о себе мои пациенты?

У человека трудно вызвать, а удержать почти невозможно то, что для него недопустимо на уровне нравственного чувства.

Я спросил у молодоженов: можно ли счастливо целоваться, когда у ребенка температура 40° или когда не стало близкого человека?

Их испугала сама постановка вопроса:

- Кто же такое сможет?!

- Каким равнодушным надо быть!

- Стыдно вам!

Тот же вопрос я задал женщине, прошедшей войну, расписывавшейся на Рейхстаге, пережившей много утрат, вырастившей четверых детей. Внуки уже большие. Она родилась 13-го и считает себя счастливой.

Она возмутилась:

- Счастливой можно быть всегда! Чем же мы детей выхаживаем, если не счастьем!.. Если ты с ним в беде не счастлива - на всю жизнь оттолкнешь!.. Значит он тебе ненужный, чужой!.. И счастливо целоваться можно всегда!..

В отличие от зрелого человека, выстрадавшего свое отношение в бесконечных трудностях войны и мира, все МОИ ПАЦИЕНТЫ, как и эти молодожены, СЧАСТЬЯ (а без него нет здоровья!) СТЫДИЛИСЬ!

Не зная того, они стыдились именно состояния, которого пытались добиться и о котором просили у меня.

- Да разве можно в их обстоятельствах быть счастливыми!? Не кощунственна ли сама такая постановка вопроса!?

Вот уж и я чуть ни начал оправдываться!..


Удерживая друг друга в несчастье

При встрече с чужим, а иногда и своим несчастьем, с утратой, мы часто, сами того не сознавая, исходим из традиционно покорного допущения, что помочь тут нечем! Поэтому и напоминание об утрате, а тем более исследование ее содержания и причин, да еще - при самом пострадавшем и когда боль свежа, кажется холодным, противоестественным кощунством.

Мы спешим “поддержать”: пожалеть, посетовать, помочь материально и... разведя руками, отвернуться от несчастья!

От чужой боли сбежать в дела и свою - запрятать.

Такое бегство оставляет боль неизжитой, подспудно управляющей нами и разъедающей нас. Бегство вновь и вновь подтверждает банальную версию о неотвратимости муки. Обусловливает убегание от нее и в будущем. С таким “оптимизмом сбегания” мы на деле скорее не поддерживаем друг друга, а удерживаем - в несчастье.


Воскрешение из мертвых

На самом же деле не бегство, а именно внимательное вслушивание в боль, дотошное всматривание в события, которые к страданию привели, и есть единственно бережное отношение к пострадавшему. Вникание в мельчайшие причины несчастья и непременно тогда, когда боль острее всего. Только такая бережность действительно спасает и потерпевшего, и нас, ему сочувствующих[24].

Только это внимание к боли ~ чужой и своей, к ее причинам - создает будущее. Готовит к лучшему нас и наших близких. К лучшему, вооруженному теперь новым, присвоенным в боли сочувствования им опытом[25]. К будущему с новым знанием, с умением не повторить промахов пострадавшего, даже погибшего из-за этих промахов. Разве сами мы не хотим, чтобы наши дети, все, кого мы любим, учились на наших, не своих ошибках, и так своих избежали!?

Внимание к боли другого наполняет смыслом и невозвратные потери - оно бережёт от этих потерь нас!

Но не это ли и - самая необходимая и им и нам, содержательная память о потерпевших?! Память без младенческой жалости к себе, без пустого оберегания себя от. правды и от жизни.

Не это ли и - действительная память о погибшем? Потому что в чем, как ни в таком присвоении, использовании опыта другого и заключается настоящее воплощение его, благодарность ему, утверждение его жизни среди нас живых!? Его воскрешение из мертвых!

В отличие от тех молодоженов, я верю, что никакие вопросы, помогающие людям, не могут быть кощунством!


Мои пациенты вылечились...

МОИ ПАЦИЕНТЫ ВЫЛЕЧИЛИСЬ не потому, что научились чудесам владения собой, а тогда, КОГДА ИХ материнским, женским, мужским, человеческим, гражданским ДОЛГОМ СТАЛО СТАТЬ СЧАСТЛИВЫМИ - здоровыми.

И во имя погибших оставаться с живыми и заниматься живыми!

Шланг был пережат не на уровне навыков, но на уровне нравственного чувства, на уровне совести[26]!

Им пришлось осознать и пересмотреть -свое ощущение подвига.


Выбор на распутье

Люди отдавали свою жизнь, защищая Родину, Веру, Убеждения. Отдают и теперь. Расходуют жизнь в заботе о любимых и детях. Тратят себя целиком в любимом деле. Такое счастье самоотдачи называют подвигом. Такому завидуют. Мы чтим память любимых, тех, кто погиб, защищая наш мир. Они и погибая жили, наверное, надеждой, что мы - живые -останемся счастливее.



Память помогает нам в любой беде выдюжить, осуществить их завет...

Но веками укоренилось и другое ощущение подвига. Подвиг, побуждающий оставаться несчастным, больным, невольно заражать и обездоливать несчастьем живых, близких и далеких. Как будто любимые и любящие нас люди завещали нам не мужество быть счастливыми и во имя них, но подвиг отречения от жизни и радости!..

.Так же, как в конфликтах с начальником, сотрудником, женой участники разговора спутали их с врагами... Так, пестуя свою ни на что доброе не подвигающую скорбь, мы вопреки их воле и жизни превращаем любимых, о ком так скорбим... превращаем любивших нас, желавших нам счастья... в злодеев - в наших уничтожителей...

Они этого не хотели! Как не хотим мы, живые, несчастья нашим любимым!.. Ведь все мы хотим, чтоб после нас было лучше людям. Все мы хотим прожить не зря!


Чем богаты...

Оказывается, что мечтать о счастье, любви, понимании и быть счастливым требует разного мужества. И разного подвига!

Мы приходим в отчаянье не оттого, что у нас нет средств избавления от боли (не знаем, куда крутить вентиль крана). Не оттого, что это невозможно (нет воды в водопроводе). А оттого, что мы сами себе не понравимся, застыдимся, испугаемся своей черствости, если добьемся в таком положении душевного комфорта.

Действительно, Мы уважаем человека, который мужественно не показывает своего горя, с достоинством держится, но, если он вообще не горюет, мы чураемся его, как нравственного урода...

Как мы относимся к женщине, не скорбящей, когда болен муж, ребенок, умер близкий?!..

Как относимся к той, что вскоре после похорон счастливо влюблена в другого?!..

Но и к себе в таком случае мы отнеслись бы - так же.

А ведь именно этому меня просили научить их мои пациенты: БЫТЬ СЧАСТЛИВЫМИ (это необходимое условие здоровья!) В ТЕХ ОБСТОЯТЕЛЬСТВАХ, В КОТОРЫЕ ОНИ ПОПАЛИ.

Заразить можно только тем, что имеешь!


Отступление в детство

При благоговейнейшем отношении к душевной боли, как к важнейшему содержанию жизни, проявлению и средству человеческого роста[27], не могу не вспомнить о том, как часто боль становится единственным заполнителем скрываемой нами и от самих себя духовной пустоты безучастия[28].

Тогда страдание становится эрзацем[29] жизненных смыслов[30] во взрослом мире людей, где мы давно уже - не дети, но еще и - не хозяева, сознательно созидающие наш мир. Не дети, но, как в детстве, стремимся заслужить похвалу - награду удовольствиями. Как дети, ждем похвалы - памяти о нас “за заслуги”... мученичества. Тогда боль возвращает нам вчерашний день и утраченное в нем детство с его тайной надеждой на опеку нас другими.

Чью?!..


Застенчивая наглость

И, наконец, два слова о женщине, которая жаловалась на застенчивость.

И она вылечится не оттого, что научится “расталкивать локтями” честных людей. Но оттого и тогда, когда высокомерие “скромницы”, отказ людям в равенстве станут для нее стыдными[31]. Когда сидеть “с краюшку стола” и, ненавидя застолье, ждать, что другие отдадут тебе свой (их, не твой!) и лучший кусок, когда такое ожидание станет переживаться ею тем, что оно есть в действительности. Подлостью претензии на чужое, наглостью воровства, бессовестностью...

И для нее, как и для мужчины - администратора “шланг откроется” на уровне нравственного чувства. ТО, ЧТО ДЛЯ ЧЕЛОВЕКА ДОСТОЙНО, ОСУЩЕСТВЛЯЕТСЯ ЛЕГКО, ЭТО ЛЕГКО И ОСВАИВАЕТСЯ.

Так решается вопрос: почему мы чего-то не можем?

По каким причинам культ несчастья еще не изжит и как появился[32], разговор еще предстоит!


Ребенок, который живет... в тебе


С добрым утром тебя, читатель!

Утро забиралось в мой сон шумом затихающего дождя в листве, плющеньем об асфальт редеющих звуков, отбиванием последних его тактов по карнизу, позывом в туалет... когда нет никакой силы поднять себя. Кошка в форточке нюхает воздух. Пахнет густо березовым веником...

С сегодняшней тебя новой погодой, читатель!

Раздражает вдруг включенный сыном ритм, и это самое “тебяканье” чем-то коробит.

Вот так же было в 1985 году в Харькове.

Я главным психотерапевтом Куйбышевской области прилетел тогда в командировку и в институте психотерапии попал на “прощальное” занятие группы[33] выздоравливающих.

С двадцати трех лет, с тех пор как я стал врачом, все, кроме близких друзей, называют меня по имени и отчеству, просто Михаилом Львовичем. И вдруг я услышал: “Миша, идем к нам в круг!” - незнакомые люди звали меня по имени и, как и всех тут, - на “ты”

Со мной произошло непонятное.

Я даже не сразу догадался, что зовут действительно меня.

Это ничем, казалось, не обеспеченное панибратство, как и сегодняшнее “тебяканье”, коробило. Все, что было во мне амбициозного[34], было возмущено и обескуражено беспардонным нарушением конвенции[35]. (Обрати, пожалуйста, внимание на эту первую мою реакцию. Тебе, наверное, хорошо знакомо по себе подобное возмущение неправильным.)

Но вместе с тем., что-то будто взорвалось внутри и рвалось наружу неудержимо, восторженно. Вместо стеснявших меня церемонных чужих... вместо масок... сквозь них, словно по волшебству, проступили лица. Вокруг объявились понятные, свои люди. Как мальчишке, мне хотелось объявить: “А у меня в кармане гвоздь!.. А у вас?.. А я сегодня на уличном рынке купил целый килограмм хурмы и съел один, и еще... я собрал целый ворох огромных, во таких - в полметра — стручков харьковских акаций!.. А я сегодня...”.

Конечно, ничего такого я не выкрикнул, но этот взрыв сбросил с меня, как с мальчишки, все менторские “ноши” и “ответственности”, хотелось скакать и прыгать... Всех обнять... Я ощущал себя мной среди таких же, как я, и близких мне людей. Стал просто участником. И это вызывало восторг! (Полагаю, такого себя ты тоже хорошо помнишь.)

Но был тогда во мне и третий, который не судил, не контролировал, не сдерживал “в рамках”, как строгий родитель (первый), не являл собой одну неприкрытую эмоцию, спонтанность и энергию ребенка (второй). Третий внимательно наблюдал, запоминал, сравнивал - изучал двух первых и себя, используя, как сказали бы этологи[36], “неэкспериментальный” метод исследования. Третий вел себя трезво и невозмутимо, как подобает взрослому человеку. Он и был взрослым.

Еще раз с новой переменчивой погодой тебя, читатель!

А теперь обрати и ты внимание, как противоречиво и ты отреагировали на мое “ты”.

“Ребенок”, который живет в тебе, нисколько не удивился тому “ты”, с которым к нему обратился “ребенок”, живущий во мне.

“Взрослый” (в тебе, как и во мне) отнесся к этому “ты” с изучающим вниманием.

А “родитель” (он тоже всегда есть в каждом из нас) осуждающе погрозил нам пальцем: не шалите, мол! Или даже рассердился.

“Ребенок”, “взрослый”, “родитель”... - это наши обычные психологические состояния.

В одном из них, а то и во всех сразу мы - я, ты, они -постоянно пребываем. От этих трех живущих в нас всегда состояний зависят наши успехи или неудачи, наши отношения, наше здоровье... Точнее - от того, как мы эти состояния проявляем в той или иной конкретной ситуации. Когда мы делаем это неумело или неуместно, они становится причиной ненужных “неразрешимых” конфликтов.

Ну вот, пример.

Руководитель выбрал командный стиль руководства, то есть чаще всего предъявляет сотрудникам свое состояние “родитель”.

Теперь он может сколько угодно сетовать на пассивность, нерадивость подчиненных. Большинство из них под гипнозом его стиля превратятся в “детей". Они станут безынициативными, в той или иной степени послушными и исполнительными - “винтиками”.

Позиция “родитель” вызывает рефлекторный ответ - противоположную полярность[37] - состояние “дитя”.

“Родительская” опека (строгость, забота, принятие на себя всей ответственности) вполне устраивает безынициативных сотрудников. Но она же побуждает их к детской претенциозности, обидчивости, тайному протесту.

Инициативные же работники в этом “родительском доме” либо пытаются сохранить независимость во “взрослой” позиции, чем напрягают такого руководителя. Либо, утверждая свою более сильную “родительскую” позицию, вступают в конфликт, пытаются подчинить его себе, навязать роль “дитя” ему, превратить в объект манипулирования его. Когда это не удается, ведут “тайную борьбу” за лидерство.

Непринявшие позицию послушного дитя и невступившие в конфликт чувствуют себя ненужными, мешающими - замыкаются в себе или... покидают такого руководителя.

Понятно, что без подхлестывания страхом эффективность работы при таком стиле руководства минимальна.

И главным тормозом, разрушителем такого сотрудничества оказывается сам руководитель. Интересуясь только властью, но не результатами сотрудничества, он выбрал не требующие от него ни инициативы, ни творчества отношения сверху вниз: “родитель - дитя”.

Из отношений Мужчины и Женщины — другая типичная ситуация.

Понятно, что нестесненные сексуальные отношения, как и всякие эмоциональные отношения партнеров, требуют не только равенства, но и “горизонтальной пристройки”[38] - “дитя -дитя”.

Теперь представьте.

ОН открывается ЕЙ со всей доступной “ребенку” эмоциональной непосредственностью, распахнутостью - своим состоянием “дитя”.

ОНА в ответ глядит изучающими глазами “взрослого” или с “родительским” раздражением досадует на ЕГО “неуклюжее”, “неприличное”, “прямо-таки бесстыжее” поведение.

Кто же под таким надзором и от таких придирок не утратит непосредственности?! “Дитя” прячется. Больше ОН в сексуальных отношениях не будет ни открыт и ни естествен.

Но люди греются жизнью друг друга. Бездушное функционирование, даже самое энергичное, не удовлетворяет никого. Поэтому всегдашнюю неудовлетворенность станет испытывать и ОНА. Глядишь, так и поверит либо в его импотенцию, либо в собственную фригидность[39]. И это - при совершенно нормальном здоровье обоих!

Но, не спрячь ОНА, в ответ на ЕГО непосредственность незащищенность, своего состояния “дитя” - и ОНИ оказались бы вместе. Были бы защищены беззащитностью друг друга. Это называют близостью. Только близость приносит действительное удовлетворение. Только в ней мы открываем себя мужчинами и женщинами. Находим “полное эмоциональное взаимопонимание”. Так что: “Гюльчатай, покажи личико!”.

О “жизни” этих трех психологических состояний в нас (“родителя”, “ребенка”, “взрослого”) рассказывает в своих книжках Эрик Берн[40]. “Взрослому” его книжки будут весьма любопытны, а “ребенка” в тебе защитят от нареканий “родителя” и помогут быть ему полезным.

Я хочу чаще говорить “я” и переходить с тобой на “ты” всякий раз, когда возникает нужда сократить дистанцию между нами и вести разговор доверительнее и когда того требует тема.

Уважаемый “родитель” (будем с ним бережны!) позволит мне это: он знает, как упрямы, непослушны или лживы становятся дети в ответ на диктат и произвол (замаскированный под правила, порядок или даже пресловутую справедливость).

Ну, а теперь ... Психологические задачи на сегодня.

Вопрос первый. Как быть “родителю” в нас, если “дитя” -в нас же! - не хочет его слушаться?

Приказывать или уступать, заставить силой или маневрировать, хитрить?

А может быть, признать право “ребенка” на инициативу, самостоятельность? Пойти за ним, пусть даже у него на поводу? Присоединиться к нему, обогатив себя его “детской”, непосредственной версией, а ему тем самым дать вооружиться полезностью “родительских” рамок и опытом “взрослого”?

Так как же быть “родителю” в тебе в такой момент твоей внутренней жизни?

Вопрос второй. Как использовать состояние дитя в нас, как к нему отнестись, когда его свободу, тягу к творчеству, его естественную для него повадку подавляют шаблоны “родителя” и рационализм[41] “взрослого”?

Может быть, удовлетворять потребность в реализации своей “детскости” украдкой, в формах, которые они, “родитель” и “взрослый”, не контролируют, - не замечают? Так, чтобы “правая рука не ведала, что делает левая” - не отличая результатов от намерений - по-истерически[42]!

Или, может быть, устроить бунт, демонстративно вести себя вопреки всем правилам и общепринятым смыслам, доказывая свою самостоятельность, вызывающе бравируя пренебрежением ко всем устоям?

А может быть, закапризничать, заболеть, лишить и “родителя”, и “взрослого” в себе сил?

Или научиться осуществлять себя - “дитя” в себе -в рамках необходимых моральных и физических обстоятельств? И научиться использовать их для жизненного творчества?

Как вообще отнестись к “ребенку”, что живет в тебе?... Как не проигнорировать его, заметить?

...Доброе утро! Оно - вечера мудренее, и ты “родитель”, умудрен пониманием, что правила - для жизни, а не жизнь - для правил и что ты - для “дитя” в тебе, а не наоборот.

“Взрослому” желаю быть наблюдательным и найти свой темп освоения информации.

А ты, “ребенок”, пробивайся, как бьющий из камней родник. Давай им, “родителю” и “взрослому”, силы. Осваивай твой мир: используй знания “взрослого”, прислушивайся к советам “родителя”...

Только всегда помни, что слишком жесткие берега могут сделать поток сточной канавой, а без них он может уйти в песок!..


Обереги другого... от себя


С добрым утром!

Пасмурно.

Неуютно и зябко тебе в этом мире, кажется, равнодушных к тебе людей.

Ты устал защищаться от их черствости, грубости, непонимания. Ты не успеваешь залечивать синяки, ссадины и раны в душе.

Но посмотри, как ты “защищаешься”!

Малыш от страха зажмурился и, не-видя обидчика, заслоняется беспомощными ручонками. Похоже, он - совсем беззащитная мишень для ударов! не видит вас.

Взволнованная девушка, разговаривая с тобой по делу, близит к тебе в замешательстве .свое дыхание, запах волос, шеи, ты уже, кажется, слышишь биенье ее сердца, вот-вот ощутишь собой урчание в ее животе, а она в смущении, зардевшись, еще и отворачивает от тебя в сторону лицо.

Юноша, показывая, будто ему море по колено, как в спасательный круг, вцепился в сигарету. То ли сломал ее, то ли проглотил! Он тоже смотрит в сторону и не видит, как, поверив в его браваду, девушка тоже потеряла дар речи и тоже старается важничать.

Оберегая себя так - “не видя обидчика” (попутчика, сослуживца, старшего или младшего в семье, начальника, чиновника или таксиста - всех, с кем приходится вступать в отношения) - оберегая себя так, мы не замечаем, как сами в этой судороге страха бессердечно задеваем наиболее уязвимые места другого человека. Провоцируем его нападение в ответ.

Вспомни, что ты делаешь, когда с самыми добрыми намерениями пытаешься сблизиться с желанным человеком, а он вдруг по непонятным тебе причинам избегает или отталкивает тебя?

Чем лучше ты относишься к этому человеку, тем с большим рвением ищешь встречи с ним, чтобы узнать, что случилось, и убедить, что его настороженность необоснованна..

Его же такое рвение часто еще больше настораживает.

Вот и ты, оберегая себя так, самой своей настороженностью, ожиданием нападения и готовностью к защите молча как бы обвиняешь другого (без всяких оснований!) в агрессивности[43], клевещешь на него, этим оскорбляешь — ... и получаешь сдачи!

Такая “защита” превращается в нападение и прямо ведет к избиению (моральному, физическому - что хуже? что лучше?), к которому ты не готов.

И опять — синяки, ссадины, раны.... В душе они не меньше болят, чем на теле.

Как это бывает в жизни?

Женщина рассказывает: “Я очень чувствительна. Мне обиды гораздо больнее, чем им (мужчинам). И я вынуждена скрывать, прятать чувства... держать их (мужчин) на расстоянии. Я этой болью... бессмысленной... сыта по горло!”.

Так отгородившись, одинокая женщина утрачивает способность ориентироваться в реальных отношениях, перестает чувствовать мужчин. “Бесчувственной”, ей нечем чувствовать! Ни непоказную доброжелательность, ни теплоту нормального отношения мужчины к женщине - ничего, кроме рождаемых ее собственной настороженностью, галлюцинаций[44]: якобы исходящих от мужчин угроз.

Настороженная, она не замечает, как старается обидеть каждого своим показным безразличием, презрением. Тем самым побуждает задетых мужчин лезть ей на глаза, назойливо “приставать”, чтобы... доказать, что у них в отношении нее нет никаких дурных намерений. Может быть, и хороших нет - никаких, кроме намеренья реабилитировать себя в ее мнении. Зависимые люди не любят, когда о них плохо думают.

Человек в переполненном автобусе, стоящий рядом с тобой, неловко повернулся. Он готовился скоро выходить. Резко задел тебя плечом. Ты уязвлен его пренебрежением. Как и почему тот толкается, что переживает он, -не твое дело. Ты резкими словами одернул его - взял реванш. Человеку зависимому, чтобы не ударить в грязь лицом, ему ничего не остается, как ответить в твоем тоне -еще резче, еще грубее... Он уже вышел из автобуса, а ты еще долго будешь, наливаясь гневом и обидой, придумывать, что надо было ему сказать еще...

У тебя совещание, а тут по телефону кто-то звонит тебе.

- Позвоните потом, я занят! - Бросаешь ты в трубку и тут же кладешь ее на рычаг.

Но снова звонок. Ты уже просто приподнимаешь и опускаешь трубку. Опять звонок! Ты взвинчиваешься. Ты уже кипишь. Наконец, говоришь тому, кто звонит:

- Вы чего хотите?

- Это аптека? - Спрашивает он.

- Нет?

- Извините. - И телефон умолк!

Оказывается, ответить сразу и спросить, что надо, - себе же дешевле.

Машке было три года. Я сидел, писал, она подошла:

- Пап! - Я молчу, пишу. Она:

- Пап! - Я пишу. Она - свое:

- Па-ап!!.. - Я пишу. Тогда она становится передо мной. И начинает ковырять в носу... зная, что за это ей всегда попадает.

Я, конечно, шлепаю ее по руке - и она... уходит довольная: наконец-то папа обратил на нее внимание!

Она ведь хотела именно этого: только внимания.

Врач, старающийся не вникать в страдания пациента, чтобы не нервничать, всегда оказывается издерганным его претензиями и неудовольствием.

У сострадающего же врача, сопереживающего с каждым, кого лечит, вникающего в их заботы, трудности, боли, - работа такого врача становится с каждым днем все более эффективной: его перестают пугать проблемы пациентов, он все лучше в них разбирается, все больше может помочь - оказывается согретым людьми и удовлетворенностью от результатов труда.

А учительница! Если она постоянно заботится о том, чтобы как можно меньше нервничать в классе - то не видит, не чувствует класса. Доведенная до белого каления, убегает плакать в учительскую.

Тот же учитель, который, сопереживая с каждым, не боится вникать в проблемы своих учеников, принимается классом как участник их “малой группы”[45] - этим согрет, защищен и здоров.

Жена, которая старается “беречь свои нервы”, не может взять в толк, почему ее муж при таком ее спокойствии выходит из себя. Она не видит причин, по которым он спивается. И живет издерганная, затравленная, нередко битая, обиженная жизнью.

А женщина, не “берегущая нервы”, все больше сочувствуя (чувствуя вместе), знакомится с мужем, вникает в его нужды - и научается создавать в своих отношениях нужную им обоим эмоциональную атмосферу. В результате получает живую супружескую ситуацию и оптимальные условия для материнства, для жизни.

- Там около твоей жены Весельчак вертится.

- Сам напал, пусть сам и разбирается! Я ему помогать не стану. .

В это время мужчина с двусмысленным прозвищем попытался панибратски опереться на плечо хрупкой женщины и... упал! Жена отказавшегося ему помогать приятеля убрала из-под непрошеной руки плечо раньше, чем тот ее коснулся. Вот он и соскользнул.

Напористая дама прет на меня бюстом со своим вопросом. С чего она взяла, что я стану ей отвечать?!., что мной можно распоряжаться: она не то что морального, даже физического расстояния не чувствует. Прет, как мадам. Грицацуева на Бендера. Я пугаюсь натиска... Я, как эта жена моего приятеля, уворачиваюсь - отхожу в сторону. Вопрос пролетает мимо меня. Никто на него не отвечает. Наглая дама - обижена. Все-то ее обижают.

Искусство общения - это искусство держать дистанцию: и моральную и физическую. Но сначала физическую.

Не подходи к другому ближе, чем он хочет. Даже чуть дальше держись. Чтоб у другого была свобода приблизиться или удалиться.

Не стесняя окружающих, не будешь стеснен.

Чтобы быть среди людей здоровым, надо не собой заниматься, а поддерживать нужную тебе эмоциональную атмосферу вокруг, нужное состояние у всех, кто рядом.

“Заражать” вокруг всех тем, чем хочешь сам “заразиться”!

Я знаю только один эффективный и надежный способ защиты от боли среди людей: стать одним из нас и беречь другого... от себя!

Беречь, не видя, не чувствуя, не понимая и не узнавая, -не получится!

Стараясь сберечь другого, мы вынуждены вглядеться в него, вслушаться, вчувствоваться - вникнуть, понять. И замечать при этом, что делаем с ним сами.

Тогда, с одной стороны, мы открываем для себя, что это совсем не просто - понимать другого. Так перестаем обижаться на чужое непонимание, требовать от окружающих, чтобы они нас самих понимали всегда и сразу.

С другой стороны, так защищая, мы как бы срываем повязку со своих глаз - и, уже благодаря этому, сами оказываемся лучше защищенными-.

Ты же не враг себе.

Тогда побереги другого от себя!


Другой жизни у меня не будет


С добрым утром!

Как в ересь, впадаешь в сомнение: доброе ли оно, это утро?

На тебя ежедневно рушится поток информации, словно специально призванной довести до отчаяния, до бешенства или прострации. Ну, как тут не запаниковать, не озлиться!

Время перемен... Скрытая тревога владеет и читателями (слушателями, зрителями), и распространителями информации - журналистами: они - такие же люди.

Многие из нас борются с этой тревогой, как дети в летнем лагере со страхом темноты. Рассказывают на ночь жуткие истории и пугают всех.

- Другие проявляют свою растерянность энергичной охотой на ведьм - ищут виноватых. Помните - у А. Блока, в “Двенадцати”:

А это кто? - Длинные волосы

И говорит вполголоса:

- Предатели!

- Погибла Россия!

Должно быть, писатель -

Вития...

И те, и другие переживают захватывающе острые ощущения, эксплуатируя тревогу, свою и чужую.

Но, когда к реальным трудностям, справиться с которыми мы пока не умеем, прибавляются еще и отчаяние, и обп-Ды, становится совсем невыносимо.

А если мы вдобавок еще и перессоримся!..

В автобусе кто-то возмутился по поводу плохой дороги и больших интервалов в движении, другой зло обругал правительство, третий запальчиво возразил, четвертый в раздражении пихнул медлительную старушку - и вот уже не разберешь, кто за кого, кто что защищает, и назревает драка...

Утром в кране не оказалось горячей воды, по радио наслушался про угрозу гражданской войны, в магазине увидел новые ценники - и весь день срывал зло на попутчиках, сослуживцах, своих семейных, на первом встречном. К вечеру готов развестись с женой.

Я вдруг ясно ощутил, понял, что другого времени, кроме нынешнего, другой планеты, кроме нашей, у меня не будет, нет! Как не будет и другой жизни. Что все мои проблемы мне решать только здесь, в этом времени. Что ничего другого не остается, как пройти сквозь него, его выстроить.

Как без отдельного звена нет цепи, так без этого мгновенья нет вечности.

И пускай ей, Вечности, до меня нет дела - мне есть дело до нее.

Жизнь - моя (!) проблема. Если я ее отхалтурю, не вложусь весь в этот миг - не будет меня завтрашнего, моих ростков, и следа моего не останется.

Чтобы не отчаяться, надо очень мало. Сохранить свое направление в жизни. Не упустить своего. Не остановиться -в своем развитии, профессиональном росте... Не растерять друзей. Не проглядеть детей. Не отмахнуться от своего шанса! А может быть, это и много?!

Чтобы не сбиться со своей дороги, надо “всего-то” ограничить ее по обочинам, обозначить две линии:

- чего тебе НЕ НАДО НИ В КОЕМ СЛУЧАЕ и

- что тебе НЕОБХОДИМО, ВО ЧТО БЫ ТО НИ СТАЛО!

Зрелый человек - если он зрелый - сам выбирает свои

сложности. Он не станет участвовать в драках (в фигуральном смысле и в буквальном), которые ему не нужны.

Но как определить, что нужно тебе и важно для тебя и что не важно и вредно?

1. Все, что разрушит, лишит тебя того, что тебе дорого, -вредно.

2. Что укрепит дорогое, прибавит его - нужно.

Не делай вредного тебе никогда!

Это - о действиях. С ними ясно.

Но ведь и чувства не всякие тебе нужны.

А разве чувства можно выбирать? Они ведь рождаются сами.

Ну, во-первых, если действия последовательны, то чувства приспосабливаются к ним.

Если чего-то не будем делать, то перестаем этого хотеть. Не влюбляемся в недоступного нам героя кино, не долго пускаем слюнки по поводу того, чего не будем есть никогда, страшимся, но переживаем смерть близких... Не хотим абсолютно невозможного.

Действиями, их направленностью мы выстраиваем свою реальность и привыкаем к этой неотвратимой для нас реальности. Осваиваем ее необходимость. Принимаем ее.

Во-вторых, оказывается, что, сохраняя хоть минимальное внимание к своей внутренней жизни - внутреннего “сторожа”, можно отстраниться - не принять-ненужное тебе чувство, не увлечься им, не влезать, не вживаться в него, не распалять себя.

Легче не допустить чувство в момент зарождения, чем потом пытаться избавиться от захватившего переживания, подавлять его в себе.

Этот выбор[46] называют - “не терять присутствия духа”, то есть своего личностного отношения к себе и к любым переживаемым событиям.

И тогда иногда отодвигаешься от события, словно на двадцать лет вперед, и глядишь на него из этой остуженной покоем дали... Или вдруг отстраняешься от чувства, как в жуткие моменты на театре, где напоминаешь себе: да это же только театр, артисты, это все - только на сцене. Вспомни, пока информация не завладела гобой, она - только изображение жизни, может быть, ошибочное; только чье-то мнение, тот же театр. Не живи ненужными тебе чужими чувствами, мнениями, идеями, чуждыми тебе интересами.

А что тебе необходимо во что бы то ни стало? Какие действия, состояния, чувства?

Понятно - это все, что тебя мобилизует, делает энергичнее, собраннее, устойчивее. Все что помогает готовить твое будущее.

Ну и подмечай, развивай, поддерживай, тренируй в себе те состояния и чувства, которые хоть мало-мальски приближают тебя к тому, что тебе нужно. Не просмотри их, когда они в тебе появляются! Дай им волю овладевать тобой.

Откройся тем идеям, событиям, мнениям, тем людям, которые вызывают в тебе такие чувства. Заботься об этом непрерывно.

В этом коридоре и двигайся по жизни.

Доброго тебе дня!

И помни: другого времени у тебя не будет!


Три медитации


I. Медитация первая: Не воюй со своей погодой!

С добрым утром! С сегодняшней тебя новой погодой!

Мы не обижаемся на погоду и обычно не пытаемся ее переделать. К погоде мы применяемся. По здравому размышлению используем ее такую, какая она есть.

Но у тебя есть и своя собственная погода - внутренняя[47]. То, с чем ты в это утро в этом месте и в этих обстоятельствах (бытовых, личных, производственных, денежных) проснулся - твое состояние, настроение.

Обрати внимание на эту свою сегодняшнюю внутреннюю погоду, вслушайся в себя. Но не вмешивайся.

Терпеть не могу расхожее: “Учитесь властвовать собой”.

Это не Пушкина совет. Это ленивый, скучающий и рисующийся перед собой юноша поучает, когда хочет красивенько отделаться от назойливой, надоевшей ему своими излияниями, сентиментальной и неувлекательной девицы.

Пушкин же говорит: “Услышишь суд глупца и смех толпы холодной, но ты останься тверд, спокоен и угрюм!”

Ты тоже нередко угрюм утром. Но с этой своей угрюмостью борешься. Стараешься ее преодолеть, чтобы не маяться собой и не мешать этим своим состоянием близким и сослуживцам.

Сколько раз ты уже убеждался, что эти усилия напрасны: и угрюмость не устраняешь, и себя изматываешь. И разве может быть иначе?

Отвлечение от своей внутренней погоды приводит к взвинченному, суетливому, вовсе неестественному поведению.

А попытки “бороться” с собой, со своими настроениями, “подавлять” себя мешают тебе осваивать свой внутренний мир, познавать свой характер, свои особенности. Не знакомый с собой и не готовый к себе, ты становишься беззащитным перед наплывом твоих собственных - истинных - импульсов и настроений, которые тогда мнятся тебе опасными, разрушительными, ведущими к потере жизненных смыслов.

Подавленное настроение, как и невыплаканные слезы, плачет органами.

Но попробуй прислушаться к нему в себе. Больше того: побереги свою угрюмость, не тащи себя из нее искусственно.

Ведь угрюмость - это состояние, которое, как всякое состояние, отражает события жизни. Если оно тебе не нравится, то менять надо бы не его, а вызывающие его события.

Но часто угрюмость - и вовсе не плохое состояние.

Помните выкрик у Андрея Вознесенского?

Тишины хочу, тишины!..

...Мы в другое погружены.

В ход природы неисповедимый...

Угрюмость - это состояние, оберегающее нашу внутреннюю погоду, отражающее нашу включенность в свои глубинные нужды, нашу необходимость оставаться самими собой. Это глубокая внутренняя сосредоточенность на неизвестных тебе твоих, самых значительных для тебя, интересах, стремлениях.

Угрюмость помогает нам оставаться самими собой в ситуации недостаточной определенности. Помогает не начинать ненужных действий.

Доверяя угрюмости, ты не влезешь в бесполезный скандал, не придашь значения несущественному. Ты всего этого просто не замечаешь, как Слон не замечает Моську.

А иногда угрюмость толкает на неожиданный для нас поступок. Он обнаруживает нам нас самих с совершенно новой стороны, побуждает по-новому посмотреть на себя, лучше понять.

Молодой человек десять лет был женат.

Заботливый, он пи разу, по словам бывшей жены, даже, намеком не обнаружил никаких претензий.

Безотказный, он одиннадцать лет ходил в институт: шесть лет - учиться, пять лет - работать на кафедру.

Однажды проснулся. Сказал жене, что подал на развод. Уволился с работы. Уехал в другой город. Поступил на другую роботу. Женился на другой женщине и уже двадцать три года счастливо не прячет своей утренней угрюмости.

Мы ведь для себя так же неизвестны, как завтрашняя погода.

Девушка, вопреки протесту всех родных и друзей, вышла замуж.

Сыграли пышную свадьбу. А когда надо было становиться женой фактически, она вдруг не смогла. И не смогла ничего с собой поделать.

Много старший ее муж ждал около двух месяцев. Наконец попытался предъявить свои права мужа.

Неожиданно для себя девушка в ответ убежала от него из дому прямо в ночь.

Так эта свадьба и не состоялась.

Мы очень мало про себя знаем. И в действительности мы -несравнимо больше, чем наши знания о себе.

Ребенок балуется, шалит или плачет.

Можно его одернуть, остановить, заставить прекратить неудобное нам поведение, пристыдить:

- Смотри, все ж над тобой смеются!

А можно прислушаться и поучиться у ребенка естественности и собственной подлинности.

Если доверять этой нашей утренней угрюмости, если ей следовать, не отступив от себя, мы, может быть, сумеем понять ее причины - не сейчас, так потом, в предстоящих нам событиях. Для следующих наших поступков.

Используй свое настроение!

С новой, сегодняшней тебя твоей внутренней погодой!

Пусть она будет той печкой, отталкиваясь от которой ты идешь в свой день. Доброго пути!

Да, кстати, вспомнил...

...Один эпизод из утренней жизни нашего дома.

Хмурыми, торопливыми, раздраженными зимними темными утрами нас дома когда-то тяготила и вызывала натянутость необходимость быть друг с другом приветливыми, улыбаться...

Тогда я поставил на стол копилку. И мы договорились, что всякий, кто за утро хоть раз улыбнется, бросит в нее штраф.

. Вскоре копилка была полна, а мы не могли сдерживать улыбок...


II. Медитация вторая: На ходу


С добрым утром! С новой погодой!

А впереди - трудный день. Будут в нем и нервотрепка, и неудачные попытки, и раздражающие долгие ожидания, и Другие огорчения...

Хорошо бы к ним себя подготовить!

А как?

Пока ты занят или занята утренним туалетом, пока бреешься или расчесываешь косу, плещешь в лицо водой, -вспомни!

И не пугайся при этом самых общих штампов.

Вспомни маму в детстве... раннее, с запахом сена, утро в июне... парное молоко и бабушку... березку и речку... рыбу, которая съела жука с крючка твоей первой удочки...

У тебя непременно есть свое такое раннеутреннее воспоминание. Распахни навстречу ему окно. Отвори ему дверь...

Для медитации - погружения в себя - совсем не обязательны особое состояние и позы. Брейся, причесывайся — и вспоминай, вслушивайся.

Вспомни большие слова: Мама. Достоинство, Родина... Вспоминается что-то главное для тебя. У каждого это свое.

Кроме сегодняшних утренних (и не утренних) настроений, нашей внутренней сиюминутной “погоды”, у нас есть и наши более глубинные направленности. В нас живут все прежние погоды, есть и свой внутренний климат.

С погодой своей, как уже говорилось, не следует воевать, но можно опускаться в более глубокие ее пласты, в самые неизменные состояния.

Это ты сейчас и проделал или проделала, вызвав в памяти ассоциации детства.

Это могут сделать музыка, поэтическая строка, запах.

Утро. Распахнутое окно. Русь...

Ступай же за порог, в новый день, в свободу этого мира.

Повтори несколько раз - про себя или вслух - свое собственное имя.

Пусть твое детство и твое имя поведут тебя сквозь сопротивление сегодняшнего дня. Пусть они сохранят твою внутреннюю независимость и стабильность.

С доброй вас погодой, дамы и господа!

Не забудьте в жару, нырнув, погрузиться в глубокую тишь и прохладу себя.


III. Медитация третья: Открой себя миру


С добрым утром, с новой погодой тебя!

С утра спешим, готовимся к предстоящему. Сосредоточены. Раздражаемся, когда отвлекают. Отгорожены и отталкиваем все лишнее. Великолепно! Но... нам нужны силы, а их источник здесь, в нас - мы же отслонились от него.

У тебя много органов чувств. Открой их все! Мир, хлынув через них, поддержит тебя в бодрости, в тонусе, насытит собранность энергией.

Открыть - это просто!

Едва проснувшись,

- напряги и отпусти голень, ощути бедро, ягодицы;

- пробеги внутренними движениями по спине, шее - до затылка;

- проглоти слюну, разомни лицо, погримасничай;

- пошевели плечами, дойди до пальцев рук, до груди, живота;

- вернись - до подошв.

Мышечное чувство. Чтобы его включить, нужно несколько мгновений. Остальное доделает зарядка.

Почувствуй, чего касается кожа щеки, спины, груди, живота, как локоть ощущает ткань простыни. А позже плечом ощути рубашку.

Осязание даст тебе множество новых импульсов.

Потяни ноздрями.

Чем пахнет утро? Человек рядом с тобой? Фортка и кухня? Включай обоняние!

Потом, в пыли и бензиновой гари улицы, ты его отключишь, но оно уже дало тебе многое.

Прислушайся к звучанию комнаты, дыханию человека рядом. Как чиркает камнем о камень воробей. Как звучит твой город. Прислушайся к звучанию твоего тела. А будет время - приложи ухо к стволу высокого дерева. Слух даст столько импульсов, что только успевай вбирать их в себя.

И, наконец, оглянись, приглядись, как движутся люди в твоем доме, приметь жест знакомой руки, мимику близкого лица. Краем глаза заметь окно и поверни к нему взгляд. Там занавеска, рама, за стеклом - дерево. Различи цвет и свет там и здесь.

Попробуй уловить настроение утра!

Ты открыл шлюзы энергии, которой наполняет тебя мир.

Когда ты вновь и вновь будешь невольно убегать от окружающей тебя реальности в дела и уставать, потрать несколько мгновений на этот душ впечатлений, полученный от твоих органов чувств. (Я их не все перечислил.)

Не забывай остановиться, оглядеться вокруг и в себе -и мчись с успехом дальше.

Выходя за порог дома, повтори свое собственное имя.

Скажи о себе, как о другом человеке, как хвалят ребенка. Я говорю себе сам:

- Миша - хороший!..

Наполняй день собой!


Один, поверивший себе


С добрым утром! С новой, сегодняшней погодой!

Но сегодня у тебя не получается. Ты не можешь вобрать в себя свет, цвет, звуки и запахи, движение и тонус этого утра.

Настроение ужасное.

Предстоит наказать ребенка (совсем от рук отбился),выговорить,в конце концов, жене все, что ты по поводу “всего этого” думаешь, а потом еще выдержать трудный разговор с сослуживцами.

Это тем более неприятно, что по прежнему опыту ты знаешь практически полную бесполезность таких разговоров.

Потом тебе становится жалко и ребенка и жену .неловко перед сотрудниками, кажется, что был жесток, обидел, сгустил. .. Раскаиваясь, ты становишься избыточно мягким, предупредительным, чуть только не услужливым, просишь прощения... Уже злясь и на себя и на них за это свое унижение. Потом, снова накопив досаду, не можешь себя больше сдерживать, и... все начинается сначала.

Это твой замкнутый круг, из которого хотел бы, но не умеешь вырваться.

Прежде чем начать сегодняшнее установление порядка, задай себе вопрос.

1. Допускаешь ли ты, что ребенок, жена, сослуживцы любят и уважают тебя? Причем больше, чем ты сам? (Ведь их взгляд на тебя ровнее, реалистичнее твоего, меньше подвержен настроениям.) Что они знают, что ты замечательный -на свой манер - человек?

Если для тебя такое маловероятно - задай себе второй вопрос.

2. Не хочется ли тебе сегодня спрятать за темные очки свой взгляд, который кажется тебе тяжелым и холодным? И не приходит ли тебе на ум, что дети не удались и вообще ты родил и растишь их не с той женщиной? И что сотрудники, в отличие от тебя, на работу ходят время убивать, а не дело делать?

Мир - зеркало твоих настроений[48].

Порой, как в наваждение, входишь в полосу неудач. Так пронзительно одиноко! И поступков наделал непоправимых, и годы потеряны безвозвратно. Бездарно и непростительно. Ото всех и ото всего хочется отвернуться - и забыть, все забыть! Кажется, что твои поступки совершил не ты, что они отдельны от тебя. Так поздно догадываешься, что жил не взаправду: как играл - а результаты оказались реальны и непоправимы.

Если ты на второй вопрос ответил “да” - не торопись корить себя за “скверный характер”, за дурное настроение; не надо, сжав кулаки и скрипя зубами, сдерживаться. Отложи разбирательство еще на некоторое время и задай себе третий вопрос.

3. Почему ты так себя не любишь? За что так крут и безжалостен с собой? Какие предчувствуемые неудачи и вчерашние проступки не хочешь себе простить?

Когда у человека нет своего дома, он околачивается в чужих домах, сам неприкаянный и всем, как ему кажется, в тягость.

Когда же обживет свое жилье, он и в гости приходит с иным достоинством. И теперь открывает, что есть граница, которую не следует переступать, чтобы не потревожить суверенитет хозяев. Начинает уважать неприкосновенность чужого - всякого! - дома.

Не отказался ли ты от своего внутреннего “дома”[49]?

Ненравящееся тебе поведение других возмущает, когда отказал себе в собственном суверенитете, самобытности. Запретив себе независимость суждений, оцениваешь себя предполагаемыми, часто просто выдуманными оценками других, осуждаешь себя их ожидаемым осуждением.

Отцу - хозяйкой принимающая этот мир, доверяющая себе дочь, сын, умеющий любить, беречь и делать.

Всему мерой - результат, а не намерение, не слова.

Лучшая хвала и благодарность тебе - не славословие, а удачное воплощение замысла.

Тебе важен результат. Слова, даже самые красивые, не обрадуют родителя, прозвучат для него издевкой, если в действительности его дети - несчастны.

Страдание и несчастье творения - самая злая и беспрерывная хула Творцу.

Не сетуй! Не дай беде, усталости, отчаянию одолеть тебя -не кляни Создателя!

Действительная, искренняя хвала сотворившему нас Миру - поминутное, и в даримой им радости, и в любом горе, поминутное счастье быть!

Постижения тебе благодарности людям и Творцу!

Будь счастлив во имя себя, во имя Его!

Именем всех, кого любишь, будь счастлив!

Когда не можешь залить костер...

С добрым утром, с сегодняшней, такой, какая она есть, погодой!

Но...

Сегодня, предстоит визит к зубному врачу.

У тебя, как всегда, масса дел и проблем. Ты мужественно пытаешься сосредоточиться на них, переключиться, взять себя в руки. Но вопреки твоей воле (если бы ты был внимательнее к себе, то заметил бы, что именно благодаря твоим усилиям) свет не мил! Не от зубной боли, а от беспокойства, неизвестности, страха. Чем больше стараешься включиться, тем хуже получается, ничего не лезет в голову.

Такое же бывает, когда захватило любое сильное чувство: обидели, неприятности, предстоит важное событие, экзамен или просто “безнадежно” влюблен.

Ты спрашиваешь: как подавить страх, победить тревогу, отделаться от ненужного захватившего чувства?

Но уже в самой постановке вопроса кроется ошибка. Она и делает задачу практически неразрешимой. Я объясню это чуть позже.

Так разве, отвергая сына, ты тем самым не отвергаешь отца и мать? Стесняясь любить себя - не отказываешься ли любить их?

Разве не пора оправдать их страдания и ошибки хоть чьим-то счастьем? Именно твоим счастьем!

Где ты взял право перечеркивать их муки, их жизнь своей нелюбовью к себе?

Ты же любишь себя! Вот и люби!

И детей, и взрослых очень поддерживает похвала без повода.

Не постесняйся сказать себе: “Я хороший! Я сын мамы, папы, моей страны и моей планеты Земля! Я люблю себя! Я -такой, какой есть - замечателен! Такой я и с поступками, и с людьми легче разберусь!”.

Не стесняйся повторять это себе чаще. Утром - просыпаясь. Вечером - ложась спать. И всегда - в трудностях: “Я -хороший!”.

Повтори себе свое имя!

А теперь приступай к разбирательству с ребенком, с женой и на работе.

Люби себя за то, что тебе посчастливилось быть! Тогда и их не оттолкнешь, не оскорбишь пренебрежением.


Тому, кто верит, что верует


С добрым утром!

С погодой! Такой, какая она есть. Не сетуй!

В это послерождественское утро решаюсь обратиться к тому, кто верит, что верует.

Я думаю о том, что есть хула, а что - благодарность Творцу?

Некоторые мнят, что благодарность - это частые хвалебные слова и мысли, а не счастливая жизнь.

Но подумай: что - лучшая хвала и благодарность тебе самому - обыкновенному человеку?

Если ты стряпуха - вкусный стол.

Плотнику - крепкий пятистенок.

Для архитектора - светлый город.

Лучшая хвала тебе, если ты мать, - не лестные слова, но здоровые, добрые и удачливые дети.

Отцу _ хозяйкой принимающая этот мир, доверяющая себе дочь, сын, умеющий любить, беречь и делать.

Всему мерой - результат, а не намерение, не слова.

Лучшая хвала и благодарность тебе - не славословие, а удачное воплощение замысла.

Тебе важен результат. Слова, даже самые красивые, не обрадуют родителя, прозвучат для него издевкой, если в действительности его дети - несчастны.

Страдание и несчастье творения - самая злая и беспрерывная хула Творцу.

Не сетуй! Не дай беде, усталости, отчаянию одолеть тебя -не кляни Создателя!

Действительная, искренняя хвала сотворившему нас Миру - поминутное, и в даримой им радости, и в любом горе, поминутное счастье быть!

Постижения тебе благодарности людям и Творцу!

Будь счастлив во имя себя, во имя Его!

Именем всех, кого любишь, будь счастлив!


Когда не можешь залить костер...


С добрым утром, с сегодняшней, такой, какая она есть, погодой!

Но...

Сегодня, предстоит визит к зубному врачу.

У тебя, как всегда, масса дел и проблем. Ты мужественно пытаешься сосредоточиться на них, переключиться, взять себя в руки. Но вопреки твоей воле (если бы ты был внимательнее к себе, то заметил бы, что именно благодаря твоим усилиям) свет не мил! Не от зубной боли, а от беспокойства, неизвестности, страха. Чем больше стараешься включиться, тем хуже получается, ничего не лезет в голову.

Такое же бывает, когда захватило любое сильное чувство: обидели, неприятности, предстоит важное событие, экзамен или просто “безнадежно” влюблен.

Ты спрашиваешь: как подавить страх, победить тревогу, отделаться от ненужного захватившего чувства?

Но уже в самой постановке вопроса кроется ошибка. Она и делает задачу практически неразрешимой. Я объясню это чуть позже.

Пока вопрос - что делать, как отнестись к мешающему тебе чувству и состоянию?

В пьесе Ж. Ануя “Жаворонок” Карл боится англичан. Орлеанская дева (Жанна д'Арк) перед битвой так готовит будущего короля-победителя.

-Ты скажешь: “Я боюсь, порядком боюсь!.. А теперь, когда, я отбоялся, как следует, - вперед!” ...И ты одержишь верх! Потому одержишь, что ты свое отбоялся заранее. Когда они только начнут бояться, ты уже кончишь!”

Отношения со своим собственным непрошеным чувством следовало бы строить так же осторожно, внимательно и бережно, как с другим, малознакомым или вовсе не знакомым тебе человеком.

Начни со знакомства!

1. Во-первых. Признайся себе в своем чувстве. Например, в том, что ты боишься.

Так ты будешь, по крайней мере, знать, с чем имеешь дело.

Не постесняйся.

Сколько знаю мужественных людей, все они ярко переживали и влюбленность, и тревоги сомнений, и страх.

Не влюбляются только те, кого лишили детства, да кто избегает зависеть от другого человека. А не боится разве что тупой.

2. Во-вторых. Чувство, мешающее тебе (страх, тоску, безответную влюбленность - любое нежелаемое переживание), рассмотри как неизвестное живое существо, как кинокадры в замедленной съемке. Исследуй его. Попытайся понять как незнакомое явление.

Где в твоем теле помещается страх перед зубным врачом? Какие ассоциации и мысли он рождает? Какие твои действия его усиливают, какие - ослабляют?

Ведь ты уже не раз догадывался, что любое твое чувство даже нежелательное - не наваждение, не незваный гость у тебя. Любое чувство и есть ты в этом мгновении - твоя жизнь. Любое чувство!

СТРАХ[50] - не “у тебя”, а это ты боишься: всем своим существом готовишься к неведомому или неприятному, приспосабливаешься к нему заранее. Тот, кто не боится или не считается со страхом на минном поле, и сам погибнет и товарищей подорвет.

ТОСКА[51] - не “у тебя”, это ты тоскуешь: собираешь силы, чтобы, рискуя всем менее важным, одолеть преграду, свалить беду или... переболеваешь невозвратное. Просто воешь, выкрикивая боль! Но именно в это время в тоске теряешь потребность в утраченном, разлюбляешь, научаешься без него. Открываешь себя незнакомого, мир - прежде неведомый... Доживаешь до того, чего не имел в опыте. Становишься иным - растешь!

Тоска - необходимый инструмент самостроительства.

А иногда она просто сообщает тебе, что чего-то в этом твоем привычном празднике жизни (“все есть! чего еще надо?”) не хватает! Или выражает твое интуитивное знание, что влип ты, куда не надо, что ничего того, что ты нафантазировал, нет, и сам ты себя обманываешь, и “хлопоты твои пустые”.

Не считаться с такой тоской - очень рискованно!

Но даже и не понимаемая тобой тоска, если ей не мешать, -природный автоматизированный механизм саморегуляции -биологическая и психическая перестройка всего твоего существа, приспосабливающая тебя к новым, прежде непереносимым или незнакомым обстоятельствам. Как крик новорожденного - приспосабливает его к воздуху.

И ВЛЮБЛЕННОСТЬ[52], с которой ты воюешь - тоже не наваждение, не влияние чар кокетки - “черной лебеди” или “злого гения”. Это ты влюбился - влюбил себя! И всеми силами бережешь “ненавистное” чувство, которое избавило тебя от всего, что было до него, - может быть от кромешного одиночества, ощущения “никому ненужности” - малоценности[53]... Веришь, что гонишь, а на деле борьбой растравляешь -бережешь себя от возвращения прежнего холода, от хоть на время покинувшей тебя тягостной пустоты[54].

ЛЮБОЕ ЧУВСТВО есть твоя жизнь!

3. Обрати внимание, как ПОПЫТКИ ПОДАВИТЬ СТРАХ УСИЛИВАЮТ ЕГО!

Когда я был на хирургической практике после четвертого курса, то удивился такой закономерности. Мужественные и “ничего не боящиеся” широкоплечие парии, при ходившие для вскрытия панариция[55] падали в обморок от одного прикосновения иглы с обезболивающим. А хрупкие, дрожащие от страха девушки достаточно легко переносили и саму операцию.

Знаю историю, когда юноша, которому мама сумела доказательно объяснить, что его возлюбленная плохая, обманывает его и недостойна его любви, послушался маму: расстался с девушкой навсегда, женился, родил сына. А потом, случайно встретившись с “недостойной”, бросил всех, в том числе и мать, и ушел к женщине, которую раньше предал.

4. Ни в коем случае не пытайся подавить уже захватившее тебя чувство!

Чем сильнее сжимают пружину, тем с большей силой она распрямляется. Все живое на насилие отвечает сопротивлением. Подавляемое чувство подавляющей энергией усиливается.

Толстые ветки под большим снегом трещат и ломаются. Тонкая гнется: снег соскальзывает она выпрямляется.

Будь тонкой веткой.

Не пытайся в чувствах брать себя в руки. Не беги от своего страха.

Я хочу быть верно понятым. Пока мы не потеряли присутствия духа, то есть пока то, что мы называем своим “Я” (“личность”), доминирует в нас, мы в состоянии подчинить себе любое чувство. Энергия личности вбирает в себя энергию всех чувств, главенствует и усиливается за их счет.

В этой заметке я веду разговор только о тех состояниях и чувствах, которые уже захватили нас, стали доминирующими[56].

5. На уже захватившие нас чувства мы можем влиять только опосредованно, через изменение своих поступков и обстоятельств .

Можно, напившись, лежать в луже - и ощущать себя блаженствующим на черноморском жарком пляже. Но можно выбираться из лужи и в этом черпать новые силы и чувства.

Можно много лет блаженствовать оттого, что не догадываешься, как плохо ты живешь. А можно смотреть правде в глаза и пытаться создавать новую, лучшую реальность для себя, для детей, для всех, кто тебе дорог, и тем вызывать новые чувства.

Оказывается, что на наши эмоциональные состояния действуют не только и не столько реальные обстоятельства, сколько предполагаемые, предощущаемые ПЕРСПЕКТИВЫ[57].

Голодный человек, знающий, что он может при желании поесть, спокойно переносит воздержание. Но сытый, даже пресыщенный, придет в ужас, оказавшись в условиях, где ему никогда больше не придется есть (например, в лодке в океане).

Отсюда - правило.

6. Действуй, как запланировал, вопреки страху, нежеланному чувству вообще. Мужество являет себя в поступке, а не в чувстве. Мысленно отдели поступки от чувств. Руководи только своими поступками. Не избегай, чего страшишься!

В чувствах мы не властны!

Те, кто пробует бросить пить и курить, пытаясь волевым усилием подавить влечение, но при этом оставляя для себя возможность при случае вновь прибегнуть к наркотику, тем самым создают ситуацию, когда тяга к нему парадоксально нарастает. Те же, кто пускает чувства на самотек, но знает, что в определенный срок не выпьет, не закурит ни в коем случае (например, в результате кодирования), быстро обнаруживают совершенно безразличное отношение к сигаретам и водке.

Молодые, впервые забеременевшие женщины, если стараются не думать о предстоящих родах, нередко оказываются захваченными новым для них состоянием врасплох. И, когда надо рожать, паника парализует их. Будущие мамы, сознательно готовящие себя, - тревожатся заранее и, если подготовились верно, рожают собранно и нередко вообще без боли.

7. Руководи будущими обстоятельствами.

Наш организм, все наше существо приспосабливается к интуитивно[58] прогнозируемому будущему.

Кому можно сбежать от зубного врача (перспектива устранения обстоятельств), от самих дверей кабинета, будет скорей доведен страхом до неуправляемого состояния.

Тот, кто знает, что ему придется во всех случаях перетерпеть манипуляцию, садится в зубоврачебное кресло, уже в значительной степени перебоявшись.

И последнее.

8. Ведя себя в соответствии со своими задачами, то есть вопреки ненужному чувству, постарайся... удержать, продлить, усилить страх, любое чувство, которое хочешь устранить.

Этим ты истощишь его энергию, израсходуешь (вместо того, чтобы усилить борьбой с ним[59]).

Расставшись, если действительно выбрал или выбрала “забыть” (!) ее или его (но чувство можно только переболеть), то, напротив, помни, старайся ни на минуту не отвлекаться от самых дорогих сердцу воспоминаний... Изводи, мучай себя прошлым, пока оно не покинет тебя само...

Но не грустнее ли болезни такое выздоровление?! Когда впереди - никого... Поэтому мы часто совсем не спешим “вылечиться” ?!

9. Когда впереди пустота, мы совсем не спешим “вылечиться”!..

Избавление от любого захватившего нас чувства возможно только, когда есть ради чего!

Когда хочешь, но не можешь залить костер, раздуй его, чтобы он догорел быстрее.

Но сегодня речь только о зубах, поэтому тревожься, волнуйся, бойся: “А выдержу ли?”! Пугай себя деталями предстоящего! Бойся сильнее: “А я от этого не умру?”!

К тому времени, когда надо будет садиться в кресло зубного врача, ты уже перебоишься. “Вон сколько их за окошком ходит, от этой процедуры... умерших!”

В нужный момент будешь в форме: “Если доживешь, конечно!” .

Ни пуха тебе ни пера!


Выговор в подарок


С добрым утром!

Ты в форме и в хорошем настроении. Тебе приятны люди, и ты нравишься себе. И можно верить, что сегодня ты реалистична.

...Эту неприятную необходимость ты уже откладывала. По правилу “утро вечера мудренее ты не сорвалась вчера и, как и следовало, отложила решение на сегодня.

И сейчас, при трезвом утреннем размышлении, ты все-таки пришла к выводу, что как матери (или как жене, или как руководителю на работе) тебе не миновать делать этот выговор!.. уважаемому или даже любимому тобой человеку. Нет возможности дальше откладывать, хоть и неохота портить день ни ему, ни себе.

Пуще всего ты не любишь обижать людей. И теперь озабочена тем, как сделать выговор не оскорбительно для другого и безболезненнее для себя[60].

Подумай еще раз и честно ответь себе самой на такие вопросы.

1. Не является ли то, что ты мнишь причиной выговора, только поводом!

2. Не собралась ли ты - под убедительным и допустимым для тебя предлогом - поставить на место красивого, талантливого или просто моложе тебя человека?

Например, “выделяющегося” ученика в твоем классе? Или любимого, когда вдруг испугалась, что он воспользуется твоей привязанностью против тебя? Или сотрудницу, которой завидуешь?

3. Не конкурируешь ли ты с ней, не демонстрируешь ли ее зависимость от тебя?

Такое иногда кажется нужным, и - “грешны”! - мы так поступаем.

Но тогда делать это следует, не обманывая себя, а сознательно используя повод именно как повод для придирки. Если обижаешь человека незаслуженно, то обижай ответственно -и не ожидай встречной благодарности.

Пишущего стихи шестнадцати летнего юношу приятельница его матери, начинающая поэтесса, спросила, что он думает о ее виршах. Он прочитал и сказал... Он рассчитывал на благодарность за его искренность. Поэтесса же нажаловалась его маме, что он грубиян, ничего не понимает в поэзии, много о себе воображает... Оказывается, она смертельно обиделась.

Именно о таких “добрых делах” говорят, что добро никогда не остается безнаказанным.

Свекровь сделала выговор своей снохе, рассчитывая на то, что сноха поведет себя, как должно. А получилось -надолго испортила отношения с семьей сына и в его семье.

Если бы тот юноша сознавал, что хочет обидеть уязвимую поэтессу, он либо отказался бы от такой своей прихоти, либо сделал это так, что его собеседница почувствовала бы его силу и его готовность к конфликту. Обидеться тогда было бы глупо. Поэтесса предпочла бы отнестись к сообщению юноши как к информации.

Когда обижаешь человека сознательно, тот интуитивно чувствует твою силу и признает твое право.

Когда старшина делает разнос солдату, то знает, какими средствами заставит того послушаться. Солдат это чувствует и не артачится.

В противном случае у ребенка или мужа ты вызовешь недоумение и сопротивление, так как повод не соответствует силе возмущения, сотрудницу унизишь, оставив ощущение лжи и несправедливой обиды.

Победив в этот раз, ты проиграешь отношения с ними.

Учительница, как всегда блистательно, высмеяла заносчивого ученика. Смеялся весь класс.

Но, когда она пришла сюда на следующий свой урок, то почувствовала, что между ней и классом словно встала стеклянная степа.

Ученик был в классе популярен. Его товарищи обиделись за него, досадовали на себя за то, что стали участниками его унижения. Они не смогли простить учительнице, что она их спровоцировала на предательство. И, не сговариваясь, устроили ей бойкот.

Теперь неизвестно, сумеют ли они простить ей ее “победу" потом.

Конфликт, причины которого подменены поводом, делит и класс, и семью, и сотрудников на два лагеря: сторонников и противников. А так как и те, и другие воюют не за то, что действительно существенно в конфликте, а за самоутверждение, и поведение всех полно умолчаний, неискренности, настороженности, недоверия и подозрений, то раздор, превращаясь в склоку, не кончается никогда[61].

В отдел, руководимый привыкшей главенствовать начальницей, пришла молодая, талантливая и длинноногая инженер. Начальницу возмущала независимость и, как ей казалось, бравада новенькой. Старшая, походя, выговорила сотруднице за опоздание и заодно за короткую юбку. Девушка в первый раз не обратила на выговор внимания, приняла его за неуместную шутку. Но аналогичные разносы стали повторяться. Однажды молодая сотрудница на очередной выговор начальницы за опоздание ответила ей: “Ну и что? Вы приходите вовремя, - а много ли от вас тут проку?”.

И вот уже много месяцев эта начальница живет в конфликте со всем коллективом. Руководство тоже недовольно положением в ее отделе. Она издергалась, потеряла уверенность в себе.

Теперь эта начальница - моя пациентка. И все - якобы из-за опоздания одной сотрудницы!

Но если выговор - по делу?..

Тогда стоит соблюдать следующие правила.

1. Определи, чего тебе не нужно делать ни в коем случае, и свою конкретную задачу. (Например, тебе не нужно ни в коем случае оскорбить, обидеть, лишить человека уверенности в самом себе и т. д.)

2. Вспомни и ни на мгновение во время беседы не теряй из виду ни своего уважения и любви к собеседнику, ни тех его свойств, которые тебе кажутся несомненными его достоинствами.

3. Не скрывай такого своего отношения.

4. Когда собеседник встревоживается, не постесняйся искренне напомнить ему о его достоинствах и своем отношении.

5. Обсуждай только действия партнера, но не его самого. Ошибочность своих действий люди, когда не задето их достоинство, признают легко. Ведь в их интересах избавиться от ошибочных навыков.

