Book: Бог и мозг: Научное объяснение Бога, религиозности и духовности



Бог и мозг: Научное объяснение Бога, религиозности и духовности

Мэтью Альпер

Бог и мозг: Научное объяснение Бога, религиозности и духовности

Купить книгу "Бог и мозг: Научное объяснение Бога, религиозности и духовности" Альпер Мэтью

Превосходное чтение».

Эдвард О. Уилсон, лауреат Пулитцеровской премии

«Я с огромным удовольствием ознакомился с отчетом о Вашем духовном путешествии… Мне часто думается, что если, несмотря ни на что, высший судия Бог и рай все-таки существуют, то когда отворятся жемчужные врата, тех, кто имел смелость мыслить и жить своим умом, с почетом проведут в эти врата, украсят венками и удостоят личной аудиенции».

Эдвард О. Уилсон, дважды лауреат Пулитцеровской премии

«Впечатляющее собрание сведений и идей… точное и вместе с тем вдумчивое».

Э. Фуллер Тори, психиатр

«Эта книга должна быть у каждого из шести с лишним миллиардов жителей Земли. Трактат Альпера следовало бы поместить рядом со Священными Писаниями во всех библиотеках, книжных магазинах и жилищах мира. Мэтью Альпер — новый Галилей… Он толково и четко дает определение тому, что все мы и без того знаем, но опасаемся заявить об этом во всеуслышание. Тайное становится явным».

Джон Скоггинс, доктор философии

«Яркий манифест… Что касается специфической области применения дисциплины, о которой идет речь, я не видел ничего сравнимого с яростью этой книги — вероятно, этим и объясняется то, что она породила подобие культа».

Salon.com

«Эта книга необходима каждому, кто стремится к научному пониманию духовной природы человека. Мэтью Альпер проводит читателя по лабиринту интригующих вопросов, а затем предлагает бесспорно четкие ответы, благодаря которым наша объективная реальность становится понятнее».

Елена Русин, доктор медицины и философии, Gray Laboratory, Гарвардская школа медицины

«Ваша книга — сенсация. Ваш текст точен и внятен, выводы дерзки и виртуозны».

Уильям Райт, автор «Такими уродились: гены, поведение, индивидуальность» (Born That Way: Genes, Behavior, Personality)

«Динамичное… живое… увлекательное и провокационное знакомство с гипотезами, касающимися нейронного базиса духовности».

Журнал Free Inquiry

«Спасибо, что придали смысл моим давним догадкам и ощущениям. Теперь в моей жизни прибавилось умиротворенности и позитива. Надеюсь, свеча, которую вы зажгли в непроглядном мраке, засияет ярко, как солнце».

Джон Эмерсон, доктор философии

«Лучшее в этой сфере… блестяще».

Ноэ Замел, доктор медицины, член общества Королевского медицинского колледжа Канады

«Мистер Альпер опубликовал на редкость хорошо написанный и всеобъемлющий анализ физиологической основы религиозности… сравнимый с «Будущим одной иллюзии» Фрейда по вкладу, внесенному в достижение зрелости человеческим разумом. Я воспользовался этой книгой в процессе преподавания курса социологии религии и добился заметных успехов».

Уильям Дюзенберри, доктор философии

«Я высоко оцениваю эту книгу как удачное обобщение и подведение итогов работы, уже проделанной в данной сфере».

Эндрю Ньюберг, доктор медицины, доктор философии

«Мэтью Альпер требует пристального внимания. Он не только превосходит интеллектом большинство знакомых мне соискателей докторской степени, но и демонстрирует этот интеллект и отстаивает свое мировоззрение гораздо убедительнее, чем многие мои аспиранты. Поэтому я решительно встаю на защиту этого незаурядного автора-дебютанта, который одной тонкой книжкой разделался с многовековыми религиозными убеждениями и заменил их четкими и лаконичными представлениями о духовности, спорить с которыми невозможно. Мозг — тайна.

В нашем мозге заложены природные механизмы выживания, в которых Бог — не что иное, как защитная линза, сквозь которую человечество «запрограммировано» воспринимать мир. Мэтью Альпер лихо сдернул эту линзу, раздавил ее каблуком, и теперь, пока мы щуримся от слепящего света, он смело смотрит на открытую им научную истину в чистом виде. Книга поначалу воспринимается как смело брошенный вызов, но, если отнестись к ее идеям непредвзято, не остается ничего другого, кроме как последовать за ее доводами к логическим выводам. Но этот дерзновенный философ не только отнимает у нас верные, хоть и громоздкие, костыли: он достаточно добродушен, чтобы старательно разжевывать для нас новый позитивный подход к нашему существованию».

Ребекка Моррис, главный редактор Cardozo Law Journal

Предисловие к русскому изданию

«Велика истина и сильнее всего».

Вторая книга Ездры 4:41

Уважаемый читатель,

Вы, несомненно, заметите, что первая же цитата в прологе, которым я открываю свою книгу, принадлежит русскому философу Николаю Бердяеву. Помимо того, что я большой поклонник насыщенной событиями истории русской мысли, по деду с отцовской стороны и по бабушке с материнской я тоже отчасти русский. Само собой разумеется, что возможность познакомить с моей работой русскоязычных читателей — высокая честь для меня.

Помимо очевидных причин есть еще одна, по которой я признателен за этот перевод. На протяжении почти целого века, с тех пор как коммунистический режим вытеснил прежний, монархический, традиционные религии в России находились под запретом и заменялись атеистическим мировоззрением, в той или иной степени навязанным российскому народу. Преступлением считалась вера в то, что святыней может быть что-то, кроме коммунистической партии. Однако российская атеистическая доктрина насаждалась силой. Она не имела никакого отношения к личному мировоззрению, сложившемуся на основе вдумчивого самоанализа и логически последовательного выбора. Эта идеология была введена принудительно.

Именно по этой причине теперь, когда россияне получили возможность самостоятельно выбирать, во что верить, я рад предложить им первую научную интерпретацию человеческой духовности. Благодаря новым научным исследованиям в области нейрологии, генетики, антропологии и этноботаники мы теперь можем позволить себе принять доктрину неверия по веской причине — не просто потому, что нам так велели или так полагается, а потому, что она подкреплена научными доказательствами. К атеизму никого не следует принуждать, незачем принимать его на веру только потому, что он привычен и популярен. Атеизм — отдельное целостное мировоззрение, принимать которое надлежит лишь после всестороннего анализа и придирчивого изучения, убедившись, что полученная парадигма действительно рациональна. Надеюсь, в ходе работы над книгой мне удалось способствовать формированию такой парадигмы.

Независимо от того, решит читатель в конце концов принять или отвергнуть новый атеизм, готовность рассмотреть доводы в его пользу и знакомство с моей точкой зрения никому не повредят.

Мэтью Альпер

От автора

Я хочу поблагодарить моих родителей, Джоан и Джуда, и сестру Элизабет за неустанную поддержку, доктора Э. Фуллера Тори и доктора Артура Рифкина за внесение поправок, Тоню Бикертон-Уотсон за ее бесценное время, Джона Стерна, Арта Белла, Лайзу Лайон, Эдварда О. Уилсона, Хелену Шварц, Сюзан Рабинер, Шерри Фрезир и Лайзу Вашер из McNaughton&Gunn, Арнольда Сэдвина, Уильяма Райта, Джо Фрида, Ребекку Моррис, Альберта Фернандеса, Брэндона Куэста, Лори Вуд, Даниэллу Монтичелло, Доминик Ракка, Гиллеля Блэка, Тару ВанТиммерен, Мэтта Даймонда, Меган Демпстер, Дженин Мерфи, а также бесчисленное множество других людей, которые помогали мне на всем протяжении работы.

Пролог

«Человек находится в мире или выброшен в мир. И он стоит перед миром, как перед загадкой, требующей разрешения».

Николай Бердяев

«Я хочу знать мысли Бога, остальное — частности».

Альберт Эйнштейн

I

Знание — сила, именно способность человека как вида мыслить, то есть приобретать знания методом дедукции, обеспечила ему титул самого могущественного существа на Земле. Мы мыслим, потому что вынуждены делать это. От мышления зависит наше выживание, поскольку каждая новая порция информации, приобретенная нами как индивидами или как представителями вида, дает нам больше возможностей подчинить себе наш мир, следовательно, выжить.

Помимо этой практической необходимости накапливать информацию, наш вид стремится к знаниям в надежде обрести благодаря им ощущение смысла и цели. В этом отношении наш вид уникален: от всех прочих он отличается еще и тем, что наряду с более насущными жизненными потребностями обладает и потребностями, которые можно назвать «духовными». Так же, как наше тело жаждет пищи, мы жаждем понять свое предназначение в мире, постичь смысл нашего существования.

Поэтому на протяжении веков представители нашего вида стремились получать информацию не только для того, чтобы подчинять себе наш мир и управлять им, но и чтобы понять наше место в нем. Мы тянулись к знаниям в надежде, что каждое новое открытие внесет свой вклад в разгадку некой космической головоломки, которая, будучи когда-нибудь сложенной, наконец позволит нам со всей определенностью понять, почему мы находимся здесь.

Под эгидой науки человечество изо дня в день разгадывает тайны вселенной, полагая, что каждое новое открытие — это еще один найденный элемент наивысшей головоломки. Во всем, от мельчайших частиц материи до самых дальних пространств космоса, наше невежество неуклонно вытесняется пониманием.

Бог — это загадка, которая дразнит нас, неясно вырисовываясь над естественными науками

Но при всех накопленных нами знаниях одна деталь головоломки неизменно ускользает от нас, и эта загадка, которая дразнит нас, неясно вырисовываясь над естественными науками, — проблема Бога. Именно она в большей степени, чем любая другая, выглядит высшим испытанием для человечества, той самой задачей, решение которой, если оно когда-нибудь вообще будет найдено, скорее всего подарит нам ту самую определенность, общую картину, с мучительной настойчивостью искомую нами. Ведь в основании проблемы существования Бога может скрываться решение проблемы существования человека.

II

Однако прежде чем завести разговор о проблеме Бога, следует, как учил Сократ, определиться с терминами. Кого или что мы имеем в виду, говоря о Боге? Греческих богов, египетских, скандинавских, богов йоруба или ацтеков, Будду, Яхве, Брахму, Кришну, Иисуса, Амона-Ра, Аллаха? Как можно обращаться к вопросу существования Бога, если само это слово люди понимают настолько по-разному?

Какими бы единственными в своем роде ни казались по отдельности разнообразные боги, которым поклоняются люди, у этих богов тем не менее есть явно выраженное сходство. Следовательно, лишив это многообразие богов самых экзотических атрибутов и рассматривая лишь фундаментальные, общие для всех черты, мы, возможно, получим некую сущность, которую сможем назвать «универсальным Богом».

Но что это за универсальные черты и свойства? Каков «универсальный Бог»? Каким образом можно дать ему определение? Человеческое воображение породило великое множество богов, и в каждой культуре богов воспринимали в первую очередь как сущности, которые мы именуем «духовными». Этому факту соответствует еще один: со времен зарождения человечества каждая мировая культура независимо от степени ее изолированности придерживалась дуалистичных представлений о реальности. Иными словами, любая человеческая культура воспринимала действительность состоящей из двух отдельных субстанций или сфер — физической и духовной.

Согласно этому всеобщему восприятию объекты, принадлежащие к физической сфере, осязаемы, телесны, могут быть оценены эмпирически, то есть их можно увидеть, услышать, пощупать, попробовать на вкус и понюхать. Объекты, существующие как часть этой сферы, подчиняются физическому воздействию преображения, смерти, распада, следовательно, воспринимаются как пребывающие в состоянии постоянного движения, мимолетные, бренные.

В то же время во всех культурах бытует вера в некую форму духовной реальности. Поскольку эта сфера превосходит физическую, все, что образовано духом, неподвластно законам физической природы и силам изменения, смерти, распада. Следовательно, то, что принадлежит к духовной сфере, воспринимается как неуничтожимое, неизменное и вечное.

Вера в существование духовной реальности встречается во всех культурах

Поскольку во всех культурах боги воспринимались как воплощение духовного, можно сказать, что универсальный Бог представляет собой духовную квинтэссенцию. Значит, если все духовное неуничтожимо, неизменно и вечно, то и универсальный Бог как квинтэссенция духовного должен обладать всеми этими свойствами.

До универсального Бога не было ничего. Согласно кросскультурным представлениям он[1] является первопричиной всего сущего, творцом, сотворившим самого себя. Нескончаемая вереница форм материи — от атомов и планет до разнообразных форм жизни — лишь некоторые из многочисленных способов, которыми универсальный Бог предпочитает являть себя. Поскольку универсальный Бог проникает повсюду, он и вездесущ, и всеведущ.

Универсальный Бог — это олицетворение жизни во всем ее совершенстве, верховная сущность и абсолют. Как сказал Еврипид, «если Бог истинный, то он совершенный, у него нет недостатков». Все, что не удовлетворяет этому условию, даже если речь идет о малейших уступках, неизбежно указывает на нечто иное, нежели Бог, нечто менее значительное, чем он. В этом вопросе не может быть промежуточных величин и полутонов. Либо Бог существует как определяющая сила во вселенной, либо его нет вообще.

III

Но с какой стати я должен задумываться о столь возвышенных вопросах? Что дает лично мне проблема существования Бога? Предположим на минуту, что Бог все-таки существует. Как это может отразиться на мне лично?

Если, согласно моему рабочему определению, все в мире существует как продолжение Бога, тогда это относится и к моему существованию. Значит, если я существую как продолжение Бога, а Бога принято относить к духовной сфере, то и меня следует отнести к ней — по крайней мере, отчасти. Я тоже должен обладать некой частицей бесконечного и вечного. Следовательно, если Бог существует, тогда гораздо вероятнее то, что и я бессмертен, навечно избавлен от угрозы неминуемой смерти и небытия.

Далее, если Бог есть, то моя жизнь преисполнена смысла. Если Бог существует, тогда его воля и его законы как воля и законы абсолюта должны представлять собой абсолютную истину. Значит, моя жизненная задача — понять законы Бога, чтобы успешнее жить в соответствии с ними. Более того, будучи продолжением Бога, я научусь понимать свое «истинное» Я, только научившись понимать Бога. Таким образом, неотъемлемой целью моей жизни становится обретение знаний о природе моего творца и постижение этой природы. Благодаря Богу меня можно воспринимать с точки зрения смысла.

А если Бога нет? Тогда я уже не являюсь продолжением некой трансцендентальной силы или сущности, уже не принадлежу ни к какой возвышенной духовной сфере, не содержу частицу бесконечного или вечного. Словом, если Бога нет, то я смертен. А если я смертен, то смерть — однозначный финал моего существования. А немногочисленные и мимолетные годы жизни станут единственными, какие я узнаю. Когда же они пройдут — «истлевай, огарок!». Личность, которую «я» называю «мной» как итог моего сознательного опыта, исчезнет навсегда. Без Бога нет и трансцендентальной сферы. И я брошен на произвол бездушных сил холодно-бесстрастной механистической вселенной, я заменимый винтик в бездушной машине — сегодня здесь, завтра уже нет, и это случайное событие в непостоянной вселенной по значимости сравнимо с частицей космической пыли. Следовательно, в отсутствие Бога жизнь не имеет ни цели, ни смысла.

Если Бога нет, то что это означает для человека?

Более того: без Бога нет и абсолютов. Все наши так называемые «вечные законы» и «высшие истины» потеряют всякую ценность, превратятся в конструкции, столь же несовершенные и ущербные, как люди, придумавшие их. Добро и зло станут относительными понятиями, лишенными какого бы то ни было истинного или абсолютного смысла. В отсутствие Бога вселенная лишится абсолютного нравственного порядка. Мы станем экзистенциальными сиротами, утратим цель и смысл, навсегда затеряемся в безграничном и бессмысленном вакууме.

Итак, или Бог существует и я бессмертен, или Бога нет, и значит, данное краткое и бесцельное пребывание на Земле — все, что мне предстоит познать. С Богом все спасено. Без него все потеряно, в том числе надежда. Между его существованием и несуществованием нет полутонов. Нет никаких промежуточных стадий. Ничто не занимает положения между бесконечным и конечным, между вечным и преходящим, между высшей целью и бесцельностью, между бессмертием и смертью. Следовательно, когда человек оказывается в этом мире и обращается к нему, вопрос существования Бога требует ответа в большей мере, нежели любой другой.



С того самого момента, когда лет в пятнадцать, в том возрасте, который Вордсворт назвал «дарующим философский склад ума», ко мне впервые пришли эти озадачивающие мысли, я понимал, что первоочередным стремлением моей жизни будет обретение четких и определенных представлений о Боге, если такая цель вообще достижима. Существует Бог или нет? В любом случае что мне остается? Разве это не в буквальном смысле слова вопрос жизни и смерти — точнее, вечной жизни или вечной смерти? Что может беспокоить меня больше собственной смертности? Если я и могу утверждать, что уверен хоть в чем-то, то лишь в том, что когда-нибудь я умру. И тогда вопрос звучит так: что ознаменует смерть — безусловный финал моего существования или новое начало?

В тот период моей жизни от меня ждали важных решений, касающихся выбора карьеры. Но разве мог я сосредоточиться на таких мелочах, если без ответа оставался вопрос о моей смертности? Разве мог считать оправданным интерес к завтрашнему дню и пренебрежение более насущным вопросом — какое положение я занимаю по отношению к вечности?

И еще: если Бога принято считать всеблагим и всесильным, почему же в мире столько боли и страданий? Почему всемогущий Бог позволяет горестям и несправедливости господствовать в его владениях? Зачем он сотворил нас такими уязвимыми, настолько смертными? Постепенно я обнаружил: трудно верить в Бога, который и милосерден, и всемогущ. Невольно создавалось впечатление, что Бог, если таковой существует, либо всеблаг, но недостаточно силен, либо, что еще тревожнее, всемогущ, но недостаточно добр и милосерден.

В отсутствие ответов на столь серьезные вопросы будущее представлялось мне метафизической кирпичной стеной. Вселенная начинала приобретать масштабы невообразимой пустоты, и мне уже казалось, что она в конце концов поглотит меня, если не будет заполнена знанием о существовании Бога. Мне требовались ответы. Я должен был знать, полон этот мир чудес и волшебства или нет. Я хотел понять, сумею ли найти хоть какие-нибудь осязаемые и достоверные данные, способные раз и навсегда либо подтвердить, либо опровергнуть то, что Бог существует.

И я, подобно рыцарям короля Артура в поисках Святого Грааля, попрощался с привычным миром и в одиночку направился в чащу экзистенциального леса в поисках ответа на высший вопрос: существует ли Бог? Я потратил немало лет, блуждая в дебрях, которые казались непроходимыми, не раз падал духом и отчаивался, думая, что так и умру, даже не приблизившись к разгадке.

Но наконец я вернулся — нет, не с пустыми руками, а с ответами, которые мне кажутся убедительными.

Книга 1. Научный метод и поиски Бога

«Во всем сомневаться; никогда не отступать перед трудностями, какими бы они ни были; не принимать на веру ни одно учение ни от себя, ни от других людей, не подвергнув его прежде тщательной проверке с помощью обличающей критики; не допускать ни ошибочных выводов, ни отсутствия связности; не оставлять без внимания запутанных мыслей, и самое главное — настаивать, чтобы значение каждого слова понималось четко и точно, прежде чем это слово будет употреблено, как и смысл утверждения — прежде, чем оно будет выдвинуто: вот чему нас учат диалектики древности».

Джон Стюарт Милль

«Неизученная жизнь не стоит того, чтобы прожить ее».

Сократ

«Согласно учению о случайности следует озаботиться поисками истины, ибо кто умер, не поклоняясь Истинной Причине, тот погиб».

Блез Паскаль

1. Побивание Бога камнями, или Как связаны материя и дух

«Алиса и Синяя Гусеница долго смотрели друг на друга, не говоря ни слова. Наконец Гусеница вынула кальян изо рта и медленно, словно в полусне, заговорила:

– Ты… кто… такая? — спросила Синяя Гусеница.

– Сейчас, право, не знаю, сударыня, — отвечала Алиса робко. — Я знаю, кем я была сегодня утром, когда проснулась, но с тех пор я уже несколько раз менялась»[2]

Льюис Кэрролл

К тому времени как мне исполнился двадцать один год, на своем пути к познанию Бога я уже успел сделать несколько неожиданных поворотов. Я изучал множество религий мира, но в итоге пестрая палитра изъянов и противоречий в их логике только раздосадовала меня. Я исследовал различные паранормальные явления, но столкнулся лишь с чередой безосновательных притязаний и примеров мошенничества. Я экспериментировал с изменяющими сознание свойствами психоделиков и трансцендентальной медитации, но приобрел лишь некоторый опыт искаженного восприятия и никак не приблизился к приобретению достоверных знаний о какой-либо духовной реальности или о Боге. По сути дела, если эти средства и оказали какой-либо эффект, то скорее отдалили меня от цели. Мое знакомство с ЛСД закончилось «бэд трипом» — кризисом с галлюцинациями, который повлек за собой острую клиническую депрессию, отягощенную диссоциативным, деперсонализационным и тревожным расстройствами. Полтора года мое положение было плачевным, пока наконец медикаментозное лечение не вернуло меня в прежнее, относительно здоровое, состояние.

Хоть и слишком дорогой ценой, но я все же сумел извлечь из этого в остальном крайне негативного опыта некоторую чрезвычайно ценную информацию, касающуюся природы моей предположительно бессмертной человеческой души.

Согласно различным вероучениям (религиям), с которыми я сталкивался до сих пор, душа человека считается имеющей духовную природу, чем-то постоянным и непреходящим, неизменным и вечным. Я неоднократно слышал, что после смерти, когда исчезнет мое физическое тело, мое «я» — совокупность моего осознанного опыта, сущность моих мыслей и чувств, все то, что составляет мою душу и дух, — сохранится в вечности. Однако предстоящие изменения моего осознанного «я» казались мне настолько разительными, что убеждали в том, что неизменной или вечной сущности во мне нет.

За полтора года я дважды претерпел полную метаморфозу своего так называемого вечного «я». Сначала под воздействием психоделических веществ мое осознанное «я» преобразилось в нечто иное, чем было прежде. Затем, через полтора года, мое изначальное «я» было восстановлено — на этот раз с помощью препарата, известного под названием ингибитора моноаминоксидазы (ИМАО). Но мне казалось, что сознание принято считать неразрывно связанным с духом, вечным, не подверженным влиянию физической природы. Если все перечисленное верно, тогда как же мой осознанный опыт изменился, причем дважды, при употреблении внутрь физических веществ? Каким образом некая комбинация молекул, материя в чистом виде, способна оказывать влияние на якобы возвышенное сознание, предположительно олицетворяющее мою неизменную, трансцендентальную душу? Поверить, будто материя может влиять на чей-то дух, а через него — на душу, — все равно что уверовать, будто бы можно швырять камнями в Бога. Если дух или душа действительно существуют, им полагается быть неуязвимыми для материального воздействия.

Тот факт, что мое осознанное «я», моя предположительно бессмертная душа, подверглась воздействию химических (материальных) веществ, убедил меня в том, что сознание человека должно быть материальным объектом, подчиненным строго материальным процессам. Если это правда, тогда для достижения углубленного понимания природы сознания — того, что я прежде считал составляющей души, — понадобится изучение естественных наук.

Считать, что материя может влиять на чей-то дух, а через него — на душу, — все равно что представлять, что можно швырять камнями в Бога

К естественным наукам я всегда питал глубочайшее уважение. На меня производила впечатление их способность давать разумное объяснение большинству явлений, а также содействовать разработке орудий и технологий, благодаря которым упростилось многое в нашей жизни. Если в прошлом я восхищался науками, то теперь я боготворю их. Наука спасла мне жизнь. Я в долгу перед ней. Бог не спас меня. Я не спас сам себя. А наука, орудие разума, — спасла. Я стал для самого себя наглядным свидетельством эффективности науки. И теперь верю в науку так же, как многие верят в божество или в религию. Просто она оказалась парадигмой, которая дала достоверные результаты. Это не значит, что раньше я не верил в науку. К примеру, можно сказать, что всякий раз, щелкая выключателем, я верил в то, что вспыхнет свет. Разница в том, что если раньше я принимал свою веру как должное, то теперь утвердился в ней.

На мой взгляд, наука справилась с загадкой человеческой души. Наука доказала, что может представить химические формулы, чтобы оперировать с их помощью чьими-либо познаниями, эмоциями и представлениями почти любым способом, который только будет признан уместным. Методами электрической или химической стимуляции отдельных участков мозга наука в состоянии сделать обладателя этого мозга пассивным или агрессивным, безмятежным или одержимым, радостным или грустным. В сущности, наука в силах управлять когнитивными и эмоциональными состояниями человека, а также менять их, словно дергая за ниточки марионетку.

В итоге теперь я убежден, что разум, который прежде я считал частью своей трансцендентальной души, на самом деле представляет собой деятельность моего физического органа, мозга. Нет никакой души. Нет таинственного духа в этой машине. Мои мысли, то есть человеческое сознание, — не проявление некой неземной силы или воли, а скорее следствие синаптической передачи, электрических и химических сигналов, зафиксированных повсюду в мозге, порождающих во мне мириады ощущений, представлений, эмоций, знаний, то есть нейромеханика в чистом виде. Значит, насколько я сейчас могу судить, загадка человеческой души разрешена. На этом основании впредь я намерен толковать источники восприятия, ощущений, эмоций и когнитивной деятельности строго с нейрофизиологической, то есть научной, точки зрения.

Наука может представить химические формулы и средства, с помощью которых можно управлять чьими-либо познаниями, эмоциями и представлениями почти любым способом, который только будет признан уместным

Несмотря на всю мою уверенность в том, что трансцендентальной души не существует, меня по-прежнему беспокоила более важная проблема существования Бога. Поскольку Бога принято считать олицетворением всего духовного, только когда я получу сколько-нибудь разумное объяснение, разрешающее проблему его существования, тогда и смогу быть абсолютно уверенным в том, что никакой трансцендентальной или духовной реальности нет. А пока существование Бога остается возможным, есть также вероятность и наличия у меня трансцендентальной души. Следовательно, прежде чем прийти к окончательному выводу, мне необходимо разрешить более важную и всеобъемлющую проблему Бога.

Поскольку естественные науки помогли мне рационально объяснить основополагающую природу сознания, я задумался: нельзя ли применить то же орудие разума к разрешению непреходящей проблемы Бога? Может быть, естественные науки помогут расколоть и этот орешек? Приближения к этой цели пока не наблюдается. Ни биологи, ни астрофизики, ни квантовые физики до сих пор не выдвинули ничего похожего на научное объяснение Бога. Но почему? Неужели Бог действительно существует лишь вне пределов нашей досягаемости, непостижимый для человека? Или естественно-научное решение все-таки есть, только его пока еще никто не открыл?

Твердо уверовав в научные методы, я считал, что разумное объяснение должно находиться для всего на свете. Как научный идеалист я склонялся к убеждению, что для нас нет ничего недосягаемого. Всему, что можно вообразить себе, можно найти и объяснение.

Так я определился с выбором направления. Я стану ученым. Соберу все научные знания, какие только смогу, а когда справлюсь с этим этапом работы, когда ознакомлюсь со всевозможными науками, тогда и получу полное право возобновить свой поиск знаний о Боге.

Но постойте! А если выяснится, что наука — всего-навсего еще одна форма психологического внушения, новая религия для нового мира? Да, плоды науки помогли мне выбраться из депрессии, а вдруг меня исцелила просто моя вера в науку, вдруг излечение стало результатом какого-нибудь особенного эффекта плацебо и внушает не больше доверия, чем избавление от болезней религиозным целителем? Что, если наука опирается на истину ровно в той же мере, как и восхваляющие себя символы веры, с которыми я сталкивался до сих пор? Может, ученые — просто-напросто первосвященники новой веры, в которой обращаются не к богам, а к столь же непостижимым и неуловимым элементарным частицам? Возможно, наука — еще одна хитроумная парадигма, новая мифология для современной эпохи. А может, и нет. Наука вполне может оказаться действенным орудием, с помощью которого люди обретут более отчетливое и определенное представление об основополагающей природе реальности. Так во что же мне верить? Как доказать, что научные факты хоть сколько-нибудь достовернее религиозных? Пришло время определиться с терминами, исследовать самого исследователя. Прежде чем слепо доверять научному процессу, прежде чем посвятить всю свою жизнь поискам научных объяснений Бога, необходимо изучить природу моей новообретенной веры и задаться вопросами: «Что такое наука? Как она действует?»

2. Что такое наука, или Обоснование научного объяснения Бога

«Наука — это попытка привести хаотическое многообразие нашего чувственного опыта в соответствие с некоторой единой системой мышления».

Альберт Эйнштейн

«Не существует абсолютной определенности, но существует достаточная уверенность для человеческой жизни».

Джон Стюарт Милль

Для того чтобы обосновать поиски научного объяснения Бога, сначала следует предпринять исследование природы самой науки. Вот что мне удалось обнаружить.

Что такое наука? Поскольку это весьма обширный вопрос, я приложу все старания, чтобы изложить ответ на него в максимально содержательных терминах. Но прежде чем начать, отмечу: как бы мы ни верили в науку, надо сознавать, что она никогда не будет ничем иным, кроме как еще одной системой убеждений, еще одним способом толкования реальности, который может выбрать для себя человек. Я заявляю об этом не от недостатка убежденности, а лишь потому, что даже наука не в состоянии давать гарантии с абсолютной определенностью. Этого не может никто и ничто! Кто, к примеру, способен с полной уверенностью заявить, что его опыт — нечто отличное от иллюзии или грезы? Как было написано более двух тысячелетий назад, «однажды я, Чжуан Чжоу, увидел себя во сне бабочкой — счастливой бабочкой, которая порхала среди цветков в свое удовольствие и вовсе не знала, что она — Чжуан Чжоу. Внезапно я проснулся и увидел, что я — Чжуан Чжоу. И я не знал, то ли я Чжуан Чжоу, которому приснилось, что он — бабочка, то ли бабочка, которой приснилось, что она — Чжуан Чжоу»[3]. Никакой определенности нет! Неудивительно, что один из мудрейших жителей Земли, Сократ, руководствовался принципом, согласно которому знал лишь одно — что он ничего не знал.

Тем не менее, сделав эту необходимую оговорку, предположим на минуту, что опыт, который мы называем жизнью, — не сон. Допустим, что мы действительно существуем, и то, что мы представляем себе, а также наш опыт, — преимущественно «реальность». Но несмотря на это обладание абсолютными знаниями о чем-либо все равно остается для нас невозможным. Сейчас я поясню.

Мы, люди, можем судить о действительности только благодаря информации, которую мы получаем с помощью своих физических органов чувств. С помощью глаз мы впитываем фотоны света, то есть видим мир. С помощью ушей мы ощущаем вибрации, то есть слышим их. Благодаря нервным окончаниям на поверхности нашей кожи мы ощущаем разницу в давлении и температуре, то есть познаем мир на ощупь. Нос и язык помогают нам поглощать химические вещества, так мы обоняем их и пробуем на вкус. Прежде чем мы приобретем знания о нашем мире, вся информация о нем должна пройти через эти физические органы чувств. Следовательно, наши органы чувств играют критическую роль в определении способа, которым мы воспринимаем действительность. Поскольку каждый вид живых существ располагает собственным уникальным набором органов чувств, все они должны воспринимать и, следовательно, интерпретировать действительность со своей собственной уникальной и относительной точки зрения.

К примеру, у самых обычных домашних мух механизм восприятия света отличается от нашего: они обладают иным набором органов, которые мы называем глазами. Поскольку мухи воспринимают мир не так, как мы, то должны интерпретировать его тоже по-другому. Как муха видит мир в своей мушиной перспективе, так и мы видим мир в своей перспективе, человеческой. Если муха располагает своими мушиными знаниями, то человек — человеческими. И точно так же, как у мухи нет других знаний, кроме мушиных, у человека могут быть только человеческие знания, и никаких других. Значит, остается признать, что наша интерпретация действительности ничем не «лучше» и не «реальнее», чем интерпретация мухи. Просто они разные.



Более того, наши представления о реальности определяет не только способ, которым наши физические органы чувств получают информацию: не менее важен и способ обработки этой информации нашим мозгом. К примеру, что означают наши слова о том, что мы «видим» яблоко? Сначала фотоны света, отраженные яблоком, уловила сетчатка наших глаз, затем эта информация преобразовалась в электрические сигналы, в дальнейшем обработанные нашим мозгом. Следовательно, все, что мы воспринимаем как «реальность» — не что иное, как электрические сигналы, истолкованные нашим внутренним органом, мозгом. Когда мы едим яблоко, то «чувствуем» его текстуру, «обоняем» его запах, «ощущаем» его вкус. Только после того, как мы объединим все эти чувственные ощущения, наш опыт преобразуется в связное представление о яблоке как едином целом. Без внутреннего процессора, согласующего мешанину чувственных ощущений, которые мы получаем постоянно, мы вряд ли смогли бы разобраться в собственном опыте.

Каждая отдельно взятая особь любого вида интерпретирует действительность в соответствии с собственной уникальной точкой зрения

У более примитивных организмов этот внутренний процессор представляет собой единственный проводящий путь нервной системы. В процессе эволюции этот путь развился, стал сложной нервной сетью, сходящейся к центральному нервному узлу — ганглию. Более сложную разновидность такого ганглия мы называем мозгом. Наш человеческий мозг представляет собой процессор, устроенный хитроумнее всех. Поскольку каждый организм обладает собственным уникальным механизмом обработки информации, своей центральной нервной системой и мозгом, каждый организм интерпретирует действительность со своей уникальной и относительной точки зрения.

Более того, действительность интерпретируют в соответствии с собственной уникальной точкой зрения не только разные виды живых существ, но и каждая отдельно взятая особь любого вида. Каждая особь, принадлежащая к нашему виду, наделена собственным уникальным сочетанием органов чувств, своей комбинацией ушей, глаз, носа, рта и кожи. Другими словами, нет двух людей, имеющих совершенно одинаковые наборы чувствительных нервных окончаний. К примеру, поскольку механическое устройство моих глаз слегка отличается от устройства глаз моего соседа, я буду воспринимать цвета несколько иначе, чем он. Можно привести и другой, более выраженный пример: человек с поврежденными колбочками глаза, совершенно не различающий цветов, будет воспринимать как бесцветный или серый цвет, который я вижу как ярко-красный. Поскольку каждый индивид воспринимает мир со своей уникальной точки зрения, каждый из нас придерживается собственной уникальной интерпретации действительности.

Различаются не только органы чувств, но и «процессоры» особей, или их мозг. В мире не найти двух человек, обладающих абсолютно одинаковыми глазами, точно так же нет и двоих обладателей абсолютно одинакового мозга. Следовательно, каждый человек не только получает чувственную информацию по-своему: он по-своему обрабатывает ее, а значит, толкует всем известные данные на свой лад.

Помимо всех этих факторов следует также учесть то, что у людей разнится и набор жизненных впечатлений. Поскольку от них зависит когнитивное развитие индивида, то эти жизненные впечатления также влияют на выбранный им способ истолкования действительности.

Итак, способ, которым представители разных видов (а также особи одного и того же вида) интерпретируют реальность, обусловлен тремя переменными, а именно: физической природой органов чувств, физической природой «процессора» (мозга) и содержанием жизненного опыта.

Помня об этих трех переменных, представим себе, что две амебы, две домашних мухи, два шимпанзе и два человека видят один и тот же восход солнца. Так как все эти существа воспринимают световую энергию солнечного излучения, а затем обрабатывают полученную информацию своим уникальным способом, кто в состоянии определить, чей опыт наиболее достоверен или «реален»? Какой организм осмелится утверждать, что видит «настоящий» восход? Кто отважится заявить, что впечатление, которое произвел на него алый оттенок восходящего солнца, наиболее истинное? «Красный» — введенное человеком понятие, не имеющее никакого отношения ни к реальной физической вселенной, ни к реальности других видов живых существ. Хотя мы можем воспринять восход красным, сам по себе восход таковым не является. Просто таким образом среднестатистический представитель нашего вида воспринимает световые волны конкретной длины (600 нанометров), попадающие к нему на сетчатку глаза. В сущности, нам следует признать, что мы способны постигать реальность лишь в той мере, в какой нам позволяют делать это наши биологические особенности.

Поскольку каждый из нас воспринимает мир со своей уникальной, следовательно, субъективной и относительной, точки зрения, все знания должны быть тоже относительными. Говоря словами Иммануила Канта, невозможно познать «вещи в себе» — разве что «вещи, какими мы их воспринимаем». Значит, мы ни в чем не можем быть абсолютно уверенными. Наша уверенность в своих познаниях может быть только относительной. Но если это так, правомерным будет следующий вопрос: зачем вообще стремиться познать что-либо?

Ответить на него несложно. Независимо от относительности наших взглядов, мы тем не менее обладаем способностью воспринимать вещи достаточно сходным или приближенным образом, чтобы они обеспечивали нас практической информацией об окружающем мире. Вот почему, к примеру, если мы зададим присутствующим в многолюдной комнате и смотрящим на один и тот же камень вопрос о том, что они видят, то все они согласятся, что перед ними камень, хотя, возможно, каждый будет воспринимать его со своей точки зрения. Но если окажется, что среди присутствующих в комнате есть те, кто утверждает, что видит башмак, банан, собаку, ничего хорошего это нам не сулит. К счастью для нашего вида, дело обстоит иначе. Наши органы чувств достаточно последовательны, поэтому если мы покажем камень полной комнате людей, то большинство согласится с тем, что видит именно камень. Несмотря на то, что мы никогда не познаем «вещь в себе» и никогда не будем обладать абсолютными знаниями о каком-либо предмете, наши органы восприятия и внутренние механизмы обработки информации предлагают нам достаточно последовательный отчет о мире, обеспечивающий нас практическими и достоверными данными. В сущности, благодаря своим органам восприятия мы получаем столько практической и достоверной информации, что уже смогли на основании этой информации создать целые научные дисциплины. Эти дисциплины помогли нам разработать такие практические и надежные образцы техники и технологии, как электрический свет, микроволновые печи, ядерная энергия, искусственные органы, космические корабли, антибиотики, электронные микроскопы, компьютеры, не говоря о многих других.

Так в чем же заключается секрет науки? Как она дает нам возможность превращать наши представления о вещах в электрический свет и микроволновки? Какое именно применение знаний обеспечило нас таким обилием технологий, обогащающих жизнь? Проще говоря, как действует наука?

Наука опирается на строгий процесс, известный под названием научного метода, — процесс, принципы которого первыми изложили два философа-современника: сэр Фрэнсис Бэкон (1561–1626 гг.) в «Новом Органоне» и Рене Декарт (1596–1650 гг.) в труде «Рассуждение о методе, чтобы верно направлять свой разум и отыскивать истину в науках». Декарт полагал, что для обретения того, что он называл «четким и ясным» знанием о вещах, следует руководствоваться в своих наблюдениях строгим набором правил. Эти правила Декарт именовал научным методом. И в чем же заключается этот научный метод? Не прибегая к подробному объяснению принципов самого Декарта, я попытаюсь предложить более схематическое толкование.

Секрет науки — в строгом процессе, известном под названием научного метода

Научный процесс складывается из двух этапов: эмпирического и статистического. На первом этапе ученый ищет во вселенной закономерности на основании эмпирических наблюдений — данных, полученных посредством физических органов чувств. К примеру, на основании информации, приобретенной благодаря одному из этих органов, глазам, еще в древности человек заметил, что солнце всходит на востоке. На следующее утро он обратил внимание на то же самое событие. После еще нескольких подобных наблюдений зарождающийся ученый начал распознавать закономерность. На основе первоначальных наблюдений он сумел высказать догадку о том, что солнце, как правило, появляется с востока. Поскольку его «теорию» еще только предстояло подтвердить, эти утверждения некоторое время оставались сугубо гипотетическими. Ведь несколько простых наблюдений едва ли могут служить фундаментом для безоговорочной веры во что-либо.