6. Как хирург берется резать по живому, только чтобы сохранить жизнь человека, который ему, в конечном счете, дорог, и, срезая больной нарост, бережет здоровое тело, так и ты выговор ребенку (мужу, сотруднику) начинай, только когда знаешь, что ты в нем уважаешь, любишь и бережешь и какая общая задача вас сближает.

Ваша жизнь зависит друг от друга. Признай человека -и он примет от тебя разнос по делу с благодарностью, как подарок.

И, наконец, очень важно!

7. Никогда не делай выговора Тому, кого не любишь, или пока не найдешь уважаемых тобой мотивов поведения неприятного тебе человека.

В живом общении люди чувствуют отношение, тон и реагируют, во-первых, на него, а только потом на слова.

Сообщение: “Ты - никто!”, будь оно произнесенным или обернутым в вежливость, как утюг в вату, вызывает в ответ: “Сам - ничтожество!”

На непризнание зависимые люди отвечают непризнанием. И тем агрессивнее, чем менее открыта ваша агрессия[62].

С тем, кого не любишь, не уважаешь, не признаешь, кто для тебя не такой же, как ты, человек, - не имей дела! Или принимай его таким, как есть.

Замечания ему приведут к склоке[63]!


Внук, дед и невынесенное ведро


С добрым утром!

Погода замечательна, ты собран, внутренне стабилен и независим; люди полны дружелюбия. Беспокоит одно.

Сегодня придется выслушать нарекания в свой адрес. На работе или дома. Выговор руководителя, а может быть, даже отца. Претензии, отказаться слушать которые ты не можешь.

Ты приготовился оправдываться. Остановись!

Твой партнер (по конфликту) будет удовлетворен, только осуществив свои задачи.

Ты - если не поступишься своими.

Начни со своих.

Какие у тебя в отношениях с этим человеком и в этом деле отдаленные цели, ближайшие интересы?

А теперь: чего хочет твой партнер?

Предположим, он психологически зрелый[64] человек. Тогда его интересует результат общего дела, и разговор он поведет по делу.

Ему твои оправдания не нужны. Они его отвлекут. Делу не помогут. Время отнимут.

Оправдываясь, ты обнаружишь твою несобранность, ненацеленность на дело.

Партнеру будет очевидно, что тебя интересует то, как ты выглядишь, но не предмет разговора и не он. Внимательный партнер получит основание считать тебя еще не сознающим своих личных целей, психологически незрелым дитятей. Увидит, что использовать тебя можно, но сотрудничать на равных, разделяя ответственность и доверяя, - нельзя.

Я не думаю, что такие отношения тебя устроят. Изменить их потом.гораздо труднее, чем не устанавливать сразу.

Еще хуже, если окажется, что и партнер незрел[65] и тоже не знает, чего хочет.

Тогда оправдание запутает, может положить начало конфликту “за справедливость”[66].

Водителя “Жигулей” инспектор ГАИ остановил, обвинив в нарушении правил. Водитель, оправдываясь, заявил, что он ехал, как все. Почему остановили только его?! Инспектор, сдерживая раздражение, требует уплатить штраф. Водитель, все также возмущаясь несправедливостью, повышает тон... Инспектор, убежденный в справедливости своих требований, грозит еще большим наказанием за препирательство с ним...

Конфликт заканчивается в районном отделении ГАИ. Оба затратили времени, сил и нервов гораздо больше, чем заслуживало само событие.

Знаю и другой случай, когда подобное разбирательство “за справедливость” длится несколько лет и все эти годы автомобиль стоит в гараже.

Но бывает, что для задетого партера твои промахи - только повод самоутвердиться, лишний раз продемонстрировать свое превосходство, подчеркнуть, что он хозяин положения. Такое может быть и в семье, и на работе - везде.

Что здесь даст попытка оправдываться?

Если оправдание - только форма демонстрации покорности и признания превосходства твоего партнера, если это выражено тоном, позой, манерой, если это просьба о снисхождении, - такое самоуничижение удовлетворяет партнёра. А тебя?

Сознательный подхалимаж для многих был и остался средством манипулировать диктатором, управлять им. Но в следующий раз потребуется еще большее самоуничижение.

Если же ты действительно собираешься оправданием доказывать необоснованность нареканий, то ты уже самим этим намерением посягаешь на статус партнера: хозяин положения непременно прав и победитель.

Когда партнер хочет самоутвердиться, ты оправдывающийся - неуместен и неугоден (если ты по отношению к нему подчиненный), непочтителен (если сын), оскорбителен или вызываешь досаду и обиден иногда до слез (если муж).

Чаще же твой! партнер - такой же, как и ты, доброжелательный, заинтересованный в деле человек. Оправдания в разговоре с ним существенны, только если это разбирательство, а не поиск способов реализовать другие конкретные задачи.

Уясни для себя задачи партнера.

Самоутвердиться?

Отстоять справедливость или какие-то корпоративные интересы[67]?

Или он заинтересован в реальных результатах сотрудничества?

Отличи те задачи,

- которые он проговаривает, называет, - ими определится форма, фасад беседы, от тех,

- которые сознательно утаивает, - ими определится деловое решение.

А главное

- попытайся вникнуть в те движущие им интересы, в которых он не хочет, не решается или не умеет признаться даже себе.

Способствуя осуществлению этих несознаваемых человеком его сокровенных нужд, ты в действительности удовлетворяешь его.

За минуту (!) до ухода внука в институт дед просит его вынести мусорное ведро.

Внук отказывается, оправдываясь тем, что ему некогда.

Дед настаивает. Вспоминает, что внук обещал вчера еще повесить шторы и передвинуть диван.

Поход в институт оказывается под угрозой.

По форме - дед требует выполнения внуком простых бытовых обязанностей.

По существу - хочет его послушания как выражения “уважения к деду”, но это скрывает.

А в действительности - дед тоскует по внуку, который вечно занят, почти не бывает дома и, как деду кажется, отдалился от него!

Поняв это, внук берет ведро. Потом вдруг раздевается и идет вешать шторы. По дороге обнимает деда, чувствуя, что действительно соскучился по нему. И неожиданно даже для себя заявляет:

- А не пойду я сегодня в институт! Все тут сделаю -и побудем хоть разок вместе. - Он лезет на подоконник -вешать шторы.

Но дед, на миг замешкавшись, почему-то смотрит с нарочитой суровостью на часы и вдруг строго требует от виу ка, чтобы тот... немедленно бежал в институт! “А ведро после вынесешь”.

Дед растроган.

Теперь уже внук идет в институт, мечтая о том, чтобы поскорее вернуться к деду.

Понятые задачи партнера становятся для тебя пространством с ясными ориентирами и препятствиями, в котором ты будешь осуществлять свои цели. Без их понимания ты тычешься, как слепой, создавая ненужные сложности.

Позволю себе еще несколько рекомендаций.

* Говори, только когда партнер готов и хочет тебя слушать. В заткнутые уши ничего не вложишь.

* Разговаривай естественным голосом. Не пугай, не взвинчивай, не дергай собеседника тоном.

* Выяви сферу ваших общих интересов и ничего не делай вопреки им. Делай все для их осуществления.

* Помни, что часто главная твоя задача - не сделать партнерство невозможным. Сохранить отношения.

* Дай партнеру все, что можешь, из того, что ему нужно и не противоречит твоим интересам.

* От тебя зависит благополучие твоего партнера, а от него - твое. Будь ему другом!

С этим и иди выслушивать выговор.

Понимания тебе!

Я и лошадь, я и бык


С добрым утром! С новой тебя погодой.

Погода новая, а ты не выспался по-старому.

Все чаще в последнее время просыпаешься неосвеженным. Дела, которым конца не предвидится, измотали. Усталость, кажется, скоро станет чертой твоего характера.

Все делать, за все отвечать! Хоть бы на день кому-нибудь отдать твою ношу.

Дома: на кухне - ты, с детьми - ты.

На работе: за своего начальника - ты, исполнитель - ты, подчиненные с пустячным вопросом - к тебе.

Сколько ни пеняй, ни требуй самостоятельности - все на тебя. Как дети, право! Даже соседи (знают твою безотказность): кран сломался - не в домоуправление звонят, бегут к тебе: “Похлопочи!".

Три года в отпуске не был. А что поделаешь! На неделю уйдешь - домой звонят. Дело без тебя станет. Ты - солдат на посту: долг велит, да и люди на тебя надеются...

Порой ты сам себя журишь: вот, де, какой чудак, “умные люди” о себе заботятся, а ты всё для других стараешься!.. Но в душе своим чудачеством гордишься, а “умников” презираешь.

Конечно, приятно, что люди должны считать тебя добрым, всем нужным, незаменимым.

Но втайне ты чувствуешь, что в таком положении есть что-то искусственное, тяготящее тебя.

И давно уже пришел к мучающим тебя догадкам.

Ты уже говорил себе, что у тебя замечательная семья, что ты сам выбирал жену, сам формировал отношения с ней, сам растил детей и что надо загружать их, приучать детей к ответственности. ..

Ты хорошо понимаешь, что соседи и без тебя вызвали бы сантехника.

Уже убеждал себя, что ты, как хороший руководитель, собрал хорошую команду, и напоминал себе, что ценность лидера - в способности возглавляемого им коллектива работать самостоятельно, а не в делании всего за каждого.

Ты даже корил себя за то, что подавляешь инициативу людей, лишаешь их веры в самих себя, мешаешь делу. И что в отпуске надо отдыхать - тоже знаешь...

Знаешь, что надо бы каждому отдать его часть ноши.

Знаешь - но не делаешь этого. Потому что не можешь это сделать.

Почему-то не можешь доверить другим.

Ты уже прямо задавал себе и этот пренеприятный вопрос.

Не считаешь ли ты всех идиотами, бездарями, бездельниками и неумехами? “Не один ли я на всю округу умный? Не один ли - дельный? Один - толковый, один - расторопный? Не один ли я на всем свете добрый?”

Втайне ты уже понимаешь, что твое переутомление - результат не твоей доброты и, тем более, не ума, но следствие презираемого тобой твоего подспудного высокомерия[68].

Ты коришь себя, ругаешь, но ничего поделать не можешь.

Остановись! Подожди ссориться с самим собой и требовать от себя поведения, которое почему-то не получается.

Я завел весь сегодняшний разговор именно для того, чтобы извлечь на свет этот вопрос: почему не получается?

Поиск ответа приведет нас к обнаружению более глубоких причин нашего переживания и поведения.

Возникнут вопросы:

о лидерстве и имитации лидирования,

о комплексе малоценности,

о пустыне одиночества и жизненных смыслах...

С теми, кого эти вопросы заинтересовали, я продолжу разговор о них в следующих записках.


Куда девались настоящие... сотрудники?


С добрым утром!

Что же это за одержимость заставляет тебя лезть всем в глаза со своей добротой, активностью и незаменимостью? И себе - во вред, и другим - без пользы. На этом вопросе мы остановились в предыдущей записке “Я и лошадь, я и бык”.

Почти у .всех человеческих проявлений есть двойники.

Можно:

- быть честным, а можно изображать честность;

- быть добрым - и притворяться добрым;

- делать дело - и показывать, что делаешь.

Во всем можно быть, а можно казаться.

Когда плотник забивает гвозди, его цель - прочно соединить доски. Порой не заметишь удара: гвоздь - в дереве. Все-то у него просто, быстро и, кажется, без усилий.

Не так изображает плотника артист. Мы видим и то, как он берет воображаемый гвоздь, и как примеряется, как стучит, промахивается, выпрямляет согнутый, бьет себя по пальцам; как старается, устает, как “в поте лица добывает свой нелегкий хлеб”.

Цель артиста: продемонстрировать - сделать видимым, наглядным и убедительным процесс, которого в действительности нет, который он имитирует.

Лидерство тоже можно имитировать, как и любую содержательную активность.

Забегая вперед, скажу: именно имитация[69] лидерства -причина того, что человек поневоле оказывается “и лошадью, и быком”.

Это очень распространенное явление. Оно дорого обходится людям. Тем более сейчас, в пору перестройки отношений во всех сферах жизни.

И потому для каждого из нас так важно научиться своевременно распознавать имитацию лидерства и соответственно действовать.

Приведу три критерия, достаточные, на мой взгляд, чтобы отличить действительного лидера от имитатора и в другом, и в себе.

Первый критерий:

ЛИДЕР отвечает за результат сотрудничества,

ИМИТАТОР - за намеренья.

Поскольку ЦЕЛЬ ЛИДЕРА - результат, то все, что не способствует делу, все показное отбрасывается как шлак, причем не только сознательно, но и интуитивно.

Лидер удовлетворен тем полнее, чем плодотворнее сотрудничество (полнее реализованы возможности сотрудников) и чем с меньшими затратами достигнут эффект.

Истощение, как и все показное, не входит в задачи лидера!

Поведение и переживание ИМИТАТОРА организуются иной целью и регулируются другой установкой[70].

Его действительная ЦЕЛЬ - не быть, а казаться лидером.

Сам по себе результат работы ИМИТАТОРА не интересует или - вариант - интересует лишь как средство показать себя.

Важно, что, в отличие от злонамеренного “кидалы”, имитатор своего безразличия к результату и желания пустить пыль в глаза не осознает. Неодолимой тягой произвести впечатление он “загипнотизирован”, “закодирован” на уровне эмоциональных, неосознанных установок.

Помнишь “принцип Питера”?

Согласно этому “принципу”, если слесарь хорошо делает свою работу, его переводят в бригадиры.

Если он справится - в мастера.

Если справляется и здесь - в начальники цеха.

И так до тех пор, пока он не окажется на своей должности несостоятельным, пока не достигнет своего “уровня некомпетентности”. А амбиции[71], соответствующие новому месту, уже есть. И надо удержаться.

Средством удерживаться становится производить впечатление - пускать пыль в глаза...

При таком подходе малая эффективность неизбежна. Мы это интуитивно предчувствуем, и потому... имитируя, много сил заранее тратим на поиск и демонстрацию всего, что мешает достижению результата.

Мы заранее ищем наглядные препятствия, которые сделают наши цели недостижимыми, невозможными. Но не для того, чтобы эти помехи устранить, как это сделал бы заинтересованный человек, действительный лидер.

Имитируя, мы ищем помехи, чтобы в будущем... оправдать ими неудачу в наших и чужих глазах.

Тогда-то нам и нужны: “неодолимые обстоятельства”, “всеобщая злокозненность”, наши собственные усталость, истощение, инфаркт, наконец, или другая болезнь - мы отдали последнее. Мы начинаем ощущать мир “дерьмом”, а себя взошедшими на крест, среди всеобщей лени и разгильдяйства “все отдавшими людям” (этим самым разгильдяям), вымотанными борцами невесть за что!

“Куда девались настоящие мужчины!” - сетует женщина, не умеющая вызвать нужное ей поведение мужа, и этим заранее объясняет себе причины своей женской несостоятельности.

“Какие нынче ученики пошли!” - так несостоятельный учитель объясняет себе и другим будущий неуспех класса.

Вместо того, чтобы собрать вокруг себя соратников и освободиться от некомпетентных работников, как это делает, придя в новый коллектив, настоящий руководитель, -имитатор сетует на бездарных сотрудников, ищет виноватых в неудачах, недостатки предшественника и делает разносы тем, на кого он спишет будущие провалы.

Если враждебных вмешательств, “оправдывающих” будущую безрезультативность, недостаточно, то они загодя создаются! Со стороны кажется, что человек специально сам себе преграды строит. Имитатору же мнится, что над ним тяготеет рок.

Демонстрируя (себе самому) рвение, имитатор удесятеряет старания. “Переутомление”[72] для него становится необходимым условием, убеждающим в добросовестности намерений. Ему некогда отдыхать: он “солдат на посту”!

Имитатор отвечает за намерения . Отсюда его вечное детское: “Я хотел как лучше”. А не сумел только потому, что “обстоятельства...” “помешали”, “сил не хватило”, “болезнь надломила”...

Жизнь для имитатора, как он ее себе представил, а потом часто и создал - сплошное препятствие, враждебна ему, и, в общем, прескверная штука. Субъективно он живет в очень трудном мире. Не заболеть и не сломаться в нем почти невозможно.

Второе отличие истинного ЛИДЕРА от ИМИТАТОРА - следствие первого.

ЛИДЕР нуждается в дельных подчиненных и выявляет таланты сотрудников.

ИМИТАТОР - демонстрирует и доказывает свои таланты и бестолковость окружающих.

Реализуя свою установку на результат, лидер нуждается в заинтересованных, умных, дополняющих друг друга, самобытных помощниках.

Идеальный лидер очень похож на бездельника, потому что стремится к экономии сил и средств, затрачиваемых на достижение цели.

Единственным заменимым человеком в своем сообществе сам ЛИДЕР ощущает себя. Будто всё люди (близкие, дети, сотрудники) несут за него его ношу, за него дело делают.

Он один - всеобщий должник, глубоко благодарный всем и каждому.

Эта его благодарность чувствуется сотрудниками, поддерживает и активизирует их. Им хорошо с ним работать.

Как врач, я более четверти века но крупицам собираю добрый опыт человеческой мудрости, способы жить счастливее.

Навсегда запомнил слова одной многодетной мамы, которая, как мне казалось, была перегружена заботами,

Она же говорила: “Дети не отбирают, а прибавляют силы.

Маленькие - согревают и “заражают” здоровьем.

Старшие - ставят столько неожиданных вопросов, что только успевай удивляться.

И те, и другие держат в тонусе, помогают не стареть”.

Дети этой матери росли нестесненными. Они чувствовали себя праздником для мамы и вырастали хозяевами на этой земле, уверенными в себе, уважающими себя людьми. Ее сын часто пересказывал наставление матери: “Если бы дети все, что взяли, возвращали родителям, - жизнь бы кончилась. Ты отдавай своей жене, детям, людям!”.

И жизнь лидера среди удивительных для него людей -увлекательна! Его (ЛИДЕРА) талант - удивляться людям.

На девяностолетием юбилее учителя, где собрались его бывшие ученики, а ныне весьма известные в России люди, я услышал такое его признание: он-де всю жизнь не учил своих учеников, а учился у них.

ИМИТАТОР, всем и себе доказывая свою незаменимость и нужность, демонстрирует несостоятельность других, требует пустого послушания. Его раздражение доводит окружающих до ощущения их безнадежной тупости, а высокомерное недоверие отталкивает, побуждает закрыться.

Мне пришлось работать в больнице, где педантичный главный врач установил жесткую дисциплину и строжайший контроль над всеми действиями своих сотрудников. В штате этой больницы было восемнадцать врачей. За восемь лет сменилось шестьдесят!

Становится очевидным третье отличие лидера от имитатора - то самое, с которого мы начали этот разговор, еще в предыдущей записке.

Истинный ЛИДЕР - организует оптимальное сотрудничество подчиненных.

ИМИТАТОР - все пытается делать сам и за всех, лезет во все дыры, рискуя дойти до истощения.

Вспомни измотанных бытом "“лидирующих” в семье женщин.

На работе - она!

На кухне - она!

Шкафы передвигать - она!

Мужа представляет бесхарактерным...

От детей помощи не допросишься...

Жить порой не хочется!..

В действительности за такой “мужской” активностью (“Я и лошадь, я и бык”) прячется простая бабья несостоятельность: страх тринадцати летней девочки быть доверчивой.

Сексуальные проблемы тогда тоже не решаются. Мужчину такая женщина ощущает импотентом, а себя - втайне - фригидной[73]! Скрывает страх попасть в зависимость от мужчины... и от людей вообще.

Прячет за бравадой неумение строить сердечные, доверительные отношения ни с кем.

“Я всю себя отдала детям” - а те вечно больны и вырастают в “камикадзе”, во всегдашних слуг. И на людей, и на жизнь обижены.

Я всю себя отдала мужу” - а тот, ощущая себя дома никому не нужным, даже из быта вытесненным, либо в работу сбежал, либо спился, либо “неблагодарный”, от такой хорошей жены другую завел...

Беда!

Чем больше стараний и усилий, тем плачевнее результат. Почему?

Что заставляет нас имитировать бурную деятельность? Что мешает доверять людям?

Об этом - в следующих записках.


Чемпион только один


С добрым утром!

Сегодня ты проснулся - и тебя осенило: вот доказываешь всем, что ты “самый”, - а ни в чем-то ты не профессионал, и интеллектуально более чем зауряден, и вовсе ты не добр, и к людям, ради которых хлопочешь, абсолютно равнодушен. Везде-то ты - ИМИТАТОР.

Постой!

Подожди каяться и корить себя.

Нет плохих свойств. Есть неумение их использовать.

ИМИТАТОР - это не клеймо, а одно из распространенных человеческих качеств.

Наш разговор - не для того, чтобы виниться в чем-нибудь, портя себе настроение. Не для того он и чтобы каяться в имитации.

Задача,, по-моему, в том, чтобы, разглядев в самих себе свойства “артистов при деле”, мы смогли либо сбросить эту докучную ношу, либо открыть способ извлечь из нее пользу для себя и других.

Прежде всего: что же нас побуждает быть ИМИТАТОРАМИ - притворяться, тратить силы без пользы для кого бы то ни было - впустую?

Думаю, что ответить на этот вопрос поможет другой.

Что переживаешь ты сегодня, когда тебе показалось, что всей твоей активностью движет желание выпендриться, самоутвердиться перед собой и другими?

Не воспринимается ли такое допущение обвинением, что ты плохой, угрозой самоуважению, миру с самим собой. Плохим быть не хочется! Верно?

Так и подмывает сказать: “Неправда! Это не про меня. Это не мои свойства. Я не выпендриваюсь. Я хороший!”.

Нам трудно признаваться себе в любых, даже в самых необходимых свойствах, если мы их стыдимся. Такие свойства мы в себе с трудом замечаем, плохо контролируем, не используем сознательно. Не даем им свободно развиваться и рождать новые. Отвергнутые, они проявляются исподволь, дезорганизуя иногда всю нашу деятельность. Для женщины, например, долгое время в разряд таких необходимых, но “стыдных” свойств попадало сексуальное влечение! Трагические последствия такой дискриминации женской сексуальности очевидны всем.

А ведь твоя догадка о твоем всегдашнем выпендреже перед собой (если ее не постыдиться!) и есть ответ на вопрос, что толкает тебя имитировать!

Вспомни, как остро, ты ощущаешь, что, чем надрывнее твоя показная активность, тем мучительнее подспудное чувство малоценности[74], тоскливое ощущение “ни себе, ни кому ненужности”. Досады на себя. Неприязни, чуть ни ненависти ко всем, перед кем привык надсаживаться, унижая себя.

А кто заставляет! Кого ты хуже?

Это была высокая, стремительная, готовая сломать любое препятствие дама в красном, изливающая свою заботу и любовь безудержно на всех - как фонтан, никого не замечая, но неотразимо.

А дома она завешивала по утрам зеркала, чтобы не встретить в них свои глаза, глаза с тяжелым, стылым, металлическим взглядом, которого она пугалась. В зеркале она видела себя давно умершим человеком, без стремлений, с одним желанием, чтобы все оставили ее в покое...

Но, выходя из дома, она вновь становилась неотразимой. Так и держась на допинге постоянных преодолений, борьбы с препятствиями, без которых не могла.

Должен сказать, что такие “стылые глаза” - следствие страха перед самим собой неприукрашенным, а не результат пустоты, как казалось этой женщине.

Но откуда это скребущее чувство малоценности? У живого, здорового, достаточно работоспособного, несомненно талантливого и артистичного человека - почему такое отношение к себе?

Маша, оставшись без родителей, вырастила в деревне семерых младших братишек и сестренок. Когда они разъехались, она, одинокая, старше тридцати лет девушка, приехала в город, отрезала косу и старалась не ударить в грязь лицом перед городскими. У нее была тайная мечта: встретившись с молодым тогда Муслимом Магомаевым, произвести на него впечатление. Но чем больше она старалась, тем больше сковывалась.

Ко мне в кабинет пришла совершенно неестественной, словно стиснутой постоянной судорогой.

Помню переломный момент в ее состоянии.

Я спросил ее:

- Что бы сказал о Муслиме Магомаеве ваш отец?

- У меня нет отца!

- А дед? - Она озадачилась, впервые при мне удивившись какой-то своей мысли. Улыбнулась. И ответила:

- Он сказал бы: “Хорошо поешь - а когда работать будешь?”.

Судорога спала с нее. Молодая женщина стала похожа сама на себя. Впервые она перестала сдавать экзамен городу. Впервые посмотрела на своих “экзаменаторов” глазами родной деревни.

Когда мы отрываемся от среды - от своего дома, в котором мы просто жили, где нас любили за то, что мы есть, без всяких причин и заслуг. Когда попадаем в чрезвычайно новую для нас ситуацию, где окружающие нам непонятны и мы не признаем их такими же, как мы людьми - не доверяем им. Мы сочиняем их мотивы и, пытаясь завоевать право на существование, демонстрируем свои достоинства. Тут же перестаем быть самими собой. Стремясь соответствовать идеалу, как мы его выдумываем, начинаем ощущать свое полное ничтожество.

Чемпион ведь только один! Всегда есть кто-то выше тебя, сильнее, умнее, добрее, толще или тоньше.

Такой оценочный подход[75] разрушителен для любых человеческих проявлений. В судороге мы перестаем доверять себе и, вместо того, чтобы выбирать хлеб на вкус, выбираем его по цене - нередко дорогой, но не любимый и не желанный. Тогда нередко, имея все, не имеем ничего.

Студент женился на самой популярной девушке на курсе. Она вышла за него замуж, потому что он был самой перспективной партией.

Он действительно стал руководителем крупного предприятия, и теперь ее, тридцатишестилетнюю больную равнодушницу, привозят ко мне в кабинет в черном служебном лимузине.

Она безнадежно одинока и устало больна. Он, чувствуя себя дома ненужным, сексуально несостоятельным, компенсирует свой личный крах утверждением себя на работе и тоже - болезнями.

Хлеб дорогой, но не любимый, не вызывает слюнотечения.

Но не только оценочный подход рождает чувство малоценности.

Очень часто мы ощущаем себя никому не нужными, когда нам никто не нужен. Просим любви у тех, кого сами не любим, к кому не выработали собственного отношения. Просим понимания, не давая себе труда понимать других.

Мужчина почти до сорока лет оставался девственником. Считал себя неполноценным, ненормальным, уродом. Жил в тоске почти с мальчишества, когда им пренебрегла - по его мнению - девушка, заявив ему, что ей нужен настоящий мужчина.

По случайности, я знал историю этой девушки.

Он познакомился с ней вскоре после операции, исправившей ей косоглазие. Он этого не знал, а она еще не привыкла к своему новому качеству, не поверила, что может быть привлекательной для такого интересного парня, восприняла его внимание с досадой и ответила резкостью, за которой скрыла смущение девушки, ощущавшей себя косоглазой.

Два молодых человека, занятые своими переживаниями, не интересуясь и поэтому не зная переживаний другого, напугали друг друга. Оба расплатились комплексом малоценности.

И неправда, что им никто не нужен! Просто в поисках интереса к себе они даже не вспомнили спросить: кто нужен им?

Они не умеют так спрашивать. Не умеют узнавать свое отношение к людям.

Нужда ощущается телом. Они же замечают тело, только когда оно приносит особые удовольствия или болит. Это небрежение к телу - следствие их давнего нравственного выбора, противопоставившего дух - телу. Для них: “Дух выше!”[76]

Не умея узнавать свое отношение к людям, они не умеют выбирать! Отказ от тела обернулся отказом от отношения к людям - от духа.

Как дети, они относятся к отношению к ним. Ощущают весь мир - всех - занятой ими мамкой. А если ими не заняты - нет мамки, тогда - ужас никому ненужности, беспомощности, крах мира, их личный крах.

Взрослая разведенная женщина,мать взрослого сына, так заморочила ревностью мужчину, которому надеялась стать женой, что он от нее действительно ушел и женился на другой.

Женщина покончила с собой.

Накануне она с обидой пожаловалась своей, тоже одинокой, старшей сестре: “Никому я не нужна!”..

Сама она почти четверть века проработала врачом. Всей тоской своего одиночества согревала своих пациентов, была эффективна и пациенты любили ее. А она ушла от них на административную работу.

Когда я узнал об этой последней жалобе доктора, то невольно выстроил совсем другой ряд возможных (теперь, к несчастью, уже невозможных!) событий.

Если бы потерявшаяся, она спросила себя, кто нужен ей, то вначале ощутила бы полное равнодушие... ко всем. И, не отмахнувшись от этого своего “равнодушия”, была бы... спасена!

Открытие своего отношения, насколько я ее знал, сначала избавило бы женщину от обиды на то, что ей, как ей казалось, отвечают тем же.

Потеряв вооружающую ее против всех и против себя обиду, она бы заметила, что ей нужны... ее пациенты, что к ним она совсем не равнодушна. Потом она вспомнила бы, что ей нужен сын. Сына она так присвоила себе и так оторвала ото всех, что кроме нее у него никого на свете и нет. Потом - что ей нужна та самая сестра, которой она жаловалась, потом - подруги, потом... что и от мужчины сама отказалась - не он от нее: ведь она его любовь к себе любила, не его! Потом...

Она была незрелым, но не злым и по-детски доступным человеком... Ощутив, кто нужен ей, она почувствовала бы и узнала, что нужна им всем!

Ей было бы, чем почувствовать!

Но она спрашивала об отношении не у себя, а у “них”. И ничего о них не знала, потому что ей нечем было узнать.

Она не чувствовала своей нужды - саму себя!

Чувствуя себя никому не нужными, мы нередко стараемся стать необходимыми для всех, всегда и везде незаменимыми. И ищем все больше доказательств нашей незаменимости, развиваем у себя массу полезных, всех покоряющих свойств, всех к себе привязываем, влюбляем, а потом... тяготимся всеми.

Чувствуя себя никому не нужной и малопривлекательной, равнодушница становится “неотразимой” кокеткой и сетует на докучливые приставания поклонников. Несостоятельный юноша самоутверждается в качестве донжуана.

Нелюбящая своего мужа, чувствующая себя ненужной и потому усталая после родов молодая мама пугается естественного в такой усталости безразличия к своему ребенку. Пускается в надрывно-истеричное цацканье с переполохами “скорых”, страхами за жизнь младенца, которые его пугают, невротизируют. Иногда делают действительно больным.

Чувство малоценности - неприятное чувство.

Обнаружив в себе свойства такого рода, мы начинаем с ними воевать. Но чувство, с которым воюешь, усиливается[77].

Разберись в ощущениях: может быть, тебе больше бы подошло не побеждать проблематичное свойство, а использовать его?


Никто меня не понимает!


Посочувствуй мне!

Представь.

Каждый день перед тобой красивые, умные молодые люди. Мужчины и женщины всех возрастов. Все хотят, как лучше. И словно нарочно делают все, чтобы жизнь стала... невыносимой и для них, и для окружающих.

Родители сетуют на детей.

Дети (иногда и в пятьдесят - лет!) обижены на непонимание и диктат родителей.

Жены бранят мужей. Мужья - жен.

За дверями кабинета - то же.

Регистраторы злятся на пациентов в окошечке.

Продавцы - на покупателей.

С утра по выходным, прежде чем помириться, ссорятся и дерутся дети - братья и сестры...

Люди, стоящие по разные стороны “прилавка”, виноватят друг друга и поучают, как тот, за окошечком”, должен себя вести.

- Я все - для ребенка! Я его заставляю! С утра до вечера ~ с ним! Весь год поджимаюсь, чтобы летом свозить его в Крым лечить бронхиальную астму и нейродермит... А они говорят, что я истеричка, вообще равнодушна к своему сыну, чудовище какое-то.

Неужели эта мать тоже имитирует заботу, которой нет?

Володька в детсадовском возрасте пошел в школу. Еще не привыкнув к новой роли, сын изо всех сил изображал себя первоклассником. Так, что всем, а может быть и ему самому, казалось, что он притворившийся дошколенок.

Но первоклассником он был в самом деле и вполне успешным.

Мы также в детстве узнаем, какими быть хорошо, а какими - плохо. Стараемся не быть плохими. Боимся, что без старания нас никто любить не будет. Не верим, что мы и так хороши и любимы. И снова стараемся, словно маскируем неведомый дефект, чтобы не разоблачили.

Но в эмоциональных отношениях все, что мы делаем специально - “не греет”. Напротив, обязывает, стесняет, отталкивает! Боясь обнаружиться, мы не узнаем себя, таких, какими нас чувствуют другие. Не узнаем, что мы “хорошие”. Заражаем своим страхом и людей. Теперь боимся себя и их глазами. За стараниями прячем мнимый дефект. Не верим в то, что мы давно действительно - “школьники”.

Боясь подозревать себя в “плохих” свойствах и. обнаруживать их, мы не узнаем, что кроется за ними!

Априорное[78] недоверие к себе не дает нам без страха сомневаться и узнавать, какие мы замечательные.

Вот и это сообщение:

“Равнодушна к своему сыну...” - звучит для матери тяжелейшим обвинением. Такую мысль о себе и допустить страшно.

Но именно эта догадка о возможности “равнодушия” нормальной матери к своему ребенку оказывается очень продуктивной для улучшения отношений между ней и сыном, и людьми вообще.

Что там кроется за нашей заученной, ищущей одобрения заботливостью?..

Все эти обиженные друг на друга старшие и младшие, мужчины и женщины, братишки и сестренки, мама с ее ребенком, “стоя по разные стороны окошечка”, имеют разные

представления о справедливости - но никто ни в кого не вслушивается. Общаются, как с инопланетянами. Почему?

Мне долго даже в голову не приходило и стало почти шоковым открытие: все они - равнодушны друг к другу! Никто никем не интересуется!

Никто не задумывается: кому по силам выполнить все его требования к другому?!

Одна лечившаяся у меня завуч школы сказала о другой пациентке - режиссере народного театра: “Мы обе с ней играем роли, но она сама играет свои сценарии, а мои сценарии “играют” меня”.

Мне кажется очень точным это слово: сценарий. Всякое наше поведение, когда оно имеет ту или иную тенденцию, можно описать как осуществление определенного сценария.

Сценарии, которые мы осуществляем неосознанно, “играют нас”, иначат наше переживание, здоровье, все наши отношения с собой и миром..

Напротив, осознанными, подсмотренными за собой сценариями мы можем в какой-то степени распоряжаться, может быть, даже менять их. Надо только помнить, что сценарии эти разыгрываются не в нашей голове, а в наших поступках, в жизни.

Действительно, что же там кроется за нашей привычной заботливостью?..

Пока та мама больного ребенка не осознавала своего равнодушия к нему (а догадываясь, пугалась этого), она изо всех сил пыжилась, доказывая всем, и в первую очередь себе, что она образцовая мать. И потому не обращала внимания на почти полную бесполезность ее действий. Сидела с сыном над его уроками до двенадцати ночи, доводя его до отупения.

Скрываемое равнодушие пугало мальчика, удерживало его в болезни.

Допустив, что она равнодушна к сыну (это равнодушие было следствием ее захваченности обидами на мужа: она эмоционально была увлечена конфликтом с папой ребенка и старалась доказать тому свою независимость), женщина постаралась просто делать полезное. Выяснить, что в действительности малышу нужно, а что больше всего его травмирует.

Оказалось,сыну нужно то же, что и ей: какая-то определенность в. ее отношениях с его папой.

Когда она,

- с одной стороны, стала решать вопрос: о разводе;

- с другой - перестала невольно настраивать сына против отца.

К своему удивлению, обнаружила, что к мужу привязана и разводиться вовсе не хочет.

Когда улучшились отношения в семье, сын начал выздоравливать. Лечение, прежде неэффективное, стало давать результаты.

А она, не заметив того, стала доброй, заботливой мамой.

Догадка о собственном равнодушии может стать не страшной, а продуктивной и полезной.

По досадному совпадению, именно сейчас, когда правлю эти записки, мне позвонила женщина, которая двенадцать лет назад была в абсолютно такой же ситуации. Я едва не бросил трубку.

У нее также болел сын,она также доказывала мужу,что она главная и святая, так же “дралась ребенком”, но, в отличие от героини нашего разговора, от равнодушия своего отмахнулась. В доказательство своей святости и низости окружающих пошла в церковь, повела туда и сына. В поиске поддержки в своей войне с мужем и вопреки заповеди “Не суди...” из комсомольской активистки переделалась в слащавую фанатичку, без благоговения и понимания талдычащую религиозные догматы, назойливо и озлобленно нападающую со своей обидой на всех. Не видя себя, она не видит никого. Не любя себя, никого не любит и всех хочет переделать... Муж от нее ушел. Сын сделался судьей отцу и стал наркоманом. Жутко.

Наверно я потому и злюсь, что, не считая возможным “вмешиваться в чужие дела” этой знакомой мне тогда семьи, не решился быть услышанным.

Равнодушие неосознанное может искорежить не только свою жизнь...

Но именно этот сценарий “равнодушный ко всем” часто -неосознанная программа, определяющая наш жизненный стиль.

Такое отношение к людям - эта программа неосознанного равнодушия - называется "КОМПЛЕКС РАЗЛИЧИЯ”1: “я не такой, как все”.

Чувство собственной малоценности[79], о котором мы говорили раньше, - одно из проявлений этой программы.

Забегая вперед, скажу, что КОМПЛЕКС РАЗЛИЧИЯ - симптом остановки в психологическом развитии на уровне дитя, подростка до пятнадцати лет.

Однажды, когда восьмилетняя Машка стала делить подаренную ей шоколадку на всех, я у нее спросил, зачем она это делает.

Она ответила:

- Но ведь все хотят!

- Откуда ты знаешь?

- Но все же такие, как я!

- А если бы не такие? - У нее загорелись глаза:

- Значит, не хотят?!.. - Оказалось, что тогда она съела бы шоколадку одна.

Когда воспринимаешь других такими же, как ты, - они понятны тебе, и ты чувствуешь, что понятен им. Тогда вопросы общения и ориентировки в окружающих решаются интуитивно и без задержки. Ты ведешь себя с ними, как с собой. Но приходится “делиться шоколадкой”!

Когда становится жалко “делиться”, тогда удобнее убедить себя и поверить, что другие “шоколадку” не хотят, потому что “не такие”. С этого момента ты перестаешь этих людей понимать и начинаешь выдумывать для себя искусственное - “правильное” поведение, которое построено на вот этом равнодушии к “не таким, как ты”, людям.

Теперь ты чувствуешь, что и тебя никто не понимает. И дальше - что ни шаг, то яма, препятствие, спотыкание. Мы ушибаемся о незнакомых нам, “не таких, как мы”, себе подобных.

Меня пригласили в одну школу: дескать, там в учительском коллективе создалась сложная ситуация. Кроме того, педагогов интересовала психология подростков.

Я увидел, что в этой школе собрались вместе удивительно самобытные люди. Но каждый из них претендовал на понимание со стороны всех остальных, был обижен невниманием других и воспринимал тех как угрозу своей самобытности.

Они превратили свою уникальность из достоинства , в недостаток, а везение встречи талантливых людей друг с другом - в драму их взаимного недоверия.

Эти интересующиеся психологией подростков педагоги сами, как оказалось, застряли в психологическом возрасте от двенадцати до четырнадцати лет. Именно этому возрасту свойственно ощущение полнейшего одиночества: “Никто меня не понимает!”.

Они жили в КОМПЛЕКСЕ РАЗЛИЧИЯ.

Живя по этому неосознанному сценарию - “равнодушный” к не таким, как ты, то есть становясь равнодушными, мы лишаем себя возможности избавиться от комплекса малоценности: лишаемся шанса эмоционально сличить себя с другим человеком в общении.

КОМПЛЕКС РАЗЛИЧИЯ - фаза психологического развития, - будучи осознанным, перебодевается, как непременная детская болезнь.

Для разрешения конфликта в той школе учителям пришлось сделать только один шаг: открыть, что каждый другой так же и по тем же причинам одинок.

Как распознать у себя и у других комплекс различия?

Мы с Мишкой стояли в малолюдном трамвае.

В глубине вагона напротив нас. кокетничали в обнимку друг с другом юноша и девушка. Он держал ее за плечи, словно бахвалясь. Она жеманничала.

В воздухе повисла неестественность.

Я задал сыну вопрос (ему шел тринадцатый год - большой уже!):

- Кого парень считает добрее: себя или ее?

-Себя.

- А она?

- Себя.

- Кого он считает уязвимее? Кого сейчас бережет от насмешки и будет беречь в первую очередь в обстоятельствах, требующих взаимной доверительности, - себя или ее? - Сын понял, какие обстоятельства я имею в виду:

- Себя.

- А она?

- Себя.

- Чьи обязанности он помнит в первую очередь: свои перед ней или ее перед собой?

- Ее.

- А она?

- Его.

- Есть у них какие-нибудь перспективы в отношениях?

- Нет.

Выявить КОМПЛЕКС РАЗЛИЧИЯ у себя и у других людей помогают всего три эти вопроса, на которые надо ответить.

1. Кого человек считает (ощущает) добрее: себя или других?

2. Кого он ощущает ранимее: себя или других?

3. Чьи обязанности помнит (контролирует выполнение) в первую очередь: свои или чужие?

Попробуй подумать:

Как на эти вопросы ответят обиженные жены, издерганные начальники, “обманутые” мужья? Кого они считают добрее, ранимее, чьи обязанности помнят?

Как, по-твоему, на эти вопросы ответит злыдень? Кого считает ранимее и добрее маленький ребенок в ссоре с другим ребенком? Чьи обязанности он помнит?

,Как бы на эти вопросы, по-твоему, ответил добрый человек? Как ответил бы взрослый?

Кого считают ранимее, добрее счастливые мужья и жены, чьи обязанности они помнят и в первую, и во вторую, и в любую очередь?

Оказывается, что человек, которого мы считаем злыднем, отвечает так же, как обиженный ребенок: не знает, что другому бывает больно, что сам эту боль причиняет.

Себя он считает самым добрым, самым ранимым (себя жалеет), помнит, прежде всего, чужие обязанности.

Обижен на вероломство других, своих обязанностей не выполняющих. (Люди это чувствуют и отвечают агрессивно1, как на клевету.) Сам он “идеален” и оправдывается: когда другие поведут себя по-человечески, тогда и он будет человеком. “Они поделятся шоколадкой - тогда и я тоже”.

В заключение хочу напомнить, что при добром к себе отношении одиночество, в котором мы пребываем, задержавшись в КОМПЛЕКСЕ РАЗЛИЧИЯ, - временно. И естественно при переходе в зрелость.

Удачи тебе!


Со знакомыми не знакомясь


Доброе утро!

Ты был влюблен. Писал ей восторженные стихи. Боясь запачкать, приземлить идеал, бережно целовал ее “в щечку” А она... в постели твоему другу рассказывала, какой ты дурак![80]

Как, к сожалению, немало будущих мужчин в подобной ситуации почувствовали себя униженными, выбрали обвинить всех женщин в вероломстве и потом женщин презирать, бояться. Выбрали навсегда застрять в недоверии к ним и в одиночестве.

Абитуриент в период подготовки к вступительным эк заменам жил в общежитии нашего института. Время он проводил в волокитстве за девицами, что понаивнее и подоступнее. В случае “успеха” бахвалился, повторяя одно и то же: “Меня первая женщина обманула. Я им теперь всем мстю! Все они - шлюхи, надо только подход найти!”.

Провалился он на первом же экзамене. Больше я его не видел. Видно, так и остался абитуриентом

Обжегшись на молоке, дуют на воду.

Встреча с неизвестным - всегда труд, тревога, иногда мука. А от встречи с женщиной мы ждем всегда только праздника.

Когда женщина поведет себя с нами мучительно, вопреки нашему чувству справедливости[81], как нам кажется, вероломно или просто (“кто-то из нас двоих сумасшедший!”) непредсказуемо; когда ведет себя с нами не по нашим правилам (да живет она так! живет!) - можно догадаться, что чего-то не знаешь, не понимаешь в жизни, попытаться понять и... сделать открытие.

Но как часто мы предпочитаем “не заметить” нового (“покой дороже”) или обидеться, оскорбиться, проклясть ее и “их всех” с нею вместе: все-де они такие.

Выбрав покой, мы обманули себя сами, и - что сетовать потом! Сами не захотели и не увидели женщину такой, какая она есть (точнее, какой бывает, может быть), какую она от нас не спрятала, доверила увидеть.

Так выбрав, мы, возможно впервые столкнувшись с фактом[82] (ведь женщина - это первое “не мы”), упустили свой шанс открыть, что жизнь, реальность вообще, может быть, отличаются от наших ожиданий, схем, представлений о хорошем и плохом. Что мир - иной. Не хуже, не лучше, но просто есть, существует и не считается с нашими оценками, независим от них.

Пошлите брезгливого жить на помойку! Осудив женщину, отвергнув ее “неправильный” способ жить (а хотя бы с одной из них нам все равно общаться, рожать детей), мы загодя изгаживаем всю нашу будущую реальность в своем предощущении, творим себе “помойку для жительства”.

Обиженный на женщину мужчина никогда не становится мужчиной, так же, как обидевшаяся на мужчин женщина навсегда останется девочкой. Потому что никогда для них другой не становится равным, то есть смыслом, целью их существования, а не средством самоутверждения, получения удовольствия, вещей и выгод.

Он был внимателен, деликатен, отзывчив, открыт. Ты измучалась всем, что как-то сразу на тебя навалилось, да и этим некстати долгим одиночеством

Он вел себя, как ребенок, вроде бы искренне и по-человечески, так ласков, приставуч и печален!

Сегодня тебе было невмоготу одной. Ради него ты отделалась от других не пощадила ни их чувств, ни гордости: “А! Не до них ”. Ты попросила его остаться. Сама попросила!

А он ушел!

Такого с тобой не позволял никто. Этого ты не простишь никогда! Правильно тебя мама учила: никому нельзя доверять!

Сколько тебе лет было, когда ты впервые так обиделась?! И что нового хорошего ты с тех пор открыла о мужчинах, о людях?!

Человек узнает о людях столько хорошего, сколько хочет знать. И представляет мир людей помойкой настолько, сколько достаточно для поддержания его амбиций[83]: дескать, один я человек, а они - помойка.

Кого жизнь на помойке не устраивает, из нее выбирается.

Кого устраивает, - объясняет, почему невозможно вылезть. Если объясняет, - значит, устраивает.

Иначе, зачем тебе видеть мир, другую, целую половину человечества - скверной? Может быть, это дает тебе возможность так оправдать собственную прошлую и будущую жестокость (“Я им мстю!”)? Может быть, заранее освобождает от каких-то затруднительных для тебя обязанностей перед другими (“А! Не до них!”)? Может, просто помогает ощущать себя “чистой над всей этой грязью”?

Кого не устраивает жить в дерьме ни в коем случае, научается открывать доброту мира.

Это требует мужества и таланта. Обнаруживать, что другие добрее тебя, - мучительно, но побуждает учиться доброте, расти.

“Такого с тобой не позволял никто!” Может быть, никто с тобой не отваживался быть самим собой? Подлаживались к тебе от страха потерять? Может быть, просто ты ему важна и он с тобой не играл?

Ведь тому юноше, с которого начался разговор, не пришло в голову простое: что никто его не обижал. Что девушке просто надо было к его другу. Что его романтический сценарий нравился ему, но не нужен был ей. Что за ним он скрывал свое неосознанное презрение к девушке с ее желанием живой мужской нежности. Прятал за красивым сценарием страх по-мужски опростоволоситься, страх физической несостоятельности и защитное презрение к “телу”: пресловутое -“дух выше!”1. Что обнаружь она свои влечения перед ним, он бы ее запрезирал. Он ей предлагал возвышенную ложь!

Может быть, и в твоем случае ему надо было уйти!

Были свои, не обязательно понятные тебе причины. И не нужно было ему объясняться, ни тем более оправдываться.

Может быть, ты не его хотела, ты “сама себя хотела”?. Собой занималась, а его выдумывала, как тот юноша девушку, в которой его интересовали... свои собственные стихи.

Может быть, ты потому и оскорбилась, что втайне стыдишься (тоже, как и тот юноша) и своих живых, не выдуманных, и его влечений, - а он это чувствовал.

И у тебя, и у юноши, с которого начался разговор, у всех нас всегда был, есть и будет, наверное, шанс, столкнувшись с не соответствующим нашему сценарию поведением другого, принять его как факт, как НЛО, как поведение инопланетянина. Чтобы, знакомясь со знакомыми, приобщаться к новым мирам.

А то мы, не умея ни с кем наладить контакты “здесь”, не понимая никого (никем здесь не интересуясь!) ощущаем себя одинокими, “как лайка в космосе”, и бежим в “контактеры”: начинаем чувствовать себя “понимающими” иные цивилизации, чужие миры. А в действительности, не в силах, как Нарцисс, оторваться от своего отражения. Просто проецируем[84] собственные сценарии и свое одиночество в кажущийся нам тогда близким космос. То есть находим и “там” только все тех же придуманных самих себя.

“Все мы стали людьми лишь в той мере, в какой людей любили и имели случай любить”[85].

Мне повезло, что еще студентом первых курсов я встретил того “абитуриента”. Тогда я решил, что никогда не стану выносить приговор женщине. Лучше оказаться нелепым, смешным, но оставаться с нею самим собой.

Ведь и тот писавший восторженные стихи юноша, может быть, и правда “дурак”? Он же хотел того же, что и его друг. Просто не дорос еще до открытия ее и себя живых.

Захваченный влечением, другой семнадцатилетний юноша взволнованно увлекал в рощу свою, как ему казалось, многоопытную (ей было двадцать три! года) наставницу. Он стал расстегивать ее блузку - и вдруг увидел метрах в тридцати другую пару.

Другие мужчина и женщина поднялись с травы. Она застёгивалась и оправляла юбку.

Юноша смутился. На лице его отразилась брезгливость. “Пошли отсюда!” - Позвал он, желая оберечь спутницу от этого, как ему казалось, стыдного зрелища. Он. хотел увести ее в глубь рощи.

Женщина, проследила его взгляд, сказала: “Пошли” -и, застегнув пуговицы на блузке, направилась... обратно в поселок.

Больше никогда и никуда она с ним не ходила. Ничего объяснять не стала. Наверное, поняла, что так же без благоговения он отнесся бы и к ней потом. Не дорос.

Этот юноша не был достаточно чист, чтобы женщина ему доверилась.

Когда у нас - и у мужчин, и у женщин - не сбываются надежды, когда жизнь ставит нам “двойку”, когда, встречаясь с неизвестным, необходимым нам, но, казалось бы, вероломным (ломающим веру), мы выбираем отказ от общения -предпочитаем за двойку обидеться на учителя, - мы тем самым отказываемся от опыта, от развития, от психологического и нравственного[86], духовного роста.

Выбираем остановку в собственном развитии. Выбираем вечную незрелость в том круге проблем, где мы двойку не освоили и не исправили. Выбираем вечное незнакомство со знакомым (который иногда уже родственник).

Желаю тебе отваги принимать и исправлять двойки - поминутного роста!

Доброго дня!


Дети замуж не выходят! Но...


С добрым утром!

Говорят, погода непредсказуема, как семейная жизнь. А я думаю, что семейную жизнь, как и всякие отношения людей, очень даже можно прогнозировать.

Можешь попробовать!

Кстати, сегодня пятница. В Самаре - день свадеб.

Взгляни на молодоженов, держа в уме три вопроса[87]:

1. Кого в ссоре каждый из них ощущает добрее (себя или другого)?

2. Кого - ранимее?

3. Чьи (свои или чужие) обязанности помнит в первую очередь?

Вспомни: маленькие дети в ссорах обижаются на другого (помнят его обязанности), жалеют себя (ощущают себя ранимее) и уверены, что тот, с кем они ссорятся, злей (добрее считают себя).

Если и он и она относятся друг к другу, как эти дети (такое называется ИНФАНТИЛИЗМ[88]), - беда!

Постоянно настороженные в ожидании злого умысла, оба будут беречься друг от друга, ранить, копить обиды и придираться друг к другу. Следить, чтоб другому, упаси боже, не было лучше, чем ему. Как в одной детской стране следили, чтобы не было богатых. Будут жить друг с другом, как с врагом.

Прогноз будущего такой страны и отношений этих двоих весьма пессимистичен. Если не спохватятся и не научатся укрывать общим одеялом и другого.

Я консультировал будущих молодоженов во Дворце бракосочетаний.

Инициаторами консультаций обычно являлись невесты. Они бывали озабоченнее, встревоженнее и более дельно вели себя во время наших встреч.

Юноши чаще пребывали в эйфории - у них вопросов “не было”. Тогда вопросы приходилось задавать мне.

Спрашивал У НЕГО: “Что любит она?” У НЕЕ: “Что любит он?”.

“Меня!” - отвечали и тот и другая.

Как правило - больше почти ничего не знали о нуждах друг друга.

“Знаете ли вы, какие обязанности у мужчины в браке?” -спрашивал я невест. Те знали.

“Какие обязанности женщины в. семье?” - спрашивал у юношей. Те тоже знали.

“Можете ли вы полностью выполнить эти обязанности?” - задавал я вопрос каждому.

Оказывалось, что ни он, ни она - не могли.

Открытие, что, влюбленные в собственные чувства, они мало что успели узнать друг о друге и что рассчитывать на обязанности другого (“стань таким, как я хочу”) не приходится, - такое открытие у одних невест вызывало возмущение: “Что ж, ему и пить позволить?!”. Они предпочитали “надеяться на совесть” будущего мужа.

Других это открытие подводило к вопросу: если нельзя надеяться на обязанности супруга - то на что же?!

Некоторые догадывались: чтобы строить отношения, надо знакомиться с другим, находить свои, индивидуальные средства помочь себе и супругу осуществлять его семейную роль (то, что до этого каждый из них считал обязанностями другого).

Через многие годы меня встречают на улице словами благодарности взрослые, незнакомые мне женщины. Оказывается, это те бывшие невесты.

Когда я спрашиваю, что, собственно, они взяли из консультации, почти все отвечают: что “надеяться в семье можно только на себя!” и что это им помогает в любых кризисах.

Те же, кто тогда рассчитывал только на обязанности, “на совесть” другого, ко мне обращаются только в качестве пациентов. Чаще - разочарованными либо в жизни, либо в себе.

Если инфантильно ведет себя в браке только один, а другой умеет угадывать доброту его намерений, беречь, сочувствуя его уязвимости, и догадываться, что другому осуществлять свои обязанности так же трудно - то у семьи появляется шанс.

И дай Бог тому, кто по-взрослому заботится, - не извериться, помня, как мучительно растерянно в этом взрослом мире ребенку.

Иногда на. высоте скандала с любимой женщиной, наговорив ей кучу самых обидных слов, пугаясь, спохватываешься, что она и в самом деле может в эти злые слова поверить. И вдруг останавливаешься, чтобы ей сказать:

- Я сам выбирал свою женщину. Я благодарен жизни и случаю за то, что ты есть. И, помри я сейчас - никаких претензий к тебе у меня нету!

В самом деле, у любящих мужчин к женщинам может быть только одна претензия: что те (женщины) недостаточно бережны с собой и часто много делают для того, чтобы испортить себе жизнь!

Но вот в кабинет пришли сразу несколько молодых женщин, безвременно потерявших молодых мужей. И тогда в психотерапевтической группе возник вопрос.

В чем действительное мужество и доброта мужчины, мужа? В том, чтобы каждоминутно, оберегая женщину от тревог и волнений, беречь ее от себя - сдерживать всяческие собственные эгоистические проявления - и потом, не выдержав, умереть от инфаркта, оставив ее одну?

Или в том, чтобы, “тряся, как грушу”, жить с ней выпрямленным, трудным, какой есть, - но выжить и беречь ее?

Кто-то сказал, что женщина, как маленький ребенок, нуждается в защите и поддержке больше, чем в спокойствии.

Если для обоих другой - добрее (то есть равный), ранимее (кто же знает чужие раны?!), то оба несут, что необходимо нести им, и не имеют времени и желания подглядывать за другим.

Если оба ведут себя не как дети — за похвалу, а взрослыми хозяевами своих обстоятельств, которые заботятся об этом мире, о себе и другом в нем, если обоим - другой важнее себя, то, может быть, это уже не подростковая влюбленность[89], а любовь.

Только выйдя из подросткового “комплекса различия” в юношеское удивление неизвестным миром нам подобных, мы делаем любые проблемы отношений разрешимыми. Готовы к общению - к любви.

Дети замуж не выходят. Как часто, к сожалению, замуж выходят и женятся - дети!

Заканчивая разговор о прогнозах, в эту свадебную пятницу я желаю молодым в первое пятилетие супружества хотя бы немножко познакомиться друг с другом! Чтобы не причинять друг другу боли нечаянно!

Желаю вам заботиться друг о друге!

Уметь угадать доброту другого (большую, чем твоя)!

Догадаться, что ему труднее (своя-то ноша не тянет)!

И помнить всегда только свои обязанности!


Когда зеркало не отражает тебя


С добрым утром!

Кто бы ты пи был - врач, учитель, водитель автобуса, общественный деятель, продавец, милиционер - весь день -на людях: общение, общение, общение... Как ты устал от него!

Мы так часто пытаемся избегать общения, опасаясь, что оно сделает нас больными!

Сегодня я хочу попробовать разобраться в этом вопросе.

Кто меньше и последним устает от общения?

Может быть - равнодушный? Тот, кто старается ни во что не вникать, “не принимать близко к сердцу” - не нервничать или просто не умеет сочувствовать[90]?

Может быть - агрессивный[91]? Кто хочет каждого научить, переделать на свой лад, подчинить?

А может быть, меньше всех устает от людей тот, кто с каждым сопереживает, участвует в каждом, кому за всех больно - сочувствующий (чувствующий вместе)? Как думаешь ты?

От ответа зависит стратегия всего твоего поведения.

Я задавал такой вопрос многим.

Удивительно, но мне очень часто отвечали, что меньше всех устанет равнодушный[92]: “чего ему сделается!”, а больше всех — сочувствующий: “он на всех себя тратит!”.

Ты уже знаешь: непонимание мотивов поведения окружающих и от этого слепое “оберегание” себя от них - всегда невпопад - гораздо сильнее изматывает тебя и оскорбляет других - вызывает ответную агрессию[93].

Но надо не упускать из виду, что общение[94] - это не только и не столько словесный обмен информацией, сколько и, прежде всего, ЭМОЦИОНАЛЬНЫЙ ДИАЛОГ - прямой обмен состояниями, настроениями, тонусом.

Мы с тобой - стайные животные.

Эмоции, состояние одного передаются в стае всем, чувствуются каждым. С этим механизмом чувствования чужой эмоции рождаются все млекопитающие. И человек в том числе.

Откликается, как кликнешь! Из этого правила в эмоциональных отношениях людей, как и в стае животных, нет исключений.

Ты уже знаешь, что наши эмоциональные состояния существуют, как погода, независимо от того, сознаем мы их или нет.

Поэтому, если ты умеешь замечать свои эмоциональные состояния, то сможешь не только чувствовать, но и с большой степенью вероятности понимать эмоциональные состояния другого.

Если же ты плохо ориентируешься в своих собственных состояниях, то тем самым лишаешь себя инструмента, с помощью которого сумел бы разобраться в подлинных чувствах тех, с кем общаешься.

Я многие годы консультировал пациентов косметологи-ческой лечебницы. Это часто одинокие люди, не умеющие устроить свою личную жизнь, сетующие на то, что их никто не любит, и связывающие эту “нелюбовь” к ним со своими действительными или мнимыми физическими дефектами.

Попытка вместе с этими очень разными людьми анализировать их отношение к тем, чьей любви они хотели бы, практически всегда приводила к открытию, что сами они ко всем относятся “никак”: просто не знают своего отношения. Добиваются небезразличия и любви от тех, кого как людей просто не заметили, не знают.

Когда удавалось обратить внимание некоторых из этих “отверженных” на их собственное отношение к другим и когда они отдавали себе отчет в своем глубоком равнодушии почти ко всем[95], то начинали понимать естественность ответного равнодушия. Переставали связывать его со своим физическим дефектом.

“Дефект” терял значимость. Люди обретали свободу выбирать тех, кто для них существен, и идти им навстречу.

Потом бывали и свадьбы, и разводы, - но ни то, ни другое уже не было связано (ни в сознании этих людей, ни объективно) ни с формой носа, ни с характером волосяного покрова, ни с косоглазием, ни с “изъянами” фигуры...

Другой человек в эмоциональном диалоге - наше эхо. Эмоция, посланная гобой в “стаю” (это всякое твое эмоциональное состояние), возвращается к тебе усиленная всеми, кого она коснулась.

Послал участие - получил отношение (то, чего всем нам больше всего не хватает, что нас больше всего греет, наполняет силами).

Послал агрессию[96] - ...

Учителя, как правило, постоянно пребывают в самых напряженных эмоциональных отношениях: с классом, друг с другом, с родителями учеников.

Парадокс в том, что, не сознавая того, они, в конце концов, начинают испытывать потребность в такой напряженности, без нее уже не могут. Там, где эмоциональной напряженности не хватает, продуцируют, опять же неосознанно, тонизирующие их конфликты.

Недавно в экскурсионном автобусе я оказался свидетелем, как учительница - из самых лучших побуждений - наставляла на путь истинный своих попутчиков. Говорила она, в общем-то, правильные слова, но люди ехали отдыхать, а не слушать назидания. Какая-то женщина не выдержала, одернула эту поборницу правил. Та обиделась. Отдых на несколько часов был испорчен всем.

Если тебе плохо откликнулось, значит, “не то” послал.

Не отдавая себе отчета в собственных эмоциональных состояниях, ты не отвечаешь за то, что посылаешь, не готов к ответному реагированию - и становишься беззащитным.

Наша эмоция - это не то, что мы думаем о своих чувствах, не то, что говорим и изображаем на лице.

Наша эмоция - это то, что мы действительно переживаем в реальном реагировании на реальные обстоятельства. И еще это-то, что чувствуют и на что реагируют другие.

Именно поэтому нередко получается такое.

Она ему: “Кушай, милый!” - а он слышит: “Чтоб ты подавился!”.

Он ей: “Здравствуй, дорогая!” - а она слышит: “Век бы тебя не видеть!".

Потому и говорят: “сладкоречивый садист”, “добрый ворчун”. “Не бойся того, кто в гневе кричит, - бойся того, кто в гневе молчит”.

Вернемся к вопросу о том, что мы получаем в ответ на наше эмоциональное реагирование.

Уже говорилось: адресованное внимание вызывает наибольшую ответную теплоту!

А вот на агрессию часть людей реагирует особо.

Казалось бы, странно реагируют те, кто плохо отдает себе отчет в своих и чужих естественных - не показных чувствах.

Это обычно люди, выросшие в среде, где чувства всегда выражались преувеличенно - по-истерически[97]. Где за чувства, если это не явная агрессия, выдавали утрированную демонстрацию их внешних признаков. А за демонстрацией невольно или виновато маскировали действительное или мнимое неумение сочувствовать.

Для людей, воспитанных в таких условиях, перепутаны эмоциональные ориентиры, и агрессия - единственное вызывающее доверие, сознаваемое отношение к ним. Она их греет и радует достоверностью и.небезразличием к ним. Эти люди на агрессию реагируют положительным чувством.

Это в школе - те самые мальчишки,, которые изводят - “спокойного” учителя своими каверзами, и те девочки, которые успокаиваются только тогда, когда раздосадовали “скромную” учительницу вызывающим нарядом, позой, манерами.

Оказывается, самое невыносимое для людей отношение, -когда их не замечают!

Представь.

Ты смотришься в зеркало. А в зеркале... нет твоего отражения!

Хорошо, если зеркало - не настоящее. Можно улыбнуться и выбросить подделку.

А если - настоящее?!

Значит - ты... с ума сошел?!

Или тебя действительно нет?!

Ужас!

Дай бог, чтобы зеркало - не настоящее!

За жизнь мы коротко общаемся с очень ограниченным числом людей. По ним складываем представление о людях вообще.

Каждый другой человек, особенно близкий, для нас -полпред (полномочный представитель) человечества - всех людей. Каждый - зеркало, говорящее нам, кто мы для людей, какие мы и насколько нужны людям.

Когда другой нас не замечает - игнорирует, мы рискуем потерять себя.

Игнорирование такое имеет разные и чаще вовсе не очевидные формы.

“Не бери в голову!" - весело подбадривает ничего не знающий о пас, равнодушный к нам приятель, - “Давай повеселимся! Время хорошо проведем!”

Понимающий только свои правила муж верит, что у жены, которую он затиранил заботой, “трудный характер”.

Мать, не любящая мужа, считает, что похожий на отца ребенок - “странен".

Близкие, которые верят, что вернувшийся из Чечни офицер “стал психопатом”, а не что они со своим восприятием мира: “все как у людей!”, гуртом глумятся над ним.