Далее, на втором этапе применения научного метода, нашему ученому предстоит провести ряд опытов, которые либо подтвердят, либо опровергнут исходную гипотезу. К примеру, он может решить понаблюдать за восходами солнца еще несколько лет, и результаты каждого утреннего наблюдения станут еще одним доказательством, подтверждающим его теорию. Так появляется статистический этап.

Убедившись, что он собрал достаточно статистических данных в подтверждение своей теории, наш ученый оповестит о том, что узнал, тех, кто его окружает, а конкретно — мировое научное сообщество. И теперь перед научным сообществом стоит задача рассмотреть его гипотезу, проведя собственный ряд опытов. Это необходимо, так как заключения единственного наблюдателя ни в коем случае не следует принимать за достаточное доказательство чего бы то ни было. А если, к примеру, первый наш ученый все выдумал только для того, чтобы привлечь к себе внимание, или просто настолько невежествен, что понятия не имеет, где восток и где запад?

На этом этапе другие ученые проведут свои опыты, предназначенные для того, чтобы либо подтвердить, либо опровергнуть результаты первого ученого. Возможно, некоторые ученые в точности повторят эксперименты первооткрывателя, проверяя, удастся ли им получить такие же результаты. Между тем другие наверняка придумают совершенно новые способы проверки теории. К примеру, у кого-то может возникнуть желание убедиться, что точно такие же результаты можно получить в другой части земного шара. Может, в Африке или в Азии солнце встает на западе.

Процесс продолжается, один за другим представители извечно скептического научного сообщества проводят столько экспериментов, сколько могут придумать, но не спешат согласиться с теорией. Лишь после сбора достаточного количества статистических данных в ее поддержку научное сообщество выразит готовность поддержать теорию, в нашем случае — что солнце действительно всходит с востока.

Будем иметь в виду, что статистические данные не отражают уверенности. Несмотря на то, что солнце изо дня в день встает на востоке с тех пор, как человечество заметило это явление, предположение, согласно которому солнце всходит с востока, остается лишь теорией. Если солнце появлялось с востока каждый день вплоть до нынешнего, это еще не означает, что завтра произойдет то же самое. Например, разве можем мы с абсолютной уверенностью утверждать, что солнце не взорвется сегодня вечером по причинам, которые нам неизвестны? Не можем. Мы знаем только, что солнце вставало на востоке такое продолжительное время и с таким постоянством, что почти наверняка то же самое произойдет и завтра — не «обязательно», а всего лишь «почти наверняка». Даже Эйнштейн признавал, что невозможно с помощью единственного эксперимента подтвердить правильность теории, и достаточно только одного эксперимента, чтобы доказать, что теория неверна. (К примеру, стоит солнцу хотя бы раз взойти на западе, как вся теория рухнет.) Поэтому ученые не претендуют на то, что «видят» будущее — только с некоторой степенью уверенности прогнозируют на основании вероятности, какие именно явления могут или не могут произойти.

Но если наука основана всего-навсего на вероятностях (в противовес определенностям), зачем возлагать на нее такую веру? К чему так убежденно заниматься наукой? Причина в следующем: хотя наука в целом опирается на вероятности, она все равно представляет собой самый точный и надежный источник информации, какой только может предложить нам существующий метод, система или парадигма. Прогнозы местной метеорологической службы порой бывают неточными, но часто ли мы обращаемся к местным жрецам, шаманам, экстрасенсам, чтобы узнать, какая погода будет завтра? Несмотря на то, что научный метод опирается только на вероятности, следовательно, далек от совершенства, он раз за разом доказывает, что представляет собой самый надежный и точный источник информации, каким мы располагаем.

Когда ученый будет располагать вескими основаниями, чтобы поверить в правильность теории, когда убедится, что выявленная им закономерность проявляется с достаточной степенью постоянства, он воспользуется этой свежеполученной информацией для получения новой. Один «факт», установленный путем умозаключений, можно использовать, чтобы тем же путем установить следующий. Как только наш ученый признает, что солнце всходит с востока, он будет вооружен еще одним фактом для интерпретации своего мира, получит еще один фрагмент головоломки, с помощью которого попытается понять общую картину. В поисках ответов ученый воспользуется своими открытиями, чтобы выявлять трудноуловимые закономерности. Так и развивается наука, постоянно опираясь сама на себя.

Один из основополагающих принципов науки — у каждого действия есть следствие. Это, в свою очередь, подразумевает, что у каждого следствия есть своя причина. Убедившись в правильности теории, ученый хочет понять, почему происходит конкретное событие. Как только он примет как данность, к примеру, что солнце всходит на востоке, у него может возникнуть желание копнуть глубже, попытаться понять тайну этого феномена, задавшись вопросом: а почему оно всходит именно там? Потому что бог-солнце вытягивает его с востока на волшебной леске или потому что Земля вращается вокруг неподвижного Солнца именно в таком направлении? Допустив, что солнце действительно всходит с востока, ученый приступает к поискам более глубокого смысла этого явления.

С помощью различных инструментов и приборов, повышающих нашу способность к эмпирическому наблюдению (например, телескопа, усиливающего наше зрение), ученый может неуклонно углубляться в тайны материальной вселенной, понемногу собирать и накапливать информацию, пока не приобретет столько знаний, сколько доступно человеку.

Есть люди, которые отвергают научный метод, считают его мошенническим, искусственным, обманным. Науку они воспринимают как забаву дьявола, заговор с целью противостоять их религиозным убеждениям

Есть и люди, которые отвергают этот научный метод, отказывают ему в способности достоверно интерпретировать наш мир, считают этот метод мошенническим, искусственным, обманным. Науку они воспринимают как забаву дьявола, заговор с целью противостоять их религиозным убеждениям. Возьмем, к примеру, тех, кто придерживается иудео-христианской интерпретации происхождения Земли, известной также под названием креационизма. Такие «креационисты» отрицают эволюцию человека и его происхождение от приматов. Они отвергают идею о том, что Земля (как и жизнь) существует несколько миллиардов нет. Независимо от того, насколько их убеждения (например, что мир был сотворен за шесть дней примерно шесть тысяч лет назад) противоречат целым библиотекам тщательно задокументированных научных данных (полученных в результате применения той же методологии, благодаря которой у нас есть электрическое освещение и автомобили), эти люди утверждают, что верна именно их точка зрения. Как же они могут отвергать всесторонне подтвержденные данные и не моргнув глазом включать электрические вентиляторы, когда перегреются, или принимать антибиотики, когда болеют? Как могут сегодня пренебрегать любыми науками, а завтра охотно пользоваться их плодами? Как оправдываются, признавая такие медицинские технологии, как генная терапия или клонирование, и в то же время продолжая отрицать те самые эволюционные принципы, на которых построены эти достижения? В этом случае компромиссы невозможны. Надо либо принимать принципы науки и разума, либо всецело отвергать их. Доверять научному методу или не доверять ему.

Проблема, связанная для многих религий с наукой, заключается в том, что наука представляет собой источник постоянных противоречий. К примеру, если в давние времена земля пересыхала, люди молили ниспослать им дождь. Поскольку они не понимали, какими физическими причинами вызвано это явление, то верили, что выпадение осадков происходит по велению тех, кто живет за облаками, по воле богов. Чем еще люди могли объяснить дождь? Ничем. Человечеству понадобились тысячи лет научных исследований и открытий, прежде чем мы поняли сущность испарения и конденсации молекул воды, то есть причину дождя. Но какое-то объяснение нам требовалось в любом случае. Что еще нам оставалось? Считать, что дождь идет абсолютно без причины? Это едва ли возможно, так как человеку свойственно стремление понять первопричины и природу вещей.

Сегодня мы уже понимаем, что осадки выпадают вовсе не по прихоти богов. Мы знаем, что дождь идет в результате целого ряда физических причин и следствий. Таким образом, наука лишила древних богов могущества. Она отняла у них силу и передала ее совершенно нейтральному источнику, равнодушному к людским делам и названному учеными «силами природы».

Сейчас я хорошо понимаю, почему люди хотят верить в Бога, в силу, которая печется о нас и обращается с нами, как со своими любимыми детьми. Вера в Бога придает нам понимание цели. Она дарит нам вечную жизнь. Но стоит ли ради этой веры жертвовать всем, что согласуется с разумом?

Итак, в возрасте двадцати одного года я решил уверовать в естественные науки. А почему бы и нет? В тот момент у меня были все причины верить в логику материальной вселенной и никаких причин верить в какую бы то ни было духовную реальность. Пока не будет доказано обратное, я намеревался рассматривать все вплоть до природы существования Бога исключительно с материалистической, то есть научной, точки зрения.

Но как найти Бога с помощью науки? На какое созвездие нацелить телескоп? Какое предметное стекло положить под микроскоп?

Итак, мои искания продолжались.

3. Очень краткая история времени, или Все, что вы всегда хотели узнать о вселенной, но боялись спросить

«Для того чтобы овладеть какой-либо отраслью знания, надо овладеть теми отраслями, что находятся по соседству; таким образом, чтобы знать что-нибудь, надлежит знать все».

Оливер Уэнделл Холмс

«И предал я сердце мое тому, чтоб исследовать и испытать мудростию все, что делается под небом».

Екклесиаст 1:13

«Можешь ли ты исследованием найти Бога?»

Книга Иова 11:7

И я ринулся вперед во весь опор, стараясь отыскать в многочисленных научных фолиантах… Бога. Физика, химия, биология, физиология, психология, геология, астрономия и космология — вот далеко не полный перечень этих наук, каждая из которых имела свою школу.

Однако чем больше я изучал разные науки, тем отчетливее понимал, насколько они взаимосвязаны. Казалось, ученые допустили ошибку, разделив общую историю всей материальной вселенной на несколько обособленных эпох или категорий, так и не сообразив, что они связаны друг с другом самым фундаментальным образом. И чем больше я занимался, тем лучше сознавал, что наука — просто изучение истории всей материальной вселенной начиная с древнейших времен.

Приступая к недавно задуманным поискам научной интерпретации Бога, я решил начать с физики, имеющей дело с самыми фундаментальными принципами природы. От физиков я узнал, как возникла вселенная примерно 14 миллиардов лет назад, как вся материя во вселенной сконденсировалась, стянулась в одну-единственную точку чистой энергии. Давление в этой точке было, видимо, настолько велико, что последовал колоссальный взрыв, в котором вся энергия вселенной вырвалась наружу, в обширное пространство, — это явление ученые назвали Большим взрывом.

Как учил Эйнштейн, энергия и масса (вещества) взаимосвязаны: Е=МС2. Энергия равна массе, умноженной на квадрат скорости света (примерно 300 000 километров в секунду). По сути дела, это означает следующее: если масса (материя) развивает достаточно большую скорость, то становится энергией. И наоборот: если энергия замедляет скорость, то превращается в материю. Именно так, по прошествии одной миллионной доли секунды после первичного взрыва вселенной, энергия начала преобразовываться в первые частицы материи. Прошла одна десятитысячная доля секунды после Большого взрыва, и силы, свойственные первым бесконечно малым частицам, побудили их сцепиться друг с другом и образовать бесконечно малые частицы уже несколько большего размера. Через три минуты после формирования первые субатомные частицы образовали первые стабильные материальные объекты, называемые «атомами», а точнее — атомы лития, дейтерия и водорода.

В первые четыреста миллионов лет после первоначального взрыва Вселенная существовала в виде расширяющегося облака, состоящего в основном из атомов водорода, которые благодаря силе Большого взрыва распространялись все дальше в обширном пространстве.

Закон всемирного тяготения гласит, что каждые две частицы материи взаимно притягивают друг друга. Сила, присущая атомам водорода, побудила их притягиваться друг к другу и скапливаться в огромные газовые облака.

Теперь на атомы водорода одновременно действовало уже две силы: одна толкала их вперед, в пространство, а другая — вбок, к соседним атомам. Эта вторая сила продолжала воздействовать на атомы водорода до тех пор, пока облака, образованные ими, не стали чудовищно огромными. Так как сила гравитации всегда направлена к центру объекта, тяжесть всего этого водорода, который сплющивал сам себя, создавала огромное давление в центре облаков. Когда давление в центре стало таким большим, что атомы водорода не могли выдержать его, они начали сливаться один с другим. В результате этого процесса слияния четыре атома водорода смыкались, сжимались и образовывали более тяжелый атом гелия, следующую стабильную форму материи, или элемент, появившийся во вселенной. Когда из четырех атомов водорода образовывался один атом гелия, в нем сохранялась далеко не вся масса исходных атомов. Часть массы водорода терялась как энергия, исходящая от него в виде тепла и света. Как только в одном из водородных облаков начинается реакция слияния, мы называем это облако звездой: идеальный пример — наше Солнце.

Через миллионы лет после рождения типичной звезды, уже после слияния подавляющего большинства атомов водорода, начинается слияние атомов более тяжелого элемента, гелия. Из атомов гелия образуется еще более тяжелый элемент — углерод. Процесс продолжается, в центре звезды появляются новые, все более тяжелые атомы или элементы. После того как звезда истощит большую часть своего материала, пригодного для реакций слияния, она становится нестабильной и в результате гигантского взрыва превращается в сверхновую звезду. При взрыве сверхновой все элементы, содержавшиеся в звезде, рассеиваются по непрестанно расширяющейся Вселенной.

Я заметил, что этим моментом обычно заканчиваются тексты в учебниках физики и начинаются тексты в учебниках химии. По-видимому, с началом взаимодействия только что созданных элементов друг с другом в истории Вселенной появляется совершенно новая сфера исследований, как будто эту историю почти произвольно разбили на отдельные главы. Дочитав «Физику», я закончил первую главу космической саги. Пора было переходить к следующему эпизоду истории Вселенной — ко второй главе, «Химия».

Учебник физики — это первая глава грандиозной космической саги

Физика в общих чертах рассказывает о фундаментальных силах природы, присущих всей материи. Когда речь идет о том, как эти силы воздействуют на мельчайшие частицы материи, соответствующую науку называют квантовой физикой, атомной физикой или физикой частиц. Если имеется в виду влияние этих сил на взаимодействие значительно более крупных объектов, таких как планеты или звезды, эту науку называют астрономией. А когда перед нами предстает широкомасштабная панорама всей энергии и материи, существующих в материальной Вселенной, мы имеем дело с космологией.

После того как физика дала мне объяснения насчет различных атомных сил, а также насчет образования различных элементов, физическая химия постаралась растолковать динамику взаимодействий между различными атомами. Поскольку каждый новый элемент в пылающих звездах содержит разное количество электронов (отрицательно заряженных субатомных частиц), каждый атом имеет электрический заряд, несколько отличающийся от зарядов всех прочих атомов. В зависимости от своих зарядов, некоторые атомы начали образовывать связи друг с другом, создавать более стабильные частицы — соединения или молекулы. Химия изучает уникальные совокупности свойств, которыми обладает каждая из новых комбинаций атомов, а также взаимодействие атомов друг с другом. К примеру, один атом натрия и один атом хлора склонны соединяться, образуя такое соединение, как хлорид натрия, более известный под названием соли. Когда все эти новые разнообразные атомы распространились по Вселенной, начало появляться изобилие новых молекулярных соединений. После скромного начала, когда вселенная состояла практически из одного только водорода, в ней постепенно развивалась сложная система физических веществ.

В зависимости от таких переменных, как давление или температура, любое соединение может существовать в одной из трех форм: твердой, жидкой или газообразной. Многие соединения, существующие в твердой форме, называют минералами. В результате притяжения электромагнитных и гравитационных сил эти минералы начали скапливаться, возникали все более крупные образования.

Краткий экскурс в астрономию: почти пять миллиардов лет тому назад и примерно через девять миллиардов лет после Большого взрыва наше Солнце образовалось из гигантского газового облака. Хотя эта вращающаяся облачная масса состояла преимущественно из водорода, в ней присутствовали и другие, более тяжелые, элементы. По мере того как ядро этой массы газов твердело и превращалось в звезду, некоторые тяжелые элементы, рассеянные по периферии облака, начали сливаться, становиться крупными скоплениями минералов.

Когда какое-нибудь из этих периферийных скоплений минералов опасно приближалось к звезде, то попадало в гигантское поле притяжения звезды, которая поглощала скопление. Если же инерция скопления превосходила силу притяжения звезды, то скопление минералов улетало в дальний космос. В тех редких случаях, когда сила инерции скопления оказывалась равной силе гравитационного притяжения звезды, скопление попадало в поле ее притяжения и начинало двигаться вокруг звезды по эллиптической траектории. Мы называем эту траекторию орбитой. Когда довольно крупное скопление минералов движется по орбите вокруг звезды, мы называем такое скопление планетой. Мы живем на Земле, третьей планете от нашей звезды — Солнца.

Иногда небольшие образования из минералов попадают в поле притяжения планеты и начинают движение по ее орбите. Скопление минералов на орбите какой-нибудь планеты мы называем луной, или спутником этой планеты. Звезду вместе со всеми планетами, движущимися по орбитам вокруг нее, называют Солнечной системой. Наша Солнечная система состоит из звезды (Солнца) и девяти планет (Меркурия, Венеры, Земли, Марса, Юпитера, Сатурна, Урана, Нептуна и Плутона) на орбитах вокруг нее. Если рассматривать более масштабное явление, то скопление Солнечных систем называется галактикой. Все галактики в обширном пространстве образуют Вселенную.

Но вернемся к вращающемуся вокруг звезды спутнику, к планете Земля. Наступает очередь науки геологии. Приблизительно 4,6 миллиарда лет назад сформировалась Земля. В тот момент Земля была не чем иным, как гигантской глыбой расплавленного камня. У нее еще не было атмосферы, защищающей поверхность от падения обломков небесных тел, на Землю постоянно обрушивались отклонившиеся от траектории скопления минералов — метеориты. Они продолжали сыпаться на Землю, при этом ее масса и размеры росли.

Мало того, когда все эти метеориты ударялись о Землю, с каждым мощным ударом высвобождалась тепловая энергия, от которой метеориты плавились. В итоге газы, прежде заключенные внутри метеоритов, выбрасывались в зачаточную атмосферу Земли.

Приблизительно 4,6 миллиарда лет назад сформировалась Земля. В тот момент Земля была не чем иным, как гигантской глыбой расплавленного камня

Газы легкие и летучие, поэтому им свойственно удаляться от планеты и рассеиваться в космосе. К примеру, планета Меркурий настолько мала, что ей не хватает силы притяжения, чтобы удержать легкие и летучие частицы, поэтому у нее нет атмосферы. Некоторые планеты, например Юпитер, так велики, что сила их притяжения настолько крепко держит газообразные элементы на поверхности планеты, что они превращаются в жидкость, следовательно, и этим планетам недостает атмосферы, пригодной для жизни.

А Земля и не настолько мала, чтобы не удержать частицы газа, и не так велика, чтобы прижать их к своей поверхности. Она не слишком близка к Солнцу (тепло которого влияет на летучесть газов), поэтому газы не устремляются от нее в космос, но и не так далека от Солнца, чтобы газы замерзли и перешли в твердое состояние. Условия на Земле оказались как раз такими, что все высвобождающиеся газы задерживались достаточно близко к ее поверхности и со временем образовали газовую оболочку планеты. Мы называем эту оболочку атмосферой. После образования атмосферы на любой метеорит, попавший в поле гравитационного притяжения Земли, действовала также сила трения со стороны частиц атмосферных газов, в итоге падающий метеорит сгорал прежде, чем достигал поверхности Земли. Перестав быть уязвимой для столкновений с падающими метеоритами, сопровождающихся выбросами тепла, Земля начала остывать.

В падающих метеоритах чаще всего содержались два газа — водород и кислород. Поэтому в атмосфере Земли в огромном количестве начали накапливаться именно эти два элемента. Благодаря потенциальным валентностям или электрическим зарядам кислород и водород начали образовывать связи друг с другом, в итоге получилась всем известная молекула воды. Накапливаясь в атмосфере Земли, молекулы воды стали собираться в плотный пар, который в конце концов поддавался влиянию силы притяжения планеты и возвращался на ее поверхность в виде капель, которые мы называем дождем. Когда на Землю выпали первые дожди, расплавленная поверхность планеты остыла еще сильнее, что, в свою очередь, вновь вызвало высвобождение содержащихся в ней газов, приобретающих форму пара. Чем больше пара, тем чаще шли дожди, в итоге планета продолжала остывать.

Этот процесс продолжался почти миллиард лет, в результате почти две трети поверхности Земли оказались под водой, а последнюю треть покрывала затвердевшая оболочка из минералов. Океаны представляли собой питательную среду, содержащую аммиак, метан, воду, двуокись серы и водород.

В 1953 г. исследователь Стэнли Миллер применил эти сведения при проведении чрезвычайно важного опыта:

Миллер собрал герметичную экспериментальную установку, в которой сквозь четыре (изначальных первичных) газа пропускали с помощью вольфрамовых электродов электрические разряды (по образцу первичных земных гроз). Таким образом газы циркулировали в установке неделю, после чего ученый проанализировал ее содержимое. Оказалось, что за это время было синтезировано поразительное количество разнообразных органических соединений. Среди них были играющие важнейшую роль в биологии аминокислоты, и вдобавок такие вещества, как мочевина, цианистый водород, уксусная и молочная кислоты{1}.

Миллер смоделировал химическую эволюцию Земли в условиях своей лаборатории. Он синтезировал аминокислоты — строительный материал всей органической материи, квинтэссенцию самой жизни. Таким образом Миллер достиг того, что ранее считалось привилегией исключительно богов. И тем не менее органическая эволюция произошла в отсутствие Бога, для нее понадобился только Стэнли Миллер с его герметичной установкой и химическими веществами в ней, огонь и электричество.

Органическая эволюция произошла в отсутствие Бога, для нее понадобился только Стэнли Миллер с его герметичной установкой и химическими веществами в ней, огонь и электричество

Начавшись с соединений, состоящих почти исключительно из водорода, вселенная развивалась на протяжении десяти миллиардов лет после зачатия и достигла момента появления в ней сложных цепочек макромолекул. Макромолекулы, содержащие углерод, обладали настолько уникальными свойствами, что в моих учебниках по химии вдруг наметилось отклонение в сторону совершенно новой науки — органической химии или биохимии. И мне пришлось покупать новый комплект учебников, речь в которых шла о сложных соединениях на основе углерода, подобных тем, которые Миллер получил у себя в лаборатории.

Вернемся к Земле: следующий миллиард лет эти сложные органические (на углеродной основе) соединения варились и взбивались в первичном океане Земли, в нем возникали триллионы различных комбинаций молекул, каждая обладала уникальным набором физических и химических свойств. Многие из образовавшихся комбинаций молекул были настолько сложными, что присущая им нестабильность в конце концов вызвала распад на произвольные части.

Пока эти крупные и сложные молекулы продолжали бурлить в морях Земли, образование новых комбинаций неуклонно продолжалось, и каждая из них слегка отличалась от последующих. Среди этих «органических» молекул появились и такие, которые обладали способностью впитывать рассеянное тепловое и световое излучение Земли и Солнца. Благодаря этой новообретенной способности в остальном нестабильные молекулы смогли пользоваться внешними источниками энергии как средствами для поддержания стабильности.

Но несмотря на новые способности ни одна из этих поглощающих энергию макромолекул не действовала настолько эффективно, чтобы полностью преодолеть присущую ей нестабильность. Умение пользоваться солнечной энергией всего лишь позволило этим сложным молекулярным цепочкам сохранять свою структурную целостность в течение более длительного времени. Однако рано или поздно молекулы становились жертвами внутренней нестабильности и произвольно распадались на свои составляющие.

Эти новые разновидности энергопоглощающих углеродных молекул продолжали кипеть в первичных морях Земли, пока в конце концов не обретали новую способность воспроизводить свои копии, прежде чем распасться. Они позаботились о сохранении своей физической идентичности, продолжая существование в виде собственных копий. Но ввиду разрушительного воздействия ультрафиолетового излучения Солнца далеко не все эти копии оказались идентичными «родителям» — молекулам, от которых они произошли. Большинство незначительных отклонений наносило вред «дочерним молекулам» и работало против их сохранения. Тем не менее некоторые разновидности получились более энергоэффективными, чем их «родители», и в этом случае новая структура зачастую вытесняла прежнюю. Чем дольше продолжался процесс, тем больше появлялось энергоэффективных молекулярных комбинаций.

Со временем у этих сложных углеродных макромолекул развились и другие способности, которые довели до максимума их потенциальную стабильность. К числу этих способностей, развившихся у макромолекул, относятся питание (способность поглощать энергию), пищеварение (способность усваивать энергию, служащую пищей), выведение отходов (способность макромолекулы избавляться от вредных побочных продуктов переваривания энергии) и передвижение (способность перемещаться из одного места или одного положения в другое). Эти самовоспроизводящиеся и потребляющие энергию макромолекулы продолжали развиваться, а я заметил, что из моих учебников органической химии выросла новая наука — биология.

Как и во всех прочих науках, в биологии сложилась своя терминология. К примеру, в биологии молекулы, способные совершать функции, перечисленные выше, назывались «живыми». Когда молекула создавала свою копию, этот процесс теперь назывался «рождением». А когда одна из таких молекул в конце концов распадалась, это явление называлось «смертью».

Первые из существующих формы жизни размножались неполовым способом: это значило, что им требовалась всего одна материнская (родительская) клетка, чтобы разделиться на две обособленных дочерних клетки. Опять-таки ввиду разрушающего действия солнечного излучения у потомства наблюдались незначительные мутации, в результате которых оно несколько отличалось по структуре от своих предшественников. Более энергоэффективные разновидности выживали с большей вероятностью. У выживших было больше всего шансов воспроизвестись и, следовательно, передать дальше характеристики (черты), дающие им преимущества. С другой стороны, наименее энергоэффективные разновидности с большей вероятностью прекращали воспроизводиться и погибали. В моих учебниках биологии приводился конкретный термин для этого процесса «прополки» или «отбраковки» организмов — естественный отбор. Благодаря процессу естественного отбора органическая материя — жизнь — продолжала эволюционировать.

Для того чтобы вести учет постоянно изменяющимся «живым» материальным структурам, биологи подразделили их на несколько категорий в зависимости от присущих характеристик. Первые формы жизни, появившиеся на Земле, в своем развитии образовали две отдельных ветви. Представителям одной из них источником энергии служил земной кислород, представителям другой — углекислый газ. Биологи ввели для этих первых двух форм жизни две отдельных ступени классификации — царства. Формы жизни, которые снабжал энергией углекислый газ, были отнесены к царству растений, а те, которые использовали кислород, — к царству животных. Со временем эти два царства продолжали развиваться и становились все более обособленными, в каждом появилась обширная группа уникальных форм — видов. В последующие три миллиарда лет мириады видов расселились по планете, окутав поверхность Земли тонкой органической оболочкой.

Через три миллиарда лет после начала эволюции моря уже были наполнены разнообразными формами растительной и животной жизни. Примерно в это же время у одного из морских животных развился позвоночник — защитный чехол, окружающий часть нервной системы организма и помогающий распределять нервные клетки по всей длине тела. Так в классификации появилась новая категория животных, которых биологи относят к подтипу позвоночных. По мере появления у позвоночных новых различий биологи помещали их в отдельные подкатегории — классы. Первым из позвоночных выделился класс (надкласс) рыб.

Примерно через сто миллионов лет у некоторых из этих рыб развилась способность передвигаться не только в воде, но и по суше. Биологи называют их амфибиями, или земноводными. Еще через сто миллионов лет из амфибий развился еще более новый класс позвоночных, живущих только на суше. Их назвали пресмыкающимися, или рептилиями.

На протяжении следующих пятидесяти миллионов лет некоторые рептилии эволюционировали таким образом, что их чешуя заменилась перьями, кости стали полыми, появилась способность летать. Так возникли птицы. Прошло еще примерно сорок миллионов лет, и из рептилий развились другие сухопутные существа — млекопитающие. Млекопитающие отличались от своих предшественников, рептилий, тем, что их эмбрионы развивались внутри организма матери, а не в яйце, находящемся во внешнем мире. Млекопитающие вырабатывали молоко, которым кормили детенышей, были покрыты шерстью, обладали таким свойством, как гомойотермность (теплокровность) и, что самое важное, имели значительно большие размеры мозга, что позволяло им демонстрировать в ответ на внешние раздражители гораздо более сложные реакции, чем проявляли другие формы жизни на Земле.

В классе млекопитающих различают шестнадцать подклассов, называемых отрядами. В качестве примеров отрядов можно назвать грызунов (крысы, мыши, белки и пр.), плотоядных, или хищников (кошки, собаки, медведи и пр.), китообразных (дельфины, киты, морские свиньи), парнокопытных (коровы, овцы, козы, олени и пр.). Примерно через сто миллионов лет после первого появления млекопитающих, и, вероятно, пятьдесят миллионов лет назад, развился еще один отряд млекопитающих — приматы. Приматы отличались от других млекопитающих тем, что в процессе эволюции обрели такие адаптивные свойства, как стереоскопическое зрение, повышенная подвижность пальцев, дополненная противопоставленным большим пальцем, и большие размеры головного мозга, особенно коры больших полушарий (той части мозга, где хранятся воспоминания и преимущественно происходит когнитивный процесс).

Сто тысяч лет назад появился новый вид: Homo sapiens, то есть «человек разумный»

Время шло, приматы продолжали развиваться, становясь все более разнообразными, пока среди них не появилось семейство гоминидов. В отличие от предков, передвигающихся на четырех конечностях, гоминиды могли подниматься на две. Благодаря новой адаптации эти животные получили возможность пользоваться двумя высвободившимися конечностями, чтобы удерживать предметы, переносить их, манипулировать ими и в то же время продолжать идти. Развитие гоминидов продолжалось до тех пор, пока сто тысяч лет назад не достигло кульминации с появлением нового вида — Homo sapiens, то есть «человека разумного», более известного как просто человек (люди). У этого животного развились голосовые связки, позволяющие издавать разнообразные звуки, в итоге процесс коммуникации между людьми стал более совершенным. Мало того, в мозге человека сформировались структуры, позволяющие объединять звуки таким образом, чтобы придумывать и произносить слова — сочетания звуков, обозначающие объекты. С помощью слов люди смогли точнее выражать свои мысли. Это свойство в сочетании с развитой способностью накапливать и обрабатывать информацию сделало Homo sapiens самым могущественным существом на Земле.

Прежде чем продолжить перечисление свойств, имеющихся исключительно у человека как животного, мне хотелось бы кое-что прояснить. Всего на нескольких страницах я перескочил от происхождения первой органической материи к возникновению человечества. Но каким образом произошла эта эволюция? Как получилось, что всего за три с половиной миллиарда лет простая клеточная оболочка превратилась в плоть, вакуоль — в сложную систему пищеварения, а из ядра клетки образовался головной мозг? Как чешуя рептилий преобразилась в перья, а их лапы стали крыльями? Какая понадобилась органическая алхимия или молекулярное колдовство, чтобы превратить одни существа в другие? В качестве примера возьмем человека.

Две клетки, сперматозоид и яйцеклетка, встретились. Эти две клетки отличаются от всех прочих клеток человеческого тела тем, что каждая содержит половину набора хромосом организма-хозяина. В ядре сперматозоида заключена половина отцовских хромосом, в яйцеклетке — половина материнских. Когда две клетки с неполными наборами хромосом встречаются, когда происходит оплодотворение яйцеклетки, два неполных набора хромосом объединяются и рекомбинируются, образуя одну уникальную клетку с полным набором хромосом.

Этот полный набор хромосом внутри свежеоплодотворенной клетки — нечто вроде программы, содержащей все материалы, необходимые для создания полностью развитого человеческого существа. Сами хромосомы состоят из генов. В каждом гене содержится информация об одной или нескольких потенциальных физических особенностях индивида. К примеру, один ген может нести информацию, определяющую пол человека, другой обусловить его цвет кожи, третий — рост, цвет волос и т. п. Этот список физических характеристик можно продолжать для всей анатомии, от формы головы до подошв, и все эти параметры будут храниться в генах.

А что же такое гены? По словам биолога Уильяма Китона, ген — это «единица наследственности, часть молекулы ДНК (дезоксирибонуклеиновой кислоты)»{2}. Вот техническое описание этой молекулы, составленное Китоном:

Молекула имеет лестничную структуру, где две вертикальных части состоят из чередующихся фосфатных групп и сахара, а поперечины — из парных азотистых оснований. Каждую поперечину образуют одно пуриновое основание (любое из нескольких двухкольцевых азотистых оснований) и одно пиримидиновое (любое из нескольких однокольцевых азотистых оснований). Если в качестве пурина выступает гуанин, тогда парный ему пиримидин — всегда цитозин; если пуриновое основание — аденин, тогда пиримидиновое — тимин. Аденин и тимин соединены двумя водородными связями, гуанин и цитозин — тремя{3}.

Итак, гены состоят из ДНК, макромолекулы, образованной комбинацией молекул сахара, фосфатов и молекул с азотистыми основаниями, и все они имеют форму витой лестницы, или так называемой двойной спирали. В сущности, гены состоят из молекул. А что такое молекулы? Это структуры из двух и более атомов. К примеру, молекула сахара вроде тех, которые входят в состав ДНК, образована сочетанием атомов углерода, кислорода и водорода.

Атомы углерода, кислорода и водорода, азотистые основания, фосфаты — все это необходимые ингредиенты для создания человеческого существа. В определенном расположении этих атомов зашифрована вся информация, необходимая для образования физического облика человека, собранная еще до того, как он станет полностью сформировавшимся эмбрионом и задолго до того, как он родится. Пол человека, цвет глаз и кожи, рост, зрение, слух, предрасположенность к психическим или физическим заболеваниям — астме, диабету, шизофрении, болезни Альцгеймера и аллергии, а также такие черты личности, как склонность к застенчивости, агрессивности, любопытству, депрессии, занятиям спортом, способности к музыке и математике, общительность, не говоря уже о многих других примерах, — все это присутствует в первой оплодотворенной яйцеклетке, как квинтэссенция нашей физической и психологической жизненной истории, изложенная в момент нашего зачатия.

Итак, сперматозоид и яйцеклетка встречаются и образуют одну оплодотворенную яйцеклетку, насыщенную информацией. В этой первой клетке заложены инструкции о делении. Как только оно происходит, начинается существование будущего человека в виде двух клеток, и каждая содержит всю необходимую информацию для полного развития человеческого существа. Затем каждая из этих двух клеток воспроизводит сама себя, и так далее, до тех пор пока не образуется скопление клеток. Внутри каждой хромосомы в этих клетках хранится информация, которая теперь даст клеткам сигнал продолжать воспроизводство специализированных клеток — нервных, кровяных, мышечных. С появлением этих специализированных клеток эмбрион будет продолжать расти и приобретать характерные особенности до тех пор, пока через девять месяцев не будет готов покинуть материнское чрево.

Следовательно, по большому счету, все наши черты предопределены с момента нашего зачатия. Но что подразумевается под чертами? Характеристики, отличающие не только один вид от другого, но и отдельных представителей одного вида друг от друга. Откуда же берутся эти черты? Происходят от информации, хранящейся в генах, того самого уникального расположения атомов, которое образует хромосомы организма.

Все наши личностные черты предопределены с момента зачатия

К примеру, тот факт, что у всех рыб есть жабры, подразумевает, что где-то в хромосомах рыбы есть ген или группа генов, приказывающих эмбриону рыбы на стадии развития обзавестись жабрами. И это справедливо не только для рыбьих жабр, но и для всех физических характеристик, которыми обладает рыба. Поскольку ни одна черта не развивается по своему хотению, это означает, что для каждой черты, имеющейся у рыбы, должен быть соответствующий ген или группа генов, ответственных за ее возникновение. Если только мы не верим, что у всех рыб есть жабры в результате какой-то невероятной случайности или совпадения, нам остается принять генетическое, эволюционное объяснение этого явления. Если у рыбы есть жабры, значит, должны существовать и «жаберные гены». Если у рыбы имеются плавники, значит, должны существовать «плавниковые гены», и т. д., и т. п., пока не будут перечислены все до единой физиологические характеристики рыбы. В этом отношении развитая особь представляет собой совокупность черт, которые соответствуют информации, заложенной в генах этой особи, а эта информация была определена еще в момент зачатия особи.

Поскольку у каждого вида свой уникальный набор характеристик, значит, каждый вид должен обладать собственным уникальным набором генов. Тот факт, что у рыбы есть жабры, означает, что молекулярная структура ее генов должна отличаться от структуры существа, у которого нет жабер. Поскольку жабры есть у всех рыб (разумеется, кроме тех видов, которые в результате мутаций стали исключением из этого правила), значит, «жаберные гены» должны присутствовать в ДНК всех рыб.

Поскольку каждая особь развивается из воспроизведенного половым путем организма, образованного уникальным сочетанием хромосом двух родителей, особи в той или иной мере отличаются друг от друга. Так, несмотря на то что у всех рыб есть «жаберные гены», жабры одной рыбы будут несколько отличаться от жабер другой.

То же самое справедливо и для людей. Хотя все мы наделены генами, приказывающими нам развиваться с двумя глазами, глаза каждого человека немного отличаются от глаз других людей. Это относится ко всем характеристикам, которыми мы обладаем как вид. О чем бы мы ни говорили — о росте, слухе, строении скелета или лица, состоянии сердца, почек, иммунной системе, — все наши компоненты хоть чем-нибудь да отличаются от составляющих любого другого человека. В каком-то смысле каждая часть нашего организма, от каждой клетки до органа, уникальна, как и отпечатки наших пальцев: они есть у всех, но среди отпечатков не найти двух совершенно одинаковых.

Что касается этих небольших различий между особями, то в условиях постоянной конкуренции те из них, чьи отличия оказывались наиболее подходящими к окружению или адаптируемыми к нему, пользовались значительным преимуществом, следовательно, с большей вероятностью выживали. В свою очередь, у выживших вырастала вероятность воспроизводства. А те, у кого было больше шансов произвести себе подобных, имели также больше шансов передать будущему поколению свои гены вместе с чертами, обеспечивающими преимущество.

Как среди особей нет двух совершенно одинаковых, так и в двух поколениях одного вида не может быть абсолютно одинакового генофонда. Поскольку каждое поколение проходит сквозь очередной фильтр естественного отбора, каждое из них, вероятно, лучше приспособлено к своему окружению. В этом смысле жизнь — состояние вечного течения и движения, при этом любой вид постепенно обретает зрелость и развивается с каждым новым поколением.

Приведу гипотетический пример работы процесса естественного отбора. Представьте себе равнину с сочной травой и деревьями. По этой земле бродит похожее на лошадь гипотетическое существо ростом три фута (0,9 м), которое я назову неквусом. Самец и самка неквуса спариваются, у них появляются трое детенышей неквусов. Ввиду сочетания генов двух родителей неудивительно, что все три детеныша будут отличаться друг от друга. К примеру, возьмем рост потомства, определяемый законами генетической изменчивости: вполне возможно, что кто-нибудь из троих детенышей вырастет либо выше, либо ниже своих родителей. Но вернемся к равнине неквусов: представьте себе, что некое событие в мире геологии преобразило некогда цветущий уголок в засушливый. В новых условиях большая часть растительности погибла. И травоядным неквусам внезапно пришлось вести ожесточенную борьбу за быстро иссякающие источники пищи. Увы, среднестатистический неквус, рост которого всего три фута (0,9 м), сможет дотянуться только до нижних веток местных деревьев, которые практически все уже объедены.

Вернемся к потомству: поскольку самый рослый из троих детенышей в состоянии дотягиваться до листьев с верхних веток, чего не может большинство других голодающих видов, у самого рослого больше шансов дожить до появления потомства и, следовательно, передать свои гены будущим поколениям.

А теперь представим, что этот рослый неквус, в отличие от его низкорослых братьев и сестер, вероятность выживания которых ниже, действительно прожил настолько долго, что нашел себе пару и, следовательно, передал «гены рослости» своим потомкам. Как и у отца, у самых высоких детенышей больше шансов выжить, а значит, и передать гены роста своим потомкам. После того как эти события повторятся при жизни нескольких поколений, вполне вероятно, что средний рост неквуса станет выше, чем у его предшественников. Таким образом, каждый вид постоянно меняется, непрестанно модифицируется, чтобы как можно больше соответствовать требованиям постоянно меняющегося физического окружения. Иногда эти эволюционные флуктуации возникают медленно и постепенно, виды преображаются в течение длительного времени. Но бывают случаи, когда возникают благоприятные генетические мутации, настолько отличающиеся от предыдущих, что вид преображается буквально за несколько поколений (этот переработанный вариант дарвинизма был первоначально выдвинут Стивеном Дж. Гулдом в теории прерывистого равновесия, предполагающей, что возникновение новых видов иногда происходит быстрыми рывками, а не медленно и постепенно, а после этих рывков наступают длительные периоды стабильности).

Если в случае с воображаемыми неквусами засуха и нехватка пищи продолжатся, силы естественного отбора будут искоренять тех, кто наименее приспособлен к выживанию в таких условиях, и оберегать лучших. Возможно, по прошествии десяти миллионов лет такого естественного отбора (который будет продолжаться на протяжении жизни примерно ста тысяч поколений) средний рост неквуса может достичь 3 м, и в целом животное приобретет сходство скорее с жирафом, чем с лошадью. В сущности, то, что раньше было неквусом, станет совершенно новым видом с другими генами. По-видимому, необходимость — мать естественного отбора.

Необходимость — мать естественного отбора

Для того чтобы продемонстрировать на реальном примере, как давление со стороны окружающей среды может менять физиологию вида, обратимся к подлинному случаю с Biston betularia, более известной под названием березовой пяденицы. В первое десятилетие XIX в. было замечено, что в популяции некогда преобладавшей белой пяденицы за очень краткий период получила распространение более темная разновидность. Изначально более светлая разновидность пяденицы подолгу сидела на деревьях, оттенки коры которых напоминали пигментацию ее крыльев, в итоге хищникам было труднее заметить пяденицу. Этот механизм приспособления известен как маскировка. Но с началом промышленной революции копоть и дым ближайших заводов начали оседать в лесах, покрывать стволы, в итоге их поверхность темнела. Поскольку белую пяденицу, преобладавшую в этом виде, хищникам стало проще заметить, ее с большей вероятностью съедали. И наоборот, более темную разновидность пяденицы, ранее составлявшую меньшинство, теперь хищники замечали реже и, следовательно, съедали с меньшей вероятностью. Так как темные пяденицы реже оказывались съеденными, то у них повышались шансы дожить до того момента, как их гены будут переданы следующим поколениям. В результате внезапных изменений в окружающей среде состав популяции пяденицы быстро изменился и более темная разновидность, раньше составлявшая меньшинство, начала преобладать. Так, всего за несколько поколений в результате перемен в среде обитания видоизменилась целая популяция березовой пяденицы.

Еще один аспект, лежащий в основе сил эволюции, связан с процессом, получившим название генетического дрейфа. Для примера представим себе, что из-за перенаселенности некоторым представителям конкретного вида приходится мигрировать на новую территорию в поисках новых источников пищи. Допустим, десять вьюрков из десятитысячной популяции мигрировали в поисках пищи на ближайший остров. Поскольку эти десять вьюрков вряд ли представляют точное среднее генетическое значение своего вида, в случае размножения они создадут совершенно иной генофонд на основе присущего им набора генов. В каком-то смысле эти десять вьюрков станут «первопроходцами», основателями генетически иного подвида. Так как группа «первопроходцев» слегка отличается в генетическом отношении от средних показателей по исходной популяции, то новый подвид со временем может дать совершенно новый вид. В сущности, именно это явление и открыл Чарлз Дарвин, отправившись на Галапагосские острова изучать различные виды вьюрков, обитающих на отдельных островах архипелага. Дарвин заметил, что вьюрки каждого Галапагосского острова как будто представляют собой уникальный подвид. Эти наблюдения первыми подали Дарвину идею теории эволюции.

Вернемся к изучению Homo sapiens: с появлением человека возник и целый новый арсенал специфических наук о человеке, первой из которых стала антропология. Антропология занимается вопросами, касающимися социальной, поведенческой и физической эволюции развитых приматов, гоминидов, вплоть до того момента, когда примерно десять тысячелетий назад люди достигли так называемой неолитической стадии своего существования. Человека эпохи неолита отличало от биологически идентичных предшественников открытие земледелия. До неолитического периода (в эпоху палеолита уже после появления человека) более примитивные люди кочевали по земле племенами, постоянно переходили с места на место в поисках новых источников пищи.

Однако они обладали развитым мозгом и со временем начали замечать закономерности в своем мире. В отличие от всех предшествующих животных люди обнаружили, к примеру, что там, где упало семечко растения, часто вырастает новое растение. Когда первые люди двенадцать тысяч лет назад впервые установили эту взаимосвязь, у них появилась возможность подражать природе, самостоятельно высаживая растения. С появлением земледелия человек начал создавать поселения (как правило, вблизи реки, постоянного источника воды и средства транспорта). Более того, выяснив, каким образом размножаются животные, люди научились собирать их в стада и пасти, чтобы распоряжаться своими источниками мяса и дополнять им рацион, состоящий из плодов и овощей. Сочетание этих двух событий называют земледельческой, или сельскохозяйственной, революцией. Термин «революция» выбран по причине значительного влияния, которое эти открытия оказали на наш вид. Впервые в истории вида люди смогли управлять своими пищевыми ресурсами. Им было уже незачем посвящать все свое время поискам пищи для очередного приема, в итоге люди могли позволить себе другие занятия в свободное время — досуг. Высвободив себе время, человеческие сообщества получили возможность направить энергию на самовыражение (искусства), игру (спорт), а также обретение мудрости и знаний (философию и науку).

С процветанием поселений земледельцев люди начали переселяться в них, надеясь воспользоваться преимуществами нового устройства. Со временем поселения разрослись и стали многолюдными. В этих первых городах начали собираться представители различных культур, чтобы обменяться не только товарами, но и идеями. Так в истории нашего вида начался период, называемый урбанистической (городской) революцией. По мере роста городов возникли первые цивилизации человечества.

Время шло, цивилизации достигали расцвета и рушились. Не углубляясь в историю всех существовавших цивилизаций, достаточно сказать, что этот процесс продолжался, пока мы не оказались на заре нынешнего, XXI века.

Нет, я не утверждаю, что наука способна объяснить что угодно. Да, в материальной вселенной есть вещи, которые более понятны нам, чем другие. Есть и целые сферы знания, которые во многих отношениях только зарождаются, следовательно, остаются теоретическими по своей сути. Да, предстоит еще немало ошибок, уточнения деталей и переосмысления. Но по большому счету научная интерпретация вселенной всегда оставалась верной своему методу, тому самому, благодаря которому у нас есть ядерная энергия, трансплантация органов, электрическое освещение и антибиотики — как всего несколько примеров, выбранных за их внушительные возможности. Это технологии, эффективность которых известна. Их создание потребовало углубленных научных исследований, точно таких же по типу и методологии, которые применялись при изложении вышеупомянутой истории всей материальной вселенной. По сути дела, правильность этих теорий подтверждают их продукты. Если научный метод, которым были созданы такие чудеса, как космические шаттлы, генная терапия, использование ядерной энергии и микроволновые печки, заслуживает доверия, тогда почему же нельзя воспользоваться им, чтобы объяснить происхождение и эволюцию всей материальной вселенной, а также всей жизни на Земле? Как еще наука могла успешно осваивать наш материальный мир и управлять им, если не с помощью понимания его сущности?

Наука дала объяснение четырнадцати миллиардам лет истории всей материальной вселенной от ее истоков до нынешних времен, и все это без помощи или содействия Бога!

Наука дала объяснение примерно четырнадцати миллиардам лет истории всей материальной вселенной от ее истоков до нынешних времен, и все это без помощи или содействия какой бы то ни было духовной сущности: космология без Бога! Точно так же наука сумела объяснить приблизительно три с половиной миллиарда лет органической эволюции, также без помощи или содействия трансцендентальной силы или сущности: происхождение и эволюция жизни без Бога! Ни жизнь, ни вселенная уже не обязаны своим существованием вмешательству некоего божества. Все это еще не означает, что Бога не существует, но, скажем так, подкрепляет такую возможность.

Мне уже незачем задавать вопросы вроде: «если Бога нет, как же тогда объяснить происхождение жизни?» Или: «откуда взялись Земля, Луна, Солнце и звезды, если Бога нет?» Незачем оглядывать свое тело и не понимать происхождение, эволюцию, природу и механику себя самого.

Все это для меня сделала наука. Сначала она спасла меня из когтей душевной болезни, а теперь сделала вселенную постижимой для меня. И все-таки мне по-прежнему не давало покоя неугасающее желание, гложущая потребность знать не просто как устроен я или остальная вселенная, но и зачем. Надо мной все так же нависала гнетущая, как всегда, и неумолимая проблема смысла моего существования. Зачем я здесь? Какова моя цель? Как всегда, в основании этого вопроса находилась неуловимая проблема Бога. Только знания о Боге могли бы дать ответ на важнейший вопрос моего существования. Но почему среди поразительного изобилия информации, собранной наукой, не нашлось ничего такого, что могло бы послужить мне объяснением природы существования Бога? Неужели Бог просто непостижим для нас? Или научное объяснение все-таки есть, но пока что его никто не открыл? Я не переставал гадать, какая закономерность в природе, какое эмпирическое наблюдение могло бы помочь человечеству разобраться в природе существования Бога. Опять-таки, даже если такое решение есть, неужели оно находится вне досягаемости для нас, а самой проблеме предназначено служить нам соблазном и мукой до конца времен?

Но независимо от того, имеет решение эта задача или нет, я понял одно: духовного удовлетворения мне еще только предстоит достичь. Поиск пришлось продолжить.

4. Иммануил Кант, или Революция в понимании реальности

«Что реально? Как ты определяешь реальность? Если ты имеешь в виду то, что чувствуешь, можешь попробовать на вкус, понюхать и увидеть, тогда реальность — всего лишь электрические сигналы, истолкованные твоим мозгом».

«Матрица»

«Все, что я испытываю — психические явления. Даже физическая боль — это психическое явление, относящееся к моему опыту. Мои чувственные ощущения <…> это психические образы, и только они одни являются непосредственными объектами моего сознания. Моя психе даже преображает и фальсифицирует действительность, причем в такой степени, что мне приходится прибегать к искусственным средствам определения, каковы вещи, если отделить их от меня <…> В сущности, мы так окружены психическими образами, что не можем проникнуть в суть вещей, внешних по отношению к нам. Все наше знание обусловлено психе, которая одна <…> реальна. В этом и состоит действительность, <…> а именно — психическая реальность».

Карл Густав Юнг

До сих пор мой поиск знаний о Боге был обращен вовне, на объекты, составляющие материальную вселенную. Я изучал физическую природу атомов и молекул, планет и звезд, органических и неорганических соединений материи. Но куда бы астрономы ни направляли телескопы, какие бы образцы биологи ни разглядывали под микроскопами, какие бы частицы ни расщепляли физики-ядерщики, никто из них не констатировал ничего похожего на поддающиеся проверке знания о какой-либо духовной реальности или о Боге. И чтобы дополнить свои исследования в области естественных наук, я одновременно занялся изучением довольно загадочной дисциплины — философии.

Хотя греческие корни этого слова означают «любовь к мудрости», насколько я успел убедиться, философия представляет собой исследование высшей природы действительности. Что можно назвать реальным, если можно вообще? Можно ли утверждать, что нечто отражает истину, и если да, то что? И что такое, в сущности, действительность или реальность?

Древние греки, которых принято считать основателями западной философской мысли, верили, что для понимания высшей природы действительности необходимо прежде понять природу всех вещей, охватывающую обширную материальную вселенную. К примеру, что представляют собой компоненты, составляющие наш мир? Откуда они взялись? В чем их сходство и в чем различие? Древние греки считали, что для постижения истинной природы действительности необходимо найти ответы на эти вопросы.

Методом, подобным греческому, свои личные исследования проводил и я — изучая природу материальных объектов, проходящих через четырнадцать миллиардов лет истории всей материальной вселенной. Этим же методом я стремился постичь природу высшей реальности — проблему, решение которой, как я полагал, приведет меня к еще более исчерпывающему познанию духовной жизни и Бога. И я, как древние греки, в поисках ответов обращался вовне — пока не познакомился с трудами немецкого философа XVIII в. Иммануила Канта.

С тех пор как древнегреческие ученые впервые ввели в практику этот исследовательский метод (обращение к природе вещей, внешних по отношению к ним), он господствовал во всей науке и философии, пока в XVIII в. на сцену не вышел Иммануил Кант. В своем труде «Критика чистого разума» Кант совершил один из самых революционных скачков в истории человеческой мысли, предположив, что для понимания истинной природы действительности мы должны изменить фокус поисков, направить их не вовне, а внутрь. Кант предлагал для этого изучать не природу физических объектов вокруг нас, а скорее способ нашего восприятия этих объектов. Вместо того чтобы искать ответы, касающиеся высшей природы реальности, где-то снаружи, сначала надо заглянуть внутрь, обратиться к природе, осуществляющей процесс восприятия, к природе самого восприятия.

Возьмем, к примеру, яблоко. Каким образом, вопрошал Кант, мы приходим к познанию этого яблока? Ответ таков: посредством информации, которую мы получаем с помощью наших физических органов чувств. При поглощении отраженных фотонов света, достигающих нашей сетчатки, а также при последующей обработке сигналов оптическим нервом мы видим яблоко. Когда молекулы яблока распространяются в воздухе, а органы обоняния улавливают их, мы ощущаем его запах. Когда химические вещества, из которых состоит яблоко, растворяются у нас на языке и стимулируют передачу электрических сигналов в мозг, мы чувствуем вкус. Когда мы сжимаем яблоко в руке, электрические сигналы от нашей кожи поступают в мозг, и мы чувствуем его на ощупь. Только после того как наш мозг обработает эту мешанину электрохимической информации, мы будем обладать знаниями о яблоке как едином целостном объекте. Следовательно, можно сказать, что в действительности яблоко — не что иное, как электрические сигналы, которые интерпретирует наш мозг. Из этих рассуждений следует, что мы «знаем» не яблоко как таковое, а только яблоко, каким мы его воспринимаем, то есть как наш мозг отсортировывает и обрабатывает информацию о нем. Значит, мы можем «знать» лишь то, что позволяет узнать наш мозг.

Ввиду этой ограниченности восприятия Кант утверждал, что в область возможного для нас не входит обладание абсолютным знанием о каком-либо объекте или предмете. Предмет такого абсолютного, или объективного, знания Кант называл ноуменом — непостижимым миром «вещей в себе». Кант утверждал, что вместо этого знания мы можем обладать лишь субъективным знанием о «вещах, какими мы их воспринимаем» — феноменах. Значит, все, что мы называем знанием, относится к способу, которым мы воспринимаем и, следовательно, интерпретируем действительность.

Мы можем «знать» лишь то, что позволяет узнать наш мозг

Идеи Канта представляли собой развитие мыслей английского философа XVII в. Джона Локка. Согласно Локку люди рождаются как чистые «грифельные доски», или, как он выразился, tabula rasa, наш разум представляет собой «незаполненные дощечки для письма, способные сохранить отпечатки любого вида, однако не содержащие никакого отпечатка, оставленного природой».

Почти через сто лет Кант задумался: как получается, что вся эта масса данных, непрестанно проходящих через наши органы чувств, способна спонтанно комбинироваться таким образом, чтобы мы получали связную информацию? Каким образом раздражители, постоянным бурным потоком обрушивающиеся на нас, в конце концов становятся по местам настолько доступным для понимания способом? По мнению Локка, этот процесс происходит автоматически. Отнюдь, возражал Кант.

Согласно Канту просто не существует способа, которым множество чувственных ощущений могло бы организоваться таким эффективным образом по собственной воле. По-видимому, человеческий мозг, утверждал Кант, при рождении отличается от «чистой доски» наличием встроенных «режимов восприятия», которые организуют все обилие информации, постоянно поставляемой нам органами чувств. Без таких встроенных механизмов обработки мы воспринимали бы реальность как беспорядочную мешанину чувственных ощущений. Значит, утверждал Кант, в мозге должны быть внутренние структуры, функция которых — приводить в порядок обилие чувственных ощущений, которые мы получаем. Следовательно, вопреки утверждениям Локка, мозг человека — не пассивный орган, ждущий, когда опыт сформирует и охарактеризует нас, а скорее активный орган, привносящий порядок в поток получаемой нами информации.

Кант считал двумя из многочисленных способов внутренней обработки человеком информации временной и пространственный способы. Согласно Канту люди оснащены встроенными механизмами обработки, придающими пространственный и временной порядок нашим впечатлениям. Соответственно, пространство и время не воспринимаемые нами «вещи в себе», а скорее два внутренних режима восприятия, названные Кантом категориями рассудка, посредством которых представители нашего вида обрабатывают всю поступающую информацию. Значит, наши знания о времени и пространстве — не понятия, усвоенные благодаря опыту, а скорее два средства, которыми мы внутренне воспринимаем, а затем интерпретируем действительность.

Обдумывая идеи Канта, я вспомнил труды специалиста по психологии развития Жана Пиаже. На основании проведенного им ряда экспериментов Пиаже пришел к выводу, что дети могут различать масштабы времени и пространства лишь после достижения определенной стадии в их когнитивном развитии, которую он назвал «стадией конкретных операций». Пиаже обнаружил, что, пока дети не достигли этой стадии психического развития, они не только не в состоянии отличать масштабы времени и пространства: их невозможно даже научить пониманию этих концепций.

Для того чтобы продемонстрировать свои выводы, Пиаже ставил два стеклянных стакана с носиками перед детьми разного возраста. Несмотря на то, что один стакан был низким и широким, а второй — высоким и узким, оба вмещали одинаковый объем. Услышав вопрос, в каком стакане больше жидкости, дети были склонны считать, что в высоком и узком. Доказывая, что вместимость стаканов одинакова, Пиаже наполнял низкий широкий стакан водой. Затем он выливал содержимое этого стакана в другой, высокий и узкий. Так как стаканы вмещали одинаковый объем, воды в низком и широком хватало, чтобы заполнить высокий и узкий. Этот опыт призван был наглядно продемонстрировать, что объем стаканов одинаков.

Завершив демонстрацию, Пиаже снова спрашивал детей, в каком из стаканов больше жидкости. При повторном опросе дети семи лет и старше почти всегда отвечали, что стаканы одинаковы по объему, в то время как дети младше указанного возраста продолжали верить, что в высокий и узкий стакан вмещается больше воды. Это доказывало, что лишь после достижения определенного возраста детей можно научить пониманию некоторых пространственных соотношений.

На основании этих данных (в сочетании с результатами подобных экспериментов, но относящихся к развитию представлений о времени), Пиаже предположил, что существуют внутренние режимы постижения, управляющие средствами, с помощью которых мы воспринимаем и интерпретируем действительность. По сути дела, Пиаже показал, что наша способность различать временные и пространственные взаимоотношения, развивающаяся у всех людей приблизительно в одинаковом возрасте, свидетельствует о том, что подобные умения представляют собой неотъемлемую составляющую естественного когнитивного развития нашего вида, что Кант и предположил первым почти два столетия назад.

Так что Кант, вероятно, был прав. Люди вполне могут рождаться с конкретными «режимами восприятия», располагая различными способами внутренней обработки информации мозгом, способами, которые в итоге определяют, каким образом мы как индивиды и как вид интерпретируем действительность. И я задумался: можно ли применить принципы Канта к такому предмету, как человеческая духовность, к моему личному поиску знаний о Боге?

Неужели я зря потратил силы, пытаясь разобраться в природе Бога путем изучения объектов, составляющих обширную материальную вселенную, и не догадывался, что вместо этого мне следовало изучить природу восприятия? Неужели наш способ постижения Бога связан с присущими нам как виду режимами восприятия? Возможно, мне стоило, по совету Канта, в своих поисках обращаться не вовне, а в себя. Возможно, решение проблемы Бога — не «где-то там», а внутри, в работе моего разума, или, как сказано в учебниках по биопсихологии, в деятельности одного из моих органов — мозга.

5. Бог как слово, или Что мы можем сказать, когда говорим

«В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог».

Евангелие от Иоанна 1:1

«Общепризнано, что значительное единообразие свойственно поступкам людей всех возрастов, принадлежащих ко всем народам, и что человеческая натура одинаково проявляется в ее принципах и деятельности. Одни и те же мотивы неизменно дают одинаковые действия».

Дэвид Юм

Сейчас мне тридцать один год; примерно десять лет прошло с того момента, как я начал методично изучать естественные науки в надежде обрести хоть какие-нибудь знания о духе или Боге. За это время я узнал о продолжающейся четырнадцать миллиардов лет истории и эволюции материальной вселенной. Узнал, как родилась и в дальнейшем расширилась Вселенная; как сила гравитации когда-нибудь превзойдет силу расширения Вселенной, в итоге вся материя вновь схлопнется, при этом вся материя и энергия стянется в одну точку, точно такую же, как в последний момент перед «Большим взрывом»; узнал, что в это же время произойдет еще один взрыв, с которым весь процесс начнется заново; и как это расширение, равновесие, сжатие и вновь расширение, равновесие и сжатие будут повторяться вновь и вновь до бесконечности, словно гигантский пульс в космосе, продолжающийся до конца времен.

Наука рассказала мне о происхождении материи, атомов, звезд, планет, Земли, жизни, человечества… и меня самого. Какое бы физическое явление я ни стремился понять, всякий раз я обнаруживал, что наука уже справилась с этой задачей. Но при всей своей мудрости, увлеченности, пытливости, при всех своих исследованиях наука так и не смогла дать мне хотя бы самые общие знания о Боге. Что же это за сущность, ускользающая от волевых и талантливых людей, благодаря которым у нас есть лазерные лучи, космические корабли, трансплантация сердца и ядерная энергия?

Будет ли когда-нибудь разгадана эта разнесчастная загадка? Где Бог? Где он прячется? Как выходит, что все мы знаем, кто он такой, а сказать о нем можем только то, что он играет чрезвычайно важную роль в жизни каждого из нас, вдобавок понятия не имеем о его местопребывании? Какую злую шутку он сыграл с нами, сотворив нас верующими в него, а затем, словно желая подразнить нас, очутился вне нашей досягаемости? Почему он до сих пор не явил себя нам? Что это за большой секрет?

Будет ли когда-нибудь разгадана эта разнесчастная загадка? Где Бог? Где он прячется?

Итак, прошли годы, а я все так же понятия не имел, в чем смысл и цель моего существования. Разница между мной прежним и мной нынешним заключалась лишь в том, что теперь, по крайней мере, я располагал арсеналом научной информации, к моему огорчению, не имеющей никакого отношения даже к самым приблизительным знаниям о Боге. Может, я просто не нашел способа рассмотреть новообретенные данные с верно выбранной точки зрения? Или же, как я подозревал, Бог существует далеко за пределами естественных наук, человеческого разума и понимания? Как бы там ни было, я наконец решил применить научный метод в своих поисках знаний о Боге. Отступив на шаг, я рассмотрю этот вопрос упорядоченно и методично — словом, научным способом.

И я составил оценочный лист, который ответил бы на вопрос: после всего, что я уже узнал в жизни, могу ли я утверждать, что знаю о существовании Бога, и если знаю, то что? Случалось ли мне видеть Бога или становиться свидетелем событий, доказывающих его существование? Нет! Слышал ли я, как кто-нибудь рассказывал, что стал свидетелем проявлений божественного? Разумеется. Люди постоянно заявляют, что видели какие-нибудь священные кровоточащие мощи или чудесное событие, которое сочли доказательством существования божества. Но когда в последний раз эти утверждения подвергались проверке, были оценены и подтверждены научным методом? Ответ однозначный: никогда. Сколько я себя помню, никому еще не удавалось запечатлеть чудо сколько-нибудь надежными средствами (представьте себе, какую сенсацию вызвало бы расступившееся Красное море, если бы это произошло в наши дни).

Почему же в прошлом божественные вмешательства были настолько частыми, а в настоящем их проявления полностью отсутствуют? Когда в последний раз церковь провозгласила свершившееся чудо или объявила случившееся таковым? Я не слыхал ничего подобного — по крайней мере, в последние несколько веков. Почему? Почему все признанные и широко известные чудеса произошли в древности и во времена Средневековья? Почему не сегодня? Неужели с тех пор Бог покинул нас? Или же причина в том, что примерно так же давно произошла научная революция и теперь все, что ранее объявили бы чудесами, подвергается тщательной и всесторонней оценке с применением научных методов?

Почему все признанные и широко известные чудеса произошли в древности и во времена Средневековья? Почему не сегодня? Неужели с тех пор Бог покинул нас?

С тех пор как сложилась научная культура, человеку, который утверждает, будто он стал свидетелем чуда, приходится доказывать это. Никакой пьяница, шарлатан или шизофреник уже не может явиться в город, провозглашая, что видел чудо Господне, и не иметь дела с целой толпой исследователей, которые задают массу вопросов, в том числе при перекрестных расспросах, стремятся найти физические доказательства, проводят опыты, отправляют «очевидца» на энцефалографию, и т. п. Теперь, с появлением научной культуры, каждый, кто явится в город, утверждая, будто бы видел божество, рискует быть осмеянным — конечно, если его не свяжут и не пропишут ему аминазин или какой-нибудь другой нейролептик.

Вернемся к моей личной дилемме: ситуация проста. Пока мне не представят ощутимые свидетельства, доказывающие существование Бога, я ни при каких условиях не собираюсь верить, что он/она/оно существует. Но почему? Откуда вообще взялась потребность в подобном поиске? Зачем заниматься исследованиями, если они не приносят ничего, кроме досады, и безрезультатно переходить от одной обманчивой зацепки к другой? Если уж на то пошло, почему бы не посвятить остаток жизни поискам единорога или еще какого-нибудь вымышленного существа? К чему ограничивать свои бесцельные поиски только одной воображаемой сущностью? Откуда эта одержимость тем, что принято называть Богом? Казалось, потребность в постижении абсолютной сущности каким-то образом внушили мне. Наряду с необходимостью искать пищу, кров, защиту и любовь я ощущал необходимость в духовной определенности, в поисках знаний о Боге. Но почему? Этому непреодолимому стремлению должно найтись какое-то объяснение. Ничто не возникает из ниоткуда. Как растолковала мне наука, все происходящее в материальной вселенной имеет свои физические причины. Должна быть некая причина, какое-то ощутимое объяснение конкретной одержимости, возникшей и упорствующей во мне.

Возможно, я не в своем уме. Чем еще можно объяснить столь абстрактное влечение? Но если я безумен, тогда то же самое относится к почти всем живущим на этой планете, так как это не только моя личная идиосинкразия: как ни странно, она роднит меня с почти каждым представителем каждой культуры, с которой я сталкивался, о которой слышал или читал, относящейся ко временам вплоть до начала истории человека как вида. Что же это за невероятное совпадение? Да, у каждого свои причуды, но почему эта конкретная причуда свойственна всем нам?

Иногда человеческое поведение определяют как общий итог жизненного опыта человека. Однако при всей уникальности нашей жизни как получилось, что у каждой культуры с самого начала существования нашего вида возникла вера в духовную или трансцендентальную силу или сущность — в божество? Каким образом люди из самых разных слоев общества, представители всех культур, имеющие различную расовую, возрастную, половую и классовую принадлежность, придерживаются общей веры в некую форму духовной реальности? Как ни странно, если бы мне довелось общаться с человеком, относящимся к любой другой культуре, расе, возрастной группе, полу и классу, я сумел бы поддержать разговор (конечно, при условии, что мы говорим на одном языке), касающийся природы Бога или богов, концепции души, вероятности жизни после смерти. Возможно, в этом и состоит доказательство существования Бога. Чем еще можно объяснить тот факт, что миллиарды человек в каждом поколении, каждой культуре, вплоть до самых отрезанных от мира, задумываются об одних и тех же понятиях и вопросах? Если это не следствие масштабного и невероятного совпадения, этот феномен, наиболее удивительный у человека, следует приписать некой внутренней силе или инстинкту.

И я вернулся на шаг назад и напечатал на экране своего компьютера вопрос: «Известно ли мне о Боге хоть что-нибудь такое, о чем я могу сказать, что знаю это почти наверняка?» Я задумался над собственным вопросом, в досаде качая головой, как вдруг в один ослепительный архимедов момент меня осенило. Столь же несомненным, как наличие носа у меня на лице, оказался как раз такой факт, который я искал. Он значился на экране компьютера прямо передо мной. Все просто: Бог — это слово! Каким бы незначительным ни казалось это утверждение, данное слово представляло собой первый факт, относящийся к Богу, который я знал и который мог подтвердить эмпирически. Я мог прочитать его, написать, произнести и услышать самого себя. Мог даже потрогать это слово, если оно напечатано шрифтом Брайля. Нет никаких сомнений: я вправе с эмпирической определенностью заявить, что Бог — это слово.

Бог — это слово! Данное слово представляет собой первый факт, относящийся к Богу, который я знаю и который могу подтвердить эмпирически. Я могу прочитать его, написать, произнести и услышать самого себя

Если у меня возникнут сомнения насчет здравости собственного рассудка, я всегда могу найти слово «Бог» в любом словаре. Если окажется, что этого недостаточно, я могу отправиться куда угодно и спросить окружающих, знакомо ли им понятие высшей духовной сущности — божества. Кто станет отрицать, что хотя бы раз в жизни задумывался о существовании во вселенной некоего духовного начала? Кто из дееспособных взрослых в тот или иной момент не обдумывал концепцию трансцендентальной силы или сущности? Даже у атеиста язык не повернется заявить, что ничего подобного с ним не случалось.

Итак, Бог — это слово, обозначающее идею трансцендентальной/духовной силы или сущности. Еще примечательнее то, что для этой идеи у каждой культуры с самого начала существования человека как вида, в какой бы изоляции ни развивалась эта культура, имелся собственный символ или слово.

Что же говорит о словах наука? Откуда, к примеру, они берутся? Из единственного источника — человеческого разума. Однако «разум» — понятие неопределенное. Почти во всех религиозных и философских текстах, которые я читал, присутствовали постоянные упоминания о дихотомии тела и души, подразумевающие, что есть две обособленные сущности, два отдельных объекта. Разум указывает на то, что сознание наделено неким трансцендентальным свойством. Он предусматривает существование в нас духовного компонента. Поскольку наука так и не подтвердила наличия подобного компонента, далее я буду пользоваться словами «мозг» и «разум». Подтвердить, что есть душа, наука не в состоянии, а вот наличие мозга она подтверждает. Аналогично сердцу или почкам, мозг не содержит абсолютно ничего духовного и обладает исключительно физической/органической/механической природой.

Итак, Бог — это слово, которое, подобно всем словам, зародилось в процессе работы человеческого мозга. До того как появились люди, никаких слов не существовало. Наряду с идеей Бога слова возникли вместе с человеком как видом. Итак, если природа мозга строго биологическая, а слово «Бог» зародилось именно в этом органе, тогда, возможно, идея Бога каким-то образом неразрывно связана с нашей биологической природой. А если идея Бога — продукт присущего нашему виду когнитивного процесса, проявление «духовного» режима свойственного нам восприятия? Неужели решение проблемы существования Бога все-таки находится не «где-то там», а запрятано в каком-нибудь укромном уголке человеческого мозга?

Единственное, что я могу хоть с какой-то степенью эмпирической определенности сказать о Боге, — что Бог слово, которое, подобно всем словам, зародилось в человеческом мозге. Это означает, что единственный факт, касающийся природы существования Бога, которым я располагаю, — не следствие восприятия внешнего мира, того, что находится «где-то там», а скорее нечто, исходящее изнутри, а конкретно — результат работы моего физического органа, мозга, и не только моего, но и мозга почти всех остальных людей, представителей всевозможных культур вплоть до начала истории человека как вида.

Решая, как лучше воспользоваться этим понятием, я вспомнил позицию, которой придерживается наука: если некое поведение является универсальным для любого данного вида (или, в случае с людьми, для всех культур), то скорее всего оно представляет собой неотъемлемую характеристику этого вида, то есть генетически наследуемую черту. Представители всех человеческих культур говорят на каком-либо языке, все размножаются и аналогично во всех культурах практикуют религию, ассоциирующуюся с верой в ту или иную форму духовной реальности. В таком случае означает ли это, что наше восприятие духовной сферы, сферы Бога, также представляет собой следствие генетически наследуемой черты? И если да, то как это можно доказать?

6. Универсальные модели поведения, или Человек — тоже животное

«Я рассмотрю людские поступки и стремления, как если бы речь шла о линиях, плоскостях, твердых телах».

Бенедикт (Барух) Спиноза

«Предметы для изучения людей надлежит искать поблизости, а изучать человека следует издалека».

Жан-Жак Руссо

Любая физическая характеристика, присущая всем особям конкретного вида, скорее всего представляет собой генетически наследуемую черту. Например, поскольку у всех бабочек-монархов цветной узор на крыльях одинаков, можно предположить, что их специфическая окраска и рисунок «записаны» где-то в генетической программе — в генах бабочек. Как еще объяснить единообразие крыльев монарха? Верится ли нам, что все эти бабочки приобрели один и тот же замысловатый рисунок в результате какого-то масштабного совпадения, как если бы монархи могли появляться на свет с любым сочетанием цветов и рисунков на крыльях, и лишь по чистой случайности вышло так, что все они оказались одинаковыми? Едва ли! Одинаковый рисунок и сочетание цветов на крыльях монарха — такое же «совпадение», как жабры у всех рыб или вибриссы у всех кошек. По-видимому, уникальная окраска монарха — следствие информации, зашифрованной в генах этого вида.

То же самое можно сказать о любой всеобщей характеристике какого-либо вида. Что бы мы ни обсуждали — крылья бабочки, хвост крысы или мозг человека, — все перечисленное представляет собой физические характеристики, возникающие в результате хранения информации в генах того или иного вида. Следовательно, можно сказать, что, как правило, для каждой физической характеристики, общей для всех представителей данного вида, должен существовать ген, отвечающий за появление этой характеристики.

Это правило применимо не только к универсальным физическим особенностям, но и к универсальным функциям. К примеру, у всех людей растут волосы. Тот факт, что рост волос является универсальной характеристикой нашего вида, подразумевает, что он должен быть генетически наследуемой чертой. Так как рост волос — это функция, она свидетельствует о том, что наш вид наделен неким специфическим набором генов, приказывающих нашим развивающимся телам наладить работу определенных физиологических областей, механизмов, обуславливающих рост волос. В данном конкретном случае такими областями являются наши волосяные фолликулы. Если только мы не убеждены, что волосы волшебным образом вырастают прямо из кожи, нам остается признать необходимость существования физиологического механизма, отвечающего за рост волос.

Отсюда следует, что для каждой универсальной функции, будь то способность организма обонять, слышать, видеть, дышать, потреблять, переваривать, воспроизводиться и т. п., справедливы два момента: во-первых, для каждой наследственной функции должна существовать специфическая физиологическая область или набор областей, в которых осуществляется эта функция, и, во-вторых, должен существовать некий фундаментальный ген или набор генов, отвечающий за возникновение физиологических областей, выполняющих данную функцию.

Согласно науке социобиологии вышеизложенный принцип также применяется к универсальному поведению. Для примера возьмем движения планарии — существа, принадлежащего к типу плоских червей (платигельминтов). У планарий нет головного мозга, зато имеются несколько продольных нервных тяжей, проходящих по всей длине их крохотного тельца до головы, где эти немногочисленные нервы сходятся. Это скопление нервов называется не мозгом, а головным ганглием и представляет собой сравнительно примитивную центральную нервную систему.

У каждой планарии выражена склонность маневрировать так, чтобы голова всегда была обращена в направлении источника света — это явление называется «фототаксис». Поскольку специфическое фототаксическое поведение свойственно всем планариям, значит, оно представляет собой универсальную характеристику вида.

Аналогично узору на крыльях бабочки-монарха есть три возможных причины, по которым все планарии реагируют на свет именно так, а не иначе. Первая: все планарии поворачиваются к свету потому, что их научили поступать так другие представители того же вида. Другими словами, фототаксис может быть поведением, приобретенным в процессе обучения. Недостаток этого объяснения в следующем: если изолировать единственную планарию от всех остальных с момента ее зачатия, дать ей возможность развиться, а потом поместить в пространство, в одном конце которого находится источник света, она неизменно будет поворачиваться в этом направлении, своим видом свидетельствуя, что фототаксическому поведению совсем не обязательно учиться.

Вторая возможная причина ориентации всех планарий в направлении света — их желание так поступать, то есть они поворачиваются, демонстрируя акт свободной воли. Поскольку невозможно узнать, «мыслят» ли планарии, проверить правильность этого предположения не удастся. Тем не менее, если планариям хватает ума для принятия свободных и добровольных решений, какова вероятность, что все планарии до единой будут вести себя именно так, а не иначе, более того, принимать то же решение во всех случаях? Не разумнее ли будет предположить, что некоторые из них могли бы отворачиваться от света хотя бы изредка? Верится ли нам, что все планарии всегда демонстрируют одинаковую склонность в результате какого-то масштабного совпадения, как будто все особи вида действительно обладают свободной волей и когда-нибудь вдруг передумают и решат отвернуться от света? Опять-таки это чрезвычайно маловероятно. Стремление планарий всегда поворачиваться к свету наводит на мысль, что дело здесь не в свободе воли и не в совпадении.

Третья возможная причина фототаксической реакции всех планарий заключается в том, что эта реакция заложена в ганглии планарий, где существуют генетически унаследованные нервные связи, побуждающие все особи реагировать на свет определенным образом. Значит, фототаксическое поведение — это генетически наследуемый рефлекс.

Так какой же из возможных причин нам верить? Поскольку две первых выглядят совершенно неправдоподобными, невозможно построить теорию строго путем исключения. Если мы хотим выдвинуть предположение, согласно которому планарии ориентируются на свет потому, что генетически запрограммированы на это, нам понадобится положительное подтверждение.

Планарии проявляют фототаксическую реакцию, постоянно перемещая тела, пока два световых рецептора (которые можно было бы назвать их глазами), расположенных в области головы, не оказываются в равной степени стимулированными. В ходе экспериментов с этим видом выяснилось, что «если поместить два источника света одинаковой яркости на небольшом расстоянии друг от друга и от планарии, она выберет промежуток между ними так, чтобы обеспечить обоим глазам одинаковую стимуляцию»{4}. Возможность вызывать движения планарии с таким постоянством подтверждает то, что фототаксис планарий — следствие физиологического рефлекса, а не свободной воли и не совпадения.

Приведем еще одно доказательство в поддержку нейробиологического объяснения фототаксиса планарий — из опубликованной в Journal of Experimental Biology статьи «Родопсиноподобные протеины глаза планарий и органов слуха: выявление и функциональный анализ», согласно которой выяснилось, что после удаления специфического родопсиноподобного протеина из головного ганглия планарии уже не реагировали на свет. И самое главное: через несколько дней, после того как протеины регенерировались, фототаксический рефлекс планарии восстанавливался. На основании этих наблюдений было сделано заключение, что «родопсиноподобные протеины в органах зрения действуют как фоторецепторы при фототаксическом поведении»{5}.