Зацацкивающая ребенка бабка. Семья, от которой сын сбегает в тоталитарную секту или в наркоманы. Диктатор-отец и “добрая для всех” мама, от которых дочь бросается,как в спасительный омут, заму ж зажигало. Все они не замечают ни себя, пи близких.

Ты тоже для каждого - его зеркало - представитель всего человечества!

Быть никому не нужным, всеми отвергнутым - для человека страшно, мучительно - крах.

Другой человек - наше зеркало. Чувствуя, что он к нам никак не относится, мы оказываемся перед той же дилеммой, что и перед не отражающим нас зеркалом.

Либо “разбить зеркало”. Либо поверить, что нас нет.

Первое - “разбить зеркало”. Протестовать против игнорирующего нас отношения. Обесценить в своих глазах того, кто к нам не относится. Уйти в работу, в драку, в болезнь, к признающим тебя - “отражающим в зеркале” людям. Уйти совсем! Из жизни или в жизнь с теми, кто тебя любит!

Первое - нетрудно, когда другой, кто нас игнорирует, для нас не дорог. Мы отказываемся от него.

А если это мать, отец, любимая женщина, муж, человек, к которому мы привязаны? Как отказаться от их отношения?! И тогда...

Второе - поверить, что нас нет! Но это - тягчайшее потрясение, медленная и скрытая пытка.

Для незамечаемого ребенка это - подавленность, у год ли во безликое или обращающее внимание - вызывающее, “протестное” поведение, частые болезни, наркомании.

Для незамечаемой “положительным” мужем (“все для нее!” )жены - неосознанные попытки обратить на себя внимание любым задевающим мужа поведением, болезни, ощущение своего ничтожества, пьянство, человеческая деградация.

Для незамечаемого инфантильной женщиной мужа это -или попытки “показать себя”: карьеризм, погоня за деньгами, стремление к власти - или то же “беспричинное пьянство.

Для всех это - явная или скрытая депрессия, со всеми ее телесными и поведенческими проявлениями.

Игнорирование - самое невыносимое для людей отношение и вызывает самую большую ответную агрессию.

Теперь становится ясным, что самая большая “нагрузка” в общении обрушивается на равнодушного. Он получает самую большую агрессию в ответ. Кроме того, “не отражая” никого, он не в состоянии почувствовать себя отраженным, подавлен, уничтожен всеобщим “неотражением”. Ему не в ком черпать силы. Будучи в общении “вампиром”, он не присваивает того, что отнимает.

На агрессивного “нагрузка” - меньше. Часть людей отвечают ему тем же. Зато многие (не замечающие спокойного отношения) реагируют на него успокоением - чувствуют его живую заинтересованность.

А человек, сочувствующий с каждым, получает многократно усиленную и прибавляющую ему силы ответную теплоту. Он меньше всего теряет и больше всех приобретает в эмоциональных отношениях. Черпает силы там, где их тратит.

Но вот еще одна незадача.

Тот же равнодушный учитель чаще всего верит, что он своим равнодушием защищен, что ничего плохого он ученикам и их родителям не делал. Равнодушная жена очень часто хлопочет от зари до зари, а равнодушный муж приносит домой большую зарплату. И все они никак не могут понять, почему им “за их добро” платят агрессией.

Агрессивный - чаще готов к ответной агрессии, потому что чаще сознает - свою.

При всех трех подходах, чем больше сознаешь, что посылаешь, тем больше готов к ответному реагированию и успешнее можешь управлять эмоциональным диалогом.

Чуткий человек о том, что послал, судит не по своим намерениям, а по ответу партнера - по результатам. Интересно, что он не только больше всех получает сил в общении, но и быстрее других приобщается к чужому жизненному опыту[98], черпая в нем мудрость и здоровье.

Воспитатели, педагоги, врачи, администраторы - все мы, кто по своей профессии хоть в чем-то пытается изменить других, обычно действуем из самых высоких побуждений, считаем свои чувства и дела добрыми.

Ответная реакция на такие наши попытки “улучшить мир”, естественно, будет агрессивной (и только потом, иногда, -благодарной)!

Ученик не благодарит за двойку. Обладатель больного зуба хватает дантиста за руку. Подчиненный противится новшествам. А клиент психотерапевта долго еще всех, кто сообщил ему, что “король-то - голый!”, подозревает в жестокости. ..

Если мы понимаем, что наше “доброе вмешательство” в чужие дела - агрессивно по сути, то и не ждем другого ответа. Готовы к “неблагодарности” за наши нелегкие для других усилия. Если мы своей агрессивности не сознаем, то и сами обижены на “всеобщую несправедливость”.

Если ты в общении устаешь и получаешь не то, что хотел, - разберись, обрати внимание на свои ощущения: может быть, именно ты этим заражаешь других?

Можно, конечно, пытаться беречься и систематически разряжаться:

- взвинтил класс и - в кабинет эмоциональной разгрузки:

- измучил жену и - в кабинет эмоциональной разгрузки;

- обидел всех в автобусе и - в кабинет эмоциональной разгрузки...

Но можно посылать в общении то, что хочешь получить в ответ.

Если мир природы и людей не враг твой, а создатель, если он поминутно формирует тебя, - то чего от него бегать? Набирайся в эмоциональном диалоге сил там и от тех, где и на кого их тратишь.

Доброго тебе эха! Прислушайся к нему. Пусть оно наполняет тебя силами.

Ведь откликается, как кликнешь!


Подвиг быть счастливой


Доброе утро!

Доброе утро, молодая мама!

Все - еще непривычно тебе.

Непривычно смотреть на ребенка. Непривычно догадываться, что и встречи с его папой, и свадьба - не сон, не понарошку, что теперь все - как-то иначе, всерьез.

Медленно начинаешь привыкать к наново поменявшим твою жизнь потрясениям зачатия, беременности и родов.

По-новому ощущаешь себя. Иным видится все вокруг.

Осваиваешься с Новым состоянием, статусом, бытом. Словно вспоминаешь о себе (хотя, надеюсь, чувство реальности и правды никогда не давало тебе потеряться: ты же одна у себя!).

Подспудно или осознанно, вольно или невольно выбираешь себя будущую.

Вернуться ли к вчерашним играм, играть в ушедшее детство?.. Или, как прислушивалась к шевелению плода в твоем теле, прислушиваться к себе новой, завтрашней, незнакомой? Какую строить?

Кормишь грудью своего малыша - и иногда нет-нет да и выплывет смутная забота:

“Кем-то он вырастет? Каким?”.

Не верится, что все люди вокруг тебя были когда-то такими же: беззащитными и беспомощными младенцами. Такие теперь все разные!

А ведь всего - две части, две половины человечества. Каждая - словно изнутри чем-то объединена.

Одна половина - счастливые.

Вторая, - вечные мученики - несчастливые.

Кого больше? К какой половине людей относится твой папа? Твоя мама? Брат? Твой муж? Друзья? Приятели? Соседи? Сотрудники? Одноклассники?

Каких, все-таки, больше?

Кто из кого вырос?

Как это получается? Один и в воде не тонет, и в огне не горит. В бедах (сколько их у него было!) закаляется, мужает. И люди к нему тянутся: рядом с ним надежно. Кто говорит: “В рубашке родился!”. Кто - что “Бог доброго бережет!”. А иные, хоть у него вроде не броский ум (и в шахматы, и в карты играет средненько), назовут его - мудрым.

Почему другой - словно в постоянном состязании - в борьбе? Везде победил. Всем доказал. Всюду - первый. А жизнь у него: то ли - “восхождение на крест”, то ли - пыль в глаза (“все есть”, а одиноко и пусто. - остановиться страшно!). Холодно ему среди людей. Да и те с ним - только в праздники, да по делу, а в беде - из вежливости. И ум-то у него, похоже, бесполезный. Глупый - не глупый, а приглядеться, -ум такой, как женские сережки, как украшение напоказ. И другим - не в пользу. И себе - во вред. Победительный неудачник какой-то!

Почему так получается?

Где, как, кем закладывается основа всех будущих интуитивных (на вкус!) выборов? Между счастливым и мученическим, настоящим и мнимым, красотой и красивостью, между “быть” и “казаться”, жизнью и нежитью?

Сегодня я хочу сказать только несколько слов о тех глубинных определителях будущего- “судьбы” человека, которые формируют его вкус.

Они складываются в самом начале его жизни - и пока еще зависят от тебя, мама!

Может быть., эти размышления окажутся тебе полезными в выборе себя новой. В выборе того, что в себе беречь и пестовать.

Молодая мама, ты первый человек, с которым встречается в этом мире твой ребенок.

На многие месяцы весь мир для него - ты.

По твоему запаху он сложит свое отношение к запахам человеческого тела. Ведь наши состояния - страх, радость, спокойствие - пахнут. Пахнут даже характеры. Твои запахи станут любимыми, их он будет ощущать нормой. Не сознавая того, их будет искать всю жизнь. Таким запахам будет доверять. Иные - будут.требовать изучения.

Твои прикосновения станут для него эталоном. Всякие иные троганья будут настораживать, казаться неестественными, даже пугать.

Тон твоего голоса, ритм, темп станут не только его манерой, но и камертоном, по которому он будет различать настоящее и фальшивое, злое и доброе.

Ребенок обонянием, мышечным чувством (тонусом), ушами, глазами - всеми ощущениями - запечатлевает твою походку, манеру - твою повадку. Они станут его вкусом, определят направленность его мышления и характер понимания.

По тебе, мама, а лишь потом, и. только с твоего эмоционального благословения - по папе (а там уж и по другим людям) малыш на никому не видном, досознательном уровне сложит свой интуитивный образ подлинного, естественного, истинного - образ правды.

Я видел эту будущую маму на седьмом месяце беременности. Она светилась теплом доверительной доброты и разделенного счастья.

Мне она заполнилась еще и по контрасту.

Я тогда только что отмучился смотреть, как сверхозабоченная руководитель детского хора выталкивала на сцену вышколенных и запуганных ею детишек. Хор - руки по швам, напряженные лица, невидящие глаза - правильно выпевал музыкальный текст, но это действо воспринималось издевательством над детьми и слушателями.

Я был взбешен.

И вдруг на сцену выбежали малыши из следующего хора. Они с интересом рассматривали пас, сидящих в зале, на “взрослой” сцене двигались, как на собственной игровой площадке, и пели, как играли: видимо - с огромным удовольствием. Им было тепло и легко, как под маминым крылом.

Руководила этим хором та светящаяся в беременности учительница - будущая мама.

Ее сын и дочь росли и выросли с удивительным чувством меры. У них всегда было какое-то обостренное ощущение людской доброты. Они, как молодые животные, всегда избегали людей манерных, неестественных, злых. Казалось чудом: им везло на добрых людей. Вокруг них, как и рядом с их мамой, всегда встретишь талантливых, интересных, красивых.

Мама своей повадкой запрограммировала их счастливые выборы на всю жизнь.

Твоя свободная, похожая на влюбленность в себя естественность уже теперь обеспечивает будущее здоровье твоего дитя: его раскрепощенность, ясность ориентиров, приспособленность к обстоятельствам, к миру - его свободу.

Всюду, где ты бы изменила себе: своему запаху, цвету, вкусу - ты бы запутала своего ребенка, будущего человека. Подменила бы для него эти действительные ориентиры поддельными. Очень усложнила бы его жизнь.

Эта мама еще в школе пользовалась успехом у старшеклассников. На сверстников демонстративно не обращала внимания. Становясь старше, сознательно воспитывала в себе всегдашнюю подтянутость, собранность, умение подать себя. Никогда не позволяла обстоятельствам застать ее врасплох. Прическами она умела скрыть, что ей очень не нравились ее волосы.

С дочерью, которой она хотела гордиться, вела себя в соответствии со своими представлениями о важности самодисциплины: сдержанно, почти холодно.

Предметом особой гордости матери были замечательные, “не как у нее", волосы дочери. С младенчества девочки мама всегда сама их расчесывала, ревниво ухаживала за ними.

Дочь училась в престижной школе с преподаванием на иностранном языке и была задавакой в компании молодых людей, так же, как она, куражащихся друг перед другом. Дочь выросла внешне высокомерной “гордячкой” и ощущала себя не такой, как другие. Волосы для нее были ее главным преимуществом, словно билетом на все жизненные блага.

В шестнадцать лет эта девушка оказалась весьма за жатой, не уверенной в себе, не имеющей внутренней опоры, то есть (если говорить языком физиологии) ~ в состоянии тягостного и долгого дистресса.

Однажды обнаружив на расческе клок своих волос (в дистрессовых состояниях организм, во-первых, отказывается от лишнего белка), девочка испугалась, что они выпадут. Ощутила себя принцессой, превращающейся в нищенку, и едва не покончила с собой.

Мама не любила себя. Дочка вообще не догадывается о том, что не она - для ее достоинств, а ее достоинства - для нее. Не знает, что может быть любима ни за что.

Другая мама была тоже энергична. Считала себя независимой, в мужчинах не нуждающейся. С отцом ребенка разошлась уже во время беременности - “больше он мне был не нужен!”. Воспитывала сына одна.

Равнодушие к мужчинам не мешало ей быть кокетливой. У нее всегда были очень яркий макияж и острые духи...

Сын вырос внешне интересным, способным, победительным человеком. В спорте, учебе, работе, делах, мужских общениях ему сопутствует успех.

“Не везет” ему только с женщинами. Ему нравятся яркие, пользующиеся духами с острым запахом, резкие, кокетливые “победительницы сердец”. Он им тоже правится. Но после фазы успешного знакомства, пылкой влюбленности женщины по неизвестным ему причинам всегда уходят... Либо обманывают его, почему-то все время пытаясь обольстить его же друзей.

Ничего не зная о внутренней жизни мамы, привыкший видеть только ее эффектную маску, он не знает, что в действительности сам не замечает женщин, с их болью, характером, судьбой...

Не показавшая ему себя мама на всю жизнь скрыла от него всех женщин.

Молодая мама! Я думаю, что заразить можно только тем, что имеешь. Когда женщине плохо - плохо ее сыну, ее дочке, плохо ее мужчине. Всем плохо! Все злы и готовы друг с другом передраться.

Если женщина счастлива - хорошо ее сыну, ее дочери, ее мужчине, хорошо Родине.

Молодая мама!

Я думаю, от тебя требуется совершить единственный подвиг: научиться стать и быть счастливой.

Люби себя, доверяй себе. Каждый миг делай себе что-нибудь желанное. Попробуй жить так, чтобы тебе в любых трудностях и бедах было хорошо. Этим ты и “заразишь” своего ребенка.

Естественности тебе!


Чем хочешь, тем и думай


Доброе утро!

Но сегодня тебя разбудили телефонным звонком и сломали все твои планы. В трубке извинялись, на кого-то ссылались, оправдывались, объясняли... Надоело! Человек сделал тебе пакость,- а потом сам плачет и у тебя же просит сочувствия!

Нас никакие оправдания - объяснения не интересуют, когда отказывают нам. Нам от врача нужна - медицинская помощь, от учителя - знания, от повара - приготовленная еда. Ото всех - результат, а не разглагольствования о причинах его отсутствия[99].

Но сам ты - так часто и убежденно оправдываешься! Почему так?

Чтобы разобраться, прислушаемся к частым обыденным разговорам.

Два учителя. Один говорит о реальных учениках, конкретном содержании предмета и о том, как лучше донести его до них. Другой сетует на сложность предмета, пороки учеников (все это изменить должен кто-то - не он), невнимание правительства. Послушать его - обучение вообще невозможно. Один врач жалуется на нерадивость медсестер, недостаток медикаментов и несовершенство нашей медицины. Другой старается помочь пациенту в том месте и в том времени, в каких живет, во что бы то ни стало. Тысячу лет назад у врача тоже были основания сетовать на ограниченность средств, но Авиценна в 998 году врачевал успешно - и без сегодняшнего оснащения.

Одни ищут выходы и решения, другие - повод для отказа от действий и виноватых в неудачах.

Одни дело делают, другие объясняют, почему его невозможно сделать.

Одни совершенствуются в делании, другие учатся убедительнее оправдываться и других виноватить! Мол, им помешали, а сами они не виноваты и, значит, “штрафов” не заслуживают, и вообще - “хорошие”. На том и успокаиваются. Очевидно, для них главное - не практически полезный результат, а слыть хорошими.

Если мы на время забудем действительный возраст оправдывающихся - обвинителей, то с немалым удивлением узнаем в речах этих взрослых... знакомые интонации детей. Когда те (дети) оправдываются перед отцом, воспитателем, учителем или сваливают вину на товарища, ябедничают на кого-то маме, няне, даже винятся, - но все с одной целью: чтобы старшие их простили, вернули им свое расположение. А вместе с расположением - и заботу о них.

Оказывается, эти взрослые застряли на детских фазах развития[100].

Дети ждут заботы о себе от других, а сами только играют в нее, учатся.

Ребенок до 5 лет ждет заботы от всех и просто потому, что он есть. Иначе по его мироощущению и не может быть.

Ребенок до 10 лет - чувствует, что может рассчитывать на заботу за то, что он послушный. К 10 годам он узнает, что, уличенный в неправильном поведении, рискует быть наказанным. Будет вынужден отказываться от своих притязаний, от заботы о нем, положенной ему в случае послушания. Должен исправляться! И...

С 10 до 12 лет - подросток сам становится обвинителем. Рассчитывает получить заботу и свободу за то, что он... “уличил” всех во лжи и вероломстве.

“Уличенные” (старшие и сверстники, и даже, младшие!) должны - по его ощущению - раскаяться. Понять, что они не вправе предъявлять какие бы то ни было требования к нему - сами неправильные! Боясь наказания, все должны были бы чуть только не полностью подчиниться ему. Упреждать, в раскаянии, любую его прихоть (да что с них, неразумных, спросишь!). Он же как обличитель освобождается от всяких обязательств и обязанностей автоматически!

Обвинение других становится для подростка оправданием себе!

Он не знает иного способа освобождения для себя, кроме порабощения другого - всех. Отсюда, я думаю, характерное именно для этого подросткового периода (до 12 лет) стремление к власти над себе подобными.

С 12 до 14 лет — основным “аргументом обвинения”, освобождающим подростка от обязанностей и дающим право на заботу о нем, становится то, что он “одинок, и никто его не понимает!”.

Как подросток после 10 лет ждет заботы о себе не за свои заслуги, а в ответ на его обвинение миру в том, что тот -несовершенен, так и обвиняющие других взрослые, как дети, обвинением оправдываются перед самими собой. Но заботы ждут от тех, кому адресовано обвинение. А это все, кто сам не объявил себя его врагом - врагом рода человеческого! Мир должен понять, что он (мир) плох, не выполняет своих обязанностей, должен исправиться - и ... заботиться!

Партнер, сотрудник, муж, жена, дети - все для них -няни, которые, простив дитя, обо всем позаботятся. Такой стереотип — привычка с детства.

В присутствии “няни” (то есть всех, кто - не враг) их инициатива парализована привычным ожиданием заботы.

Им не. надо видеть, понимать, продуктивно действовать. Достаточно только напоминать “няне” о себе и о... ее обязанностях!

Пришли учиться “психологии общения” взрослые, будущие психологи.

Идет “марафон” - многочасовой тренинг.

Естественно,- поначалу многие не понимают происходящего.

Но одни ждут поводыря сквозь лабиринт неизвестного. Не найдя, обижаются, сидят, дуясь, предлагают “музычку”, снимающую напряжение, включить. Идут перекусить. Как дети! Их “не поняли”, не разъяснили. Некоторые так и уходят с досадой и протестом.

Другие ищут способы вникнуть. Включаются. Делают открытия.

Но ведь жизнь - такой же непрерывный “марафон” - тренинг.

И семья, и профессия, и любые отношения - это: “пойди туда, не знаю, куда, принеси то, не знаю, что!”:

И всегда выбор. Либо включусь и открою новое. Либо надуюсь и буду “права качать”.

Не ощущая ничего, кроме чужих обязанностей (о нем заботиться), человек, и себя не ощущает. Не чувствует и не знает своих нужд. Не сознает, чего ему надо. Потому не может нужным воспользоваться, как... как дрессированная собачонка, которая сидит около мяса голодная.

Такую собачку описал замечательный самарский психотерапевт, мой учитель и друг - Евгений Николаевич Литвинов.

Кусок колбасы лежал на полу магазина.

Собачонка стояла над и “служила”.

Хозяина не было.

Она вставала. Падала. Снова поднималась на задние лапки...

Никто не подавал.

А сама - без хозяина, она взять не умела. Не знала. Забыла!.. Так ее выдрессировали!

Есть и, к сожалению, очень распространена такая же система воспитания, когда с ребенком воспитатели проделывают то же, что дрессировщики с этой дрессированной собачкой.

Когда инициативу, его самостоятельный поиск - не поощряют, наоборот, игнорируют - и тем подавляют.

Чтобы что угодно получить, малышу надо только уметь привлечь внимание. И, как дрессированной собачке, заслужить одобрение - понравиться.

Чтобы понравиться - сделать то, что нужно воспитателю-дрессировщику:

1. Вести себя “хорошо”, “правильно”, “разумно”, “скромно”, “нагло”... - как угодно, но не - как надо ему самому.

2. Солгать, что так (“хорошо”) себя и ведешь.

3. Оправдаться, что неправильно ведешь себя не по своей вине.

Ребенок и осваивает обращающее на себя внимание поведение напоказ - демонстративное поведение[101].

Когда ДЕМОНСТРАНТ[102] говорит и чувствует: “я хочу!” -это значит, что в этих обстоятельствах так хотеть - “правильно” с точки зрения его ПРОШЛЫХ ОДОБРЯЮЩИХ[103] (руководящих им теперь как бы изнутри).

Единственная его потребность - ПОТРЕБНОСТЬ В ОДОБРЕНИИ[104].

Средство - ДЕМОНСТРАТИВНОЕ ПОВЕДЕНИЕ.

НЕОДОБРЕНИЕ[105] грозит отказом ему во всем - самая страшная угроза.

Поэтому он так трудно присваивает свой же опыт. Трудно постигает все, что, по его ощущению, может характеризовать его как человека, в чем он действительно некомпетентен. Это, во-первых, - он сам(!). В отличие от открытого опыту[106] или психологически зрелого[107] человека, для которого обнаружение своего незнания или неумения всякий раз открывает новую дверь к успеху, знанию, росту, для демонстранта любое сообщение о его некомпетентности означает НЕОДОБРЕНИЕ.

Такая информация невыносима ему, он дискредитирует ее для себя, обесценивает раньше, чем понимает, и поэтому пользоваться ею для роста не может. Не замечая, не исправляет дефектов, не устраняет пробелов в знании и поведении. Его мозги тренируются не видеть, не слышать, не чувствовать не понимать - тренируются спасать его от угрозы неодобрения “слепотой и глухотой”, застарелым неведением.

Помните всегда раздраженного, ко всем придирающегося подростка, всеми тяготящегося и ждущего ото всех ласки. В ответ на любое замечание он обрушивает на вас обвал оправданий или... обвинений. И заключает выводом:

- Не любите вы меня! Уйду я от вас! - Как в том анекдоте, где муж говорит жене:

- Милая, ты не. права.

- Ах, так?! Я - не права! Значит, я вру?.. Значит, я брешу?.. Значит, я - собака?.. Значит, я - сука? Мама, он меня проституткой обозвал!!!

Демонстрант на ошибках не учится - он их заучивает! Стареет, но не взрослеет.

Передо мной взрослая “девочка”. Она снова и снова объясняет, что все поняла, что во всем виновата она, а не другие, что никто ничего не был ей должен. Что плохая она, а не они.

И ждет от меня похвалы за ее признание. Она и удивлена и обижена: мол, она все правильно поняла, во всем призналась - так почему же ей сразу не становится лучше?! Улучшения она ждет от меня с похвалой.

Сделав из меня одобряющего[108], она причину всех бед теперь видит во мне.

В том, что она, как ей кажется, в чем-то не убедила меня, и я не соглашаюсь “дать ей здоровье”.

Ничего в жизни, в отношениях с “ними” она не изменила, да и не готовится менять. Жизнь в этом контексте - не ее реальность.

Детская позиция обслуживаемого проявляется неосознанным ожиданием постоянного, комфорта, физического и душевного. Требованием праздника (“праздника хочется!”), который обязаны обеспечить другие - все.

...Подаренный “праздник и комфорт” не вызывают благодарности ни к кому (и праздник, и комфорт сами же собой разумеются!).

Зато дискомфорт - любое огорчение - переживаются как грабеж и чья-то злокозненность - вина. Обида на весь мир!

“Надутость” - главный укор “ОДОБРЯЮЩЕМУ”.

По неосознанному, но привычному ожиданию “девочки” я и все - все, лишенные теперь уже ее одобрения (она недовольна!), от этого застыдимся и о ней позаботимся.

Во взрослой жизни то, что ты “хороший”, и одобрение не освобождают тебя от необходимости все свои проблемы разворашивать самому.

- Что же, так нас никто и не подстрахует, что ли? Это несправедливо! Нас не так учили! - возопил однажды на приеме мужчина лет за пятьдесят. - Я свое дело делаю, -а благодарность какая? Почему это обо мне некому позабо шиться? А жена, а мать, а дети, а вы (врачи)?! А президент?!... К слову, сам он о президенте не заботится!

А, собственно, кто за него в его бедах может разобраться? Кто за него поймет, почему он в одни и те же ямы, как заговоренный, попадает? Кто за него может жить лучше и его проблемы решать?

На маму, папу, других, на правительство и президента надеются разве что дети!

Во взрослой жизни, кто бы ты ни был, заботишься о себе сам.

Тогда голодный видит, слышит, чувствует голодом. Им руководит запах жареной картошки и хлеба. Вкус ведет его к еде. Им, вкусом, он выбирает, отличает нужное от вредного. Он думает голодом.

Зрелый человек, во-первых, чувствует самого себя. Знает, чего хочет. Хотение направляет его поиск, мышление и выбор. Он нацелен нуждой на нужное. Он чем хочет, тем и думает.

Демонстрант, как артист, играющий самые красивые роли, никаких иных своих нужд, кроме достижения одобрения (аплодисментов), не удовлетворяет.

Живя по самым противоречивым сценариям (“правильного”, “красивого", “доброго”, “умного”, “наивного”, “достойного”, “наглого” и прочего “хорошего” поведения), он хочет тем, чем думает. Осуществляет желания, которых - у него нет!

Не обеспеченное никакой нуждой, кроме НУЖДЫ В ОДОБРЕНИИ, его поведение - слепо, усложнено (как выбор еды не на вкус, а по количеству калорий, белков и витаминов), утомительно - “мимоцельно”.

Итак, одним движет, влечет его и растит нужда, проистекающая из необходимости самообслуживания.

Другим - единственная ПОТРЕБНОСТЬ В ОДОБРЕНИИ для приобретения обслуги.

Он и она поженились и теперь из кожи вон доказывают друг другу, кто из них лучше. Но, увы, - не для того, чтобы другому сделать лучше, но чтобы тот “оценил”.

В результате каждый старается не заметить и обесценить хлопоты другого и продемонстрировать свои.

Еще в дверях она спешит сказать ему, что, несмотря Па занятость в институте и СТЭМе, успела сходить в магазины, приготовить обед.

Он, не слушая, ждет ее восторгов по поводу того, что, перегруженный диссертацией, сегодня сам починил краны на кухне.

Она обижена, что он не оценил ее хлопоты.

Он обижен на ее равнодушие к его “подвигу”.

Вместо благодарности, которая обязывает, каждый испытывает желание найти повод для обид и упрека другому, - чтобы сохранить право быть опекаемым.

У них есть выход. Высвободиться из детского сценария. Каждому прислушаться к себе. Самому узнавать, чего хочешь. Самому о себе и о другом заботиться. И не ждать обслуживания.

Хочу обратить внимание на то, что один и тот же человек:

- в одних случаях - ДЕМОНСТРАНТ, ищущий оправданий и виноватых - тогда и безуспешен;

- в других - открытый опыту хозяин положения и терпеть не может бессодержательного поведения демонстранта.

Супруги из нашего примера в своих делах - хорошие профессионалы. Поэтому и выбрали жить в работе. А не дома, где у них все - вопреки намерениям и ожиданиям.

В каждом из нас, в наших способах видеть, чувствовать, переживать и действовать есть не только ДЕМОНСТРАНТ, но и реалистически живущий, ОТКРЫТЫЙ ОПЫТУ практик.

И это дает ключ к решению проблемы.

Сравнивая в себе две “технологии”, мы можем поймать себя на ДЕМОНСТРАТИВНОСТИ[109].

Чаще и радикальнее заменять ее продуктивной технологией человека, внимательного к себе и к тем, с кем живет, с их реальными обстоятельствами. Способом жить того, кто занят тем, что он действительно любит!

Я желаю тебе поминутно изживать в себе раба, вечно стремящегося оправдаться неизвестно перед кем, добиться одобрения (неизвестно чьего!) и этим поиском ничьего одобрения загипнотизированного!

Желаю тебе свободы думать тем, чем хочешь!


Весна и “проклятые” вопросы


С добрым утром!

Весна. Солнце тает. Кожей чувствуешь, как соки бродят под корой одиноких деревьев.

И ты...

В зеркале видишь то королеву, то уродину. Хочется все переменить, сбежать, уехать... Ну, хоть бы с лекции удрать...

Мысли приходят искушающие и простые: ...и вообще, не зря ли ты “лучшие годы” тратишь на все эти книжки, этот факультет, этих друзей? Не продолжаешь ли прикидываться прилежной школьницей, только чтобы не тревожить родителей?..

... Спичка, догорев, обожгла пальцы... И эта так ярко вспыхивает и горит так уверенно (если прикрыть от ветра с Волги)... но тоже догорела ...

Не пойду больше в институт!.. Какой смысл во всем, если все равно все кончается! (Не буду поправлять шарф -пусть! Очень даже одухотворенно развевается. Жаль, нет Мартына: он бы щелкнул ...)

...Ноги замерзли. Простужусь и умру... Как все надоели!.. Ноют, ноют... или суетятся. Смысла нет!.. (Интересно, какие у них будут лица, когда узнают, что я умерла....) Брошу. Осенью поступлю на другой факультет.

Ветер в лицо... Да, в хор буду ходить. Буду заниматься, языком, теннисом и научусь гадать на картах...

Все кончается...

Одни строили храм, другие взорвали. Теперь будут восстанавливать - взорвут оперный театр. Какой смысл? Я буду верить, а они надсмеются. Я буду жить, а они сломают!.. Что остается? Одна пустота! Зачем тогда жить?!

(...Куда это я приехала? Так ведь додумаешься до чего угодно!)

Что я себя пугаю?.. Семьдесят лет боялись думать ... Не думать - за край съедешь...

...Послезавтра зачет. Не простит мне наша Равенна, что я ее семинар пропустила...

Дождик - это здорово! Без зонтика даже лучше... О чем это я? А да, о самоубийстве! Вертер у Гете - покончил, а сам он в 73 года - шестиадцатилетней предложение делал. Надо об этом подумать...

Если жизнь у меня одна, ради чего глаза от нее жмурить? Если нет смысла в жизни - это не значит, что есть смысл в смерти!

...Буду думать обо всем, о чем думается. Все это очень увлекательно. И, главное - можно ничего не делать.

Только жаль, зонтика нет! Дождик...

Весна!

Хочется закричать или затаиться, заплакать или запеть. Бродят гормоны. Хочется разрыдаться.

Наплыв ощущений, импульсов, чувств, мыслей, обычно подавляемых привычным стереотипом поведения[110], пробивается вместе с половодьем в неготовое к нему сознание[111].

“Весеннее” состояние... Да, таким оно чаще бывает у юных. Но и у вполне взрослых - тоже. Перед каждым из нас в какое-то время непременно встают мучительные, новые вопросы: как жить, для чего жить?

Это состояние, эти вопросы нас нередко страшат. И перед ними мы оказываемся в одиночестве.

Как нам тут быть? Что делать с собой?

Кто-то, пугаясь, казалось бы, предательских мыслей и незнакомых импульсов, убегает от них в деловую активность. Иногда навсегда уходит от личных своих проблем.

Кто-то, испугавшись разброда мыслей, начнет в голове -с ними бороться. А в действиях, как кролик в глотку к удаву, - сомнамбулически[112] будет следовать только импульсам, противным ему, будто мысли и чувства он обязан непременно воплощать... (Запутавшись в идеях, бросит он выбранный институт, родного человека, “из принципа” уйдет из родительского дома...) Или, избегая действий нужных, превратит переживания в навязчивость[113].

Третий будет щекотать себе нервы пикантностью существования на грани реальности.

Так все трое страхом[114] встречи с новыми проблемами (которые распахнула для них - в них - весна) отбросят себя назад, в детскую и подростковую имитацию взрослой жизни.

Ни на йоту не продвинутся в решении реальных проблем взрослого человека.

Как же быть? Как выйти из “весеннего” этого положения?

Для того, чтобы из какого угодно положения найти выход, надо прежде в это положение войти! Вглядеться, вслушаться, вчувствоваться. Понять его. Взять все нужное - даже из самых тягостных ситуаций!

Путь к выходу в том, чтобы в момент сомнений, пока нет ясности, осуществлять ДВЕ СТРАТЕГИИ[115].

1. Одну - в переживании.

2. Другую - в реальном поведении.

Та студентка, с чьей весенней растревоженности начался сегодняшний разговор, интуитивно ведет себя удивительно реалистически.

Думая о печальном (о бросании института, о разрыве с друзьями, о смерти, о самоубийстве), она не забывает о Мартыне с фотоаппаратом, о подготовке к зачету, о хоре и занятиях языком...

Из “сумасшедших” действий она позволила себе только сбежать с семинара на набережную...

В поведении - до прихода ясности - следует руководствоваться привычными для тебя, вчерашними принципами и уже взятыми на себя обязательствами. Поведением - управлять; делать, что делал.

Но в переживании при этом - ни на минуту не отмахиваться от своих сомнений и смятения. От нового, еще зыбкого взгляда на мир и на свои собственные действия и чувствования. Становиться внимательным свидетелем самого себя.

Завтра часть из сегодняшних впечатлений осыплется, как мишура.

Другую часть ты подвергнешь проверке действием - и многие впечатления не выдержат испытания.

Гы же знаешь, что твоя мама в подобных сомнениях на год оставляла институт. А папа однажды так долго тоже жег спички, что зачеты пришлось сдавать в сессию. Тем не менее, институты свои они оба окончили. И достаточно успешно!

Но еще какая-то часть переживаний станет твоим открытием. Тобой новой. Сделает твою личность. Твою жизнь. Твою свободу.

И такое тоже есть в твоем опыте. Помнишь, как ты боялась признаться себе в своем равнодушии[116] ко всем людям? К друзьям... ко всем, с кем любезничаешь... к папе... даже к маме!? Боялась признаться в том, что ты любишь их любовь, их интерес к себе, но не их.

Помнишь, как ты решилась перестать демонстрировать отсутствующее отношение - и была уверена, что потеряешь всех?!

Как неожиданно тебе стало легче: не надо было ничего изображать.

И им стало свободнее: не надо благодарить тебя за деланную доброту.

Помнишь, как отпали только ненужные связи? Как это сблизило тебя с близкими? И как ты обнаружила, что твое “равнодушие” оказалось достаточно глубоким избирательным отношением?

Весна принесла совершенно необходимые вопросы, на которые каждому надо отвечать самому. Потому что чужие, даже самые верные ответы - для тебя только не освоенная тобой, стесняющая тебя роль.

Попробую повторить за тобой некоторые из этих вопросов.

1. Что вернее: “просидеть” молодость “над книжками” или истратить ее на приключения удовольствий? Как совместить то и другое?

2. Где твое место? Как найти его? Страшно прожить чужую жизнь!

За свои ошибки ты готова отвечать! Обидно отвечать за чужие!

Может, надо все перепробовать?

3. Почему Добро - Добро?! А что - Зло?!.. В чем верность маме? В том, чтобы беречь ее, как больную, от волнений или -чтобы не обмануть ее, не уступить ей, - не пожертвовать собой ради ее покоя? В чем зависящее от тебя мамино счастье?

4. Что для тебя - Жизнь, а что Смерть? Как не потерять себя? Не предать любимых?

5. Не сходишь ли ты с ума?! Где отсчет? В чем вообще Смысл всего?

Ответ на последний вопрос[117] мог бы стать отправной точкой для всех других поисков.

Весна одаривает нас часто неточно поставленными, но совершенно необходимыми “проклятыми вопросами”.

Если они пришли, бегства от них нет. Нет пути назад! Попытка ухода - это всегда только остановка. Задержка твоего человеческого роста.

Само уважение, внимание к этим вопросам, терпение доживать до ответов уже есть твое решение вопросов на данный момент. Тогда все твое существо, даже без твоего ведома -интуитивно, решает твои проблемы, как компьютер продолжает работу, невидную на экране монитора.

В другую пору будут иные открытия и решения. И так всю жизнь. И это ты завещаешь детям.

Ответы здесь не придумываются, но открываются, постигаются[118]. Как вкус хлеба.

Пусть всю жизнь эти ответы будут новы и неожиданны, как нова и неожиданна жизнь.

Бесстрашия тебе!

Не потеряй своего дома


С добрым утром!

...А весна продолжаетсяI

Вчерашняя идея бросить институт уже потускнела. Сегодня - другие планы. Ты намерена стать самостоятельной!

Чтобы покончить с детством, решила уйти из дома. Когда “жизнь сделает тебя взрослой” - вернешься.

“И, пожалуйста, не надо иронизировать! Птицы ведь выбрасывают птенцов из гнезда, чтоб летали!”

Весна будоражит. Воскрешает смутные импульсы.

Проверять реалистичность[119] собственных идей жизнью стоит бережно к себе. Чтобы и от необходимого не отступиться, и не напугать себя последствиями твоих выборов[120].

...Эта моя пациентка была раскованна, как арлекин, у которого вместо лица маска. Всегда “в работе” и всегда “перед публикой”. Даже наедине с собой.

Плакала она редко. Для людей и для себя делала вид, что у нее “все есть". Деньги, жилье,. сын. Поклонники, “когда надо”. “Добрые отношения” с бывшими мужьями.

Всегда отличница, она построила жизнь, как знала.

Психотерапевт нередко встречается с женщинами, которых изнасиловали. Ее не насиловали.

Когда подошел, по ее мнению, срок, она выбрала физически здорового “порядочного человека” и легла с ним в постель. Позже научилась даже желать этого.

Ее не насиловали. С помощью “порядочного человека” она сама себя изнасиловала.

Наедине с собой она все-таки плакала все чаще.

Все казалось бессмысленным. Она напивалась, пускалась в загул. Но внешне оставалась арлекином, в маске: “у меня все в порядке”.

Наконец призналась, что это - маска. Но последствий решения, принятого самоуверенной, всех презирающей девочкой в девятнадцать лет исправить не умела. С тем и пришла ко мне.

Как нажить такой опыт, который тебе самой будет внушать доверие к твоим решениям?

Бросать или не бросать друзей? Институт? Переходить ли в другой? Разводиться ли? Уходить ли из дома? Менять ли страну? Искать ли... другую планету на жительство?..

Все мы когда-то сомневаемся: на своем ли мы месте, не ошиблись ли в выборе?

Тема сегодняшнего разговора - как свести к минимуму вероятность такого решения, которое испортит тебе жизнь, лишит веры в себя.

Оказывается, реалистичность ответа определяется не столько содержанием вопроса, сколько тем состоянием, в котором ты конкретный вопрос ставишь и решаешь.

Когда ты - “в себе”, то есть способен верно сориентироваться в собственных нуждах и в окружающем мире (понять, чего хочешь, узнать, где это есть), то сможешь найти и средства достижения нужного! В реалистическом состоянии[121] - решение будет твое, тебе необходимое.

А бывает состояние, само по себе неестественное для тебя. Ты - “в образе”. В нем что ни сделаешь - потом пожалеешь! Это истерическое состояние (состояние демонстранта)[122].

Демонстрант, напомню, может вести себя по любому сценарию: “красиво”, “независимо”... но - не для себя!

Умение различать эти два состояния и есть решение нашей сегодняшний проблемы.

Захваченному тревогой поиска, тебе придется сначала:

Выбирать не ответ на вопрос, а самого себя - состояние, в котором ты будешь искать ответа.

Приведу несколько критериев различения реалистического и истерического состояний.

ВНЕШНИЕ ПРИЗНАКИ - обусловлены тем, что в истерическом состоянии невольно заботишься о производимом впечатлении, в то время как в реалистическом,- смотришь, что нужно и нравится тебе.

1. В истерическом состоянии ты в зеркале видишь красавицу или урода, героиню или ничтожество, но не себя. Себя боишься. (Помнишь, как ты пугаешься своих стылых утренних глаз!?)

В реалистическом состоянии в зеркале видишь всегда недостаточно знакомого тебе человека.

2. В истерическом состоянии перед зеркалом невольно играешь праздник или уныние.

В реалистическом - в зеркало просто смотришь.

Но существеннее РАЗЛИЧИЯ В МОТИВАХ выбора.

3. В реалистическом состоянии выбор рождается связями с реальностью[123].

К нему побуждает либо

- изменение ситуации (окончание школы), либо

- собственное изменение (дорос: пора выбирать дальнейшее).

В истерическом состоянии выбор начинается, когда больше не получается - нет возможности имитировать содержательную активность.

Нельзя больше ходить на занятия для отбывания времени; зубрить, не вникая; кокетничать с товарищами, никого не замечая; делать вдумчивый вид для преподавателя, не интересуясь предметом.

Обрати внимание еще раз! Ты выбираешь состояние -именно само состояние! Отказаться от включения - остаться демонстрантом и искать для себя другой земной шарик или включиться - стать участницей, обучаться, трудиться, делать жизнь всегда здесь и теперь?

Демонстрант оставляет институт не потому, что нашел другой, более для него подходящий, а потому, что не умеет учиться.

Расходится с мужем не потому, что отношения исчерпали себя, а потому, что после праздника турпоходов и шумных компаний обнаружилась необходимость знакомиться с неизвестным ей человеком.

4. В реалистическом состоянии выбор организуется и направляется привязанностью. Мучительно бросать тех и то, кого и что любишь.

В истерическом состоянии выбор - результат незнания своей привязанности. Он всегда - насильственное действие “по идее”, якобы сулящее “перерождение”.

Молодой человек, для которого содержанием жизни являлась работа в театре, успешно сыграв несколько значительных ролей, вдруг срывается в столицу. . И сейчас кое-как выживает в Москве... грузчиком! И стесняется вернуться...

5. В реалистическом состоянии выбор - результат развития твоих содержательных отношений с людьми.

Тогда дом - самая трудная и мучительная твоя школа. Из него уходишь готовой к жизни потому, что доросла и тебе необходимо самой строить свой дом.

В истерическом состоянии... Но ведь демонстрант привык, что к нему относятся, как к центру мироздания. Когда, вырастая, он всеобщей опеки лишается, то, чувствуя себя “брошенным котенком”, не пытается строить отношения сам.

Он протестует и уходит из дома с тайной (и от себя) надеждой, что там, в мире, он сумеет остаться эгоцентричным младенцем. Хоть продавать себя, чтобы вернуть опеку!

В истерическом состоянии уходишь из дома неподготовленным к жизни.

Итак, в реалистическом состоянии в новое идешь потому, что в старом нечего больше делать; в истерическом -чтобы сбежать от дел, которые больше нельзя не делать.

Еще одна ГРУППА ОТЛИЧИЙ: В ОТНОШЕНИИ к себе и к настоящему, к другим и к будущему, к своим и чужим затратам.

6. Живя в реалистическом состоянии, ты, охотно обучаясь и переучиваясь, никогда не ломаешь себя.

В истерическом состоянии иначишь себя, как “взбрендит”, и открываешь реальность, только когда ее потерял.

7. В реалистическом состоянии ты к новому, будущему относишься двойственно: новизна - притягательна, но она же и страшит. Выбираешь между страхом и влечением.

В привлекающем тебя новом факультете трезво выискиваешь его слабые стороны, заземляешь себя конкретикой обыденного.

В истерическом состоянии будущее мнится в одном цвете: либо ужасает выдуманными чудовищами, либо представляется манящим (как детская мечта летать), и в него бросаешься зажмуркой.

В этом состоянии в бегстве из института видится только уход от надоевшего, а в новом факультете - одни перспективы.

8. Реалистом ты помнишь, сколько своих и чужих сил вложено в настоящее. Рассчитываешь, какие усилия предстоят. Помня, чего ты всем стоишь, доверяешь миру.

В истерическом состояния ты вечно надута - и не доверяешь никому.

9. В реалистическом состоянии уходишь, если это нужно тебе и нельзя не уйти. В истерике - уходишь потому, что обидели, потому, что кажется: ты никому не нужна...

Итак. В реалистическом состоянии уходят в жизнь, сохраняя позади и в себе дом. Тогда дом там, где ты.

Тогда и в комнате, которую ты получишь, поступив в дворники, не чувствуешь себя одинокой и нет тоски, бросающей тебя хоть к кому, как ту женщину к “подходящему” человеку.

В истерическом - уходишь в никуда, вместе с домом теряя от боли и душу.

Тогда и бросаешься в случайные дела, приятельства, постели, ищешь “хороших” людей, вместо - желанных.

Тогда весь “мир - чужбина”...

Желаю тебе, выбирая состояние, в котором ты будешь искать ответы на любые свои вопросы, обрести, наконец, свой дом!


В зоне твоей боли


С добрым утром!

Сегодня ты проснулась среди ночи. Стало так жалко себя! Даже слез не было...

Вчера, выходя из автобуса, неловко толкнула дочку. Та-личиком об асфальт...

Все как-то к ряду. Из простуд не вылезает.

В парке восьмиклассницу изнасиловали, - муж наговорил (прямо бред какой-то!): “...и дочку изнасилуют!..” -Вроде ты учишь ее “хвостом вертеть” перед мужиками, будто их вокруг нет. - “Ждешь: она их будет дразнить, -а они (насильники) станут паиньками и дочь твою поберегут!..

Сам на баб глаза пялит, как неженатый, вот ему и мерещится!.. Разлюбил, наверное.., Дома не бывает, а придет -скандал: “Опустись на землю!.. Меньше бы кокетничала!.. Дочкой бы занялась!..” - кричит.

Так ты только ею и занята! На шаг не отпустит, ходит за тобой хвостом и “гудит”.

Все на тебя взъелись. Изо всех сил стараешься - никому не угодишь. Как сглазил кто!

...А вдруг он прав?!..

Изнасилования девочек, беспрерывные болезни маленьких детей, их издерганные, изломанные характеры. Ревность мужчин и их бегство от жен и мам - в работу, в рыбалку, в “измены”, в пьянство. Собственные болезни (желудка, почек, придатков, “дистония”...), отчаянье и усталость от жизни...

Почему все или почти все эти несчастья вместе сваливаются на тебя одну? (И не только на тебя, а на многих женщин, и именно все вместе.) Что это за “сглаз” такой: из кожи вон стараешься, а получается, что...

Ради стирки забросила кухню, ради кухни - забросила дочку, ради дочки забросила мужа, ради мужа забросила стирку, ради стирки забыла... Из этого колеса не вырываешься! Всегда ради кого-то (красиво!?).

Ради каждого забыла всех остальных и, в конце концов, “ради всех” - забыла себя! И никто спасибо не скажет. А и скажут - что проку!

И ведь такое же “счастье” у многих. Почему?

Ко мне часто приходят за советом женщины, уходящие от своих мужчин и оставленные мужчинами. Жены пьющих или “нервных” мужей. Мамы часто и длительно болеющих или страдающих нервно-психическими расстройствами детей. Теперь еще и мамы детей-наркоманов...

Все они искренне верят, что готовы “на любые жертвы” ради решения своих проблем, а за детей готовы “отдать жизнь”.

Всех этих измучившихся жен и мам объединяет одно свойство. Они все время действуют! Действуют раньше, чем знают, что надо делать. Ни на мгновение не дают себе остановиться, чтобы оглядеться: что делают?., где?., с кем?., впопад ли?...

Они боятся остановиться, - чтобы не усомниться и не встревожиться!

Вдруг начинают перед тобой виниться, себя бичевать. Но попробуй только с их самообвинениями согласиться. Окажется, что они высказаны лишь затем, чтобы ты их опроверг. А обвинительницу успокоил...[124]

Так эти жены и мамы сберегают иллюзию, что с ними “все в порядке”.

Они винят всех вокруг и не могут (а окружающим кажется и всех возмущает, что не хотят!) - слышать ничего критического о себе, ничего о том, что зависит от них самих!

Если и тебе интересней искать причины твоих трудностей в обстоятельствах, в других людях, искать виноватых (так делает ребенок: упал с санок сам, а обиженно бьет палкой лед), то отложи, пожалуйста, книжку!

В этой записке я ставлю вопрос о том, что зависит только от тебя. Ни в коем случае не - “в чем ты виновата?”, а именно - “что зависит?”![125]

Мне показалось, что тебя так же, как и этих женщин, которые убегают в шум, суету, борьбу, деловитость “белок в колесе”, от ощущения, что они что-то не то и не так делают, - что тебя так же, как и их, мучит чувство вины за все и перед всеми. Вроде и перед дочкой ты виновата, и перед ее будущими насильниками, и перед мужиками, с кем кокетничаешь, и перед мужем... Как это только они без твоей заботы раньше жили!?

Ты же перед всеми оправдываешься! И ругаешь себя, чтобы доказать свою самокритичность себе и тем - оправдаться! Перед всеми-то ты “виновата”. Кроме себя! Вот и оправдываешься, винишься, не зная в чем, вместо того, чтобы искать причины. И, сама не замечая, винишься, именно для того, чтобы этих действительных причин твоих трагедий не искать!

Я думаю, первая причина того, что твоих бед не убывает, а они все наворачиваются одна на другую, как снежный ком, первая причина - как раз в таком самообвинении в том, чего не понимаешь, чего вовсе и нет[126].

Трагично, что, когда ты и все эти жены и мамы рассказываете, какие вы “виноватые, но не виноватые” ни в чем, то все ваши собеседники делают то, что вы, не замечая того, просите: вам поддакивают.

С того момента, как ты начала оправдываться, а это произошло еще в школе, ты закрылась от всякой новой информации о себе - перестала взрослеть[127].

Ведь тебе правду говорят только в ссоре. А в ссоре ты ее не слушаешь!

Так и получается, что, сохранив опыт и подход ребенка того возраста, в котором начала оправдываться, ты с этим опытом и подходом маленькой девочки пытаешься решить взрослые проблемы. Это неразрешимая задача!

Вот вторая причина твоего “безвыходного” положения -попытка решить нестандартные “взрослые” проблемы ограниченными средствами послушного или не послушного, но действующего по правилам ребенка.

Я бы раньше и сам не поверил, что человек может быть счастливым оттого, что не знает, как скверно он живет.

Но расскажу один случай. Как оказалось, такие и подобные события, к сожалению, не редки.

Передо мной сидела издерганная и совершенно больная физически женщина. Когда я спрашивал, с какими жизненными проблемами она связывает свои болезни, женщина удивлялась. У нее “есть только болезни" и “нет проблем". У нее везде - “все в порядке”.

Расспросы мои казались ей праздным любопытством. И сердили.

Когда же удалось помочь ей обратиться от ее вымыслов к фактам, то оказалось, что ребенок ее болен< хронически, муж после операции на инвалидности, в школу (она учитель) уже боится заходить: ее трясет от “ненависти” к ученикам. С мужем они — “чужие люди" и много лет живут в разных комнатах. Не разводятся только “ради ребенка”. И что “только сын и держит еще в жизни”:

- Зачем вы мне душу разбередили!? Это же больно! -Женщина ушла и больше не пришла.

Она не лгала, когда говорила, что у нее “все в порядке”. Она сама в это верила!

Так же, как вся наша страна верила, что у нас все лучше всех и “в порядке”. И эта вера защищала ее (и нас) от боли осознания проблем, от растерянности, от всего того состояния растревоженности, в котором теперь пребывают из нас многие.

Спросил у жены, почему встреча с собственными проблемами вызывает боль, - а ведь только так создаешь перспективу эти проблемы разрешить.

Она говорит, что перспектив этих не чувствуешь: они для тебя абстракция, теория, а проблемы наваливаются реальные:

- Кажется, что нельзя за одну ниточку потянуть, не распутав весь клубок. Может, весь свой подход к жизни придется под сомнение ставить... Не только то, что сейчас, но и что давно было... Ведь то, что теперь совершаю, определено тем, что делала какое-то время назад... иногда в тринадцать лет... Многое хочешь не помнить. А вдруг все -ошибка: целовалась не так, училась не там, вышла замуж не за того, детей родила не с тем - не поправишь!.. Это не только больно: весь клубок распутывать - страшно! Ведь ничего не исправишь! В отчаянье приходишь. Пусть уж все, как есть, остается - жила же! Да и менять ничего не хочешь: это ж жизнь твоя... Что понимание ошибки дает свободу от нее, что ошибка тогда тоже оказывается твоей жизнью,.а не ошибкой, и... ничуть не страшна, - это ж когда понимаешь?!

Я многие годы пытаюсь так организовать отношения в моем “кабинете несчастий”, чтобы пришедшие сюда открыли и то, что ошибки такого рода не нуждаются в исправлении! Что их узнают, чтобы иметь выбор не повторять, не обижаться на тех, кто в них неповинен. Узнают, чтобы не бояться прошлого, но сделать его своей мудростью, своим присвоенным опытом - основой будущих успехов. Так же, как использует знание ошибки повариха, плотник, пахарь, врач... - все, кто учатся мастерству. Чтобы обрести свободное от ошибки будущее!

Из дома, от пьющего отца она в пятнадцать лет уехала в город “учиться в техникум”. Вышла замуж “по любви” тоже за пьющего человека, “хотела его спасти”. Через год разошлась, “потому, что он пил!”. Отчаявшись, решила жить одна и... вышла замуж за вдовца, старше себя на 17 лет, тоже “по любви”. Жила “только для мужа”. Он “замечательный человек, но очень упрямый, всегда считал, что все должно быть только по его” и “немножечко меня подавлял". Она родила дочь. Вначале “все было хорошо”, но когда он “стал навязывать маленькой свои принципы”, она, забрав дочь, “чтобы ее спасти”, ушла от мужа. Дальше “жила только для дочери”. “Это были счастливые годы! Их омрачало только то, что дочь росла “слишком впечатлительной, болезненной и какой-то безвольной”. “Ей так легко можно было что-то внушить”. “Этим и воспользовался этот мальчишка”.

Когда дочь вышла в 18 лет замуж, мать “очень переживала, но старалась ее во всем поддержать”. Жила дочь с мужем у нее. “И все-таки девочка, не посоветовавшись (с ней), забеременела”. Муж дочери стал “колоться”, нигде не работал, “деньги у меня воровал”. Беременность протекала трудно. Роды с осложнениями. Внучка родилась с “обвитием пуповины, долго не дышала, ножка изуродована перетяжкой”. “Из-за родовой травмы по недосмотру врачей” от стает в развитии.

Дочь “естественно, всего этого не выдержала”. Впала в депрессию[128]. Пыталась покончить с собой. Но “мы ее спасли”. Муж дежурит. “Он же - ее отец, я не хочу его лишить права помогать дочери! Правда, и теперь он пытается ее подавлять!” Он - теперь на пенсии. “Мы стали жить отдельно. Дочь с зятем - отдельно”. Вместе с мужем нянчат внучку. Пролечили зятя” в программе “12 шагов”. Тот “наконец спохватился, уверяет, что взялся за ум”. Дочь лечится в психиатрическом диспансере.

Психиатр рекомендовал матери “посоветоваться с психотерапевтом”, как правильно вести себя с дочерью. “Психиатр сказала, что мне надо пойти к вам, чтобы научиться лучше понимать мою дочь”, “Я готова. Мне это необходимо!”

Она пришла ко мне “только ради дочери!”[129] . “Разве до себя тут!”

Если б вы знали, как это тяжело матери! Я ей все силы отдала... - Она махнула на меня рукой и расплакалась в заранее приготовленный платок...

Оказывается, что отдавать себе отчет в реальном положении дел для того, кто многие годы жил беспечно или по готовому сценарию и так от реальности бежал, кто нагромоздил за это время массу нерешенных, а часто уже и неразрешимых проблем - страшно.

Кажется бесполезным бередить старое, возвращаться к тому, чему прежде не придал значения... на что не обратил внимания... от чего когда-то отмахнулся либо “по складу характера”, либо потому, что это “обожгло предчувствием тревоги и боли”, задело самолюбие... а может быть, просто казалось проявлением малодушия, слабости, непозволительного эгоизма[130]... Мало ли почему мы отмахиваемся от себя, от другого!.. Отмахиваемся от своих и чужих “непрестижных!” проблем... грозящих возвращением к не пережитой прежде до конца боли!

Кажется, что боль будет бесполезна я невыносима.

Только человек, имеющий опыт, что на ошибках учатся -только реалистичный, зрелый человек, которому не на кого надеяться, кроме себя, некому поплакать, готов вытерпеть такую предчувствуемую боль, заслоняющую реальность неосознанным страхом[131]. А таким открытым опыту человеком только тот становится, кому выйти из “безвыходного” положения надо позарез, как воздуха!

Только тот, для кого нет иного выхода, вникает и решает “неразрешимые” проблемы.

Многие же люди (надеющиеся подспудно не на себя), когда боль невыносима, видят, как подросток 11-12 лет, мужество в том, чтобы не обращать на боль внимания[132]. Стараются не замечать ее, “выкинуть из головы”, забыть.

Не дай бог, чтобы нам это удалось!

В действительности реалистичный, зрелый человек всегда живет внутри своей боли и своих проблем. Ни их, ни связанной с ними тоски и тревоги он не нагромождает, не откладывает на завтра. Сегодняшнее решает и переболевает сегодня. Это его и спасает - кроме того, что он и в своей тоске[133]и в решении своих проблем натренирован, ему еще и справляться завтра придется только с завтрашним. Остальное уже прожито. Проехали!

Тому же, кто избегает тревог, приходится справляться со всем, что на него однажды навалится, что, “не беря в голову”, накопил он за долгие годы.

Мне кажется, что причина твоих бед и бед многих, так же ведущих себя людей, как и причина кризиса, который переживают сейчас все, вся наша Родина, - в том, что мы долгие годы учились не обращать на боль внимания. Верить, что у нас “все хорошо”, когда у нас очень многое совсем даже плохо.

Мы не допускаем мысли, что что-то у нас не в порядке.

Для сохранения удовлетворительной самооценки[134] и, чаще не заметив того, мы поставили неразрешимую задачу: быть идеальными или не быть.

“Все - или ничего”! Причем - сразу, теперь и без всякого обучения. Обнаружить любой недостаток означало бы, что мы потерпели крах (“не быть!”), то есть что у нас “все плохо!”[135].

Ведь женщина, которая пришла, “чтобы научиться понимать дочь”, сама - издергана предельно и от своего отчаянья отвлекается только хлопотами о дочери, лечением зятя, конфликтом с мужем. У нее всегда - “все в порядке”.

Ведь очевидно, что она повторяет всю жизнь одну и ту же ошибку, которую унаследовала от матери. Ошибку традиционную и потому частую[136].

Вслед за матерью, знающей только “одаривать”, не умеющей благодарно брать, не умеющей пи в ком нуждаться, следом за матерью, которая своей невовлеченностью (неучастием) поддерживает пьянство мужа, она проигнорировала отца. Сбежала от него “в город”, не познакомившись с его мотивами (тем, что движет его переживание и поведение). Не зная своего первого мужчину - отца, она в детстве ничего нужного для жизни не узнала о мужчинах. Сохранила на всю жизнь двойственное отношение к ним.

- С одной стороны - привязанность, живую тягу к мужчине, отравленную инфантильной надеждой на опеку с его стороны.

- С другой - критическое, отвергающее их отношение, будто она им - судья. И агрессивное[137] стремление их одарить, переделать, отредактировать в соответствии с пошлыми, сказочными представлениями о том, какими они “должны быть”.

Это отношение: “все для вас, а мне ничего не надо”, отношение слепого диктата она перенесла на всех и - на дочь.

Пыталась осчастливить и переделать первого мужа. Ушла, когда не смогла, от второго. Диктатом подавила инициативу дочери, сделав ее никому не нужной и беспомощной.

Обвинив во всех своих бедах отца, мужей, врачей.. . - всех, она создала для себя и дочери иллюзорную реальность: за нее должны “рожать врачи”, а раз этого нет, то все — вероломны, враждебны..:

Маму эта ужасающая реальность взбадривает ~ она черпает силы в подвижничестве борьбы.

Для дочери же в ней - нет будущего.

Создав такое, мать сама побудила дочь к отчаянному бегству под защиту мужа, “бунтующего” против маминой реальности, в беременность, потом в самоубийство...

Теперь отняла у дочери ребенка, лишая ее последних жизненных смыслов, и парализует ту абсолютной опекой, невольно подталкивая к новой попытке самоубийства.

Зато у самой у нее при этом совершенно нет свободного времени, некогда заняться собой. Она везде и всем нужна. Есть для чего жить!

А дочь пока загружена транквилизаторами...

Единственное, что она могла бы сделать для дочери -оставить ее в покое!

Когда не на кого надеяться, если у человека есть хоть какие-то ресурсы, он невольно мобилизуется! Пропадают парализующие обиды обмана ожиданий. Он сближается с теми, кто рядом и кто не подменяет его собой - Дочь ведь - замужем!

Но что это я говорю? Она же так больна! И внучка нуждается в уходе! Что с ними станет без бабушкиных забот! Они же погибнут! И главное, что будет делать без всех этих хлопот (ей только 44 года) бабушка?!

А за всем - только одна ошибка: ощущение собственной ненужности[138].

От этого - неумение признаваться себе и людям в том, что ты в них нуждаешься. Неумение быть благодарной. Стремление всем навязать себя (“все для людей”) и свою волю. Таким образом, обесценивание жизней всех, кто тебя любит (они чувствуют себя ненужными). Подавление их воли к жизни.

Может быть, и ты боишься оказаться не идеальной, то есть по твоей шкале оценок - ничтожной, “плохой”?[139] Поэтому и не ведаешь, чего в действительности не умеешь, не знаешь, чему тебе надо учиться.

Это тоже причина твоих бед.

В самом деле, ну почему ты не видишь вроде бы очевидных вещей: что дочка болеет потому, что у нее нет матери (ты всегда не с ней); что муж “сбегает” потому, что у него нет жены (ты не с ним); что, задевая косяки, вся в синяках ходишь потому, что занята всегда не тем, что делаешь, всегда мыслями и сердцем не здесь, не в реальности?! Никогда не с собой!

Тем беспрерывно деловитым, измучившимся мамам и отчаявшимся женам, как и тебе, именно потому нельзя дать совет, что вы бежите от чувств, которые отражают реальность. Бежите от пугающей вас боли!

Л вес ответы находятся внутри той, закрытой тогда для вас, зоны, где живут ваши чувства.

Больно чувствовать, от чего “гудит” дочь. Но только чувствуя это, поймешь, что надо или не надо сделать.

Больно чувствовать, каково твоему мужу. Но только чувствуя его брошенность, можешь занять свое место в его жизни.

Больно чувствовать, как больно тебе. Но, вытерпев, пере станешь отгораживаться от всего, что устраняет твою боль.

Как не бежать от боли, что для этого надо уметь - об этом мы поговорим потом. Отдельно...

Только живя внутри зоны своей боли, начинаешь ясно чувствовать и понимать себя, и других, как себя. А тогда и знаешь, что делать!

Я думаю, что проблемы, открывшиеся перед тобой, очень современны. Все, что есть жизнеспособного у твоей Родины, так же, как и ты, встало перед множеством долго закрытых в зоне боли проблем, и тем более больных, чем дольше их избегали и чем больше их накопилось.

Каждому из нас теперь решать их. И так беречь Родину. Каждому - на своем месте. Тебе - на своем.

Желаю бесстрашия! И зрячей бережности с собой.


Хочешь, чтобы тебя “сглазили”?


Доброе утро!

Прошлый разговор[140] начался с вопроса о причинах частых болезней детей.

Мы обнаружили, что их мам объединяет одна особенность. Они избегают погружаться в зону своих сокровенных переживаний и проблем (“зону своей боли”) и потому не могут сориентироваться в переживаниях своих близких: мужа, детей - всех.

Сегодня мы с тобой попытаемся понять, что тогда происходит поминутно с каждым из вас: с тобой, с мужчиной рядом, с твоим ребенком.