То, что поведение планарии можно свести к химическим процессам, подтверждает, что этот организм реагирует на свет не в результате проявления свободы воли или заученного поведения, а скорее в результате совершенно непроизвольной физиологической реакции, рефлекса на специфический раздражитель. Подобно тому, как мы можем предусмотреть для механического устройства электрическое подключение, чтобы заставить его поворачиваться к свету, природа[4] «подключила» планарий, наделив их тем же свойством. Это свидетельствует о том, что универсальное поведение отражает генетически наследуемые черты. Бабочки-монархи наследуют уникальный рисунок на крыльях, а планарии — свой рефлекс фототаксиса.

А если мы применим тот же принцип к более развитому виду? Задумаемся, к примеру, о том, что все колонии медоносных пчел строят соты с ячейками одной и той же шестиугольной формы — независимо от того, есть поблизости другая колония пчел или нет. Если личинки пчел отделить от колонии и вырастить в искусственных условиях, во взрослом состоянии они продолжат строить шестиугольные соты. Если мы применим к медоносным пчелам тот же принцип, что и к планариям, это будет означать, что пчелы выстраивают ряды шестиугольных сот в результате генетически унаследованного рефлекса.

Поднимемся повыше по филогенетической лестнице и рассмотрим пример, в котором все трехиглые колюшки (вид рыб) выполняют один и тот же специфический для вида зигзагообразный танец в период ухаживания и во время брачного ритуала. Убеждаясь, что это поведение от природы присуще виду, этолог Р. А. Хайнд провел ряд депривационных экспериментов, в которых только что вылупившихся мальков колюшки выращивали в полной изоляции от других представителей того же вида. Прежде чем построить гнездо для будущей партнерши, самец колюшки разгоняет потенциальных соперников — других самцов (которых можно отличить по красным брюшкам). Хайнд обнаружил, что «самцы колюшки, выросшие в изоляции, нападают на деревянные фигурки рыбок с красными брюшками, несмотря на то что никогда прежде не видели самцов своего вида»{6}.

В качестве еще одного примера врожденного рефлекса приведем серебристую чайку. Когда только что вылупившиеся птенцы серебристой чайки клюют материнский клюв, их мать инстинктивно отрыгивает пищу из зоба, чтобы покормить потомство. Исследуя природу этого поведения, нобелевский лауреат, этолог Нико Тинберген предлагал только что вылупившимся птенцам серебристой чайки различные картонные модели чаячьих голов и следил за тем, какая из них вызовет особенно выраженную реакцию. Тинберген обнаружил, что из всех предложенных картонных моделей птенцы чаще всего клевали голову с длинным и тонким красным клювом, характерным признаком взрослой серебристой чайки. Особенно показательно этот опыт выглядел потому, что птенцы никогда прежде не видели взрослой чайки, следовательно, опыт подтверждал, что птенцы располагают заложенной в генах информацией, позволяющей им узнавать взрослых птиц своего вида (так и человеческий младенец способен интуитивно узнавать материнскую грудь и сосать ее). На этом основании можно предположить, что где-то в мозге серебристой чайки есть ряд нейронных связей, побуждающих чаек демонстрировать подобное поведение. Следовательно, можно утверждать, что в мозге серебристой чайки есть «клевательная часть». Если разрушить эти связи, маловероятно, чтобы серебристая чайка и впредь могла демонстрировать тот же рефлекс.

Идем далее по филогенетической дорожке: как быть с фактом, что все кошки мяукают? Разлучите котенка с матерью, вырастите его в полной изоляции, и он все равно будет мяукать, значит, мяуканье — наследуемый рефлекс. Это подразумевает, что в мозге кошки должна быть «мяукательная» часть, в которой заложена способность к этому действию. Удалите это скопление нейронных связей — и, по всей вероятности, кошка утратит свою способность мяукать. Более того, в равной мере это подразумевает наличие у кошек генов, которые можно назвать «мяукательными», отвечающих за возникновение нейронных связей, создающих «мяукательную» часть в мозге кошки.

Перейдем к приматам: как быть с тем фактом, что все восточные гориллы демонстрируют одинаковое специфическое для вида поведение, брачные и репродуктивные ритуалы, методы поисков пищи и воспитания детенышей, демонстрации угрозы и подчинения, не говоря уже о многих других универсальных свойствах? Как получается, что все группы, принадлежащие к этому виду, независимо от их контактов друг с другом, ведут себя сходным образом? Надо ли верить в то, что эти виды обладают экстрасенсорными способностями и телепатически передают особенности поведения своим сородичам? Или же все эти восточные гориллы принадлежат к одному и тому же виду, а значит, обладают одинаковыми генами, потому и снабжены одинаковой встроенной «программой» поведения? Как планарии поворачиваются к свету, так и гориллы участвуют в характерных играх, обыскивании, кормлении, ухаживании. Означает ли это, что поведение приматов, как и поведение планарий, пчел, серебристых чаек или кошек, можно обобщенно назвать следствием ряда унаследованных рефлексов? Биолог Уильям Китон задавался вопросом:

Надо ли в таком случае рассматривать рефлексы как фундаментальные единицы поведения? В каком-то смысле — да… Действительно, нет разницы между простыми рефлексами и более сложными реакциями; между простейшим рефлекторным и самым сложным нейронным проводящим путем существуют все мыслимые промежуточные стадии. Даже самые сложные примеры поведения можно рассматривать как результат запутанных взаимодействий множества чрезвычайно сложных рефлексов{7}.

Предположим, мы поднялись по филогенетической лестнице еще выше, до самого Homo sapiens. Разве не те же биологические принципы, которые применяются ко всем прочим формам жизни, применимы и к человеку как животному? Да, наука применяет к человеку те же самые принципы и отмечает наличие немалого количества универсальных моделей поведения (в случае людей они называются кросскультурными моделями поведения) и у нашего вида — поведения, которое в той или иной форме демонстрируют представители всех культур с тех пор, как появился наш вид. Социальный критик Ральф Линтон красноречиво выразил эту мысль.

Неотъемлемое единодушие, с которым приняты универсальные культурные паттерны, предполагает, что они не просто представляют собой объект оригинальной классификации, но и опираются на прочное основание. Этот базис невозможно отыскать в истории, географии, расовой принадлежности или любом другом факторе, поскольку универсальный паттерн связывает все известные культуры — примитивные и сложные, древние и современные. Следовательно, его можно искать лишь в фундаментальной биологической природе человека и во всеобщих условиях человеческого существования{8}.

Нравится нам верить в это или нет, люди — тоже животные. Значит, логика, применимая к другим обитателям Земли, должна применяться и к нашему виду. Если существует некий образец поведения, наблюдающийся в любой человеческой культуре, это означает, что почти наверняка данное поведение сформировано также генетически наследуемым инстинктом

Если все планарии ориентируются на свет, значит, они генетически запрограммированы на это. Если все восточные гориллы участвуют в специфических для вида брачных ритуалах, значит, вести себя соответственно запрограммированы и они. Нравится нам верить в это или нет, люди — тоже животные. Значит, логика, применимая к другим обитателям Земли, должна применяться и к нашему виду. Если существует некий образец поведения, наблюдающийся в любой человеческой культуре, это означает, что почти наверняка данное поведение сформировано также генетически наследуемым инстинктом.

Возьмем, к примеру, тот факт, что люди, принадлежащие ко всем известным культурам, выражают такие эмоции, как горе, страх, агрессию или радостное удивление одинаковой мимикой [5]. Так, все люди выражают насмешливое удивление мимикой, которую мы называем улыбкой. Даже слепые, не видящие собеседника, улыбаются, когда их что-то забавляет, и это подтверждает рефлексивную природу данного фундаментального проявления эмоций человека. То, что все люди одинаково выражают насмешливое удивление, указывает, что, подобно планариям, поворачивающимся к свету, все люди выражают свои эмоциональные состояния как результат совершенно непроизвольных, генетически унаследованных рефлексов.

Помня об этом, исследуем еще одну, более сложную кросскультурную модель поведения, очевидную у человека, — поведение, которое обнаруживалось во всех человеческих сообществах с первых веков существования человека как вида. К примерам таких кросскультурных моделей относится устройство родственных групп; наложение сексуальных ограничений; ритуалы рождения, достижения половой зрелости, вступления в брак и смерти; такие действия, как прославление, оплакивание и ухаживание; табу на инцест; правила наследования; отнятие от груди; обучение молодежи; гигиена; родовспоможение; дифференциация статуса; разделение труда и общий труд; организация сообщества; развитие законодательств и штрафных санкций; изготовление орудий; торговля; приготовление пищи; обмен подарками; шутки; использование личных имен; спортивные и другие игры; танцы, пение; религиозное поклонение; изготовление музыкальных инструментов; украшение тела; пользование календарями; счет; вера в магию и сверхъестественное; медицина, мифология, правительство и язык.

Означает ли это, что наш вид генетически предрасположен выказывать явно абстрактное поведение применительно к математике, языку, музыке и даже религии? Неужели такое поведение может существовать как следствие генетически унаследованного импульса или инстинкта? Рассмотрим, к примеру, язык. Специалисты по культурной антропологии и лингвисты соглашаются с тем, что все человеческие культуры общаются посредством устной речи. Поскольку все мы наделены лингвистической способностью, можно предположить, что она представляет собой генетически наследуемую характеристику нашего вида. При этом подразумевается, что в нас должны существовать физиологические области, порождающие лингвистические способности, которыми мы обладаем. Более того, то же самое указывает, что мы должны обладать генами, которые можно называть «языковыми»: они отвечают за возникновение любых подобных языковых областей в мозге.

Так где же берут начало лингвистические способности? Неужели произрастают из нашего сердца, почек или печени? Конечно, нет. Как и все когнитивные функции, наши языковые способности возникают из мозга. Откуда мы знаем? Мы знаем об этом благодаря тому, что есть вещественное свидетельство, подтверждающее нашу правоту.

В человеческом (и только человеческом) мозге есть особые структуры, отвечающие за развитие наших языковых способностей. К таким способствующим языку участкам мозга относятся центр Брока, центр, или область, Вернике и угловая извилина. Последняя — часть нашего мозга, которая получает такую сенсорную информацию, как аромат цветка, вкус лимона, звон колокола, а затем ассоциирует входящие сенсорные данные с их вербальными аналогами, или словами. Например, когда мы чувствуем аромат розы, наша угловая извилина, простимулированная запахом, вспоминает слово «роза». Следовательно, угловая извилина выполняет роль лингвистической картотеки нашего мозга, места, где хранятся все известные нам слова, определяющие наши чувственные ощущения.

Центр Вернике, расположенный в височной доле мозга, играет важную роль в лингвистическом понимании, получает вспоминаемое слово от угловой извилины и обрабатывает его таким образом, чтобы мы могли уловить смысл этого слова. Затем центр Брока, управляющий мышцами лица, челюсти, нёба и гортани, позволяет нам совершить физический акт произнесения слов.

Как мы узнали, что у нас есть все эти органы? Благодаря случаям, в которых какому-либо из них был нанесен физический ущерб: установлено, что он оказывает непосредственное влияние на некоторые специфические языковые способности человека. Такие лингвистические нарушения называются афазиями. К примеру, ущерб, нанесенный центру Вернике, от которого зависит понимание, может повлиять на способность человека постигать смысл слов, прежде понятных ему. В некоторых случаях нанесенный ущерб может оказаться настолько специфическим, что человек не в состоянии понять услышанное слово, но понимает его в написанном виде. В других случаях повреждения центра Вернике делают речь бессмысленной, несмотря на ее беглость.

Ущерб, нанесенный центру Брока, управляющему артикуляцией, вызывает нарушения речи, при которых артикуляция может стать замедленной, затрудненной или полностью отсутствующей, в зависимости от степени поражения. В некоторых случаях ущерб оказывается настолько специфическим, что человек может, к примеру, произнести слово «прыгун», но не в состоянии произнести слово «прыг». Как мы видим, от того, какая из частей нашего речевого центра повреждена, зависит наличие у пострадавшего тех или иных языковых нарушений.

Аналогично тому, как удаление определенной части ганглия планарии влияет на ее фототаксическую реакцию, повреждение или удаление определенной части речевого центра в мозге человека влияет на его языковую реакцию. Если поведение планарии можно свести к электрохимическим процессам, это, вероятно, справедливо и для человека как вида.

Все вышеизложенное доказывает, что в нашем мозге есть особенные физиологические участки, отвечающие за наши языковые и речевые способности. Все мы наделены двумя глазами, десятью пальцами на ногах и сердцем и точно так же все мы наделены угловой извилиной. И снова возникает вопрос: каким образом у нас формируются эти физиологические участки? Благодаря информации, хранящейся в наших генах. Мы обладаем не только генами, приказывающими нашему развивающемуся организму создать внутри грудной клетки сердце: у нас есть гены, которые отдают развивающемуся организму приказ создать в нашем мозге угловую извилину.

Более того, способность говорить и понимать язык мы не только получаем вместе с генами наших родителей, но и передаем ту же способность своему потомству. Другими словами, когнитивные характеристики, подобно всем прочим физическим чертам, переходят от поколения к поколению при передаче генетического материала. Основные физические свойства, например, цвет глаз или кожи, предопределены генетической наследственностью, и то же самое справедливо для наследуемых нами языковых способностей. А поскольку языковые способности мы приобретаем вместе с генами, то же самое скорее всего справедливо для всех наших кросскультурных особенностей.

Рассмотрим музыку как еще один пример кросскультурного поведения нашего вида. Ни одно растение, насекомое, рыба, кошка, собака и даже шимпанзе не пользуется частями своего тела и различными материалами, чтобы создавать ритмичные комбинации звуков. А людям это под силу. Все когда-либо существовавшие человеческие культуры демонстрировали способность к музыке. Означает ли это, что столь вдохновенное занятие, как создание музыки, может существовать благодаря генетически наследуемому рефлексу? Неужели талант Моцарта — физическое следствие того, что ему от рождения достались усовершенствованные «музыкальные» гены? Возможно, ибо если музыка действительно представляет собой кросскультурную особенность нашего вида, значит, должна существовать и «музыкальная» часть мозга, порождающая эту способность. Чем можно подкрепить это предположение? По мнению музыковеда Джона Блэкинга,

…в мире так много музыки, что разумным будет предположить, что музыка, подобно языку и, возможно, религии, — видоспецифическая черта человека. Неотъемлемые физиологические и когнитивные процессы, которыми сопровождается сочинение и исполнение музыки, могут даже наследоваться генетически, следовательно, быть присущими почти каждому человеку{9}.

Принято считать, что в каждой человеческой культуре с тех пор, как возник наш вид, создавалась музыка в той или иной форме. «Культура, которая характеризовалась бы отсутствием музыки, пока не обнаружена»{10}. Значит, если я ритмично захлопаю в ладоши, находясь в обществе представителей почти любой другой культуры, вполне вероятно, что у них возникнет желание поддержать меня. Как нам известно, подобной реакции от растения, насекомого, рыбы, кошки или любого другого животного мне не добиться. Следовательно, способность к самовыражению с помощью музыки присуща исключительно человеку.

Какие еще доказательства, помимо того факта, что музыка возникла в каждой культуре, можно привести в поддержку предположения, что в нашем мозге есть «музыкальная» часть? Рассмотрим такой пример, как абсолютный слух. Так называется присущая некоторым людям способность точно определять высоту любого услышанного звука. Абсолютному слуху нельзя научиться — им надо обладать от рождения. Значит, способность к абсолютному слуху внутренне присуща нам.

А что можно сказать об «ученых идиотах» (idiot savant) в области музыки — людях, от рождения обладающих невероятными музыкальными способностями, но интеллектуально отсталых почти во всех прочих отношениях? Например, о людях, которые, впервые услышав сонату Бетховена, могут сесть за фортепиано и сыграть ее, не упустив ни единой ноты и паузы, но при этом не в состоянии самостоятельно завязать шнурки? Мы высоко ценим талант музыканта как отличительный знак человеческого гения и вдохновения. Но если речь идет об «ученых идиотах», действительно ли мы имеем дело с вдохновением гения или же с чем-то более механическим по характеру, возможно, со следствием генетически унаследованного инстинкта, изощренного рефлекса? Если мы умеем создавать машины, играющие музыку, почему нам так трудно поверить в то, что природа могла заложить в нас такую же способность?

А как быть с тем фактом, что у людей возникает музыкальная афазия? Подобно лингвистической, музыкальная афазия представляет собой потерю некоторых специфических музыкальных способностей ввиду физического повреждения мозга. К примеру, после инсульта композитор может утратить способность писать музыку, музыкант — играть на инструменте. Как и языковая, музыкальная афазия свидетельствует о том, что наши способности к музыке должны быть неразрывно связаны с нашими нейрофизиологическими структурами.

А способность музыки оказывать на нас физиологическое воздействие? «Музыка может вызывать острое, неподдельное эмоциональное возбуждение — от восторга до потока слез»{11}.

Показателен и тот факт, что, независимо от культурных корней, всем людям свойственно интерпретировать определенные музыкальные мотивы одинаковым образом. Представитель какой культуры назовет марш Джона Филипа Суза безмятежным или спокойным, а не воинственным, торжествующим или бодрящим? Разве то, что представители разных культур воспринимают и интерпретируют одни и те же музыкальные раздражители сходным образом, не указывает на то, что понимание музыки должно представлять собой неотъемлемую составляющую физиологии нашего вида?

Еще одно явление, которое, возможно, доказывает, что наши музыкальные способности имеют физиологическую основу, — способность некоторых сочетаний звуков провоцировать эпилептические припадки. «Эпилепсия, порожденная музыкой, убедительно свидетельствует о том, что музыка оказывает прямое воздействие на мозг»{12}.

Не будем углубляться в доводы, говорящие в поддержку существования «музыкальной» части мозга: по-видимому, есть убедительные свидетельства, позволяющие предположить, что наша способность к музыке напрямую связана с физиологией нашего мозга. Это значит, что музыка и язык — два способа обработки информации, которыми человеческий мозг наделен от природы, два из множества способов, которыми наши физиологические структуры определяют, как именно мы как вид интерпретируем действительность.

Mузыка и язык — два способа обработки информации, которыми человеческий мозг наделен от природы, два из множества способов, которыми наши физиологические структуры определяют, как именно мы как вид интерпретируем действительность

Когда я счел достаточными собранные доказательства тому, что кросскультурное поведение представляет собой следствие генетически унаследованных импульсов, пришло время применить те же принципы к кросскультурной способности человека верить в духовную реальность. Точно так же, как все культуры с самого начала истории нашего вида воспринимали мир сквозь призму музыки и языка, им было свойственно духовное восприятие мира.

Значит, вполне возможно, что люди на самом деле наследуют свои кросскультурные склонности к восприятию духовной реальности? Неужели наша кросскультурная вера в такие универсальные понятия, как божество, душа и загробная жизнь, — следствие генетически унаследованного инстинкта, рефлекса? Более того, если мы наделены таким инстинктом, значит, он должен исходить из какого-то особого физиологического участка в нашем организме, который мы могли бы называть «духовной», или «Божьей», частью нашего мозга?

Книга 2. Основы биотеологии

«У сердца свои резоны, неизвестные разуму. Мы ощущаем это в тысяче вещей. Я утверждаю, что сердце по своей природе любит всеобщую сущность».

Блез Паскаль

«По-видимому, существование Бога не требует доказательств. Если мы считаем что-либо не требующим доказательств, значит, соответствующие знания внушаются нам естественным образом».

Фома Аквинский

«Предрасположенность к религиозной вере — самая сложная и действенная сила в человеческом разуме и, по всей вероятности, неистребимая составляющая натуры человека».

Э. О. Уилсон

7. «Духовная» функция, или А при чем здесь гены?

«Все когда-либо существовавшие цивилизации человечества уходили корнями в религию и поиски Бога».

Ивар Лисснер{13}

Каждое поколение каждой[6] человеческой культуры, какой бы изолированной она ни была, обладает способностью говорить на том или ином языке и понимать его. Это указывает, что в наших хромосомах должны существовать гены, благодаря которым развиваются наши лингвистические способности. В процессе внутриутробного развития задача этих «языковых» генов — отдавать распоряжения нашему формирующемуся организму, чтобы он создавал специализированные нейрофизиологические связи, которые когда-нибудь будут представлять собой участки организма, порождающие наши языковые способности. В сущности, для каждого типа поведения, универсального для какого-либо вида, должны существовать специализированные гены, способствующие развитию особых нейрофизиологических участков, которыми обусловлены эти типы поведения.

А если применить тот же принцип к человеческой духовности? Точно так же, как к развитию языка, все человеческие культуры демонстрируют склонность к развитию религии и веры в духовную реальность. По мнению лауреата Пулитцеровской премии Э. О. Уилсона,

…религиозная вера является одной из всеобщих характеристик человеческого поведения, принимающих узнаваемую форму при любом общественном строе — от групп охотников-собирателей до социалистических республик. Первичные элементы этой веры восходят как минимум к жертвенникам из костей и погребальным обрядам неандертальцев{14}.

По утверждению таких мыслителей, как Карл Юнг, Джозеф Кэмпбелл и Мирча Элиаде, все мировые культуры с самого появления человека как вида придерживались дуалистической интерпретации действительности: представители каждой культуры воспринимали реальность как состоящую из двух отдельных субстанций или сфер — физической и духовной. Соответственно, объекты, принадлежащие к физической сфере, считались осязаемыми, материальными, поддающимися эмпирическому восприятию и подтверждению (к примеру, их можно увидеть, пощупать, попробовать на вкус, понюхать или услышать). Объекты, существующие как часть этой сферы, подвержены изменяющему воздействию физических сил (то есть рождению, смерти, разложению), поэтому считаются постоянно меняющимися, преходящими, бренными.

С другой стороны, наш вид в той же мере признает существование духовной сферы. Поскольку эта сфера находится за пределами физической или материальной вселенной, то, что образовано духом, невосприимчиво к законам физической природы (то есть к изменениям, смерти и разложению). Следовательно, то, что существует как часть духовной сферы, считается перманентным, постоянным, неизменным, вечным.

Кросскультурный характер свойственной человеку дуалистической интерпретации действительности подтверждается также и тем, что представители каждой культуры с тех пор, как возник наш вид, придерживались веры в существование незримых духовных защитников, которых мы называем божествами. Согласно доктору Герберту Бенсону «нам не известно ни одной цивилизации, в которой не было бы веры в Бога или в богов»{15}. Человек не только музыкальное, математическое и языковое животное, но и духовное животное. Но если любые формы кросскультурного поведения свидетельствуют о генетически наследуемых чертах, значит, можно предположить, что то же самое справедливо и для склонности нашего вида верить в духовную реальность? Разве сам факт, что все человеческие культуры, какими бы обособленными они ни были, верят в существование некой духовной сферы, не свидетельствует о том, что подобное восприятие должно представлять собой неотъемлемую характеристику человека как вида, рефлекс?

Человек не только музыкальное, математическое и языковое животное, но и духовное животное

Если мы наследуем свои духовные наклонности и убеждения, разве не подразумевает это, что мы должны обладать генами, вместе с которыми данный инстинкт передается от одного поколения следующему? Более того, если мы наследуем свою склонность к вере в духовную реальность, разве не должно существовать у нас некое физиологическое место, из которого исходят все эти «духовные» восприятия, ощущения и знания? Поскольку все восприятие, ощущения и знания берут начало в мозге, отсюда следует, что «духовное» сознание должен порождать тот же орган. Следовательно, если вера в духовную действительность является кросскультурной характеристикой человека как вида, значит, мы наделены опирающейся на нейрофизиологию «духовной» функцией или тем, чему я дал неофициальное название «Божьей» части мозга.

Теория Карла Густава Юнга

Приступая к изучению вероятного наследования нами духовных склонностей, я обнаружил, что подобными поисками занимались и другие: к их исследованиям и трудам я мог обратиться. Из всех, кто занимался подобными вопросами, труды основоположника аналитической психологии Карла Юнга я счел наиболее дельными и уместными. Но применение мне удалось найти в первую очередь теории «коллективного бессознательного», развитой Юнгом.

Наставник Юнга, Зигмунд Фрейд, дал миру понятия личного сознания и подсознания. По Фрейду, личное сознание представляет собой те мысли, чувства, воспоминания и стремления, которые мы осознаем. Под личным сознанием скрыт более глубинный слой сознания — подсознание индивида. Согласно Фрейду в подсознании содержатся первичные потребности, инстинкты, компоненты личности, воспоминания о впечатлениях раннего детства, вытесненные воспоминания и прочие внутренние конфликты. Хотя мы не осознаем, что все перечисленное есть в нас, тем не менее эти элементы играют существенную роль во всем, что мы делаем, говорим и осмысливаем. С точки зрения Фрейда, сознание и подсознание — два главных компонента, обуславливающих все человеческое поведение.

Юнг продолжил исследования с того места, на котором остановился Фрейд (чего Фрейд так и не простил ему), предположив, что существует еще более глубинный и основательный слой сознания человека, чем личное подсознание. Юнг утверждал, что под личным подсознанием располагается и действует как его фундамент так называемое коллективное бессознательное.

Согласно Юнгу, если личное сознание и личное подсознание проистекают из личного опыта, то коллективное бессознательное представляет собой компоненты, осознания и внутренние импульсы, которые мы наследуем и, следовательно, является неотъемлемой частью сознательного опыта, которым совместно пользуются все представители нашего вида. Если содержимое личного подсознания возникает из личного опыта в процессе развития, то содержимое коллективного бессознательного — та часть нашего существа, которая сформировалась в процессе развития человека как вида, следовательно, является общей для всего человечества. Значит, коллективное бессознательное существует как часть наших врожденных свойств и «обладает содержимым, более-менее одинаковым повсюду и для всех. Другими словами, оно идентично для всех людей и образует общую психическую основу надличностных свойств, имеющихся у каждого из нас… существовавшую с древнейших времен»{16}.

Если философ Джон Локк считал, что мы рождаемся как «tabula rasa», чистая доска, в ожидании, когда один только наш опыт как определяющий фактор сформирует нас, Юнг, подобно Канту, утверждал, что мы рождаемся с набором предварительно запрограммированных режимов восприятия. Как и Кант, Юнг, по всей видимости, направил свои поиски внутрь, в природу человеческого сознания.

Юнг сделал немало выводов на основании сравнительного анализа различных мифов народов мира. Он обнаружил, что мифологии — схожие между собой собрания преданий, легенд, притч, поучительных историй, существующие во всех культурах с тех пор, как появился наш вид. Каждая человеческая культура зашифровывала в своей мифологии собственные социальные и духовные нормы, обряды, обычаи, нравственные устои и убеждения. Юнг пришел к выводу не только о том, что мифология есть у каждой культуры: он обнаружил поразительное сходство различных мифологий. Он изучал иудео-христианские Ветхий и Новый Завет, зороастрийскую Авесту, скандинавские Эдды, исландские саги, исламский Коран, египетскую и тибетскую «Книги мертвых», «Теогонию» Гесиода, «Илиаду» и «Одиссею» Гомера, «Энеиду» Вергилия, кельтские саги, клинопись армянского Урарту, японские «Кодзики» («Записи о деяниях древности») и «Нихонги» («Анналы Японии»), вавилонские предания, угаритские мифы Палестины и Сирии, китайскую «Шицзин» («Книгу песен»), индуистскую «Ригведу», «Махабхарату» и «Рамаяну», каноны буддизма тхеравада, мифы различных культур Африки, Полинезии, Южной и Центральной Америки, манускрипты средневековых алхимиков — и повсюду в этих письменных источниках встречал общие темы.

Сходство между мифами разных культур мира было настолько значительным, что Юнг заключил: содержание этих мифов наверняка порождено одной и той же неотъемлемой психической основой, общей для нашего вида в целом. Эту основу он назвал нашим коллективным бессознательным. По-видимому, человек как вид наделен неким импульсом, не только побуждающим каждую культуру творить собственную мифологию, но и придерживаться при этом одних и тех же всеобщих тем. Эти общие темы Юнг называл архетипами. Ввиду их всеобщего характера, Юнг выдвинул предположение, что человек как вид обладает неотъемлемой религиозной функцией:

На протяжении исследования архетипов коллективного бессознательного мы убедились, что человек обладает религиозной функцией и что она оказывает на него столь же значительное влияние, как половой инстинкт или инстинкт агрессии. Первобытный человек занят осуществлением этой функции, формированием символов и строительством религии так же, как земледелием, охотой, рыболовством и удовлетворением своих прочих основных потребностей{17}.

Сходство между мифами разных культур мира настолько значительное, что можно сделать вывод: содержание этих мифов порождено одной и той же неотъемлемой психической основой, общей для нашего вида в целом

Вдохновленный теориями Юнга, в частности, его гипотезой о наличии у людей того, что он назвал «естественной религиозной функцией», я в большей мере, чем когда-либо, убедился, что духовная восприимчивость действительно передается людям по наследству. Однако моя интерпретация отличалась от юнгианской в первую очередь тем, что если Юнг считал человеческое сознание функцией разума, то я воспринимал его как функцию мозга. Разум подразумевает возможность существования в нас некоего неосязаемого, трансцендентального компонента, а мозг — нет. Если сторонники «разума» считают когнитивную деятельность функцией души, «призраком из машины», то сторонники «мозга» называют когнитивную деятельность функцией нейрофизиологии, механическим рефлексом.

Опираясь на знания в области нейрофизиологии (науки, которой во времена Юнга просто не существовало), я взял на вооружение более рациональный, механистический, научный подход к человеческим ощущениям, восприятию, эмоциям и когнитивной деятельности, то есть к содержимому человеческого сознания.

А если применить эту новую передовую науку, нейрофизиологию, не только к сознанию, но и конкретно к идее коллективного бессознательного, выдвинутой Юнгом? Что, если можно рассмотреть коллективное бессознательное с биологической точки зрения, свести его к нейрохимическим процессам? Если то, о чем Юнг говорил как о естественной религиозной функции, можно объяснить как генетически наследуемую предрасположенность? Применяя нейрофизиологию к изучению человеческой духовности, я счел, что вполне возможно построить исключительно механистическую и научную интерпретацию не только духовности, но и Бога.

Универсальные духовные верования и обычаи

«История религий, от самых примитивных до наиболее изощренных, есть не что иное, как опиcание… проявлений священных реальностей»{18}.

Мирча Элиаде

По мере изучения различных культур мира с их уникальными верованиями и обычаями мне становилось ясно, что все они придерживаются дуалистической интерпретации действительности, все воспринимают реальность как совокупность двух отдельных сфер — материальной и духовной. Если и вправду существует весомое свидетельство в поддержку представлений о духовных верованиях как о чем-то всеобщем, тогда, согласно принципам социобиологии, велика вероятность, что человек как вид «запрограммирован» таким образом. Так насколько же распространены религиозные и духовные верования? Достаточно ли свидетельств, чтобы предположить существование наследуемого рефлекса?

Универсальность, с которой мы воспринимаем духовную действительность, — проявление ряда кросскультурных убеждений и обычаев. К примеру, в каждой культуре бытует вера в сверхъестественные силы или сущности. На это указывает тот факт, что каждая культура демонстрирует склонность молиться, поклоняться, просить о помощи такие сущности, чаще всего именуемые божествами, — для этого понятия у каждой культуры есть символ или слово. Еще одно доказательство — наличие у каждой культуры сооруженных мест поклонения, где представители сообщества могут собираться, чтобы молиться своим божествам. Каким бы ни было это место поклонения — мусульманской мечетью, католическим собором, иудейской синагогой, синтоистским святилищем, вавилонским зиккуратом, буддийской ступой, древним ацтекским, греческим или египетским храмом, — в каждой культуре воздвигали строения, предназначенные исключительно для того, чтобы молиться богам и обращаться к ним с просьбами. Такие места поклонения служат вещественным доказательством того, что представители всех культур верят в существование духовной реальности.

Вдобавок каждая культура создавала религиозные произведения искусства. Первые образцы этих произведений — росписи в пещерах, датированные еще началом эпохи палеолита, 40 000–12 000 гг. до н. э. Эти древнейшие росписи зачастую изображают охоту; на них фигуры животных, пронзенных копьями, подкрашены красной охрой. Поскольку выяснилось, что копья часто рисовали одно поверх другого, было высказано предположение, что эти росписи постоянно обновляли с магическими и религиозными целями, чтобы охота прошла удачно. Представители каждой культуры, имеющей письменность, излагали свои духовные верования в письменном виде, в различных священных писаниях и мифологических канонах. В частности, шумеры, изобретатели клинописи — одной из первых систем письменности (ок. 2800 г. до н. э.) — чуть ли не раньше всех стали использовать символ неба «ан». Создание во всех культурах осязаемых произведений искусства и текстов также доказывает, что человеку как животному свойственны кросскультурное восприятие духовной реальности и вера в нее.

Более того, представители всех мировых культур придерживались мнения, что человек наделен духовной составляющей, иначе называемой «душа» — еще одно понятие, для которого у каждой культуры есть символ или слово. «Идея души относится к всеобщим»{19}. Согласно нашей кросскультурной вере в душу люди воспринимают самих себя как уникальное сочетание материи и духа. Свое тело мы считаем состоящим из материи, или плоти, а сознание — состоящим из духа, неосязаемой субстанции, которую мы называем душой. Таким образом, мы проецируем свой дуалистический подход к реальности на свое собственное существование.

Представители всех мировых культур придерживались мнения, что человек наделен духовной составляющей, иначе называемой «душа»

Все, что состоит из духа, мы считаем неразрушимым, вечным и бесконечным и своей душе мы приписываем те же свойства. Следовательно, мы верим, что благодаря нашим душам мы, наши осознанные «я», вечны и неуничтожимы. В результате мы считаем, что, несмотря на неизбежную смерть наших материальных тел наши духовные «я», наш дух и душа, останутся в вечности. Из всеобщей веры в душу вытекает присутствующее у людей ощущение бессмертия. Или, говоря словами социолога Бранислава Малиновски,

…посредством религии человек выражает свою убежденность в том, что смерть нереальна и не окончательна, а также в том, что мы наделены личностью, которая сохранится даже после смерти{20}.

Универсальная вера всех культур в бессмертие души подкреплена тем, что представители всех культур выражают веру в загробную жизнь — «новое, продолжающееся или преображенное существование после смерти, вера в которое обнаружена буквально во всех культурах и цивилизациях»{21}. О чем бы ни шла речь — о рае, чистилище, преисподней, Вальхалле, Нифльхейме, Нирване, адской бездне, Елисейских Полях, аде, забвении, стране мертвых, земле духов («Те Реинга»), мистических садах, парадизе, реинкарнации, переселении души, — все культуры, и восточные, и западные, выражают веру в то, что наше духовное «я», или душа, просуществует еще долго после того, как исчезнет материальное тело.

Эта универсальная вера в жизнь после смерти физически проявляется в кросскультурном обряде погребения или похорон. Согласно этому всеобщему обычаю над телом умершего совершают обряд (как правило, хоронят в земле, но есть и другие обычаи), который предшествует перемещению духа покойного в следующий или иной мир. Еще одним вещественным доказательством можно считать то, что представители многих культур хоронят умерших с артефактами, предназначенными для облегчения перехода из одного мира в следующий: это еще одно подтверждение веры в бессмертие нашего сознательного «я» или души после физической смерти тела.

Все культуры, и восточные, и западные, выражают веру в то, что наше духовное «я», или душа, просуществует еще долго после того, как исчезнет материальное тело

Если похороны представляют собой последний из кросскультурных обрядов, которые мы отправляем, возвеличиваясь перед своими богами, то первый из таких обрядов связан с рождением ребенка. Примеры таких обрядов — иудейское или мусульманское обрезание, крещение в католической купели или же раскачивание новорожденного в очищающем дыму костра «конкерберри», как делают австралийские аборигены. Как выразился специалист по культурной антропологии Мирча Элиаде в своем программном труде «Священное и мирское», «новорожденный ребенок обладает лишь физическим существованием; он еще не признан семьей и не принят в общество. Статус «живущего» ему придают обряды, совершаемые сразу же после родов; только благодаря этим обрядам он включается в сообщество живущих»{22}.

Следующий после рождения обряд, который кросскультурно рассматривается в духовном контексте, существует в форме посвящения, или инициации. Обычно его проводят по достижении половой зрелости, он означает переход из детского возраста во взрослый, требующий возвеличивания участника обряда перед богами как взрослого и ответственного члена духовной общины. Иудейская бар-мицва, церемония раскрашивания лица конголезцев кота, католическая конфирмация, крещение во взрослом возрасте у баптистов южной конвенции, церемония принятия санньясы в индуизме — в каждой культуре действует подобный обряд, в ходе которого молодые представители вступают в общину на правах взрослых. Пользуясь юнгианским термином для выражения кросскультурной сущности этого обряда, Энтони Стивенс пишет в своей книге «О Юнге»: «Сравнение обрядов всего мира указывает, что сами эти обряды инициации имеют архетипическую структуру, ибо универсальность одних и тех же закономерностей и методов, лежащих в основе этих обрядов, очевидна»{23}.

После инициации и вступления в духовную общину представители противоположных полов объединяются с целью продолжения рода. Духовное освящение такие союзы получают в ходе кросскультурной практики свадебных обрядов.

Вдобавок в каждой культуре присутствует в той или иной форме духовенство — отдельное лицо или группа лиц, играющие роль посредников между материальным и духовным мирами. Как бы ни называли этого человека — шаман, жрец, раввин, свами, энси, йогин, оракул, мистик, ясновидящий, медиум, папа, калиф или имам, — в каждой культуре есть такой представитель (или группа или целая каста), роль которого — служить духовным лидером и наставником общины.

Более того, все культуры приписывают магический, сакральный или сверхъестественный духовный статус определенным местам, что Мирча Элиаде называет склонностью человека как вида верить в «сакральность» пространства. К примеру, каждой культурой приписан сакральный статус ряду мест, которые считаются святилищами. Склеп патриархов, камень Кааба, Дельфы, пирамиды, дакхма Каина, река Ганг, Вифлеем, буддийская ступа — все они представляют собой центры паломничества и поклонения благодаря духовному значению и духовным ценностям, которые они символизируют.

В различных культурах сакральный статус приписывают всевозможным объектам. Тотемы, мощи, иконы, амулеты, талисманы, обереги и фетиши, которым в каждой культуре дают свои названия, представляют собой образцы материальных предметов, в которых, как принято считать, заключена некая сущность духовной сферы. Хлеб и вино Евхаристии, церемониальный калюмет, или трубка мира, североамериканских индейцев, волосы пророка Мухаммада, священный зуб Будды, фрагменты святого распятия, мезуза, африканские талисманы гри-гри, кристаллы аметиста или кварца спиритуалистов «нью-эйдж» — все это материальные объекты, которые считают обладающими магическими или «духовными» свойствами. То, что во всех культурах сакральный статус таким образом присваивали материальным объектам, еще раз свидетельствует, что все человеческие культуры придерживались веры в существование духовной реальности.

Более того, все культуры выражают веру в существование духовных/трансцендентальных/сверхъестественных сил, которые управляют всеми событиями в нашем мире и влияют на них. Наглядный пример — наша вера в такие отвлеченные понятия, как удача, карма, кисмет, рок, судьба, предопределение. Эти концепции соответствуют нашим представлениям о том, что есть трансцендентальные силы, вмешивающиеся во все, что творится в материальной вселенной. Аналогично все культуры демонстрируют суеверное поведение, считают, что определенные жесты (например, скрещенные пальцы, стук по дереву, бросание соли через плечо) или амулеты (например, крестик или кроличья лапка) могут принести нам удачу — в сущности, это вера в то, что мы можем изменить судьбу, обратившись к какой-нибудь сверхъестественной силе или сфере.