Почему дети всегда отвлеченных от самих себя мам с младенчества живут в постоянном страхе?[141] Сначала не спят и орут. Потом грудь кусают, доводя мать до отчаяния или ярости. Потом от груди отказываются до времени. Отказываются от эмоциональных контактов сначала с матерью, потом и со всеми. Одни начинают все делать назло. Другие часто и долго болеют. Третьи прячутся в мир вымыслов...

Почему мужчины, которых ты считаешь желанными и которым, казалось бы, доверяешь, часто относятся к тебе спокойнее, чем тебе хотелось бы? Почему так пылки и домогаются тебя, иногда назойливо, те, кого ты и замечать-то порой не замечала?

Почему так легки отношения со всеми и так невыносимо трудны с самыми близкими? Что это за “сглаз” такой?

Что ж, о “сглазе” я тебе сейчас и расскажу.

Это будет рассказ о том, как такая же замечательная, как и ты, и, как и ты, не виноватая ни в чем молодая мама, истомившись в духоте четырех стен, кормлений, пеленок и недосыпаний, вырвалась, наконец, в весенний день с младенцем на волю.

Малыш был во всем новом, в новой фирменной коляске с окошечком. Мама в любимых туфлях, черных колготках, юбочке, как до беременности, в куртке, волосы по плечам и... ну, совсем чуть-чуть духов. Она гордилась малышом, собой, коляской - всем. Ей хотелось, чтоб смотрели, удивлялись, спрашивали, хотелось хвалиться и нравиться! Совсем как маленькой и как многим из нас на ее месте...

Заранее скажу, что все кончится благополучно, что ничего действительно страшного не произойдет, что в финале этой “трагедии”, уже дома, придет ее отец, гаркнет командным голосом: “Прекрати истерику!” и выругает дочь, как солдата: “Сама к мужикам в штаны лезешь, а потом трясет! Мальчишка, что ли, этот заставил тебя с голой попой по улице идти?! Дочку сделала, а все не знаешь, от чего дрожишь...” Она обидится, надуется, разревется. Малыш успокоится и заснет.

История окажется анекдотом. Но вначале мама едва не поверит в тот самый “сглаз”.

...Вначале она будет, едва сдерживая волнение, прогуливать ребенка и себя.

Когда малыш проснется, она пошикает на него, покачает - и снова будет выслушивать комплименты, пока на месте улыбающихся ей стариков и старушек не появится ОН!..

“...Волосы черные!”... (могли бы быть русые, рыжие, серо-буро-малиновые, хоть “лысые”, лишь бы был немного смущен и вел бы себя странным для этого квартала образом). “Глаза жгучие!”... (хоть бесцветные, лишь бы не заглянула в них и не вникла; этот был вообще в темных очках). “Он появился - меня как пронзило,в жар бросило!”... (Сравни у Пушкина: “Ты лишь вошел - я вмиг узнала, вся обомлела, запылала и...”). “Ноги едва не подкосились!.. Дочка закричала. Я - к ней, она - еще сильнее! Хотела уйти - стою, как дура вкопанная! Не пойму, что со мной. А Он подошел, да еще таким, вроде “простым", голосом спрашивает: “С вами ничего не случилось?..” Откуда узнал, что со мной -не в порядке?! (Будто этого не видно!) Соседка подошла. “Иди, - говорит, - дочка, домой. Смотри, какой глазливый!”. Тут я как опомнилась! Все поняла! Подхватила маленькую - и бегом. Саму трясет...”

Ты легко поймешь, что с женщиной и ее дочкой произошло.

Для грудного младенца мать, ее эмоции - такая же ощущаемая среда, как воздух, вода, тепло, холод. Он не только чувствует страх матери, пугается с ней вместе, но еще острее отзывается на участие и неучастие[142] в нем.

 Участие для него - гарантия благополучия и сигнал покоя.

Неучастие - угроза беззащитности - сигнал тревоги.

Отсутствие, уход матери куда-то даже надолго для малыша вполне терпимы (он быстро приобретает опыт, что о нем позаботятся и без нее).

Неучастие матери, находящейся рядом (она видна, слышна, пахнет...), для ребенка - истязание.

Когда мать эмоционально не откликается на него - не чувствует его, ребенок реагирует на такой ее “холод” ощущением брошенности и пугается, как мы бы испугались, проснувшись... в запертом рефрижераторе, который не откроют никогда!

Разрыв эмоционального контакта, это надо подчеркнуть, тем более потрясает, чем явственнее физическое присутствие мамы.

Ребенок переживает почти ужас, когда мать смотрит на него, не видя, говорит, , не слыша, и касается его руками машинально или не меняется от его прикосновений, отвлекшись чем угодно: подавленной тревогой, обидами, самоедством, чтением, нечаянным кокетством[143] (вспомните шиловскую “Мадонну с младенцем”).

Кстати, с любящими мужчинами при такой машинальности их женщин происходит то же самое. Это - как обнимать любимую, а обнаружить в объятиях... труп. Именно эта машинальность не замечающих себя за занятостью женщин -причина ревности, агрессивности, тоски, пьянства и иного “бегства” от них их мужчин.

Мучительный эффект “зеркала, которое не отражает”[144] -причина постоянных болезней детишек мам, занятых не собой.

Малыш с младенчества чувствует, что мама “не здесь”, и живет в состоянии постоянного дистресса, ужаса от ее недосягаемости. От этого не спит, кричит, кусается - добиваясь хоть какого-то живого реагирования на себя. И постоянные болезни, и нарушение поведения - все это “средства” вызывания живых реакций.

А с этой артистичной, увлекающейся, но плохо разбирающейся в своих чувствах мамой произошла банальнейшая история.

Она хотела понравиться всем - и поправилась! Всем. В том числе и застенчивому парию. (Именно от застенчивости, а не от солнца, он был в очках.)

Она взволновала его. Он чувствовал, что она просит любоваться ею, и любовался.

Парень, конечно, мог бы знать, что поведение молодой женщины, принятое им за сексуальное приглашение, не выражает ее преднамеренного выбора. Догадаться, что мыслями она была, как и всегда (как и многие девушки и юноши, не получившие в плане своего эротического поведения никакого воспитания!), очень далека от сознания своих верно понятых парнем сексуальных проявлений. Но он не был телепатом.

В обыденной жизни на человека реагируют, как чувствуют, а не разгадывают ребусов. Наших мыслей не знает никто.

В более трагической ситуации то же поведение, понятое незамеченным ею встречным как откровенный сексуальный призыв, могло бы стать провокацией “изнасилования” (о том и говорил дочери ее отец!).

Эта молодая женщина, как и многие на ее месте, рассчитывает на то, что “мужчины должны!” с ней “вести себя порядочно”. Это нормальное ожидание. Правда, оно не освобождает женщину от необходимости самой заботиться о себе и не вести себя провокационно. Она же, как всякий ребенок, прежде помнит чужие обязанности, не зная - своих. Сама, не заботясь о мужчинах, - о том, чтобы с ними считаться и не дразнить их без надобности, она создает “аварийную ситуацию” для них, но и для себя! Дразнит чужого дога мясом, уверенная, что тому - нельзя...

А если догу можно?!.. Ведь и незамеченные встречные бывают разными!..

Тот парень не спрятал своей взволнованности - и вызвал взволнованность женщины. И уже эта собственная взволнованность тем сильнее потрясла ее, чем менее ей самой была понятна.

Для этой кормящей мамы даже мысль о возможности ее влечения к “чужому мужчине” (не мужу) была бы угрозой прочности “ее” мира. Потому-то она невольно так ухватилась за в шутку высказанную соседкой версию о “сглазе”.

Открыть для себя действительную причину волнения женщине было нельзя еще и потому, что для нее намерение так же “преступно”, как действие. В отличие от зрелого, доверяющего себе человека, мораль которого касается поступков, а не помыслов (намерений). У него (доверяющего себе), в отличие от нашей девушки, “хотение” и в переживании ясно отделено от действия еще множеством промежуточных вопросов и решений, например: “Что можно ему? Или что -нужно? И только потом - что он будет делать?”. Хотение ему ничем не грозит: “хотеть - не вредно”! Поэтому нравственно зрелый человек легко разбирается в своих самых проблематичных побуждениях - ведь он не считает себя безвольным сумасшедшим и не боится никаких побуждений, так как уверен, что властен в поступках!

Теперь о ребенке. Пока мать была занята дочкой, та спала. Когда она отвлекалась на восхищение ею встречными, ребенку, становилось менее комфортно, он просыпался. Но под гуление мамы вновь засыпал. Затем, застигнутая врасплох своей непонятой в причинах взволнованностью в ответ парню, она эмоционально “бросила” ребенка. Ребенок заплакал. Мама испугалась, и борьба с собой еще больше усиливала страх[145]. Страхом - заражала дочку. Перепуганная дочку, в свою очередь, пугала маму, та вновь - дочку...

Обидный окрик отца отвлек дочь от страха! Она перестала пугать дочку. Это успокоило ребенка.

Думаю, что обычай приглашать в дом, где есть новорожденный, лишь самых близких родственников, существует не только потому, что чужие люди могут принести заразу и взвинченность, но и оттого, что, смутив покой эмоционально невежественной молодой мамы, они могут тем “сглазить”, испугать ребенка.

Спасение от этого “сглаза” - приставаний чужих мужчин, мороки со своими, болезней детей и взрослых - не в том, чтобы избегать общений! Но в том, чтобы по возможности чаще знать, что происходит:

- с тобой,

- что ты делаешь, особенно невольно, и

- какие состояния и отношения вызываешь у других.

Желаю тебе открытой и искренней встречи с самой собой

и с не придуманной, тревожной противоречивостью мира!


Пощади кумира!


С добрым утром!

“Неужели доверять людям - это порок?!..

Почему же я всегда остаюсь Наказанной?..

Я очень доверчивая. Всем верю, а меня все время обманывают.

Обманула подруга: я ей доверила самый сокровенный мой секрет, а она рассказала его моему мужчине. За это он теперь - с ней.

Обманывают мужчины: за мою искренность платят равнодушием. Врать им, что ли, надо?

В воскресенье на толкучке попросили разменять деньги, а хватилась - недостает семидесяти пяти рублей...”

Наташа С. заканчивает письмо словами:

“Если вы мне не ответите, то уж не знаю, кому и верить! Никому, что ли, ни до кого дела нет?!”

Я знаю много людей, так же разочарованных в других.

Их надежды обманули женщины, мужчины, дети, родители, учителя, врачи...

Особенно часто слышу сетования на молодежь, правительство и на все, “что у нас” в отличие от того, что “у них...”.

Постоянные обиды, досада, раздражение делают для этих людей жизнь мукой.

Сегодня разговор - об одной из причин таких разочарований.

В детстве мы влюблены во взрослых. Нам кажется, что они - боги, всемогущи и знают все-. Они для нас совершенство - мера хорошего и плохого и в этом смысле - наш идеал - кумир[146].

В ту же пору, формируя свое сознание, учась понимать мир, изначально обрушивающийся на нас первозданным, неупорядоченным потоком, мы упрощаем все, чему учимся, до небывалого абстракта, до схемы. Мы создаем понятное нашему детскому уму, лишенное свойственной реальности глубины и противоречивости, кургузое представление о том, что “должно быть” - создаем “идеал” всего. Создав ясную нам модель, мы испытываем от такого превращения сложного - в простое, беспрерывного - в прерывистое, интуитивного -в сознательное потрясающее облегчение. И тогда, соблазнившись легкостью, подменяем новосозданным “идеалом” этот трудный для незрелого сознания мир. Дальше мы цепляемся за нашу схему, как за защиту от теперь пугающего, неорганизованного хаоса.

“Идеал” помогает, нам сберечь ощущение безопасности мира, отодвигает в неопределенное будущее необходимость встречи один на один с реальностью.

Тогда же в детстве, обольщённые разумом, неприемлющим “безосновательность” чувства, мы прельщаемся “понятным”, “разумным” оценочным подходом[147] ко всему и вся. Ради “разумно обоснованного” отношения отрекаемся от данного нам жизнью первоначально непосредственного восприятия, от сердца, от естественной любви ни за что - просто потому, что так посчастливилось.

Просто любви, как и всего живого, еще не оправданного объяснением, мы тогда начинаем стесняться.

Но мы любим наших близких и теперь, чтобы эту любовь к ним себе позволить - легализовать, невольно находим ей “оправдание” - наделяем реальных, любимых нами людей (поначалу старших) понятными нам свойствами, которые должен иметь “кумир”. Превращаем в своем представлении любимых в тех, кто теперь обязан быть идеальными.

Вера в то, что есть такие идеальные, всеведающие старшие, естественная в додесятилетнем возрасте, как вера в высшие силы помогает затянуть, продлить детство.

Подростками мы в этих старших разочаровываемся (идеализация их стесняет нашу свободу!), уходим в товарищескую тусовку - и идеализируем группу, ее лидеров. Снова творим и снова старательно оберегаем для себя кумира, “свой идеал”.

В старшем подростковом возрасте, когда мы одиноки, как крик в космосе, и очень нуждаемся в понимании, мы творим себе кумиров из друзей, подруг.

В то же время мы интуитивно всегда чувствуем, что идеал - это ложь, то, чего не бывает.

Но, сами наделив любимого человека понятными нам небывалыми свойствами, сами обманув себя, с подозрением, как к еще не разоблаченному самозванцу и обманщику, относимся - к нему. Доказательств реальности идеала, требуем от нашего кумира. Беспрестанно и нещадно бедного кумира экзаменуем. .

Мы ревниво требуем, чтобы он доказал нам свое право быть нашим идеалом. Будто это ему, а не нам нужно, чтобы мы сберегли наши облегченные представления о мире. Мы не прощаем ему не только промахов, но никакого отклонения (как отступничества!) от поведения в соответствии с нашими ходульными представлениями о том, каким он должен быть.

Сами же мы то, что еще вчера считали достоинством, сегодня воспринимаем пороком.

Запомнилось со студенчества, как влюбленная девушка рассказывала: “Он такой романтичный, такой романтичный - прямо святой! Стихи все время читает! В трамвай вошли - снял калоши, думал: в читальню пришел.

Став его женой, она же сетовала, что другие мужья вместо того, чтобы стишками развлекаться, мусорные ведра выносят, пеленки стирают, да деньги зарабатывают, -а мой, как блаженный, калоши опять в трамвае оставил!”.

Не сознавая того, мы готовим для себя доказательства несовершенства нашего кумира. Ведь тем же самым схематичным порядком, который мы невольно навязали ему, он теперь стесняет уже нашу свободу, мешает быть собой.

- Когда мы с ним в ссоре или я вообще переругаюсь со всеми - говорила женщина в красном, - мне хоть и больно, тоскливо до жути, но я - свободна, как птица: никому! ничего! не должна! Когда же мы в мире, я - как бабочка в герб арии, сохну, шагу не ступить, всем угоди: они же - замечательные, идеальные! Я по сравнению с ними - никакая?!..

Но, наконец, - главная морока.

Ненавидя (пусть и не сознавая того) пугающую массой вопросов, непостижимую для нас реальность, к которой мы не готовы; приписав в бегстве от нее своему идолу понятные нам свойства; и боготворя носителя этих придуманных нами свойств, - мы про него, живого человека, ничего не знаем! И... знать не хотим!

Открытие, что кумир обычный человек, мы переживаем как его вероломство и личное оскорбление нам, которое не можем простить ни за что.

Это самая частая причина разочарований в дружбе, в любви, в супружеских отношениях.

Нас увлекает собственное наше состояние очарованности. Все, что нашу влюбленность грозит разрушить, - раздражает нас и сердит.

Обидевшись на кумира, когда он оказался “не таким”, мы ненавидим его за это, иногда превращаем чуть ли не в нашего заклятого врага.

Такая ситуация типична для многих супружеств: где один очарован, а другой вынужден, если хочет сохранить отношения, “соответствовать” ожиданиям.

Ко мне часто приходят возмущенные женщины.

“Десять лет прожили. Казалось, порядочный человек. У нас все было хорошо. Хоть бы раз в чем-нибудь упрекнул. Двух дочек ему родила. Вдруг без предупреждения, как гром в жару: “я подал на развод”. Бросил нас, бросил работу, уехал в другой город"[148].

Один мужчина говорит: “Я казак, за жизнь женщины на войне жизнь отдаю (человек он сугубо штатский и воюет разве что в мужских диспутах, да и то чаще по пьянке), за это она мне должна верность, заботу о детях и домашний уют. А этих современных штучек не понимаю и понимать не хочу. Какие там чувства? - Есть долг! Я ей и доверял. А она, вишь: “другого - полюбила”!”.

И такие женщины, и такие мужчины уверены, что они любят тех, кого придумали и боготворят! Ведь они искренне - по своему сценарию - заботятся о кумире и дают ему то, что, по их мнению, кумиру надо! Кумира развлекают, кормят, холят, восхваляют, верны ему...

Так любитель сладкого отдает последний кусок сахара человеку с сахарным диабетом, для которого сахар - смерть.

“Кумир” - либо век должен оставаться “дитем” для развлечения (покорным и капризным, вдумчивым или беспечным, но всегда выкрутасным - непредсказуемым, как Карлсон, который живет на крыше, и всегда - все для нас), либо, напротив, в “родительской” роли снисходительно принимать знаки внимания, в которых нет ни подлинного внимания к нему, ни понимания (как в умилительных, но бесполезных детских подарках).

Оберегая очарованное дитя (супруга) от разочарования, столкновения с жизнью, кумир вынужден жить в пустыне одиночества, как демон.

Печально это сказывается и на сексуальных отношениях супругов.

Женщина жалуется, что она готова себя возненавидеть.

У нее “замечательный муж, великолепный человек, специалист. Днем все хорошо, но, едва приближается ночь, начинает трясти от страха, что он приблизится”.

Долгие годы “все было хорошо”, ее “сексуальные проблемы не интересовали” - она “выполняла свои обязанности”, правилось делать ему приятное.

Теперь “что-то проснулось, пришло желание, как наваждение” , а обнаружить его стыдно. “Постель стала пыткой!”.

Мужчине, которого женщина идеализирует, она отдает себя, как святая, и, оставаясь фригидной[149] (подавленная очарованием), со временем либо сетует на самую обычную сексуальную неудовлетворенность, либо - не позволяя ее себе или не догадываясь сетовать - болеет.

С женщиной, которую мужчина боготворит, он оказывается сексуально сниженным или вообще заторможенным, так как боится приземлить, “запачкать идеал” нормальным влечением.

Мужчина рассказывает, что до брака не испытывал никаких трудностей в сексуальном плане.

“Женщин любил", относился к ним галантно, “как к неизбежному, - как он шутил - злу”.

Женился на девушке, которая “не такая, как все”: “Понимаете, она чиста. В ней нет ничего от шлюхи!”. И с ней онвдруг оказался бесполым. “А когда возбудишь себя воспоминаниями - все кончается раньше, чем началось!”

Во всех случаях к боготворимому партнеру относятся как к фетишу[150] - средству вызывать те или иные собственные состояния (возбуждение, платонические или телесные экстазы, волнение, страх, упоение), но не интересуются и не знают его состояний, не сочувствуют ему, не умеют его понять и о нем заботиться. Его состояние не управляет состоянием партнера - нет сочувствия. Именно это нередко приводит к сексуальной дисгармонии физически и психически совершенно здоровых людей.

Со стремлением идеализировать людей, правила, товарищество - что угодно - связано много проблем.

Очарованного легко использовать.

Желающий не видеть реальности сам ищет тех, кто его обманет. А разочаровавшись, множит обиды и плодит зло.

Но ведь стремление к идеализации мира всегда захватывающе соблазнительно, а в свою пору совершенно необходимо!

Мечта мобилизует наши эмоциональные ресурсы, побуждает к развитию. (“Тьмы горьких истин нам дороже нас возвышающий обман...”)

- Как быть, чтобы, создавая себе кумира, не паразитировать на нем?

- Как не жить “по шпаргалке”, “под чужую ответственность”?

- Как не провоцировать других - нас обманывать?

- Как не чернить мир разочарованием?

Эти вопросы решать каждому со своей совестью!

Существенно, что, когда идеал - высшая мера требовательности не к другим, а к себе, то он - побуждает к росту -созидателен!

Когда тот же идеал используют, чтобы принизить, обесценить людей, мир, себя самого, - он становится причиной разочарований, обид, несчастья - разрушителен.

Желаю тебе доверия к миру, более удивительному, чем любой мыслимый твой идеал!


Птицы выбрасывают птенцов из гнезда!


Доброе утро!

“Я не знаю, как это произошло, и что, собственно, произошло, Но сын, с которым мы всегда были друзьями, вдруг замкнулся. Может быть, я его чем-то обидела. На днях нашла на столе его строчки, будто письмо ко мне:

“Чем жить так, как вы живете, лучше сесть на мотоцикл и переть против движения, пока не собьют, или облить себя керосином и поджечь, как в Прибалтике!”

Не пугайтесь: это письмо более чем двадцатилетней давности. Сын этой женщины давно сам папа[151].

В ту пору в жизни подростка, когда потребность в идеале[152], как последней защите от реальности, очень остра, удовлетворить ее и не обмануть - великое искусство! Как им овладеть?

Как стать помощником, поводырем, мостом из мира детства во взрослый мир реальности?

Родители другого знакомого мне мальчишки всегда оставались похожими на влюбленных. При всей бурности, часто агрессивности[153] их отношений каждый, как-то на свой манер, был бережен к особенностям другого. Родители умели друг друга уважать.

Отец стал для мальчишки идеалом честности, творческого способа жить, любви ко всему, до чего касался.

В отношениях родителей сын открыл, что нельзя обмануть мир, природу, Бога[154].

Поэтому, когда он однажды увидел отца перепившим до рвоты (мать заботливо помогала тому прийти в себя), -он узнал, что и настоящие мужчины могут оказаться в бедственном положении. Ему было больно вместе с отцом. Он и вида не подал, что знает о случившемся.

В любви к отцу подросток приобрел опыт быть человеком.

Когда он впервые услышал, как отец ворчит на жизнь, то узнал, что устать могут все, - но остался верен тому отцу, который “от жизни никогда не уставал”.

Он научился выбирать, чему в отце следовать.

Вырос мальчишка, - я многие годы знаю его - реалистичным, достойным человеком.

Уважение к подростку, бережность к его самолюбию и искренность с ним, поддерживая его привязанность, помогают тому потом, развенчав идеал, не разлюбить, не оттолкнуть тех, кого он идеализировал (а с ними - весь мир).

Напротив, в споре между знакомым и новым, понятным и неведомым, между беспристрастным “объективным” разумом и “субъективным” сердцем, между идеалом и любовью побеждает тогда любовь. Любовь подростка к старшему научает его принимать мир как есть.

Но бывает и иначе. (Я сознательно схематизирую живую ситуацию, чтобы действительные ее герои остались не узнанными.)

Мама девочки была жесткой и в доме “главной”. Папа был мягким. Девочка играла с папой. Он стал ее идеалом.

Она представляла себе его мужественным, бесстрашным, как герой вестерна, элегантным, как опереточный герой-любовник, а главное - все понимающим, то есть согласным с ней во всем.

Однажды подростком она случайно увидела отца от кого-то бегущим, перепуганным, как ей показалось. Она не испытала страха за отца, но почувствовала себя оскорблен ной, будто он ее обманул, обокрал. Дома она рассказала маме, как неприличен, “расхристан” был отец, - и мама посмеялась вместе с дочкой, сказав, что “к мужчинам вообще надо быть снисходительной!”.

Когда девочке было лет тринадцать-четырнадцать, родители подружки привезли той дорогой костюм. Девочка попросила маму купить ей такой же. Мать отказалась, отругав. Девочка с надеждой обратилась за поддержкой к отцу, но и он “предал ее”: поддержал маму. С тех пор девочка решила, что отец перестал ее понимать.

Позже она станет “снисходительной” к мужчинам. Зато своих сыновей решит вырастить “настоящими мужиками”.

Она действительно родит двух мальчиков-близнецов. Мужа будет считать вечно осторожничающим рохлей - словом, “не героем”. Сыновей вырастит, как хотела, спортивными, мужественными, как она это себе представляла, сильными.

Правда, работать они пойдут туда же, где уже тридцать лет проработал их отец. Работа связана с электричеством, с высоким напряжением. Один из них с привычной для него роскошной небрежностью забудет воспользоваться защитой -ив двадцать четыре года... погибнет под током!

В этой трагической истории мать своим пренебрежением к мужчинам и отец своей подкупающей уступчивостью, показной мужественностью обманули девочку. Сформировали идеал, внушавший презрение, высокомерную снисходительность к реальным отношениям. К реальным мужчинам - тоже.

Идеалом мужчины стал слуга - супермен.

Этот “купивший” ее отсутствием характера, сопротивления, эгоизма идеал оказался для девочки (и ее мамы) милее реальности.

Сохранив ложное представление о половине человечества, красивый идеал не дал познакомиться с действительной мужественностью мужа. Позже побудил воспитать в сыне показное слепое молодечество, браваду, подавившую инстинкт[155] самосохранения[156].

Ненависть к реальности заставила принести сына в жертву идеалу. И кому легче от того, что сделано это было непреднамеренно, неосознанно - невольно!?

Расставаться с миром детства, с этим ощущением ясности, завершенности и принципиальной известности мира, который осталось еще чуть-чуть доузнать, - непросто всем.

“Я привык в детстве дышать кислородом, а меня вдруг заставили дышать воздухом. Мне это противно, и я не хочу!” - признался однажды очень близкий мне человек.

Легче не дать конфету, не раздразнить ею, чем отнимать.

Когда с детства от ребенка не прячут реальности: всей сложности, конфликтности, порой трагичности глубоких пластов отношений родителей между собой, не прячут противоречивости их взглядов на мир - когда ребенку доверяют -он и в подростковом возрасте готов “дышать воздухом”, а не “кислородом”.

Чем раньше ребенок становится вынужденным искать подход к бабушке, папе, маме, другим и чем раньше ему перестают создавать иллюзию, что земной шарик, как ласковый щенок, подкатится к его ногам, - тем с меньшей обидой он, взрослея, принимает необходимость действительности - всего, что не укладывается в детские схемы.

Когда наши дети, подрастая, перестают быть управляемыми, напряженность в отношениях с ними снимается тогда открытым, доверительным поведением любящих их старших.

Понимание, что и юный человек - себе не враг, как бы странно и пугающе ни было его поведение (“личность создается тайной!”[157]); понимание, что кажущееся нам странным -не страшно, что наш сын и дочь продвигаются в поиске, им необходимом, - такое доверие единственно приближает нас в эту пору к детям.

С взрослеющим подростком ведут себя как с малознакомым, но уважаемым человеком.

Правда, так вести себя с ним в состоянии только тот, кто имеет счастливый опыт доверия к себе, именно к себе, а не к принципам, которым привык следовать.

Доверительно и с уважением с подростком ведет себя только тот, кто уважает себя.

Мама, чью записку я цитировал[158], сумела поверить, что проблемы сына - не чудачество и каприз.

Вспомнила, что все эти проблемы были и у нее, что в свое время она от них, испугавшись, отмахнулась![159]..

А сын имел мужество (!) в них вникать.

Зауважав его, не вмешиваясь без приглашения в его дела, она параллельно с ним вникала в те “проклятые вопросы”, о которых мы постоянно здесь говорим[160].

Если вначале она верила, что у нее “проблем нет”, “только сын”, то, приняв всерьез сына, она заинтересовалась и собой.

Заинтересованность собой стала “Сталкером[161]” в ее “зону своей боли” - проникнув туда, мать тем более перестала бояться проблем сына.

Раз за разом не запланировано складывались “минутки”, когда сын обращался к матери. Получались разговоры “вроде и ни о чем”, и им было вместе тепло. И это уже была реальность, открывавшая им миры друг друга.

Сын открывал для себя мир матери - мир другого человека и... других людей. Он входил в сомнения матери и впускал мать в свой мир.

Но сколько ночей она не спала! Буквально — не спала...

Написал, и поймал себя на том, что ее бессоннице я сострадаю. Ее мне жалко. А какой мукой эта встреча далась ему - сыну, - мне даже и в голову не пришло спросить.

Но ведь не ей, а ему предстоит продираться в этот наш замечательный и совсем не легкий мир реальности!

Вот оно - наше заботливое отношение к детям: “Чего им сделается - они же молодые!”.

И мы, не замечая их потрясающей внутренней жизни, бережем детей от... физических и материальных трудностей. Чтобы потешить себя своей добротой и чувствовать себя нужными, пестуем их беспомощность! Не догадываемся даже, что оставляем их рядом с нами в кромешном одиночестве. Благо, если они сами учатся нас понимать!

Пришла пора, когда дети захотели стать самостоятельными, как и мы!

Им это так же трудно, как впервые переходить дорогу. А нам так же страшно...

Но, если мы пощадим их (или себя!) и не отпустим, - они навсегда останутся беспомощными.

Птицы выбрасывают птенцов из гнезда.

Желаю тебе снова, теперь уже вместе с детьми, учиться входить в мир!

Нравится!


Не высыпался почти неделю, а сегодня, наконец, удалось.

Жена будить не стала. Коснулась, как сон из детства, губами щеки, ушла на работу.

Дочка дотронулась пальчиками, шепнула на всякий случай: “Я ухожу”, - удовольствовалась подставленной во сне щекой и тоже не разбудила.

Володьку давно отвели в детский сад.

Когда я встал, нагулявшаяся и сытая Бимка грызла свою кость, а Мишка неслышно доделывал уроки.

С пересыпу голова - тяжелая. Есть, работать и говорить не хотелось. Раздражало чувство вины перед всеми тружениками.

Вчера прочел, что Каплер за полгода подготовил сценарий кинофильма “Восстание” (“Ленин в Октябре”), а я вот сплю до полудня!

В этой головной тяжести роились обрывки рифмованных и нерифмованных строк, на которые я не мог позволить себе потратить время, чтобы их сделать, и они терялись.

Когда мы здоровы?

Когда едим, ходим, встаем и ложимся?.. Смотрим и видим?.-. Или - когда поем об этом?

Когда виноваты перед жизнью?. Перед собой?..

Я и тогда и тогда - виноват.

Мишка старается за пианино...

Вот и в детях гордимся ненормальностью...

Душа обнажена - не могу заставить ее заняться полезным трудом (должен писать статью в сборник трудов института).

Стихи! .Они защищают от соблазна деланья полезного.

Наткнулся в тоненькой книжице Владимира Соколова на “Январский словарь”. Маленькое стихотворение стало событием утра:

“Припорошит, а не припорошит,

Заворожит, а не заворожит”...

Утро снежное, теплое, пасмурное, с серыми воронами. Поделиться надо утром и стихами!..

Мишке десять лет и пятнадцать минут до школы. Он запихивает в рот свой бутерброд и простоквашу.

Ему! Ему я читаю это недетское стихотворение... Набитый рот пополз к ушам:

- Нра-авится!.

Он не торопится! Я тороплю его в школу...

Как хотим мы, чтобы дети нас понимали...

Будь он на моем месте, я бы не включился. Оборвал бы его... Накричал...

А ведь это он, а не я только-только обнаруживает себя. Он, понимающий меня каждой своей кровиночкой, тельцем, моей походкой... всем своим строем похожий на меня и маму, заявляет себя... Не спешит... А мне некогда!..

“... Сяду-ка я на дерево-лошадь И поскачу в настоящий словарь”.


Первые вступительные ...


I. Наши дети готовятся к экзаменам


С добрым утром!

Скоро вступительные экзамены в вузах, техникумах.

Мама, бабушка, папа!

С возрастом мы становимся тревожнее. Наполненные опытом, мы хоть и не научились делать и даже знать, как надо, хорошо знаем, как и чего не надо. Хотим, “чтобы дети не повторяли наших ошибок”, втайне почти уверенные, что это невозможно.

Мы очень хотим им помочь...

...И часто уподобляемся тому двухлетнему помощнику, который каждые две минуты заходит в комнату, где готовится к экзамену его юная тетя и, дергая ее за юбку, ей же и сообщает:

- Тетя Бейя (Белла) утит. Мешать ниизя! - Не дает сосредоточиться.

И не прогонишь: он умилителен и с лучшими намерениями.

Это - не главное, но, может быть, в самом деле, не стоит так часто отвлекать от работы внуков, детей своей заботой: “не хочет ли молочка”, “не проголодался ли” и “чем еще помочь”?

Главное - что из лучших побуждений мы моральную поддержку[162] готовящимся к конкурсу детям подменяем опекой[163].

Внук моих знакомых никак не мог поступить в институт.

Жил он вдвоем с бабушкой, тревожной женщиной (“все для него” ), давно сетовавшей на то, что без блата теперь -никуда, что для поступления нужно особое здоровье, а ее внук такой беспомощный...

- Хоть бы ты на него как психолог повлиял!

Однажды бабушка, провожая этого взрослого, огромного

парня на поезд (я услышал и ушам не поверил), перечисляла ему:

- Носки я положила в чемодан туда-то, трусы - туда-то, сигареты - в карманах...

- Вы собирали его чемодан и вещи?! - удивился я.

- А как же я ему доверю? Он же совсем ребенок...

- Когда перестанете складывать за него носки и сигареты и пугать всеобщей бесчестностью, тогда он и станет самостоятельным.

Этот парень поступил в институт, когда заболела его мама. А бабушка на время уехала к ней.

Результатом попытки опекать наших детей становится не только их протест и невольное сопротивление[164] (это не страшно, так как помогает формировать характер); хуже, что так мы заражаем их тревогой, парализуем их волю[165].

По-нашему они вести себя не могут:, нет опыта; по-своему - теперь не решаются. Начинается непродуктивное дерганье, демонстрация для нас, что все в порядке.

Вспомните одну особенность этого возраста.

Как-то мне пришлось работать воспитателем в пионерском лагере, в отряде 14-16-летних подростков. Я предоставил молодым людям свободу самоуправления. Не прошло и половины смены, когда верховодившая в отряде девушка взмолилась:

- У нас был один день в смену - “все наоборот”: когда мы мазали пастой воспитателей и пионервожатых, командовали ими. А вы превратили всю смену в такой день, только без пасты, и вами не покомандуешь. Мы устали все решать сами... мы хотим быть детьми! Командуйте нами,-пожалуйста!

Командовать я не стал.

Особенность молодых людей в семнадцать лет в том, что они - вчерашние дети.

У них либо только формируются навыки независимости, самостоятельной ответственности[166], либо этих навыков еще вовсе нет. Им легче заявляться самостоятельными, чем быть такими.

Ситуация, когда они ничьей заботы о себе не чувствуют, для них трудна.

Но именно она им необходима! Именно она становится моральной поддержкой - не опека.

Когда сын выбрал институт сам и вопреки рекомендациям родителей, отец сказал ему:

- Не поступишь - пойдешь куда я скажу!

После этого родители взяли отпуск и на месяц уехали отдыхать. В июле - это месяц подготовки к экзаменам.

Вернулись только к их началу: мама не выдержала.

Сын без родителей жил в спартанском режиме и в институт поступил, как дверь открыл.

Доверие отца и вынужденная ответственность за себя оказались моральной поддержкой и... подлинной заботой о нем.

А мама беспокоилась, что сын брошен!..

Сам конкурс оказывается мобилизующей ситуацией[167].

Зрелых молодых людей опека толкает в недавнее детство, незрелым - не дает из него выкарабкаться.

В такой “детской” психологической позиции, в пристройке снизу - вверх[168] иначе работает мозг. Выключены те его участки, которые отвечают за инициативу[169], подавлена интуиция. Мозг словно в спячке.

Глаза не видят, а показывают.

Уши словно не слышат, а лишь различают: ругают тебя или хвалят?

Человек не знает, что ему нужно, а значит, не выбирает этого, не ищет - не собран желанием в мобилизующую волю.

Это - то самое состояние, когда не выбирается, не запоминается, не решается, не помнится, не извлекается из памяти нужная информация в нужный момент.

Мозг обслуживает задачу привлечь внимание - все остальное “дитю” дадут.

Вспомните ситуацию, когда рядом с сильным учеником, у которого можно списать, другой чувствует себя, “как у Христа за пазухой”. Но в голове - хоть бы одна мысль - пусто. Уберите этого “помощника” - и тот же “слабак” великолепно справляется с задачей сам. Если, конечно, это ему нужно. Не на кого надеяться!

У меня врачи учатся психотерапии. Обычно это весьма толковые люди.

Но одни со мной общаются партнерски: они сообразительны - мне интересно - задачи все усложняются.

Другие же приходят, тушуясь перед “авторитетом”. Жутко смотреть: без меня - талантливые люди; заметили мое появление, и будто их подменили, - вдруг стали угодливыми и отупели.

Сегодня нашим детям предстоит не притвориться талантливыми, не сыграть умненьких, но - действительное участие в конкурсе. Им необходимо его выиграть.

Только когда надеяться не на кого, возникает другая тревога: мобилизующая.

Она, действительно, буквально будит мозг.

Прежде всего, просыпаются инициатива, конкретные желания. Желания сами уже собираются в волю, концентрируют всю активность организма, мозга и деятельность человека. Глаза выбирают, видят нужное; уши впитывают нужную информацию; память присваивает, ум решает; в нужный момент само и быстро воспроизводится все, что необходимо. Наши дети на глазах взрослеют.

Лучшей поддержкой для них оказывается наше доверие. Предоставление самостоятельности побуждает к ответственности. Доверие и самостоятельность привлекают, мобилизуют энергетические и творческие ресурсы.

В результате шансы победить в конкурсе возрастают.

Нам, родителям, будет легче справиться со своей заражающей наших детей тревогой за них, доверять им, если мы снова вспомним, что наши дети - себе не враги и что мы не сможем прожить их трудности за них. Как и нам, им придется проделывать свои ошибки и учиться на них!

Такая моральная поддержка! поможет им поверить в самих себя.


II. Ни пуха ни пера!


С добрым утром!

Сегодня хочу сказать несколько слов недавнему выпускнику школы - тому,- кто готовится к поступлению в вуз или техникум.

Раньше вы, молодой человек, состязались только с экзаменатором и самим собой. Теперь предстоит выиграть соревнование с такими же, как вы, вчерашними школьниками. Вам необходимо быть в форме.

Чтобы мои соображения стали понятны, взгляните на необходимую вам спокойную собранность как на состояние вашего организма - эмоциональное состояние[170].

Эмоциональное состояние, подобно животному, мало зависит от волевых приказов. Зато оно очень хорошо отзывается (как и животное) на положительные - приятные воздействия (“поощрения”) и на воздействия отрицательные -неприятные (“наказания”).

Этот механизм выживания полезных состояний отработан природой в течение тысячелетий. Он действует, как волшебство!

Всякое состояние, которое сулит поощрение и поощряется полезным, - закрепляется. Состояние, грозящее наказанием и действительно наказываемое, - тормозится, утрачивается.

Чтобы сохранить или вызвать собранность и спокойствие, нам следует:

- даже зачатки нужных состояний поощрять, а

- дезорганизованность[171] и суетливое беспокойство - наказывать .

Как это делать?

1. Откажитесь от всякой, чьей бы то ни было опеки.

Создайте ситуацию, которая заставит вас надеяться только на свою собственную поддержку. Это мобилизует[172].

2. Конкретизируйте, представьте себе, что вы приобретете, выиграв в соревновании.

Не только то, как вырастет ваша уверенность в себе, но -и это главное -

- какой круг друзей,

- какое бытовое, человеческое, профессиональное будущее вы обретете, поступив, а потом выучившись в этом учебном заведении.

Это - ПЕРСПЕКТИВА ПООЩРЕНИЯ ЗА УСПЕХ, то, ради чего ваш организм “захочет надсаживаться”.

Эмоция, как животное, движется перспективами “поощрения” и “наказания”!

Конкретизируйте и представление о том, что вы потеряете, проиграв: это - УГРОЗА НАКАЗАНИЯ ЗА НЕУДАЧУ.

Для тех, кому ни то, ни другое не существенно, мои рекомендации в этот раз окажутся бесполезными!

Например, для тех, кто занимается, только чтобы отвязаться от требований старших; “кто поступает, куда не хочет”.

Теперь время, когда смещаются ценности.

Для кого-то образование - не престижно. Кто-то поступает “по протекции”. Кто-то в коммерческий вуз - за деньги.

В этом случае отложите мою информацию до той поры, когда вы будете кровно нуждаться в победе.

3. Спокойствие достигается детально расписанным режимом на каждый день.

Перерывы на завтрак, обед и ужин должны быть в одно и то же время.

Спорт, точнее, подвижный отдых - непременны (плавание, велосипед, теннис и т. д.), - лучше после обеда и часа за два до сна.

4. Памятуя о “поощрении”, “наказании” и их ПЕРСПЕКТИВЕ (!), спланируйте частоту и длительность малых перерывов при удовлетворяющем вас уровне работоспособности, продуктивности.

Для этого очень важно заранее и наперед твердо условиться с самим собой так:

- если продуктивность занятий будет снижена, перерывы укорачиваются (это лучше, чем делать их реже) - это “НАКАЗАНИЕ” за непродуктивность;

- если же эффективность повышается, перерывы занятий будут дольше и чаще - это “ПООЩРЕНИЕ” за хорошее состояние, за успех.

Например, вы планируете, что при средней, удовлетворяющей вас работоспособности будете сидеть над учебниками каждый час по 55 минут, а 5 минут отдыхать. Тогда наметьте:

- при повышении эффективности занятий “ПООЩРЕНИЕ” - 52 минуты работы и 8 минут отдыха;

- при падении работоспособности - “НАКАЗАНИЕ”: работать по 57 минут, а отдыхать - только по 3 минуты.

Запланированное нельзя не выполнить!

На наше состояние ПЕРСПЕКТИВА поощрения и наказания действует независимо от усилий воли; и так же, как сами “НАКАЗАНИЯ” и “ПООЩРЕНИЯ”.

ПЕРСПЕКТИВА поощрения и наказания действует с того момента, когда они (поощрения и наказания) запланированы и известно, что будут выполнены непременно.

Даже однократное невыполнение обещанных поощрений и наказаний превращает их перспективу в пустой звук!

Девушка несколько лет не могла поступить в авиационный институт из-за головных болей, начинавшихся, сразу, когда она принималась за подготовку к экзаменам (так нередко проявляется - она этого не знала - страх провала).

Воспользовавшись системой, о которой я рассказал, она уже с третьего дня “втянулась”. Не было головных болей. Вернулась ее прошлая работоспособность (в школе она училась отлично).

Но на четвертый или пятый день занятий у нее был “страшный срыв” с невыносимой головной болью и полной потерей способности работать.

А произошло это после того, как она обрадовалась своим успехам! И... забыла обо всех запланированных “ПООЩРЕНИЯХ” перерывами, а „нырнула в занятия, как в чтение увлекательного детектива (в ее ситуации это оказалось “НАКАЗАНИЕМ” за... успех).

Срыв наступил буквально на следующем часе после того, как она себя обманула.

Чтобы во второй раз собраться, потребовалось на день больше, чем в начале. Ее обманутый организм “не верил” ее планам.

На этот раз она в институт поступила. Причем все сдала на пятерки.

5. “Поощряйте”, себя за любой успех. “Наказывайте” за. любую неудачу!

Но не “выжимайте” из себя эмоций и вдохновения. Они натугой не вызываются.

Действие “поощрений” и “наказаний” не зависит от- усилий воли!

6. Занижайте ожидания!

Планируйте способ работы в расчете на самое худшее из своих состояний и настроений.

Будьте готовы к худшему, чтобы оно не дезорганизовывало вашей деятельности (как ошибка дезорганизовала мою пациентку).

Есть такая “информационная теория эмоций” П.В. Симонова (автор популярно изложил ее в книжке “Болезнь неведения”).

Она выражается в любопытной формуле:

Э = - П (Ипр. - Ид.).

Здесь: Э - эмоция; П - потребность, с удовлетворением которой эта эмоция связана; Ипр. - информация прогнозируемая: это то, что мы рассчитываем получить для удовлетворения нашей потребности, то есть наши ожидания: Ид. -действительная информация: то, что мы реально получили в результате деятельности, связанной с потребностью.

Проанализируйте формулу (потренируйтесь на листочке).

Положим, у вас есть потребность в хлебе. Это какая-то неизвестная нам величина, подставьте на место II: единицу (1). Чтобы удовлетворить эту потребность, вы планировали съесть одну буханку бородинского хлеба, подставьте на место Ипр. - тоже единицу (1). После этого вы, к вашему предполагаемому удовольствию, и съели ровно буханку вкусного бородинского хлеба, подставьте на место Ид еще одну единицу (1). Теперь посчитайте по формуле: какой будет эмоция в результате такой вашей трапезы? Э = - 1 (1 — 1 )=?. Совершенно верно: здесь Э = — 10 — 0, то есть эмоция - никакая. Но вы ждали от еды удовольствия - положительную эмоцию (Ипр.Э > 0), а получили нулевую (Ид.Э — 0). Подставьте на место IIЭ (теперь потребности в эмоции) снова единицу (1), а в скобки - соответственно, ожидаемую положительную величину и полученную - нулевую, и вы обнаружите, что (Ипр.Э - Ид.Э) > О, а окончательная эмоция оказалась... отрицательной! Трапеза закончилась не удовольствием, а разочарованием от его отсутствия, и тем большим, чем больше были ожидания.

Чем больше ждешь, тем меньше получаешь!

Теперь примените эту формулу для прогнозирования вашей работоспособности, тонуса, собранности - эмоционального состояния.

Вы увидите, что, планируя хорошее состояние и настроение (подставьте на место Ипр. - желаемое “хорошее настроение”), мы тем самым, даже добившись нужного (на место Ид. подставьте достигнутое “хорошее настроение”), тут же превращаем его - в никакое [когда Ид. (достигнутое “хорошее настроение”) = Ипр. (желаемому “хорошему настроению”), тогда Э (эмоция, полученная на этом этапе в результате) = 0] и, следом - снижаем до скверного [если Ид.1 (подставьте сюда только что полученную эмоцию - Э = 0) < Ипр.1 (сюда подставьте - все то же желаемое “хорошее настроение”, которое > 0), то Э1 < 0!].

И наоборот: настраивая себя на худшее, мы способствуем эмоциональному подъему [если Ид. (пусть даже негативная эмоция) > Ипр. (еще худшее настроение, к которому мы себя подготовили), то Э > 0, то есть положительна]. В нашем случае положительная эмоция - это собранность, возрастающий нужный тонус, работоспособность.

7. Не планируйте количество и качество умственной работы. Материал неоднороден, а ваши усвояемость, работоспособность могут быть разными!

В крайнем случае, планируйте только тот минимум, который гарантированно достижим для вас во всех случаях. Иначе вы обречете себя на постоянное огорчение, дезорганизующую тревогу[173], снижение эффективности.

8. Не планируйте свое состояние!

9. Планируйте только время работы. Выполняя план по времени, вы по этому критерию удержите эмоцию на нуле.

Но так как, не планируя ничего другого, вы все-таки что-то сделали, то результат будет все время больше ожиданий.

А это вызывает положительную эмоцию - то есть рост работоспособности и продуктивности.

Такая система - способ быстро мобилизоваться (и на это не позволяйте себе надеяться - просто делайте необходимое!).

Сделайте эту подготовку к состязанию-конкурсу праздником соприкосновения с собственными ресурсами. И праздником первого лета после школы!

Ни пуха вам ни пера!

Свобода быть ведомым


Доброе утро!

Сегодня опять предстоит совещание у генерального директора объединения. С утра - не покидающее тебя ощущение несвободы[174] . Спиной, шеей чувствуешь, будто держишь на себе свод небесный...

Я теперь обращаюсь к человеку, чьи переживания и обстоятельства знакомы мне давно и подробно. И ситуация, и проблема, и мучения его мне кажутся чрезвычайно типичными.

...Из кабинета директора ты обычно выходишь с противным ощущением, что тебя отшлепали, как маленького, или против воли использовали.

Перед всякой встречей с ним ты, как и сегодня, даешь себе слово обязательно иметь собственное мнение, “не терять лица”. Но увы! Снова и снова “поддаешься” непостижимой для тебя магии его обаяния или властности. Вместе со всеми становишься до отвращения согласным...

Потом вместе со всеми бранишь директора за то, что он “ни с кем не считается” - “самодур”. Втайне стыдишься, что и делу не помог, и для директора “пустое место”, и что бранишь его несправедливо. Ведь за глаза ты, как и все, с гордостью называешь его “наш барин”.

Ты снова даешь себе зарок. Но из проторенной колеи вырваться не можешь.

Такая ситуация не только переживается как унижение. Она часто - и причина напряженности в отношениях с руководителем.

Что с тобой происходит? Откуда эта твоя зачарованность вашим “барином”?

Почему ты хочешь от этого чувства избавиться? И, главное, почему не можешь?

Казалось бы, очевидно, что и ты впал в грех кумиротворчества![175] Не знаешь о директоре ничего, равняющего вас, и не хочешь ничего узнавать. Не понимая его, не можешь построить равных, сотруднических отношений; в состоянии лишь, как дитя, слушаться да... артачиться!

Разум требует застыдиться своей влюбленности в кумира, срочно что-то менять, бунтовать... Вроде бы и нормы группы[176], в которой ты работаешь, тоже требуют считать твое отношение к директору низкопоклонническим и унизительным.

И только где-то затаившееся вместе с совестью[177] чувство реального[178] говорит, что в действительности не “барин” подавил тебя и твоих коллег, а вы, “бедные овечки”, ловко устроились! Вы (и ты!) эксплуатируете его: живете его решениями, его трудом и ответственностью.

Но и это чувство, вызывая стыд, побуждает ломать себя.

Вспомни, как складывалось твое отношение к директору.

Ты пришел мальчишкой на этот завод и с тех пор привык гордиться его громадностью, его широкой славой, его новыми успехами. И с тех пор знал, что все это - на директоре, от директора, благодаря ему.

Ты любишь своего “барина” и гордишься им. Его авторитет для тебя подобен авторитету отца, которому ты привык не перечить, как старшему!

Когда умом ты понимаешь, что надо ему возразить, - уважение к авторитету, совесть, а, не слабость тебе этого не позволяют.

Не отстояв свое мнение, ты чувствуешь себя плохо. Отстояв - чувствовал бы, славно руку на отца поднял - еще хуже!

Обрати внимание! Как только ты начинаешь себе доверять и изучать себя - становится ясным, что тобой движут добрые человеческие побуждения, которые все мы выносим из детства, а вовсе не “недостатки и слабости”.

Придется тебе снова углубиться в психологию человеческого переживания.

Доводы не замечающего твоих сокровенных чувств “практичного” разума громки, слышны, очевидны и понимаются без усилия.

Совесть же - чувство тайное, молчаливое. Оно дает о себе знать только тем, что дезорганизует, тормозит всю твою “разумно” спланированную активность, которая кажется правильной, но идет вразрез с этим несознаваемым чувством -совестью, противоречит ему.

Один мой товарищ, талантливый музыкант, попав в жизненные катаклизмы, выбившие его из колеи размеренного существования, в котором ничего не происходило, нащупывая новые основы жизни, говорил:

- Там мне было все понятно. Я суетился, хитрил, меня ломало, по было спокойно, - я знал правила игры. А здесь все - бред, сумасшествие, опереться не на что! Как в музыке. Ведь не понимаешь, что играешь, только чувствуешь... Кажется, тебя все осуждают... Хочется покоя, отдыха. Домой хочется!

- Ну и вернись.

- Я ж оттуда через три дня сбегу! Но тут ничего не понятно, как младенец...

Пациентка чуть ни вскрикнула:

- Нет, я никогда не буду плавать! Вокруг одна вода: там же ни граней, ни углов, ни сторон нет, - это ужасно!..

Так же и с совестью: “ни углов, ни сторон - только чувствуешь”. С непривычки может показаться, что это “бред нелогичный!”.

Мы часто смотрим только на то, КАКИЕ ВЫГОДЫ сулит нам “полезное” поведение.

А ты посмотри, К КАКИМ НЕДОПУСТИМЫМ НРАВСТВЕННЫМ[179] ПОТЕРЯМ оно могло бы тебя привести.

Наступив , на шланг, не надо спрашивать, куда крутить кран, чтобы потекла вода.

Чтобы выйти из. положения, не надо воевать за свободу с начальником.

Когда что-нибудь долго не получается, спроси себя:

-Что мне не позволяет, мешает поступать, как решил?

Может быть, действительного мужества от тебя требует свобода оставаться самим собой, пусть даже “мальчиком”, выбравшим благоговеть и подчиняться.

Что постыдного в том, чтобы быть “только” хорошим подчинённым? Это тоже немалое искусство.

Свобода - необходимость. Но свободен ты, только когда обжил условия своего существования: когда и условия и свои свойства принял как реально существующие и непременные. Свобода - это освоенная необходимость!

Может быть, твое благоговение и почтительность требуют от тебя совсем другого? Не воюй с ними, а используй.

Как?

Спроси себя: “В чем твой долг перед собой в отношениях с любимым тобой директором? В чем долг перед ним?”

Может быть, на этом этапе твоей жизни любовь к нему потребует от тебя стать его сотрудником, партнером. Это (чувство долга перед ним же) и даст силы разделить с ним ответственность, когда надо, стать его оппонентом.

Само уважение к нему, как к товарищу по работе, заставит тебя “заявиться” - ради него же не быть “пустым” - как ты говоришь - “местом”. Та же совесть даст и силы не быть “всегда согласным”.

Все мы служим людям, то есть лицам.

Но дитя, служа лицам, угождает, не интересуясь делом.

Зрелый же человек служит делу, и только через результаты дел - лицам.

Вспомни “Табачного капитана”, который, будучи еще “холопом”, чуть только не связал царя Петра (царя!), когда тот хотел нарушить свой же приказ “не учинять драк на ассамблее”.

Чтобы так поступить, надо было понимать, что царь “подчинен” делу, а не дело - царю. Для этого надо было понять царя как обычного человека, труженика - стать с ним вровень.

Может быть, и твое лицо в том, чтобы споспешествовать Директору, которого любишь. Ведь мужество - это свобода быть самим собой.

Я желаю тебе свободы от необеспеченных твоей жизнью, твоими делами амбиций[180]. Свободы от не выбранного тобой “мнения” группы (“группового давления”[181]). Свободы от такого “разума”, который требует от тебя того, что тебе несвойственно. Свободы служить своему сердцу, своему чувству долга - своей совести!

Свободы тебе - доверять себе и слушать себя!


Одиночество невидимки


Многие из нас сетуют на непонимание, чувствуют себя одинокими в самых задушевных приятельствах и дружбах. Даже - и в любви! Душевной близости не умеют испытывать ни с кем. И живут мучительной жизнью Робинзона, тоскующего без Пятницы.

Сегодня мы попробуем исследовать одну из причин такого одиночества.

Я сейчас постараюсь воспроизвести разговор, в котором группа людей уже делала такую попытку - и не безуспешно.

Попробуй и ты включиться в этот разговор, стать его участником. Ведь и себя и другого мы понимаем ровно настолько, насколько принимаем всерьез и участвуем - сочувствуем.

- ...Почему?! Ну почему со мной рядом всегда оказываются не те? Нет, не плохие люди, просто не свои - чужие! - Женщина разрыдалась. - Еще только знакомлюсь, - предчувствую, что не так что-то: не нужны... не нужна!.. - Она осторожно, краешком выгнутых ладоней или тыльной стороной указательных пальцев, чтобы не размазать сажу, утирала слезы... - Верю не ребе, а надежде какой-то - выдумке. - Слезы были блистательны! Увлажненные щеки разгорелись и светились. - Ну вот! ...Опять ничего не получается разобъяснить!..

Вся ОНА была такая никем не согретая, ненайденная, такая упоительно ничья, что все МУЖЧИНЫ в группе напряглись готовностью отдать себя ей, согреть, приласкать -такую потерявшуюся и красивую, - немедленно стать для нее “своими”.

Все ЭТО ПРОИСХОДИЛО В ГРУППЕ, которую плачущая сама собрала специально для этого разговора.

ЖЕНЩИНЫ реагировали иначе, чем мужчины. Одни мечтали о своем. Другие предупредительно изображали на лице участие, не вникая. Третьи, не находя в себе сочувствия, корили себя за черствость и мучались ощущением вины.

Никто не умел (или не решался) поверить себе и задать вопрос, который вызывало поведение женщины, диссонирующее с ее рассказом.

Я СПРОСИЛ:

- Зачем вы так красивы в слезах?

ОНА поняла и приняла вопрос. Перестала плакать сразу:

- Но в том-то и дело: я не могу по-другому. Не умею себе позволить не быть красивой... Самоконтроль чертов! Я его рабыня.

- ...И вы отдаете себе отчет в том, что своим актерствованием вызываете сразу два трудно совместимых отношения?..

Я объяснил молодой женщине, что она задает вопрос, серьезность которого для нас, давно знающих ее, несомненна (все готовы участвовать). Но и одновременно устраивает великолепный, покоряющий спектакль. Молит нас, мужчин, вступить с нею в легкую, ни к чему не обязывающую любовную игру. А женщин - злит нарочитостью и еще больше тем, что отнимает у них наше внимание без особой надобности для себя.

- ...Вы, в самом деле, все это понимаете?!

- Да, я давно не девочка. То, что я - кокетка, конечно, понимаю.

-То есть такая двойственность - ваша обычная манера? -Да.

- Тогда - одно соображение. Во мне, как и в каждом человеке, живут двое. Один - готов к игре, цель которой -острые ощущения. Он собственными ощущениями и занят -не вами. Другой - интересуется собой подлинным, готов к встрече с особым, личным, индивидуальным в вас. Какой из этих двоих в мужчине может оказаться для вас своим?

- Я не хочу обидеть никого из мужчин, но вступающий в мою игруи для меняигрушка. Иногда сладкая, и расставаться мучительно, но - игрушка.

- А кого вы в нас приглашаете к общению своей очаровательностью, неотразимой непростотой: кокетничающих -ненужных или занятых вами - нужных?

- Выходит - “кокетов”?

- Но если тоже самое - со всеми,то откуда могут взяться “свои”, те, которым “до вас” ?

- А никому и не до меня!

- С чего вы это взяли?

- Но почему же вы... все такие умные... не догадаетесь. .. что все это - игра; что я совсем обычная, вовсе не красивая, усталая женщина? Почему вы все падки на “сладенькое”, обращаете внимание на мишуру, а не на меня настоящую!? Вот ведь она я - вся тут?!

- Приехали! Мы же и виноваты!..

Я мог так прямо разговаривать с нашей собеседницей, а она - так откровенно и без сопротивления отвечать не только потому, что мы все давно знали друг друга. И не оттого лишь, что она была хорошо подготовлена к разговору. Разговор этот она сама завела и была очень заинтересована в нем.

- ...А почему вы, такая проницательная, обращаетесь к нашей, как вам кажется, падкости на “сладенькое”, а не строите отношения с нами настоящими, имеющими характер - трудными?

- По правде, я не знаю вас такими.

- А вы, что ли, - прозрачная!? Почему вы нигде, как и в сегодняшнем разговоре, не обнаруживаете себя подлинную? Напротив, прячетесь?

- Да кому я нужна подлинная?!

- Пусть они “первые станут - по-человечески, а потом уж вы попробуете”!? Так что ли?

- Н-ну... может быть.

-Но проблема-то - у вас! Правильно ли я уловил, что вы не обнаруживаетесь и тем, кто мог бы быть вам близок? Не поддерживаете их подлинных? Лишаете себя поддержки - их признанием? И (по второму кругу) лишаете своей поддержки их, потому что сами боитесь себя потаенную?

-Да.

- И чего же вы в себе боитесь? Какую?

- В игре я - яркая, отзывчивая, добрая, какая хотите, привлекательная. А так - ничтожество: равнодушная, скорее недобрая, злая, пустая - никакая! “Снежная, баба”, а не женщина. Такой монстр кого не отпугнет?

- Значит вы - безнадежно одиноки оттого, что скрываете себя? А себя скрываете, чтобы не обнаружить вашу, пугающую вас, внутреннюю стужу?

- Похоже!

Я понимал, что мы опять столкнулись с самооговором[182]: чувством малоценности[183] - непременным проявлением комплекса различия[184]. Поэтому предложил женщине внимательно отнестись к тому в других, что в себе она воспринимала как “холод”. Всмотреться в партнеров, прислушаться к ним, вчувствоваться в их мир.

- А может, и в пас есть тот же “холод”? Тогда ведь можно будет не скрывать свой и довериться нам...

Я попросил каждого в группе - всех - попытаться найти это “равнодушие"[185], этот “холод” - в себе и постараться вчувствоваться в такое же состояние других...

Что у нас получилось - можно узнать, только участвуя. Но все мы сделали шаг к сближению.

Подведу итог тому разговору.

Мы поняли, - увидели и почувствовали - что, играя привычные и привлекательные роли, мы не только скрываем от мира (да и от самих себя!) себя настоящих. Но и тех, с кем общаемся, побуждаем надевать подобные “маски” - делаем всех для нас невидимками.

Мы пугаемся этих их “масок”. Изнываем от тоски по душевной близости! И сами отталкиваем тех, кто может быть нашими “половинками”.

Мы поняли, что это надрывное превращение себя в “невидимок” происходит потому, что мы, как и они, панически боимся, что за нашей мистификацией скрываются в соответствии с нашим самооговором наши “пустота”, “ничтожество”, “равнодушие”, “холод”.

Узнали, что только попытка обнаружить себя, рискуя быть не принятыми, отвергнутыми теми, в ком мы заинтересованы - всеми (!); только риск такой, бережной к другому, и опережающей другого “исповеди” без претензий быть понятым - дает нам почувствовать близкие и подобные нам переживания, состояния, свойства других.

Только риск открытого и бескорыстно заинтересованного участия в другом позволяет перестать ощущать себя “монстрами”, получить представление о действительной нашей значимости для других.

Приобретаемый в этой “исповеди” перед другим, таким же, как ты, опыт сочувствования (чувствования вместе) открывает нам ясное ощущение: все, что нам мнилось “ничтожеством”, “равнодушием”, “пустотой”, - наделе - неосвоенные нами формы собственного (и других) существования, которые нам дотоле были непонятны и пугали.

Без этой “исповеди” - храбрости являть себя - нас всегда будет подхлестывать страх разоблачения - и мы будем всегда оставаться мистификаторами, внутренне одинокими, с тайным ощущением: “Не такие!”.


Добрая сила тоски


Каждый хоть раз в жизни попадал в положение и отношения, с которыми, как казалось, справиться не под силу. И каждого хоть однажды настигала безнадежная тоска.

Ко мне многие годы обращаются за советом или помощью люди в тоске. Здоровые и больные.

Сегодня - разговор о тоске - здорового человека,

... Опять накатило. Снова - в лихорадке. Снова не спишь ночами. Такой тоски, кажется, - не выдержать! Сердце разорвется. .. сосуды лопнут,.. с ума сойдешь!

Может, мне уехать куда?!..

Отвлекаешь себя делом - все валится из рук.

Бросаешься в новые общения, встречи, связи — все чуждо и пусто до тошноты.

Тычешься в книжки - не понимаешь.

К чему ни обратишься, все теряет краски и смысл.

Может быть, мне иголки помогут?..

Или бы загипнотизировал кто?!...

Не вырваться!

Нет, я возьму себя в руки! Я сильный человек!

Борешься с... собой! Не получается... В отчаянии, напиваешься... реланиума. Тупеешь - и звонишь врачу...

Я сижу рядом с тобой, пока ты сетуешь, пересказываешь обстоятельства, далекие-далекие, чуть не из детства, или совсем недавние, последних месяцев, последней ночи...

Сижу рядом и вспоминаю, что, когда я был в таком же положении, как ты, то никаких советов не хотел.

А сколько я мог бы надавать тебе советов! Я ведь знаю твое состояние, как самую знакомую мне часть меня.

Я вижу, что все, что ты делаешь, растравляет, удлиняет, усиливает и углубляет твою боль. А когда она отступает, ты страшишься ее возврата. И тем кличешь ее в новой силе.

Об этом я уже и писал[186].

Ты изливаешь свою тоску, злость, восторг... И мое знание, что на избавление от самых невыносимых твоих терзаний (когда освобождение станет для тебя желаннее этой муки) достаточно от силы четыре дня и четыре ночи, - это мое знание кажется мне скучным, пошлым и ненужным. В твоем состоянии я советов не хотел, помощи не искал,..

Я воевал с тоской, с наплывом воспоминаний, заново перекраивая в мыслях все, что было, что могло быть и чему бы быть не надо... Я гнал боль, а она меня. Я оказывался у друга, мы курили в ванной комнате, и он играл со мной в карты ночи напролет (я и в обычном-то состоянии картежник никудышный); потом он шел на работу, а я...

В последнее утро я заснул, презирая себя за живучесть. А потом наступил покой и... пустота[187].

Тогда пришли эти стихи:

На даче с осени вдруг воцарит покой,

Гниющих листьев запустенье...

Как полоумный страж слепой,

Замок блестит, храня сиденье

от стула, старую кровать без сетки, дрань из одеяла, да кучу мусора....

Не мало - бедняге век перебирать!

Дом оголен, и в просветленьи

Внушает мудрость докторов,

Что лето - бред и прегрешенье

И только праведный - здоров.

Здоров. А лето - заблужденье

Цветенья, щебета, плодов,

И беготни весь день, и бденья

Таких протяжных вечеров...

Здоров. А лето - прегрешенье,

Но ветер будит вновь и вновь

В нем эха долгое смятенье,

Как жизнь, как стоны, как любовь.

Здоров, но почему-то снится

Ему в спокойствии пустом,

Как в эти стекла билась птица,

С жары впорхнувшая. Потом

Дом, испустивши грешный вздох,

Затих, покоем усмиренный,

Теперь уж больше не влюбленный,

Остужен, праведен... заглох!

Так мы от смуты наважденья,

Вновь веруя в грехи свои,

Сбегаем в тишь выздоровленья -

От слез, от жизни, от любви!


Покой, злость независимости ото всех, от себя - пусто...

В тоске я был живой, мятущийся. А теперь словно и не было меня - ни в теперешнем, ни в будущем.

Оказывается, я верил, что гоню тоску, а в действительности упивался ею, цеплялся за нее, бередил - и надеялся. Потом надежд не стало...

Чтобы ожить, обрести снова надежду - понадобилось время.

Обо всем этом я думал, слушая тебя, глядя на тебя. Сочувствуя твоей муке.

Все живое в тебе цепляется за любой намек, могущий оживить, усилить тоску, которая теперь и есть ты.

Мне было понятно, что страх и безликий рационализм -ни к чему не привязанный “разум” - требуют отказываться от боли, “выбросить из головы и из сердца”.

Понятно, что этот же “разум” не дает использовать меня как человека, рядом с кем можно глубже вникнуть в себя, в смысл происходящего.

Этот “трезвый разум” заставляет требовать, чтобы я -врач - “вырезал” из тебя эту “безумную”, самую живую сейчас часть тебя. Чтобы помог превратиться в машинально “выполняющего свой долг” функционера. “Разум” принуждает тебя отказаться от человеческого подхода к себе и ко мне -ко всем.

Вслушиваясь, пытаясь ощутить твой потаенный поиск, я всем своим телом думаю и ищу, какое мое участие не помешает тебе и поддержит твое движение. Я страшусь пустых “правильных” слов. Я чувствую, что в твоем неосознанном, неподконтрольном рассудку желании удержать тоску -правота за тобой!

Из тех, кто переживал тоску, одни с ней боролись -и ломались, заболевали. Другие отдавались тоске, переживали ее, в ней крепли - становились зрелыми людьми.

Одни, убегая от тоски, навсегда убегали от реальности. Других она окунала в жизнь, давала им силы растить себя и осваивать мир.

Действительно, правота - за тобой. Ведь тоска - сейчас твоя жизнь. Уступая доводам “разума”, гоня от себя тоску, ты борешься со своей жизнью, побеждаешь себя.

Беременная женщина тоже могла бы испугаться незнакомого состояния и “опухоли”, которую надо убрать. Слава Богу, большинство женщин к беременности готовы, и у них хватает сил терпеливо дожидаться ее разрешения.

Тоска - энергия, как любая боль или радость. Энергию можно перенаправлять, использовать, превращать в добрую силу.

И эта твоя боль должна стать силой, помогающей расти, открывать неведомые глубины в себе, в других.

Надо только не “сделать аборт”. Набраться терпения дождаться всего, что тебе откроет тоска.

Я вдруг вспомнил, что, когда я не боролся с тоской, не использовал своих психологических уловок, - меня, казалось, разрывало.

Становилось страшно.

Но на высоте этого напряжения находилось решение. Приходил какой-то другой - собранный, сосредоточенный - деятельный покой[188].

Пустоты не было и в помине - было удивление, которое никому я не хотел бы отдать!

Для меня действительно вновь воскресали “и слезы, и любовь”.

Нет, я не буду давать тебе советов...

Хочешь, я почитаю тебе стихи?..


Три стихотворения и четыре строчки о тоске



Капризы


Я лягу, стану тосковать,

К тоске избуду недоверье,

От потолка, от белой двери,

Как в люльку, кинусь на кровать!

Свернусь в дородовый комок,

Оставлю беззащитной спину,

Глаза зажмурю, отодвину

Мир, чтоб достать меня не мог!

Устану так. Перевернусь.

Раскину руки по кровати.

Уставлюсь в потолок, в распятье

Сам для себя преображусь!

Упьюсь я мукой неудач,

Все боли растравлю и в кучу

Свалю все беды. Будет мучить

Меня сухой, беззвучный плач.

Измучусь, тьму сгущу кромешно,

Но за собой вдруг подгляжу,

Что тайно я давно слежу,

Идешь ли ты меня утешить?!

Ты не идешь!.. Моя тоска,

Как утро зимнее, светлеет,

И я встаю из колыбели,

Встаю! И ты опять близка!

Страхи


Я лягу, стану тосковать,

К тоске избуду недоверье,

К себе прислушаюсь на время,

Начну незнаемого ждать!

Отворочусь от маяты,

От рамы, снега, ветки, стекол...

Не тормоши меня, мой тополь,

Окутайся в туман и ты!

Но страшно! Доверять тоске

Мне чудится крушением веры!

Гудят натянутые нервы,

Как держат двери на замке.

Мне страшно! Доверять тоске

Быть может предавать любимых!?..

Иль в скит сбежать - проститься с миром!?..

Предаться вражеской руке?!

Мне страшно стекол пустоты,

Порухи планов и надежд,

Слепого хохота невежд

И самомненья глухоты.

Боюсь я, что кромешный ад

Святых запретов поруганья,

Безумья жуть и домоганье

Меня морокой совратят!..

Но правда манит! Я решусь!

В конце концов, не страх же - в судьи!

И, что поделать, будь, что будет

Я погружаюсь в эту жуть!

...На стенке - вытертый ковер:

Узоров внешний строй и сказка...

Что мне сулит ее развязка?

За что с самим собой мой спор?

Но как! Куда же неудачи

Отходят вдруг? Тоски тюрьму

Принять готов, но почему

Мне ворс ковра вдруг стал так значим?

Как стал подробен потолок...

Карниз - так ново интересен!..

За шторой бахрому развесил

До лета мой всегдашний клен.

Она полощется в ветвях,

Их наготы не прикрывая,

А я в себя глядеть пытаюсь

Но, странно... растерявши страх!..


Утро тоски


Не лягу! Стану тосковать.

К тоске избуду недоверье.

Опять себя тоскою меря,

Себе попробую не лгать!

Значительностью дел своих

Не отвлеку себя от факта,

Что день и год похожи так, что

Как будто я и не жил их.

Похоже - не от полноты

Я так надсадно куролешу

Меж дел и губ чужих и спешных

С красивостью без красоты...

...За школой стежка на снегу

Чрез сад протоптана не мною...

А я — ни в след с чужой ногою,

Ни. разминуться не могу!

Торю, торю “свои дороги”,

Не замечая, видит бог,

Что, не любя чужих дорог,

Я - тропок калика убогий...

Навстречу, с видом “так и надо”,

Но скинув ранец, “не спешит”

Мальчонка, опоздав, - души

И мне знакомая бравада.

Я так же верю, что успел,

И тешусь, гордо отставая,

Что догоню и не устал я,

Что я нарочно так хотел.

...Тоски, как счастья, маята,

Как топчешь снег по первопутку,

Чуть зябко, сумрачно и жутко,

И спит покамест суета...

Не лягу я! Зато по дню

Пойду чуть радостней и тише,

Не изменюсь, не стану выше

И ничего не изменю:

Не красить в седине виски,

Не верю в бунт перерожденья,

Ни в сказку первых дней творенья...

Я верю в судный день тоски!

...Зима. Огромные комки

В гнезде грачей на той березе.

Весна их скоро размимозит...

Благословляю день тоски!


И еще четыре строчки...

Иду и буду тосковать,

Тоске, как радости, доверя.

Тоской свое раздвину время,

И стану ждать...

20-23 февраля 1983 года


Теснота души нараспашку



Сам не поймешь, что с тобой творится. В двадцать (почти) лет вдруг зациклился на себе.

Мучит то, что ты потерял всякую непосредственность. Всегда - как на сцене. Стараешься произвести впечатление на всех - без всякого разумного смысла для себя. Все время как в чужой шкуре.

Стараешься вести себя честно и искренне - а вызываешь у всех подозрения и упреки в лживости.

Товарищи перестали тебе доверять.

Мама придумывает о тебе всякие ужасы.

Папа говорит, что ты изолгался.

В редкие моменты естественности, когда вдруг будто снижается какой-то тормоз, впадаешь в экзальтацию[189]. Хочешь счастливое состояние удержать. Но чем сильнее стараешься, тем глубже увязаешь снова в фальши. Увы!

Ругаешь себя за то, что стал таким. Но что делать, чтобы “перестать”, не знаешь.

Такое состояние не исключительно. Его переживают многие люди - добрые, честные, требовательные к себе.

Оно непременно переживается и в процессе психологического становления личности молодого человека!

Многих оно тяготит и пугает - и тогда затягивается на годы, для некоторых - на всю жизнь.

Теперь, когда бурно взрослеет все наше общество, до такого состояния дорастают многие. Поэтому считаю нужным о нем поговорить подробнее.

Чтобы тебя ругать, существуют друзья и другие любящие тебя люди.

У тебя иная обязанность: принимать себя таким, какой есть, заинтересованно знакомиться с любыми своими свойствами.

Раз они теперь есть, значит, почему-то нужны. Пусть пока тебе не известно - зачем.

Принимать себя вовсе не значит - закоснеть и упрямо отстаивать мешающие тебе свойства. Напротив, это, скорее, - вникать в них, понимать их смысл[190], расти, меняться и терять их, когда они перестают быть нужными, как терял привычку сосать пустышку.

Двадцатилетняя студентка — будущая психологспрашивает:

- Вот вы говорите: “Веди себя свободно, естественно!”. Я и веду. Но почему же тогда меня другие не понимают? Не дают мне вести себя, как хочу. Палки в колеса не ставят, но по носу щелкают чувствительно[191].

- “Хорошо быть кисою, хорошо - собакою!..” - такую “свободу и естественность” вы имеете в виду, верно? Но как им достается, бедным кисам и собакам, ото всех!.

Если вы попытаетесь “свободно” идти сквозь стену (вместо двери), то расшибете себе лоб. И не потому, что степа - плохая.

Если “свободно” проигнорируете канаву с осенней жижей, - провалитесь, вымажетесь, промокните, а то и нахлебаетесь. Тоже не оттого, что канава - “придирается” к вам!

“Свободно” наступите на хвост кошке или собаке - они-то уж точно могут “вас не понять”... Стать вам “палками в колесах".

Боюсь, что, когда вы “свободно” опустите мне или кому-либо другому на голову мусорное ведро вашего “естественного" поведения, мы, вами незамеченные, можем тоже “неправильно вас понять” и, в свою очередь, несколько стеснить и вашу свободу - “щелкнуть по носу”.

Свободное поведение требует очень точного приноравливания к действительности, к среде обитания (а это для человека - люди). Иначе эта самая неучтенная среда, свободу которой ты стеснила нечаянно, заставит уже тебя забыть о всякой твоей свободе.

Свобода - это, во-первых, оберегание свободы всех (и всего) вокруг оставаться тем, что они есть. Оберегание их, как себя. Это внимательнейшая забота не нанести никому ненужного тебе ущерба.

Тогда, если ты этот ущерб наносишь, то понимаешь, что вступаешь в войну и не ждешь в ответ пощады. Воевать -тоже твоя свобода, как и их свобода - избавляться от агрессора.

Свобода - это всеми фибрами освоенная необходимость существования других такими, какие они есть, со свойственными именно им реакциями и на твою “свободу”.

Так что - не тычь никому пальцем в глаз! И свободно веди себя, сообразуясь со временем, пространством и... ценностными ориентациями других людей!

Для того, чтобы овладеть и управлять любыми своими свойствами, надо их знать, понимать их место в системе других свойств.

Ты помнишь время, когда подростком вдруг заметил свое тело - и оно стало мешать, казалось угловатым, ты не знал, куда себя деть и спрятать?

Так же непременно приходит пора, когда замечаешь свои душевные и духовные свойства. Тогда все блоки автоматизированного до того твоего поведения теряют непосредственность.

Подростком ты привык к телу (если не избегал его рассматривания) - и обрел статность и красоту юноши.

Так и здесь: внимание к своим переживаниям и поведению так же необходимо, чтобы отсеять ненужное и развить нужное.

В комнате по одной половице ты идешь, ее не замечая. Если поднять ее на два метра над полом - напрягаешься. А если - между двумя двенадцатиэтажными домами?!.. Чтобы пройти, надо натренироваться до раскованности канатоходца.

Прежде чем снова обрести естественность, надо прожить период, когда стеснен разглядыванием себя. Дожить до тех пор, пока внимание не перестанет мешать.

Ты же пытаешься отвлечься от своего интереса к себе, а это теперь возможно только ценой остановки в развитии.

Не отвернувшись от себя, не испугавшись себя однажды, мы осваиваем навсегда “технологию” знакомства с собой неведомым.

Теперь возникает такой вопрос: коль скоро твои переживания нормальны и непременны, то почему ты столько сил тратишь на их сокрытие от окружающих?

Какими ты этих окружающих себе представляешь?

Ведь если они, как и ты, живые, меняющиеся, развивающиеся люди, то

- либо пережили то, что переживаешь ты,

- либо, как и ты, переживают это теперь,

- либо им это (дай Бог!) еще предстоит.

Тогда нельзя лишать их твоего опыта. Ты же не враг им!

Если они твое переживают, то обнаруженная проблема станет общей. Это и есть - занимаясь собой, заниматься и другими!

Если же они уже пережили твое, то близкие, нуждающиеся в тебе люди сумеют вынести твои “болезни роста”. Чужие же потерпят тебя из вежливости.

Только если те, с кем ты общаешься, - тупые монстры, то перед ними, может быть, надо играть жизнерадостного бодрячка.

Нередко ты требуешь от себя какой-то преувеличенной честности с близкими, нарочитой, и себе, и другим неудобной и ненужной искренности.

Юноша сделал своей невесте подарок, ожидая при этом ее радости.

Она, буркнув “спасибо”, продолжала вести себя так, будто подарка и не было.

Он огорчился, потух, решил, что ей подарок не понравился.

Она расстроилась, что он “скис”.

Потом объясняла мне, что “не хотела его обманывать показными проявлениями радости(!?)”.

В действительности она была рада, что он думал о ней, искал подарок.

Если бы подарок сделал кто-то чужой, она бы нашла теплые слова и тон, - не заботясь о том, как их расценят.

Один мой знакомый часами выбирал обращение для поздравительной открытки: “дорогие”? или “родные”? или “уважаемые”? или “милые”? Боялся обмануть адресатов “неискренностью”!

Когда мы начинаем рассматривать в микроскоп свои чувства, то парализуем себя, приводим в замешательство партнера, замечаем это - и еще больше сковываем себя.

Отчего это происходит?

Желая быть добрыми и заботиться о людях, мы не замечаем, как впадаем в грех высокомерия[192]. Пытаемся о другом заботиться прежде и больше, чем о себе (будто мы добрее его), и больше, чем он сам о себе заботится (словно он беспомощен) .

Чтобы быть добрым, надо быть, как минимум, живым. То есть доброта требует, чтобы первыми, о ком мы заботимся, были мы сами.

Только тогда у нас есть силы заботиться о другом наравне с собой. Непременно наравне, то есть, во-первых, - о себе, и тогда - о другом.

Непосредственность мы теряем, когда берем на себя функцию нашего партнера: разбираться в степени нашей искренности с ним, то есть за него защищаем его от себя.

Женщина-психолог великолепно ладит с самыми трудными клиентами. (Они же - чужие!) И на многие годы перессорилась со всеми друзьями. У нее чувство, что все они на нее давят, навязывают свое.

Соскучившись по ним и ища сближения, она при встрече в первое мгновение так - назойливо, БЕЗ “пардона”[193] ~ “искренна” , будто рядом живых людей и нет. Одновременно так - напоказ, без надобности - предупредительна, будто друзья тяжело больны. И ждет, что с ней будут так же предупредительны.

Эти ожидания сразу очень стесняют ее друзей. Ей быстро становится трудно с ними, им невыносимо с ней.

А дальше... Едва друзья “выпадают” из ее сценария, она воспринимает это как вероломство и с полным убеждением, что ее снова самым подлым образом обманули, ссорится -зло, обидно, оскорбительно - и, сама же обиженная, исчезает на годы.

Если ты любишь себя и доверяешь своим партнерам, то либо будешь общаться с друзьями такими, какие они есть, не навязывая им стесняющих сценариев. Ты же не опекун, а они не младенцы. Тогда не на что будет обижаться и тебе. Либо будешь с ними общаться формально вежливо или не станешь этого делать, если они тебе не нужны.

В обоих случаях пропадет смысл ломать себя.

Тогда и ты без обиды примешь то, что от тебя отойдут те, кому ты такой, какой есть - подлинный - не нужен.

Итак, если ты принимаешь себя, какой, есть, то перестаешь бороться и со своей естественностью, и со своей нарочитостью.

Ты осваиваешь и то, и другое и используешь, как тебе удобно. Где надо, прикрываешь естественность сознательным артистизмом. Где надо, не мешаешь ее (естественности) проявлению.

Не борись с притворством, а овладевай им, как искусством. Тогда только ты сможешь пользоваться и не пользоваться своим артистизмом по своему разумению.

И последнее.

Если ты надеваешь костюм, более обнажающий тебя, чем тебе удобно, то такая “свобода” тебя сковывает.

Если костюм скрывает тебя больше, чем тебе надо, то ты чувствуешь желание распахнуться - у тебя есть запас свободы.

Стесняющий избытком замков костюм вызывает стремление высвободиться.

Чтобы ощущать себя естественнее, надо не расковываться и натужно демонстрировать непринужденность, а сыграть, - именно сыграть! - более сдержанного, чем ты, более стесненного человека. В таком “костюме” ты будешь всегда ощущать запас свободы и невысказанного содержания.

Играй, что тебе удобно. Ты имеешь право не быть понятным для всех!


Три солдата


Боль в спине


У отставного прапорщика болела спина.

Отставной прапорщик был мужественным человеком и не обращал на это внимания.

Он был веселым человеком и занимался зарядкой.

Но зарядка не помогала от боли. И отставной прапорщик не мог уже заниматься ничем, кроме спины. Но, будучи не эгоистом, старался не унывать и “не.брать в голову”.

Большую часть времени он проводил в больницах и в хождении по врачам, которые, как водится, ничего не находили и советовали “пойти к... психотерапевту”.

Даже вечно занятая жена отставного прапорщика заметила, что ему неможется, и засуетилась около.

Что с ним и от чего, отставной прапорщик не знал.

“Вникать во всякие болячки” он считал не мужским делом.

“Отставить!” - был основной совет, который он давал сомневающемуся солдату, или еще: “Будь мужчиной!”

В авиации прапорщик заведовал складом оружия и боеприпасов. Это была его специальность. А “спина - дело врачей”, им и голову ломать. И он “не брал в голову”, но, чтобы не ударить лицом в грязь, старался держаться молодцом, как прежде белил свежей известью каждый кирпич клумбы перед приездом генерала.

Он вообще всегда старался во всем подражать генералу. И даже хвастал, что у него, как и у генерала, тоже было “много женщин”... Так пн понимал заповедь: “Плох тот солдат, который не хочет стать генералом”.

Отставной прапорщик был человек прямой и героический. Только теперь вот спина!..

Генерал был здоров. Генерал был совершеннейшим эгоистом. Генерал был капризен. Он любил славу, любил быть первым всегда и во всем, во что бы то ни стало. Любил ощущать своё, каждой жилочкой послушное ему тело. И к любому дискомфорту - любому неудобству, физическому ли, моральному, относился с отвращением, почти брезгливостью.

Генерал любил вкусно поесть и выпить. От выпивки мягчел, наглядно добрел и, странным образом, трезвел тем больше, чем более шутливым и весёлым становился.

Генерал любил свой дом, свое хозяйство, свою страну -Родину и Землю, на которой его дом, хозяйство и страна помещались. Он берег свою Землю. Она была его Заботой.

Генерал любил женщин. Он любил девчонок и мальчишек, которых женщины рожали и любили на его Земле. Они тоже были его заботой.

Генерал был эгоистом. Всех, кто мешал его заботам, он ненавидел. Поэтому мальчишек он посылал защищать свое Хозяйство, а женщин - девчонок и матерей - оставлял беречь дом и ждать мальчишек и мужей, а иногда оплакивать и хранить память и боль о них и о своей никем не востребованной и не израсходованной жизни...

Генерал был эгоистом. Невыбранного неудовольствия он и мига не мог терпеть. С капризностью дикого зверя моментально скидывал с себя его причину, а с ней и неудовольствие и был совершенно здоров.

Задачи он ставил по своему масштабу, не малые. Страсти обуревали его. Потрясали всего, до каждой клеточки Генераловой кожи. Каждое мгновенье глубоко внутренне извивался он в неотступном неистовстве выбора.

Это всегдашнее состояние выбора было его счастьем и его добровольно выбранной мукой.

Беспрерывный выбор и эгоистическая внутренняя отзывчивость, впечатлительность, женственная ранимость, удерживая его в постоянном состоянии освоения новизны мира и себя, в состоянии приобретения опыта и развития (говорят “творческом состоянии”), делали генерала всегда взрослее тех, кто был рядом, и побуждали его содержательно бережное, “родительское” отношение практически ко всем.

Благодаря этой постоянной отзывчивой сосредоточенности, напряженности выбора внешне генерал выглядел суровым, чуть только не угрюмым - выглядел мужественно.

За мужественностью генерала стояла почти детская отзывчивость, тренированная ранимость, эгоистическая, капризная забота о себе, о женщине, о своем и ее мире, обо всем мире.

Мужественность генерала содержала в себе мир. Мир благоговейного сыновнего, ученического приобщения к прошлому, наследования ему, мир участия в настоящем (своем и чужом) и заботы о завтрашнем. Счастливейший мир благодарности! Генерал был обычным человеком.

А отставной прапорщик...

Прапорщик очень хотел походить на генерала. Он передразнил генеральскую суровость и настолько верил, что “мужчины не плачут”, что и впрямь не знал не только своих слез, но и того, что у них могут быть причины.

Прапорщик хотел казаться себе мужественным. Чураясь всяческих “сантиментов”, он так ничего не узнал о себе, ничего о других, ничего о женщине и для женщины, ничего не открыл о мире, в котором жил. Себя ему заменила инструкция, схема, ходульный образ, управляющий им “по умолчанию”.

“Невыплаканные слезы плачут органами” - вся неназванная, незамеченная отставным прапорщиком его душевная жизнь могла обратить на себя его внимание только неотступной болью в спине.

Передразненная без понимания ее содержания “мужественность” стала личиной, которая, сделав постыдным, запретила интересоваться всем, что не есть эта личина. -Запретила вникать в мир чувств, постоянно меняющихся содержаний, перетекающих друг в друга ощущений. Личина сделала постыдной саму живую жизнь. Запретила быть обычным, умным, интересным себе человеком.

Игра в мужественность без приобщения к его содержанию (как это делает любое безответственное притворство!) превратила человека в “зомби”, оставив ему в память о жизни только... боль в спине.

Но эта боль - еще и его шанс.

Выбор матери


Я разговаривал с полковником в отставке.

Мне - стакан, ему - стакан, в бутылке еще оставалось. Говорили о матерях.

Он говорил зло. И горько:

- Ты говоришь - мать. Мать - это все! Приходит пополнение - пацаны... Я уже вижу! В-вижу, понимаешь?! Эти двое -орлы, герои! Они - смертники! А он - спокойный, жить будет! Я их троих пошлю подавить огневую точку противника. Этого - справа, этого - слева. Они будут огонь на себя отвлекать... Они погибнут. Вечная память!.. Пацаны! Твою мать!.. А его попрошу: “Доползи!” От матери все! У этих мать в постель лезла... отца унизить. Они сами себе не нужны!.. Они... смерти как ищут... без нада себя кажут... А того мать - в поту зачинала... Он жить хочет! Он будет каждой пуле кланяться. Не постесняется стелиться. Ему не надо храбрость показывать. Жить охота. Он сзади заползет, без шума... Ему спасибо! Они войну отработали...

- А случайность?

- Случай, конечно!.. Бывает... Но береженного и случай бережет... - Командир не забыл и остатки разлить на двоих и проглотил.

Его прорвавшаяся злость и горечь были замешаны, мне показалось, на никогда не отпускавшей боли вины за то, что он посылал в бой, и перед мальчишками, и перед их неведомо как выбравшими несчастье матерями.


Родства не помнящая, или

Где программируется несчастье?

Каждый из нас виноват уже тем, что живет, и нет такого великого мыслителя, нет такого благодетеля человечества, который в силу пользы, им приносимой, мог бы надеяться на то, что имеет право жить...

И.С. Тургенев. Накануне

Так относилась к своей и чужой жизни молодая русская женщина, религиозная дворянка на середине прошедшего века.


Потерявшаяся в одиночестве девушка...

Передо мной (я - психотерапевт) на край кресла присела рослая, вспыхнувшая от неожиданности поворота беседы русоволосая девушка. Вопреки своей сразу привлекательности, она сетует на нерешительность, мнительность, обидчивость по любому поводу, безуспешность попыток преодолеть скованность.

Ни к дворянству, ни к религиозности она не имеет ровно никакого отношения. Да и вообще история, тем более такая далекая, для нее скорее сказка, чем собственное прошлое. Истории она не помнит...

Девушку тяготит ощущение глубокого одиночества, пустоты и бессмысленности жизни. Более двух лет прошло с тех пор, как женился на другой “ее парень”. О нем она тоже не помнит: “и думать забыла”, “давно выкинула из головы” .

Только что я, перебив, спросил - что, собственно, она в себе преодолевает: скованность или саму себя?!


Диалог с психотерапевтом

- Как вы отнесетесь к девушке, которая делает - что хочет, добивается - чего хочет, своим мыслям, чувствам и оценкам доверяет больше, чем чужим, даже авторитетным?

- Все - не в ногу, одна она - в ногу, что ли?

- Погодите! Вспомните очередь на комиссию. Почти все сидят. Кому не хватило места, ждут стоя. Пришла, попросила потесниться - села!.. На собрании предложила свою кандидатуру в делегаты... Парня встретила по сердцу - увела за собой, не оглянулась. Как вы к такой отнесетесь?

- Как к нахалке, конечно!

- И только?

- Вы хотите сказать - я ей завидую?

- Это вы сказали! Если она - нахалка, то кто, по-вашему, та, что вопреки желанию сесть осталась бы стоять?

- Нормальная, скромная девушка.

- Вы, говорите, нерешительны, а кому из них легче принимать решения?

- Ясно - нахалке!

- Кто будет мнительнее? Та, кто живет, как хочет? Или кто пытается всем угодить - “что люди скажут” - на все случаи ищет разрешающего правила, как в притче о Буридановом осле: в какую сторону ни двинься - все не в свою и другую обидишь? Кто будет мнительнее - “нахалка” или “скромница”?

- Скромница. Нахалке - чего переживать!

- Кто будет чувствовать себя увереннее?

- Нахалка. Она ж, как ребенок, - без задержек! Я не завидую ей... Просто таким все прощается!

- Вы заговорили о зависти. У кого ее будет меньше?

- А чего ей завидовать! Она хотела сесть - села! Хотела замуж - вышла (а то и он скромный окажется - не дождешься, когда подойдет)! В делегатки хотела - попала! На кого ей обижаться - она все взяла! Только нас всегда учили, что это эгоизм!

- И нас учили! И “нахалку”, и “скромницу”, и бабу базарную - всех! Вопрос в том, чему каждый научился! Кто ж по-вашему, будет обидчивее - “эгоистичная нахалка” или “неэгоистичная скромница”?

- Та, что осталась у стеночки стоять - обидчивее.

- Кто через годы скажет: “За мое добро мне же злом заплатили!”?

- Получается - скромница.

- Кому среди людей будет свободно, раскованно?

- Нахалке с людьми легко - она себя не стесняет! Но так можно дойти до того, что все дозволено!

- Ну что вы все пугаете?! - я не сдерживался.

Несмотря на взволнованную привлекательность, собеседница теперь настораживала незаметной ей и потому нескрываемой, полудетской уверенностью, что никто до нее не знает, что - хорошо, что - плохо. Она одна - добра!..

Чем-то едва уловимым в тоне, манере она всех словно в чем-то упрекала и этим отталкивала.

Пришла за советом, но порывалась нравоучать...

- Кого вы боитесь? Может быть, себя?..

Вглядываясь в девушку, ставя перед ней свои вопросы,

я думал о пугавшей ее и Федора Михайловича Достоевского, и не только их, пресловутой “вседозволенности”.

“Все можно”, для меня вовсе не означает - “все нужно”! В своем саду “дозволено” и корни грызть. Но кто станет?.. Не нужно!.. Не примется же хозяин без надобности губить хозяйство, свое. А вора, даже просто потребителя, запреты бережным не делают!

Что же она на себя как на вора смотрит?!..

- Вопрос не в том - “что дозволено?”, но в том, кто ты -хозяин или прилипала?!.. Кто, обидевшись, что ему так и не уступили места и за стояние “спасибо” не сказали, решит: “С волками жить - по-волчьи выть! Надо быть наглее!” -и пойдет “брать жизнь за горло”?

- Скромница.

- Кто обвинит в этом обнаглении всех, кроме себя?.. Близких, чужих, обстоятельства, время... и наглеть-то станет под чужую ответственность... Наглея, будет считать “их” злодеями, а себя “доброй внутри”?

- Скромница. Но, может, по-нашему времени так и надо -быть нахальнее?! Сама не возьмешь, никто не позаботится!..

- Как по-вашему? Если ваша “скромница”, решившись “выть по-волчьи”, от зависти к тем, кто сидит, потребует, чтобы они потеснились и сядет, станет ей лучше?

- Н-нет?..

- Пусть даже не от обиды потеснит, а просто придумав, что стоять ей не разумно, не выгодно - “время, как вы сказали, не такое!?”.

- Хуже станет?.. ?.. Еще хуже станет!

- Почему?

- Неестественно это ей... Сидеть будет - на иголках! Ей... Все ее осуждают, начнет казаться!.. Замучится! Злиться будет на всех...

- За что?

- За то, что осуждают.

- То есть будет злиться за осуждение, только предполагаемое ею?..

- Ну да...

- За то, чего нет?

- Не знаю. Может быть и есть...

- А если откажут - не подвинутся, кто легче перенесет отказ: “эгоистка” или “скромница”?

- Скромной просить очень трудно было... Она вообще этого не может... Ей легче свое отдать... Она и требует, как своего - ей должны уступить... это ее право... раз сами они сидят! Отказ ей - несправедливость, оскорбление.

- А “нахалка”?

- Ну та ж просит, чего хочет. Почему ей должны не отказать? Она хочет так, другие - иначе... Просьба - не приказ... Ей никто ничего не должен! Эгоистка на отказ не обидится. Добьется, наверное, или постоит...

- Вы верите, что пытаетесь преодолеть скованность. Кто же будет раскованнее: обнаглевшая “скромница” или ваша эгоистка - “нахалка”?

- Эгоистка. Скромница своей “решительностью” будет еще больше зажата!

- Вы ж говорили, что “по нашему времени надо быть нахальнее”!

- Может и бесполезно...

- Если верно, что мы всех невольно “мерим на свой аршин” - о других судим по себе, то кто будет доверчивее?

— Нахалка!.. Она сама - какая есть и людей, наверное, принимает открытыми. А скромнице и чужие лица должны казаться притворными - сама она всегда в маске. Она в искренность не верит.

- Я по-иному задам вопрос о “скромнице”, решившей сесть. Если бы ваша гипотетическая “скромница” научилась, по самым лучшим инструкциям, вести себя расковано, как в аэробике, разрешило бы это ее, проблемы?

Девушка задумалась и в замешательстве, точно нащупывая что-то ускользающее, ответила:

- Усложнило бы, наверное?

- Почему?

- Внешне я бы “играла” раскованность (девушка не заметила, что проговорилась). Могла бы сама поверить и совсем забыть свои чувства... Я читала про “артиста в жизни”... Он притворился и много лет “играл роль”, а потом захотел, но уже не смог себя от нее отличить. Внутри я бы оказалась совсем зажатой. Вы это, кажется, называете то ли “снежной королевой”, то ли “Спящей красавицей”.

- А иначе быть могло бы?

- Не сбивайте меня! Я сама думаю про это... Если в мою игру поверили бы не я, а другие. Принимали бы меня за такого свободного и раскованного человека... А я бы знала, что это только форма...

- Форма поведения?

- Да. Боялась бы про себя, что все откроется... Как в разведке... Считала бы, что они меня не понимают... У меня и теперь внешне все в порядке! - Девушка как наткнулась на что-то.

- Что бы стало с вашим одиночеством? - я поддержал вопросом.

- Усилилось бы?.. Усилилось, да... естественно! Может быть, мое теперешнее чувство одиночества оттого, что я всегда стараюсь быть такой, как все?.. Никому себя не показываю?.. Прячу, стыжусь, сама не зная чего!.. Кому такая нужна?.. Пусто! Бессмысленно все!.. Все ж бессмысленно!

- Стойте!.. Подождите браниться! К кому скорее придет ощущение пустоты и бессмысленности жизни? К той, кто живет, как хочет, или к вашей “скромнице”, которая каждый свой импульс пропускает через такую непроходимую цензуру поправок, стеснений, искажений?

- Я понимаю, вы ждете, я скажу, что ощущение пустоты, бессмысленности нападет тоже на “скромницу”... Раз она себе во всем отказала и одинока. Но на самом деле: она одинока, до нее никому нет дела - ей же не о ком заботиться. Ей ни до кого и пусто! Смысл есть, когда ты кому-то нужна, для кого-то что-то делаешь, о ком-то беспокоишься! В самом деле - другая всегда в столкновениях со всеми, ей -до всех, всем до нее! Но ведь это эгоизм!

- Давайте прервемся и подведем итог. Я порассуждаю вслух.

Вы хотите избавиться от свойств и переживаний, непременных у уважаемой вами “скромницы”.

Хотите приобрести свойства, естественно вытекающие из жизненного стиля “эгоистки”, вызывающей вашу зависть, но вами осужденной! Стать на нее похожей вам было бы стыдно!..

По-вашему, человек может научиться тому, что ему претит? Может освоить, что противно его нравственному чувству? Не притвориться, а внутренне стать тем, кого он презирает? !..

Вот и получается, что “на шланг наступили” здесь, а там спрашивают - в какую сторону повернуть краник, чтобы потекла вода...

Вопросы, которые вы ставите, не решаются на уровне навыков, но только на уровне совести, когда рушатся, меняются и заново рождаются меры достойного и недостойного, ада и рая, добра и зла!

Человек не может, не потеряв себя, научиться тому, что он презирает, и избавиться от того, чем он горд!..

- Абсурд! По-вашему, я горжусь несчастьем?! Люблю быть одинокой и несостоятельной?! Рада терять и отказываться?! А находить, получать, быть вместе, брать и быть счастливой боюсь, чтобы не потерять свободы?!.. Вы меня так Снегуркой представите! Скажете, что и его я сама к другой отправила, чтобы себя помучить!

- Вы же про него “и думать забыли”! А за напоминание о Снегурочке - спасибо! Очень похоже, что вы тоже боитесь от любви растаять! Стать другой!.. Для вас это - сойти с ума!..

Но страх счастья, культ страдания и жертвы, к несчастью, не вы придумали. На Руси его прививали тысячу лет!..


Зомби?!..

Я снова, как и вчера, и позавчера, и десять лет назад, наткнулся на это совершенно несознаваемое, даже с гордостью носимое проклятье, на эту абсолютно неизменно повторяющуюся программу...

Мы забыли о ней! Но унаследовали в привычках, в любимых песнях и сказках, в выборе привязавших нас с детства художников, музыкантов, литераторов и поэтов. Тысячелетия от бабки к внучке, от матери к дочке пропитывает она нашу повадку. Будто мы не люди, а зомби?!.. Раньше говорили: чтобы овладеть бесом, надо его назвать. Имя этой вдохновляющей одержимость несчастьем программы - КУЛЬТ СТРАДАНИЯ!

Пока этот культ не осознан и не отвергнут в бытовой повседневности наших привычек, пока счастье во всех мелочах поминутных его проявлений (а не только как мечта) для нас - стыд, а не долг... до тех пор - я думаю - останутся неразрешимыми ни проблемы общения, ни проблемы здоровья, ни проблемы борьбы с наркоманией и с алкоголизмом, ни - любви, ни - счастливой семьи!

Кто не постыдится не казаться, а быть счастливым у постели больного ребенка, потеряв близких, оставив жену или мужа, когда тем плохо?!

Но в каждой взрослой жизни много подобных и более тяжелых бед. Кому же быть счастливым?!

Кто в бедах умеет ПОЗВОЛИТЬ СЕБЕ счастье?!

Кто знает, что это возможно?!

А ведь “заразить” можешь только тем, что имеешь! И тогда больному ребенку улыбаешься, а заражаешь еще и своим страданием!..

Человека нельзя избавить от того, чем он горд, и научить тому, что он презирает!..

... “До тех пор, пока культ страдания не осознан и не отвергнут, пока счастье для нас стыд, а не долг, до тех пор любовь затруднена до невозможности, а проблемы семьи неразрешимы!”

... “Даже поступая, как это кажется, рационально и выгодно, но против привычек совести, человек остается внутренне стесненным, неудовлетворенным...”

И это так потому, что мы зажаты или свободны не на уровне разума, но гораздо глубже, в подвалах наших нравственных чувств, наших не всегда сознаваемых нравственных привычек, вкусов, которые вдруг не изменишь! Это так потому, что человек - “не “Homo sapiens” - (разумный), но “Homo moralis” (нравственный) - и в этом его специфика!”

К разговору с нашей потерявшейся в одиночестве девушкой мы еще вернемся...

Почему бы ей пока снова пи встать к стеночке... но не злясь на всех, кто сидит, а потому только, что удобно сидеть она все равно не умеет - ей пока изнутри не дозволено?!


“Чуму на ваши домы”, любимые!

Мне заказали статью в “Литературку”, и я только что вновь прочитал эту похожую на дурной скандал дискуссию о семье. Так и слышится уже знакомая угроза: “Пойду, вырву себе глаз! Пусть у моей тещи зять будет кривой!”

Мальчонка ищет хорошего папу - вместо своего!

Девочка просит маму прогнать отца: без него лучше (легче)!

Взрослая дочь призывает “чуму на домы”... родителей!..

Сначала мужчины клянут женщин, но требуют любви под угрозой отнять ребенка!

Женщины, в свой черед, поносят мужчин, требуют от них службы и сомневаются, существуем ли мы в природе вообще.

Родители благословляют взрослых детей на бой против любимых! Маленьких - разве что только пополам не рвут!

Статьи - обвинения... статьи оправдания...

После статьи в защиту “настоящих мужчин” (новый термин) мужчины несостоявшиеся собираются кучками и злорадно потирают руки: “Здорово он (автор Статьи) им (то есть женщинам) врезал! Еще бы надо, а то взяли волю, все им: и дети, и квартира, и деньги!..”

В других кружках героические эмансипантки[194], печальные страдалицы, неоцененные красавицы и поборницы “духа, который выше” (живых людей), вооруженные новой аргументацией, разделывают под орех мужчин, детей, жизнь и обиженно стареют в гордом одиночестве.

Попробуй этим мужчинам и женщинам возразить - прогонят.

Мужчины, у которых к женщинам претензий нет, за которыми женщинам доверчиво и счастливо, и женщины, не от-

казавшиеся от первоначального ощущения равенства с другим человеком, выбравшие своих мужчин сердцем, счастливые нами и дарящие нас поэтому ощущением нужности, то есть любящие и любимые мужчины и женщины в эти кружки не допускаются.

На счастливых людей здесь смотрят как на провокаторов, лазутчиков из чужого стана или подосланных агитаторов.

Вообще, любовь и счастье в этих взаимно обиженных кружках “снежных королев” и “мальчиков с ледяным осколочком в сердце” признаются если не бесстыдной ложью, то неприличным пороком, вроде мещанства, или случайным везением (которое, известно, законов не имеет и специально не воспроизводится), или, увы, несбыточной мечтой!

Счастья в этих кружках стыдятся, как лжи, самодовольного чванства, равнодушия и успокоенности (словно есть счастье без тревог и сомнений!). Счастья стыдятся, как эгоизма[195] и нескромности.

Вот и играют, искренне обманывая и себя и других, в скромных, незнающих покоя удовлетворенности “солдат на посту”, которые всех сделали должниками, но никого не осчастливили.

- По ком звонит колокол?

- Как можно помышлять о счастье, когда в мире столько горя!

- Он по тебе звонит!

Счастье и счастливых в этих кружках если не ненавидят, то презирают.

Необиженные люди в эти кружки и к этим дискуссиям -“ты такая!”, “ты такой!” - не допускаются как пошляки.

Притока положительного опыта и конструктивных постановок вопросов здесь нет! (Хотя наверняка среди 2/3 семей, которые еще не развелись, встречаются здоровые и физически и психологически, и духовно - счастливые!)

Здесь иная задача: вылить раздражение, заразить им, найти поддержку в претензиях и обидах (зло и несчастье всегда легко кооперировалось), подальше спрятаться от точащего ощущения собственной несостоятельности и чувства вины перед собой и перед всеми, в чью жизнь вмешались и кого не осчастливили!

С невольной нуждой обрести моральную опору (пусть во лжи) зараза раздражения, обид и претензий воинственно стремится стать эпидемией и поразить всех, кто против нее не привит.

Виноват, со своей статьей я опоздал на несколько месяцев и она опубликована не была - дискуссия о семье закончилась.


Умеете ли вы помирить маму с папой?

Не помню, кто сказал: “мальчик, не любящий свою мать, либо глубоко несчастлив, либо подлец”.

Девочка, не любящая своего отца, не знает, не понимает, втайне боится, а потом и ненавидит мужчин, а с ними и весь “этот жестокий мир”.

Мальчик, не уважающий своего отца, часто сам того не сознавая, презирает в себе все мужское, не умеет быть мужчиной, мужем, отцом.

Девочка, не научившаяся уважать мать, не уважает себя, не умеет быть женщиной.

Яблоко - от яблони.

Наш мир, мы сами складываемся из мамы и папы - Родины и Отечества.

Если мама - Родина не любит Отечество - папу, то мы в себе, разделяя ее чувство, не любим все папино, а в мире ненавидим любой порядок, воспринимаем его как насилие над личностью, не умеем осваивать необходимость реального[196].

Если папа - Отечество не уважает Родину - маму, мы не признаем все мамино, то есть чувство, интуицию, инициативу, необходимый эгоизм, не любим саму жизнь и самих себя в ней. В мире мы тогда презираем женщину, любовь, сердечность, всякую живую культуру. Жизнь пугает нас кажущимся хаосом, беспорядком, неправильностью.

Тогда разум наш, вместо того, чтобы служить сердцу, воюет с ним.

Сердце же, порабощенное таким бесполезным ему разумом, бунтует против насилия. Побуждает нас вместе с ним разрушать и порой самое необходимое (так получается 7 из 10 разводов по инициативе женщины).

Всю жизнь тогда воюем мы с самими собой и со всем сотворившим и сохраняющим нас в живых миром.

Война матери и отца оборачивается для нас растянутым на жизнь самоуничтожением и разрушением нашего мира.

А многие ли из нас доживают, дорастают до того, чтобы и поссоренных в жизни пап и мам помирить в себе?

Помирить пониманием, благодарностью за жизнь и все что они нам дали (а не обидой на то, что недодали -не сумели).

Помирить собственным движением дальше, состоятельностью, счастьем и за них!

Многие ли так научились - поссоренных родителей превратить в себе в заботливых, любящих и уважающих друг друга помощников?!


Ой, как это больно!

Чтобы исправить ошибку, ее надо как минимум найти. Ох, как порой это больно!

Водитель сбил пьяного. Тому отняли стопу. Суд вины не нашел, а водитель не может ездить. Страх случайности заставил его перейти в автослесари.

И только когда в своем личном, тайном разбирательстве с самим собой шофер допустил, что среди причин катастрофы есть его ошибка, а значит и вина, водитель нашел ее.

Ни один суд, никакой другой человек не решились бы его обвинить в том, только ему ведомом, беспечном настроении (после письма дочки), из-за которого он не успел заметить пьяного загодя и предупредить катастрофу. Это может спросить только человек сам с себя. Да и поймать на этом себя может только он сам.

Для себя водитель стал виновником катастрофы, но обрел средства не повторить ее впредь (ведь чужих ошибок он предупредить был не в состоянии). Водитель потерял страх дороги и снова смог сесть за руль.

Только научившись находить в любой беде долю своего участия, а значит и мучительнейшую долю своей вины, мы открываем возможность выхода из беды, предупреждения ее впредь. Да, и взяв на себя свое, избавляемся от отгораживающей нас от всего мира обиды.


Оправдан, но несчастлив

Правых обид не бывает!

Всякая обида ожесточает. Не только оклеветывает в наших глазах мир, но и сразу, тем самым, наказывает нас самих, превращает жизнь в цепь непрерывных ненужных ран.

Неумеющий разбираться в своих долгах и винах, незаметно подхлестываемый ими вечно ищет себе оправдания в том, что другие - еще хуже.

Красивая, весьма одаренная женщина иссохла от почти беспрерывной войны со всеми, в которой она прожила большую часть своей взрослой жизни. Постоянные обиды и ничего не приносящие нужного ни ей, ни ее близким - друзьям и сторонникам - “драки” в науке, на кафедре, в институте, в быту. Люди, за исключением тех, в кого она в данный момент была очень ревниво влюблена и в ком пока не разочаровалась, ощущались ею скопищем подлецов, предателей и ублюдков. Мир для нее череп и невыносим. “...Все - точно крысы, бегущие с корабля!” - найдут среди случайно не уничтоженных ею записок после ее самоубийства.

А началось все с того, что шла Великая Отечественная война. Ее сокурсник уходил на фронт. Пришел прощаться. Она по привычке капризной красавицы больно его высмеяла при всех товарищах. Тот вскоре погиб. А она постаралась забыть “досадное совпадение". Враг подступал к Ленинграду. Ее курс послали строить оборонительные сооружения под Лугой. У нее “в этой грязи и холоде” поднялась температура. Ее отпустили в город. “Как только я ступила на перрон, температуру, будто назло, как рукой сняло! Надо было возвращаться...” Она не вернулась. И сумела тут же забыть подсказанное ее нравственным чувством побуждение, объединявшее ее с уважаемыми ею людьми. Но с тех пор вокруг она замечала только перебежчиков к фашистам, медиков, бросавших больных в палатах во время бомбежки, людоедство... Достойно вела себя одна она. Даже почти героически. “Я одна не уходила в бомбоубежище... Оставить беспомощных людей я не могла!”

Она действительно всю жизнь доказывала себе, что является неустанным борцом за гуманизм и воплощенным самопожертвованием. Но и каким-то изощрённейшим образом во всех остальных людях невольно выискивала и всегда находила только беглецов и предателей. Во всех: от единомышленников в науке до мужчины, которого терпела в качестве мужа. В таком “мерзком мире” кто же выживет... И все только потому, что, не сумев признаться себе в собственном проступке, она невольно, но изо всех сил старалась утопить его во “всеобщей низости”.

Каждый мерит на свой аршин. Мир, в котором мы живем, - отражение нас самих... непреднамеренных.

Неумеющий разбираться в своих долгах и винах оправдан перед собой, но несчастлив!

В чужих поступках мы все равно не властны, а свои откладываем тогда на “после того, как другой первый” поведет себя должным образом. Зависящего от нас того, что близит нас с людьми, мы тогда не делаем, а чужих человеческих движений не замечаем или обесцениваем их, ложно объясняя себе эти естественные для людей действия злокозненностью, враждебной нам корыстью! Каждый действительно мерит на свой аршин.


Оценочный подход,

или Сквозь призму глумливого тролля

Вот для того, чтобы вспомнить, что же зависит в нашей семье от меня, я попробовал занять позицию участников этих дискуссий. Представил, что ее разделит и жена.

Посмотрел я под таким углом зрения на жену. Она на меня... Оба поняли, что все так и есть - все участники обсуждения абсолютно правы!

Ни ее, ни меня совершенно “не за что” любить! Оба мы достойны при таком взгляде разве что сострадания.

Другой мужчина и другая женщина гораздо добрее, инициативнее, честнее, умнее, понятливее, терпимее, сильнее, красивее и так далее... выше, ниже, тоньше, толще...

Никакими ее и моими достоинствами нельзя компенсировать и малой толики ее и моих (и ваших!) совершенно невыносимых недостатков. При том, вопреки всему этому безобразию, она к тому же совершенно безобразно влюблена в себя. А я тоже абсолютно убежден, что я (как и вы!) -неповторим. До моих недостатков и достоинств мне дела мало (не на рынке!). Я не хочу переделываться и себя люблю! (Иначе как бы я решился обременять собой любимую женщину, землю, да еще и вас, мой читатель!)

Посмотрел я под этим уничтожительным углом зрения на жену, она - на меня. Потом посмотрели также на наших родителей и на всех наших детей. Посмотрели сквозь эту призму достоинств, цены и выгод вокруг на нашу землю, на весь этот бескрайний мир.

И все, что мы увидели, потеряло смысл! Будто в глаз попал осколочек кривого зеркала, которым потешал себя злой

тролль из андерсеновской сказки о снежной королеве.

Что нам было делать?!

Подход требовал во всем разочароваться и все обесценить! А и жена и я не хотели отказываться от пан и мам... друг от друга... от жизни... от наших детей и их будущего на земле...

Мы остались вместе!

Мы отказались от этой требующей отказа от жизни призмы!

Я убежден, что и ошибка и вина за множество человеческих бед и семейных тупиков - в этом человеконенавистническом подходе: ты другого человека ценишь, а не любишь, тебя выбирают и рассматривают как товар на рынке. Я назвал эту призму - ОЦЕНОЧНЫЙ ПОДХОД[197].


Диалог с психотерапевтом (продолжение)

Наш разговор с жертвенно обрекшей себя на одиночество русоволосой красавицей продолжался. Я продолжал свои вопросы.

- Кто со временем накопит больше благодарности людям - девушка, которая хотела сесть, но осталась стоять, или та, что попросила сидящих потесниться?

- Та, кто что хочет - делает! Она же что-то взяла у людей, она и благодарна им. Ей есть за что!

- Разве есть те, кому не за что?!.. Которая будет больше благодарна мужчине? Та, что сама повела его за собой, то есть ясно чувствует, чего хочет, или та, которая смогла не повести... ожидая, когда он сам выберет, уступила его другой? Кому из них будет легче потом одолевать трудности? Кому, по-вашему, с ним будет, точнее, было бы счастливее?

- Странно вы обернули вопрос! Благодарна мужчине!.. Это ж он должен быть благодарным - он выбирает!.. А вообще... это - о “скромнице”. “Нахалка” сама выбрала. Если правда, что бывают женщины, которые открыто выбирают мужчин... то благодарность, наверное, избавляет от претензий и прибавляет сил... и вы опять правы. У вас же всегда в вопросе ответ!

- А кому с ней будет счастливее? Кто будет чувствовать себя более нужным, любимым?!

- Кого выбрала, как вы говорите, “увела”. Если он этого хотел, конечно!

- Так у каких отношений в семье больше перспектив? Собственно, для вас это — уже теория и вопрос не к вам... Кем мир будет восприниматься добрее?

- Получается - эгоисткой!

- А кого вы считаете более добрым человеком: того, кто сетует, что его желаний “не поняли”, “подхода не нашли”, “за добро не заплатили”, или того, кто благодарит мир за доброту?

- Получается, что эгоистка добрее?

- Если этим двум девушкам предоставили бы судить людей, кто судил бы более жестоко?

- Та, кто живет по сердцу, как хочет, была бы терпимее, человечней. Та, что себе во всем отказала - и от других бы требовала аскетизма. Вы считаете, что я была с ним жестока?

- Я считаю, что вы жестоки с собой! Мужчины, отступающиеся от любимых из обиды, мне не близки. Наверное, он как и вы, не любил? А кто, по-вашему, честнее: та, что обнаруживает свои желания поступками, или “скромница”?

- Вы считаете меня лгуньей?!

- Не задирайтесь! По-моему, вы обманываете себя - ведь совсем запутались: принимаете себя за ту, какой хотели бы быть, но не стали. Да и зачем?! Еще, думаю, что и других запутали - к вам нельзя приспособиться! Стараясь всем угодить, вы с каждым такая, какую от вас, по-вашему ощущению, ждут - как зеркало. Вашего лица не являете! А каждый вправе, иметь свое отношение к вам. Но как относиться к такой неопределенности?[198] Хотите к нему ~ убегаете. Хотите прочь - благодетельствуете своей заботой! И так, и так -беда! Такая “доброта” обкрадывает: ее и принять нельзя и отказаться трудно - вдруг она искренна - обидишь!.. А обидеть вас кто же хочет!

У меня еще вопрос. Кто себя считает добрее других - та, что стоит над всеми, или севшая, потеснив? Кто высокомернее?

 Та, что стоит, чувствует себя добрее всех!

- Что, по-вашему, скромнее? Ждать, когда другие догадаются выбрать тебя или объявить собранию свое мнение, доверившись его суду и решению?

- Вы невозможный человек! Вы опять так обернули вопрос, что получается: промолчать - значит скрыть от собрания свое мнение по важному вопросу? “Проявить неуважение” к мнению и возможному решению собрания, встать над ним?!.. Тогда и предоставлять мужчинам выбирать нас - тоже отказ им в равенстве?.. Вы колдун!..

- Выходит: ваша “скромница” - высокомерна, а нескромница - скромна?!

- Выходит так... Только соглашаться с этим страшно! Не пойму почему. Очень уж непривычный взгляд! Так я тогда - просто “баба базарная”?!

- Оставьте! Базарная баба - это, по определению, не освоившая правил человеческого общежития, не считающаяся с другими людьми, дурно воспитанная женщина. Она и сама всех собой ушибает и обо всех ушибается. Всем плохо, но она - такая, видна. Она подросток одиннадцати лет... невоспитанный! Вы же прямолинейно, чуть ни фанатически осуществляете ложную идею, живете не в своем образе, который кажется вам достойным. Мнится добротой, а на самом деле это - жизнь под чужую ответственность. Так водитель сбил, не заметил и вины своей не знает, но едет по-прежнему, с прежними ошибками...


Эгоизмоснова всех добродетелей

(информация к размышлению)

Психологическая зрелость отличается ответственностью[199].

Инфантилизму, невзрослости, напротив, свойствен поиск виноватых в твоих бедах правил, обстоятельств, случайностей, злодейств и злодеев - безответственность! Нравственный паразитизм![200]

В детстве малышу нередко достаточно было только доказать взрослым, что он не виноват или что виноват не он, и наказание отменялось. Вот такой ребенок и повзрослев годами все оправдывается и других обвиняет - клеймит. Он забывает, или не узнал, что во взрослой жизни за то, что ты “хороший”, не приплачивают, что жизнь свою ты построишь как умеешь, а не как оправдаешься.

И взгляд этот - самый простой. В нашем разговоре не было ни нахалки, ни скромницы! Была обычная, запутавшаяся и пытающаяся представить себя добрее, честнее и лучше всех зазнайка. Большая девочка с тайным чувством неполноценности, как та “борец за гуманизм” против своих, не научившаяся уважению к людям, благодарности к жизни, реалистическому взгляду на себя.

Еще была девушка, не прячущая лица, просто, по-доброму воспринимающая и себя и других, доверяющая и им, и себе!

Действительно, взрослый человек живет как хочет[201].

Долг[202] для взрослого из внешнего ограничителя давно превратился во внутренний регулятор переживания и поведения (как потребность дышать).

В мире, где мы хозяева (а именно таким себя ощущает взрослый), нам нет необходимости никого мистифицировать, притворяться тем, чем не являемся.

В своем мире мы на своем опыте открываем нелепость мифа о том, что человек “по своей природе грязен”. А именно этому мифу мы обязаны тысячелетним страхом перед человеческим эгоизмом. Только в обществе, антагонистичном ему, человек подавляемый становится разрушителем такого общества насилия. Тогда только природа (биологическая и социальная) пугает его “темными силами подсознания”.

Подобное случается и когда человек, как вы, из высокомерия[203] отказывая себе в необходимом, стеснил себя до чрезвычайности сам. Он бунтует против предполагаемых внешних стеснителей и боится своего эгоизма, “подспудных разрушительных сил”. Так невольно обнаруживает асоциальность своего высокомерия, которое отгородило его от мира и именно так стеснило. Асоциальность высокомерия, а не эгоизма!

Зрелый человек не подозревает ни себя, ни других ни в каких глубинных, мешающих быть человеком свойствах. Его задача - не подавить, но возможно полнее выразить себя. Поэтому и вы всей своей интуицией завидуете*той, кого путаете с “бабой базарной” и нахалкой.

Человек Может бояться своего эгоизма, только спутав себя с загнанным в клетку зверем.

Какой эгоист станет пилить сук, на котором сидит! А именно другие люди - далекие и самые близкие, природа, земля, весь мир - тот “сук”, без которого нас просто нет! Люди, каждый другой человек - наша среда обитания.

Эгоизм человеческий - это жажда жить и сохраниться человеком, сберечь нашу среду - наш мир!..


Счастливым можно быть только с равными.

Эпилог

В разговоре девушка (мне все-таки повезло с собеседницей: она хотела быть честной и умела поэтому думать) придет постепенно к открытию простых вещей.

Обнаружит, что ни в ее обстоятельствах, ни в ее биологических эмоциональных и психологических свойствах нет ничего, что мешало бы ее свободному самоосуществлению.

Поймет, что только служение ложным, давно изжившим себя общественным стереотипам, ставшим символом веры, парализует ее (Вот эти стереотипы в кратком перечислений: культ страдания; страх эгоизма, инициативы, ответственности; оценочный подход к человеку; рационализм - насильственное навязывание себе псевдоразумных и “выгодных”, но не свойственных тебе “ролей”; высокомерный отказ другим в равенстве и тогда - непонимание никого - жизнь среди людей, как в неведомом диком лесу; претензии к миру, не к себе; неблагодарность и так далее[204].)

Казалось бы, какое отношение все рассказанное имеет к той части разговоров о семье, часто выходящих на страницы газет и журналов, где в поисках решения все бранят всех и мы --родители, отстаивая свои амбиции[205], “деремся детьми”?

Об этом, собственно, уже было у Л.Н. Толстого в “Крейцеровой сонате”.

Думаю, мне не возразят: в этой мучительной ссоре мужчин и женщин, от отчаяния вынесенной на чужой суд, ни судей, ни сторонних свидетелей быть не может. Каждый в собственной своей жизни был когда-то ее участником. Я, по крайней мере, “в этом кругу печально долго пробыл”!

Но теперь, слыша исповеди и обличения участников дискуссий, вновь и вновь вижу перед собой водителя, который оправдан, но боится дороги, и такую же, как он, стремящуюся всем угодить, мою собеседницу, которая сама себе во всем отказала.

Я потому и рассказал о них, что и они пытаются научиться тому, до чего надо просто дожить, не уклоняясь от реальности[206]!

Все частные вопросы семьи, по-моему, неразрешимы с инфантильных позиций обиженных “скромников”, исполнителей чужих рецептов.

Напротив, все эти вопросы чуть ли ни сами собой разрешаются, как только мы, отчаявшись ждать, берем на себя ответственность за исход отношений, становимся хозяевами своей жизни.

Как только мы соглашаемся на равенство с другими, они, такие же как мы, становятся нам понятными. Мы не ищем “правил игры”, не придумываем, а чувствуем, как с ними жить, как вести себя. Знаем, ЧТО ДЕЛАТЬ, как знаем, куда ступить. Мы тогда перестанем причинять другому столько нечаянной и ненужной боли. Отказываемся от обид. В состоянии сотрудничать без претензий.

Только с равным и с тем, кого равным мы решились признать, можно быть счастливым.

Мы люди, то есть, во-первых, существа нравственные.

Мы не можем внутренне приобщиться к тому, что для нас низко. Зато достойное для нас осваивается без препятствий!

Когда не красивая поза, а реализованное в отношениях человеческое счастье, инициатива, наши чувства, наш и другого человеческий эгоизм, ответственность хозяина жизни будут для нас долгом, гражданской обязанностью, а не стыдом, у нас не будет причин невольно портить себе и другим жизнь и в семье!

Разве может не эгоист быть добрым?!


Психотерапия (Моя психотерапия!)



Психотерапия - это лечение души душой.

Всей своей болью, всем своим поиском, всеми своими грехами - преступлениями, открытиями лечу я своих пациентов. Всей своей тоской, всем своим, самим выведанным у жизни, знанием о ней и о себе.

Есть методы - да. Есть слова - да. Есть приемы, трюки, есть техника... Есть что угодно... но, если нет в них моего порыва, моей ненависти к страданию, моей бешеной, злобной и самосжигающей страсти взахлеб, обнаженности, оголенности до мяса - то не действует никакая самая филигранная техника.

Нет зова больных глаз, нет необходимости, неотвратимости, неодолимой, независящей от моей воли потребности увидеть в них свет радости, счастливости, возрождения, нет -от природы, от собственной судьбы - таланта: не мочь не гнаться за выздоровлением, всякая техника становится безнадежной халтурой.

Есть термин - “вредное производство”. Психотерапия такой способ самоотдачи, который требует на протяжении всего дня службы - беспрерывного творчества, безостановочной, постоянной правды в жесте, слове, внутреннем душевном движении. А после службы - всегда, наяву, а порой и во сне, скрупулезного глядения в собственные раны, постоянной вивисекции себя...

И тогда заражаешь собой, своей тягой, своей любовью, своим стремлением жить. Жить во что бы то ни стало, всегда, везде, во всем.

Тогда воспринимаются, понимаются методы, осваиваются приемы.

Тогда только приобретается вкус к действительной, трудной, здоровой жизни и, поначалу только захваченный ее течением, человек принимает и может принять мучительную и упоительнейшую необходимость самому вершить ее, то есть самому искать, делать свои выборы, свои, по своей необходимости, инициативе поступки. Самому рисковать, самому перед собой и людьми отвечать. А это и значит - жить... и быть здоровым.

И только тогда моя работа становится свободным от самовыворачивания открытости ремеслом обучающего, советующего, показывающего, руководящего тренировками, и это уже - дело техники.

Но случается такое, только когда психотерапия практически завершена и пора расставаться с человеком, который стал частью твоей души, жизни, твоим другом.

Быть психотерапевтом значит лишить себя уюта (скуки) существовать, но непрерывно - жить!

Быть психотерапевтом - значит стать своим собственным подопытным кроликом, которого нельзя сберечь ни от одного влияния жизни, по которой ты идешь, нельзя дать отдых от эксперимента. Ему суждено все претерпеть до конца и выжить, узнав, как это ему удалось, или погибнуть, доказав, что на этот раз его способ жить для жизни непригоден.

Никогда не солгать себе, не пощадить себя, не пожалеть, не заупрямиться, не обидеться, не поверить, что знание окончательно.

Струсил - и перестал быть психотерапевтом. По инерции еще ведешь за собой, но уже - в тупик, в ложь. Эксперимент с этим первым и единственным твоим “кроликом” - пожизнен.

Нельзя, леча душу, научить тому, чего не имеешь. Можно тренировать мастеров, не будучи мастером. Можно самому не уметь в той степени, в которой научил. Но, не имея того, чему учишь, научить невозможно. Если ты боишься жизни, защищаешься, хоронишься от нее, захоронишь в свои покрывала и пациентов, если не сбегут те. Посеешь религию ритуалов и заклятий, а не тягу к здоровой жизни, не выздоровление, а ущербное самопеленание, самооберегание, вечный затаенный страх.

Нет, никакое психотерапия не самопожертвование, нет! Это жажда, голод, зов, страдающих глаз, которым не в силах, не умеешь, да и не вправе сопротивляться. Не можешь просто. И всегда нуждаешься в своем пациенте, в его выздоровлении, в его счастье непременно и непомерно больше, чем он сам. Это весьма грустный парадокс.