В каждой культуре присутствует в той или иной форме духовенство — отдельное лицо или группа лиц, играющие роль посредников между материальным и духовным мирами

Еще одно типично кросскультурное поведение, служащее доказательством присущей человеку склонности верить в духовную реальность, — некромантия, вера в то, что мы можем общаться с духами умерших. Эта склонность уживается в человеке с верой в призраков, фантасмагорические воплощения умерших.

Всеобщая вера человечества в духовный элемент подтверждается также тем фактом, что все культуры ассоциируют чувство вины с религиозным контекстом. Даже когда мы раскаиваемся в своих поступках по отношению к другим людям, всем культурам свойственно беспокойство о том, как оценят эти поступки их боги. Об этом свидетельствуют многочисленные и разнообразные ритуалы искупления и покаяния, с помощью которых представители всех культур признают свою вину в содеянном перед божествами. Такие преступления принято называть грехами — это еще одно понятие, название для которого есть во всех культурах.

Все культуры выражают веру в существование духовных / трансцендентальных / сверхъестественных сил, которые управляют всеми событиями в нашем мире

Материальные свидетельства раскаяния — различные обряды жертвоприношения. В ходе этих обрядов люди предлагают своим богам подношения — в надежде на сочувствие, милосердие или прощение богов. Мы демонстрируем раскаяние, потому что считаем, что за это боги наградят нас как в нынешней, так и в загробной жизни.

Для того чтобы привести наглядный пример выражения некоторых упомянутых выше чувств в сакральной литературе, обратимся к шумерским «Наставлениям мудрости» (135–145):

Поклоняйся своему богу ежедневно, с жертвоприношениями и молитвами, которые надлежит возносить с благовонными курениями. По доброй воле предлагай своему богу дары, приличествующие для поднесения богам. Воздавай ему ежедневную молитву, выражай почтение, простирайся перед ним — и будешь вознагражден. И тогда ты станешь полностью единым со своим богом. Почтительность порождает благосклонность. Жертвоприношения продлевают жизнь, молитва искупает вину.

Довод в пользу духовной функции

«Если человечество развивалось по дарвиновским законам естественного отбора, тогда его сформировали генетическая вероятность и потребности, порожденные окружением, а не Бог»{24}.

Э. О. Уилсон

Во всех человеческих культурах практиковалась вера в существование духовной сферы, Бога или богов, души и загробной жизни. Странно, что всем культурам свойственно восприятие действительности в одном и том же «духовном» преломлении, что все мы придерживаемся схожих убеждений и выражаем их посредством схожих обрядов и обычаев. И мы должны верить в то, что все это — результат грандиозного совпадения, или же в то, что нас побуждают придерживаться подобных убеждений и обычаев замысловатые последовательности рефлексов или инстинктов?

Подобно склонности всех планарий ориентироваться на свет, склонность представителей всех человеческих культур верить в духовную реальность подразумевает одно из трех. Первая причина, по которой все культуры дали начало одним и тем же духовным концепциям, — некое значительное совпадение. Оно было бы равносильно вере в то, что все планарии ориентируются на свет по той же причине. И то, и другое одинаково маловероятно.

Вторая возможная причина в том, что во время возникновения человека как вида понятия духовной сферы, Бога, души и загробной жизни были созданы немногочисленными вдохновенными авторами, новаторские идеи которых передавались устно от поколения к поколению, пока человек расселялся по материкам, распространяя эти понятия по всей планете, во всех культурах. Подразумевается, что наша кросскультурная вера в духовную реальность — поведение, приобретенное в результате научения, в противоположность унаследованному поведению.

Недостаток этого предположения в следующем: чрезвычайно маловероятно, чтобы при расселении нашего вида по планете какое-либо заученное поведение или убеждения пробили себе дорогу во все сообщества, какими бы обособленными они ни были, а потом с таким упорством продолжали существовать в каждом из них. Заученное поведение (в отличие от унаследованного) появляется и улетучивается как ветер. Вот почему, к примеру, несмотря на то что в истории человечества множество языков возникло и было предано забвению, стремление создавать язык существует во всех культурах как константа. Полагаю, то же самое справедливо для религиозных и духовных убеждений. За всю историю человечества сложились и исчезли десятки систем духовных убеждений, или религий, однако духовный/религиозный[7] импульс упорно продолжает существовать как константа. Аналогичный пример: хотя десятки специфических религиозных обрядов, практик, убеждений со временем сложились и были забыты, повсеместно сохранилась фундаментальная вера в духовную сферу, духов, сверхъестественные существа и богов, в душу и загробную жизнь. Эти ключевые убеждения составляют фундамент всех мировых религий. Просто способ проявления этих первичных убеждений постоянно меняется и развивается. Тот факт, что эти первичные убеждения остаются живучими во всех культурах, в такой разнообразной среде, а также исторических обстоятельствах, привел меня к выводу, что, как и в случае с языком, здесь мы имеем дело с некой основополагающей физиологической силой.

Возьмем, к примеру, наши чувства горя или грусти. Почему все люди испытывают их одинаково? Почему все люди плачут? Никого не приходится учить проливать слезы, скорбя об умершем близком. Это умение досталось нам от природы, это рефлекс. Но представим себе на минуту, что плач — заученное поведение. Представим, что нас научили плакать, выражая горе. Если бы так и обстояло дело, наверняка в какой-то момент некая культура, хотя бы одна, отошла бы от учений и в конце концов нашла бы другие средства выражения тех или иных чувств. Если плач — заученное поведение, крайне маловероятно, чтобы все культуры планеты вплоть до нынешних времен выражали горе одним и тем же способом. Тот же принцип можно применить и к нашим универсальным духовным убеждениям и практикам.

Если допустить, что духовности/религиозности нельзя научиться, у нас остается последняя возможная причина: наши универсальные духовные/религиозные склонности представляют собой неотъемлемую характеристику человека как вида, генетически наследуемую черту. Это означает, что мы внутренне предрасположены верить в духовную реальность. Раз так, у нас должны быть нейрофизиологические области, порождающие духовное восприятие, ощущения, когнитивную деятельность и импульсы. Более того, если такие участки есть у нас в мозге, это подразумевает, что они возникли в нас в результате хранения информации в наших генах, а также то, что у людей есть гены, которые можно назвать «духовными».

Такая генетическая интерпретация предполагает, что религиозная вера — неотъемлемая часть человеческой натуры и что она будет возникать в любом конкретном обществе с такой же определенностью, как и любые другие наши унаследованные инстинкты. Социобиолог Робин Фокс выразил ту же мысль в своем труде «Культурное животное». Строя гипотезы о характере и развитии сообщества детей, выросших в условиях полной изоляции, Фокс утверждал:

Я нисколько не сомневаюсь, что они [эти дети] смогут заговорить и что теоретически они вместе с потомками со временем изобретут и разовьют язык, несмотря на то что этому их никогда не учили. Более того, их язык, будучи совершенно отличным от любого другого известного нам, окажется возможным проанализировать лингвистически на той же основе, что и другие языки, и переводить с него на все известные языки. Но я намерен развить эту мысль: если наши новоявленные Адам и Ева выживут и дадут потомство, по-прежнему находясь в полной изоляции от каких бы то ни было культурных влияний, тогда они в конце концов построят общество, в котором будут законы о собственности, правила, касающиеся инцеста и брака, табу, система социальных статусов, способы ухаживания, женские наряды, танцы, шизофрения, гомосексуализм, церемонии инициации для юношей, мифы и легенды, вера в сверхъестественное и практики, связанные с ней{25}.

Представим себе, что мы изучаем десять обособленных, полностью изолированных колоний медоносных пчел, и все они сооружают соты с шестиугольными ячейками. Понаблюдав за этими пчелами, можем ли мы сказать, что такое поведение — образец «свободы мышления» у пчел, по случайному совпадению строящих соты именно так, и никак иначе? Или мы скажем, что пчелы как вид должны быть нейрофизиологически «запрограммированы» на один из методов работы — то есть что все дело в генетически унаследованном рефлексе? Все пчелы сооружают соты с одинаковыми шестиугольными ячейками, потому что по своей воле выбирают такую конструкцию, или потому, что их заранее запрограммировали именно на такие действия? В данном случае, полагаю, нам следует признать, что пчелы делают соты одинаковым способом в результате физиологического импульса, поскольку где-то в мозге пчелы существует ряд нейронных связей, побуждающих создавать ячейки шестиугольной формы.

Религиозная вера — неотъемлемая часть человеческой натуры, и она будет возникать в любом конкретном обществе с такой же определенностью, как и любые другие наши унаследованные инстинкты

Если принять во внимание вышесказанное, зададимся вопросом: почему мы должны расценивать свое универсальное (кросскультурное) поведение иначе, чем поведение пчел? Говоря словами основателя социобиологии Эдварда Осборна Уилсона, «те же принципы популяционной биологии и сравнительной зоологии, которые так успешно объясняют строгое устройство колоний общественных насекомых, можно пункт за пунктом применить к позвоночным». Если мы хотим когда-нибудь добиться прогресса в понимании собственной физической природы, разве не следует нам изучать и оценивать себя с той же объективностью, как и всех других существ на Земле? Если бы группа инопланетян изучала человека как вид, наблюдая за ним сверху, к какому выводу она могла бы прийти, на протяжении примерно сотни тысяч лет видя, как подавляющее большинство представителей нашего вида избавляются от умерших сородичей, ритуально помещая их в вырытые в земле ямы? Неужели инопланетяне не сочли бы такое поведение свидетельством инстинкта? И не рассматривали бы его таким же образом, как делаем мы, когда усматриваем универсальность в обращении всех планарий к свету или мяуканье всех кошек? Неужели эти инопланетяне не сделали бы вывода, что погребение умерших представляет собой присущую нашему виду характеристику, результат генетически унаследованного импульса или инстинкта?

Как планарии «запрограммированы» поворачиваться к свету, так и люди «запрограммированы» обращаться к божеству или к божествам

Как планарии «запрограммированы» поворачиваться к свету, так и люди «запрограммированы» обращаться к божеству или к божествам. Будучи когнитивным по характеру, этот импульс должен проистекать из некой части или частей мозга. Следовательно, должны существовать особые нейронные связи, порождающие нашу духовную/религиозную когнитивную деятельность, восприятие, ощущения и поведение. Отсюда следует, что если мы разорвем эти нейронные связи, эти «духовные» части нашего мозга, или иначе изменим их, непосредственному влиянию подвергнется духовное сознание. К примеру, если хирургическим путем изменить эти части мозга, скорее всего обладатель этого мозга утратит свое чувство духовного сознания. Он перестанет получать духовный опыт. И больше никогда не ощутит утешительное присутствие оберегающей духовной силы или сущности. Больше у него никогда не возникнет желание молиться, обращаться к трансцендентальной силе, просить о наставлении или помощи. Полагаю, что духовная афазия может развиваться таким же образом, как лингвистическая или музыкальная афазия. К примеру, если священник заболевает болезнью Альцгеймера, разве он не теряет, наряду с прочими видами чувствительности, свое ощущение духовного сознания? Должны ли мы верить, что этот человек, неспособный самостоятельно принимать пищу или посещать уборную, по-прежнему в состоянии молиться или проповедовать Евангелия доступно пониманию слушателей? По-видимому, духовное сознание так же тесно связано с нашей нейрофизиологической структурой, как и любые другие когнитивные способности.

Если хирургическим путем изменить определенные части мозга, то обладатель этого мозга перестанет получать духовный опыт и ощущать присутствие божественного

Предлагая вещественные доказательства в поддержку гипотезы, согласно которой люди могут страдать духовной/религиозной афазией, канадский психолог Майкл Персингер обнаружил, что «одним из важных отличий 19 % учеников старших классов, получивших религиозный опыт до тринадцатилетия, было наличие травмы головы или по крайней мере одного эпизода потери сознания в детстве»{26}.

Доктор Арнольд Сэдвин, глава отделения нейропсихиатрии больницы при Университете Пенсильвании, подтвердил результаты Персингера, наблюдая за пациентами, у которых религиозно ориентированные расстройства личности развились после удара по голове (так называемый психоорганический синдром). В ходе исследований доктор Сэдвин выявил у некоторых людей, перенесших травму головы, заметные изменения в религиозных взглядах и поведении. Например, те из пациентов, которые до получения травмы отличались крайней религиозностью, после травмы стали равнодушны к религиозным вопросам. В то же время доктор Сэдвин сталкивался и с людьми, которые, будучи прежде совершенно нерелигиозными, после травмы головы вдруг начинали выказывать гиперрелигиозность, молились Богу как одержимые, демонстрировали выраженные религиозные чувства и порывы.

И наконец, самый противоречивый вывод: если генетически-нейрофизиологическая гипотеза верна, если человек как вид «запрограммирован» верить в духовный мир, значит, Бог существует не «где-то там», вне нашей досягаемости и независимо от нас, а скорее является порождением унаследованного восприятия, проявлением эволюционной адаптации, которое существует исключительно в мозге человека. Если так, значит, духовной реальности не существует — нет ни Бога, ни богов, ни души, ни загробной жизни. В этом случае перечисленные духовные понятия существуют лишь как проявления особого способа восприятия реальности, на который «запрограммирован» человек как вид. Следовательно, человечество можно рассматривать уже не как порождение Бога: скорее Бога следует рассматривать как продукт когнитивной деятельности человека.

Аналогично тому, как Кант предположил, что мы наследуем временное и пространственное сознание, я выдвигаю предположение, что мы наследуем свое чувство духовно-религиозного сознания. Более того, Кант предположил, что мы рождаемся, уже обладая пространственным и временным режимами восприятия, двумя средствами, с помощью которых человек как вид «запрограммирован» истолковывать действительность, а я полагаю, что духовность — еще один из этих присущих человеку режимов восприятия. Отсюда следует, что наше духовное восприятие, подобно любому другому, не представляет собой абсолютную истину, а существует исключительно как следствие способа, которым наш вид запрограммирован интерпретировать реальность.

Если человек как вид «запрограммирован» верить в духовный мир, значит, Бог существует не «где-то там», вне нашей досягаемости и независимо от нас, а скорее является порождением унаследованного восприятия, проявлением эволюционной адаптации, которое существует исключительно в мозге человека

Эта духовная функция не только преображает наше восприятие реальности, но и, по-видимому, может пересиливать нашу способность к критическому мышлению. Об этом наглядно свидетельствует следующий факт: хотя существование духовной реальности не подтверждается никакими вещественными доказательствами, в эту реальность верят представители всех культур. Это весьма необычное явление для таких скептиков, как мы с вами. В общем случае людям свойственно верить только тому, о чем сообщают им физические органы чувств. Если нельзя увидеть, пощупать, попробовать на вкус, понюхать или услышать что-либо, мы сомневаемся в его существовании. Тем не менее наши духовные убеждения — исключение из этого правила. Поскольку вещественных доказательств в поддержку существования духовной реальности не имеется, видимо, наше духовное восприятие и убеждения должны произрастать не из информации, полученной от внешних источников через наши физические органы чувств, а скорее из информации, возникшей где-то внутри нас.

К примеру, если я сообщу среднестатистическому человеку, представителю любой из мировых культур, что по комнате порхают невидимые розовые слоны, есть вероятность, что меня поднимут на смех, если не отправят на обследование к психиатру. Причина, по которой мое замечание вызовет столь выраженную реакцию, заключается в том, что предоставленная мною информация противоречит всему, что сообщают моему собеседнику его физические органы чувств. Тем не менее, если я скажу тому же человеку, что дух Божий или дух умершего витает в комнате, есть вероятность, что собеседник будет склонен поверить мне — независимо от того, что говорят ему собственные органы чувств. Значит, можно предположить, что в нашем мозге существует некая часть, которая искажает наше восприятие и эмоциональную реакцию таким образом, чтобы побудить нас ощущать сверхъестественные силы повсюду. Наличие у нас такой кросскультурной наклонности позволяет предположить, что мы, должно быть, нейрофизиологически запрограммированы подобным образом.

Повторю еще раз: если мы будем исходить из принципа, что любое кросскультурное поведение говорит о влиянии унаследованных импульсов, то придем к выводу, что люди генетически предрасположены или запрограммированы верить в понятия духовной реальности — в Бога или в богов, в душу, в жизнь после смерти; запрограммированы молиться этим незримым силам и поклоняться им; в ходе ритуалов избавляться от умерших или хоронить их с надеждой на загробную жизнь; проводить религиозно/духовноориентированные празднования рождения, обряды инициации, свадьбы и похороны, а также переживать «мистический» опыт. Это подразумевает, что для каждой кросскультурной «духовной» когнитивной деятельности, восприятия или ощущений должно быть некое особое физическое место или места в мозге человека, где они зародились. Следовательно, любой ущерб, нанесенный этим участкам, изменит или нарушит конкретное «духовное» восприятие, ощущения или когнитивную деятельность, которыми мы обязаны этому конкретному участку. Итак, согласно выдвинутой гипотезе вся наша «духовная» когнитивная деятельность, восприятие, ощущения и поведение — проявление унаследованных импульсов, порожденных нейронными связями мозга, а значит, не может считаться признаком какой-либо действительной духовной реальности[8]. Однако может возникнуть резонный вопрос: если все культуры подчиняются одним и тем же неотъемлемым «духовным» импульсам, почему же тогда существует так много разных религий? Хотя у всех нас есть одна и та же область мозга, из которой проистекают наши лингвистические способности, каждая культура на основании уникального стечения исторических и экологических обстоятельств развивает свою лингвистическую идентичность или то, что мы называем языком.

Аналогичный пример: хотя части мозга, из которых исходят духовные импульсы, у всех людей одинаковы, каждая культура развивает собственную духовную идентичность или то, что мы называем религией, на основании уникального набора исторических обстоятельств и характеристик окружения. Приписывая сакральный статус конкретному перечню людей, мест, объектов и обычаев, каждое общество строит собственную уникальную религию. Следовательно, религия представляет собой общественно-бытовую среду, посредством которой наши духовные и религиозные импульсы обретают форму и выражение. Значит, стремление создать религию со всеми ее нормами, обычаями и ритуальными действиями выступает в роли отдельного импульса[9].

Хотя части мозга, из которых исходят духовные импульсы, у всех людей одинаковы, каждая культура развивает собственную духовную идентичность, или то, что мы называем религией, на основании уникального набора исторических обстоятельств и характеристик окружения

Подобно тому, как все языки объединены одинаковыми фундаментальными правилами конструкций и синтаксиса, все религии объединены одними и теми же фундаментальными убеждениями. Представители каждой культуры могут верить в своих богов, тем не менее все они верят в существование сверхъестественного в той или иной форме трансцендентальной силы или сущности. Хотя в каждой культуре могут бытовать свои представления о том, что происходит после смерти, во всех верят в ту или иную форму загробной жизни. Кроме того, хотя все мы, возможно, обладаем одними и теми же «духовными» генами, одинаковой «духовной» функцией, каждая культура создала собственную уникальную мифологию и религию благодаря тому, что развивалась в конкретных исторических и внешних обстоятельствах.

Это помогает объяснить, к примеру, почему в религиях северных культур, таких, как скандинавские, фигурируют распространенные в тех местах животные — медведи, волки, киты, а в религиях народов, живущих в пустынях, скажем, древних египтян, — шакалы, соколы, крокодилы и змеи.

Исходя из предположения, что духовность представляет собой продукт генетически унаследованного импульса, далее я задаюсь вопросом: почему у нас развились эти особенности? Какое давление извне побудило силы эволюции выбирать представителей нашего вида с такой вроде бы абстрактной чертой, как духовные убеждения? Поскольку все характеристики призваны повышать выживаемость вида, каким образом этой цели для нас достигает духовная функция? И кроме того, что особенного в нашем виде, если такой чертой обладаем только мы одни?[10]

Если я не сумею дать убедительное, логическое объяснение, для чего в нас эволюционировала духовная функция, оправдать ее существование будет невозможно.

8. Обоснование, или Зачем природа сделала нас духовными и нравственными

«Все действительное разумно».

Гегель

Разумно все, что существует. У каждой причины есть свое следствие, каждое следствие имеет свою причину. В сущности, ничто не происходит без причины. Поскольку эта аксиома относится ко всему, что существует, она применима и ко всему разнообразию форм земной жизни — ко всем формам, включая нашу.

Если применить эту аксиому к специфическим характеристикам человека, то каждая особенность, которой мы обладаем, — от стереоскопического зрения до противопоставленных больших пальцев, — должна была возникнуть у нас по какой-то конкретной причине. Поскольку движущая сила эволюции — сохранение видов, каждая их особенность должна тем или иным способом служить повышению шансов вида на выживание. Это очевидно, если взять для примера любой из наших органов — разумеется, за исключением таких рудиментов, как хвостовой позвонок, или копчик, это эволюционное напоминание о хвостах наших предшественников, или аппендикс, наследие времен, когда мы были травоядными, двух примеров анатомических подробностей, которых естественный отбор лишил нас, поскольку больше мы в них не нуждались. Так как все в организме должно выполнять конкретную функцию, служащую повышению выживаемости вида, если человек располагает особыми нейрофизиологическими структурами, отвечающими за порождение духовного и религиозного сознания, значит, обязанность повышать выживаемость вида возложена и на эти структуры.

Следовательно, мы должны задать себе вопрос: в чем заключается преимущество обладания духовным сознанием? Какую функцию может выполнять эта адаптация, чтобы служить повышению выживаемости человека как вида? В чем заключается логическое обоснование данной черты, причина ее существования? Опять-таки, как и в случае всех прочих особенностей, если бы человеческая духовность не имела никакой конкретной адаптивной ценности, если бы она не служила хоть как-нибудь повышению выживаемости нашего вида, то она просто никогда бы не возникла у нас.

Если бы духовность не имела никакой конкретной адаптивной ценности, если бы она не служила хоть как-нибудь повышению выживаемости нашего вида, то она просто никогда бы не возникла

Большинство физических особенностей возникает в ответ на какое-либо давление извне. К примеру, если у полярного арктического волка густая шерсть, то лишь потому, что окружение вынудило его обзавестись такой шубой. Поскольку окружение, в котором мы существуем на Земле, постоянно меняется, органической материи — то есть всему живому — приходится приспосабливаться в соответствии с требованиями непрестанно меняющихся условий ее существования. Следовательно, если люди действительно обладают нейрофизиологическим механизмом, побуждающим нас верить в духовную реальность, наш долг — понять его назначение и происхождение. Если отбор новых адаптаций происходит под влиянием окружения, значит, должно было существовать и конкретное внешнее влияние, стимулировавшее естественный отбор духовной когнитивной деятельности у человека как вида.

В случае полярного волка под влиянием холодных зим отбор проходили особи с наиболее густой шерстью. Если же речь идет о человеке, какое давление извне могло способствовать эволюции в нас духовной функции? Какие преимущества могла дать нам вера в духовную реальность, если ее на самом деле не существует?

И кроме того, чем так уникален наш вид, что только у нас одних развилась эта необычная абстрактная черта? Так как природе свойственно искоренять все избыточное, духовное сознание просто не развилось бы в нас, если бы никак не способствовало выживаемости нашего вида.

Истоки нравственного сознания

«В сотне стран человечество, говорящее на тысяче языков, останавливается и обращает взгляды вверх, остро сознавая свою смертность».

Питер Маттисен

«Во мне нет ни единой мысли, которую не запечатлела бы своим резцом смерть».

Микеланджело

Ни одно другое существо на Земле не обладает интеллектуальными возможностями Homo sapiens. По сути дела, наш интеллект — фундамент поразительного могущества человека как вида. Если рыба умеет плавать, птица — летать, а кошки — развивать скорость, то человеку интеллект позволил погружаться глубже, взлетать выше и передвигаться быстрее любого другого существа на планете. Ни одно существо (кроме условно живых вирусов) даже не приблизилось к оспариванию нашего превосходства над другими формами жизни. Нам достаточно оглядеться по сторонам, чтобы убедиться в удивительной силе своего интеллекта. Всего за сотню лет мы преобразили поверхность планеты значительнее, чем любой другой вид за последние три миллиарда лет.

Однако какие бы преимущества ни давали нам чудеса собственного интеллекта, он также является источником наших самых страшных бед. Хотя интеллект и сделал нас наиболее разносторонними и, следовательно, могущественными обитателями Земли, та же адаптация оказалась палкой о двух концах и ударила по человеку как виду почти так же ощутимо, как послужила ему. В результате применения нашего интеллекта произошло то, чего прежде никогда не случалось в известном нам мире. Благодаря той же восприимчивости, которая позволила нашим предшественникам постигать окружающий мир, Homo sapiens приобрел уникальную способность воспринимать самого себя. Впервые в истории органической жизни одна из ее форм начала осознавать свое существование. К примеру, до нас ни одно живое существо понятия не имело, что когда оно пьет из водоема, то видит в воде свое собственное отражение. А теперь, впервые за три с половиной миллиарда лет истории живых организмов один из них, а именно человек, осознал этот факт. В первый раз на протяжении истории известной нам вселенной появилась комбинация молекул, способная осмыслить собственное существование.

Представим, как первобытные люди смотрели на свои руки, на свои тела, и, охваченные при виде их трепетом, впервые в истории жизни на Земле задавались роковым вопросом: «Что я такое? Что есть мое существование?» Способность к такой когнитивной деятельности, к такой саморефлексии, преобразила человека как вид. Пользуясь библейскими терминами, можно сказать, что человек первый раз откусил запретный плод, только что сорванный с дерева познания.

В первый раз на протяжении истории известной нам вселенной появилась комбинация молекул, способная осмыслить собственное существование

Вероятно, вскоре после этой первой вспышки когнитивной молнии на нас обрушился неизбежный удар грома: «Если я есть, если я существую, значит, можно также предположить, что когда-нибудь меня не станет?» Получив способность постигать свое существование, мы в то же время осознали возможность нашего несуществования — смерти. С этим осознанием колесо жизни, миллиарды лет назад вращавшееся так плавно, заехало в когнитивный тупик. Человечество накрыл первый в жизни экзистенциальный кризис.

Функция боли

«Боль и смерть — неотъемлемые составляющие жизни. Отрицать их — значит, отрицать саму жизнь».

Хэвлок Эллис

Согласно Будде просветления может достичь каждый, кто готов следовать по пути «Четырех Благородных Истин». Первая из них, которую Будда именовал «дуккха», гласит, что жизнь — непрерывная череда горестей и страданий. Кем бы ни был человек, принцем или нищим, все мы обречены на одну и ту же роковую кончину. Все мы неизбежно состаримся, станем дряхлыми и немощными. Всем нам суждено потерять все, что мы имеем или любим, в том числе самих себя. Словом, наш удел — смерть. Обращаясь к этому пессимистическому буддийскому догмату, Фрейд высказал подобную мысль:

Нам грозят страдания с трех сторон: со стороны нашего тела, неизбежное будущее которого — упадок и разложение, причем не без боли и тревоги в качестве предупреждающих сигналов; со стороны внешнего мира, который обрушивает на нас ошеломляющие и безжалостные гибельные силы; и наконец, со стороны наших взаимоотношений с другими людьми{27}.

Поскольку нашей жизни непрестанно угрожают эти опасные силы, боль представляет собой не только биологическое явление, но и биологическую необходимость. Как и в случае со всеми другими особенностями, которыми мы наделены, мы испытываем боль, поскольку она служит конкретной функции.

Однако что такое боль? Боль — негативные ощущения, испытываемые органической формой жизни при срабатывании специфических рецепторов мозга. Раздражители, вызывающие боль, обычно указывают на то, что представляет потенциальную угрозу для существования организма. К примеру, избыточное тепло может серьезно навредить существу, если не убить его. Поэтому у многих животных есть термочувствительные рецепторы на поверхности кожи. Когда эти рецепторы вступают в контакт с избыточным теплом, животное воспринимает этот потенциально опасный раздражитель как комплекс негативных ощущений, которые мы называем болью. Воспринимая избыточное тепло таким негативным, или «болезненным», образом, животные вынуждены избегать того, что может их обжечь. Если животное, к примеру, подошло слишком близко к огню, негативное ощущение боли заставит его отпрянуть, таким образом оберегая от возможного сильного или даже непоправимого ущерба. Значит, боль — эволюционная адаптация, призванная побуждать органические формы жизни избегать всего того, что может угрожать их существованию. Именно функция боли помогает нам сохранять бдительность и не дает резаться, колоться, обжигаться, обмораживаться, умирать от голода или жажды.

Именно функция боли помогает нам сохранять бдительность и не дает резаться, колоться, обжигаться, обмораживаться, умирать от голода или жажды

В качестве конкретного примера действия функции боли рассмотрим проголодавшегося кролика. Для того чтобы уберечь кролика от голодной смерти, его организм, не получающий питательных веществ, посылает тревожный сигнал в центр управления организмом — его мозг, а именно — в таламус, порождающий опыт восприятия боли, и тем самым сообщает, что кролику нужна пища. Негативные ощущения побуждают кролика отправиться на поиски еды. Если эта физическая потребность не будет удовлетворена за определенный промежуток времени, организм животного усилит сигнал, стимулируя еще больше болевых рецепторов и обостряя голод. То, что прежде ощущалось как легкий дискомфорт, превращается в острую боль. По сути дела, организм посылает сигнал бедствия самому себе, заявляя: «Накорми меня, или умрешь!» Для того чтобы избавиться от мучительного чувства голода, животное подчиняется действию раздражителя и стремится на поиски еды. А теперь предположим, что кролик нашел какой-нибудь источник энергии для организма — то, что принято называть пищей. Когда кролик наконец потребляет эту пищу, мы, пользуясь нашим неточным языком, можем сказать, что он испытывает удовольствие. Но если посмотреть на происходящее с чисто биологической точки зрения, животное испытывает не удовольствие, а скорее снижение уровня дискомфорта или боли.

Способность ощущать боль повышает выживаемость отдельных особей и вместе с тем играет не менее важную роль в обеспечении сохранности видов. К примеру, такой отрицательный раздражитель, как сексуальное напряжение, побуждает всех животных размножаться. У млекопитающих размножение препятствует выживанию особи, так как забота о потомстве вынуждает животное уделять меньше времени обеспечению собственных потребностей. Следовательно, рождение и выращивание детенышей — помеха для выживания индивида. Тем не менее воспроизведение необходимо, так как оно играет ключевую роль в сохранении любого вида. Именно по этой причине все животные под действием биохимических процессов вступают в половые сношения. У людей сексуальная депривация тоже вызывает психологическое напряжение и дискомфорт (а у мужчин даже повышает вероятность возникновения рака яичек). Половые сношения помогают снять половое напряжение, свидетельствуя о том, что, хотя секс обычно воспринимается как приятное занятие, точнее будет назвать его средством снижения боли.

У высших социальных животных, особенно Homo sapiens, еще одним примером отрицательного, или болезненного, раздражителя, способствующего благополучию вида, служит негативный опыт, который мы называем одиночеством. Одинокий, изолированный от общества человек наиболее уязвим. Поскольку ни один человек не может быть полностью самодостаточным, всем нам приходится рассчитывать на помощь, заботу и защиту со стороны окружающих. Предоставленные самим себе, мы особенно беззащитны. Но в группе индивид пользуется преимуществами дополнительной защиты и силы, которую дает увеличение численности. По этой причине природа выбрала отрицательный, или болезненный, раздражитель, который мы называем одиночеством, чтобы побуждать людей стремиться к обществу себе подобных.

Еще один отрицательный раздражитель, способствующий благополучию как индивида, так и всего вида, относится к так называемой «боязни разлуки» (сепарационной тревоге) — физическому дискомфорту, который мы испытываем, расставаясь с близкими. Поскольку романтическая любовь способствует воспроизводству, защите и эффективному воспитанию детей, необходимо, чтобы мы ощущали дискомфорт, расставаясь с партнерами, с которыми нас связывают романтические отношения. Следовательно, хотя нам кажется, что мы радуемся, когда воссоединяемся с любимыми после разлуки, на самом деле мы испытываем снижение уровня боязни разлуки[11].

Итак, органические формы жизни остаются живыми и невредимыми именно благодаря боли. Боль — электрическое стрекало, с помощью которого природа непрестанно подталкивает нас к тому, что идет нам на пользу, и отталкивает от всего, что может причинить нам вред. Следовательно, боль и дискомфорт мы ощущаем не без причины. Боль представляет собой главный раздражитель, благодаря которому все живое вынуждено выживать.

Функция тревоги

«Точно так же, как смелость ставит жизнь под угрозу, страх защищает ее».

Леонардо да Винчи

«Бывают случаи, когда и страх полезен. У мудрости, обретенной благодаря боли, есть свои достоинства».

Эсхил

У высших животных, особенно млекопитающих, обстоятельства, предвещающие угрозу, вызывают боль специфического типа, которую мы называем тревогой. Тревога представляет собой особую разновидность болезненной реакции, предназначенной для того, чтобы подталкивать высших животных к действиям, заставляя их избегать потенциально опасных обстоятельств.

Желудок — орган, отвечающий за переваривание пищи; его болевые рецепторы реагируют на качество еды, которая в него поступает. Так и мозг, орган, где хранится информация, отвечает за качество получаемой информации. К примеру, крольчонок впервые сует нос в огонь. Высокая температура стимулирует тепловые рецепторы, находящиеся повсюду в коже кролика. Этот отрицательный (болезненный) раздражитель вызывает двигательные рефлексы, побуждающие крольчонка отпрянуть от пламени. Отделавшись всего-навсего поверхностным ожогом, крольчонок сохранит эти болезненные впечатления в форме воспоминания. Впредь при виде светящегося предмета эти воспоминания будут всплывать из памяти и предостерегать кролика, чтобы он не повторял былых ошибок. Вместо того чтобы обжигаться раз за разом, кролик будет пользоваться воспоминаниями как буфером, оберегающим его от возможного получения новых впечатлений, связанных с объектами, которые излучают избыточное тепло.

Несмотря на то, что способность сохранять воспоминания и пользоваться ими позволяет кролику избегать повторных ожогов, это еще не значит, что сами воспоминания совершенно безболезненны. Для того чтобы напомнить кролику о потенциальной опасности, которую представляют огонь и избыточное тепло, память призывает на помощь тот самый тип дискомфорта, который мы называем тревогой. Таким образом, хотя тревога защищает кролика от получения реальных физических повреждений, тем не менее она создает определенную степень дискомфорта. То, что реальная память может заставить человека испытывать психологический дискомфорт (тревогу), свидетельствует о том, что в ней хранятся как эмоциональная информация, так и данные, полученные исключительно путем восприятия. Наличие эмоциональной памяти приписывают миндалевидному телу мозга, повреждения которого могут привести к потере человеком способности вызывать воспоминания, имеющие эмоциональное содержание (Le Doux, 1994 г.).

Благодаря этой развитой способности хранить эмоциональные воспоминания, а также способности испытывать тревогу организму уже незачем выдерживать действительную физическую травму, прежде чем у него появится мотивация избегать потенциально опасного опыта. Следовательно, тревога действует как средство раннего предупреждения, побуждающее организм остерегаться потенциальных опасностей еще до того, как они реализуются.

В другом, несколько утрированном, примере того, как служит нам тревога, представим себе, что кролик забирается в пещеру и вдруг сталкивается нос к носу со свирепой пумой. Рискованный характер этой ситуации заставляет кролика испытывать острые болезненные симптомы тревоги, предназначенные для того, чтобы вынудить его спасаться от потенциальной опасности бегством. К негативным симптомам тревоги относятся учащенное сердцебиение, мышечное напряжение, гипервентиляция, дрожь, потовыделение — все они призваны заставить кролика очутиться как можно дальше от источника дискомфорта (в данном случае — от пумы), причем сделать это как можно быстрее и эффективнее. Следовательно, несмотря на то, что пума еще не успела прикоснуться к кролику, кролик уже испытывает боль — в результате собственной тревоги.

Когда животное сталкивается со смертельной опасностью, как в нашем примере, симптомы тревоги могут быть чрезвычайно болезненными. Значит, тревога служит выгодной адаптацией, поскольку вынуждает животное максимально быстро и эффективно реагировать на потенциально опасную ситуацию. Если наш кролик сумеет удрать от пумы, опыт, порожденный тревогой, будет заложен в его память. В следующий раз, когда кролик выберется из своей норы, вызывающие тревогу воспоминания о былом опыте столкновения с пумой вынудят его держаться как можно дальше от пещер и пум. Благодаря такой функции, как тревога, нашему кролику уже незачем вновь и вновь переживать нападение пумы, чтобы сообразить, что таких нападений следует избегать. Именно по этой причине тревога представляет собой биологическую необходимость. Как писал Эрнест Беккер в «Отрицании смерти»,

…для выживания животным необходима защитная реакция страха, связанная не только с другими животными, но и с самой природой. Им необходимо видеть подлинные взаимоотношения своих ограниченных возможностей и опасного мира, в котором они находятся. Реальность и страх уживаются вместе естественным образом{28}.

По мере того как мозг человека по сложности превосходил мозг других видов, у нас появлялось все больше развитых когнитивных способностей. Во-первых, в нашем мозге гораздо больше места для хранения информации, что позволяет нам сохранять множество воспоминаний. Во-вторых, человек как вид наделен развитой способностью к осмыслению своего собственного возможного будущего. В итоге сочетающегося влияния этих двух способностей — к примеру, осознание людьми того факта, что голод вызывает боль, улучшает нашу способность предвидения, — мы мотивированы обеспечивать себя едой и жильем не только на данный момент, но и на будущее. В отличие от многих наших предшественников в истории эволюции, которым требовался такой непосредственный раздражитель, как голод, чтобы заняться поиском пищи, люди вынуждены следить за доступностью пищи задолго до того, как в ней возникнет реальная потребность. Эта способность к предвидению дает нам дополнительное преимущество — запас времени на удовлетворение самых основных жизненных потребностей. Так как более примитивные организмы подчиняются непосредственному раздражителю, голоду, побуждающему их заняться поисками необходимой пищи, у них в запасе может оказаться всего несколько дней, чтобы раздобыть очередной обед и спастись от голодной смерти. А мы, люди, благодаря развитой способности предвидения занимаемся поисками пищи еще до того, как проголодаемся.

Несмотря на все преимущества нашей способности предвидения, у нее есть серьезный недостаток. Вместо того чтобы тревожиться об опасностях, присутствующих в настоящем, люди, наделенные способностью предвидения, испытывают тревогу в связи со всевозможными угрозами, которым могут подвергнуться в будущем. Это означает, что люди тревожатся не только о том, как раздобудут следующий обед, но и том, как сохранят его до завтра. Вдобавок предметом нашего беспокойства является не только завтрашний обед, но и все прочие необходимые нам для подкрепления сил в будущем, если не до конца нашей жизни. Именно поэтому способность предвидения не только дает нам преимущество, но и постоянно вызывает сильную тревогу.

Во многих отношениях тревога как функция представляет собой нашу первую линию обороны в непрестанной борьбе за выживание. Именно функция тревоги делает нас настороженными и бдительными, побуждает всегда оставаться начеку в ожидании возможной угрозы в виде голода, обезвоживания, избыточного тепла или холода, незнакомых людей, болезней, хищных животных, ядовитых растений, острых предметов, огня, наводнений, засух, ураганов, темноты и пр. — словом, всего, от чего мы можем спастись благодаря нашим уникальным способностям, причем сделать это задолго до того, как потенциальная угроза станет реальной. Именно функция тревоги мотивировала нас добывать огонь и создавать электрическое освещение, развивать всевозможные медицинские технологии, строить плотины и фортификационные сооружения, возводить силосные башни для хранения огромных запасов пищи, изобретать методы охлаждения и замораживания. Благодаря нашей развитой способности предвидения в сочетании с тревогой, вызванной нашим страхом перед потенциальными будущими опасностями, мы одержимы своим будущим. Мы просто обязаны оставаться такими, ибо в ту же минуту, как мы расслабимся и утратим бдительность, мы станем уязвимыми в мире, полном потенциальных опасностей и хищников. В сущности, чем меньше мы тревожимся, тем более уязвимыми становимся и тем большей опасности подвергаемся.