Психотерапия - ответственность и обязанность всегда иметь, что нести пациентам и куда их звать. Солгал, испугался, остановился, согласился на существование - и тебе больше нельзя, права нет идти на работу. Твои заблуждения и преувеличения не опасны и осыпятся с пациентов, как мишура. Твоя ложь испортит им жизнь. Остановился, боишься правды - меняй профессию!

Но пока психотерапия - моя работа, мой способ жить и та наука, в ученики к которой он меня отдал!


ИСЦЕЛЕНИЕ ЭГОИЗМОМ Найди свою стаю!


Мы не знаем, что движет нами.


“Я не настолько глуп, чтобы думать, что знаю причины моих поступков” - так говорит Заратустра.

Но узнавать эти “причины... поступков” хочется неодолимо... и чтобы выбирать свое будущее из разных возможностей, и чтобы, служа себе неведомому, действительно жить, а не быть лишь жалкой жертвой не тобой составленного гороскопа. И еще бог знает почему - хочется!...

Книжка закончена. Жаль расставаться с этой .работой... В междугороднем телефонном разговоре с Мишкой - сыном - жалюсь, что нет охоты писать предисловие.

- Почему? - спрашивает.

- Да все, что хотел и мог сказать в этой книжке, я сказал. Она теперь сама.

- Так ты так и напиши, как говоришь.

Слышу, Яна ему с кухни кричит:

- Отца учишь?!..

Сын вырос. И говорит и пишет просто - что видит, как понимает. Приятно у него учиться. Это ж так ясно. Гляди, говори и пиши что есть - правду.

Смотри случайные черты, и ты увидишь мир.... Надеюсь, Александр Александрович Блок простит мне такой “перефраз” его строк.

За завтраком спрашиваю у Томы - жены:

- Что делать с предисловием?

Дашка - одиннадцатилетняя младшая дочка[207] - спрашивает:

- Про что книжка?

Думаю, как ей сказать.

Про то, что мы не знаем, что движет нами.

- Мы ими?.. Они нами?.. Или все друг другом?..

- И еще, что движет нами изнутри!

- А ты знаешь?

- Немного больше других. Я знаю, что мало знаком себе. С семи лет знакомлюсь. Мне очень важно и интересно узнавать себя, тебя, маму, других людей.

- И Володьку? - Он теперь живет отдельно. Дашка по брату скучает.

- И Володьку. Я же знаю, что и с вами очень мало знаком.

- Папа - а мало знаком?! Я же тебя с детства знаю! Значит - и ты мне незнакомый, по-твоему?

- А по-твоему?.. Что ты смеешься?

Странно.

- А чем теперь встревожилась?

- Не знаю...

- Об этом и книжка. О том, чего мы ни про себя, ни про других не замечаем, не знаем... но можем узнавать.

А на вопрос дочки, знакома ли она со мной, с другими своими самыми близкими, знакома ли с собой, с иными людьми, она, как и каждый, может ответить себе только сама. И это будут уже ее открытия.

Надеюсь, что для вас эти записки станут еще одной калиткой в тревожный и притягательный, примелькавшийся и неведомый мир наших отношений, переживаний, нашей сокровенной внутренней истории и невидимых, неслышимых для многих незаметных - движителей и рычагов управления нашего сегодняшнего состояния и поведения.

В этих записках больше, чем во всех прежних, я пытался разобраться, как и когда, начиная с первых проблесков нашего сознания в детстве, как и почему мы отказываемся от свободного, естественного своего развития. На что “покупаемся”, за какие “пряники” отдаем свою самостоятельность, инициативу, как выбираем жить биороботами? Пытался найти в конкретных жизнях конкретных людей пресловутый момент “перевода стрелки”, когда замечательный, еще новенький и стремительный поезд всей нашей будущей жизни мы на полном ходу сами направляем в тупик. Искал, что этому отказу от себя способствует, что позволяет сберечь свободу. Пытался заметить и то, чем мы, не замечая того, поминутно подавляем инициативу, свободу друг друга, самых близких, своих детей. Как мы заставляем других тормозить нашу свободу. Искал, как вновь и в любом возрасте “перевести стрелку”, открывая путь настоящей жизни - своей и другого[208] .

Вы впервые сможете стать участниками и свидетелями самых первых шагов моих учеников и коллег - психотерапевтов и психологов - в мир психотерапии и моей “Терапии поведением[209]“.

Впервые несколько глав посвящено специально проблемам женщины, в том числе и сексуальным[210], проблемам мужчины в отношениях с женщинами[211], общению мужчин и женщин в любви и до нее”[212].


В Праздник Суккот[213].


- Я тобой занят?

- Я не всегда это чувствую.

- Это ответ на мой вопрос?

Все-таки проститутка честнее! Она знает, что она проститутка.

* * *


Это было в четверг. Тридцатого сентября.

Девушка проголосовала. Я резко затормозил и, проскочив чуть мимо нее, остановился. Она догнала и, наклонившись к окну передней двери, спросила:

- Минет хотите?

- Куда? - Не понял я.

- Хотите, я.вам сделаю минет?

- Прости, девочка, я на работу опаздываю! - Я был обескуражен прямотой просьбы. И чувствовал себя виноватым, что отказываю женщине (“Да будет проклят тот, к кому пришла тонколодыжная и кто отказал ей!../Да будет проклят тот, к кому пришла пышнобедрая, и кто отказал ей!../ Да будет проклят тот, к кому пришла с глубоким пупком, и кто отказал ей!..”, и так повторяется в “Дхамма-паде” через каждые десять стихов). Кто же хочет быть проклятым!?..

- Ну, извините! - Она собралась отойти от машины.

- Может тебя подвезти куда..., если по дороге? Я с тебя ничего не возьму. Я до Ново-Вокзальной еду.

- До XXII Партсъезда подвезите... или, лучше, до Ново-Вокзальной, - она села в машину и чуть отслонилась к двери, но вела себя просто.

Мы поехали.

- Ты сама от этого удовольствие получаешь?

- Какое удовольствие!? Работаю.

- Вроде без удовольствия - халтура - не работа?

- Деньги нужны.

- И сколько это стоит?

- Как обычно.

- А обычно как? Извини, я за это сам денег не брал и женщин никогда не покупал. Не в курсе.

- Пятьдесят рублей.

- Ты колешься? - Она взглянула на меня и отвечала спокойно:

- Нет.

- У тебя есть другая профессия?

- Нет.

- Извини любопытство! Сколько тебе лет?

- Двадцать один.

- У тебя есть парень?

- Сейчас нет.

- А как он реагирует на твою работу?

- Я же сказала, что сейчас его нет.

- Я за светофором поверну и остановлю.

- Мне перед светофором надо.

- Перед светофором мне неудобно.

Я подгадал к зеленому, и за поворотом остановил.

- Спасибо вам! - вылезая из машины, сказала она.

- И вам добра! - пожелал я и нажал на газ.

Оставалось неожиданное ощущение чистоты и правды. И...щемящей жалости к ней.

* * *


Я ехал к себе в кабинет психотерапии[214].

Большинство моих пациентов - женщины. Из каждых четырех, вошедших в кабинет, - три - женщины.

И почти все они кокетничают с наивностью младенцев. Непреднамеренно навязываясь всем без разбору. Часто зло и требовательно.

В браке или любовникам предлагают себя невольно и отдаются без благодарности.

А в ответ все ждут сочувствия..., внимания..., понимания..., заботы..., сексуальной обслуги..., любви, благодарности, уважения... и преданности - платы непременной и гораздо большей, чем моя попутчица.

Она откровенно предлагалась, просила и, получив отказ, извинялась.

Те уверены, что ничего не просят, а, напротив, “одаривают”. Требуют “за свое добро”. И обижены втайне или явно на весь свет, и тогда, когда не получили платы, и когда получили. Все им мало!

Я виновато поймал себя на ощущении какой-то глубокой, по сравнению с этой уличной проституткой, нечистоты и лживости моих пациенток. Неприятно думать плохо о тех, кем занят всю жизнь.

“Но посмотрите на тех, на несчастных презираемых, и на самых высших светских барынь.... Как те заманивают всеми средствами, так и эти. Никакой разницы. ...Надо только сказать, что проститутки на короткие сроки - обыкновенно презираемы, проститутки на долгие - уважаемы”. Наверно Лев Николаевич Толстой переживал что-то похожее, когда писал такое в “Крейцеровой сонате”...

В кабинете напротив меня, зардевшись, с чуть разведенными коленками, видными до трусиков - “я об этом не думаю! ..”, села в больших очках с видом безгрешной школьной учительницы молодая чья-то жена и мама маленького ребенка. Здоровая, она пользовалась моими услугами бесплатно на том основании, что доверяла мне и верила в мою к ней симпатию,.

Чувствуя контраст, я злился и пересказал молодой без-грешнице мой диалог с уличной проституткой. Зло спросил: знает ли она, сколько стоит моя, бесплатная для нее, консультация для других здоровых людей с такими же проблемами. Она знала.

- Чем, по-вашему, оплачиваете мою работу вы? Чем, вообще, заработали все, что имеете? За что получаете заботу о вас родителей своих и мужа, которых обманываете обещанием послушания? Чем обеспечиваете интерес к вам отца вашего ребенка, которому поддакиваете, не вникая, и кем пользуетесь, как слугой? Кому вы благодарны? Чем покупаете все, что имеете, на что дуетесь и чего не бережете?.. Чем “зарабатывает” уличная проститутка - ясно. А вы чем?.. Может быть, оттого и краснеете перед каждым - всех стыдитесь? Может, и унижены этой “подпольной” торговлей?.. Почему вы всем должны угождать?! Или вы всех хуже?! Чем стеснены? Может быть, от этой потаенной продажи себя каждому и держитесь в страхе, словно перед всеми виноваты, будто вот-вот все дознаются?..

* * *


Я принимал другую пациентку, когда меня позвали к телефону. Звонила Маша. Она сказала, что звонила Тетя Белла: бабушка умерла. Умерла моя мама. В реабилитационном центре. В Бат-Яме. В Израиле. В одиннадцать тридцать по израильскому времени. У нас это - тринадцать тридцать. Больше Маша ничего не знала.

Я продолжал прием. Правда, первые минуты было трудно сосредоточится на пациентке. Но это была не ее проблема. Я включился. Эта двадцатитрехлетняя девушка отзывалась удивительно точно, искренне и глубоко. Мы за тридцать минут успели при людях с ней, что с другими и наедине не успеваем за многие часы.

Позвонил Саша из Израиля. Я сказал, что уже знаю. Брат спросил - от кого? Я сказал, что от тети Беллы. А она от кого узнала? Ей позвонила тетя Галя с Управленческого. Ей позвонила из Израиля ее сестра - Розина свекровь.

Саша говорил, что утром мама попросила его не уходить на работу. А он ушел. Около мамы оставалась Танечка. Мама с ней разговаривала. Вернее говорила Таня, а мама слушала. Потом мама как всхлипнула, и умерла. Это было в одиннадцать тридцать. Три часа назад. Он спросил, не поднести ли телефонную трубку к маминому уху. Я чуть не крикнул: “Нет!”. Нет! Саша сказал, что ее сейчас унесут в холодильник. А завтра, по обычаю, ее отдадут уже в саване. Так что больше ее не увидят и похоронят. Я попросил дотронуться, пожалуйста, до ее руки. Саша это сделал. Только вчера мы переслали с оказией мои, Томины, Машкины и Дашкины письма маме. Она их получить не успела. Сказал Саше, чтобы он их прочитал.

Я закончил прием уже собранно. Пришла настороженно глядящая на меня Машка. Я работал хорошую интересную группу. Ни с кем не хотелось делиться переживанием. Мама давала силы, и их не надо было транжирить и выплакивать. Это было мое. После группы позвонил тете Белле. Мамина сестра осталась теперь одна из Гумеников. Гуменик - мамина девичья фамилия. Тетя Белла беспокоилась за меня, как я доеду на своей машине, дядя Жозя сказал, что заходить сегодня не надо, у них все в порядке. Я поехал с Машкой домой. Вечером телефонные соболезнования старших казались лишними. Благодарил. Оказывается, выбрав не ехать в Израиль, я все это время ее болезни пережил расставание с ней. Теперь она - во мне. В нас. Во всех и везде. Но не дотронуться. Не услышать. Не увидеть нового отношения.

Бытовать без нее мама научила меня с девятнадцати лет. А за последние годы ее жизни в Израиле я научился и молчать с ней на расстоянии. Но можно было надеяться на ответ.

С Таней и тетей Беллой договорились собраться вместе с детьми вечером в субботу. Звонил Саше. Он рассказал, что теперь праздник Суккот, который “выше траура”, в который надо веселиться, петь и плясать. Послезавтра последний день чтения Торы.

Мама будто выбрала умереть так, чтобы никого не печалить. Я бы тоже хотел, чтобы на моих похоронах любящие устраивали свадьбы. Но, к счастью для меня, моя печаль не регламентируется этими традициями. Я счастлив мамой... и в слезах. Она во мне. Я - счастливый человек.

* * *


Погода первого октября на дворе стояла прибалтийская. Как в начале тихой осени. Слышно, как падают листья. Дворник метет. Я ждал в машине Тому у Дашкиной музыкальной школы. Воробьи осыпались с едва седеющей березы. Рядом две совсем без рыжины, зеленые. Начал накрапывать дождик. Тома идет. Поехали на оптовый рынок за продуктами -там дешевле.

* * *


В субботу мы опаздывали к тете Белле. Уже стояли в дверях. Позвонил М. Вальяжно, капризным голосом он взялся упрекать меня, в том, что болеет, простужен, а я ни разу за всю неделю не позвонил.

Все-то он помнит чужие обязанности перед собой! Святой! Ни у кого не спросил, удобно ли с ним. Да ему и не скажут.... Все-то готов выявлять чужое вероломство, обличать и обижаться. Так же обижается на брата. Обижался, пока тот был жив, на отца.... Подзуживает близких, “открывая им глаза” на несправедливость с ними всех в мире. А потом “учит” успокоиться, призывая “не придавать значения”. Сам ссорится и всех со всеми непреднамеренно готов поссорить.

И женщину свою обихаживает, а не заботится о ней. Пользуется и обязывает. Ею - не занят.

Наконец-то я понял, в чем ответ на его давний вопрос о причинах его напастей с женщинами.

Он, как понимает и умеет, искрение вокруг женщины суетится. Обязывает ее и вызывает ответную суету, обязывающую его. Обслуживает и вызывает ответную обслугу.

И женщину он находит в этом смысле подобную себе. Как и он, не знающую, чего ей надо.

Оба, как в “Демьяновой ухе”, друг друга обкармливают попятным второстепенным, не давая друг другу главного,... не зная этого главного,... не зная, и в своей самоуверенности не интересуясь узнавать, чего другому действительно надо... “с незнакомыми не знакомясь”... ни в себе, ни друг в друге.

Оба, истосковавшись в одиночестве, судорожно цепляются за иллюзию благополучия. Оба со страхом и враждебностью относятся ко всему и всем, что и кто побуждает их сомнение в идеальности момента. И собственное сомнение переживается ими не как инструмент исправления ошибок и построения отношений, но как предательство. “Голубок и горлица никогда не ссорятся, дружно живут!”

Оба устают от собственных затрат, которые не приносят ни себе ни партнеру действительного удовлетворения, не вызывают у другого и естественного эмоционального отклика. И оба, хотя ничего, дающего силы, друг от друга не получают, не имеют и оправданного повода для неудовольствия. “Благодарят” и “радуются” друг другу -до остервенения, до взрыва. А если - нет, так... до запоя, или... до внутренней болезни от такого “счастья”.

Оба, чем предупредительнее и заботливее, тем дольше и больше, обязанные и благодарные друг другу за заботу и нежность, копят ощущение беспричинной усталости и одиночества. Одиночества, для которого нет повода и оправдания, в котором нельзя себе признаваться. Нельзя поделиться с партнером, не напугав и не обидев его. Нельзя Осознать и сделать проблему общей. Совместно и открыто решать ее. Как решают любые повседневные задачи. “Все есть, чего еще надо!? С жиру бешусь!”.

Каждый втайне остается со своей бедой один. Вместе только в радости, в развлечениях, в приятных “понимающих” разговорах - в праздниках. А в своей и в общей действительной жизни - всегда врозь. Будни становятся тогда нагрузкой, а не счастьем жить.

Здоровый, верящий в себя или просто эгоистичный человек[215] из таких отношений уходит. Ведь в чем, как ни в боли, всего нужнее единственный, единственная, рядом с кем можно помолчать, чувствуя и зная, что этим его не смутишь... и не докучаешь ему, ей. Радостью-то мы легко делимся с кем угодно.

Вместе - такое одиночество либо “копится” в телесные болезни, либо рождает “беспричинное” расстройство настроения. “Беспричинное” переживается самими участниками таких отношений как хандра, слабость и ненормальность. Каждый свою меланхолию пытается скрыть, старается ее подавить, отвлечься: “Все будет хорошо!” - уверяет он себя. Но чем старательнее скрывает и подавляет потаенную усталость, тем в действительности - энергичнее усиливает - усугубляет ее! Подавляемое недовольство скрываемым от самих себя одиночеством проявляется яростным уходом в любую занятость, в греющие, но и разобщающие воспоминания о других и, якобы лучших, прошлых отношениях (скрытым бегством из отношений). Потаенное недовольство ищет повода для придирок и ссор, срывается раздражением, настигает виноватым перед всем миром “беспричинным” пьянством.

Тот, кто самоувереннее (“безгрешнее”), кто мнит себя справедливым, правым, то есть, кто менее склонен к сочувствию (черствее), тот пытается в такой ситуации поучать. Пытается требовать от другого “правильного”, а на деле только понятного ему или удобного для него поведения.


Менее самоуверенный и более живой (“грешный”) в такой паре чувствует себя все более “неправильным”, “плохим”, виноватым. Он либо начинает лгать и оправдываться, пробует обороняться ответным нападением, сам обвиняет в ответ и, обиженный, тоже уходит от такого уничтожающего “добра”. Либо в отчаянии, поверив в свою никчемность, действительно опускается! Махнув на себя рукой, пускается, как подросток, во все тяжкие протестного поведения, бравирует сомнительными приключениями, оговаривает сам себя, спивается.

М. как ребенок, либо использует участие другого в нем, любовь к нему, либо покупает другого своими достоинствами и обязывающей, избыточной платой. Он - “хороший”. Никогда он другим человеком не занят,... как и собой!

Не занят М. и своей женщиной!

Кажется, пора с ним “браниться”.

Не сказал ему ничего о своем:

- Мы - в дверях... Опаздываем в гости к тетке... Потом позвоню...

* * *


Утром в воскресенье, еще в постели, думая обо всем, спросил у Томы:

- А я тобой занят?

- Я не всегда это чувствую! - поспешила уколоть меня жена.

- Это ответ на мой вопрос?

Я обиделся (Надо будет напомнить Машке, чтобы она ни от кого, никогда не ждала занятости собой!) и встал писать эту записку.

P. S.

Десятого октября. Заканчивал правку текста.

Позвонил из Израиля Саша посоветоваться о памятнике.

Мама просила прочесть на похоронах ее последние стихи.

Саша решил сохранить их в надписи на надгробном камне. Но есть несколько вариантов - черновиков. Он не знает, какой выбрать. Стал читать.

Оказалось это - те восемь прощальных строк, которые мама прислала мне два месяца назад в последнем письме. Они были рядом:

Друзья! В печали не грустите...

Я здесь, внимательно взгляните:

Рассыпал звезды небосвод,

Средь них моя и вам кивнет...

Раскинут пестрые шатры Деревья в ярком многоцветье,

Весенним лепестком чарующей поры Ворвусь я в ваше долголетье...

Для памятника из многих вариантов мы с братом выбрали то, что сразу было ему ближе. Это самый первый мамин текст. И, по-моему, он самый живой, совсем не искаженный артистичностью правки. К тому же Саша лучше знает мамины отношения двух последних лет и ее последние адресаты. Это тоже сказалось на выборе последних строк.

На камне будет высечено так:

Друзья! В печали не грустите...

Я здесь. Внимательно взгляните:

Рассыпал звезды небосвод,

Средь них моя и вам кивнет...

Раскинут пестрые шатры

Деревья в позднем многоцветье,

Я лепестками ветреной поры

Коснусь с улыбкой вашего предплечья.

Дина

У ног будет написано на иврите:

В память папе- Льву - сыну Пинхуса и Клары Покрасс.


Как мы складывали картинку

Виктории Григорьевне и Эрнесту Юрьевичу


Отрави воздух, которым дышишь, и отравишься!

Обрушь над собой твой дом и погребешь себя!

Не заметь, как обращаешь жизнь близкого в ад отчаянья, и сам станешь страшиться открывать глаза по утрам!

Хорошо еще, если пилишь сук, на котором сидишь, нарочно. Быть может тебе это зачем-нибудь надо!? Тогда готов к падению.

Страшнее травить ближних нечаянно: от хорошего настроения, по беспечности, с лучшими намерениями... Тут уж гляди, не сломай себе шею - летишь вверх тормашками. Вдруг и шлепнешься оземь, не успев выбрать позу. Близкие люди, как и чужие, мрут, спиваются, заболевают или иначе исчезают из твоей жизни без предупреждения (не в театре!).

Не пойму, кому утром не хотелось открывать глаза: тебе или мне?

Снятся проблемы пациентов, клиентов, тех, кто у меня специализируется... Именно их проблемы, а не люди: гружу какие-то рулоны, верчу, как медведь в цирке, бревна, переворачиваю одинаковые, огромные бочки.


Дочерняя верность


Валерия Егоровна по образованию терапевт. Уже четыре недели, за деньги отца она специализируется у меня в психотерапии.

Маленькая, деловитая, с поджатым подбородком, ногой на ногу (хотите - глядите до попы, это не моя проблема!) и ясными светлыми глазами умницы. Она, почти сразу сообразив, прекратила попытки продемонстрировать свой надо мной верх (я достаточно жестко обозначился) и пренебрежительную власть над очередным воздыхателем. Предписав мне роль доброго, бережного “папки” (на собственного отца она по телефону раздраженно прикрикивает), Валерия Егоровна открылась доверчивой, беззащитной, ищущей ласкового внимания и похвалы девочкой-дочкой.

С другой женщиной -. психологом Еленой Сергеевной... Той еще не надоело дурачить себя, выставляя в своем представлении всех дураками и ничтожествами. С другой, от неверия в себя самоутверждающейся, используя защитительные иллюзии, женщиной Валерия Егоровна сразу, как заискивающая ученица, пристроилась ведомой, открытой любым внушениям, угодливой и безликой тенью. Рядом с упивающейся ощущением власти над “всеми этими идиотами" женщиной - ее не стало.

* * *


Дочери претендующих на лидерство, не отвечающих за результаты лидирования мам (командующих, пеняющих, всегда озабоченных,-но, по сути, ни кем не интересующихся, никому не благодарных), дочери внутренне неуверенных мам обычно именно так- строят свои отношении с мужчинами и женщинами.

Мужчин воспринимают и пытаются использовать как средство: источник дохода, физической и моральной помощи, сексуального удовольствия (“игрушки из секс-шопа”), для достижения других удобств.

Мужчина для них - полезный или бесполезный, но лишь более или менее сложный предмет.

За его услуги они готовы расплачиваться собственной службой. Хоть и уверены, что родившись женщинами, осуществили предоплату. Навязывая предмету “положенное”, они никогда не интересуются и не знают, что тому нужно в действительности.

Дочери командующих мам о существовании на земле жизни другой половины человечества теоретически догадываются. “Пусть себе живут!”. Но, не научившись или разучившись в детстве сочувствовать папе (мама не сочувствовала!), они никогда не ощущают жизнь мужчины реальной. Никогда его (мужчины) боль не становится достаточно чувствуемой, чтобы мотивировать их (этих женщин) переживание и поведение. Не становится мужская боль их болью! Не становится мужчина их целью - не средством для чего-либо - никогда.

Похоже, что и жизнь любого другого человека (и матери, и ребенка, и подруги) для них в лучшем случае - ими же выдуманный видео сценарий - схема. В этой схеме всегда не хватает жизненной непредсказуемости, детали... В ней нет ничего, способного вызвать интерес и внимание, желание знакомиться и изучать. Ведь им “все ж ясно!... Ясно же все!”.

Но к женщинам дочки имитирующих лидерство мам относятся все-таки особо.

Я видел, как паша дворняга Бимка, бесстрашно и опасно огрызавшаяся на огромных собак.разных пород, вдруг за 10-15 метров начинала стлаться животом по земле, поскуливать, тихо подползать и ластиться, завидев овчарку. Приблизившись, она переворачивалась на спину, заискивающе отдаваясь во власть.

Женщин дочки мам-псевдолидеров сначала пытаются, как их мамы, в себя влюбить, подчинить и игнорировать.

Когда же подчинить не удается, они сами покорно,- как Бимка к овчаркам, пристраиваются к ним в ведомые, в дочки.

Рвущимся в лидеры женщинам они отдают инициативу. Свое право выбирать и любить.

Взамен получают надежду на опеку и вседозволенность камикадзе, ничего “чужим” не должных, и ни в чем не виноватых.

В отношениях со всеми, кроме мамы и ее эрзаца - женщины-псевдолидера, в отношениях со всеми остальными, нелюбимыми ими людьми им дозволено все. В том числе и “расплачиваться” обездушенным своим телом.

Нельзя лишь выбирать, хотеть и бескорыстно любить никого, кроме мамы, отнявшей нечаянно и нечаянно не вернувшей им душу.

Любить, то есть участвовать в мире, было бы предательством, уходом от “сироты-мамы”, не любящей никого!

Вот почему, а вовсе не по знаку гороскопа, этим женщинам так трудно.

Всегдашняя неудовлетворенность в отношениях и с мужчинами и с женщинами проявляет себя повышенной слепой активностью с одними, машинальностью и параличом инициативы с другими.

Либо - всех парализующая, все разрушающая псевдолидер, либо - сомлевшая девочка сомнамбула, безвольно следующая за... подобной себе.

Неудовлетворенность движет активностью, потрясающей среду. А неизрасходованный избыток той же неудовлетворенности подспудно расходуется внутри, разрушая тело, рождая психосоматические заболевания[216].

Такие женщины живут в постоянном конфликте (явном или скрытом) со средой:

- Все на мне! Почему они так пассивны?!

Нарастает, накапливается не удовлетворенность и благодарность сотрудникам, как у действительного лидера, а усталость и досада, тайная или явная обида имитатора[217].


Детский страх наказания и слова-невидимки.


Мы обсуждали эту записку с Валерией Егоровной.

Она соглашалась со мной, как со “строгим, но справедливым” опекуном.

Встревожило, что записка воспринималась ею как распекание и укоризна.

Валерия Егоровна обвиняла себя. Приходила в состояние растерянности и отчаянья.

Меня сообщение о моих промахах или путах огорчает, но движет. Оно толкает, гонит меня, как раскаленный солнцем песок под босыми ногами. Я остаюсь тот же я. Использую информацию, как мне надо.

А она винилась. В том, чего не понимала. Что она, де, “такая плохая”... Уныло соглашалась, что “достойна распекания” и... наказания.

Представляю случай наоборот. Она бы доказывала, что распекание несправедливо. Тогда и сам критик не достоин доверия - надо наказывать его.

Так ведет себя маленький ребенок с нянькой, от которой зависит. Вот он и клянчит поощрения, демонстрируя готовность к наказанию.

Но ведь в “учебе” Валерии Егоровны ни обвинение, ни наказание ничего изменить не могут. Их отмена тоже не меняет положения!

Почему она не использует сообщение, как ученик обнаружение .ошибки в подходе к решению задачи?

Убедив себя, что она “плохая”, начнет притворяться “хорошей”.

Не дожив, не постигнув нового смысла, будет играть роль иного, чем есть, человека! Так пятилетняя девочка, теряя непосредственность, изображает взрослую даму.

Малыш из кожи вон выплясывает! Подражает джигиту.

Ведь задача Валерии Егоровны сориентироваться сначала в собственном своем поведении. В его двигателях - мотивах[218]. В причинах (нравственных и исторических) зависимости от обстоятельств (настоящих и прошлых).

Зная ключи к ситуации, она приобретет иную свободу.

Она же, как и я, знает, что по-новому замеченные обстоятельства становятся той головоломкой, разгадывая которую, изобретаешь более эффективные способы реагирования. Узнаешь новые свои возможности.

Почему Валерия Егоровна, любопытная, как ребенок, и умница, обесценивает сообщение, превращая его в обвинение, в трагическую предопределенность?

Почему не подставляется сообщению, как ветру, дождю, препятствию на дороге, которое надо преодолеть?

Почему не дает новому знанию неизвестным ей образом менять себя?

Может быть, она не знает, что солнце способно вызвать у нее загар независимо от попыток волевым усилием почернеть и от притворства, что она уже - негр?

Может быть, она не знает, что с новыми обстоятельствами надо только иметь мужество столкнуться?... Не обмануть себя, будто их нет!... А уж изменят они тебя сами! Сами вынудят принимать новые решения! Не знает, что в новые обстоятельства надо только поверить?..

А может быть, по какой-то причине мое сообщение не обнаруживает для Валерии Егоровны никакой новости?! Почему?

Может быть, привычка, что любое нелестное известие -грозит наказанием, рождает у нее страх? Может быть, страх подавляет всякую способность воспринимать что-либо, содержащееся в моей реплике, кроме этой угрозы?

Может, слова, вообще, не способны обращать ее внимание на ту конкретику, которую, описываю в них я?

Может быть, для нее слова рождают только слова?

Ведь я разговариваю о чувствах, переживаниях. А Валерия Егоровна с ее активностью всегда была и теперь занята только действием! Тем, что видно, что - слышно. А ощущения - все, что пытаюсь обсуждать с ней я, - не видны и не слышны. У нее ведь и языка-то нет для понимания чувств! Реальность специализации для нее бессловесна!.. И мои слова ей - невидимки. Отсутствие в сознании, каких бы то ни было реальных представлений, когда говорят на языке ощущений, отсылает в “тупость”, как в нокаут, и более настойчивых читателей психологических текстов[219].

Тогда как же быть?!

Может, для нее новой реальностью могут стать непременно реальные или разыгрываемые события? Воздействия, которые она не только непосредственно видит, слышит, но и ощущает?!

Когда-то я уже думал и где-то писал об этой дезинтеграции между нуждой, чувством. осознанным и проговариваемым переживанием и действием у психологически незрелого человека. Писал, что, если сознательное поведение у него схематично и чаще невпопад, то чувственно (неосознанно, интуитивно) инфантильный человек замечательно ориентируется и приспосабливается.

Но тогда какое доверие должно быть у нас друг к другу и у меня к себе, чтобы я решился открывать или моделировать ей эти обстоятельства?! Таскать ее, как в тренинге тот психолог, за ноги по полу попой?..

Это же психодрама!!!

Точно. Эврика! Психодрама!


Спеленатые доверием к маме мальчики.



Валерия Егоровна уверена, что спрашивает, а в действительности возмущается: “Ну почему же они так пассивны эти мужчины!?”

- Положим, я много раз складывала эти картинки и с сыном и здесь уже. Знаю, что есть углы, край, что лучше идти от краев к середине... Да и сюжет картинки помню. Пусть мой партнер - первый раз... Но, все равно, почему он ничего не делал?! А Сережа с Аленой Александровной - почему сидел?! Она же сразу взялась за дело!

- И чего же она там полезного наделала?..

- Михаил Львович!!! Я же не об этом! Вы понимаете! Почему Сережа был пассивен?.. Позволил ей всю эту неразбериху устроить? Почему не остановил, не взял инициативу в свои руки?

- Не стал папой?

- Ну, он же - мужчина! Почему нам такие мужчины попадаются? !

* * *


Во время одного из тренингов накануне мы складывали рассыпающиеся картинки.

Себе в партнеры Валерия Егоровна почему-то выбрала паренька, едва оправившегося от “приступа” (вегетативного криза). Он второй раз зашел в кабинет, еще не разобрался в непривычной обстановке... Парнишка шел в медицинское учреждение от смерти спасаться, а не картинки складывать. Тем не менее, во время сотрудничества он смягчал суетливость Валерии Егоровны и, по словам наблюдателей-экспертов, спокойно выполнил свою часть работы, нигде от нее, знающей игру, не отставая.

Симптоматично, что в конце работы он, как и Валерия Егоровна, был уверен, что картинку сложила она одна. А он почти ничего не делал - “так, на подхвате был”.

Совместное складывание картинки из деталек - тест, позволяющий определить характер сотрудничества двоих. Отличить лидера (эмоционального, организующего “рабочую бригаду”, организатора непосредственных работ) от имитатора лидерства. Выяснить, кто и как осваивает реальность - контекст, в котором осуществляется сотрудничество? Кто и как знакомится с партнером? Как выявляет свои и другого сильные стороны и слабые места? Кто, под чью ответственность определяет свое место в сотрудничестве? В какой степени считается с реальностью существования картинки и партнера? Помогает или мешает складыванию, поддерживает или подавляет активность партнера?[220]...

...Складывание, о котором “спрашивала” Валерия Егоровна, было настолько очевидным и наглядным, что мы сняли его на видеопленку.

Женщина, почти оттолкнув партнера (как и сама Валерия Егоровна), схватила рамку картинки (поле складывания), свалила на нее кучей мусора детальки картинки и, не оглядевшись, ни в чем не разобравшись, стала приставлять одну к другой случайно схваченные детальки. При этом она не давала партнеру и руки просунуть к картинке. А когда он все-таки просовывался, сердилась, будто он хочет отнять у нее авторство.

Женщина соревновалась не с соперниками (картинки складывали “наперегонки” несколько пар), но со своим партнером. Она была так активна, что я не удержался и попросил ее не рвать детальки на более мелкие, когда они не складываются.

Мужчина, который участвовал в этой игре тоже в первый раз, столкнувшись с такой, лишенной всяческих сомнений активностью... Сам он был человеком, склонным к сомнениям, обдумыванию и перепроверке своих решений. Врач по специальности. Его ошибки грозили бы здоровью и жизни его пациентов... Мужчина, столкнувшись с такой уверенной активностью, казалось, не умел даже допустить, что эта активность не обеспечена ничем, кроме желания первенствовать.

Поверив, что женщина - лидер, мужчина, начавший было присматриваться к тому, как устроена рамка, и искать -в чем принцип игры, прекратил свои попытки. Осторожно, чтобы не помешать, он принялся раскладывать детальки, лежавшие с краю. Спешил подать женщине то, что она искала. Слушал ее выговоры и поучения, и выполнял приказы.

Вид у него был, как у мягкого пластилина, он казался пришибленным, слащавым и жалким.

У меня он вызывал досаду и недоумение. Было очевидно, что активность женщины подобна активности младенца, хаотично машущего ручонками мимо погремушки. Что она не видит, не слышит, да и себя не чувствует. Только спешит. И сердится на мужчину, за то, что тот не спешит вместе. Было очевидно, что она останется у разбитого корыта.

Злило, что мужчина не остановит, не предотвратит катастрофу, не спасет. Как малыш, уселся к маме на коленки и ждет! Не замечает, что “мама” сама беспомощна.

Мне тогда еще не было понятно, что Сережа (так звали мужчину) парализован доверием к женщине. Доверием, не выбранным им в результате изучения ее и своих возможностей. Но вытребованным ею, и безответственно .подаренным им партнерше. Подаренным, казалось, от лени и от недостатка заботы его о женщине.

В действительности же мужчина не знал, что бывают люди, отличные от него.

Проецируя на женщину свой педантизм и ответственность за результат, он не догадался, что с людьми надо знакомиться не только, как со знакомыми - похожими, но и как с незнакомыми, отличающимися от тебя. Что нельзя выбор места в сотрудничестве перекладывать на другого. Ведь он - другой - может и не знать твоих и своих возможностей. Может быть и просто беспечным.

Место в сотрудничестве надо занимать явочным порядком. Когда по ходу дела становится ясно - кто что умеет, и чего стоит! Этого Сережа не знал.

Многие умеющие лидировать люди охотно отдают лидерство претендующим. К сожалению, часто и не выясняя,.способны ли те лидировать? Под их (претендующих) ответственность:

Ох, не любим мы командовать людьми!

Нам бы - в летние луга траву косить!..

А. Дольский

Сколько мест ищущими покоя лидерами отдано рвущимся к власти имитаторам!..

Сколько твоей жизни ты отдал в руки не умеющим ею распорядиться, вжившимся в образ “главных” притворщикам?!..

Им мы отдаем свою жизнь, жизни наших детей, близких, Родины...

Вот тебе, бабушка, и... Сказка о рыбаке и рыбке!..

* * *


Неожиданно вспомнил, как я, верящий, что всегда за себя отвечаю, в тренинге по голотропному дыханию, сам выбрав себе “ситтера” (девушку-психолога, которая должна была оберегать меня в трансе, помогать, партнерствовать), как я, поверив, что она знает, в каком ритме надо дышать, пыхтел, как собака на жаре, в такт с ее ручкой. А она верила, что пристраивается ко мне. Я верил, что, раз человек командует, значит знает!

Много, много лет назад женщина сказала: “Я волшебница! Я умею читать мысли!” - и я... женился!

Я, психотерапевт, никогда - ни прежде, ни теперь, не решился бы поверить, что мне понятен человек. Не мог бы и сказать такого. А она сказала, значит, может!

За этот брак, который быстро кончился, мне и теперь стыдно.

И себе и женщине в те девять знобких месяцев я принес хорошего меньше, чем Сережа в первые двадцать минут складывания.


Когда все пошло прахом...

или Состязание... с супругом?!



Соревновались несколько пар. Все сложили примерно одинаково за 18-20 минут (картинки были одной сложности).

К этому времени Сережа начал в стороне складывать, как сказала одна из экспертов, “свой гараж”.

Алена Александровна (так звали его партнершу) этот “гараж” несколько раз разрушила, схватив в горсть уже собранные им фрагменты картинки. Ей, видимо, казалось, что именно из-за отсутствия его деталек у нее на поле складывания царит первозданный хаос. Отнятые детальки женщина, не глядя, бросала в кучу.

Сережа терпеливо отыскивал их и снова и снова складывал свой “гараж”.

Когда уже все всё сложили, Алена Александровна отчаялась. Она остановилась. Стала осматриваться. Перестала мешать. Сережа встроил свой гараж в картинку, и они начали складывать, помогая друг другу. Они складывали простую картинку сорок восемь минут!!!

* * *


Посмотрите на их совместную деятельность как на модель супружеских отношений.

Этот тест действительно эффективно используется для диагностики и коррекции трудностей в семье.

Когда все пошло прахом, когда уже искалечена и жизнь детей, тогда только супруги перестали играть в семью.

Он перестал послушно угождать во вред ей и себе.

Она отчаялась самоутверждаться за его счет, без смысла для себя и в ущерб общим обстоятельствам.

Оба стали без предвзятости знакомиться друг с другом и обстоятельствами жизни (здесь - с картинкой). Когда все пошло прахом!..

* * *


К концу складывания он был, сердит... на нее (?), а она “благодарна ему за то, что он меня остановил!" (?). Вот этого-то как раз Сережа и не делал.

И, тем не менее, это ее “благодарна” - чрезвычайное событие и невероятное исключение из правила!

Псевдолидер практически никогда не замечает вклада партнера в сотрудничество. Не бывает никому и благодарен!

Если бы имитатор активности умел заметить участие другого в их совместной деятельности, благодарность радикально изменила бы все его отношения с миром и... всех людей с ним! Он бы нашел и занял в жизни - свое место.


Не зная чужого участия.


Алена Александровна, как и Валерия Егоровна, за содержательную активность принимает любое движение, “старание”. Даже, если это движение не только ничего не создает, но и мешает созданию, и даже разрушает: “Ведь я же старалась, я же хотела как лучше!”.

Обе они словно не отличают несовершенных глаголов от совершенных,... намерений - от результатов дел.

Важно, что это их неумение (различать намерения и результаты) касается только себя и тех, на чью сторону они стали, за кого болеют - с кем, в конечном счете, себя идентифицируют!

Со всеми, от кого чего-нибудь надо им, они хорошо отличают обещанное от сделанного! С других требуют результата. Сами - отчитываются за намерения.

Оценка себя по результатам грозила бы им потерей самоодобрения.

Вот поэтому для всех, кому неодобрение[221] грозит крахом будущего, смещение акцента на намерения оказывается спасительным. Ведь для того, чтобы иметь только “благие намерения”, достаточно лишь не обращать внимания на все иные побуждения и реальные свои дела.

* * *


Собственная неугомонная “активность” (суета), маскирует тревогу неуверенности... в своих возможностях. Не давая остановиться, оглядеться, суета успокаивает, как отвлекающий бубенчик.

Не замедляясь ни на миг, люди, похожие на Алену Александровну и Валерию Егоровну, не понимают, что сдерживание “слепой” деловитости (чтобы не помешать творчеству партнера, или чтоб себя не потерять) есть серьезная активность, и требует достаточной выдержки и тренажа...

Промеж разлапых подмосковных елей,

С грибами быстрыми и белками в соседстве

Стоят забытой заповедью детства

Размашистые, старые качели...

Размашистые, старые качели...

Раскатишься, и небо - под ногами,

И свист в ушах, и ярость задыханья,

И упоенье скоростью... без цели.

И мир вокруг - лишь света мельтешенье.

Толчком вершишь судьбу его и сроки.

Две точки остановки. Два мгновенья,

Чтоб оглядеться. К черту остановки!

Нам остановка кажется задержкой:

Бег в колесе не терпит передышек.

Спуститься наземь - скучные издержки,

Достойные поэтов и мальчишек.

Есть тайна совращения движеньем,

Когда усердьем подменяешь смыслы,

А от сомнений отвлекаешь мысли

Натужной беспрерывностью служенья.

Мы тишины пугаемся, как детства,

А мир живет, спокоен и неистов.

Игра - игре! Но жизнь вертясь вкруг жерди,

Все - близь земли и на волос от истин.

Я не боюсь доверия молчанья

И не люблю, наверно с колыбели,

Надсадного баюканья качаньем

И кажущейся скорости качелей.

Размашистые, старые качели

С грибами быстрыми и белками в соседстве,

Промеж разлапых подмосковных елей

Стоят заветной заповедью детства...

(Жаворонки[222] 1980)

Не знают всегда спешащие люди, что не имеющее наглядных внешних проявлений знакомство с неизвестным - серьезная работа. Что именно этот невидимый труд обычно определяет успех всего дальнейшего взаимодействия.

Не зная, что действительная активность может быть незаметной, такие люди не только сами много сил тратят напоказ, но и не умеют заметить ничьего непоказного вклада ни в отношения, ни в дело. Не умеют, как я только что говорил, быть никому благодарными. Не умеют довериться, сотрудничать ни в дружбе, ни в том, что они мнят любовью, ни в семье. Оставаясь в своем ощущении лишенными всякой поддержки, переутомившимися, они сердятся и гордятся: “я и лошадь, я и бык...”!

Не умея заметить ни чьего участия в них, такие люди не умеют чувствовать себя должниками, и черпать силы в том, что у вас взяли.

Неблагодарные, выбирают они источником своей энергии - обиду! Ничего-то они ни у кого не брали, ничего не получили даром! Им все должны! “Все на них ездят”. Непоказной активности других они, как подростки, не замечают. И, как те, - “вечно одиноки”!

Начинались подъемы и спады

Безнадежности и надежд,

Беззаконьем казался порядок

Обыденности рвенью невежд.

Близ мечты воплощение крылось,

Справедливость слыла волшебством,

Слово самотворящим мнилось,

Ну а я - сам себе божество.

Скульптор знает мечту работы,

Но, коснись лишь он камня не так, -

Все - насмарку. Живой пустяк

Исправляет его просчеты.

Я - не волхв. Но лицо здоровья

Различая в больном лице,

Тут же выпростать бы его я

Из-под спуда болезни б хотел.

Но меня чутко правит мелочь,

В волю стискивая порыв,

И уча ничего не делать,

Коль не вызрел хоть вздор до поры.

Говорят про добро с кулаками...

Хорошо бы еще - с умом,

С толком бы и без слов о нем...

И чтоб смели стать счастливы сами!

Доброта стала б общей пищей,

Если б добрый - из всех богат:

Что сулят мне подарки нищих?!

“Исцелись!” - завещал Гиппократ.

Многошумность врачу помеха,

Как и пахарю, и кузнецу.

Результатом - добры успехи.

Терпеливо иду к лицу.

Но, увлекшись анализам функционирования в сотрудничестве псевдолидеров, здесь женщин, нам бы не забыть и о “лидерах-невидимках” - здесь мужчинах, которые машинально и безжалостно отдают лидерство тем, кто лидировать не умеет!


Добрый папа, добрый муж

... и кромешное “переутомление”


Мне позвонили.

Мужчина сообщил, что он врач, и приказным тоном, не обращая внимания на мои попытки задать вопросы, продиктовал, чего хочет он, и когда я готов его принять.

Он-де невропатолог. Его дочь “весьма астенизирована”. Она “переутомлена учебой в институте”! По телефону ему неудобно говорить. Он хочет рассказать мне о дочери в моем кабинете...

С собой и с тем, какая функция предписана мне, он меня уже познакомил.

Я - тот, кому он собирался доверить здоровье своей дочери, его не интересовал. По-видимому, я мнился ему функцией.

Приехал он, вопреки категорической договоренности, сразу с дочерью, правда, оставил ее под окнами кабинета в машине.

Пока отец договаривался с медсестрой, я у окна разбирался в том впечатлении, которое оставляла во мне его дочь.

Она с бутылкой “Херши” раздраженно перебиралась с переднего сиденья автомобиля на заднее.

Она была будущей старухой из сказки “О рыбаке и рыбке”. Ее все не устраивало. Ей все не угодили. Все не поняли ее.

Никогда не встречала она сопротивления своим претензиям. Никогда не натолкнулась на отказ, который нельзя не принять. Ни разу ни мать, ни отец не поддержали ни чьих попыток и требований остановить ее безудержную претенциозность.

Невропатолог ошибся: нет у его дочери “астении от переутомления”.

Оказавшись в институте, вдали от родителей, в городе (она из городка в окрестностях), где никто не спешит “под нее стелиться”, где ей надо самой строить свои отношения со всеми, где никому нет дела восхищаться ее исключительностью, она просто оказалась подавленной новыми задачами, которые не умеет решить.

Она не научилась, и ей помешали научиться с уважением принимать сопротивление ее претензиям. Приучили к отсутствию сопротивления.

Теперь, со своей обиженной раздраженностью, она воспринимается окружающими невыносимой злыдней (у нее и в мыслях, наверное, этого нет). В ответ люди обдают ее своим холодом, который при ее эгоцентризме переживается необоснованной несправедливостью и обозливает ее еще больше.

Не справляясь с задачей адаптироваться в новых условиях, она с ее претенциозностью не может признаться в своей несостоятельности.

Без моральных потерь для нее и ее привыкших обнародовать успехи дочери родителей разрешить противоречие теперь может только болезненное состояние.

Отец уже сам за нее убеждает всех, что у девушки “астения от переутомления”.

Это даст морально приемлемый для нее и не ущемляющий себялюбия родителей способ оставить учебу или уйти в “академический” и вернуться домой, завоевав страданием свободу здесь и внимание там.

То, что такая реакция на все новое и трудное - безответственной демонстрацией физической несостоятельности - станет жизненным стилем... То, что жизненным стилем станет несостоятельность как способ решения любого конфликта без осознания его сути... Что способом решать проблемы станет хроническая “астения от переутомления” (читай: “истерия”), не прогнозируется ни ею, ни ее доброхотами, ни среди них и ее врачом-невропатологом - отцом!

Открыто отказаться от навязываемых ей, ей ненужных целей или поставить задачу освоить необходимые трудности она не может. Ей нельзя! Такое лишило бы ее самоодобрения[223].

Потеря самоодобрения грозила бы ей ощущением краха, крахом будущего. Ведь, если она - “хорошая” (самоодобрение), то все должны о ней позаботиться. Если - “плохая” (нет самоодобрения), то ей никто ничего не должен. А сама выяснять, чего ей надо, и заботиться о себе она не умеет, как дрессированная собака.

Залогом ее благополучия является забота о ней других. А средством получения этой заботы - демонстрация, что она “хорошая” - заботу заслужила.

Но кто же может о взрослой девушке позаботиться - жить за нее?! Заботясь только о самоодобрении, девушка невольно жертвует собой, без всякой для себя пользы!

Как быть с ней терапевту (психотерапевту)?!

Облегчить ее состояние просто.

Ничего не стоит ее “купить”, обнаружив “понимание” по принципу: “Вы замечательны, но так себя не щадите! Возьмите отпуск. Отдохните годик. Поезжайте домой... Никаких книг! Только приятное...”.

Конфликт не назван, утаен и разрешен... временно! Через год все повторится.

То же повторится в ее личной жизни. Например, в отношениях с мужчинами. Она избавится ото всех, ведущих себя подлинно...

То же - с врачами, не спешащими ее дезинформировать...

То же во всем!

Чтобы лечить ее от истерии, надо пойти вразрез со стратегиями ее отца, освоившего для дочери мимикрию, обнаружить для нее реальность существования другого человека, отличного от ее притязаний. Обнаружить конфликт.

От кого она это в состоянии принять, если отец всей своей жизнью научил дочь, что быть с ней другому человеку добрым, значит быть невидимым, или пластилиноподобным?!

Она же не примет непластилинового поведения с ней ни от кого, кроме матери.

Отец девушки походил на военного, дослужившегося до своих чинов за счет умения кланяться. Чем-то он очень напоминал Сережу. Это и помогло мне в беседе.

Я не поверил в его маску. Ни в того, кто, не познакомившись, порывается командовать по телефону чужим человеком, ни в безропотно прислуживающего дочери и жене, безынициативного невидимку. После того, как он рассказал о дочери, я выбрал беседовать и беседовал с вдумчивым доктором и нерешившимся осуществлять инициативные стратегии в семье, все понимающим мужчиной.

* * *


Дочка привыкла быть первой ученицей в маленьком городке, где родители заметные, влиятельные люди.

Ее “готовили в медалисты”.

Во время “сочинения” на “аттестат зрелости” она ушла с экзамена!!! Это ей - сошло с рук. Она вернулась, сославшись на то, что ей “стало дурно”.

Обратите внимание! Своим из ряду вой недопустимым поведением девушка сама интуитивно требовала ее окоротить. Словно молила, пусть по закону (без чьего-либо личного произвола, не обидно, без влияния на ее самоодобрение), дать ей ощущение края, реальности ее пределов и границ меж людьми. Дать ей в ощущение ту реальность, с которой она была бы вынуждена считаться, на которую могла бы впредь ориентироваться. Родители лишили ее этого шанса.

Теперь она учится в институте и чем дальше, тем хуже себя чувствует.

Похоже, уже на школьном экзамене девушка предчувствовала, что не хочет уезжать из дому, не хочет - в институт, не хочет угождать тщеславным ожиданиям родителей?!...

Отец лечит ей “астению”, но ничего не помогает...

Передо мной сидел сорокалетний с лишним “Сережа” (действительному Сереже 24 года и он еще не женат).

Когда-то из опасения огорчить или из страха потерять расположение молодой женщины он не решился усомниться в безудержной и безответственной активности самоутверждающейся девочки (как Сережа не решился - в складывании картинки). Не посмел поверить себе, признать, что он умный, практичный, верно видящий. Не посмел открыть, что он любит играющее в жизнь, милое, не способное к самокритике, не умеющее держать паузу, не отвечающее за последствия своих игр, существо.

Поверь он себе, бережность бы помогла ему найти доступные способы и не потревожить самолюбия женщины, и, взяв на себя ответственность за их с ней общее будущее, найти нужные стратегии совместной жизни. Бережность помогла бы так распределить ролевые отношения в семье, чтобы дочь без унижения, с детства осваивала бы реальность существования отца, матери, их необходимого противоречия, и необходимость занимать свое место меж ними и в мире. Без обид на людей!

Заняв свое место в семье, он обеспечил бы здоровье и реалистичность дочери.

Ведь жизнь - не активность белки в колесе, а способ приспособления к будущему. Для человека - еще и создание этого будущего.

Способ понимания...


Все, кто читал эти записки в кабинете вслух - не только Валерия Егоровна и Сережа - все читали их как болельщики одной стороны.

Муж, не видящий просвета в отношениях с женой, собрался “подсунуть” их ей.

Женщина - сотруднику.

Парнишка - папе с мамой...

Я тоже пишу их, чтобы разобрался кто-то?!

Глупо!

* * *


Жизнь надо жить свою.

Тогда и другой рядом перестает опекать тебя. Перестает рассчитывать на твою опеку - получает “право” заниматься собой.

Тогда нужное тебе ты перенимаешь у него. Он берет у тебя нужное ему. Тогда только возможен диалог двух полноценных, уважающих друг друга людей.

В любой опеке взрослого - высокомерие. Тайное презрение к партнеру, как неполноценному. Будто тот - враг себе, или дурее тебя.

* * *


Перестав себя или другого корить или хвалить, мы перестаем искать: “кто прав?” и “кто виноват?”.

Для взрослого человека вопрос: “Кто виноват?” - пустой! Наказывать и поощрять все равно некому - не в детстве, и воспитателей нет.

Перестав браниться, мы принуждены сориентироваться.

Пытаемся понять, что и почему происходит?

Вместо детского: “Кто виноват?”, вынуждены ответить на реалистичный вопрос: “От кого зависит?..”, и “Что зависит?"

Что зависит от меня? От каждого другого участника общения - сотрудничества?

Что не зависит? Почему?

Как оседлать ситуацию? Как поддержать в стремени другого?

* * *


Что за смысл самоедствовать (бранить себя) или браниться на кого-то и поучать его!

Человек может принять, взять только то, к чему готов и что хочет взять.

Понимание нельзя навязать.

Моя задача найти, выявить, понять еще и сам способ, которым мы достигаем понимания ситуации общения и сотрудничества, как вникаем в характер своего участия.

И следующие вопросы - не для того, чтобы хвалить или корить, но чтобы понимать и, понимая, обрести возможность выбора.

Например:

Почему эти мужчины отдают инициативу женщине или почему они дают партнерше “подавить” свою инициативу?

По какому “предопределению” эти мужчины выбирают рвущихся в лидеры женщин?..

Почему эти женщины оказываются всегда и только вместе с такими, на первый взгляд податливыми мужчинами?


На словах.


На словах все эти женщины, как и Валерия Егоровна, сетуют на пассивность мужчин, сотрудников, подруг, детей... На то,-что везде все “на нее все сваливают”, все за помощью обращаются “только к ней”.

И мужчины эти на словах огорчены тем, что женщины эти “самодурки”, под каблуком-то их держат, помыкают, Де, ими, “шагу самостоятельно ступить не дают”, “эгоистки злые” и женили-то их на себе чуть ли не насильно! А сами-то зти мужчины уж такие, вишь, добрые, самоотверженные, “все для детей, для семьи”. Верные мужья, самоотверженно, преданно (не понятно тогда: зачем?) терпящие эту “ведьму”!

Почему они живут друг с другом.? Почему, разойдясь, не становятся счастливее?..

Заметьте! И мужчины эти и эти женщины -.все собой довольны - все, снизив для себя оценку другого, наградили себя самоодобрением. Все “вправе” спокойно ждать награды, иногда сообщая, что другие - награды не заслужили: “Не стойте в очереди!”

Глазами этих пап...


Глядя глазами этих пап, сыновья становятся судьями родной матери, как злой мачехе. Втайне боятся и ненавидят женщин и... с лучшими намерениями портят себе и женщинам жизнь.

Дочери - уже с первых своих регул, с малейших сексуальных импульсов относятся к себе с грязным, брезгливым ужасом. Борясь с недопустимым для них влечением к сладострастию, онанируют без радости,, без упоения, презирая в себе женское начало.

- Многие женщины хотели бы родиться мужчинами, но что-то никто из мужчин не хотел бы стать женщиной! -упрекают они.

Обращая живое влечение в чуждую их “Я” похоть, они невольно, провокационно, часто злобно и без удержу кокетничают, без благодарности природе и мужчинам. И не отдают себе отчета в том, что так сами о мужчин греются. Нашим восхищением, волнением, нашим желанием греются... Греются, пока не превратятся в одинокую пушкинскую Наину[224].

Переживая ответное мужское влечение и мужское тело с тайным омерзением, боясь кажущегося им ответного презрения, они как бы мстят и себе и мужчинам, за собственное неравнодушие к нам... В их мире это неравнодушие уличает и их и нас в чем-то марающем...

В мужья они ищут и не находят такого же “замечательного, как папа”, слугу. Распугивают всех искренних людей.

Если не повезет, находят “хорошего человека” (вместо живого). Вступая в реальные сексуальные отношения, “оправдывают” свое участие его инициативой, своей службой “его инстинктам”. Будто в семье со скотом содомией занимаются, или проституируют.

Обещая рай на земле, холодно играют дежурные ласки или “заарканенных дьяволиц”.

Ждут от мужчины отеческой (иногда бесполой) нежности, но ничего уважаемого ими в этих отношениях не берут и не дают, не получают. Смотрят на брак, как на постылую работу, в которой можно подхалтурить.

Мужчин убеждают в несостоятельности. Себя - во фригидности.

Напомню, фригидность - не дефект, а совершенно необходимая, защитительная реакция, берегущая от зависимости от чужого, непонятного человека, какому не умеешь доверять[225]...

Разочаровываются в себе, в людях, вживаются в образ живущих “во имя детей”, “во имя” кого угодно вампирчиков и, ненавидя “этот жестокий мир”, гниют изнутри “в полном благополучии” от психосоматических заболеваний сами или мужей хоронят.


Фамильное свойство.


Взяв сторону несчастливой матери, девочки презирают мужчин в крайних случаях настолько, что выходят замуж за подружек при совершенно нормальной биологической конституции.

* * *

Эта шестидесятичетырехлетняя, маленькая, безостановочно, но как-то впустую, машинально занятая, манерная дама в розовом брючном костюме, с истертым постоянными косметическими масками лицом, до пенсии служившая, не замечая людей, врачом, несколько лет назад вылечилась у меня “от страхов”. Поэтому теперь, после ошеломившего ее телефонного звонка зятя из Германии, буквально примчалась в мой кабинет:

- Мне не к кому кроме вас придти... я только вам доверяю...

Зять по международному проводу жаловался своей механической теще, что его жена - ее дочь (они год назад уехали работать по контракту в Германию) “оставила семью!” и вышла замуж за... свою подружку - немку. В Германии, якобы, однополые браки регистрируют...

- Разве произошло что-то новое для женщин вашей семьи?

- ?!

- Много ли ваша мать уделяла внимания своим сердечным отношениям с вашим отцом?

- Им не до себя было. Они работали беспросветно!

- Часто ли вы замечаете собственного мужа?

- Ну что вы! У него сейчас второй инфаркт, я только им и занята! Вот еле к вам вырвалась...

- Чему же вы удивляетесь? Уже в третьем поколении женщины вашей семьи не замечают существования рядом с собой мужчины. Он для вас в лучшем случае поле деятельности... Ваша дочь только сделала это скрытое фамильное свойство явным. Для нее ничего нового и страшного не произошло. Скорее освобождение от тягостной обузы...


Выбор матери


Мальчики, сочувствуя страдающей матери, воспринимая мир, как и она, презирают себя, кокетничают и тужатся в суперменов, героев, ищущих эффектной в глазах презирающей мужчин матери смерти!

* * *


Я разговаривал с полковником в отставке. Мне - стакан, ему - стакан, в бутылке еще оставалось. Говорили о матерях. Он говорил зло. И горько:

- Ты говоришь мать. Мать это - все! Приходит пополнение - пацаны... Я уже вижу! В-вижу, понимаешь?! Эти двое -орлы, герои! Они - смертники! А он - спокойный, жить будет! Я их троих пошлю подавить огневую точку противника. Этого - справа, этого - слева. Они будут огонь на себя отвлекать... Они погибнут. Вечная память!.. Пацаны! Твою мать!.. А его попрошу: “Доползи!” От матери все! У этих мать в постель лезла... отца унизить. Они сами себе не нужны!.. Они... смерти, как ищут... без нада себя кажут... А того мать - в поту зачинала... Он жить хочет! Он будет каждой пуле кланяться. Не постесняется стелиться. Ему не надо храбрость показывать. Жить охота. Он сзади заползет, без шума... Ему спасибо! Они войну отработали...

- А случайность?

- Случай, конечно!.. Бывает... Но береженного и случай бережет... - Командир не забыл и остатки разлить на двоих и проглотил.

Его прорвавшаяся злость и горечь были замешаны, мне показалось, на никогда не отпускавшей боли вины за то, что он посылал в бой, и перед мальчишками и перед их неведомо как выбравшими несчастье матерями.


Мы не любим, а хотим владеть друг другом...

Первая неправда - из боязни обидеть другого.

Вот почему бог не церемонится с человеком.

Мы все церемонимся друг с другом, и все лжем.

В. Розанов


Почему эти мужчины выбирают этих женщин и покорную или воинственно-пассивную роль при них?

Наблюдать, сочувствовать и анализировать чужое поведение и переживание легче, чем исповедовать себя!

Помните у Курта Левина совсем маленькую девочку, которая хочет сесть на камень[226]?

Она его обнимает, обхватывает, облизывает, кусает, ложится на него, соскальзывает, но сесть не может.

Чтобы сесть, надо от камня отойти, отвернуться, только отодвинувшись, приблизиться и сесть попой.

Но камень так нравится девочке! Сесть так хочется! Силы притяжения так сильны, что девочка не в состоянии отодвинуться.

Ей настолько “до себя”, что совсем не до изучения ситуации. Не до камня. Ей нет времени догадаться: познакомиться с камнем и с собой относительно него.


* * *

Когда я встречаюсь с привычно или, точнее, мало притягательным для меня человеком, интерес к решению своих проблем у меня преобладает над страхом потерять этого человека как партнера.

Я тогда внимателен к своим задачам. Спокойно ориентируюсь в свойствах партнера, ценности его для меня, его интересах и характере свободы, которую он должен иметь, чтобы не отказаться от меня.

Чем меньше я заинтересован в человеке, тем легче мне отодвинуться от него на расстояние достаточное, чтобы разобраться в нем, в себе и в наших отношениях, тем легче мне создать для себя и для него комфортную дистанцию и комфортные условия сотрудничества.

Я не подыгрываю ему, не отказываю в возможности выбора, берегу его инициативу. Веду себя с ним по-людски. Да -да! Нет - нет! Получаю уверенность в его отношении ко мне.


* * *

Встретившись с человеком, для меня чрезвычайно нужным, в особенности с женщиной, ради нужды в которой я готов отказаться от свободы одинокого существования, я, думая об этом или нет, боюсь ее потерять.

Это желание присвоить поглощает настолько, что нет силы, и в голову не приходит дистанцироваться, знакомиться, изучать, понимать партнера и свои действия[227]. Всепоглощающее желание владеть (как предметом, средством для себя - это не замечается) рождает иллюзию идеального проникновения, понимания партнера...

Да и в культуре пашей трезвость в таких отношениях, изучение себя и партнера воспринимается, если не цинизмом, то проявлением равнодушия и холодности.

...Я верю, что целиком предан партнеру, которого прозрел и... жду преданности в ответ.

Я путаю со знанием ощущение доверия, рожденное моей нуждой, и ответную нужду и доверие.

Мое интуитивное ощущение проникновения в другого верно настолько, насколько нужда и доверие, интуитивное признание раскрепощает партнера. И - насколько это близящее общее переживание свободы становится, хоть на время, важнее всего остального.

Но “все остальное” есть. И будет осуществляться тем неожиданнее, чем бесконтрольнее оно для нас обоих.

Захваченный чувством, я горжусь тем, что доверяю. И сомнение мне кажется чуть ли не предательством чувства и партнера.

Оказывается, я люблю свое влечение и влечение ко мне. А до партнера - всего остального в партнере (кроме его ко мне влечения) мне и дела нет. Как, впрочем, и до себя самого вне влечения!

Силы притяжения не дают мне контролировать себя, не дают знакомиться. Я так хочу обладать, что готов, поглотив, разрушить, уничтожить объект влечения.

Кроме того, избегая риска потерять желанного партнера, я, уже совершенно сознательно, скрываю те свойства, которые, как мне известно, партнеру не нравятся.

Я не думаю, что вру. Просто берегу ее от неприятного ей.

О том, что обнаружение скрываемых свойств позже, когда стиль общения двоих уже наметился, будет драматичнее, и физически и морально больнее, я не думаю. Напротив, верю, что когда нас многое свяжет, ей будет легче принять трудные мои стороны (почему?!). В действительности она будет более принуждена обстоятельствами.

Мягча, я дезинформирую ее, веря, что смягчаю ей шок знакомства.