Чем меньше мы тревожимся, тем более уязвимыми становимся и тем большей опасности подвергаемся

Если у других животных есть когти или острые зубы, чтобы защищаться, то у человека — способность предвидения, или предусмотрительность. Благодаря развитой способности представлять наше возможное будущее человечество приспособлено к спасению от гораздо более разнообразных опасностей, чем любое другое существо. Однако за развитый интеллект такого типа пришлось очень дорого заплатить.

Столкновение нравственного сознания и функции тревоги

«Тревога — это состояние, в котором существо осознает возможность своего небытия… Боязнь смерти — самая фундаментальная, универсальная и неизбежная тревога»{29}.

Пауль Тиллих

«Никто не свободен от страха смерти… Страх смерти всегда присутствует в нашем умственном функционировании»{30}.

Д. Зилбург

«Глубокое осознание бренности и мимолетности человека как биологической единицы сопровождается мучительным экзистенциальным кризисом».

Станислав Гроф

«Тот, кто отнимет двадцать лет у жизни, Отнимет столько же у страха смерти».

Шекспир. Юлий Цезарь, акт III (пер. М. Зенкевича)

Что же происходит с нашей функцией тревоги при столкновении с уникальным для нашего вида осознанием смерти? Каким образом нам удается эффективно пользоваться своей способностью предвидения, если она непрестанно напоминает нам, что мы в конце концов умрем?

Наша способность предвидения в сочетании с функцией тревоги — вот что не дает нам ослабить бдительность и побуждает всегда оставаться начеку в ожидании потенциально опасных ситуаций. И несмотря на то, что это осознание побуждает нас избегать опасностей, в то же время оно ставит нас перед фактом: что бы мы ни делали ради собственной защиты, в итоге наши усилия тщетны. Как бы усердно мы ни обеспечивали себя пищей и жильем, как бы ни защищали и ни берегли, как бы старательно ни планировали свое будущее и ни готовились к нему, мы точно знаем: смерть неминуема и неизбежна. Это осознание лишает функцию тревоги всей ее эффективности и в итоге отнимает у человечества способность эффективно выживать.

Ни одно другое существо на нашей планете не способно осмыслить идею собственного существования. Значит, ни одно существо понятия не имеет о своем небытии, недолговечности, смерти. Этот факт перекликается с другим: ни одно существо не способно осмыслить идею своего будущего. До появления человека все существа жили одной минутой и ради этой минуты. Если животное ощущало голод, оно отправлялось на поиски пищи. Устав, оно засыпало. Оно жило и умирало без единой осознанной мысли о своем смертном бытии и небытии, не имело концептуального представления о своем возможном будущем и, следовательно, о своей возможной смерти. Вопрос «Что будет со мной завтра?» был задан лишь после того, как человек понял, что существует такое понятие, как «завтра». Согласно меткой формулировке «Британской энциклопедии» «осознание текущего момента, которое ни у одного другого вида не проявляется с такой настоятельной четкостью, позволяет человеку в настоящем полагаться на опыт прошлого и строить планы в отношении обстоятельств, возможных в будущем. Однако это свойство дает и другой эффект: оно заставляет человека осознать, что он подвергается процессу, который влечет за собой изменение, старение, упадок и в итоге смерть всех живых существ. Таким образом, человек знает то, чего, по-видимому, не знает о себе ни одно другое животное, а именно — что он смертен. Человек может мысленно перенестись в будущее и предвидеть собственную кончину. Погребальные обычаи человека — мрачное свидетельство тому, что мыслями о смерти он был поглощен с тех пор, как в эпоху палеолита возникла человеческая культура. Важно то, что погребение умерших не практикует никакой другой вид. Таким образом, угроза смерти неразрывно связана с осознанием времени человеком»{31}.

В довершение всего, мы не только сознаем, что нам придется умереть, но и понимаем, что смерть может наступить в любой момент. В нашем будущем нет никакой определенности. Мы проводим жизнь в тревоге, под мифическим дамокловым мечом, ожидая дня, когда единственный волосок, удерживающий неминуемую гибель над нашей головой, наконец лопнет.

Представьте себе, насколько очевидно это должно было быть нашим давним предкам. Разве у первобытного человека имелись хоть сколько-нибудь веские основания полагать, что каждый последующий день не станет для него последним? Вообразите время, когда медицина не существовала как таковая, и безобидная, на первый взгляд, зубная боль или боль в животе могла стать причиной смерти уже на следующий день. В каком страхе и неопределенности должны были постоянно жить наши предки! В сообществе кочевников даже такая простая, на первый взгляд, задача, как добывание следующего обеда, являлась потенциально смертельной. Если сегодня нам достаточно подъехать к окошку выдачи ближайшего ресторана, чтобы удовлетворить свою суточную потребность в мясе, то первобытным людям приходилось с примитивным охотничьим снаряжением выступать против свирепых зверей и сражаться с ними не на жизнь, а на смерть, чтобы в следующий раз иметь возможность поесть. В те давние времена угроза смерти была перманентной. Но несмотря на все современные удобства и медицинские технологии, в сущности, изменилось немногое. Никакие достижения не отменяют тот факт, что все мы обречены умереть и что смерть может произойти в любой момент. Да, мы можем прожить на двадцать-тридцать лет дольше наших предшественников, но что это меняет в сравнении с вечностью?

Точно зная о неминуемой смерти, мы живем в непрестанной тревоге. В любой момент мы можем нос к носу столкнуться с метафорической пумой, от которой нет спасения, и увидеть прямо перед собой клыки смерти. В итоге мы вынуждены существовать в состоянии неослабевающего смертного страха и ужаса.

Никакие достижения не отменяют тот факт, что все мы обречены умереть и что смерть может произойти в любой момент

Главное отличие между нашим состоянием и состоянием кролика, столкнувшегося с пумой, заключается в том, что кролик может сбежать от объекта своего страха, а человек — нет. С тех пор как мы осознаем неизбежность смерти, мы пребываем в состоянии беспрестанного убийственного страха перед невидимым и непобедимым врагом, убежать от которого невозможно. В сущности, с таким же успехом мы могли бы рождаться с привязанной к нам бомбой с часовым механизмом, таймер которой установлен на неопределенное время, в результате чего бомба может взорваться в любой момент в ближайшие пятьдесят лет или около того. Что еще нам остается, кроме как коротать свой век, постоянно рискуя и ужасаясь в ожидании, когда часовой механизм отсчитает последние секунды и бомба наконец сработает? Угроза смерти подстерегает нас за каждым углом, в каждом вдохе, тени, куске пищи, незнакомом человеке. И хотя мы не знаем, откуда она будет исходить, мы обречены понимать, что эта угроза неминуема.

Вдобавок ко всему, почти так же силен, как страх нашей собственной смерти, страх потерять тех, кто нам дорог. Входя в состав социального организма, в своем физическом и эмоциональном выживании мы зависим от окружающих. Исследования вновь и вновь подтверждают, что изоляция оказывает на людей изнуряющее воздействие. Без любви мы, как правило, не живем, а страдаем[12]. По этой причине мы придаем почти такую же, как собственной жизни, если не большую, ценность жизни тех, к кому мы привязаны эмоционально. Следовательно, мы живем в постоянном страхе лишиться не только своей жизни, но и жизни своих любимых и близких.

Спасения нет не только от смерти, но и от тревоги, которую вызывает у нас осознание собственной смертности. С появлением осознания смерти человечество пришло в состояние непрекращающейся тоски и тревоги, или того, что Кьеркегор назвал «болезнью к смерти». Сразу за возникновением самосознания последовал взрыв тревоги как функции, превративший нас в изнуренный, неэффективно действующий организм.

Этот сбой функции тревоги и сделал людей дисфункциональными животными, которыми мы теперь являемся. В своих несерьезных попытках либо противостоять неизбежности смерти, либо бежать от нее, мы направляем свою энергию на патологический арсенал саморазрушительного поведения. В своих тщетных попытках противостоять тому, чему противостоять невозможно, мы становимся единственным животным, которое без какой-либо необходимости убивает себе подобных и самого себя. В отличие от любого другого существа на Земле мы способны совершать акты суицида, геноцида, садизма, мазохизма, наносить себе увечья, злоупотреблять наркотиками, демонстрировать множество других нарушенных реакций, и все они проистекают из уникальной способности человека как вида осознавать самого себя и свою смерть. В результате нашей развитой способности концептуализировать собственную смерть, человек стал психологически нестабильным существом, или, как выразился Фрейд, «невротическим» животным.

Более того, в свете нашего осознания неизбежности смерти жизнь приобретает новое ощущение экзистенциальной бессмысленности. Наша борьба за выживание становится пустой тратой времени. В тисках между неизбежностью смерти и страданиями, которые мы вынуждены терпеть в ожидании своей участи, мы невольно задаемся вопросом: «Зачем продолжать жить? Какой в этом смысл?» Каким образом наш вид может оправдать продолжение существования, если его обстоятельства так безнадежны и не вызывают ничего, кроме отчаяния? Зачем бороться сегодня, если завтра нас вообще уже может не быть здесь? В таких условиях мотивирующий принцип самосохранения, поддерживавший жизнь на протяжении миллиардов лет, к нашему виду уже не применим. Теперь человек как животное играет по совершенно новому набору правил, и, если ничто не изменит к лучшему мучительные и внушающие отчаяние обстоятельства, в которых находится наш вид, возможно, пройдет еще немного времени — и мы как эволюционировавшие животные падем жертвой сил вымирания.

Пришествие духовной функции

«Страх рождает богов».

Лукреций

«Для того чтобы противостоять фундаментальному страху и тоске, люди «запрограммированы» на Бога»{32}.

Герберт Бенсон

«Если мозг эволюционировал в процессе естественного отбора… религиозные убеждения должны сложиться под действием того же механизма».

Э. О. Уилсон

Итак, вот и мы — недавно возникший вид, обладатели непревзойденного интеллекта, благодаря которому мы стали самым могущественным существом на Земле. И когда уже казалось, что все складывается замечательно, произошло неизбежное: интеллект вышел человеку боком. Впервые в истории всего живого органическая форма жизни обратила свою способность к восприятию на саму себя и осознала собственное существование. С появлением самосознания произошла когнитивная революция. Вместе с новообретенным осознанием своего существования человек в равной степени осознал возможность собственного несуществования. И таким образом в результате единственного когнитивного акта самое могущественное существо на Земле внезапно лишилось своих возможностей из-за деструктивного осознания неизбежности собственной смерти.

Представим, как чувствовали себя далекие предки современных людей, вдруг осознавшие неизбежность своей кончины — нагие, беспомощные, одинокие, беззащитные перед угрозой неминуемой смерти, брошенные на произвол судьбы перед разверзшейся бездной, лишенные поддержки какой бы то ни было высшей силы или сущности. Если бы природа не обеспечила этих недавно эволюционировавших животных тем или иным видом адаптации, пригодной для противостояния тревоге, вызванной осознанием смерти, вполне возможно, человек как вид мог и не выжить. Компенсируя подрывное воздействие осознания смерти, природа должна была модифицировать когнитивную деятельность человека таким образом, чтобы мы выжили, несмотря на уникальную способность осознавать смерть.

Человечество столкнулось с угрозой уже не нового вируса или изменения климата, а давления среды, зародившегося в его собственной голове (ведь организм, в сущности, служит нам физическим окружением, верно?). В результате этого нового давления среды изнутри, имеющего физиологическую основу, возникла потребность в преобразовании когнитивной деятельности гоминида таким образом, чтобы она обеспечила выживание.

В ответ на это новое давление среды силы естественного отбора могли повлиять на нашу эволюцию одним из двух способов. Фактически наш интеллект, который прежде был нашим главным преимуществом, теперь ставил под угрозу само наше существование. Одна из эволюционных стратегий, которые могла бы применить «природа», — отсев представителей вида, обладающих наиболее выраженным самосознанием, чтобы в популяции выживших меньше представителей осознавало свою смертность. Иными словами, силы естественного отбора могли просто отбросить нас назад, на несколько этапов когнитивной эволюции, вернуть к прежнему, менее самосознательному существованию, к менее развитому интеллекту. Недостаток этого решения в том, что самосознание — одна из самых ценных способностей нашего вида. Поскольку мы сознаем себя, то обладаем уникальной способностью адаптироваться к любой ситуации или окружению. К примеру, если снова начнется ледниковый период, любому другому животному понадобится ждать миллионы лет, пока в процессе естественного отбора его шерсть станет гуще, а люди смогут сшить себе одежду всего за несколько часов. Благодаря своему значительному интеллекту Homo sapiens превзошел силы эволюции. Нам больше незачем ждать, когда естественный отбор изменит нас: мы наделены уникальной способностью меняться самостоятельно в соответствии с почти любым физическим окружением. Благодаря невероятной способности преображать свое непосредственное окружение люди могут выжить где угодно — от океанских глубин до космического пространства. Мы располагаем такими развитыми способностями к языку и расчетам, что можем создавать инструменты и технологии, позволяющие нам компенсировать почти любые свои физические недостатки. Давление среды, которое уничтожило бы любой другой вид, просто подталкивает человечество к технологическому прогрессу, позволяет нам адаптироваться к своему окружению без помощи или преимуществ естественного отбора.

Однако если отнять у человека интеллект, он станет одним из самых слабых и уязвимых существ на Земле. Лишенный таких защитных адаптаций, как когти, клыки, крылья, ядовитое жало, оборонительная струя, да еще утративший интеллект человек превратится в ходячий обед, ждущий, когда его съедят. Следовательно, устранение интеллекта было бы явно неудачной стратегией. Вместо этого природе пришлось выбрать какую-нибудь новую адаптацию, чтобы человечество выжило, несмотря на осознание своей смертности. Какого рода адаптация могла помочь в этом случае? Какой механизм мог возникнуть у нас таким образом, чтобы избавить нас от парализующего осознания смерти, но при этом не лишить интеллектуальных способностей?

Если отнять у человека интеллект, он станет одним из самых слабых и уязвимых существ на Земле. Он превратится в ходячий обед, ждущий, когда его съедят

Возможно, поначалу удавалось выжить только тем индивидам, которые ввиду особенностей строения мозга каким-то образом сопротивлялись деструктивной тревоге, возникшей вместе с самосознанием и осознанием смертности. Тем не менее для выживания человека как вида требовалось что-то еще. Возможно, новообретенное человеком осознание смерти создавало настолько значительное напряжение, что на физиологические особенности нашего мозга было оказано селективное давление. Если давление среды преобразует целые виды, почему такое же давление не может преобразить один орган — наш мозг? Разве не следует применять постулаты дарвиновского учения не только ко всей органической материи, но и к эволюции нашего мозга? Как еще, по нашему мнению, могли возникнуть другие когнитивные центры — языковые, музыкальные, математические?

Ввиду наличия у нашего вида способности к самосознанию, нам внезапно потребовалась перенастройка — такая, чтобы мы соответствовали новым требованиям, предъявляемым к нам внутренней средой. Это означало, что с большей вероятностью выживали те индивиды, в мозге которых присутствовали некие генетические мутации, позволяющие им выдержать ошеломляющее беспокойство, вызванное осознанием смерти. Следовательно, именно для них вероятность передачи потомству благоприятной адаптации была наибольшей.

Одно поколение протолюдей сменялось другим, и те из них, чей мозг был устроен таким образом, чтобы наиболее эффективно справляться с тревогой, порожденной осознанием смерти, оказывались наиболее приспособленными, пригодными для выживания. Этот процесс продолжался, пока не возникла когнитивная функция, которая изменила образ восприятия реальности протолюдьми, дополнила их подход «духовным» компонентом. Точно так же, как человеческий мозг развил языковый, музыкальный и математический интеллект, у нас, вероятно, развился интеллект «духовный».

Словом, осознание неизбежности смерти человеком как видом оказало настолько сильное давление на эволюцию нашего мозга (когнитивной деятельности), что в какой-то момент на сравнительно поздних стадиях развития гоминида природа выбрала те линии наследования, для которых была характерна врожденная предрасположенность к вере в иную реальность или к восприятию этой реальности, отменяющей ограничения конечного материального мира, способного предложить нам только боль, страдания, а в итоге — смерть. Таким образом, внутри у человека родилась новая реальность, побудившая представителей нашего вида считать себя трансцендентными, воображать, что мы являемся чем-то большим, чем есть на самом деле.

Истоки осознания бессмертия и Бога

Из всех факторов, которые могли повлиять на эволюцию «духовной» когнитивной функции», ключевую роль, как мне кажется, сыграла присущая человеку уникальная способность вести подсчеты и перечисления. Большинство животных располагают внутренним пониманием масштабов времени и пространства. Так как мы живем во времени и в пространстве, их неотъемлемое осознание необходимо нам, чтобы выжить. К примеру, у большинства животных есть внутренние биологические часы, которые служат для корректировки поведения организма в соответствии с временем. Эти биологические часы определяют время суток или года, в которое животное кормится, спит или спаривается, и этот перечень можно продолжить.

Многие животные в значительной степени полагаются ради выживания на свое зрение. Поскольку освещение на нашей планете определяется вращением Земли вокруг Солнца, цикл ее движения по орбите играет решающую роль в поведении большинства животных. Более того, поскольку обороты нашей планеты вокруг Солнца определяют климат Земли, то и они оказывают мощное воздействие на поведение органической природы в целом. Так как условия среды, в которой мы живем, заключены во временные рамки, большинству животных просто необходимо иметь внутренние биологические часы, помогающие им эффективно пользоваться климатическими и осветительными циклами Земли.

Помимо внутренне присущей способности воспринимать временные явления, все формы жизни от рождения обладают механизмом, который позволяет воспринимать мир пространственно. Даже растение, несмотря на то что его корни вросли в землю, выказывает гелиотропные пристрастия, поворачивая листья к Солнцу. Так как мы существуем в трехмерном (пространственном) окружении, большинство животных обладает неким сочетанием органов, посредством которых можно различать верх и низ, движение вперед и назад, близкое и далекое расположение. Поскольку животным свойственна подвижность, они не в состоянии выжить без подобной пространственной восприимчивости.

Хотя большинство животных в той или иной мере осознает пространство и время, человек как вид наделен гораздо более развитой способностью постигать оба этих измерения. Только люди могут точно улавливать изменение временных и пространственных показателей. Имея возможность разделять наш мир на отдельные пространственные и временные единицы, люди развили в себе способность перечислять объекты — вести счет[13].

Поскольку человек наделен особой «математической» когнитивной способностью, люди могут измерять промежутки времени и единицы пространства. Следовательно, благодаря наличию этой счетной или математической функции только мы одним усилием мысли можем находить дорогу в океанах и морях, на материках, а с недавних пор — во внеземном пространстве. Эта же способность позволяет нам возводить грандиозные сооружения, создавать бесчисленные машины и технологии, а также поразительные орудия для исцеления и уничтожения, и все они так или иначе помогли нам стать самыми могущественными обитателями планеты.

Несмотря на то, что в большинстве случаев эта способность оказывалась нашим преимуществом, наше умение вести счет, как и самосознание, оказало на нас потенциально опасное влияние. Причина заключается в том, что наша способность считать, складывать один и один, неразрывно связана с внутренним осознанием того, что этот процесс не имеет конца (то есть каким бы огромным ни было число, к нему всегда можно прибавить единицу). Итак, результат нашей развитой способности считать — внутренне присущая способность осмыслять бесконечность. Поскольку развитым умением считать обладает только наш вид, лишь мы одни имеем представление о понятии бесконечности[14].

Точно так же, как мы подсчитываем единицы пространства, мы можем подсчитать и моменты времени. Нам понятно, что один плюс один равняется двум, и одинаково понятно, что день после сегодняшнего — это завтрашний день. Одной и той же когнитивной способности люди обязаны своим умением сознавать или предвидеть будущее, позволившим каждой культуре составить календарь для измерения предсказуемого будущего в днях, временах года и годах.

Результат нашей развитой способности считать — внутренне присущая способность осмыслять бесконечность

Наша способность к перечислению помогла нам понять, что пространственные измерения бесконечны, и аналогичным образом мы можем применить это понятие к временным измерениям. Мы можем составить представление не только о бесконечности, но и о вечности. Точно так же, как мы можем прибавить единицу к любому пространственному измерению, и так до бесконечности, мы можем поступить подобным образом и с временными измерениями (эта минута плюс следующая минута дадут минуту, которая наступит через одну, и так далее, до бесконечности). Благодаря способности сознавать, что временные измерения не имеют конца, мы в состоянии не только представить себе собственное будущее вплоть до неизбежной смерти, но и спустя долгое время после этого, в вечности. Поскольку мы имеем представление о таком понятии, как вечность, нам как виду приходится жить с сознанием того, что мы, наше физическое «я», существуем временно, потому что такова наша природа, а само время не кончится никогда. Благодаря осознанию вечности людям неожиданно пришлось примиряться с мыслью о том, насколько коротка жизнь. Если все прочие существа живут одной минутой, мы получили возможность соразмерять свою жизнь с ошеломляющим фоном, на котором она протекает, — с вечностью. Человечеству внезапно пришлось считаться с внутренним ощущением своей предельной и мучительной ничтожности. Выражаясь словами философа Блеза Паскаля, «конечное уничтожено бесконечным». Следовательно, ввиду нашей способности охватывать умом вечное и бесконечное, человек как вид был вынужден терпеть новую тревогу, по силе не уступающую той, которую вызвало наше изнуряющее осознание смерти.

Ввиду нашей способности осознавать бесконечность и вечность, математический интеллект, вероятно, сыграл столь же значительную роль в эволюции духовной функции, как и осознание смерти. Теперь нам предстояло защищаться не только от самой смерти, но и от всего, что могло произойти спустя долгое время после смерти. Внезапно человек сообразил, что, вероятно, он способен существовать (или, если уж на то пошло, не существовать) на протяжении всей вечности. Но как? В какой форме? Каков он, этот опыт вечности, — приятен или мучителен? Сохраним ли мы свое сознание, и если да, то в каком состоянии? Будет ли жизнь после смерти так же насыщена впечатлениями, как земная жизнь, или окажется состоянием абсолютного ничто, вечного небытия? Мало того, что все это может означать? Поскольку человеку как животному свойственно беспокоиться о своем будущем, вдруг оказалось, что люди обречены не только всю жизнь бояться смерти, но и опасаться того, что будет после смерти, возможности вечных страданий, или, что еще прискорбнее, вечного несуществования.

Благодаря способности сознавать, что временные измерения не имеют конца, мы в состоянии не только представить себе собственное будущее вплоть до неизбежной смерти, но и спустя долгое время после этого, в вечности

Однако вместо того, чтобы позволить этим опасениям захлестнуть и уничтожить нас, природа, вероятно, в процессе естественного отбора отдала предпочтение тем, чья когнитивная восприимчивость позволила переработать концепцию смерти совершенно новым образом. Возможно, после сотен поколений, прошедших естественный отбор, сложилась группа людей, воспринимавших бесконечность и вечность как неотъемлемую часть самосознания и самоидентификации. Можно предположить, что у нашего вида развился ряд нейронных связей, которые побудили нас воспринимать себя как «духовно» вечные существа. Как только мы начали считать, что обладаем элементом бесконечного и вечного в себе, стало ясно, что наши материальные тела когда-нибудь исчезнут, но мы «запрограммированы» верить, что наше сознательное «я», которое мы привыкли именовать своим духом, или душой, будет существовать всегда. В итоге люди начали считать себя бессмертными, и эти представления сохранились почти в каждой культуре, существовавшей с тех пор, как появились первые люди[15].

Здесь и находятся когнитивные истоки нашей кросскультурной веры в бессмертие, — в присущем нам представлении о том, что мы одержим верх над физической смертью, поскольку наделены вечной душой. Как только мы начали воспринимать сознание как вечное по природе, физическую смерть мы стали считать не чем иным, как завершением очередного жизненного отрезка вечного существования. У представителей нашего вида вдруг возникла необходимость хоронить умерших по обряду, предвосхищающему перемещение вечного «я» или «души» покойного в другие сферы: так и зародилась присущая нам вера в загробную жизнь. С появлением внутренней склонности верить в бессмертное существование представители нашего вида в значительной мере избавились от тревоги, вызванной страхом неминуемой и окончательной смерти. Человечество было спасено.

Но даже если нам суждено жить вечно, что это означает? Людям по-прежнему требовалось избавление от страха перед неизвестным. Будет ли загробная жизнь полна вечного покоя и счастья? Или окажется еще более мучительной и опасной, чем наше пребывание на Земле? Поскольку родители не в состоянии защищать нас в загробной жизни, человечество нуждалось в вечных наставлениях и защите от всего, что может следовать после завершения жизни.

По Фрейду, «Бог — всевышний отец, а тоска по отцу — корень всех религий»{33}. Осознав, что смерть не только неизбежна, но и может наступить в любой момент, люди были низведены до состояния младенческой беспомощности, стали уязвимыми, как в день, когда появились на свет. А к кому дети внутренне тянутся в поисках защиты? К своим родителям. Но даже родители не в силах спасти человека от смерти. Взрослея, мы постепенно понимаем, что даже родители, которых мы некогда считали всемогущими, перед силами смерти в действительности бессильны. Зная об этом, куда должен обратиться человек за руководством и защитой? К кому или к чему должен был броситься первобытный человек, отчаянно жаждущий вечного утешения и безопасности? Вероятно, наша потребность в вечной защите облегчила отбор варианта когнитивной деятельности, способствовавшей укоренению у человека внутренней веры в некоего трансцендентального хранителя. Может быть, именно в этот момент когнитивной эволюции человека образовались нейронные связи, побудившие наших предков верить в «высшую силу», в то, что мы называем богом или богами.

В младенчестве, лежа в колыбели, мы инстинктивно тянемся к родителям за утешением и защитой, когда испытываем боль или страх. Вполне возможно, что наша кросскультурная вера в Бога представляет собой продолжение того же инстинкта. Фрейд выразил ту же мысль следующим образом:

Происхождение религиозных потребностей из младенческой беспомощности и тяги к отцу представляется мне бесспорным, особенно потому, что это чувство не просто продолжается со времен детства, но и постоянно подкрепляется страхом перед высшей властью судьбы. Не представляю, какая еще потребность в детстве так же сильна, как потребность в отцовской защите{34}.

В результате селективного давления, оказанного на человека как вид осознанием вечной смерти, образовались нейронные связи, породившие внутренне присущую веру во всемогущего воображаемого отца, обладающего безграничной властью и способного защитить нас как от смерти, так и от всего, что последует за ней. Словом, я полагаю, что в некий момент, случившийся в последние два миллиона лет, в период возникновения поздних гоминидов, сложилась когнитивная адаптация, позволившая нам справиться с осознанием смерти и в то же время сохранить самосознание. Получив этот когнитивный механизм в свое распоряжение в результате естественного отбора, мы оказались «запрограммированными» воспринимать физическую смерть гораздо более терпимым образом. Как только природа обеспечила нас нейрофизиологическими по происхождению когнитивными иллюзиями, способными защитить нас от неизбежной смерти, люди стали более приспособленными к выживанию, несмотря на присущий им страх. По словам специалиста по психологии религии Бернарда Спилки, «одна из главных функций религиозной веры — ослабить страх человека перед смертью»{35}. Та же мысль подкреплена высказыванием еще одного религиозного психолога, Мортимера Остова: «Религия — естественная защита против знания человека о том, что он неизбежно умрет»{36}.

С появлением духовного сознания наше когнитивное функционирование стабилизировалось до такой степени, что мы смогли жить сравнительно спокойно, несмотря на осознание неизбежной кончины

Оберегаемый от постоянной угрозы неизбежной смерти, человек мог заниматься повседневными делами с целью удовлетворения своих более «приземленных» потребностей. С появлением духовного сознания наше когнитивное функционирование стабилизировалось до такой степени, что мы смогли жить сравнительно спокойно, несмотря на осознание неизбежной кончины. Я утверждаю, что в этом и состоит назначение духовной/религиозной функции. Это ее логическое обоснование, причина существования. Но если предположение справедливо, оно подразумевает, что Бог — не трансцендентальная сила или сущность «где-то там», независимо от нас и вне досягаемости для нас, а скорее проявление унаследованного человеком восприятия, механизма преодоления, побуждающего нас верить в иллюзорную реальность, в итоге выжить, несмотря на присущее только нам осознание смерти.

В оставшихся главах я приведу разнообразные доводы, а также результаты недавних нейрофизиологических и генетических исследований, подкрепляющих данную гипотезу.

9. «Духовный» ОПЫТ, или Мы и наше сознание

«Мистический опыт, связанный с Богом, имеет определенные характеристики, общие для всех верований»{37}.

Карен Армстронг

Перечисляя всеобщие духовные верования и обычаи человека, я хотел бы подробнее рассмотреть еще несколько компонентов духовного сознания. Один такой компонент имеет форму не веры и не обычая, а скорее ощущения, которое, как оказалось, носит кросскультурный характер для человека как вида.

В своей книге «Недовольство культурой» Фрейд упоминает о письме от его друга, нобелевского лауреата Ромена Роллана. В этом письме Роллан описывает ощущения, которые он испытал и счел «подлинным источником религиозности». По словам Роллана, эти ощущения представляют собой

…особое чувство, никогда его не покидающее, обнаруживаемое им у многих других и, предположительно, присущее миллионам. Это чувство он называет «ощущением вечности», чувством чего-то безграничного, бескрайнего, «океанического[16] {38}.

Ромен Роллан был прав, полагая, что его опыт разделяют миллионы людей. Собственно говоря, археологические находки свидетельствуют о том, что представители каждой культуры с тех пор, как возникло человечество, испытывали чувства, почти идентичные тем, которые выразил Роллан. Неважно, о чем идет речь — возрождении в вере у христиан-пятидесятников, индуистском самадхи, фана в суфизме или сатори в дзэн, — в каждой мировой культуре описан опыт, в воспоминаниях о котором люди утверждают, что соприкоснулись с некой «высшей» истиной или силой, и этот опыт почти всегда идентифицируется как духовный, мистический, религиозный или трансцендентальный по характеру.

Хотя ощущения приобщения к высшей силе или реальности часто возникают в религиозной обстановке, тому же опыту способствуют занятия такими нерелигиозными практиками, как медитация, йога, танцы или песнопения

Хотя подобные ощущения часто возникают в религиозной обстановке, тому же опыту способствуют занятия такими нерелигиозными практиками, как медитация, йога, танцы или песнопения[17]. По сообщениям, сравнимый опыт можно получить даже при созерцании некоторых геометрических рисунков. Майкл Мерфи из Эсаленского института утверждает, что полная сосредоточенность и концентрация, связанные с занятиями спортом, сами по себе являются одной из форм медитации, способной вызывать схожие ощущения. Помимо спорта известно много разновидностей медитации в движении, например, применяемые в китайском боевом искусстве тайцзицюань, японском айкидо и в быстрых воодушевленных танцах суфийских мистиков. Другой пример, йога со всеми ее движениями и позами, представляет собой еще одно средство достижения человеком подобных ощущений. В «Недовольстве культурой» Фрейд описывает такой пример:

Практика йоги действительно может пробудить такие новые ощущения и чувство всеобщности (отключением от внешнего мира, концентрацией внимания на телесных функциях, особыми дыхательными упражнениями). Он [Ромен Роллан] склонен считать это регрессией к древнейшим состояниям душевной жизни, уже давно покрытым позднейшими наслоениями. В этом он видит, так сказать, физиологическое обоснование мистической премудрости{39}.

Согласно Дэну Меркеру, автору книги «Гнозис: эзотерическая традиция мистических видений», в мистическом опыте можно выделить несколько категорий. Одну из них Меркер называет деистическим мистицизмом. Это опыт, который «включает ощущение присутствия воплощенной силы, провозглашающей «высшее» могущество. Эта сила может принимать облик человека (например Иисус), нечеловека (Кришна, Зевс, Ра, Один, Яхве), животного (дух медведя) или стихии (ветер или дух Земли)»{40}.

Еще одна разновидность мистического опыта, которую различает Меркер, — пантеистический мистицизм: «В этом случае возникает ощущение, что мир в целом — величайшая из сил и что сам человек — часть этого целого»{41}. В момент получения подобного опыта человека охватывает чувство принадлежности ко всему, что его окружает. Как описывал его один из подопечных Меркера: «Я чувствовал себя одним целым с травой, деревьями, птицами, со всем, что есть в природе». В своих мемуарах Эйнштейн рассказывает о собственном подобном опыте:

И все же бывают моменты, когда чувствуешь себя избавленным от самоотождествления с ограничениями и неполноценностью человека. В такие моменты кажется, будто стоишь в некой точке на маленькой планетке, в изумлении глядя на холодную, но волнующую до глубины души красоту вечного и невообразимого: жизнь и смерть сливаются воедино, нет ни эволюции, ни предназначения — только бытие{42}.

Меркер переходит к списку пяти симптомов мистического опыта, которые он считает наиболее общими и распространенными: ощущение единства или целостности, ощущение отсутствия времени, ощущение столкновения с высшей реальностью, ощущение сакральности и ощущение невозможности точно описать богатство этого опыта — симптом, который основоположник психологии религии Уильям Джеймс в «Видах религиозного опыта» назвал «невыразимым» качеством подобных впечатлений.

Мистический опыт описывают и другими выражениями, в том числе как «чувство неразрывной связи, единства с окружающим миром как одним целым»{43}, «опыт высшего порядка»{44}, «опыт чистого сознания»{45}, «космическое сознание»{46}, «ощущение единства»{47}, «более острое осознание высшей силы или реальности»{48}, «ослабление или потеря ощущения своего «я»{49}, «растворение обычного эго и функционирование эго нового типа»{50}, «измененные представления о пространстве и времени; невыразимое; понимание холистического, взаимосвязанного характера вселенной и своего единства с ней»{51} и «богоосознание»{52}. Более того, обычно сообщается, что подобный опыт вызывает чувства «непоколебимого спокойствия; восторга; возвышенного счастья»{53}, «блаженства»{54}, «экстаза»{55}, «мощного позитивного воздействия»{56}, «покоя и радости»{57}, «состояния уверенности»{58} и «эйфории»{59}.

Если рассматривать эти описания в целом, в них можно выделить несколько категорий, и я намерен продемонстрировать, что каждая из них соотносится с конкретными областями мозга. Такие ощущения, как «потеря чувства собственного «я» или «растворение привычных границ эго», указывают на опыт, надличностный по характеру, в ходе которого личная идентификация на время подавляется, оставляя ощущение отрешенности, отсутствия эго, единства с космосом.

Еще одна группа связанных с этим опытом чувств, «отсутствие ощущения времени и пространства», указывает на то, что привычные режимы функционирования временного и пространственного осознания также подавляются. Третья группа описываемых ощущений носит чувственный характер. Такие выражения, как «восторг», «экстаз», «эйфория» и «блаженство», свидетельствуют о чувственном опыте, при котором рассеивается привычная тревога.

Свидетельство влияния, которое оказывает на нас подобный опыт, — наличие в некоторых культурах особых слов, описывающих эти ощущения. Так, в Индии известно слово «сатчитананда», довольно часто встречающееся в священных и философских трудах. «Это составное слово на санскрите содержит три отдельных корня: «сат» означает существование или бытие, «чит» — знание и интеллект, а «ананда» — блаженство»{60}.

Опыт этих особых ощущений описывали представители стольких культур и в настолько схожих выражениях, что он представляет собой еще одну кросскультурную характеристику нашего вида (то есть еще одну генетически наследуемую черту).

Подлинность мистического опыта находит подтверждение в высокой степени единодушия, наблюдаемого при попытках описать суть этого опыта{61}.

Аналогично тому, как во всех культурах известна печаль, все они испытывают духовный опыт. Более того, опыт печали почти все культуры описывают одинаково и то же самое справедливо для духовного опыта. Сходство описаний печали у всех культур свидетельствует о том, что этому чувству мы не учимся: оно является неотъемлемой частью человеческой натуры. Следуя той же логике, можно утверждать то же самое для духовного опыта. И если наша способность обретать «духовный» опыт представляет собой характеристику, присущую нашему виду, подразумевается, что такой опыт должен быть порожден неким отделом или отделами нашего мозга — убежденность в этом получает все большее распространение по мере того, как новые технологии позволяют нам проникать в нейромеханику человеческого сознания, в особенности духовного сознания. Как выразился психолог Джеймс Леба, «мистический опыт можно объяснить языком физиологии»{62}.

Mистический опыт можно объяснить языком физиологии

Предлагая вещественные доказательства в подкрепление этой мысли, Эндрю Ньюберг и Юджин Д’Аквили с кафедры медицинской радиологии Пенсильванского университета, воспользовались SPECT (однофотонной эмиссионной компьютерной томографией, ОФЭКТ), чтобы проследить за изменениями нейронной деятельности в мозге буддийских монахов. Эти эксперименты показали, что во время медитации, когда монахи воспринимали себя едиными со всем сущим, нейронная деятельность лобных и теменных долей, а также миндалевидного тела мозга заметно менялась и служила физическим подтверждением тому, что духовный опыт может быть непосредственно связанным с определенными областями мозга.

В разгар получения монахами «возвышенного» опыта снимки их мозга показали внезапное снижение притока крови к миндалевидному телу. Поскольку миндалевидное тело — часть мозга, порождающая страх и тревогу, при сокращении притока крови к нему обычно присутствующие в нас опасения и тревоги естественным образом рассеиваются, и мы приходим в состояние, которое представители разных культур описывают как безмятежное, эйфорическое, умиротворенное, блаженное.

Еще одна часть мозга, изменение активности которой было зафиксировано с помощью томографии во время медитации, — теменная доля, порождающая пространственное и временное сознание. Поскольку приток крови к этой области также ослабевает, нет ничего странного в том, что при медитации нам кажется, будто мы утратили чувство времени и пространства.

И наконец, поскольку лобной доле приписывают связь с ощущением своего «я» (Miller, 2001 г.), становится ясно, почему изменение притока крови к этой области может вызывать ощущения, зачастую называемые утратой ощущения своего «я», рассеиванием привычного эго. Это наглядное свидетельство тому, что состояния сознания, в данном случае духовного, можно свести к нашей нейрофизиологии. По-видимому, мы испытываем подобные «духовные/мистические» чувства не потому, что соприкасаемся с небесами или Богом, а потому, что сосредотачиваем внимание особым образом: так, что получаем возможность управлять своими нейрохимическими процессами, таким образом меняя восприятие. В подкрепление этой гипотезы «Полный курс психиатрии» утверждает, что «духовное содержание сознания можно объяснить эффектом возбуждения фронтолимбической системы переднего мозга»{63}.

Mы испытываем «духовные/мистические» чувства не потому, что соприкасаемся с небесами или Богом, а потому, что сосредотачиваем внимание особым образом: так, что получаем возможность управлять своими нейрохимическими процессами

Предоставляя новые доказательства, подтверждающие связь между нейрофизиологией и религиозным опытом человека, доктор В. С. Рамачандран из Центра исследований мозга и когнитивной деятельности Калифорнийского университета в Сан-Диего обнаружил, что 25 % пациентов, страдающих той или иной формой эпилепсии, характеризующейся активностью в височных долях, переживали моменты выраженного религиозного рвения перед началом припадка. Более того, пациенты Рамачандрана утверждали, что во время припадков они «видят Бога» или испытывают «внезапное чувство просветления».