Так я готовлю: либо другому - последующие разочарования, либо себе - необходимость всегдашнего сокрытия себя. Готовлю накопление скрытой агрессии, которая станет потаенной травмой для обоих, хорошей миной при плохой игре. А для наших детей, как и для партнера, готовлю, как мы видели, - извращение опыта.

Занятый тем, чтобы не потерять партнера, я берегу себя и, совсем даже не зная об этом, не берегу партнера. Не забочусь о том, что строю для него. Не занят им и его будущим. Не забочусь о нем, а значит, не забочусь и о нас!

Это первая причина утраты инициативы: занятый своим желанием обладать, я не занят партнером.

Парадокс и трудность здесь и для меня и для партнера заключается в том, что все, что я и она принимаем за доброту и заботу, что легко и приятно, и что было бы действительно замечательным в зрелых отношениях самостоятельной ответственности за себя и за свою ситуацию, все это здесь, в детских отношениях ожидания праздника, ожидания заботы о себе от другого, здесь все, что выглядит добротой, и заботой, на поверку оказывается требующей платы позой и следствием равнодушия к партнеру. Как, впрочем, и к себе!

В этой же ситуации по-детски эгоцентрических отношений часто то, что воспринимается грубостью, даже жестокостью (оборвать, остановить, сознательно навязать свою тактику... “милые бранятся - только тешатся!”), оказывается необходимой, рискованной искренностью, нередко проявлением чувства долга не ввести другого в заблуждение, следствием, в конечном счете, заботы о партнере.

Вместо “мягко стелет - жестко спать!” - риск “потерять дружбу”, но, ради знакомства и близости, “сказать правду”.

В отношениях эгоцентрических надежд - получить от другого как можно больше удовольствий для себя, в эгоцентрических отношениях все, кажущееся добротой и заботой, оказывается способом “купить” другого, манипулировать им, средством усыпить бдительность, чтобы другой подпустил к себе, не оттолкнул, не ушел, отдал себя в распоряжение.

Что поделать, мы все грешим этим!

И все-таки, получая в ответ желанную “вещь”, сетуем на то, что она (он) с нами бездушна (бездушен).

В этих же отношениях попытка вести себя по-человечески: открыто, подлинно, не как с вещью, пугает. Переживается, как нарушение молчаливо-вежливого уговора “не усложнять” и... врать. Попытка искренности переживается неприличием - хамством, грубостью, несправедливостью - “ведь обмануть меня не трудно, я сам обманываться рад”. Подлинность здесь недозволительна и вызывает яростный протест.

Нуждаясь в партнере, как кошка в мышке. То есть, не нуждаясь в нем свободном, мы боимся его потерять. И покупаем обманом, услужливостью. Лжем, как партнер того требует.

Это - условие утраты инициативы: и я, и партнер за доброту принимаем услужливость.

“Лжем, как того хочет партнер..." - это очень важная деталь.

Как бы ни строились отношения, они всегда - отношения не схем и претензий, но двоих разных людей (эгоцентрики они или открытые опыту[228] личности).


«Ну почему мужья не становятся... “папками”?!»


Помните, Валерия Егоровна возмущается: “Почему так пассивны мужчины, почему он позволил ей всю эту неразбериху устроить, почему Не остановил, не взял инициативу в свои руки?!”

* * *


Моя сорокалетняя пациентка с болью и сожалением возвращается к одному и тому же прошлому переживанию:

- Он меня любил, и я его любила. Мне было двадцать, ну что я могла понимать! Я характер показывала. Он же старше был, он же мужчина! Взял бы да сломал меня об коленку! Теперь бы я ему благодарна была. Ведь мы же нужны были друг другу! Вот ни у меня, ни у него ничего не сложилось в жизни потом. У него ж тоже не сложилось!.. Ну, поколотил бы раз, что ли! Нет! Он меня уважал!.. С моим “мнением” считался... Я же дура была! Под принципы мои он не подошел. Разошлись. Кому хорошо!?

* * *


Отдать можно только то, что берут добровольно, чего хотят, чего просят, а то и требуют.

Только в экстремальных ситуациях мы умеем не дать человеку того, что он просит. Если это ему явно вредит. Не даем больному встать с постели, принять отраву. Отказываем в орудии убийства или самоубийства, когда человек не в себе. Не смотря на то, что “Минздрав предупреждает...”, в куреве и водке отказывают только детям. Детям мы умеем отказать!

Умеем отказать еще, и когда просят то, что нам дороже того, что дают взамен!

Удивительно, что и Валерия Егоровна и моя пациентка, как и многие в подобных случаях, будучи взрослыми людьми, обращаются в мир с совершенно детской просьбой опеки. С просьбой заботы о них большей, чем у них о себе. С требованием заботы, вопреки их активному сопротивлению, даже против их воли. Себя они при этом воспринимают жертвами своей “глупости”, “неопытности”, “детьми малыми” - чем угодно, что позволяет сохранить самоодобрение.... Но партнеру вменяют в обязанность зрелость, мудрость, чуть только не ясновидение и... самоотверженную заботу о них.

Они путают товарища, друга, супруга с заботливым родителем. Себе же таких “родительских” забот о ближнем в обязанность они не вменяют. Достаточно такие обязанности только демонстрировать. Чтобы чувствовать себя “хорошими”. То есть имеющими право на свою беспредельную претенциозность.

Забавно, что, как бы ни были эти детские притязания взрослых необоснованны... В реальных человеческих отношениях, с живыми, такими, как они есть, людьми... Если мы хотим отношения сберечь и развивать... Этим претензиям приходится соответствовать и нередко. Приходится непременно претензии эти учитывать. И вразрез с ними идти, только, как и с детьми, - конфликтуя. Но, понимая эти претензии и уважая их человечность. Даже, когда претензии эти совершенно бесчеловечны!

Все мы, конечно, должны быть взрослыми. Но, увы, в эмоциональных отношениях редко взрослыми бываем!

Трагическим оказывается, что сознательно мы воспринимаем партнера, и он нас, как равный равного - “дети замуж не выходят”! А ведем с ним себя с невольными ожиданиями опекаемых, как дитя со взрослым.

Зачем другому вместо мужа, жены, друга, товарища -ребенок или опекун?!

В действительности нас никто не обманывает.

Нам отдают то, что мы, скрывая от себя свою подлинную заинтересованность, требуем.

Мы себя обманываем сами. Вынуждаем мир притворяться таким, каким мы хотим его видеть. Часто просто видим, что хотим. И не видим, не знаем, чего знать не хотим.

Поза любви — влюбленность


Почему Валерия Егоровна хочет видеть мужчин пассивными?

Теперь мы ответили на вопрос: “Почему эти мужчины выбирают пассивную роль при женщинах, отдают им инициативу, дают подавить свою?”.

Захваченные своим желанием обладать они, вольно или невольно, вообще не замечают женщину. Безразличны к ней: ее свободе, инициативе, выбору. Чаще, даже не сознавая того, они переживают ее как живой предмет, предназначенный для удовлетворения их мужских нужд.

За нужный предмет они готовы платить. И платят “продавцу товара” угождением. Тем, чего “продавец” по ощущению мужчины-покупателя за товар требует. “Продавцом” оказывается та же женщина. И неуважение к ней, отношение как к товару, игнорирование ее - вдруг оборачивается потерей себя самого, выпадением из реальной ситуации!

Многим из нас такое понимание своего поведения и переживания не позволило бы и близко подойти к женщине. Мы же не людоеды. И нам стыдно было бы столь насильственное отношение.

Тут-то и приходят на помощь защитительные, разрешающие активность, якобы альтруистические мотивы: смущение, застенчивость, желание помочь, забота, и, наконец, поза любви - влюбленность.

Последняя (влюбленность) в нашей культуре так поэтизирована, что оправдывает и дозволяет почти все, вплоть до безумия.

Мы добиваемся власти над женщиной. А верим, что несем себя и весь мир ей в подарок! Это великолепно иллюстрируется всем сотворенным влюбленными в собственную влюбленность мужчинами искусством!

Принятие за доброту уступчивости, угодливости, отказа от инициативы, от сопротивления, отказа от лица... Принятие обоими партнерами за доброту того, что было идеалом доброты в отношении самодура-тирана в дикой орде - необходимое условие отказа заинтересованного лица от инициативы и правды.

Мы ответили на вопрос, который в общем плане должен был звучать так: “Почему активно выбирающий своего партнера лидер (здесь мужчина, но могла бы быть и женщина) отдает лидерство не обнаруживающему своих интересов имитатору?”

Ответ. Потому, что занятый своими претензиями мужчина относится к женщине, как к средству. Так и выпадает из отношений и реальности. Теряет и себя.

- Мне надо работать и на работу приходить с ясной головой. Ее дело детей растить, дом вести. Да кормить меня, чтобы желудок не заболел. Работа нервная!

- И что она?

- Да ничего она. Депрессия у нее какая-то?

- Может, она замуж шла, не чтобы служить домработницей, а жить с вами?

- Чего вы чепуху говорите - домработница! Хозяйка. Это я в доме гость. Отдохнуть негде. Кто ей мешает - живи! Только обязанности свои выполни. Нет у меня времени на цацки с ней. Занят. Устал.

- А когда сляжет совсем, больше времени будет?

- Ну вот! Вы врач - должны успокаивать. А вместо того разбудоражили! Хватит!

Сколько я знаю весьма занятых людей, готовых для жены что угодно купить, свезти ее куда угодно.... Только не изменить привычного течения своей важной деятельности, не вникнуть... Сколько из них спохватывались позднее, чем было бы в пору...


Почему Валерия Егоровна хочет чувствовать мужчин пассивными?


Вот поддерживающие вопросы.

Воспринимаем ли мы партнера таким, как мы? Понимаем ли, что он себе не враг, и способен сам разобраться, что ему нужно, нужны ли мы?

Не верим ли мы, что без нашей помощи он не разберется, что ему, как дитяте, надо “в рот положить”?..

Тогда мы вступаем в брак с младенцем. Чего сетовать! Будем нянчить. Он будет “отстаивать самостоятельность”!

* * *

Опять девочка не может сесть на камень!.. Здесь следовало бы отослать читателя к началу главы. Но я перескажу.

* * *

* Всяк, поглощенный своей охотой за другим человеком, не сочувствует ему. Не чувствуя другого, боится, что не нужен. Своим страхом внушает другому, что не нужен. Теряет подлинные отношения. Теряет и другого человека.

* Мы легко обнаруживаем, что нужны тем, в ком мало или совсем не нуждаемся. Нам не страшно потерять их. Мы не подыгрываем им, не отказываем в возможности выбора, бережем их инициативу - ведем себя с ними по-людски. И узнаем их действительное отношение к нам действительным, узнаем непосредственную реакцию на нас подлинных. Да - да! Нет - нет! Получаем уверенность в их отношении к нам.

* Рискнув потерять тех, в ком очень нуждаемся.... Если хотим их обрести по-настоящему - свободными.... Если, любя их, а не свою любовь, хотим оберечь их ото лжи, как себя... Рискнув потерять тех, в ком нуждаемся, мы можем окончательно удостовериться в том, что не нужны. И не стать веригами для дорогого человека.

* Но, только так мы можем убедиться, если посчастливится, что необходимы другому, и так получить свободу для себя и для него!

Вывод. Отказав партнеру в равенстве (и совсем не важно: принизили ли мы его до уровня лакея или возвеличили до уровня родителя, учителя, вождя, божества), отнесясь к партнеру потребительски как к средству для решения наших проблем, мы перестали или даже не начали чувствовать его (у предмета чувств не бывает). Не ощущаем себя нужными ему. Не знаем, что нужны. Чувствуем ненужными! Ведь интуитивно мы “знаем”, что партнер живой. От его живого отношения зависим.

Вот это и происходит с Валерией Егоровной.

Относясь к любому партнеру, как к инструменту, она чувствует себя для успешных людей ненужной.

Тем, кто нужен ей, она (по ее потаенному предощущению) не нужна!

Ощутив же другого беспомощным, не способным решать свои проблемы, Валерия Егоровна сердится на такого недотепу. Но, чувствуя, что без ее опеки он пропадет, ощущает себя необходимой.

Символ ее поведения тогда таков: ощутив партнера беспомощным или действительно парализовав его, спасать того и чувствовать себя необходимой.

Самоотверженно спасать его (предварительно невольно уничтожив) - в сексе. Уничтожать и спасать в быту, в добывании средств к существованию. В здоровье... Во всем, что она считает важным для самоуважения (читай: самоодобрения).

Итак, загипнотизированная собственным рационализмом, Валерия Егоровна вынуждена поверить, что те, кому нужна она, не нужны ей!

Сама она в этом своем способе самоутверждения за чужой счет - спасенных-то нет - будто несет “не свою ношу”. Зарабатывает денег больше своего мужчины и неврастению, или, того хуже, - гипертоническую и ишемическую болезни и холецистит “солдата на посту”, ей ненужном.

Не лучше, когда, не поняв своей эгоцентрической надобности в тех, кому нужна, она “логично” с ними как с “обузой” расстается. Так оставляет себя вообще без дающих силы самоосуществляться жизненных смыслов.

Новая неудовлетворенность подхлестывает новую защитительную (от признания своих действительных нужд и зависимостей) “энергичную” суету белки в колесе...

Вот почему ей “попадаются такие пассивные мужчины”.

Вот почему Сереже попадаются такие женщины.

Чувствуя себя ненужным, он воспринимает себя необходимым только явно “нянчащимся” с ним, иначе - не верящим в свою нужность ему женщинам.

Когда мужчина (про женщин в отношениях с Валерией Егоровной уже говорили) не дает Валерии Егоровне отнести его к разряду пассивных, когда мужчина не дает ей его “задвинуть”, у нее возникает чувство ненужности, брошенности.

Жена одного молодого щуплого пациента, крупная, выше его, внешне нагловатая, но, по сути, очень застенчивая молодая женщина,испытывала сексуальное удовлетворение только с ним. Но лишь, когда, ощущая его “беспомощным, как младенец”, своим оргазмом прерывала его приступ бронхиальной астмы. Вне его приступов робкая женщина ощущала себя фригидной. Он себя с ней - “слабым”. Он был инвалид второй группы по бронхиальной астме.

Но как самоотверженно, “отдаваясь, вся, без остатка”, она его спасала! Он был в умилении. И счастлив совершенно. Особенно в астматическом статусе...

“До счастья, пожалуйста!”

Со мной она сложила картинку за 6 минут!

Я был зол. Внешне не обращал на Валерию Егоровну внимания. Не спеша, складывал то, что умел. Не сказал ни слова. В действительности подхватывал любой ее успех, используя его как подсказку. Незаметно устранял тупиковые ходы...

Закончила складывание она раскрасневшаяся, выложив последнюю детальку, возбужденно сказала:

- Уфф! Ну вы меня загоняли! Это ж, какое напряжение!.. Вы меня работать заставили!.. Вы!.. Вы!.. - она чуть не сказала - Так не честно!..

В складывании со мной она была очень эффективна.

Забавным мне казалось другое. Я лишь отказывался от отвлекающего от работы псевдоколлективистского, пустого обсуждения того, что без обсуждений было понятно обоим, и от взаимных поучений. Участвовал. Точно откликался

на ее помощь. И не мешал ей... А она отнесла свою эффективность на мой счет: Вы меня загоняли! .

Ни словами и ни чем другим специально я ее ни разу не поторопил.

Шло обычное при складывании соревнование между несколькими парами. И только много позже, до меня дошло, что, не сумев стать лидером, Валерия Егоровна восприняла себя, вообще, чуть ли ни в качестве управляемого мной механизма.

Я уже сталкивался с тем, что мою невовлеченность в чужие “игры” “играющие” принимают за “манипулирование” ими[229].

Не сумев партнера дезавуировать, даже если он просто сохранился с ней в отношениях независимым - самостоятельным, Валерия Егоровна, испытывает “трудное состояние”[230]. И, либо, как моя сетующая на бывшего мужа пациентка, порывает с партнером. Либо в безвыходной ситуации принимает роль безынициативной, якобы пассивно ведомой, девочки-ребенка - как со мной на специализации и в складывании картинки. Она ждет, что ею распорядятся, укажут, покажут, научат. Будто, как дитя, верит, что на все ее, еще даже не поставленные вопросы уже есть у кого-то готовые для нее ответы. И что эти ответы ей хотят, готовы, должны! дать непременно.

Когда ею не руководят, она для собственного спокойствия это руководство придумывает. Освобождает, как и в имитации лидерства, себя от тревоги за что-нибудь отвечать.

Это и произошло во время складывания картинки со мной.

Когда за нее отвечает другой (“родитель”), она спокойна. Может быть, она и добивалась “родительского” одобрения от меня?

Эта привычка - ждать чужого одобрения и опеки - как правило, сохраняется, взятая из детства, в семье, где инициатива ребенка никого не интересовала. Где его подавили опекой. Обычно такое обезличивание детей случается в “совершенно благополучных” семьях отказавшихся от ответственности пап и самоутверждающихся псевдолидерством мам.

Еще, Валерия Егоровна спокойна, когда, доказав, что другой “плохой”, становится псевдолидером, - она “хорошая”!

В тех же семьях, чувству я себя “хорошей" .девочка могла рассчитывать на абсолютную опеку самоутверждающихся за ее и друг друга счет родителей и быть спокойной. Об этом мы уже говорили.

* * *


Через три недели после прихода Валерии Егоровны на специализацию я почти прекратил угождать ее ожиданию опеки.

Вот уже месяц жду самостоятельной работы от нее.

Боюсь, что специализация будет сорвана. И она получит “корочки", не открыв психотерапевтической реальности и своих средств воздействия на эту невидимую реальность. А она все спокойно играет в “специализацию".

То к Елене Сергеевне прилепится, то к психологу, то ко мне в дочки (у меня своих детей пятеро!)... На мои лекции, вообще, с мамой ездила (даже не спросив разрешения у меня).

Зато в ситуации, когда она перепоручает лидерство другому (не спросив, готов ли тот это лидерство над ней взять), Валерия Егоровна по-детски перепоручает и заботу о себе. Словно в карету села: “До счастья, пожалуйста!”.

И дело не в том, что везут ее все не туда, куда она просит, а куда умеют везти ее они. Это полбеды. Ей все равно не до себя. Она играет и в окно не глядит. Итоги пути - не ее забота. Раз она послушно едет, значит, похвалят, и все будет Хорошо! О том, что терпеть жизнь во всех местах доставки ей собственным телом и собственной болью, она не думает. Заигравшись, вообще себя не чувствует!

Беда в том, что принятые ею за “пап” и “мам” - все, кого она считает хорошими людьми - кучерами себя не считают и не берутся ее везти никуда!

Мне, конечно, очень грустно, если ученик не состоялся. Но я создал для нее ситуацию, необходимую для учебы. Предоставил возможность. Но воспользоваться за нее этой возможностью - я не могу!

Психотерапии нельзя научить, ей можно только научиться.

(Похоже, я, в самом деле, озабочен ею, как собственным дитем! Может быть, эта реальная забота парализует ее?! Черт те что! Все вверх тормашками!).

Я - никуда ее не везу!..

Ее муж - тоже женился в собственной жизни, и никуда ее не везет... И там новый конфликт!

Хорошо - со специализации пе сбежишь: деньги большие плачены, а с мужем?..

Обнаружив, что не везут, куда ждала, но куда-то едут... Все едут куда-то! Она оказывается во власти детского побуждения: сбежать, порвать, бросить...

Те, кто везут, куда считают нужным они, охотно заберут и увезут!

В безвыходной же ситуации, когда никто не увозит, и сбежать нельзя... Признание факта, что “не везут”, становится тем необходимым конфликтом, который побуждает к самостоятельным решениям и открытиям.

Безвыходность открывает человеку его возможности. Безвыходность обнаруживает, что ты давно готов принять необходимость реальности. Готов расстаться с детством как потребительством.

Отказ от опеки открывает единственно реалистичный способ продлить детство - развить его самостоятельным творчеством взрослого.

Человек начинает везти себя сам. И куда сумеет - везет!

Похоже, мне везет. Я верю, что Валерия Егоровна в состоянии принять то, что я ей написал.

* * *


В отношении ее повышенной активности в складывании картинки только теперь понял.

Сказалась ее привычка самоутверждаться, подавляя другого, “переиграв” его.

Я спокойно работал. Она изо всех сил и мне напоказ обгоняла меня. А я был занят и зол (не на нее) и ее побед не заметил. Она и старалась.

Успехом она не была довольна. Ей был нужен не свой рекорд, а победа надо мной! Забавно!

Подведу итог.

Щенок в стае...


Мы уже ответили на вопрос: “Почему Сереже попадаются “такие женщины” (а Валерии Егоровне “такие мужчины”)?”.

И Сережа и Валерия Егоровна захвачены своим желанием обладать другим человеком. Владеть им, как предметом, инструментом, средством. У предмета нет желаний. Они не замечают партнера, безразличны к нему, к его инициативе и выбору. Этим безразличием подавляют зависимого партнера. Побуждают его к ответному самоутверждению подавлением их.

Не интересуясь партнером, они не чувствуют себя нужными. Напротив, ощущают - ненужными ему.

Ненужные, стараются купить партнера: Сережа - услужливостью, Валерия Егоровна - опекой. Оба при этом теряют инициативу, ощущение реальности себя, становятся подавленными теми, кого, не заметив, подавили.

Не чувствуя себя нужными, они и не верят, что могут быть нужны кому-нибудь из успешных, самостоятельных людей.

В свою очередь эти самостоятельные люди услужливостью, угодливостью или навязываемой опекой не покупаются. Реалисты не умеют быть за “болвана в старом польском преферансе”. Остаются вне их “игры”.

Так осуществляется отбор их партнеров.

На услужливо-бесхребетное поведение с готовностью откликаются только люди с заниженной самооценкой, с чувством малоценности. Они чувствуют себя нужными беспомощным. Чужая беспомощность вселяет в них уверенность в себе.

С другой стороны активная, хоть часто и раздраженная, но эмоциональная опека Сережи и Валерии Егоровны убеждает опекаемого искателя, равнодушного к реальной жизни опекунов, в том, что он им (искатель опеки - опекунам) нужен. Так обещает продление отпуска от ответственности.

Партнерами Сережи и Валерии Егоровны оказываются такие же, как и они, ни кем, кроме своего желания обладать, не интересующиеся люди, чувствующие себя никому не нужными и от этого страдающие от тайного чувства малоценности.

Так им достаются “такие” мужчины и женщины.

О своем безразличии к людям ни Сережа, ни Валерия Егоровна естественно ничего не знают. Иначе это знание стало бы для них переживанием, побуждающим к развитию[231].

Как волчонок отличается от волка тем, что ждет заботы о себе, а о волке и стае не заботятся. Так и человеческие дети (остановившиеся в нравственно-психологическом развитии), от зрелых людей отличаются тем, что хотят всех использовать. Сами же, по сути, ни о ком не пекутся. Членами своей человеческой стаи они еще не стали - остались взрослыми детьми.

Все мы не стали участниками в чем-то!

Не стали взрослыми!

“Перемежающаяся хромота”... рук


Тысячу лет назад у меня лечилась четверокурсница мединститута...

Эта история может быть не только интересна для анализа поведения имитаторов, но, кажется, из нее можно извлечь что-то, что могло бы помочь из такого конфликта выбираться.

...После всех перипетий отношений психотерапевта с пациенткой: ее уходов “навсегда” и возвращений, снова уходов..., она, закончив клиническую ординатуру, пришла работать детским психотерапевтом в “Психотерапевтический центр”, которым я заведовал.

Отношения оказывались настолько трудными, что я попросил ее уйти в далекое от меня помещение. Она осталась, пообещав не усложнять более отношения с ней. Обещание выполнила.

Помог случай...

* * *


Сотрудники Вычислительного центра, где работала жена моего брата, отправлялись с Грушинского фестиваля в “кругосветку” на байдарках. В группе не хватало одного мужчины. Позвали меня. Кроме семьи брата, я в группе никого не знал.

Как мужчину меня назначили “капитаном” одной из лодок (я на байдарках последний раз ходил в девятом классе).

Моим экипажем были изящная, как восемнадцатилетняя девочка, демонстрирующая независимость женщина (ее провожал с фестиваля муж, крупный руководитель метростроя, чью услужливость она снисходительно принимала) и двенадцатилетний, похожий на девчонку и избалованный парнишка - ее сын.

Женщина (как и многие, выбравшие, чтобы любили их, и сами никого не любящие) равнодушия, даже просто спокойного отношения к себе не выносила. Она требовала внимания. Но, добившись его, реагировала показной досадой так, будто посягают на ее независимость и свободу. Подчеркнуто демонстрировала, что ни в участии, ни в помощи, ни в вашем присутствии вообще не нуждается. И терпит-то вас вынуждено.

Женщина была мне симпатична. Нам предстояло вместе прожить в байдарке дни. Вечерами ставить палатку, перегружая в нее все снаряжение. Ночью в одной палатке спать втроем. Утром вместе складываться и грузиться в лодку. Прибавьте к этому еще и вынуждено совместные (“всем экипажем”) дежурства по общему лагерю.

Я был в незнакомой мне группе. Изображать буку у меня не было резона. Я и не скрыл по неосторожности в первое мгновение встречи, что мой экипаж мне по душе и “лишний груз” (в большинстве лодок сидели по двое) не тяготит. Я был доступен для любого сокращения дистанции, какое выберет спутница. 

Спутница, к сожалению не помню ее имени, сразу и весь поход вела себя именно так, как я описал.

Едва я, обданный ее демонстрируемой “ненуждаемостью” во мне, пытался отодвинуться на защитительную для меня эмоциональную дистанцию, она тут же начинала добиваться внимания. Да так, что отказывать ей в нем, граничило с грубостью, неприличием, бессердечьем.

Стоило мне помягчеть, меня едва заметными мелочами “ставили на место”, обдавая леденящим холодом.

В лодке (мы шли по течению) партнерша хваталась за весло и начинала им махать так, будто она везет и сына и меня.

На привале она хваталась за вещи, спеша все сделать до или вместо меня.

Каким сумасшествием было дежурство, я даже и не помню!

К моему ужасу (и я только много позже понял почему) во время гребли с ней у меня началась “перемежающаяся хромота” рук. Руки отказывали после десятка другого гребков. Буквально отказывали. Боль и слабость в мышцах рук делали невозможным движение: несколько гребков - и не пошевелиться.

Группа стала трунить надо мной. А я уже и по берегу двигался совершенным недотепой.

Только следующий эпизод помог поверить, что я еще не совершенный физический инвалид.

Через Усу пришлось переправляться в шторм. Спутница моя по-прежнему усердно махала веслом, доказывая себе, что везет двух пассажиров. Мы же шли поперек течения, и теперь смысла в таком махании не было вовсе, только помеха. Когда рядом с нами перевернулась байдарка параллельно идущей чужой группы, я, не сдерживаясь уже, крикнул ей сквозь ветер:

- Вы хотите утопить сына?! - Она возразила, что не хочет (как спасали перевернувшихся, более опытных, чем мы, туристов, она видела).

- Тогда положите весло! - гаркнул я. Она положила.

Не было ни боли, ни усталости. Я поставил лодку поперек волны, и мы спокойно пошли к тому берегу.

Когда уже почти на той стороне катер поднятых катастрофой в другой группе спасателей, собиравший детей, забрал у нас ее сына, она не стала упрямиться и продолжала, как я и просил, “сушить весла”.

Мы выбросились на волне на песок, так и не черпнув воды ни капли, сухими.

Я сказал ей “спасибо” и молча занялся разгрузкой.

Она старалась выказать себя предупредительной, послушной, почти покорной. Ветрище, сырость, а мы сухие!

- Что ж? - винясь, как маленькая к маленькому, подлизывалась она. - Теперь придется дружить семьями!

Досадно было это ее вдруг распорядительное панибратство.

При всей моей открытости, когда она не хамила, я ни разу в этой мучительной для меня ситуации не давал повода рассчитывать, что захочу продлить ее (ситуацию) после похода. Тем более, вовлекать в нее жену!

Я промолчал.

Позже, когда мы, снова отстав от группы, оказались на пути у теплохода, она второй раз послушно положила весло. Мы быстро ушли в нужном направлении. Вновь не было боли и слабости в мышцах.

Окончательно я пришел в себя и реабилитировался в собственных глазах, только когда она с сыном осталась в Тольятти. Ко мне в лодку сел еще один парень. Мы посадили к себе самого крупного ребенка в группе - дочку моего брата (Роза уже тогда была почти моего роста). И ушли далеко вперед, обогнав группу почти на час пути.

Лодка была “легкой”. Я ни разу не сбился с достаточно бескомпромиссно жесткого темпа. Мы весело шли. Ничего не отнималось! Я снова был самим собой и здоровым человеком.

* * *


Отчего у меня отваливались руки, я понял, только когда комментировал Валерии Егоровне Сережино складывание картинки.

Тогда же, в походе, мне стало ясно, что характер поведения моей попутчицы и сотрудницы по психотерапевтическому центру - один и тот же.

Но как я ни был зол в походе, мне очень быстро стало ясно, что спутница моя не злонамеренна. Что у нее так получается невольно. Что так она защищается, хоть и за мой счет, но не от меня. А от своей собственной неустроенности. От подспудной тоски по тому, что она ощущала несбыточным.

Моя явная открытость была с моей стороны опасной для нее неосторожностью. Ведь она отказала себе в тревоге подлинных отношений. А я дразнил ее такой возможностью (на короткое время похода?!).

Открыв, что моя попутчица затрудняет отношения не по злобе, я понял, что не специально это делает и моя сотрудница и ученица. Что изменить поведение не всегда в их власти.

Понимание помогло переносить трудности без обид. А без обиды забота, помощь себе и другому оказывались уже технической задачей.

Через полгода моя попутчица через жену брата передала мне письмо с извинениями и сообщением, что “я во всем был прав!”. В чем “во всем”, она не писала. Может быть, приняла меня за ясновидящего...

Когда же общение с сотрудницей перестало быть трудным, она перешла работать в другое место.

На свое место она пригласила другую молодую женщину-доктора.

Та тоже будет сначала влюбленной ученицей. Потом тоже начнутся трудности. Она будет замечательным доктором. Но, когда через много лет в центр вернется пригласившая ее подруга, она уйдет на время из психотерапии совсем... Но это другая история.

Понимание мотивов имитатора[232] и есть - решение проблем с ним!

Понимание мотивов имитатора освобождает от обращенной на него агрессии. Разрешает, организует сочувствование. Делает возможным продуктивное “складывание картинки” с ним.

Слава богу, я и с “отнимающимися руками” всегда пока оставался самим собой и за себя и свои отношения ответственности ни на кого давно не перекладывал![233]

Почему ты чувствуешь себя никому не нужным?!

"Не любимые мы с тобой, сироты!"

Л.Н. Толстой. Казаки.

Читал эти записки молодому психологу и понял, что у него в той байдарке руки бы не отваливались. И та же спутница в одной лодке с ним так усердно и малополезно веслом бы не махала.

Я это вначале почувствовал. Потом понял.

Чем я отличался?

Он открыт. Предоставляет партнерше возможность воспользоваться в нем тем, чем она захочет и сумеет.

Он достаточно мягко, даже, по-моему, иногда подкупающе мягко бережет ее.

Он может подтрунивать над ней, внешне довольно грубо (грубыми словами, в грубых выражениях) называть словами все, что партнерша ощущает или может ощущать своими явными или тайными недостатками, пороками... По словесной форме он вроде бы высмеивает ее, но никогда насмешка даже не закрадывается в его тон.

Тон нейтрален и обнаруживает полное равнодушие к называемым “порокам”. Тон выражает приятие или бережность.

Никогда этот бережный молодой человек не предлагает никакой своей версии отношений, своей инициативы. Не стесняет активности партнерши?

Принимает или отвергает ее версию. Корректирует. Трунит. Активна всегда она.

Эта активность может быть успешной или нет, но только -партнерши!

Я понял! И это особенно важно для меня. Я понял, что, не сознавая того, и совсем не думая так, я вел себя со всеми этими женщинами (дамой в байдарке и сотрудницами) как с недогадливыми, не знающими, чего им от меня надо, детьми. Как с не умеющими ни выбрать, ни взять нужное - как с не равными мне. Похоже, как Валерия Егоровна - с мужчинами!

Поэтому, я спешил продемонстрировать им свою открытость, доступность... и их возможности в отношениях со мной.

Этим женщинам...

Одна из них жила вдвоем с сыном. Другие, обе - в опереточно-артистических отношениях с влюбленными, использующими их мужьями - слугами.

Этим, отказавшим себе в близости с мужчиной..., не имеющим такой близости в закрепленном успехом опыте..., не верящим уже в ее (близости) возможность..., и так защитившимся от чувства обделенности..., этим, отчаявшимся в возможности близости и любви женщинам я сулил то, в реальности чего они разуверились!

Я дразнил их человеческой близостью. Обещал равенство... опекая! Хорошенькое равенство!.. Обещал им то, что, в силу моей собственной счастливой устроенности, отдать им был не властен! И ничего этого не сознавал!

Наша личная устроенность и неустроенность тоже были разными, по сути. Не равны были объективно уже наши исходные положения.

Не будучи равным ситуационно, я не замечал того, что создаю неравенство еще и отношением. Навязывал сотрудницам мои “подарки” раньше, чем те их захотели принять, и вопреки интуитивному ощущению женщин, что нужных им подарков у меня не может быть, и нет!

Возможно, моя открытость хороша была бы для таких же открытых, устроенных, счастливых людей, как и я. Наверно на таких я и рассчитывал. Но они такими не были. И именно с этим я не умел считаться!

Я обращался в них к самому себе. А они были не мной.

Без всякого намерения отказать, я отказывал этим неустроенным женщинам в инициативе. Тормозил их инициативу. Обольщая их своим непрошеным, но очень недостающим им “добром” (которого они не умели взять, и которое я, как выяснилось, не умел дать), я, в действительности... подавлял их!

Они же не нападали (как мне всегда казалось), а защищались от моего нападения. Чтобы отказаться от соблазна, отказывались от меня.

Они, а не я, защищали свою свободу.

Игнорируя меня, обдавая безразличием в ответ на мою, ими же спровоцированную активность, “подавляя” меня, они, а не я, защищались от подавления.

Я посягал на их независимость! Не они - на мою!

Не из-за необоснованной, как мне казалось, капризности, негативизма и вздорности партнерш я, подавленный их холодом, терял силы!

Получается, что, не заметив их, не считаясь с ними, я пытался превратить их в средство для осуществления моих “добрых” намерений, в предмет.

Желая об этот “предмет” погреться и (кому легче, что неосознанно?) властвовать над ним, я сам подпадал под его власть. Становился предметом без инициативы, то есть без сил!

И не ведал о том, что здесь манипулятором и жертвой собственных неудавшихся манипуляций был, как я теперь понимаю, я сам!

Не потерять бы этого понимания!...

Если бы так существовал мой пациент, я бы предложил ему подумать о том, не пристает ли он к женщинам лишь потому, что чувствует себя не способным их заинтересовать. Предложил бы разобраться, почему он чувствует себя никому не нужным?!

Действительно: от чего мы чувствуем себя нелюбимыми?!

Неподражаемая способность...


Вторую неделю не могу толком взяться за эти записки.

То машину надо было ремонтировать. То суета праздников. То захваченность, почти до лихорадки, иными проблемами на работе (противоречивые отношения с Эрнестом и проблематичный приход студентки - медика), гриппом болела Валерия Егоровна...

А в действительности предстоит продолжать анализ “открытого” поведения нашего деликатного психолога, но что-то удерживает.

Вот и теперь: сел за машинку, а “хожу” вокруг да около.


Подранки и “Девушка с голубыми волосами”


Мне всегда казалось, что мой коллега открыт. Не мешает партнерше проявлять собственную инициативу. Даже подчеркивает это постоянным как бы самоустранением: “Как хотите!”, "Если вы хотите?”. Он трунит над едва зародившимися, или еще только возможными эротическими импульсами партнерши:

- Стоит ли начинать эту однообразную, примитивную активность?! - На какую активность он намекает, она, “само собой разумеется”, знает. Он, якобы, только озвучивает ее невысказанные сомнения. И тем самым обнаруживает их абсурдность, обесценивает сомнения для нее. Подшучивая, подсказывает ей ее “настоящие” желания. Играя, провоцирует эти желания, оставаясь как бы совершенно сторонним комментатором...

Что-то настораживало.

Что?

Я видел среди участниц его психологического кружка многих молодых женщин, прежде уже “раскрепощенных” его отношением.

Это были внешне привлекательные, артистичные, весьма активные молодые люди с подвижным мышлением, но непременной претензией быть логичными. У некоторых эта претензия иногда даже реализовалась, если девушки не были -очень вовлечены эмоционально.

Все они, как и знакомые мне приятели психолога, казались похожими друг на друга. Все имели одно общее свойство.

Попробую это их свойство описать.

“Девушка с голубыми волосами”

Она знала все!

Высокая она пожимала породистым плечиком:

- Этого ж надо было ожидать!.. - и вкусно жмурилась под большими очками.

- Это же было сразу понятно! - она была понятливая.

- Я так и думала, - она очень быстро думала.

- Конечно, конечно!.. - снова сладко жмурилась и кивала она раньше, чем вы сами успевали догадаться о том, что собираетесь сообщить.

Она была готова, она была заведомо... и всегда знала.

У вас не было никакого шанса ни удивить, ни даже сохранить хотя бы лишь авторство на собственную реплику:

-Знаю, знаю, знаю. Было, было... Не ново...

Красивый, пышный кот! Зевнул, облизнулся и, поуютнее завернувшись в свой хвост, лениво жмурился в кресле...

Она была бы умницей, но, казалось, боясь, чтобы другой не поднял руки первым и целиком поглощенная тем, чтобы успеть, не успевала пользоваться умом для себя.

Она успевала. Хотя бы настолько, чтобы вы ощущали, будто у вас отключили звук. Вы еще раскрываете рот, но уже ничего не говорите. Впрочем, чтобы не мучаться ощущением безнадежной своей пошлости, вы можете... иронизировать. Над собой. Или вообще никогда, ничего... не говоришь. Как и она.

Она не была глупа. Она просто окончила “элитную” школу, где не было девочек.

Мальчиков там не было тоже.

Были одни... знатоки.

Обнаружить неосведомленность слыло дурным топом.

Чем бы ни занимались, там всегда, беспрерывно играли в одну игру: “Я - умный, ты - никто! Ты - умный, я -никто!”. Признаться в незнании того, что ведомо другому, значило признать “никем” - себя.

Ради того, чтобы не ударить лицом в грязь, и ощущать себя на высоте, из выпускников ее школы не одна она сделала все, чтобы доказать себе, что мир - сборище идиотов или... пустыня, а жизнь - дерьмо.

Всяк мерит на свой аршин!

(Из цикла “Бег с барьерами", 1987 год)

Они все, не только девушки, но и молодые люди, были как-то беспредметно, теоретично говорливы и “умненьки”. И свою “умненькость” - именно так приходилось сказать -они, словно мелкие кружева, плели из бесплатных ниток. В их умничанье, казалось, не было ни масштаба, ни вообще содержания. Они словно пели с чужого голоса. Это “пение” они предпочитали факту собственного существования.

Женщины обесценено воспринимали свою женственность.

Мужчины вовсе не интересовались в себе ничем, кроме безобразного теоретизирования.

Повторю.

Все знакомые мне приятельницы (и приятели) психолога, независимо от их природной привлекательности и обаяния, казалось, любили и ценили в себе только эту, неоплодотворенную собственным сомнением и собственным открытием -своим творчеством - теоретичность, “умненькость”.

Теоретичность воспринималась, пустой, передразненной, попугайной. Она не имела характера, не выражала их или их интересов. Напротив - мешала самовыражению. Весьма затрудняла молодым людям внимание ко всему в себе, что этой теоретичностью не являлось. Затрудняла самоосознание, познание и понимание себя.

Относясь к своей женственности, как к пустяку несущественному, или как к средству для использования в целях, найденных “умненькостью”, женщины, казалось, каждомгновенно себя насилуют или готовы изнасиловать.

Мужчины занимались изысканием теоретических обоснований бытия и поступков. И, видимо, выбрали идеалом собственного существования виртуальную тень.

Они, по сути, и были тенями “Девушки с голубыми волосами” из давнего моего цикла - бледными ее тенями.

И общей всем этим молодым людям обоего пола была похожесть на механизмы без обратной связи, запрограммированные словами. Похожесть на загипнотизированные существа.

Не замечая вне слов себя, они не замечали и других. Надеялись понять всех через выяснение их словесных программ -“системы фраз”. Обезличив себя, эти молодые люди воспринимали и других людей без лиц.

С чьего голоса они пели? Кого передразнивали?

Любовь к кому вынудила их отказаться от всякой иной любви и от интереса даже к себе? Какое предпочтение обезличило их, раздвоило, отвернуло внимание от факта собственной жизни?f

С чем-то таким мы уже сталкивались. С чем?

Ну, конечно Же! Мы же в этом разбирались в самом начале.

Здесь результат очень похож, на тот, что получился с дочерью у мамы Валерии Егоровны. Помните?

“Дозволив” дочери любое самое бездушное отношение ко всем, как к предметам, она, как предательство “сироты-мамы”, запретила той только любить кого-нибудь как людей. За "верность” обещала свою любовь. Прямо героиня Ани Жирардо!

Эти ребята тоже были свободны ото всех!

Первое, что настораживало в манере психолога “не мешать проявляться инициативе других”, это то, что все, кого он “привел” в группу, проявляли себя абсолютно безлико. Как угодно активно, умненько, выкрутасно, вычурно даже... Но без открытия, без новизны, самим себе несвойственно - скучнейше предсказуемо... Как-то не по-человечески безвинно? Безынициативно!

Их живое, иногда обаятельное поведение проявлялось лишь настолько, насколько было бесконтрольно, незамечено ими самими.

Они производили впечатление людей, движимых чувством неполноценности и вызывали сострадание, как подранки.


Кто ты рядом с Вечностью?


Второе. Убедительное сокрытие тридцатилетним мужчиной собственной инициативы было сознательным, ответственным, полностью продуманным, энергичным, весьма инициативным действием.

Предоставление другому возможности проявиться. Ироничное, по принципу “не делай того-то”, подсказывание фабулы, якобы желаемых партнером проявлений. Доброжелательное по форме и безразличное, по сути, подтрунивание надо всем, чего партнер мог бы стесняться, считать своими пороками, недостатками. А вместе с тем, походя, и - надо всеми остальными свойствами партнера. Все в манере психолога общаться - на деле обезразличивало, вместе с мнимыми пороками, все свойства другого. Обезразличивало само ваше, а с вами и всех людей, существование вообще.

Только вечное имеет смысл. А что ты рядом с Вечностью?!

Принявший это отношение человек начинал ощущать себя никтожеством и ничтожеством: “Все мы козявки, и что мы тут делаем, не имеет значения! Все сойдет!”.

Скованность, страх ошибиться проходили. Но приходила не свобода человека, а раскованное существование пищевой трубки, раздражающей приложенный к ней центр удовольствия.

Ощущалась свобода для никтожества. “Как просто быть ни в чем не виноватым!..”.

Кто будет доволен собой, ощущая себя свободной бессмысленностью?!

- Разве имеет смысл жизнь!?


Непоследовательность беспристрастного психолога


Третье. Психолог был непоследователен.

Он оживлялся и становился действительно открытым и очень инициативным, когда партнер перечил ему словами.

По-прежнему сдерживая внешнюю активность, он переставал быть ироничным внутренне. И, возражая, увлеченно демонстрировал партнеру его неправоту, нелогичность и очевидную интеллектуальную недостаточность - глупость.

Партнер (в кабинете чаще партнерша) бывал ошеломлен (ошеломлена). Разделяя яркое отношение психолога, партнерша впервые ощущала, что столкнулась с чем-то, наконец, не незначительным для него, впервые существенным, даже очень важным, пожалуй, единственно имеющим смысл, вместе с ним и для нее.

Но в этом, единственно значимом, восхитителен и вне конкуренции был - только сам психолог. И в этом же, по сравнению с психологом, совершенно несостоятельной начинала ощущать себя партнерша. Но у нее (или у него) есть возможность... совершенствоваться. И она (он) становились... соискателями. Шли в ученичество. Готовые теперь за перспективу равенства платить боготворимому учителю... всем.

Правда, ему ничего собственно и не надо! Он готов потерпеть все, что они предлагают..., “если им так легче”..., а делиться будет по-прежнему “бескорыстно” он.

То, что это волшебное свойство сверхзначимым оказывается не для жизни. Не потому оказывается сверхзначимым, что оно помогает психологу или его ученикам решать насущные свои задачи и осуществлять себя. Что оно (это свойство) просто единственная способность психолога, которая с детства давала ему, всеми шпыняемому мальчику, победить обидчиков. Всех победить! То, что способность (и не важно какая!), которую он в себе ценит, потому лишь ценна, что она дает ему власть. Что от этой власти ни ему, ни другим, никому - не хорошо. Но, зато, он - первый! Он - сверху! Что психолог этой своей способностью мстит всем за детские обиды. То, что “единственно ценное” это свойство выбрано молодым человеком не для жизни, а для демонстрации, жертвы психолога не понимают и не замечают.

Увлеченные искательством, они, ради его признания, отказываются от своих ценностей.

Так получается, что, суля свободу и неподавление, но ни чьей неповторимостью не интересуясь, “беспристрастный” психолог поддерживает в других отражение своих собственных талантов и удобное ему поведение, а не их инициативу.

Но в чужом исполнении его свойства оказываются не только убожеством подражателей, но и бессмыслицей исполнителей, не умеющих эти таланты использовать для себя. Ведь те, кому он “отдает” свой инструментарий, себя перестают замечать.

Фокус в том, что, предоставляя свободу тем, кто не умеет еще быть свободными, наш все приемлющий добряк этой свободы их как раз и лишает. Подавляет инициативу и невольно выбирает тех, из кого штампует безответственных, послушных функционеров (послушанием платящих за возможность быть ни в чем не виноватыми).

Только грандиозное неверие в себя может рождать бесчувственность вынести это оболванивание других, почти детей?!

* * *


Не дай мне бог бесталанных читателей!

Не дай мне бог сделать их такими - впасть в грех “кашпирирования”, “очумления” или “оджунивания”.

Уничтожив другого (не врага), уничтожаешь свою среду, уничтожаешь себя.

Мне кажется, именно так (обратив для себя мир людей в пустыню) лишил себя смыслов, а с ними и сил жить Щедровицкий-старший.

Как подросток третировал девочку...


Ирина Витальевна - одна из тех молодых людей, о которых я пишу. Студентка юридического. Красивая, но похожая на мальчишку-подростка девушка в черных, беззащитно оголяющих ее попу легинсах.

Она так старательно громко и выразительно читала в группе последнюю часть записки, что сама не успевала понимать почти ничего.

Спросил, зачем она так бездарно тратит свою жизнь?

- Я же для всех читала! - что, когда она читает без понимания, то и другие перестают понимать, слышат бессмыслицу, она не догадывалась.

- Кого вы здесь любите больше себя? - я добивался понимания происшедшего.

- Никого!

- Зачем же ради нас, безразличных вам, вы, себе любимая, убиваете свое время, свою жизнь? Лишаете себя шанса получить что-то нужное вам. Да и нас обкрадываете. Мы же вместе с вами перестаем понимать. Ни себе, ни людям?!

- Наверно, я себе не очень важна, - она выглядела совсем беззащитной. А еще - в ее неприкрытых легинсах, без кокетства — совсем без штанов.

* * *


Я снова вспомнил про волчонка, который ждет заботы и не заботится даже о себе.

Волк заботится о волчонке, о волчице, о стае, о себе.

Человеческий детеныш ждет заботы и не заботится ни о ком.

Человек - участник своей человеческой “стаи” - о другом человеке заботится раньше, чем о себе.

Мужчина - тот, кто о женщине заботится раньше, чем о себе!

* * *


В Ирине Витальевне, как и во всех нас, “жили” мужчина и женщина.

Но, если в зрелой женщине ее внутренний мужчина благоговейно относится к женщине в ней. Как всякий зрелый муж, подчинен этой женщине и заботится о ней. То в Ирине Витальевне внутренний мужчина был подростком!

Этот подросток соревновался с девочкой в ней, интересничал, рисовался, доказывал, что он стоящий, интересный человек, а девочка - “так себе, нечего воображать, не стоит внимания!”.

Подросток в ней проделывал то же, что проделывал со всеми своими приятелями и приятельницами ироничный психолог. И проделывал это ее подросток с девочкой в ней -весьма успешно.

Девочка верила. Стушевывалась. Не замечала, что она давно уже - нуждающаяся в совершенно ином отношении к себе женщина.

Лебедь в “Гадком утенке” Г.-Х. Андерсена не знал, что он лебедь. Но и шпыняющим его окружающим не верил. А женщина в Ирине Витальевне - верила!

Всем знакомым психолога - женщинам (и мужчинам тоже) еще предстояло сбросить с себя власть третирующего их подростка. Открыть пока не известный ему (подростку) факт их существования. Этим открытием - помочь своему внутреннему подростку сформироваться в мужчину - в того, кто посвящен женщине[234].

Встреча с такой женщиной могла бы побудить к открытию, что она существует, и самого психолога.

Поиск понимания с молодым и действительно очень способным психологом привел к новому вопросу.


Что готовит нас к встрече с женщиной?


Что нас готовит к встрече с женщиной?

* Случайные стечения обстоятельств?

* Реальная, уже сформировавшая себя женщина?

* Мама?

* Папина любовь к ней - реальной, неведомой ему нашей маме?..

* * *


Мой отец бывал в отношениях с мамой и жестким и грубым, и обидным, и почти жестоким... Но никогда он, как ощущаю я, не навязал маме несвойственных ей отношений и действий. Никогда на моей памяти, будучи старше мамы и весьма авторитетным для нее человеком, не убедил и не убеждал маму в полезности, разумности нужного ему или нам, даже ей, но несвойственного ее натуре. Не вынудил сделать несвойственные ей выборы.

Это не мешало ему оставаться всегда своеобычным, очень трудным для мамы человеком. Любимым человеком. Родным.

Мы уже много говорили об иных отношениях. Когда с желанной женщиной ведут себя наглядно мягко, демонстративно предупредительно...

Предупредительность отца была способом существования. Как лавирование между мчащимися машинами при переходе улицы в неположенном месте. Но никогда она не была заметной, обязывающей для той, кого касалась.

...Мы говорили, что, стараясь не обеспокоить, с женщиной ведут себя уклончиво. Задаривают собой и всем, чего пожелает, как собственную игрушку. А во всех значимых для мужчины сферах существования навязывают свои направленности, стратегии и тактики жизни. Игнорируют ее инициативу, вкусы, выборы, не считаясь с ней, будто ее как выбирающего существа вовсе нет на свете. За физическую заботу и бытовые удобства берут душу и жизнь.

И дело не в том, что эти направленности или стратегии сами по себе чем-то плохи или социально незначимы. Чаще они, напротив, - замечательны, и в мире мужской морали, где за человека принимается только мужчина, чрезвычайно важны (“не понятно какого рожна ей еще надо?!”).

Недостаток у них один: интересы женщины в них вообще не учитываются.

Эти направленности, стратегии и проекты женщину как существо особое не осознают и не замечают.

Согласившись с этими “мужскими” стратегиями, не начинает или перестает себя осознавать как женщину - и это самое страшное - и сама женщина!

В этом, по-моему, трагедия всех феминистских движений.

Все они отстаивают право женщины быть... мужчиной.

Почти все эти движения вовлекают женщин, верящих, что требуют права быть собой, а в действительности, как и Ирина Витальевна, - отказавшихся от тревоги оставаться в мире мужчин женщинами.

Беда феминистских движений в том, что они (эти движения) вовлекают в себя только тех, кто по подростковому презирает в себе все, что игнорирует “мужская культура”. Презирает все неназванное - женское.


“Я за себя не ручаюсь!”


Ко мне пришла грубоватая с сиплым голосом, обветренная, крупная женщина, с весьма средним образованием и расхристанным видом: “Я за себя не ручаюсь!”.

Узнав, что те, кто “за себя не ручаются” лечатся в другой половине диспансера и у психиатра, а не у психотерапевта, она двинула на нас (в кабинете было еще несколько незнакомых ей людей: пациентов, клиентов и психологов) тяжелую артиллерию сообщений о перенесенных ею утратах.

Оказалось, что сюда никто не пришел от радости. Напротив нее сидели женщины, тоже потерявшие взрослых детей и мужей...

Потом она сама выбрала мою задачу психотерапевта: “не жалеть, а быть полезным”.

На жалость в этом “кабинете несчастий” рассчитывать не приходилось. Но пятидесятичетырехлетняя, потерявшаяся женщина рвалась в бой.

Она “заткнула" собственные уши. Установила остекленевший взгляд поверх голов или мимо них. И обрушила на нас, недостойных, безостановочную канонаду новых сообщений о... “порядочности”.

Эта огромная, грубая, в любой момент грозящая нахамить (только дай слабину!) тетя спешила, словно все ей не верят, всех убедить - какая у нее была “порядочная” семья.

- Какой порядочный был, грамотный,... - она перед ним робела, - диссертацию писал,...- он на десять лет старше был - муж,... - такой порядочный, строгий!.. Директор комбината был! Он столько для нее сделал! Все для нее, для семьи!... К нему в комнату без стука чтоб не входили.... Он не любил,... диссертацию писал!... Сын был такой красивый, умный, скромный, порядочный мальчик. Во всем с нами советовался... Мы все всегда вместе... Вместе на дачу, за Волгу, в театр... В театр редко ходили. Он (муж) очень занят был... Дома почти не бывал. Такой скромный, порядочный мальчик... Послушный. Со всеми девочками знакомил. У отца спрашивался... Постучит: “Можно я с девочкой приду? Мы не помешаем?”... Но девочки у него тоже всегда скромные, порядочные были. Знаете актрису Н? Вот - ее дочка. Очень тихая, скромная, порядочная девочка. Все на глазах. Не подумайте, ничего такого между ними не было. Он мальчик очень порядочный...

Сыну было двадцать три года, и он в ту пору заканчивал институт.

Вначале она попросту не замечала мои “бессмысленные” вопросы типа:

- Порядочность, это когда кому хорошо? Девочке, сыну, вам, мужу, кому? Что это такое - “порядочность” эта?

Потом мои вопросы стали ее натиск на время сбивать. Удивляла моя то ли непонятливость, то ли издевка.

Я не издевался.

Наконец, не умея мне, непонятливому, объяснить, кому была нужна, кому в счастье, для кого, какой был смысл в ее пресловутой “порядочности”, она растерялась окончательно. Прекратила свой натиск, после моего прямого вопроса:

- Он что, с собой покончил?!..

- Да.

- А муж от инсульта?!..

- Нет... Врачи написали: “от сердечной недостаточности”. Он из больницы только выписался после переломов ног, и на третий день вдруг умер. Он очень умный был человек. Он сказал в этот день, что умрет. И сыну предсказал. Я купила ему костюм. “Это, говорит, - последний твой костюм!”. В нем я сына и схоронила.

- Зачем вы ужас какой-то сочиняете? Что отец сыну смерть накаркал? Что муж ваш был деспотом и ни с кем не считался, я понял, но не злодеем же!

- Нет, он для нас очень много сделал. Всегда заботился. Нет, просто он имел в виду, что сын уже взрослый. И теперь сам себе будет костюмы покупать. Что он последний раз ему купил.

- Причем же предсказания! Паленым запахло!..

Когда все ее воинственные и защитительные маски не сработали... Маска не знающей удержу психопатки. Маска холодной истерички. Пьяной, распластавшейся на безразличной ей могиле кликуши. Маска не знающей ропота, фанатичной блюстительницы “порядочности” - порядка, предписанного мужем-деспотом.... Когда все ее маски не сработали и спали за ненадобностью, открылось лицо разбитной, разухабистой, любое горе по колено, деревенской девчонки. Прожившей в застенке брака с облагодетельствовавшим ее самоотверженным деспотом-мужем почти тридцать пять лет. И выжившей, не смотря на тридцатипятилетнюю мимикрию.

Она нажила добра и вырастила взрослых детей. У нее жива дочь и двое внуков, детей дочери. Теперь она одна в трехкомнатной квартире.

* * *


Для меня эта история началась с конца. Вы уже слышали.

Все было замечательно. Муж замечательный. Сын замечательный. Девочки сына замечательные. О себе и дочери она не вспоминала в первом рассказе.

И вдруг, послушный сын “без спросу привел какую-то смазливую девчонку”, про которую они ничего не знали, и которая “Не стыдилась ничуть! Прямо в глаза смотрела!”. Сын потребовал, “явно она его настроила”, чтобы родители согласились на его брак. Иначе он женится без согласия.

- Она была неизвестно из какой семьи. Где-то продавщицей работала. Они поженились. Отец хотел устроить ее учиться в плановый институт. Она не захотела. Жили хорошо. О снохе все заботились, все ей как лучше делали. А она стала поздно приходить, иногда вообще не приходить. Сын как раз диплом защищал. Отец (муж моей пациентки) вышел вечером на улицу прогуляться, и его сбила у тротуара машина.

Были сложные переломы. Он лежал в больнице.

- Вы уже поняли, какой он грамотный был - все знал, во всем разбирался, очень умный. Вышел из больницы, сказал, что у него заражение крови врачи проглядели. Я пришла домой, а он умер. А они пишут сердечная недостаточность! Разве докажешь! Сноха совсем от рук отбилась. Один раз три дня дома не была. Она на следующий день пришла. А сын ее искал, искал и накануне повесился!

Эта женщина выжила. Осиротевшая мать и вдова осталась живой. На этой разбитной, море по колено, девчонке раны потерь заживали, как на собаке: так же мучительно, соответственно темпераменту, и так же всерьез и окончательно.

Не потери ее мучили. Не эту боль прятала она за обвиняющей других агрессивностью, за показной исключительностью страдалицы, требующей показного сострадания. Не от нее она пряталась, неубедительно и для самой себя цепляясь за рассыпающийся каркас здания никого не берегущей, не любящей никого, формальной “порядочности”.

Не позволяло хохотать, во всю спину расправиться, заново строить будущее и жить не упущенное еще время ... Не позволяло...

Эта моя ровесница оставалась все той же девчонкой, у которой отбоя не было от парней, и тоже была обречена на всегдашнюю юность...

Позволить себе будущее ей не разрешало... ощущение вины!..


Любящие свободны


За более чем тридцать лет работы я убедился, что любящие женщины, если на них и обрушилось несчастье похоронить своих мужей, ощущают себя свободными, принадлежащими себе, никому ничего принужденно не должными. Переболевают утрату быстрее, глубже, полнее. И, продолжая жить полноценную, насыщенную содержанием и чувством жизнь, несут опыт счастья в свое будущее.

Женщины, не любившие своих мужей, чаще мучаются долго, наглядно. Словно демонстрируют всем и себе глубину и тяжесть своей потери. Они нередко впадают в глубокие истерические состояния. В том числе и в депрессии.

Они словно не принадлежат себе. Не имеют права и на свое будущее. Несчастливые в браке, они платят за эту несчастливость несчастьем и вне его.

Первые, оправившись от горя, снова любят и снова счастливы с желанным мужчиной. Или, оставаясь одни, черпают силы в берегущем их чувстве к не умершему для них любимому (это чаще люди весьма преклонного возраста).

Вторые демонстративно хранят верность умершему, которому и при жизни не сочувствовали. А потому не могут обрести от него свободу после.

Выходя замуж вновь по рассудочным соображениям, они опять отдают тело без души. Теперь героически обосновывают новое бездушие “верностью прежней любви”!

Они всегда - не здесь.

Это могло бы быть и счастьем для них, если бы было выбрано осознанно и ответственно.

* * *


В три месяца сгорев от саркомы, умер, оставив тридцатидевятилетней своей вдове двух шестнадцатилетних пар-ней-близнецов и дочь, родившую ему внука на следующий день после похорон, умер очень тепло помнящийся мне человек.

Надеясь поддержать и без того реалистическую, добрую по отношению к ней атмосферу в окружении, где оставалась жить жена этого мужчины, я, между прочим, сказал пожилой женщине, бывшей в этом кругу духовным лидером:

- Если она его любила, то через год счастливо выйдет замуж.

“Через год” вся родня, радуясь за нее, играла счастливую свадьбу с до того никому не знакомым человеком. Радовались и дети. Мальчишки с легкой душой оставляли мать, уходя в Советскую Армию.

Интересно было обнаруживать, как молодела, менялась, становилась совсем другой и оставалась той же в этой “поздней”, новой любви эта давно уже не девочка. Ее новая жизнь не вызывала ревности ни у кого, кому был дорог ее первый муж.

Не обездолив ничем его при жизни, она ничего не отняла у него и после смерти. Напротив, продолжала себя любить (может быть и его любовью)!

Чего еще не хватает?!


Почти никогда не кормлю нашу кошку, а она ко мне ластится.

До самого последнего времени, приходя к детям своим и чужим, не нес им никаких сластей и подарков, кроме себя.

К друзьям всю жизнь ходил без ничего, и мне часто бывали рады.

Нет, я ничего не имею против всех этих приятных пустяков. Особенно, когда они - неожиданность, сюрприз. Внутри отношений, когда эти отношения и без того есть, все это -замечательные игры.

Я другого никак не могу понять. Скорее не понять, а принять, согласиться, привыкнуть. Вот к этому отношению:

- Не пьет, не курит, не гуляет, деньги домой приносит, вежливый - чего тебе еще не хватает? - Или:

- Обут, одет, накормлен, рубашечки ему всегда чистенькие, воротничок накрахмален... И в “этом” ему почти никогда не отказывала - сопи! Только, чтоб не беременела! Еще чего надо?!

- Все у меня есть. Жилье получили. Недостатки преодолели. Не обижает. Живи и радуйся! Откуда эта тоска, да болезни навалились?

Не привыкну к этому отношению к человеку, как к скотине, которую на убой кормят:

- Стойло чистое, жратвы - полно корыто, пойла - залейся, на “свадьбу” сводили... Любой бугай был бы доволен! А этот бесится, неймется ему, вишь!

На человека: ребенка, мужчину, женщину, на себя глядят, как на двигатель, в который только заливай топливо, чисть, украшай бирюльками, а то и просто используй, как вечный двигатель, - “все это - одни капризы”.

- Человек должен работать или давать себя иначе использовать, остальное - придурь! Ценны предметы, услуги, продукты, вещи, которые человеку дают. За это он должен. Должен! Сам же человек ничего не стоит!

Не понимаю этого отношения людей к себе, к другому (надо было сказать: “не принимаю”!), где подарком, услугой, вещью надеются “купить” в собственность человека, человеческую жизнь.

Не понимаю я в личных, семейных, родственных отношениях этого спокойствия людей, которые, подменив отношения обслугой (бытовой, материальной, сексуальной - любой), с благодушием слуг и служанок рассчитывают теперь на любовь хозяев (жен, мужей, родителей, детей, сексуальных партнеров, людей вообще).

Не понимаю и “хозяев”, которые, словно осуществив предоплату, не замечая других, как лакеев, рассчитывают на любовь, внимание и всяческую обслугу тех, кого не замечают, но считают близкими, родными.

Не понимаю, как, не участвуя в отношениях, не интересуясь ни своей, ни другого эмоциональной жизнью (то есть действительной жизнью, отражающей интересы и потребности человека), как можно спокойно рассчитывать на отношения с тобой?

А если нельзя, то как поминутная угроза потери любви близких не вынудит встревожиться? Насторожиться, собраться?! Вчувствоваться, всмотреться, вслушаться, внюхаться в другого?!

Не понимаю, как этот ужас потери не принудит вживаться в других поминутно. И до тех пор, пока это вживание не станет такой же беспрерывной привычкой, как рефлекс дышать?

Не пойму, то ли этим людям другие не нужны иначе, как предметы для насилия? Либо они сами ощущают себя продажными предметами и, поэтому, готовы принуждать и “покупать” других?

А может быть, это - психология голодных и нищих, которые за еду, обслугу, жилье и вещи готовы отдавать себя и рассчитывают на это же от других?

Может быть, это, в самом деле - психология и нравственность давно и долго, может быть всегда, голодных, или во многих поколениях..., во многих поколениях напуганных голодом? Психология пресмыкающихся за еду рабов?!


Дайте мне, доктор, то, что я у вас не возьму!


... Этой напитавшейся с детства и вволю здоровьем родной деревни, здоровьем, которое и теперь влечет ее расправиться... Здоровьем, от которого она так неистово открещивается всю жизнь, и теперь... Этой изначально глубоко здоровой, разбитной, разухабистой девочке, моей ровеснице расправиться не позволяло чувство вины.

Теперь это смутное ощущение она наполняла всяческим придуманным содержанием.