Достоевский, страдавший этой формой эпилепсии, описывал свой опыт в романе «Идиот»: «Я реально постиг бога и проникнулся им. Да, есть бог! — закричал я… Вы все, здоровые люди, и не подозреваете, что такое счастье, то счастье, которое испытываем мы, эпилептики, за секунду перед припадком»[18]. Вдобавок страдающие височной формой эпилепсии склонны уделять необычно много внимания религиозным вопросам не только во время припадков, но и в повседневной жизни. В подтверждение «Полный курс психиатрии» указывает «гиперрелигиозность» в списке главных поведенческих проявлений височной эпилепсии.

Углубляясь в изучение этого феномена, Рамачандран пользовался кожными датчиками, чтобы сравнивать индивидуальную эмоциональную реакцию на различные изображения и слова. В отличие от большинства участников эксперимента, продемонстрировавших обостренную чувствительность к сексуальному языку или изображениям, височные эпилептики реагировали на сексуальные раздражители гораздо слабее среднестатистического участника эксперимента, зато высказывали обостренную, хотя и совершенно непроизвольную, реакцию на религиозные образы и слова.

Подтверждая результаты доктора Рамачандрана, Джеффри Сейвер и Джон Рабин из Центра нейрологических исследований Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе нашли исторические свидетельства, указывающие на то, что значительное количество пророков и духовных лидеров мира страдали височной формой эпилепсии. В составленный ими список вошли, помимо прочих, такие широко известные религиозные фигуры, как Жанна д'Арк, Мухаммад и апостол Павел.

Значительное количество пророков и духовных лидеров мира страдали височной формой эпилепсии

В то же время Майкл Персингер воспользовался аппаратом для транскраниальной магнитной стимуляции (шлемом, воздействующим сосредоточенными магнитными полями на определенные области мозга), чтобы возбуждать те или иные отделы собственного мозга. Подтверждая результаты, полученные Рамачандраном, при стимуляции собственных височных долей доктор Персингер впервые испытал то, что сам он назвал «чувством единения с Богом». Когда с помощью того же аппарата проводили эксперименты с участием студентов-добровольцев, многие сообщали о духовном и мистическом опыте, о видениях, в которых фигурировали Иисус, ангелы и другие духовные сущности (между тем некоторые участники эксперимента сообщали об околосмертном опыте, а также о встречах с инопланетянами и похищениях[19], подтверждая предположение, что такие особенности восприятия тоже могут быть связаны с чувствительностью височной доли).

Pелигиозный, духовный, мистический или трансцендентальный опыт — не следствие контакта с божественным, а скорее способ, которым наш мозг интерпретирует некоторые генетические по происхождению нейрохимические процессы

По-видимому, человек как животное был «запрограммирован» таким образом, чтобы при определенных действиях (медитации, молитвах, песнопениях, йоге, танце, религиозных обрядах или созерцании) возникали некие ощущения, впечатления и представления, которые независимо от культуры нам свойственно интерпретировать как свидетельства божественной, сакральной или трансцендентальной реальности. Тем не менее недавние открытия в нейробиологии противоречат такой интерпретации, указывая, что данный религиозный, духовный, мистический или трансцендентальный опыт — не следствие контакта с божественным, а скорее способ, которым наш мозг интерпретирует некоторые генетические по происхождению нейрохимические процессы.

Истоки духовного опыта

Если мы предположим, что ощущения, которым мы даем кросскультурное определение как духовному, религиозному, мистическому или трансцендентальному опыту, представляют собой генетически унаследованную характеристику нашего вида, у нас, как всегда, возникнет следующий вопрос: почему? Почему человек как вид испытывает именно такие ощущения? В чем их предназначение? Каким образом они повышают выживаемость нашего вида? Если бы эта разновидность ощущений не выполняла никакой конкретной функции, маловероятно, чтобы у нас развилась способность воспринимать их.

Как уже было сказано, духовное сознание развилось скорее всего в ответ на появление самосознания, которое в качестве нежелательного побочного эффекта повлекло за собой осознание смерти. Человек, осознавший свою смертность, был бы вынужден жить в состоянии постоянного страха, если бы что-нибудь не избавило его от мучительных последствий этого осознания. Если бы такой паллиативный механизм не сформировался, вполне возможно, что человек как вид не сумел бы выжить.

Один из способов действия нашей духовной/религиозной функции — порождение внутренней веры в сверхъестественные сущности, душу, продолжение существования души в жизни, которую мы называем загробной. В результате этой унаследованной когнитивной деятельности люди верят, что они бессмертны. Считая себя бессмертными, мы в значительной мере избавляемся от психологического напряжения, возникающего в результате присущего только нам осознания неизбежности смерти. Но вера в существование духовной реальности и опыт соприкосновения с этой реальностью — совершенно разные вещи.

Вера в утешительное присутствие духовной реальности, Бога, души, загробной жизни помогает нам частично избавиться от боязни смерти и от тревожности, однако такое преимущество, как способность испытывать эйфорические ощущения, не только является для нас благом (снижает уровень стресса, о чем мы подробнее поговорим в главе 12), но и подкрепляет наши религиозные убеждения. Так как ощущения, вызванные духовным, мистическим или трансцендентальным опытом, разительно отличаются от «нормальных» режимов работы нашего сознания, мы склонны интерпретировать их как возвышенные по природе, как соприкосновение с сакральным или божественным. Если мы закроем глаза и мысленно сосредоточимся на некой высшей силе или божестве, наши нейрохимические процессы изменятся так, что преобразят наш сознательный опыт, вдобавок совершенно необычным образом, и этот факт побуждает нас верить в то, что наша вера в духовную сферу — чистая правда. Поскольку наша вера подкреплена этим опытом, наш страх смерти еще заметнее ослабевает.

Природа выбрала несколько средств, посредством которых люди могут намеренно вызвать снижающие тревогу «духовные» состояния: чтение религиозных текстов, духовные песнопения, просто пение, танцы, медитация, молитва, употребление психоделических веществ и даже секс

Итак, природа, очевидно, выбрала несколько средств, посредством которых люди могут намеренно вызвать снижающие тревогу «духовные» состояния, и к этим средствам относятся чтение религиозных текстов, духовные песнопения, просто пение, танцы, медитация, молитва, употребление психоделических веществ (об этом мы подробно поговорим в главе 10), а в некоторых случаях даже секс[20]. Все эти действия способны вызвать специфические ощущения, которые, как мы уже убеждаемся, происходят не от взаимодействия с «божественными» силами, а скорее от электрохимических импульсов, зародившихся где-то в мозге человека.

Из симптомов, приписываемых этой разновидности опыта, чаще всего упоминается ощущение единства с неким великим целым, растворение обычных границ эго. Следовательно, чтобы понять природу этого аспекта духовного опыта, сначала нам требуется исследовать человеческое эго и самосознание.

Функция эго

«Я — это отношение, относящее себя к себе самому»{64}.

Сёрен Кьеркегор

Здорового дееспособного человека, который не в состоянии узнать себя в зеркале, не существует. Хотя большинство других животных способны распознавать своих сородичей, только люди узнают сами себя. У одного лишь человека есть развитое чувство самосознания[21].

Уникальная способность осознавать себя — черта, которая скорее всего возникла еще в процессе эволюции гоминидов, потомков приматов, последним выжившим видом которых являемся мы. Поскольку самосознание является кросскультурной характеристикой нашего вида, можно предположить, что это еще одна генетически наследуемая черта. По-видимому, в нашем мозге есть ряд физиологических участков, порождающих самосознание. Далее я буду называть эту совокупность участков «функцией эго». Более того, если такие участки существуют, это означает, что должны быть и гены, благодаря которым они возникают.

Поскольку «растворение привычных границ эго» считается одной из первичных характеристик духовного опыта, лишь после того как мы поймем основополагающую физическую природу нашего «эго», или, точнее, самовосприятия, мы сможем также разобраться в основополагающей природе духовного сознания. Как и любая из наших когнитивных функций, функция эго состоит из группы взаимодействующих когнитивных компонентов или процессоров. Следовательно, прежде чем определить физическую природу духовного опыта, мы должны разобраться в физической природе каждой части мозга, имеющей отношение к идентификации и самосознанию. Разве не свою индивидуальность и ощущение своего «я» мы считаем образующими нашу бессмертную душу?

Один из главных компонентов, лежащих в основе самосознания, — так называемая «эпизодическая», или «автобиографическая», память. Автобиографическими называются воспоминания, имеющие отношение к личной идентификации — имя, адрес, родные, прошлое и т. п. Считается, что воспоминания такого рода хранятся в гиппокампе головного мозга. Мы придерживаемся такого мнения, так как знаем, что травмы гиппокампа могут вызывать разнообразные виды амнезии, то есть стирать из памяти все, что относится к личной идентификации. Согласно специалисту в области когнитивной деятельности Давиду Ноэлю

…некоторые пациенты, страдающие амнезией, могут вспомнить события ранних лет своей жизни, однако новых воспоминаний у них не остается. Таким образом, они имеют связное представление о себе, но при этом им кажется, что с тех пор, как они перенесли травму, время остановилось. У других пациентов с амнезией не сохраняется никаких воспоминаний о прошлом. Они эмоционально сообщают, что им кажется, будто они живут на свете первый день и только сейчас начали помнить себя. По-видимому, наши воспоминания играют важную роль в формировании чувства собственного «я» как единого целого, сохраняющегося во времени. Без этих воспоминаний наше ощущение своего «я» искажается или нарушается.

Как писал В. С. Рамачандран в своей книге «Призраки в мозге», «тот, кто лишился гиппокампа десять лет назад, не сохранил никаких воспоминаний о событиях, случившихся с тех пор»{65}.

Еще два неотъемлемых аспекта нашего самовосприятия — образ тела и осознание тела. Образ тела относится к той части сознательного опыта, с помощью которой мы воспринимаем собственный внешний вид, то, что мы видим, когда смотримся в зеркало или представляем самих себя. Осознание тела относится к той части сознательного опыта, посредством которой мы воспринимаем свое физическое присутствие. К примеру, когда я закрываю глаза и поднимаю руки, то у меня возникают ощущения, что мои руки подняты. Доктор Рамачандран предположил, что эту конкретную форму сознания можно приписать правой теменной доле. Свой вывод он сделал на основании того факта, что после травмы правой теменной доли у людей развивается измененное ощущение осознания тела. Так, при поражении правой теменной доли многие люди, одна сторона тела которых парализована, зачастую отрицают, что у них паралич. Они утверждают, что совершают какие-либо движения парализованной рукой, даже когда она сохраняет полную неподвижность. Эта склонность воображать иллюзорные или фантомные движения тела (это явление нейробиологи называют конфабуляцией), — распространенный симптом повреждений правой теменной доли. А если наш мозг заставляет нас почувствовать наличие отсутствующих конечностей, разве трудно представить себе, что потенциально он может вызвать и ощущение присутствия воображаемых сущностей?[22]

Синдром Котара, распространяющийся на миндалевидное тело мозга, — еще один пример когнитивной дисфункции, жертва которой страдает от неспособности осмыслить свое физическое бытие. В результате повреждений миндалевидного тела человек ощущает отчуждение от собственного тела или частей тела, или разъединенность с ним. К примеру, пациент с таким синдромом может смотреть на собственную руку и замечать, что она не кажется принадлежащей ему. При крайних проявлениях синдрома пациенты даже сообщают об ощущении отделенности от собственного отражения в зеркале. Дисфункции такого рода свидетельствуют о том, что осознание тела, как и самосознание, неразрывно связаны с нейрофизиологией.

Если наш мозг заставляет нас почувствовать наличие отсутствующих конечностей, разве трудно представить себе, что потенциально он может вызвать и ощущение присутствия воображаемых сущностей?

Новые доказательства в поддержку органического объяснения идентификации человека недавно были предоставлены доктором Брюсом Миллером, нейробиологом из Калифорнийского университета в Сан-Франциско, точно определившим, какая часть мозга обуславливает важнейшие составляющие индивидуальности. Взгляды человека — от религиозных и политических до бытовых симпатий и антипатий — проистекают из одной области правой лобной доли (той же самой доли, в которой доктор Ньюберг заметил изменение притока крови, проводя томографию медитирующих монахов). Роль этой части мозга стала ясна Миллеру, когда он заметил, что люди, перенесшие ее травму, испытывали кардинальное преображение самой сути своей индивидуальности: менялось все — от элементарных вкусов (в еде, одежде, музыке) до ценностей и убеждений.

Еще один компонент нашей самоидентификации соотносится с нашей способностью делать выбор. Бесспорно, отчасти наше восприятие самих себя основано на решениях, которые мы принимаем. Куда повернуть — направо или налево, что выбрать — красное или синее, попробовать вишню или ваниль? С появлением современной нейробиологии даже наша способность выбирать «была приписана лимбической системе, в том числе отдельным участкам передней части поясной извилины коры головного мозга. Процесс, в ходе которого устанавливается связь субъективного опыта с конкретными эмоциями или целями, позволяет нам делать выбор»{66}.

Более того, «когда миндалевидное тело и передняя часть поясной извилины обособлены, возникают нарушения свободы воли»{67}. Люди, страдающие когнитивными дисфункциями такого типа, оказываются парализованными нерешительностью, когда требуется делать выбор. Такие простые задачи, как выбор правого или левого поворота на следующем углу, могут поставить их в тупик. Поскольку эти люди не могут принимать спонтанные решения, их движения выглядят принужденными или судорожными, как у неисправного робота.

Ни наша память, ни элементарные компоненты индивидуальности, ни наша способность к самосознанию никак не обусловлены возбуждением некоего неизменного и трансцендентального компонента, или души, имеющейся в нас, — скорее это следствие нейромеханики

На основании этих результатов можно заключить, что ни наша память, ни элементарные компоненты индивидуальности, ни наша способность к самосознанию никак не обусловлены возбуждением некоего неизменного и трансцендентального компонента, или души, имеющейся в нас, — скорее это следствие нейромеханики. Тем не менее мало кто из людей согласится принять такое редукционистское толкование своей индивидуальности. Как планарии поворачиваются к свету, так и люди инстинктивно верят в свободу воли и существование трансцендентальной души. И хотя инстинкты можно подавить, они никогда не исчезают полностью.

На следующих страницах мы поговорим о функции эго, которое не следует путать с определениями того же термина, данными Фрейдом или Юнгом. Хотя я согласен с Юнгом в том, что из эго произрастает наше ощущение своего «я», он рассматривал сознание как проявление неоднозначного «разума», в то время как я считаю его исключительно физическим феноменом, продуктом электрохимических сигналов, передаваемых по всему мозгу. В каком-то смысле я пытаюсь трактовать юнгианскую концепцию эгосознания.

Но прежде чем принимать как должное такой механизм, как функция эго, следует задать себе вопрос: если наша способность к самосознанию действительно имеет физиологические истоки, каково ее назначение? Каким образом эта функция повышает выживаемость нашего вида? Повторюсь: если никакого назначения у функции нет, оправдать ее теоретическое существование попросту невозможно.

В младенчестве мы еще не обладаем развитым чувством своего «я». На этой ранней стадии развития человек не в состоянии отличить самого себя от окружающего мира. Как выразился Фрейд, «младенец еще не отличает своего «я» от внешнего мира как источника приходящих к нему ощущений»{68}. Это означает, что сразу после нашего рождения функции эго, как и языковой функции, еще только предстоит развиться, а пока она существует в латентном состоянии. Следовательно, самосознание — то, что возникает в нас уже после рождения.

На основании проведенных экспериментов специалист в области психологии развития Жан Пиаже пришел к подобному выводу — что люди рождаются, не имея хоть сколько-нибудь заметного чувства своего «я». Изучая когнитивное развитие детей, Пиаже заметил, что до двухлетнего возраста дети наделены лишь незначительным ощущением самосознания, если наделены им вообще. Пиаже назвал этот «досознательный» период нашего существования сенсомоторной стадией развития.

Согласно Пиаже между двумя и семью годами, в так называемый дооперациональный период, ребенок учится распознавать свой образ, вдобавок у него развивается ощущение собственного «я» как автономного существа, уникального и обособленного от матери и остального мира. По мере осознания своей автономности у ребенка формируется чувство ответственности за себя. Он понимает, что должен учиться заботиться о себе. На этой стадии ребенок также учится самостоятельно есть, мыться, посещать уборную. Медленно, но верно мы продолжаем расти и превращаться из полностью зависимых в независимых (или, по крайней мере, взаимозависимых) существ.

По мере возникновения у ребенка чувства своего «я» развивается также инстинкт самосохранения, стремление поддержать и защитить новообретенное «я». Чем сильнее это ощущение себя, тем острее желание заботиться о себе. В результате нашей способности сознавать себя мы являемся единственным видом, отдельные представители которого могут создавать по-настоящему прочные узы с собой. Следовательно, мы — первые творения природы, способные к нарциссизму, первые животные, умеющие любить самих себя. В каком-то смысле можно утверждать, что мы обладаем способностью развивать аналог материнских чувств к себе. С тем же рвением и силой, с которыми мать любит своего малыша, заботится о нем и защищает его, человек может любить и защищать себя, а также заботиться о себе. Я убежден, что это одно из главных преимуществ самосознания.

По этой причине дооперациональная стадия играет столь важную роль в нашем эмоциональном развитии[23]. Условия, в которых растет ребенок в этот период (его часто называют годами становления), определят способ, которым он научится воспринимать самого себя. Если ребенок окружен заботой и любовью, у него сложится позитивный образ самого себя, он научится относиться к себе бережно и с любовью. Чем больше человек любит себя и дорожит собой, тем эффективнее он заботится о себе. Если же ребенок рос в нездоровой обстановке, скорее всего у него сложатся негативные представления о себе, которые в итоге породят массу саморазрушительных наклонностей. Такие нездоровые наклонности мы называем неврозами. Следовательно, неврозы — поведенческие последствия нездорового развития образа самого себя или функции эго.

Еще одно преимущество самосознания заключается в том, что оно дает нам возможность изменяться. Поскольку мы можем воспринимать самих себя, то можем заметить и свои недостатки. В итоге мы обретаем способность превращать слабые стороны в сильные. К примеру, несмотря на то что у людей нет врожденного умения летать, мы, считая его отсутствие недостатком, сконструировали для себя летающие машины. Мы передвигаемся далеко не так быстро, как другие обитатели Земли, но, признавая этот недостаток, можем создавать для себя гоночные машины. Если вновь начнется ледниковый период, нам не понадобится ждать миллионы лет, пока природа путем естественного отбора обеспечит нас густой шерстью: мы сами сошьем себе одежду всего за несколько часов. Что касается образа самого себя и осознания тела, если человек почувствует, к примеру, что опасно набрал лишний вес, то может сесть на диету. Таким образом, наш и только наш один вид обладает способностью изменять себя, компенсировать любые физические изъяны, а значит, превращать их в потенциальные сильные стороны, в итоге мы становимся самыми адаптивными и живучими из всех существ, населяющих Землю.

Если бы организм был кораблем, эго стало бы его капитаном. Если бы организм был храмом, эго — его первосвященником

Так как же действует функция эго? Она действует как центр управления организмом (нейробиологи называют его нашим исполнительным процессором). Если бы организм был кораблем, эго стало бы его капитаном. Если бы организм был храмом, эго — его первосвященником. Если сердце отвечает за перекачивание крови, то эго — за эксплуатацию организма в целом. При этом эго выполняет роль личного менеджера нашего организма, несет ответственность за принятие всех решений. Что искать в первую очередь — пищу или укрытие? Повернуть на следующем углу направо или налево? Все эти решения принимают не наши почки, не печень и даже не языковые центры мозга, а те области, которые создают наше ощущение своего «я», а также обладают способностью принимать решения, то есть наш исполнительный процессор.

Как уже было сказано, функция эго отвечает за деятельность организма в целом. К примеру, когда мы чувствуем голод, именно механизм эго сообщает нам, что мы должны обеспечить себя пищей. Следовательно, отвечая за наше существование, эго должно принимать на себя основное бремя всех наших физических потребностей и обязательств. Когда требуется утолить голод, ответственность за это несет не сердце, не желудок и не почки, а эго, побуждающее нас раздобыть для организма следующий обед.

Когда человек ощущает боль, страдает эго. К примеру, если кто-нибудь уколет мне руку булавкой, боль будет терпеть не рука как таковая, а «я», мое эго (мозг), фиксирующий этот опыт. Удалите механизм эго или подавите его — и вы превратите человека в живую подушечку для булавок, которая ничего не чувствует (как пациент, впавший в кому: несмотря на идеальную работу болевых рецепторов он не чувствует никакой боли, так как его мозг мертв). Боль испытывает не моя рука, а я. Вкус яблока ощущает не мой язык, а я сам, мое эго.

Значит, эго — не только вместилище самовосприятия, но и орган, отвечающий за принятие всех решений, следовательно, практически за все, что мы делаем. Если мне требуется раздобыть пищу или найти укрытие, эту задачу беру на себя я, то есть мое эго, — как и другие личные обязанности, любой выбор, который мне приходится делать. Следовательно, механизм моего эго обязан нести бремя всех моих тревог, в том числе самой изнурительной из всех, возникающей в результате уникального для нашего вида осознания смерти.

Любой орган при чрезмерном физическом напряжении предрасположен к механическим поломкам. Если я подниму слишком большой груз, то могу потянуть связку. Если перенапрягу сердце, могу заработать сердечный приступ. Для каждой части тела, какая у нас есть, существует пороговое напряжение, после превышения которого эта часть тела выходит из строя. Следовательно, если основа эго-сознания — некий специфический нейрофизиологический механизм, то, как любая другая часть нашего организма, при перегрузке он может сломаться и наверняка сломается. Значит, если бы механизм нашего эго не обладал никакими средствами, чтобы снимать избыточное напряжение, прилагающееся к нашему осознанию смерти, риск физиологического срыва был бы неизбежен. А вместе с эго было бы потеряно все. На что годится корабль, лишившийся капитана?

Так что же происходит, когда на наше эго обрушивается колоссальное напряжение, результат присущей только нашему виду способности осознавать смерть? Представим себе, каково это — всю жизнь провести в тех же условиях, в каких оказывается кролик в логове пумы: его организм переполнен адреналином, сердце трепещет, мышцы напряжены, мозг терзает мучительная тревога. Представим, каково испытывать такое напряжение и тревогу целыми днями, изо дня в день, на протяжении всей жизни. Разве можно выжить в состоянии такого стресса? Да еще выполнять обычные, повседневные дела? Это просто немыслимо (если не верите, спросите у того, кто страдает острым тревожным расстройством). Столкнувшись с угрозой неминуемой смерти, мы приходим в состояние непреходящего экзистенциального паралича, тем более что мы не в силах ни бороться с объектом нашего страха, ни спастись от него бегством.

Представьте себе, как бремя такого состояния было возложено на наш только что появившийся механизм эго: именно такое напряжение может довести до срыва любую физиологическую функцию. Для того чтобы наше эго продолжало функционировать в подобных условиях, путем естественного отбора в нас должен был развиться некий когнитивный механизм, способный хотя бы отчасти избавить нас от чрезмерного напряжения. Если бы природа не снабдила нас таким механизмом, вполне возможно, наш вид пережил бы когнитивный крах, в результате которого вымер бы.

Как раз в этот момент эволюции человека как вида, во время экстренной ситуации, сложившейся с нашей способностью самовосприятия, силы естественного отбора наделили нас механизмом, благодаря которому функция нашего эго смогла выдерживать невероятное напряжение, результат нашего парализующего осознания смерти. Этот механизм я называю трансцендентальной функцией.

Трансцендентальная функция

«Специфика строения человеческого эго — результат его неспособности принять реальность, особенно высшую реальность смерти»{69}.

Норман О. Браун

«Порой, когда течение несет меня, бездействующего, по глади Уолденского пруда, я перестаю жить и начинаю быть».

Генри Дэвид Торо

Для того чтобы уберечь нашу функцию эго от сильного перенапряжения, вызванного постоянным осознанием смерти, природа могла выбрать несколько средств. Например, она могла подвергнуть напряжению другую часть организма или орган, и последствия оказались бы столь же плачевными (в некоторой степени от напряжения все равно страдает весь организм: уже известно, что психологический стресс играет ключевую роль в развитии ряда недомоганий и заболеваний). Как уже упоминалось ранее, природа могла ликвидировать представителей нашего вида, наделенных наиболее развитым интеллектом, следовательно, искоренить нашу способность к самосознанию, а вместе с ним и осознание смерти. Однако утрата интеллекта, скорее всего, нанесла бы человеку гораздо более значительный ущерб.

Еще одна стратегия, к которой могла бы прибегнуть природа, — путем естественного отбора создать механизм, помогающий нам временно подавлять функцию эго и тем самым прогонять парализующую тревогу, вызванную повседневными стрессами, а также более острым напряжением в результате осознания нами факта смертности. Обеспеченный подобным механизмом, человек как животное был бы в меньшей степени подвержен биопсихологическим срывам.

Если мы вернемся к описаниям духовного/мистического опыта, то вспомним, что все они указывают на подавление функции эго. Такие выражения, как «утрата ощущения своего «я» или «исчезновение привычных границ эго», свидетельствуют о состояниях, при которых функция эго временно бездействует. Когда эго на время отключается, пропадает и целостное «я», способное испытывать боль или тревогу. В итоге мы чувствуем себя лишенным эго, отделенными от любого целостного ощущения самого себя, — это состояние обычно называют космическим и безграничным.

Благодаря способности на время отключаться от нашей функции эго нам дается временная передышка, возможность отдохнуть от чрезмерного напряжения повседневной жизни. В таких случаях мы переходим в измененное состояние, подобное тому, с которым рождаемся: в нем мы уже не отличаем свою внутреннюю реальность от внешнего мира, окружающего нас. Как выразил ту же мысль Фрейд,

…наше нынешнее чувство «Я» — лишь съежившийся остаток какого-то широкого, даже всеобъемлющего чувства, которое соответствовало неотделимости «Я» от внешнего мира.

Если мы примем, что это первичное чувство «я» в той или иной мере сохранилось в душевной жизни многих людей, то его можно признать своего рода спутником более узкого и ограниченного чувства «я» в зрелом возрасте. Этим же объясняются представления о безграничности и связи с мировым целым, именуемые моим другом «океаническим» чувством{70}.

При временном подавлении своей функции эго мы испытываем ощущение «единства с внешним миром как одним целым», «космического» или «божественного» сознания. И поскольку наш «капитан» временно освобождается от своих обязанностей, вся тревожность ненадолго ослабевает. В этом состоянии мы чувствуем себя свободными от любой личной ответственности, отделенными от привычных забот, опасений и тревог, неуязвимыми для физической боли и страданий, вот почему духовный опыт часто называют порождающим ощущения «эйфории», «восторга», «блаженства» или «умиротворенности». Поскольку мы как вид предрасположены верить в сакральное и возвышенное, то склонны интерпретировать такие ощущения, как свидетельство Бога — или, по крайней мере, некой трансцендентальной реальности.

В состоянии бодрствования частота волн на энцефалограмме человека — примерно 13 циклов в секунду, они называются бета-волнами. Когда мы закрываем глаза и направляем внимание внутрь, как при медитации, бета-ритм сменяется альфа-ритмом с 8–12 циклами в секунду (Гц). Кроме того, выяснилось, что в состоянии, характеризующемся альфа-волнами, человек в меньшей степени склонен реагировать на физическую боль.

Общеизвестно утверждение, что во время медитации или в состоянии транса человек невосприимчив или, по крайней мере, менее восприимчив к боли. Независимо от того, каким способом это доказывают — лежа на гвоздях или разгуливая по горячим углям, — медитативный или мистический опыт, по-видимому, делает нас хотя бы частично неуязвимыми для физической боли. Согласно исследованиям, в которых участвовали йоги, те, кто практиковал медитацию, «утверждали, что достигают состояния [известного как «махананда» (экстаз)], недоступного ощущениям боли»{71}.

Каким образом можно не чувствовать физической боли? Дело в том, что, когда мы подавляем свою функцию эго, пропадает и осознанное «я», посредством которого мы испытываем физическую боль или тревогу. Когда эго, наш когнитивный капитан, физиологически подавлен, у нас уже нет «я», посредством которого мы испытываем негативные ощущения.

По-видимому, процесс медитации имеет физиологические последствия. Собственно говоря, исследования последних десятилетий принесли столько свидетельств связи ментальных процессов с функциями автономной, иммунной и нервной систем, что эти результаты способствовали созданию совершенно новой дисциплины — психонейроиммунологии.

В 1968 г. к гарвардскому кардиологу Герберту Бенсону обратились приверженцы трансцендентальной медитации (ТМ) и попросили проверить их способность снижать у самих себя кровяное давление. Бенсон не только подтвердил этот факт: дальнейшие исследования показали, что ТМ связана с ростом продолжительности жизни и снижением хронических болей (Kabat-Zinn et al, 1986 г.), снижением высокого кровяного давления (Cooper and Aygen, 1978 г.), снижением тревожности и уровня сывороточного холестерина (Cooper and Aygen, 1978 г.), снижением злоупотребления наркотиками (Sharma et al., 1991 г.), с лечением посттравматического стрессового синдрома у ветеранов войны во Вьетнаме (Brooks and Scarano, 1985 г.), снижением кровяного давления у афроамериканцев (Schneider et al., 1992 г.), снижением уровня кортизола в крови, первоначально повысившегося в результате стресса (MacLean et al., 1992 г.).

На основании вышеупомянутых исследований можно предположить, что медитация не только делает нас неуязвимыми для боли, но и может снижать опасные для жизни уровни тревожности, что, в свою очередь, снижает вероятность возникновения некоторых физических недомоганий.

Еще один первичный симптом, приписываемый духовному/трансцендентальному/мистическому опыту, связан с ощущениями отсутствия времени и пространства. Снимки, полученные Эндрю Ньюбергом методом томографии (SPECT), свидетельствуют о том, что медитация вызывает сокращение притока крови к теменным долям мозга. Поскольку теменные доли — та часть мозга, которая отвечает за нашу ориентацию во времени и пространстве, добившись релаксации этой части, мы испытываем ощущение отсутствия времени и пространства, абстрагируемся от своих обычных представлений о реальности. Вдобавок во время медитации возникает возбуждение лобной доли. Так как лобная доля управляет сосредоточенностью и вниманием, духовный опыт ощущается еще интенсивнее. Как утверждал Юджин Д’Аквили в книге «Мистический разум» (The Mystic Mind), «это приводило к достижению участником эксперимента трансцендентального состояния эйфории и абсолютной целостности, достигающему настолько ошеломляющей интенсивности и силы, что участник эксперимента испытывал ощущение абсолютной реальности. Это состояние абсолютного единого бытия. И действительно, это настолько неописуемое состояние, что для тех, кто пережил его, даже воспоминания о нем сохраняют впечатление более высокой реальности, чем реальность привычного нам мира».

У нас нет свидетельств, так или иначе относящихся к существованию какой-либо духовной реальности, но есть реальные, осязаемые свидетельства, позволяющие предположить, что духовный опыт имеет строго физическую природу и является продуктом когнитивной деятельности человека

Поскольку мы «запрограммированы» приписывать духовно-религиозное значение не только окружающему миру, но и собственному опыту, то предрасположены толковать подобные измененные состояния сознания как божественные или трансцендентальные по характеру, из тех, которые Рудольф Отто назвал нуминозным опытом. Но как бы нам ни было свойственно интерпретировать такие состояния, современные методы нейровизуализации, позволившие нам мельком увидеть биологическую природу когнитивной деятельности, показали: то, что мы воспринимаем как духовный/мистический/трансцендентальный опыт, можно свести к работе нашей базовой нейробиологии, и более ни к чему. Несмотря на то, что у нас нет свидетельств, так или иначе относящихся к существованию какой-либо духовной реальности, есть реальные, осязаемые свидетельства, позволяющие предположить, что духовный опыт имеет строго физическую природу и является продуктом когнитивной деятельности человека. По-видимому, речь идет не о трансцендентальной душе, которой мы обладаем, а скорее о материальном мозге. Или, как выразил ту же мысль нейробиолог Стивен Роуз,

…весьма вероятно, что со временем появится возможность объяснить «мистический опыт» языком нейробиологии, и очень маловероятно, что нейробиологию когда-нибудь удастся объяснить языком «мистического опыта{72}.

10. Наркотический Бог, или Как работают «святые» энтеогены

«Психоделические средства применялись для стимуляции религиозного опыта испокон веков»{73}.

Ч. Д. Бэтсон

«Религия — опиум для народа».

Карл Маркс

Помимо таких практик, как молитвы, песнопения, танцы, йога и медитация, во многих культурах мира применялись психоделические средства как еще одно средство достижения мистического опыта. По словам специалиста по антропологии культуры Роберта Джессеса,

…применение психоделических таинств в шаманской и религиозной практике прослеживается на протяжении всей истории. Слово «энтеоген», которым называли растения и вещества, применяемые с духовными целями, подчеркивает эту давно сложившуюся связь{74}.

Священный напиток сома ведических индуистов, семена ипомеи и мескалин североамериканских индейцев, смесь нескольких разновидностей мяты в греческих мистериях, конопля скифов, яхе или аяуаска народов амазонской сельвы, и бога народов Экваториальной Африки — все это примеры психоделиков, применяющихся для получения духовных впечатлений. Ввиду всеобщего характера этого явления было введено слово «энтеоген», дословно означающее «становление божественным изнутри» и относящееся к категории «боговызывающих» средств. Для древних ацтеков связь между энтеогенами и духовной сферой была настолько четкой, что они называли пейотль (пейот) «божественным вестником», а псилоцибин — «плотью божества».

Тот факт, что некоторые вещества способны стимулировать духовный опыт, получил настолько широкое признание, что светские правительства отдельных стран, где в целом наркотики запрещены, легализовали энтеогены, прием которых внутрь — часть религиозных таинств. «В 1994 г. правительство США приняло поправки к Закону о свободе отправления религиозных обрядов американских индейцев, обеспечивающие соответствующую защиту на территории всех пятидесяти штатов традиционного церемониального употребления пейота американскими индейцами… В своем отчете по законодательной деятельности 1994 г. комитет палаты представителей США сообщил, что «пейот не наносит вреда» и что духовная и социальная поддержка, предоставляемая Церковью коренных американцев (NAC) доказала свою эффективность в борьбе с трагическими последствиями алкоголизма среди коренного населения Северной Америки»{75}.

Начиная с Уильяма Джеймса, изучавшего воздействие веселящего газа, и до Олдоса Хаксли, экспериментировавшего с диэтиламидом лизергиновой кислоты (ЛСД), ученые признавали, что некоторые растения и вещества способны вызывать ощущения, неотличимые от ощущений при определенных мистических состояниях. Станислав Гроф в своем труде «Сфера подсознания человека: наблюдения об исследованиях ЛСД» (Realms of the Human Unconscious: Observations from LSD Research) систематизировал опыт людей, получавших экспериментальные дозы ЛСД. В ходе исследований Гроф установил, что симптомы, описанные теми, кто принимал наркотик, почти полностью совпадали с симптомами, описанными теми, кто пережил мистический опыт.

Но каким образом наркотик может вызывать в нас подобные ощущения? Каким образом наркотические вещества способны вызывать ощущения, предположительно столь же сакральные и возвышенные, как духовный или трансцендентальный опыт? На какие свойства наркотических веществ это указывает? Или, что гораздо важнее, что говорят полученные результаты о духовном / трансцендентальном опыте?

Cимптомы, описанные теми, кто принимал наркотик, почти полностью совпадают с симптомами, описанными теми, кто пережил мистический опыт

В поисках ответов на эти вопросы обратимся к самим наркотическим веществам. Как нам известно, все они, в том числе психоделики, или, как их теперь называют, энтеогены, по своей молекулярной структуре всегда одинаковы[24]. Это утверждение справедливо для любого препарата. К примеру, на молекулярном уровне аспирин всегда остается аспирином, а пенициллин — пенициллином. Соответственно, то же правило следует применить ко всем энтеогенам. Другими словами, химический состав любого энтеогенного вещества — константа. Атомная структура молекулы ЛСД одинаково независима от того, где его употребляют, в Бангкоке или в Боливии, на уровне моря или на вершинах Гималаев.

То же самое с большей или меньшей уверенностью можно утверждать в отношении человеческой физиологии. Да, несмотря на определенные различия между отдельными представителями нашего вида, основа этого разнообразия — выраженная физиологическая однородность. Так как мы имеем дело с двумя константами — одно и то же вещество, одна и та же физиология, — неудивительно, что энтеогены оказывают один и тот же конкретный эффект на представителей широкого спектра культур. Таким образом, затруднение представляет единственный вопрос, а именно: почему эти вещества оказывают на нас именно такое воздействие? Почему всем им присуща явная склонность вызывать ощущения, которые мы именуем духовными/мистическими/трансцендентальными/религиозными?

Ни одно вещество не в состоянии вызвать реакцию, к которой мы не были бы предрасположены физиологически. Наркотические вещества лишь усиливают или подавляют те способности, которыми мы уже обладаем, однако новых не создают

Ни одно вещество не в состоянии вызвать реакцию, к которой мы не были бы предрасположены физиологически. Наркотические вещества лишь усиливают или подавляют те способности, которыми мы уже обладаем, однако новых не создают. К примеру, поскольку мы обладаем способностью видеть и наделены физическими органами зрения, это означает, что некое вещество вполне может либо улучшить нашу зрительную способность, либо подавить ее. Мы не обладаем физической способностью летать, и это означает, что никакое вещество не в силах улучшить или подавить нашу несуществующую способность к полетам. Итак, некое вещество может повлиять на нас лишь в той степени, в какой мы обладаем физиологическим механизмом, восприимчивым к конкретному химическому воздействию данного вещества.

Например, общее воздействие новокаина — потеря болевой чувствительности, и это означает, что у нас должны быть болевые рецепторы, деятельность которых можно подавить. Так и тот факт, что психоделикам свойственно стимулировать у представителей различных культур опыт, который мы определяем как духовный, религиозный, мистический или трансцендентальный, означает, что у нас есть некий физиологический механизм, функция которого — порождать осознанный опыт определенного вида. Если бы у нас не было такого физического механизма, никакие вещества не могли бы вызвать у нас указанный опыт. В сущности, сам факт существования целой категории веществ, то есть молекулярных комбинаций, которые могут вызвать духовный опыт, говорит в поддержку предположения, что духовное сознание по своей природе должно быть физиологическим. В этом и заключается фундамент этноботанического довода против существования как духовной реальности, так и души.

11. «Духовный ген», или Биологическая программа религиозного поведения

«Идея о непосредственном, изначальном оповещении человека этим чувством — о его связи с окружающим миром — звучит столь странно, так плохо совместима с нашей психологией, что следовало бы предпринять генетическое исследование подобного чувства»{76}.

Зигмунд Фрейд

С поры, в которых природа противопоставляется воспитанию, почти так же стары, как сама наука психология: является ли поведение человека заученным или внутренне присущим ему? Если строгие бихевиористы считают наше окружение фактором, определяющим все наши действия и лежащим в их основе, то специалисты по генетике поведения усматривают в этих действиях влияние наших генов. Бесспорно, человека как один из видов животных сформировало сочетание двух взаимодействующих сил, однако чем больше мы узнаем о генетике и нейрофизиологии, тем лучше понимаем, насколько велико на самом деле влияние наших генов на наше восприятие, когнитивную деятельность, поведение и эмоции.