Убеждала себя в том, “какой хороший был муж” и как она недостаточно его берегла (с любящими мы не чувствуем себя должниками!)...

...Какой “чистый мальчик” был сын, и как она не доглядела...

- О, у нас с ней (снохой) хорошо все было, мы ни разу не ругались!

В действительности это смутное чувство вины жило в ней всю жизнь.

Почти осознанным оно стало, когда она вышла замуж в восемнадцать лет за “такого грамотного человека” (“Он один институт в Москве закончил. Второй - здесь кончал!”).

Это ощущение усиливалось в браке.

Оно подталкивало и дало силы подчинить привычкам мужа весь уклад семьи, сына, себя, свое сознание. В чувстве вины черпались силы забыть, что уклад, который она обозначала беспрерывно повторяемым словом “порядочный”, и самозабвенную верность которому демонстрировала всем и, во-первых, себе, был безнадежно чужд ее натуре, темпераменту, вкусу, привычкам, всему ее вольному складу деревенской девчонки.

Чувство вины заставило забыть, что этот уклад она никогда сама добровольно не выбирала. Что он был ей насильно навязан. Как, к слову, и человек, его навязавший.

Она забыла, что замуж вышла незабывшей кукол девчонкой, отчасти по беспечности, отчасти обескураженная, за не спрашивающего ее мнений “такого грамотного” человека, хорошего во всех отношениях

- Все равно ж когда-нибудь выходить! Почему ж не выйти?

Да и к удочерившей ее после смерти родителей тетке он,

только раз встретив девушку, приехал, потребовав ответа сразу:

- Отдадите или нет?! Ответ сегодня! Нуждаться она ни в чем не будет!

Парня, с которым она четыре года дружила “по-товарищески” со школы, отшил сразу.

Парней за ней ходило много. Это ей было приятно.

- Один начал было руки распускать... Я ему так два раза влепила! Никогда больше на глаза не попадался. Тогда, сами знаете, как на это смотрели. Я была бойкая. Всегда смеялась. Хулиганистая, шебутная снаружи, как, помните кино “Девчата”, Надежда Румянцева ее играет? Только та была маленькая, а я рослая. Но, чтоб чего-нибудь лишнее кому дозволить - никогда. Просто веселая была. Теперь не выходит смеяться. Вот у вас чего-то первый раз улыбнулась. Неловко. - Это она будет рассказывать уже во второй приход, когда принесет мне показать фотографии сына, мужа и свои в восемнадцать лет.

Никому не показывала. Только вам почему-то хочу показать! - она попробует быть спасибствующе извиняющейся, заискивающей, но теперь быстро откажется и от этой маски.

Она просто по-прежнему - деревенская девушка, и не знает, как с нами “городскими и грамотными” говорить. По привычке с мужем принижает себя.

Вначале она была виноватой девочкой и девушкой, от того что не чувствовала себя “скромной” - была веселой.

Потом - потому, что, искренне веря в то, что “хороший человек” не она, а - муж, старательно, со всей силой своего неистового темперамента и упорства, втискивала себя в эту “хорошесть”, но не смогла втиснуть. Она, с одной стороны, всегда не могла угодить невыбранным, неразделенным, непонятым ею его требованиям. С другой - чувствуя внутренний бунт, сопротивление и скрывая его, втайне ощущала себя лгуньей. Мужа считала все лучше. А себя плохой, и все хуже и хуже.

Теперешние утраты она ощущала справедливым наказанием за ее вину. И всеми своими масками выпрашивала прощения.

Принять прощение она не чувствовала себя вправе.

И вся эта внутренняя морока ощущалась, руководила ею, но не сознавалась.

Жить дальше, обнаружить и признаться себе, что у нее на это есть силы, значило простить себя. Именно этого - ей было нельзя!

Она просила у меня здоровья, значит - будущего, а принять просимого не могла... пока!

Об этом чувстве вины, едва выслушав и перебив, я и заговорил-с ней на первом приеме. Сразу после вопроса о самоубийстве сына.

Такое впечатление, что вы самая виноватая из всех людей на свете! Вы - бог! Вы могли быть другой. Вам надо было себя другой родить... в другом месте и времени. Вырастить себя с другим характером. Лучше б вас не было на свете! Ничего бы этого вообще не произошло!?

Сын бы не погиб и... не родился!

И мужа вы на себе, такой неподходящей ему, насильно женили! Он был беззащитным мальчиком, несмышленышем, а вы на него налетели и обхитрили..., - я наговаривал ей вслух в абсурдной форме чепуху ее невысказанных самообвинений.

- Надо было себя сломать! Выдрессировать! Вообще стать мужчиной, как он. Надо было вам его на мужике женить. Было бы у них полное взаимопонимание. И ваша бабья глупость не мешала бы - рай!

- Я думаю, вы виноваты и очень - в одном...

Я перешел на обычный тон.

- Зачем вы не обнаружили ему сразу и не показывали ему всегда, что вы не такая, какую ему спокойно видеть? Что вы -другая? Не известно какая - живая!

Я знал, к чему клоню, и не ждал ответов.

- Вы понимаете. А нет, так сердцем чувствуете, что женщина с ее желанием жить, во что бы то ни стало, всегда права. Что мужчина, юноша, который осудил женщину, обиделся на нее, посягнул на ее свободу,- не жилец! Потому, что обиделся на живое в ней, в себе, на жизнь.

Обиженный не вынесет натиска неизвестной, непонятной, непредсказуемой для него жизни! Обидится “на судьбу”. Впадет в тоску. Заболеет, сбежит. Ведь, как ни силься, от жизни с ее характерами и положениями не спрячешься!

Сын, взрослея, выбирает жену, любимую - по маме. Он столкнется в его новом времени с теми же трудностями, что и отец.

От вас время, как вы его понимали, требовало “скромности” - сокрытия себя.

В теперешнем времени и в городе тех внешних тормозов у девушки гораздо меньше. Они (тормоза) иные. Если она, как и вы, не умеет доверять себе, то, так же как и вы, переполненная собой, она не будет уметь найти свои пути самовыражения. Она будет “шебутной” на теперешний манер. Так же будет себя сдерживать внутри. И так же срываться, как с цели.

Ведь ваша сноха, несомненно, похожа на вас.

Если бы вы себя обнаружили мужу, сын бы жил в живой “неправильной” атмосфере общения отца с настоящей женщиной - мамой. Сознавал бы, что его тошнит от скучных “воспитанных”, нарисованных, полудохлых цац, которых вы ему прочили. Он бы не боялся живых, похожих на вас. Был бы заранее готов к ним. Уважал бы их характер, инициативу. Не относился бы, как к сласти. Не обольщался бы той, что его не выбрала. Выбрав, доверял бы ей, берег ее.

А так, он интуитивно чувствовал живость мамы. Но привык, что эта живость по праву принадлежит мужчине - папе. И, что так - справедливо. А не так - вероломство, грязь, измена!

Скрыв себя, вы не подготовили сына к женщине, похожей на вас! Обманули невольно, что женщина - услада, обслуга и рабыня. Что ее приобретают за заботы, за собственные достоинства и за преданность.

Все это сын и готов был ей отдать, ее жизнью не интересуясь. Не дал ей выбрать его. Не приручил!

Единственная ваша вина в том, что, поставив мужчину с его “добром”, с его заботами и его моралью над собой, вы отказались от женщины в себе. Отказались от себя.

Там, где тесно женщине, физически тесно всякой жизни, всякому здоровью. Тесно эмоциям - жизни и мужа. Ему тоже плохо. От этого - почти все болезни. И сердце, и давление, и желудок и... усталость от жизни. Плохо женщине - всем плохо!

А вы часто видите, чтобы женщине было хорошо?!

Вот и вините себя в том, что не заботились, чтобы вам было хорошо! Не открыли и не обнаружили себя себе, мужу и сыну.

Но в этом кто ж вас обвинит! Так на Руси растят девочек уже тысячу лет.

Женщина, и мы с ней, здоровы и выживаем настолько, насколько грешны. Насколько рушим эту мужскую мораль, наступающую мягким сапогом на наших мам, жен, дочерей. И на не наших, придавленных мужской эмансипацией женщин.

Переживайте эту свою вину, за то, что вы есть и еще живы!.. Пока не надоест...

А потом будете учиться продолжать жизнь. Которую, как в рефрижератор спрятали, выйдя замуж в восемнадцать лет!

Благо силы у вас на десятерых. Перестанете ее тратить на борьбу с собой и против себя...

А то, вы просите: “Дайте мне, доктор, то, что я у вас не возьму!”.


Одно лицо!..


Во второй приход с фотокарточками..., поняв, естественно, из первой беседы, кажется, только то, что я ей не судья и не враг, и ничего больше, женщина, вынув передо мной фотографии, заговорила.

— Он, конечно, очень умный, очень нас любил и заботился, я ничего не скажу. Трудно ему, конечно, было с нами. Я его даже потом полюбила, он столько для меня... Но вообще я выходила замуж не знай зачем... Он меня привел в магазин - чего тебе купить? Проси, что хочешь! Я думаю, купит чего - значит надо замуж выходить, а мне не охота. Он вещи разные предлагал. Я отказалась. А подружки издали смотрят, мне лестно. Спрашивает тогда, денег у него много: “Ну, сок хочешь? - Хочу! - Еще стакан хочешь? - Хочу! -Еще хочешь?..” - чуть только не лопнула!.. Он такой настойчивый был! Но я замуж не хотела.

Влюблена она так никогда и не была. К мужу привязалась...

Я не буду рассказывать, что, кроме всегда больных глаз, я увидел на фотографиях ее сына...

Какого жесткого, на поколение старше ее, увидел я ее мужа в форме морского офицера.

Я увидел ее в восемнадцать лет! Это были ветер и буря! Красавица и сама жизнь! Которую я мог бы полюбить как свою жену. Не прикрытая позой жизнь!

И еще! Невеста на свадьбе ее сына - ее сноха в подвенечной фате, во время бракосочетания... Удивительно!!!

Ее сноха в подвенечной фате и она в восемнадцать лет, с косой и в шляпке!...

Ее сноха и она в восемнадцать лет - одно лицо!

Невеста сына и его мать в молодости... похожи, как один человек сам на себя в разных нарядах.

Она и жена сына были похожи, как оказалось, не только внутренне!..

* * *


В мире “мужской морали”, где приятие и неприятие себя женщиной зависит от отношения и оценок мужчины... Мужчине (от рождения господствующему), и не только ради женщины, но для собственной успешности, для собственного счастья и здоровья... Для воспитания детей полноценными, жизнеспособными людьми в здоровой, обеспечивающей будущее атмосфере... Мужчине следовало бы осознанно выбрать. Покупать ли женщину мягкостью — “все для нее”. Или поддерживать ее свободу, право на инициативу партнерством с ней — существом равным, но в нашей культуре неназванным, даже себе не представленным, незнакомым!


Специализация заканчивается...


Валерия Егоровна заканчивает специализацию.

Она давно уже не чумазит себя сурьмой и макияжем. Не лезет в глаза приставучими раздеждами. И пахнет не надушенностью, а собственной свежестью.

Занята своими делами в кабинете. Не цепляет больше. Не выпрашивает не причитающегося ей внимания у незамеченных ею людей.

- В макияже я обязана была кокетничать. А теперь отдыхаю. Могу смотреть, слышать, ощущать. И поспевать замечать, что чувствую. В другое измерение попала!

Ее кажущаяся безынициативность обернулась подлинностью Фомы Неверующего. Она не надевала на себя ничьих масок, костюмов и слов. Говорила и делала только то, что понимала и выяснила сама. Внешнее неучастие ни в ком обернулось неброской и теплой привязанностью к ней многих.

Грустно, что она уходит из кабинета.

Первоначальное безликое пристраивание к Елене Сергеевне сменилось ничем не подчеркиваемой, но твердой независимостью.

И Елена Сергеевна от этого вдруг снова стала рядом с ней той же обиженной на свою беспомощность маленькой девочкой из женской гимназии, завидующей старшекласснице.

Валерия Егоровна, наконец, не только догадалась, но впервые в жизни заметила, что и она и другие люди есть. И, как и она себе, не известны ей. Она теперь отзывается, наблюдает, и, в соответствии с силой своего сочувствования, действует.

Все эти ее изменения произошли с ней и с реакциями на нее окружающих, с моим и их восприятием ее как-то незаметно, исподволь, словно чудом.

Она открыла в себе и в мире ту реальность, которой занимается психотерапевт. С уважением относится к этой реальности. Готова отказываться от намерения ее менять, ломать, судить. В состоянии вникать в ее структуру, жизнь и законы. Способствовать ее более свободному существованию.

Стоя на пороге этой реальности, она готова теперь самостоятельно осваивать способы взаимодействия с ней в соответствии с теми задачами, которые будут перед ней как врачом вставать.

Она достаточно не враг себе, чтобы не стать самоутверждающимся за чужой счет халтурщиком. Достаточно открыта другим, чтобы хотеть и не мочь не быть им полезной. Достаточно умна, чтобы задачи эти были ей по силам.

Она готова сама осваивать терапевтическую практику, становиться психотерапевтом.

Открыта. Готова теперь к любым другим специализациям и усовершенствованиям, встречам с самыми серьезными психотерапевтами. Они будут ей доступны и понятны. Она освоила новый язык.

Доступна ей теперь и литература по предмету - предмет для нее перестал быть невидимым.

Готова она и осваивать нравственность моего цеха. Но это уже дело ее судьбы...


Четырехлетняя девочка

— Все-то вы можете разобъяснить!

- Не все, а только то, что изменить надеюсь! Может быть, и вы захотите задаться вопросом: зачем беду и горе вы благоговейно бережете, а к успеху, счастью пренебрежительны, даже брезгливы?

- А как же жертва?!

- Жертва или самоубийство?! Вы хотите .принести кому-нибудь в жертву живую женщину: свою мать, сестру, дочь? Сами-то вы готовы принять от кого-нибудь, от самой женщины такую жертву?!

Из разговора по поводу этой записки.


Четырехлетняя девочка выглядывала из травы и трогала дерево. И трава была она. И дерево было она. И золотом сквозь зелень сочилась прохладная и теплая голубизна...

Я хотел проводить, но проспал. Когда я выбежал, папа был недалеко. Я бежал, как мог. Но это расстояние не уменьшалось. Уменьшался папа. Папа быстро шел на электричку. Он всегда очень быстро ходит. Иногда папа оборачивался и махал мне рукой. Кажется, он сердился, что я не встал и не вышел с ним, а теперь вот не догоняю. Но земля стала какая-то большая, и дорога удлинилась. По ней надо было делать все больше шагов, чтобы пробежать то же расстояние. И сандалии стали почему-то тяжелее. Папа последний раз махнул мне и исчез в электричке. Электричка разогналась, пропала и увезла папу на работу. Я не догнал и не обнял его за шею. Я пошел домой, на дачу. Обратно спешить не надо было. Я не пошел по дороге. Я пробирался сквозь заросли золотистой ржи. Рожь была выше меня. Так что я теперь был не виден с дороги. А голубые васильки, почти вровень с глазами, были мне ориентирами. Васильки я стал рвать для мамы. Мама сегодня на работу не поедет. У нее каникулы....

* * *


Васильки, запах того ржаного поля я ощущаю и теперь ...

* * *


А еще раньше, на детсадовской даче в Малаховке. Я чуть не поймал сачком самолет. Я только вылез из песочницы, зачем-то взял один из сачков и услышал его. Он летел прямо к нам. Он был больше меня, но короче моего сачка. Я примерился дотянуться рукой с сачком. Не хватало чуть-чуть. Я успел сбегать за стульчиком. Поставил его посредине. Залез и вытянул сачок. Но немного не успел. Самолет оказался впереди моего сачка. Даже за хвост не успел зацепить. Надо было стул поставить ближе к забору. Тогда бы поймал. Он совсем низко летел. Большой бы одной рукой дотянулся...

* * *


Четырехлетняя девочка купалась в ощущении, что папа -рядом, весь с ней и совсем-совсем все с ней чувствует. Мама тоже была здесь. Мама смотрела в другую сторону. И, “ну, кажется, совсем даже не знала, что я есть на свете”! Девочка давно поняла это. Еще, когда накануне видела маму с распухшим носом, заплаканную, обиженную на папу. Мама и теперь занималась не ею. Мама была тайной. Она была волшебна и так - до задыханья - красива, что девочка растворялась и исчезала в этой маминой загадочной, как утро или как дождик, красоте. Когда девочка оставалась одна дома, ей казалось, что родители в окно к ней заглядывают и улыбаются ей. Хотя она знала, что они не могут дотянуться от земли до окошка. Ей было хорошо с ними...

Разговор, собственно, начался не с этого, а с того, что взрослая студентка педагогического вспомнила, что она “рисуется всю жизнь”. Ей даже приходило в голову, что “это все врут, будто люди сочувствуют друг другу,... что вовсе и не надо сочувствовать никому,... надо только притворяться,... и чем лучше притворяешься,... тем больше будут ценить”. И что дело не в той первой “заслуженной учительнице”, которая их муштровала, как истуканчиков, чтобы считаться лучшей... И не в строгости дедушки, заходя в комнату к которому, она заранее чувствовала себя в чем-то виноватой... Это все ей понятно и все уже - только последствия.

- Я от чего расплакалась? Я вспомнила, мне было года четыре. Я была в шубке. Мы опаздывали. И мама меня почти волокла за руку. Я чуть не падала. И было смешно. Вот упаду и стану - снежный ком. И мама меня прикатит на гимнастику. И будут доставать.... Потом там отбор был. Надо было сделать угол. Тренер шла и говорила, кто годится, а кто нет. Я очень старалась. Я привыкла, что я - везде первая. Держала угол и аж носками дергала, ждала, что она меня похвалит. Мне и в голову не приходило, что могут не похвалить.

- Вот так? - Я теперь толстый и, сидя в кресле, попытался сделать угол, который даже прямым получился не очень.

- Очень похоже, - рассмеялась и поддержала мою прыть девушка. - Я так именно и старалась...

- А вы в то время были немножечко полной девочкой?

- Не полной, но и не такой жилистой, как она.

- Тренер была сухощавой, как мужчина?

- Да, как теперь культуристки.

- А мама?

- Ну, что вы! Мама - красивая!

- А тренер?

- Ну, ее было жалко немножко. У нее, наверно, ничего кроме работы не было.

- Это вы теперь знаете?

- Мне ее сразу жалко было. Когда они еще с мамой договаривались. Она дергалась. Стеснялась или суетилась.

- Извините, я вас перебил. Что дальше произошло?

- А дальше я оттуда вышла квадратная!.. Ну как так может подействовать!? Один пустяк - на всю жизнь!.. Как сглазили!

- Теперь говорят: “закодировали”. Не ругайтесь! Расскажите подробно.

- Ну, сидела я, изо всех сил тянула носки, ждала, что она меня похвалит...

- Что похвалит некрасивая, жилистая женщина, которую вам было жалко?

- Я об этом тогда не думала...

- Похвалит женственную, едва только не пухлую, красивую девочку, которой надсаживаться в поту противно и рядом с чьей мамой женщина-тренер тушуется?

- Позвольте я дорасскажу!

- Извините!

- Я тянулась изо всех сил, а она пробежала мимо, и рукой махнула: “Квадратная!”.

- Не понял?!

- Ну, угол должен быть острым. А у меня - не достаточно высоко ноги.

- Ну и что?

- Меня это как ушибло! Я такого не ждала. Я же ее жалела! Значит, и от нее ничего плохого не должно было быть!.. Это, как во сне: как током поразило, прошло в меня. Я вышла и всю жизнь теперь должна была скрывать, что я - “квадратная” ! Квадратная, понимаете?! Чушь какая-то! И учительница, и дедушка, и все остальное - это потом... Им я уже доказывала, показывала, притворялась, что не квадратная!..

Вот тут я и попросил девушку вспомнить что-нибудь, что было до того, как она стала “квадратной”.

* * *


Как много раз доказанную теорему, я знал, что эпизод с тренером ничего нового не привнес. Только выявил скрытое.

Уничтожительное - “Квадратная!” - заставило малышку осознать плачевный результат того, досадно знакомого психотерапевту, свойства, которое тайно управляло девочкой гораздо раньше. Теперь это свойство можно было заметить, контролировать. Можно было понять. Девочка испугалась и выбрала врать. Продолжать казаться и больше не быть! Всегда не быть.

Этот выбор безучастия, когда рвутся природные нити естественного, все проясняющего сочувствования. Когда больше никого не замечаешь. Когда дальше все только слышишь ушами, на все смотришь глазами: “У сороки заболи, а у детки заживи!”, и ничего больше не чувствуешь... Этот выбор обычно совершается от боли. Но, отвлекшись от боли, перестаешь чувствовать! Не чувствуя, не понимаешь больше никого. И всех боишься. Всем угождаешь. И от страха... лезешь всем на глаза. Ищешь всеобщей похвалы... или пытаешься каждого запугать...

Это - не редкий выбор. Хотя и совсем не обязательный для ребенка ее возраста.

Все, продолжившие инициативное развитие, сделали на ее месте другой шаг. Вытерпев необходимую в жизни ребенка (и взрослого!) боль переживания, они сберегли свой дар живо чувствовать себя и отзывчиво сочувствовать другому. Сохранив верность данному природой сочувствию с мамой, со всяким человеком, они сделали первый выбор самостоятельности, инстинктивной заботы о себе. Получили первый осознанный урок свободы.

- Но что спросишь с ребенка?! Разве может человек всю жизнь расплачиваться за поступок в младенчестве?! Это -жестоко!..

- Но это - действительно!

И спрашивает не кто-то, а наша собственная жизнь.

И апеллировать тут можно только к одной справедливости: к справедливости факта. Факта, что жизнь свою человек с первых проблесков самостоятельности делает собственными выборами и поступками. Что за эти выборы - и за расхлябывающее всякого нестойкого “сострадание” жалельщиков - расплачиваться именно ему. И что для расплаты, то есть конечного результата жизни на любом ее эта tie, не важно, насколько внешние обстоятельства способствовали или мешали верному решению, и насколько ты был мал, когда ошибся. Для самооправдания важно! А для реальных результатов жизни - нет! “Дети расплачиваются за ошибки родителей в четвертом колене”[235]... и даже позже.

  Так что для себя продуктивнее вопросы:

- Как, когда и на что ты в детстве “купился”?

- За какие мнимые или явные “пряники” отказался от свободы? - Раньше бы сказали: “За что продал душу”?

А для родителей и воспитателей полезен вопрос:

- Чем они (родители, воспитатели) благословляют своего малыша на счастье? А чем сызмальства запрещают своему ребенку счастливые выборы?[236]

* * *


... Я хотел помочь девушке обнаружить для самой себя уже известное мне, сделавшее ее безвольно зависимой от чужого порицания свойство. Хотел, чтобы и для нее, взрослой, это, тяготеющее над ней стеснение стало явным и... ей подвластным.

Но удастся ли девушке теперь присоединиться к... себе первой, еще свободной от нужды всех покорять?![237]

Чтобы присоединиться, ей надо было отыскать себя еще не “закодированную”, еще - “такую, как все” - не ищущую всеобщего одобрения и опеки, но живо и самостоятельно занятую собой.

С этого эпизода мы и начали наш сегодняшний разговор.

Когда она глядела из травы и трогала дерево, то трава, она и дерево были вместе. И ей было светло и тепло - хорошо, как дома. А дома...

- Дома папа занят вами. А кто для него мама?

- Мама для него - все. Он спиной к ней. Но как будто из нее выходит. Мама - где-то не здесь мыслями.... А он, как ее посланник на земле. Он не видит ее, а как-то, говорю, спиной весь ее чувствует,... что ей надо.... Ведь сказано, что “жена - это шея, которая крутит головой - мужем”. Шея не знает, но крутит. Ну, вот... Папа ее жизнь чувствует. Ведь знать - голове положено?..

- А как мама - к папе?

- Мама в него влюблена! Ну, это очень просто. И сложно объяснить. Только вы меня не перебивайте!..

- ?! - Я не перебивал.

- В общем, мама на папу обижена!

- Как это?

- Не перебивайте!.. В общем, всем своим телом... всем девичеством и всей женственностью, красотой... мама папу любит... Не перебивайте!..

- ?! - Я слушал. Я пытался вместе с ней быть тем четырехлетним ребенком, быть ею теперешней и вместе исследовать ее тогдашние переживания.

- Папа это чувствует, знает. Поэтому они - вместе. Но сама мама про это ничего не знает. Понимаете?!..

- ?! - Я пытался. Я оставался собой и пытался помочь им обеим (моей юной собеседнице и девочке, о ком она рассказы вала и кем на время становилась) оставаться в реальности, а старшей общаться и со мной и с собой маленькой. Ей надо было перевести на взрослый язык то, что знала она - четырехлетняя девочка.

- Любит. Чувствует. Этой своей любовью всем существом ему доверяет. Этим доверием - нас, его детей, рождает. Но ничего про это не знает. Понимаете?! Она вообще про себя не знает. Кажется еще меньше, чем про то, что я есть, ей незнакомая. Я хоть знаю, что она есть и - загадка, а она даже не догадывается о себе. Я путано, наверно, говорю, но вы дослушайте.

- Вы понятно говорите. И я внимательно слушаю.

- Не перебивайте!.. Мама в папу влюблена и обижена, как пятилетняя девочка.... Не перебивайте!.. Она от доверчивости не боится, и совсем про него не догадывается.... Как про меня не догадывается... или про себя.... И совершенно без оглядки влюблена. Мама влюблена и чувствует себя “принцессой”. А папа, наверно, сначала с ней, как с маленькой, играл, как король притворяется принцем. Но в тот момент, про который я рассказываю, папа не играет совсем. Он любит маму, которую я чувствую, но про которую ничего не знаю.... Может быть, и про себя ничего не знаю?.. А он знает! Погодите! Про меня - потом. Я хочу досказать.... Наедине с собой я так подробно не умею думать.... Только не перебивайте!

- !?.

- Папа любит маму и не обращает внимания на “принцессу”... “Ах, вы не считаете меня принцессой?! - Обижается мама. - Значит, я никто?! Значит, вы меня не любите? Значит, вы меня презираете! - “Вы” - это все и никто - это весь злой мир. - Значит, вы меня ненавидите?! Ну и не надо! Сами вы противные! Я вас - не-на-ви-жу I Ах, как я обманулась! Какая я несчастная”! Мама обижена, как ребенок. И втайне ждет, когда ее пожалеют и утешат. Мама сама не заметила себя. Не заметила папиной жизни. И не может знать папиного отношения к себе. Не умеет вникнуть в его отношение к ней и получить от него понятную ей поддержку. Потому, что не знает своего отношения к папе. Вообще не знает, чего хочет, не может узнать, есть это или нет в ответ... Вот!.. Кажется, договорила...

- Правильно ли я понял, что папа той четырех летней девочки любит ее маму не “принцессой”, а реальную, со всеми знакомыми и неизвестными ему ее свойствами? И что на это его отношение ваша мама интуитивно, как дочка, откликается доверием? Чувствует его, но не знает? Потому, что, увлеченная игрой, не знает того, что чувствует она?

- Нет! Это папа откликается на то, что мама всем своим существом его выбрала! Я же чувствую, как она его любит! А уж потом он ее, выбравшую его, выбирает. И не прячет этого.... А дальше, вы правы, она бессознательно отвечает на его отношение.

Девушка подвела меня к какой-то важной догадке, которую я пока никак не мог уловить и вернуть ей вопросами...

- Правильно ли я понял, что ваша мама в том эпизоде любит, скорее, не папу, а его любовь к себе? Сознает не свою нужду в нем, а его к ней отношение? Пока он это отношение выказывал, она жила с верой, что ее мечта сбывается и все чудесно. А, когда папа перестает отношение демонстрировать (мужчин часто тяготит показуха), мама, не умея ощущать его не показываемое чувство к ней, вместо того, чтобы спросить себя: как она сама относится к вашему папе, мама чувствует себя отвергнутой, заброшенной, и обижается? Чего ей от мужа надо, и есть ли это для нее у него, ваша мама тогда не спрашивает и не узнает?

- Да.

- Могу ли я сказать, что, не зная своего отношения к мужу, обиженная, ваша мама отгораживается, и несет жизнь, с папой и вообще, как обузу? Что все, чего она в действительности хочет, но о чем не догадывается, она теперь осуществляет не как свое желание, но для папы, для вас, для страны, как непременную обязанность, жертву...? И устает от жизни?!

- Я же сказала, что мама, как пятилетняя девочка, обиделась. И ото всех отвернулась.... И играет в свои игры.... А чтобы не приставали, откупается: делает все, что положено жене, матери, инженеру. Только все, как в дочки-матери играет, без смысла для себя... Конечно, устает. Не для себя же. И ждет благодарности.

- За халтуру?

- За усилия, за усталость, за то, что жизнь - в прорву!

- Вы сердитесь.

- Я уже привыкла не сердиться. Но, если позволишь себе с этой колокольни посмотреть, - отчаянье кромешное. Я не сержусь. Жалко их! Все меж ними есть, а жизнь - бесконечная морока.

- Это - их выбор.

- Я понимаю.

- Давайте вернемся в тот двор, где трава, дерево и солнце. Дома папа, мама - все вокруг вас. С кем вы еще равны? Кроме травы и дерева.

- С девочками. Да, еще! Я отошла от девочек, к мальчишкам подошла. Они в войну играли. “Тах-тах!”. Держусь за дерево. Прошу, чтобы меня приняли. Они стали объяснять правила. Потом махнули на меня рукой: “Ты - девчонка. Все равно не поймешь”. И убежали.

- Вы опять остались “квадратная”?

- Нет! Совсем нет. Наоборот. Они же ни с кем из девочек не разговаривали, а со мной разговаривали. Я - единственная.

- Не такая, как другие девочки?

- Н-ну, да.

- И мальчиков не заполучили, и от девочек отделились?

- Почему?

- Разве здесь не то же, что с тренером? - Казалось, что иголка с кощеевой смертью где-то совсем рядом. Наплыв догадок толкал рассказывать за девушку. А надо было, чтобы она добиралась до себя сама!

- Нет. Я от них гордая ушла...

- Вы чего просили у мальчишек?

- Чтобы в игру приняли.

- А чего получили?

- Как чего? Ничего.

А чему же рады?

- Ну, как?.. Вы думаете - комплименту?

- А, как вы думаете?

- Но я... Я не думала.... То есть я и у них просила оценки?.. Как и у тренера?.. Только не думала об этом? Но тогда, значит, - я бессознательно у всех просила оценки!.. Не помню, чтобы я с кем-нибудь по-другому общалась!

- Остановитесь пока на тех эпизодах. И не нападайте на ребенка. Вам не судить надо, а узнать. Побудьте в том вашем времени моим помощником-психологом, который хочет помочь девочке. - Теперь вам ясно, что и там, как и с тренером, вы просите оценки, чтобы вам “5” поставили?

- Ну, да...

- В одном случае “пятерку” получили, ею опьянены, и не заметили, что и всех и себя потеряли - вы же “принцесса” и в вас влюблены. Вы играете принцессу и чувствуете себя ею. Уже не собой! - Я все-таки не смог удержаться от систематизации вслух. - В другом случае - вам поставили “двойку", вы - не “принцесса” - вас не любят. Вы себя потеряли и это заметили! Спохватились, испугались. Но уже поздно! Что и почему произошло - не понятно. А без понимания не изменишь! Поверили, что не принцесса... И не захотели узнавать, кто вы. А поверили, что - никто. И стали притворяться. Мама хоть в свой допятилетний мир спряталась. А вы?

- Но это только в рефлексии так. Потом! А там, у дерева, я и с мальчишками и с девочками - в жизни. Вместе. Только, когда отхожу, отделяюсь.

- А возвращаетесь, снова - вместе?

- Ну, не совсем. И да, и нет. Вроде бы я с ними и не с ними. Да, пожалуй, отделена.

- Давайте попробуем иначе! Кто у вас дома занят папой? Не обслугой, а. им, как он вами, мамой?

- Все! Мама ведь только в мыслях его не знает, а жизнью вся с ним!.. Я занята папой. Я их обоих чувствую!

Я не стал спорить. Мелькавшая прежде догадка вылилась в форму простой и грустной мысли.... Вернее я только теперь понял, что имела в виду девушка, когда говорила о папе, что он “посланник мамы на земле”:

“Мама девушки, как и очень многие, чувствующие, что их любят, женщины, делегировала мужу не только угадывание всего своего потаенного внутреннего мира, но и осознание собственных ее нужд. Переложила на него и обязанность все ее нужды осуществлять. Перепоручила заботу о себе - мужу. Не отдав себе в этом своем перепоручении отчета, и, поэтому, даже не спросив и не поставив мужчину в известность, сама любимая мужем женщина заботиться о себе беспечно прекратила. Интуитивно она фактически сделала мужчину, которому доверилась, своей инициативой!

Трагично, что этой своей “переселенной инициативе” мама девушки теперь совершенно не подвластна. Перепирается с “инициативой”, артачится и дуется на “нее”...

Эту мысль, о том, как женщина оставляет себя “без головы” и без заботы, “передавшись” любящему ее человеку, придется оставить на потом. Не потерять бы только суть этого парадокса: в таких отношениях мужчина -живая инициатива любимой женщины!

Интересно, часто ли сам мужчина догадывается об этой делегированной ему функции? И часто ли мы помним, что ту же функцию инициативы и заботы о них безотчетно перепоручают подростки взрослым и инфантильные люди любых психологических возрастов всему миру “хороших людей”?...”

- Остановитесь. Обратите внимание на другое! Кто так точно мне рассказывал про себя, про папу и про маму? Вы?

- Ну, да.

- Значит, вы рассказывали не про них?

- Как?

- ...А - про их отражение в себе? Про себя? Про части своей личности? Вы были папой - вы рассказывали про папу. Вы были мамой - вы рассказывали про маму. Вы были собой и бегали в траве, и приставали к мальчишкам.

- Как это? Я про них говорила.

- Но вы же свои ощущения вспоминали?

- Свои. Погодите. Крыша поехала... Да! Умом я вас поняла. Чего-то не хватает, чтобы догнать ощущением...

- Попробуйте это свое состояние, которым вы вспоминали отца, использовать! Назовем это вашим ресурсом. Не трудитесь понимать. Я спрошу понятнее. Как бы вышел из ситуации с мальчишками ваш отец на вашем месте, будь он вами - девочкой?

- Он бы побежал с ними, - я теперь очень хорошо ощущал обстоятельства за девочку, о которой мне рассказывала девушка. И она тоже изучала себя маленькую вместе со мной из своих теперешних двадцати трех лет. Сочувствовала ей, но и наблюдала со стороны. На этом месте девушка замялась. - Нет! Это я глазами папу придумала, как всех мальчишек! Он бы остался... Как сказать?.. С чувством неловкости.

- Почему?

- Игра не интересовала его. (Меня ж - не игра интересовала!) Чего полез к ребятам?! Взяли бы - не играл, а повинность отбывал - притворялся. Не взяли - обидно. Ему было бы досадно на себя, зачем к ним без нужды пристал, не в свое лез. И других путал.

- Ага... - я чуть не забыл, о чем говорим, так меня обдало ощущением, что мы очень близко подошли к главному. - А как бы на вашем месте поступила мама? - спросил я автоматически. Я вспомнил... Девушка говорила. Я, почти не понимая, слушал...

* * *


...Мы жили тогда на Зацепе. Мне было - лет пять. Большие дворовые ребята - уже школьники - играли у котельной на горах шлака в войну. Они сражались друг с другом “на шпагах”, войско на войско. Шпагами были деревянные палки. У кого - какая. Некоторые заранее специально сооружали себе “настоящее” личное оружие - шпагу с эфесом. В тот день в войске нашего двора не хватило одного бойца, и меня позвали для равного числа. Мне досталась ножка от гнутого стула, которую я еле удерживал двумя руками. Несмотря на то, что “шпага” у меня была такая длинная, меня почему-то сразу доставали и закалывали. И я никак не мог понять, когда начинается новый бой, а когда одно войско выиграло, и все отдыхают. Когда мне удавалось, наконец, кого-нибудь заколоть, оказывалось, что это недействительно - перерыв, и никто еще не играл. А, когда я просто стоял, меня пихали в грудь палкой, и я был убит...

* * *


- ...Ну и не очень-то надо! - глазами сверкнула бы - Я и не хотела! - услышал я последнюю реплику студентки и спохватился.

- Чего не хотели? Извините, я представлял, как ваш папа “играл в войну” - я рассказал свое воспоминание. - Напомните мне, пожалуйста, о чем шла речь. Чего не надо?

- Вы спросили... Я отвечала на ваш вопрос, как за меня повела бы с мальчишками мама.

- Повторите последние слова. 

- Мама бы сказала: “Ну и не очень-то надо!.. Я и не хотела!”

- Постаралась бы обидеть?

- Скорее задеть. Да и не до них ей бы было! Хм! Было бы еще хуже!

- ?..

- Мама бы непременно добилась, чтобы ее взяли! Ввязалась бы в игру... ненужную ей. Победила бы в ней всех! Победительница, стала бы играть с ними часто. Забыла бы, что ей это не надо.... Я и вела себя там, как она!.. Только саму маму потом лень бы спасла... Или вкус... Надоело бы -бросила. А я потом добросовестно отрабатываю. Или бросаю от ума, что и надо бы не бросать... Я везде веду себя, как покоряющая, нападающая или обиженная мама. - Я снова включился.

- Я правильно понял, что в своем поведении вы просто храните верность маме?

- Я так не думала... Похоже...

- Маме лучше от этой вашей верности ее стилю?

- Я об этом сходстве сейчас первый раз подумала... Да нет... Кому лучше? Рисовка одна... Мама на меня сердится. Не думаю, что она узнала бы свое - в моем поведении... Сейчас стало как-то неловко маму обсуждать!..

- Не нападайте на меня! Не обсуждайте! Не я вас к этому подбиваю. Никого не обсуждайте! Описывайте. И не маму, а себя. Вы же о “себе-маме” рассказываете...

- Извините, я чего-то испугалась и поспешила себя выгородить. Правда, извините!

- Так, если вы ведете себя на своем месте “мамой”? Чьи интересы вы осуществляете?

- Ничьи.

- Как так?

- “Мама” доказывает, что она “самая”! Доказывает кому-то, что она лучше всех! И лучше этих мальчишек. Она как бы требует, чтобы они, никакие в ее глазах, ее признали “принцессой". И тогда она их забудет. Мама, правда, - самая! Но не этим. “Я-мама” играю роли... “Мама” - осуществляю не интересы чьи-то, а претензии, выдумки беспочвенные. Против всех.

- В каких бы отношениях с недемонстративными - реальными мамиными интересами было бы описанное вами папино поведение на вашем месте, за вас? 

- Мама бы сказала: “Ну и не очень-то надо!.. Я и не хотела!”

- Постаралась бы обидеть?

- Скорее задеть. Да и не до них ей бы было! Хм! Было бы еще хуже!

- ?..

- Мама бы непременно добилась, чтобы ее взяли! Ввязалась бы в игру... ненужную ей. Победила бы в ней всех! Победительница, стала бы играть с ними часто. Забыла бы, что ей это не надо.... Я и вела себя там, как она!.. Только саму маму потом лень бы спасла... Или вкус... Надоело бы -бросила. А я потом добросовестно отрабатываю. Или бросаю от ума, что и надо бы не бросать... Я везде веду себя, как покоряющая, нападающая или обиженная мама. - Я снова включился.

- Я правильно понял, что в своем поведении вы просто храните верность маме?

- Я так не думала... Похоже...

- Маме лучше от этой вашей верности ее стилю?

- Я об этом сходстве сейчас первый раз подумала... Да нет... Кому лучше? Рисовка одна... Мама на меня сердится. Не думаю, что она узнала бы свое - в моем поведении... Сейчас стало как-то неловко маму обсуждать!..

- Не нападайте на меня! Не обсуждайте! Не я вас к этому подбиваю. Никого не обсуждайте! Описывайте. И не маму, а себя. Вы же о “себе-маме” рассказываете...

- Извините, я чего-то испугалась и поспешила себя выгородить. Правда, извините!

- Так, если вы ведете себя на своем месте “мамой”? Чьи интересы вы осуществляете?

- Ничьи.

- Как так?

- “Мама” доказывает, что она “самая”! Доказывает кому-то, что она лучше всех! И лучше этих мальчишек. Она как бы требует, чтобы они, никакие в ее глазах, ее признали “принцессой". И тогда она их забудет. Мама, правда, - самая! Но не этим. “Я-мама” играю роли... “Мама” - осуществляю не интересы чьи-то, а претензии, выдумки беспочвенные. Против всех.

- В каких бы отношениях с недемонстративными - реальными мамиными интересами было бы описанное вами папино поведение на вашем месте, за вас?

но и наблюдала со стороны. На этом месте девушка замялась. - Нет! Это я глазами папу придумала, как всех мальчишек! Он бы остался... Как сказать?.. С чувством неловкости.

- Почему?

- Игра не интересовала его. (Меня ж - не игра интересовала!) Чего полез к ребятам?! Взяли бы - не играл, а повинность отбывал - притворялся. Не взяли - обидно. Ему было бы досадно на себя, зачем к ним без нужды пристал, не в свое лез. И других путал.

- Ага... - я чуть не забыл, о чем говорим, так меня обдало ощущением, что мы очень близко подошли к главному. -А как бы на вашем месте поступила мама? - спросил я автоматически. Я вспомнил... Девушка говорила. Я, почти не понимая, слушал...

* * *


...Мы жили тогда на Зацепе. Мне было - лет пять. Большие дворовые ребята - уже школьники - играли у котельной на горах шлака в войну. Они сражались друг с другом “на шпагах", войско на войско. Шпагами были деревянные палки. У кого - какая. Некоторые заранее специально сооружали себе “настоящее” личное оружие - шпагу с эфесом. В тот день в войске нашего двора не хватило одного бойца, и меня позвали для равного числа. Мне досталась ножка от гнутого стула, которую я еле удерживал двумя руками. Несмотря на то, что “шпага” у меня была такая длинная, меня почему-то сразу доставали и закалывали. И я никак не мог понять, когда начинается новый бой, а когда одно войско выиграло, и все отдыхают. Когда мне удавалось, наконец, кого-нибудь заколоть, оказывалось, что это недействительно - перерыв, и никто еще не играл. А, когда я просто стоял, меня пихали в грудь палкой, и я был убит...

* * *


- ...Ну и не очень-то надо! - глазами сверкнула бы - Я и не хотела! - услышал я последнюю реплику студентки и спохватился.

- Чего не хотели? Извините, я представлял, как ваш папа “играл в войну” - я рассказал свое воспоминание. - Напомните мне, пожалуйста, о чем шла речь. Чего не надо?

- Вы спросили... Я отвечала на ваш вопрос, как за меня повела бы с мальчишками мама.

- Повторите последние слова.

- Папа прямо бы осуществлял мамины интересы, приноравливая их к моменту. Я же сказала, что папа - мамин посыльный на земле. Папа чувствует, чего маме нужно. Папа - это мама инициативная - воплощенное мамино хотение...

Никак не умею привыкнуть к тому, что собеседники в моем кабинете сами приходят к тем выводам, которые чуть раньше мелькнули у меня, и которые у меня хватило терпения им не высказать!

- Значит, если вы - реализуете свой “папин ресурс”, то вы осуществляете не только себя - “папу”, но и - “маму”. Вы - “папа” наиболее полно осуществляете оба своих родительских радикала?

- Всю себя!

- Не знаю! Этого я не знаю. Мы вас отдельную из той тройки (мама, папа, вы) еще не рассматривали. Как не рассматривали и “загадку” вашей мамы... Давайте пока - о том, что вы уже вспомнили!.. А как бы, будучи вами, повел себя ваш папа с женщиной - тренером?

- Он бы ее пожалел. Видел бы, что спорт - единственное, что у нее есть...

- Вы тоже пожалели. Тоже видели.

- Не так. Я жалела, как бы надеясь ее задобрить... свысока.... Он бы ушел. Ему нельзя к женщине подходить, если у нее нет с ним шансов.... Если она сама или ее дело его не заботит... Но мне нравились девочки, которые гимнастикой занимались!.. Как они двигались...

- Вы хотели потеть, чтобы так двигаться?

- Нет! Мне, как они выступали, нравилось... Папа бы, как с мальчишками, понял бы, что ему здесь не до гимнастики, не до тренера. Извинился бы и ушел... снежный ком из меня скатывать. Я понимаю, что мы с мамой задели тренера. Она уже была “жизнью задета”! А тут мама с неосторожностью счастливой женщины. Это она только с папой - обиженная, а без него - мимо всех идет! Никого нет. Все маму любят. Я из кожи лезла, чтобы заметили. Добавила - жалостью, может, слишком сытой ей показалась. А, скорее, она за маму на мне отыгралась. Я-то ей кто? Кукла! Меня все любили! Вот и наказала меня “квадратной”.

- Вот это уже - знакомый сказочный сюжет! “В наказание злая колдунья в лягушку превратила”. Это кто сейчас в вас сочинил?! “Папа” или “мама”?

- Сама.

- Я понимаю - все сама. Чьим ресурсом вы воспользовались? Кто в вас эту “порчу” сочинил? “Папа” или “мама”?

- Простите! Теперь я потерялась... Папа эту женщину видит. Не лезет с жалостью в ее дела, но она ему понятна. Он ее не боится. Ею занят, с ней общается. Ее оценка ему -частная реплика. К тому же он знает, что притворялся, а не делал угол. Не было чего оценивать. Для него ситуация -только напоминание - не втирай очки, дураков нет!

- А вы - “мама”?

- Я - “мама” себя показываю. Интуитивно чувствую обидность для других своего поведения. Жду, когда дадут “сдачи”. Другого человека не вижу, не понимаю, и боюсь. Неожиданность приводит в ужас - “Квадратная”! А потом придумываю... чужое злодейство.

- Сама себя наказала? И наказание закрепила знакомым мифом?!

- Ну, да. Народную семантику сказок я изучала.

- Правильно ли я понял, что в “мамином” ресурсе вы маму вовсе не осуществляете?

- Как?!

- Вы сами только что пугались облегченного разговора о маме?! Чуть на меня не свалили? Так?

- Так. Но я извинилась.

- Я не об этом! Не кажется ли вам, что вы как-то увлеклись самокритикой?

- Почему?

- Потому, что самокритика безобидным занятием только кажется! Ошибешься - в таких “играх” увязнешь, не вылезешь. Для дочери снижено думать о матери это - не только добровольно делать себя сиротой... но еще и самой отрывать себя от своих самых глубоких источников энергии, подрубать свои корни! Само такое намерение парализует, заставляет невольно спрятаться, закрыться и от общения, и от самой себя. Угроза отказа от мамы приводит в растерянность, вызывает тупость... в голове! Можно критиковать мамино поведение, но не маму! Мама - всегда права!., для дочери!

- Почему об этом?!..

- Потому, что,... похоже, вы совсем не маме следуете!

- А кому же?

- Разве вы реализуете свое удивление мамой? Маму-загадку, маму-тайну, мамин талант?!

- Н-нет.

- Правильно ли мне показалось, что вы мамину обиду воплощаете? Служите ее давней ошибке, девчоночьей глупости, ее упрямству подростка? Старательно передразниваете судорогу ее злой маски? Сколько маме лет было, когда она в маску эту влезла? Вы же теперь, кажется, старше ее тогдашней? И подчинены давно не маме, а младшей, чем вы, девочке. Может быть, лучше попробовать той девочке посочувствовать?

- Я, кажется, понимаю то, что вы говорите... Да. Я, правда - старше!

* * *


Мне стало вдруг ясно, что девушка никогда не обращалась к материнскому ресурсу. Как не пользовалась и отцовским!

Не выбрала ни папу, ни маму! Не выбрала, какой их жизни следовать!

Передразнивает то, что видит, а не доверяет тому, что чувствует, не замечает чувствования. Зрительными ощущениями отвлеклась, защитилась от боли.

Она передразнила задиристое, обиженное и обидное материнское поведение напоказ и в пику отцу... и всему миру.

Передразнила отцовскую критику маминого поведения, а не его служение маминой жизни.

Этим запретила себе - ей теперь нельзя - наследовать и свойства отца, и свойства матери, нельзя быть похожей ни на кого из них, не “предав” другого из родителей.

Не реализуя своего сочувствия отцу, девочка не осуществляет его участия в его женщине. Только наблюдает и хвалит. Не сочувствует вместе с ним маме.

Мамой тогда любуется, тоже не вникая. Не сочувствуя маме, не чувствует нужды и права пользоваться своим знанием, что та в обидах - лишь маленькая глупая девочка. Послушно подчиненная маминым обидам, им и угождая, не чувствует дочь и не понимает, что маме же будет лучше не от слепого следования ее (мамы) промахам, но если она (дочь) - уже взрослая - пойдет “маме наперекор", но исправит все мамины детские ошибки своей, под свою ответственность самостоятельностью. Своим счастьем осуществит маму живую, обаятельную и любимую.

Вместо этого, безучастно оставив маму для себя “загадкой”, слепо завидуя и подражая ей, как идолу, дочь в отношениях со всеми мазохистски убеждает себя в своем в сравнении со своим идеалом ничтожестве. Упрямо стремясь повторить показушную мамину роль, лишает себя и побуждения и внутреннего права на самостоятельность,... на свои оценки, на свое “хочу”, на выбор поступков, нужных ей, на свою жизнь - "закодирована”!

Не матери она подражает, а ее сомнамбулическому двойнику. Вечному образу проштрафившейся “безгрешницы”, которая загипнотизирована страхом осуждения мужем (и всем миром).

Ее мама этот страх переняла от своей мамы, та - от своей... И терпят они, друг за другом, жизнь, как путь от рождения к смерти, без смысла для себя, без благодарности!

Эту жестокую программу осуществляют своей жизнью, а потом болезнью почти все мои пациентки! Схоронились от ожидаемого бесчестия в злую игру: “Я принцесса! У меня все - окей!.. А вы - никто! И меня не интересуете!.. Я вас победю, или я вас боюсь!”...

И не маме верна моя собеседница, а тысячелетнему запрету... слепоте, в которой нет вопроса: “Почему? Зачем гак? От чего?”. Совсем по Тютчеву:

Вдали от солнца и природы,

Вдали от света и искусства,

Вдали от жизни и любви

Мелькнут твои младые годы,

Живые помертвеют чувства,

Мечты развеются твои...

И жизнь твоя пройдет незрима,

В краю безлюдном, безымянном,

На незамеченной земле, -

Как исчезает облако дыма

На небе тусклом и туманном,

В осенней беспредельной мгле...

(Русской женщине. Федор Иванович Тютчев).

Не сочувствуя с матерью, девушка не понимала ее мотивов. Не имела свободы выбирать свои направления. Была подчинена маминой ошибке, как Валерия Егоровна и Сережа подчинены “играм” своих партнеров[238].

Теперь меня почти знобило от вопроса!

Когда, где девочка ушла от первозданного сочувствия матери?

Что ее от сочувствия отвлекло, что заманило?

* * *


В дверь стучали. Разговор пора было заканчивать. А я теперь слушал ее, как отец моих детей.

Хотелось спросить: догадывается ли девушка, что в действительности, она ждет, когда родители разберутся со своими отношениями и таким своим действием сами благословят те самостоятельность? Что она просто длит в себе их тяжбу? Что ждет их поступка, вместо своего? То ли мстит им, то ли хочет быть им живым укором? Сохраняет мнимую беззаботность детства, живя чужой, не понимаемой ею волей? Больно!

- Вы понимаете, что, отказываясь от своей жизни, зачеркиваете и папину и мамину? - я чувствовал, что не сдержался. - Мама ваша, может быть, то же, что вы, с собой когда-то проделала! Как и она - вам, теперь вы запретите жизнь всем, кого и вы родите! И так бесконечно! Извините за выплеск! Мне показалось, что сочувствие маме и папе не чувство вины у вас вызовет, а даст силы освободиться от “злых чар”!

- Я понимаю вас.

- Тогда не можете ли вы вспомнить, когда и зачем выбрали бояться маму, завидовать ей, а не сочувствовать?

- Я не помню!..

- Оставьте вопрос себе, или для другого разговора. А пока... Правильно ли я понял, что, храня верность маминой обиде, вы не делаете ничего полезного ни себе, ни людям, ничьих интересов не осуществляете? И никакой кому-нибудь нужной жертвы здесь нет?

- Какая жертва?! Унижаю на бегу других, чтобы возвыситься на миг в своих глазах!..

- Доказываете всем, что они “квадратные”? Стали сами “тренером”, и за нее всех избиваете?

- Саму себя избиваю! Мщу себе за слабость, за то, что не смогла себя отстоять, победить, угол сделать... Не знаю зачем!... 

- “Сладку ягоду рвали вместе. Горьку ягоду - я одна”?.. А зачем ее рвать - горькую?!.. Зачем всегда - одна?!.. Может быть, мне не показалось, что на этом этапе вашего понимания осуществлять папин радикал (как вы сказали, - “маму инициативную”), учиться заботиться вместе с ним о маме, интересоваться ее неназванными интересами, а не производимым впечатлением и есть для вас пока интересоваться собой и делать то, чего хочешь?.. Может быть пока вести себя, как вел бы себя в ваших положениях, будь он вами, ваш папа, и есть ответ на ваш вопрос, чего вы хотите?.. Ответ на вопрос: кто вы?..

- Н-ну.... Так... неожиданно.... Но “папой” чувствовать мне действительно легче... Свободно как-то...


Кто ранимее?


- Как, по-вашему? Кто ранимее, психотерапевт или пациент?

Девушка плечиком удивилась нелепости вопроса. Собиралась ответить сразу. Потом остановилась от какой-то нестыковки. Долго думает. На лице ее одно выражение сменяет другое. Она видимо сначала собиралась ответить автоматически. “По логике”... Не представив того, о чем говорит. Будто я спросил глупость. Как тогда шестилетняя Дашка ответила, что у палки останется один конец, если один отрезать. Потом спохватилась.... Так и собеседница, тоже неожиданно для себя, догадалась, что вопрос действительно может быть задан. И теперь несколько обескуражена.

- Кто должен обостреннее чувствовать? Тот, кого понимают? Или тот, кто понимает?.. Чтобы понимание состоялось? Чтобы терапия была эффективной? - Поддерживаю я ее догадку вопросом.

- По логике получается — психотерапевт ранимее!? - заключает она свои изыскания несколько огорченная.

- Битый небитого везет!? Тогда, кому кого беречь надо бы?

- Мне вас?!

- Вы - психолог, а не пациентка! Но, если допустить, что я более раним, чем вы? То получается, что в конце задачника есть ответ задачи? И ваша проблема непременно разрешима?!

- Почему?

- Я не произвожу впечатления больного?

- Нет!

- Несчастного, для кого жизненные трудности - непосильны?

- Ну, что вы!

- Может, вы считаете, что у меня нет, и не бывает трудностей?.. Что?... А ведь вы так и считаете, что трудности -только у вас!

- Ну, нет, Михаил Львович! Я уже догадываюсь,... что у других - не меньше... Я ж с больными людьми работаю.... Они часто так думают, как вы сказали! Я ж - с критикой!

- То есть понимаете, что у них - еще большие, чем у вас, трудности? Но... они... - такие талантливые!.. - выберутся!? А вы!?.. Ваши ж проблемы, все равно, как вам страшно, -неразрешимы!?..

- Михаил Львович, вы дразнитесь! - смеется девушка.

- Понял: вы - “с критикой”! Значит, знаете, что трудности - это ни что другое, как первая встреча с новым, казалось бы, невозможным, недопустимым. Понимаете, что трудность - это освоение впервые того, чего прежде не осваивал, что, поэтому, ощущается непреодолимым и невыносимым. Не только - обман, разочарования, утраты, насилие.... Всякое освоение нового, любая действительная жизнь есть трудность! Так?

- По логике - так.

- Вопрос. - как к ней относиться! С благодарностью и желанием одолеть. Или с жалостью к себе, с отвращением к усилию и с обидой на “несправедливость” любых трудностей. Вы это понимаете?!

- Когда вы говорите, понимаю. Но я с этим... согласна.

- И вы уже поняли, почему, если психотерапевт ранимее пациента, значит проблемы пациента разрешимы?

- Мне кажется, я чувствую это, но словами не могу выразить...

- Раз жизнь всякого человека, как и ваша, есть трудность.... Скажу по-вашему: “если жизнь всякого человека полна трудностей”... И если я (психотерапевт и тоже человек) - тот, кто ранимее вас, - от этих трудностей еще не сошел с ума,... не умер,... не заболел... а, напротив, стал счастливее (за одного битого двух небитых дают!)... Если более ранимый человек подобные вашим трудности вынес, значит?.. Значит вам, более выносливой, это, тем более, по силам!? Вопрос в том: принимает ли пациент психотерапевта за человека? За такого же, как он? Вообще, принимает ли других за людей - за таких же, как он!

Если - да, то человек заранее знает, что, раз другие справлялись с такими же трудностями, значит и он сможет.

В школе-я знал, что у задачи есть решение, и более уверенно решал ее сам.

Знание, что мои проблемы разрешимы, дает силу их решать - “превращает депрессию неудовлетворенности в активную”.

Когда другие - такие же, человек может приобщиться к их опыту. Тогда все, уже своим существованием, его обнадеживают, как наличие ответа в задачнике!

Ведь психотерапия и есть приобщение к опыту другого, а через него - присвоение своего опыта[239].

Человеку, ощущающему, что другие такие же, как он, профессиональный психотерапевт не нужен. Ему все человечество и каждый - психотерапевт.

Проблема в том-то и состоит, что наши пациенты, как дети, не верят, не знают, а точнее, не чувствуют других такими же страдающими людьми, как они. Не могут воспользоваться опытом другого - ничьим опытом. И насколько не чувствуют - не сочувствуют с другими, настолько остановились в человеческом развитии, настолько - неприспособленны и являются нашими пациентами. Все “велосипеды” им приходится открывать заново, самим.

Где открытый сочувствию человек тратит миг на приобщение к известному всем, там наш пациент тратит годы, в лучшем случае, на открытие будто бы небывалого, а чаще -на утверждение своего неведения.

Парадокс: нуждающийся в психотерапии, придя к психотерапевту, не может воспользоваться и моим опытом, ведь для него я - не такой же человек, как он. Ведь по его ощущению больно только ему!

В том и искусство психотерапевта, чтобы стать посредником между миром людей и пациентом.

Так кому кого понимать?!

- Обоим.

- Насколько я пойму моего пациента, насколько сумею использовать его опыт, настолько в нашем общении вырасту и вылечусь я. Насколько я пойму вас, настолько в нашем общении стану опытнее я. Вы пришли, чтобы обогатить меня своим опытом? Спасибо! Я счастлив - у вас вылечиться! Я у каждого пациента лечусь. Вообще - у каждого человека.... И не только у человека: у каждой ветки... собаки... ребенка — у всего живого... 

- Значит, мне надо понимать вас?! - “А как же еще эта девочка сможет воспользоваться моим опытом, знанием!?” -удивился я про себя, а вслух спросил:

- Разве вы собираетесь меня понимать? Вам есть до меня дело?

- Конечно! Я же к вам учиться пришла.

- Это ваш интерес. А я тут причем?

- Как?

- Вы пришли учиться, а я тут где? Вам есть дело до моих слез, до моей боли, до моей тоски?

- Зачем это?!.. Вы же - врач!

- Я про то и говорю.... Какое вам дело до меня?! Я же врач - не человек для вас. Вы пришли учиться. В чем тут моя жизнь? Мои интересы?

- Вы же хотите, чтобы я выучилась!

- С чего вы взяли?! - Становилось очевидным, что, как мама нашей “четырехлетней девочки” передоверила себя мужу, так и моя новая клиентка перепоручает себя мне! Она так же будет этим парализована, а после разочарована не в своих стратегиях, а в жизни, во мне. - Мне показалось, что вы смотрите на меня, как на функцию, на инструмент для себя. Как на носителя нужной вам информации и исполнителя обслуживающей вас социальной роли. Но мне -до вас дела, как вам до меня! Для вас это - так. Потому, что вы, как и всякий человек, можете взять у другого из его опыта (и у меня также) только столько, насколько о другом заботитесь, насколько вникаете в его внутреннюю жизнь!

Вы платите за возможность пользоваться ситуацией, которую я здесь создал, пользоваться моим временем, знаниями... моим опытом.... А как вы всем этим воспользуетесь, что возьмете, и чему “научитесь” - это ваша забота и... вопрос вашей инициативы, вашего таланта. Разве вы пришли сюда вникать в мои проблемы? Но, не интересуясь мной, моей жизнью, как вы сумеете заметить, присвоить, использовать этот самый мой опыт? Или чей-то другой в этом кабинете?

К тому же и ваше “учиться” - здесь не точно. И не годится. Тут, не учатся в обычном смысле и не “специализируются”. Здесь приобщаются к своей и чужой жизни - к своему и чужому опыту, к чужой и своей боли. К действительной -боли! Постигают простые вещи, и открывают, почему ты их раньше не замечал. Что тебе не позволяло и не позволяет видеть очевидное.

Если вы здесь всерьез, то вам предстоит обратить внимание на то, что прежде не казалось стоящим внимания, заметить, чего не замечали вовсе. Разбередить душу! Если вы можете жить без этого, то лучше без этого обойтись. И держаться от моего дела подальше.

Мы говорили, что психотерапия - приобщение к чужому, более зрелому опыту. Приобщение к своему опыту через столкновение с опытом другого. Человек потому одинок, что ждет понимания, вместо того, чтобы понимать других, понимать мир. Этим ожиданием - изолирован.

Так что, не заметив меня, любого другого, - вы себя не заметите!


Отцовский ресурс


Еще в дверях она глядела на вас васильковым, обещающе покорным взглядом с неуверенной, робкой, но уже восхищенной вами улыбкой и молила вашей любви. Если вы откажите, ей здесь будет невыносимо холодно и плохо. И обещала - свою. И отказать ей было бы так жестоко с вашей стороны, И когда она снимала оранжевую с капюшоном дубленку, то оставшиеся на ней обтягивающие юбочка и блузка только подчеркивали совершенно открытую для вас ее хрупкую и стройную наготу.

* * *


В действительности эта только что окончившая институт и приступившая к работе в программе “12 шагов” очень молодая психолог пришла ко мне не за моей любовью, а на специализацию.

Кокетничает она потому, что не знает, что я есть, что я мужчина и что она для мужчин привлекательна, а не безразлична. Это - “не ее проблема”. Да и не она это, а ее “тело”.

У нее была своя задача. И она решала свою задачу со мной (как и с вами), будто меня (как и вас) здесь и не было.

Она никогда не замечала своего отца как человека и ничего не знает ни о существовании мужчин с нашими мужскими интересами, ни о своей женственности, ни о том, что, бессознательно приставая к нам, невольно согревается провоцируемым ею мужским влечением, что просит нашего волнения как эмоциональной поддержки и допинга.

Если она так же, не замечая ни их в качестве мужчин и женщин, ни себя, существует в группе “наркозависимых”, то такое бесконтрольно агрессивное женское поведение непрофессионально, так как опасно и для ее клиентов и для нее.

Администрация фирмы, видимо, затем и прислала ее -молодого специалиста, чтобы в моем кабинете она заметила саму себя. Присвоила собственные импульсы, влечения, чувства - свое тело, свои недемонстративные эмоциональные проявления - собственную жизнь. За это они и платят.

* * *


В кабинете девушка оказалось будто бы очень деловитой. Будто бы очень уверенной, что знает, чего ей надо, и очень наглядно игнорирующей все постороннее. Она будто бы очень и настолько была готова к учебе, что даже не заметила ни куда пришла, ни к кому.

Она вела себя будто бы очень неуязвимой, и очень сосредоточенно подглядывающей за всеми (где наши “уязвимые места”? в чем секрет каждого?). При этом боялась подглядывания за собой. Была настороженной, и всегда готовой к отпору без малейшего сострадания.

Психолог, она будто бы очень хотела быть всем полезной. Но из опаски, что ее заденут, оставалась совершенно равнодушной. И от страха казалась высокомерной и недоступной.

Ученица, она очень боялась ошибиться и, отчасти поэтому, ни в чем не участвовала по сути. И не делала ничего содержательного.

Она будто бы достаточно быстро соображала. Но так мучительно долго обдумывала ответ на любой вопрос, что, казалось, искала не свое решение, а подвох или ответ, правильный, по ее мнению, с моей точки зрения.

Будто бы очень неплохо подкованная теоретически, девушка будто совершенно не знала реально происходящего здесь и теперь, не ведала реальности вообще.

Отвлеченная собственными, непременно очень важными, мыслями, она, как я уже говорил, совсем не замечала своего тела. Так что оно (тело со всей его жизнью) оставалось захватывающе свободным. У окружающих поэ