Предполагается, что из приблизительно 100 тысяч генов[25] человеческого организма «к функциям мозга имеют отношение 50–70 тысяч»{77}. Это количество свидетельствует о ключевой роли, которую геном человека играет в нашем нейрофизиологическом облике. Более того, «при рождении мозг ребенка содержит 100 миллиардов нейронов, то есть нервных клеток в нем примерно столько же, как звезд в галактике Млечный Путь»{78}. Между примерно 100 миллиардами нейронов, с которыми мы рождаемся, «уже существует более 50 триллионов связей (синапсов)»{79}. Все эти цифры говорят о следующем: еще до того, как у нас появляется шанс попасть под влияние окружающей обстановки, более 50 триллионов связей уже имеются в нашем мозге, и они неизбежно играют важную роль в нашем психологическом, эмоциональном, поведенческом и интеллектуальном развитии. Собственно говоря, наши гены оказывают настолько решающее влияние на поведение человека, что «ученые в настоящее время считают, что гены определяют около 50 % индивидуальных особенностей ребенка»{80}. Несмотря на то, что опыт является главным архитектором человеческого поведения, его фундамент, по-видимому, закладывают все-таки гены.

Разве невозможно с учетом всего вышеизложенного предположить, что наши гены играют определяющую роль в духовном и/или религиозном развитии? Согласно недавним исследованиям в области генетики, они действительно играют свою роль, причем немаловажную.

Два наиболее эффективных метода, которыми в настоящее время пользуется наука, изучая влияние генов на поведение, — «близнецовый» метод и метод исследования приемных детей. На примере приемных детей ученые наблюдают за поведенческими различиями и сходствами между генетически родственными индивидами, воспитанными порознь. Но еще эффективнее оказывается сравнение результатов исследований разнояйцевых (двухъяйцевых, или дизиготных) близнецов, растущих в приемных семьях, с результатами исследований однояйцевых (монозиготных) близнецов.

Представим себе, к примеру, что среди тысячи групп дизиготных близнецов, разлученных при рождении и воспитанных порознь, у пятидесяти групп были выявлены схожие музыкальные способности и вкусы. Теперь представим, что среди тысячи групп монозиготных близнецов, также разлученных при рождении и воспитанных порознь, схожие музыкальные способности и вкусы обнаружились с возрастом у четырехсот групп. Эти результаты указывают, что гены скорее всего играют заметную роль в определении музыкальных способностей и вкусов. «Как правило, более выраженное сходство конкретной характеристики у монозиготных близнецов, в отличие от дизиготных, считается свидетельством генетического вклада в этиологию этой характеристики»{81}.

Сравнивая и противопоставляя обширный спектр конкретных примеров религиозного поведения у «84 групп однояйцевых и неоднояйцевых близнецов, воспитанных вместе, и 821 группы близнецов, выросших вместе, Уоллер и его коллеги (1990 г.) пришли к выводу, что на религиозные взгляды и интересы оказывают влияние генетические особенности»{82}.

В еще одном исследовании, проведенном в Университете Содружества Виргинии с участием 30 тысяч групп близнецов — на данный момент наиболее масштабном исследовании близнецовым методом — ученые пришли к выводу, что «хотя считалось, что религиозность передается исключительно культурным путем, исследования показали: генетические факторы играют свою роль в индивидуальных различиях некоторых религиозных особенностей»{83}. Та же группа исследователей добавляла, что, в то время как «религиозная принадлежность — феномен, передаваемый преимущественно культурным путем, религиозные взгляды и практики в некоторой мере определяются генетическими факторами»{84}.

Еще одно исследование (Kendler, Gardner, Prescott, 1997 г.) показало, что «изучение лиц женского пола близнецовым методом свидетельствует о влиянии генетических факторов на личную набожность — характеристику, к которой относятся значение религиозных убеждений, частота стремления к духовному утешению в трудные моменты, частота чтения молитв»{85}.

Ученые из Университета Миннесоты, также обращавшиеся к близнецовому методу, заключили, что «исследование близнецов, воспитанных порознь, предполагает, что наши религиозные интересы и взгляды на 50 % определены нашими генами»{86}.

На основании совокупных результатов исследований по близнецовому методу, подобных вышеупомянутым, можно сделать вывод о неоспоримом влиянии наших генов на религиозное поведение[26]. Тем самым закладывается базис генетического довода против существования духовной реальности и за существование духовной/религиозной функции — «Божьей» части мозга.

12. Функция молитвы, или Почему слова исцеляют

«Люди, сообщавшие об усилении духовности, упоминали о присутствии энергии или силы — Бога — которая ощущалась как исходящая извне. Именно те, кто ощущал это присутствие, пользовались наибольшими медицинскими преимуществами независимо от их веры»{87}.

Герберт Бенсон

Каждая религия призывает верующих ежедневно молиться. В исламе совершать намаз требуется пять раз в день. В больницах, храмах, на спортивных стадионах и кладбищах мира представители всех культур умоляют некую сверхъестественную сущность о помощи и содействии в преодолении жизненных трудностей и страданий. Никогда не молятся вслух или про себя лишь очень немногие. В сущности, молитва как действие носит настолько всеобщий характер, что трудно не назвать ее инстинктом.

Более того, широко известно, что процесс молитвы обладает явными целительными свойствами. Эти представления задокументированы настолько подробно, что в современных магазинах целые стеллажи отведены книгам на данную тему — как правило, под сомнительными заголовками из категории «нью-эйдж». Несмотря на то, что во многих таких книгах предлагается духовное/мистическое объяснение упомянутого феномена, я буду обращаться к тому же предмету лишь в той мере, в какой смогу предложить для этого феномена физиологическую интерпретацию.

Повсюду в мире представители разных культур говорят и пишут о целительных свойствах молитвы. По словам Герберта Бенсона, «во многих культурах присутствует вера в таинственную целительную энергию и термины для ее обозначения. Древние египтяне называли ее «ка», жители Гавайских островов — «мана», индийцы — «прана»{88}.

Поскольку этот феномен представляется кросскультурным по своей природе, возможно, мы имеем дело с еще одной генетически унаследованной характеристикой человека как вида. Отсюда вытекает необходимость существования какого-нибудь физиологического механизма или ряда механизмов, отвечающих за активизацию способности к исцелению, которой мы, по всей видимости, обладаем.

Есть свидетельства тому, что молитва укорачивает промежуток времени, необходимый для восстановления после болезни или хирургической операции. Очевидно, в процессе молитвы человек пользуется способностью заживлять раны, исцелять и предотвращать болезни. Каким образом этот механизм может действовать в нас? Как может такое действие, как молитва, иметь необыкновенные целительные свойства? Что это — чудо или просто еще одна генетически унаследованная физиологическая реакция на конкретный раздражитель?

Очевидно, в процессе молитвы человек пользуется способностью заживлять раны, исцелять и предотвращать болезни

Как нам известно, человеческий организм — целостная система взаимосвязанных органов. Если функции одного из этих органов нарушаются, страдает весь организм. К примеру, задача почек — выводить из организма токсины. Если почки работают плохо, невыведенные токсины оказывают негативное воздействие на организм в целом. Еще пример: если у человека здоровое сердце и система кровообращения, его ткани и органы полностью обеспечены кислородом, поэтому функционируют с максимальной эффективностью. А нарушения в работе сердца или системы кровообращения неизбежно сказываются на всех прочих частях организма.

Этот принцип применим ко всем нашим органам, следовательно, и к мозгу тоже. Значит, если мозг, центр управления организмом, функционирует неэффективно, нарушается работа всего организма. Одна из многочисленных функций мозга — направлять тревожность в позитивное русло. Если же мозг не справляется с этой функцией надлежащим образом, тревога оказывает негативное воздействие на весь организм.

Здоровая, нормальная тревожность служит нашим преимуществом, так как обостряет реакцию на экстренные ситуации. Но в самой своей нездоровой форме вредная и вынужденная тревожность вызывает приступы паники, тошноту, бессонницу, диарею, выпадение волос, язвы, сердцебиения, мышечное напряжение, симптомы преждевременного старения, мигрени, потерю аппетита, всевозможные расстройства пищевого поведения и аддиктивные расстройства, депрессию, шизофрению, аффективные расстройства, предрасположенность к простудам, гриппу, вирусным и даже раковым заболеваниям, не говоря о многом другом. Все перечисленное усиливает нагрузку на организм, следовательно, повышает уровень тревожности.

Как уже отмечалось, задача механизма эго — надзор за состоянием всего организма. Следовательно, на механизм эго ложится бремя всей тревожности, неизбежно связанной с этой огромной ответственностью. На этот компонент нашей физиологии приходится огромное напряжение. Если механизм эго не в состоянии адекватным образом снять это напряжение, он не может функционировать с максимальной эффективностью.

В соответствии с принципами работы организма как системы взаимосвязанных органов, нарушение функций механизма эго негативно отражается на работе организма в целом. Любое напряжение, с которым не может справиться механизм эго, в конце концов воздействует на какую-нибудь другую часть нашего организма. И поскольку у каждого из нас есть органы и системы, более уязвимые, чем все остальные, зачастую именно они оказываются жертвами чрезмерной тревожности. То же самое справедливо и для тех органов, которые уязвимы из-за недомогания, ввиду восстановления после травмы, болезни, операции. Эти части организма либо еще слишком слабы, либо только находятся в процессе выздоровления, потому они особенно подвержены побочному воздействию нашей чрезмерной тревожности. Значит, снижение уровня тревожности сокращает продолжительность процесса восстановления. Вдобавок тревожность может ослабить не только любой компонент организма, но и всю нашу иммунную систему. Снижая уровень тревожности, мы оптимизируем работу своей иммунной системы, опять-таки сокращая продолжительность процесса исцеления.

По-видимому, сосредотачивая внимание на том, что мы воспринимаем как трансцендентное, то есть молясь или медитируя, человек как вид способен изменять свою физиологию таким образом, чтобы снизить уровень стресса и спровоцировать цепную реакцию исцеления в организме.

Но что именно представляет собой механизм, с помощью которого молитва снижает стресс? По-видимому, человек от природы склонен верить в сверхъестественные сущности, способности которых значительно превосходят его собственные. В трудные времена людям свойственно обращаться к этим «высшим» силам за помощью или покровительством. Так как мы верим, что те же божества создали все сущее, мы верим и в то, что наши создатели питают к нам некие отцовские или материнские чувства. По этой причине мы верим, что, когда обращаемся к нашим богам за помощью, то есть молимся, те же боги приходят к нам на помощь. Родители дарили нам заботу и защиту, когда мы были детьми, и мы подсознательно верим, что наши боги существуют, чтобы заботиться о нас и защищать нас теперь, когда мы повзрослели. Как отмечалось ранее, вполне возможно, что естественное продолжение присущего нам стремления к родительской защите подстегивает нейрофизиологическое возникновение веры в Бога или в богов.

Так как мы подсознательно верим в существование сверхъестественных сил, обладающих и могуществом, и склонностью помогать нам, мы считаем необходимым молиться этим силам. Мы подсознательно верим, что наши мольбы будут услышаны, поэтому наш уровень тревожности снижается, таким образом избавляя нас, то есть нашу функцию эго, от избыточного психобиологического напряжения. Благодаря снижению тревожности — избавлению нашей функции эго от чрезмерного напряжения — весь наш организм, в том числе иммунная система с ее способностью к регенерации, может функционировать максимально эффективно. В этом случае от напряжения меньше страдает не только больной или выздоравливающий орган: вся наша иммунная система работает лучше и может способствовать завершению процесса исцеления. Полагаю, в этом и заключается основополагающая причина целительных свойств такого действия, как молитва.

Именно в снижении тревожности заключается основополагающая причина целительных свойств такого действия, как молитва

Несмотря на то, что это утверждение не подкреплено исчерпывающими доказательствами, я даже готов добавить, что дети в семьях, где родители пренебрегают своими обязанностями, обычно не так здоровы, как их заботливо выращенные сверстники. Когда мы растем в любви и заботе, то чувствуем себя более уверенно, нас меньше мучают страх и тревога. Более того, полагаю, что люди, которыми в детстве пренебрегали, с большей вероятностью подвержены различным заболеваниям и недомоганиям во взрослом возрасте. Точно так же, как дети, почти не имеющие поддержки родителей, более подвержены болезням, взрослые в отсутствие духовной поддержки — без богов, к которым можно обратиться за надеждой или помощью, — вероятно, тоже более склонны к заболеваниям.

Все вышесказанное помогает объяснить физические истоки исцеляющих и регенеративных свойств, неразрывно связанных с процессом молитвы, но как быть с более кардинальными примерами исцеления верой, когда люди мгновенно излечиваются от таких серьезных недугов, как слепота или паралич? В подавляющем большинстве случаев исцеление верой оказывается мнимым, и в то же время я могу поверить, что в отдельных редких случаях человек способен мгновенно исцелиться от тяжелой болезни или избавиться от увечья.

Как центр управления организмом мозг играет важную роль почти во всех функциях организма. Поскольку испытывающий напряжение механизм эго способен вмешаться в работу любой части организма, он может оказать негативное воздействие на все прочие функции мозга. Более того, так как все нервные пути сходятся в мозге, измученный стрессом мозг может негативно повлиять на любую часть организма. К примеру, когда мы идем, мы делаем это не потому, что наши ноги самостоятельно приняли такое решение, а потому, что мы посредством мозга приказали им идти. Следовательно, в состоянии стресса мозг теоретически может вызвать паралич идеально функционирующих ног. Таков характер любого психосоматического заболевания, которое исходит не из самой пораженной части организма, а из центральной нервной системы, мозга. Значит, во внимании нуждается не пораженная часть организма, а центральная нервная система, которая, как уже было сказано, чрезвычайно восприимчива к воздействию психологического напряжения (тревожности). По этой причине люди, страдающие психосоматическими заболеваниями, обычно вылечиваются не с помощью традиционных методов или медикаментов, а скорее благодаря избавлению от чрезмерной тревожности, нарушающей нормальное функционирование некоторых частей организма.

Вот почему плацебо зачастую демонстрируют исцеляющие свойства, которыми они якобы обладают. Одной веры в то, что кто-то способен исцелить воображаемую болезнь, достаточно, чтобы снизить уровень тревожности до такой степени, чтобы функция эго пациента действовала более эффективно, таким образом нормализуя работу остальной нервной системы. Следовательно, пациент с параличом психосоматического происхождения вновь может начать ходить, если сила веры всего лишь снизит его уровень тревожности.

Такую реакцию особенно эффектно вызывают методы так называемых «целителей веры». Рассмотрим пример слепого, который на собрании верующих вдруг «чудесным» образом с помощью целителя веры обретает зрение. В нескольких задокументированных случаях такого исцеления указывается, что, по словам пациента, ни один врач не мог найти органическую причину его недуга, а значит, и подобрать подходящее лечение. Дело в том, что психосоматические болезни берут начало не в предположительно «больной» части организма, а в ослабленной функции эго.

Причиной подобного напряжения зачастую становится детская травма, последствия которой так и не нашли выхода, или же подавленное чувство вины. Воспоминания прошлого могут иметь мощное и бурное эмоциональное содержание, вмешивающееся в работу функции эго. Для того чтобы защитить свой «исполнительный процессор», без которого мы совершенно беспомощны, организм переносит напряжение на другую часть организма, возможно, даже для того, чтобы отвлечь нас от психологической боли. И вместо того чтобы избежать болезненных воспоминаний, способных полностью сломить нас, мы «ломаемся» лишь частично — слепнем, глохнем, немеем, становимся калеками, и все перечисленное свидетельствует о могуществе воспоминаний.

В итоге мы обращаемся к целителю веры, который хоть и не в силах творить чудеса, зато умеет пользоваться функцией молитвы, таким образом помогая пациентам с психосоматическими заболеваниями излить чрезмерную тревожность в молитвенных призывах. Обращаясь к функции молитвы, целитель веры в действительности лишь способствует «мозговому катарсису» того, кто страдает чрезмерной тревожностью. В каком-то смысле целитель веры действует подобно плацебо. Пациент с психосоматическим заболеванием, которому помогли пробудить в себе присущую ему от рождения веру в бога, способного «исцелять» и «спасать», в значительной мере избавляется от своих тревог. После осуществления этой задачи напряжение, от которого прежде страдала нервная система пациента, спадает до такой степени, что пациент с психосоматическим заболеванием вдруг чудесным образом «исцеляется» от своего недуга. По сути дела, целитель веры помогает страдающему сбросить излишнюю тревогу, вызвавшую психосоматическое заболевание.

Обращаясь к функции молитвы, целитель веры в действительности лишь способствует «мозговому катарсису» того, кто страдает чрезмерной тревожностью

Всем вышесказанным я намеревался продемонстрировать следующее: когда мы исцеляемся в процессе молитвы, наше исцеление становится не результатом чуда, а скорее последствием чисто физиологической реакции на снижение уровня тревожности. Тот факт, что представители всех культур заявляют об исцеляющих свойствах молитвы, побуждает меня верить, что человек как вид обладает определенным набором реагирующих на молитвы механизмов, которые существуют у нас в мозге и предназначены для того, чтобы мы могли вынести психологическое напряжение, вызванное тяготами жизни и неизбежностью смерти.

13. Обращение в веру, или Как становятся новыми людьми

«Кому открылась мышца Господня?.. Он был презрен и умален пред людьми, муж скорбей и изведавший болезни».

Книга пророка Исайи 53:1–3

Когда мы говорим о том, что кто-либо «возродился в вере», обычно мы имеем в виду, что человек обратился в религиозную веру. Когда мы видим, как тот, кто всегда вел мирскую жизнь, вдруг приобщился к организованному культу или религии, обычно это происходит в результате религиозного обращения. Когда знакомый, с которым мы раньше посещали бары и бейсбольные матчи, вдруг начинает целыми днями раздавать религиозные брошюры на улицах и кричать каждому прохожему «Иисус — Спаситель!» или «Кришна — просветление!», такая перемена чаще всего происходит в результате обращения в веру.

Возможно, в кругу общения каждого из нас есть люди, которые претерпели столь резкую личную метаморфозу, или, по крайней мере, каждый из нас сталкивался с подобными людьми, проповедующими новообретенную веру в аэропортах или на улицах. Так или иначе, тот факт, что этот психологический феномен с определенной частотой встречается в каждой популяции и в каждой религии, подразумевает, что он представляет собой еще один неотъемлемый аспект нейронной деятельности, присущей человеку как виду.

Мы не только музыкальные, эмоциональные и лингвистические, но и «обращающиеся» животные, чувство личной идентификации которых может внезапно и радикально преобразиться таким образом, что в осознанном опыте начнут преобладать религиозные соображения. В своей книге «Виды религиозного опыта» (Varieties of Religious Experience) Уильям Джеймс одним из первых описал это поведение, присущее только человеку. Как выразился Джеймс, «когда говорят, что человек «обратился в веру», это означает, что его религиозные идеи, ранее существовавшие на периферии его сознания, теперь занимают центральное место, а религиозные стремления служат обычным центром приложения его энергии»{89}.

У людей, переживших религиозное обращение, индивидуальность заменяется идеологией, оставляя совсем немного места для личного роста или самовыражения. Так как обращенный верит, что его новообретенная вера определяет все сразу, чувство личной ответственности он целиком направляет на некое религиозное кредо или Бога. С точки зрения обращенного, все, что происходит, свершается потому, что так повелел Бог. Какими бы заурядными или приземленными ни были происходящие события, Бог внезапно начинает восприниматься как несущий ответственность за все. Если происходящее носит неблагоприятный характер, то лишь потому, что «пути Господни неисповедимы». Трагедии вызывают реакцию «нет худа без добра», так как восприятие всех событий, как хороших, так и плохих, сглажено ощущением бескорыстной любви со стороны высшей силы, — любви, про которую основатель методизма Джон Уэсли говорил, что во время его собственного обращения почувствовал «как необычно согрето сердце». Может быть, как видно на примере медитативного, мистического и околосмертного опыта (глава 15), эти ощущения непосредственно связаны с изменениями в нейрофизиологии человека?

У людей, переживших религиозное обращение, индивидуальность заменяется идеологией, оставляя совсем немного места для личного роста или самовыражения

Что касается самого процесса обращения, иногда он происходит медленно и постепенно, но в подавляющем большинстве случаев совершается внезапно. Многие психологи, в частности Э. С. Эймс, предпочитали «применять термин «обращение» исключительно к внезапным случаям религиозных изменений»{90}. Дж. Э. Коу также полагал, что использование термина «обращение» следует ограничить теми случаями, в которых индивид претерпевает радикальную и неожиданную религиозную метаморфозу. Существует лишь одна причина, по которой само ядро личности может измениться так же внезапно и радикально — психоорганический синдром, или психоз. Поскольку оба значатся в списке DSM — IV (Руководства по диагностике и статистике психических расстройств), остается лишь удивляться, почему мы не рассматриваем религиозное обращение в том же негативном свете, то есть как патологию, а не «благодать».

Существует лишь одна причина, по которой само ядро личности может измениться так же внезапно и радикально — психоорганический синдром, или психоз

При изучении этиологии религиозного обращения необходимо рассмотреть триггеры, вызывающие этот опыт. По мнению психолога Пола Джонсона, «подлинное религиозное обращение обычно происходит как результат кризиса, вызывающего сильную озабоченность и ощущение конфликта, не имеющего выхода»{91}. В своей книге «Религиозное обращение: биопсихологическое исследование» психолог С. де Санктис утверждает, что «все обращенные говорят о своем кризисе, своих усилиях и пережитых конфликтах»{92}. В своей работе «Когнитивные и эмоциональные предпосылки религиозного обращения» С. Ульман рассматривает проведенные им исследования, в которых он сравнивал психологические характеристики людей, претерпевших религиозное обращение, и тех, с кем ничего подобного не происходило. Ульман обнаружил, что

…обращенные вспоминали детство, которое было менее счастливым и в большей мере наполненным страданиями, чем у необращенных. Эмоции, связанные с воспоминаниями подросткового возраста, сходны с детскими, к последним добавляются сильный гнев и страх для обращенных и отсутствие таковых для необращенных. Обращенные также отличаются от необращенных менее выраженной любовью и восхищением в адрес отцов и большим равнодушием и гневом, направленными на них{93}.

После изучения 2174 случаев религиозных обращений психолог Э. Т. Кларк отмечал, что «внезапные обращения в веру связаны со страхом и тревогой»{94}.

Занявшись поиском закономерностей, мы обратим внимание на то, что внезапным когнитивным метаморфозам подобного типа наиболее подвержены люди с нестабильным ощущением своей личности, патологиями развития эго, люди, подвергавшиеся жестокому обращению со стороны родителей или пренебрегаемые ими, те, кто рос без любви и никогда не чувствовал себя уверенно в окружающем мире. Когда такой ребенок вырастает, ему недостает внутренней силы и уравновешенности, необходимых для того, чтобы выдержать неизбежные жизненные испытания и невзгоды, в итоге этот человек оказывается в состоянии эмоционального кризиса. Когда его кризис достигает порогового значения, происходит срыв, в результате которого страдающий человек тянется к той или иной религии и вскоре обращается в нее.

При продолженных исследованиях выяснилось, что после обращения таких крайне неуравновешенных людей в веру их эмоциональное состояние обычно менялось к лучшему. Согласно исследованию, проведенному Дж. Б. Праттом, «до обращения в веру участникам исследований было свойственно увязать в ощущениях собственного ничтожества, сомнений в себе, пренебрежения, которые ослабевали после обращения или которые удавалось преодолеть в результате обращения»{95}. Однако еще одно исследование показало, что «обращению обычно предшествуют болезненные ощущения, а после него преобладающие сомнения, тревожность, внутренние конфликты и отчаяние сменяются безмятежностью, покоем и оптимизмом»{96}. По-видимому, тем, кто страдает острыми эмоциональными расстройствами, обращение в веру приносит ощутимую пользу.

Поэтому многие религиозные группы намеренно разыскивают тех, кто измучен одиночеством и отчаянием, зная, что именно такие люди с наибольшей вероятностью обращаются в веру. Богослов Льюис Рэмбо указывает, что некоторые религиозные группы, например евангельские христиане, стараются направлять свои усилия на наиболее уязвимых людей. К примеру, в больших городах некоторые церкви уделяют особое внимание тем, кто недавно развелся, зная, что в первые полгода после развода обращение разведенного человека в веру наиболее вероятно. Эта практика поиска людей, находящихся в состоянии кризиса, особенно очевидна в тюрьмах, где уровень стресса достигает критического значения, а обращения в веру носят массовый характер. Еще один пример — поиск потенциальных новообращенных среди уязвимых участников таких групп, как Анонимные алкоголики, едоки, игроки и должники: в работе каждой из них в соответствии с обновленной программой «12 шагов» подчеркивается важность религии и веры в Бога как основного инструмента в борьбе против зависимого поведения. Когда кто-либо пытается преодолеть зависимость, уровень стресса в его жизни резко возрастает, в итоге человек становится первым кандидатом на роль новообращенного в веру.

Многие религиозные группы намеренно разыскивают тех, кто измучен одиночеством и отчаянием, зная, что именно такие люди с наибольшей вероятностью обращаются в веру

Поскольку в каждой популяции есть те, кто демонстрирует внезапное изменение поведения такого типа, это позволяет предположить, что религиозное обращение скорее всего представляет собой еще одну характеристику, присущую нашему виду, генетически унаследованную рефлекторную реакцию на острый кризис или тревожность. И если это действительно физиологический рефлекс, следовательно, должен существовать некий нейрофизиологический механизм, отвечающий за возникновение подобной поведенческой реакции.

По-видимому, способность человека выдерживать трудности жизни настолько низка, что природе пришлось для экстренного случая снабдить наш вид запасной идентичностью, религиозной, чтобы заменить мирскую, когда та уже не в состоянии избавить нас от чрезмерной тревожности. В зависимости от того, в какой степени мы предрасположены к обращению, у каждого из нас есть личный болевой порог и уровень давления, которое мы в состояние выдержать до того, как станем настолько уязвимыми, чтобы претерпеть когнитивную метаморфозу религиозного типа. Вероятно, когда человек достигает своего личного порога тревожности, то вместо саморазрушительного поведения, например злоупотребления наркотиками или других зависимостей, маскирующих боль, «нормальное», мирское «я» прекращает действовать и сразу заменяется альтернативным гиперрелигиозным. Сразу после завершения когнитивной метаморфозы человек ощущает избавление от всех тревог, которые ассоциировались с его предыдущей идентичностью. Все былые опасения и тревоги улетучиваются, вытесненные эйфорической удовлетворенностью, ощущением уверенности и безопасности. Неудивительно, что многие обращенные называют себя «спасенными».

Человеческое эго — весьма нежный орган. У человека, выросшего в отсутствие заботы, могут развиться всевозможные проявления неуверенности, неврозы и даже психозы. Когда обладатель слабого ощущения своего «я» достигает подготовительных этапов взрослой жизни, он не чувствует себя готовым или способным принять жизненные обязанности. Вероятно, именно поэтому обращение в веру «обычно происходит в подростковом возрасте»{97}. Это предположение подтверждает психолог Пол Джонсон, который после пяти исследований с участием более 15 тысяч человек пришел к выводу, что «средний возраст обращения в веру — 15,2 года»{98}.

Это не значит, что религиозное обращение происходит только в подростковом возрасте: оно может произойти в любом возрасте, когда человек чувствует себя особенно уязвимым и находящимся под угрозой. Тем не менее именно подростки обычно страдают от растущего уровня тревожности, поскольку в юности родители и общество впервые объясняют нам, что скоро нам придется самостоятельно обеспечивать себя и заботиться о себе. Более того, как раз будучи подростками, мы впервые примиряемся с концепцией собственной смертности.

При всех этих заботах, вопросах, давлении и обязанностях, внезапно обрушивающихся на нас, неудивительно, что на той же стадии развития, как правило, в возрасте 15–20 лет, люди не только обращаются в веру, но и с наибольшей частотой совершают самоубийства, употребляют наркотики, страдают от нарушений пищевого поведения, депрессии и шизофрении. Неудивительно, что большинство обращений в веру происходит в том же самом возрасте: исследователи предположили, что рост религиозности может привести к снижению случаев саморазрушительного поведения. Что касается наиболее саморазрушительного из всех действий, суицида, У. Т. Мартин в своей статье 1984 г., озаглавленной «Религиозность и процент самоубийств в США» сообщал, что «посещение церкви отрицательно коррелирует с процентом самоубийств».

Религиозное обращение может произойти в любом возрасте, когда человек чувствует себя особенно уязвимым и находящимся под угрозой

Эти выводы подтверждаются исследованиями Г. Г. Кёнига, который в своем труде «Старение и Бог» (Aging and God) заключал, что у пожилых людей «вера подавляет суицидальные мысли». Опрашивая участников исследований, Кёниг обнаружил: многие признавались, что «обещание счастливой загробной жизни» помогало им препятствовать суицидальным наклонностям. В другом исследовании команда С. Стэка и А. Вассермана выяснила, что вера в загробную жизнь помогает противостоять саморазрушительным порывам. По-видимому, те, кто не верит в духовную реальность, более подвержены саморазрушительному поведению, чем те, кто обладает такой верой. Возможно, именно по таким причинам, несмотря на все понимание, какие радикальные изменения личности вызывает обращение в веру, мы не относим эту метаморфозу к психологическим расстройствам. И в то же время следует отметить: хотя мы спокойно миримся с обращением к основным мировым религиям, обращение человека к «несанкционированным» религиям, или культам, вызывает гораздо больше возражений, зачастую побуждая родных или общество вмешаться и предпринять попытку вырвать новообращенного из когтей группы, мотивы и влияние которой воспринимаются как корыстные и негативные. Независимо от того, как мы предпочитаем воспринимать этот исключительно человеческий феномен, нам следует признать, что он представляет собой еще одну кросскультурную характеристику нашего вида, следовательно, скорее всего, наследуется генетически, подтверждая предположение, что человеческая духовность и религиозность — продукты наших биологических особенностей, а не мистического воздействия или Бога.

14. Почему существуют атеисты?

«Что будет с теми из нас, кто хотел бы уверовать, но не способен на это? Что станет с теми, кто не хочет и не может верить?»

Ингмар Бергман. Седьмая печать

При обсуждении основных положений биотеологии чаще всего звучит такой вопрос: «Если человеческая духовность представляет собой неотъемлемую характеристику нашего вида, если мы действительно «запрограммированы» верить в духовную реальность, в Бога, почему же тогда существуют атеисты?» И действительно, если человек как вид «запрограммирован» верить в духовную реальность, чем объяснить существование тех, кто в нее не верит?

Все мы принадлежим к одному виду, тем не менее в мире не найдется даже двух абсолютно одинаковых людей. Какими бы похожими мы ни были, каждый представляет собой уникальную совокупность физических и когнитивных особенностей. Одни из нас ростом выше среднего, другие — ниже. Одни обладают исключительной остротой зрения, другие слепы от рождения. Одни наделены поразительными музыкальными или математическими способностями, другие по своей природе совершенно неспособны ни к музыке, ни к математике. По сути дела, распределение каждой генетически наследуемой черты можно представить графически в виде колоколообразной гауссовой кривой.

Приведем в качестве примера такую базовую физическую характеристику, как зрение. Большинство представителей нашего вида обладают средней остротой зрения, следовательно, соответствуют средним значениям, выпуклой части кривой, однако в каждой популяции существует и сравнительно небольшой процент людей, острота зрения которых соответствует суживающимся концам графика. Если на одном конце кривой находятся те, кто рождается с превосходным зрением, то на другом, скорее всего, будет находиться столь же малочисленная группа людей, рождающихся со слабым зрением, а самое крайнее положение займут совершенно слепые люди.

Поскольку это положение можно применить к любой присущей человеку физической черте, оно относится и к когнитивной сфере. Возьмем, к примеру, музыкальные способности. Большинство людей рождается со среднестатистическими способностями и может до определенного предела развить их, чтобы сочинять музыку или играть на каком-либо инструменте, вместе с тем в каждой популяции есть небольшой процент людей, музыкальные способности которых соответствуют двум суживающимся концам кривой. С одной стороны, в каждой культуре найдется меньшинство людей с врожденными музыкальными способностями. Самое крайнее положение на кривой занимают способности еще меньшего количества исключительно одаренных людей (то есть таких гениев, как Моцарт). Противоположный конец той же кривой — имеющийся в каждой популяции столь же малый процент людей, музыкальные способности которых ниже среднего уровня. В отдельных случаях эти люди не имеют музыкального слуха: они слышат, но не различают оттенки звука, потому не могут даже учиться музыке.

Для всех наших способностей, в том числе когнитивных, должен существовать физиологический источник, порождающий ту или иную способность. К примеру, наша способность видеть напрямую связана со свойствами глаз и зрительной корой головного мозга. Так и наша музыкальная способность напрямую связана со свойствами тех частей мозга, которые отвечают за порождение способностей к музыке. Следовательно, можно утверждать: если Моцарт и подобные ему великие музыканты рождаются с необычно развитой музыкальной частью мозга, у тех, кто не настолько одарен, скорее всего эта же часть мозга менее развита.

Разумеется, не следует полностью исключать и фактор влияния внешней среды. Хотя все мы рождаемся с определенным потенциалом развития любых способностей, степень, в которой мы реализуем эти латентные способности, зависит от того, как мы будем развивать их. Если я, к примеру, с раннего детства начну получать музыкальное образование, то, несомненно, со временем буду обладать более развитыми музыкальными способностями, чем при рождении. Но каким бы интенсивным ни было мое обучение музыке, сравняться с Моцартом мне не удастся никогда — просто потому, что мне от рождения не досталось такого же генетического потенциала, позволяющего достичь его уровня.

То же самое справедливо и для противоположного сценария. К примеру, если бы Моцарт родился в крестьянской семье и был бы вынужден обрабатывать землю, не имея возможности заниматься музыкой, он никогда не достиг бы того же уровня развития способностей, который демонстрировал в действительности. Вместо этого он просто вырос бы «парнем, который умеет ловко насвистывать, работая на пашне». Увы, латентные моцарты, эйнштейны и микеланджело скорее всего умирают ежедневно, не получив ни малейшего признания — просто потому, что им так и не представилась возможность реализовать врожденный генетический потенциал. Следовательно, можно предположить, что, хотя жизненный опыт (воспитание) играет значительную роль в нашем когнитивном развитии, мы способны подняться лишь настолько высоко, насколько позволяет нам врожденный генетический потенциал (природа).

Латентные моцарты, эйнштейны и микеланджело скорее всего умирают ежедневно, не получив ни малейшего признания — просто потому, что им так и не представилась возможность реализовать врожденный генетический потенциал

Однако какое отношение все это имеет к вопросу существования атеизма? Поскольку духовность и религиозность, по всей видимости, проистекают из особых областей мозга, разве это не значит, что вышеупомянутый принцип «колоколообразной кривой» применим и к этим неотъемлемым склонностям? Если мы действительно наделены духовным и религиозным механизмами на нейрофизиологической основе, логично будет предположить, что среднестатистический представитель любой отдельно взятой популяции наверняка обладает средним потенциалом одной или другой умственной способности[27]. Что касается суживающихся концов той же кривой, то в каждой популяции должен быть небольшой процент людей, рождающихся со способностью обладать любой из этих двух конкретных когнитивных характеристик, выраженной лучше или хуже среднего значения.

Те люди, потенциал которых соответствует середине духовной/религиозной кривой, скорее всего обладают достаточными духовными/религиозными умственными способностями, чтобы быть предрасположенными к вере в некую форму трансцендентальной реальности. Это наши массы, центральная часть духовной колоколообразной кривой, те, кто продолжает хранить духовные идеалы и религиозные учреждения, как неотъемлемую составляющую каждого человеческого сообщества.

Что касается суживающихся концов кривой, то на одном из них находятся те, кто рождается с чрезмерно развитой духовной/религиозной функцией, те, в чьем осознанном опыте духовность/религиозность играет преобладающую роль. Крайний случай — те, кто еще в юности произносит с кафедры прочувствованные проповеди, и рождается, как говорится, «одухотворенным». Именно эти люди часто становятся пророками, ревнителями веры, мистиками, фундаменталистами, мучениками, духовными лидерами, родившись со значительной предрасположенностью к гиперрелигиозности, или же с качеством, которое можно назвать чрезмерно развитой духовно-религиозной функцией.

На противоположном конце той же кривой — те, кого можно назвать духовно/религиозно ограниченными или неполноценными, родившиеся с необычно неразвитой духовной/религиозной функцией. Человек, родившийся слепым, невосприимчив к свету, а люди, родившиеся с недоразвитой духовной функцией, невосприимчивы к духовности, неспособны полностью охватить разумом, оценить, постичь концепцию или подтекст какой-либо духовной реальности. Такие люди редко ощущают (если вообще ощущают) потребность в поклонении и молитве, в размышлениях о духовной реальности, о боге, душе и загробной жизни. Их столкновение с духовным опытом крайне маловероятно. Это сообщество духовно отсталых, или, если придерживаться музыкальной метафоры, лишенных духовного слуха людей. Человек может родиться не только без способностей к математике или музыке, но и с дефицитом духовных или религиозных способностей. Это и есть нейрофизиологические истоки предрасположенности к агностицизму и атеизму, свойственным нашим рационалистам и секуляристам.

Люди, родившиеся с недоразвитой духовной функцией, невосприимчивы к духовности, неспособны полностью охватить разумом, оценить, постичь концепцию или подтекст какой-либо духовной реальности. Дефицит духовных или религиозных способностей — нейрофизиологический исток предрасположенности к агностицизму и атеизму, свойственных нашим рационалистам и секуляристам

Для того чтобы учесть внешний фактор, следует осознать, что атеизм обусловлен не только одними генами. Во многих случаях атеистами становятся те, кто наделен духовностью, но вырос в нерелигиозном или недуховном окружении, в результате чего их внутренние склонности атрофировались и заменились светским мировоззрением. В то же время есть люди, которые, несмотря на присущую им духовность, разочаровались в организованной религии, предпочли подавить внутренние наклонности и стали отрицать веру в какую бы то ни было религию или Бога[28].

15. Опыт околосмертных состояний, или Приоткрытые двери в другую реальность

«Не всегда чудесны тайны».

Иоганн Вольфганг Гёте

Все мы в той или иной степени знакомы с феноменом так называемого опыта околосмертных состояний. Кто-то пережил его сам, кто-то просто слышал о нем от друга или участника какого-нибудь телевизионного ток-шоу — так или иначе, об опыте околосмертных состояний (ОСС) сообщают репрезентативные группы населения всего мира, следовательно, этот опыт должен представлять собой еще одну неотъемлемую часть когнитивного опыта человека. Как и в случае с другими кросскультурными примерами поведения, распространенность ОСС указывает на то, что он является следствием генетически унаследованной черты, биологической реакцией, рефлексом, вызванным конкретными раздражителями. Обычно ОСС интерпретируют как «духовный» по характеру результат столкновения с потусторонним миром, как и в случае других видов духовного опыта, однако я считаю, что все это не более чем эффекты исключительно нейрофизиологических процессов.

Упоминания об ОСС встречаются еще в «Государстве» Платона и тибетской «Книге мертвых», о подобном опыте с тех пор сообщали представители почти всех мировых культур. Платон в «Государстве» приводит историю Эра, сына Армения, которого считали умершим, а он ожил и рассказал о том, как побывал на небесах и вернулся к живым. Во время предполагаемого околосмертного опыта Эр видел «столп, очень похожий на радугу, только ярче и чище… протянувшийся через все небо». В истории Эра Платон излагает свои представления о бессмертной душе и загробной жизни. В этом отношении ОСС свойственно играть значительную роль в усилении веры в духовную реальность и жизнь после смерти.

Рассказы об околосмертных состояниях играют значительную роль в усилении веры в духовную реальность и жизнь после смерти

Исследуя частоту ОСС в современном обществе, Институт Гэллапа в 1982 г. опубликовал в масштабах США опрос, озаглавленный «Приключения в бессмертии», призванный изучить отношение взрослых американцев к жизни после смерти. Один из вопросов звучал так: «Вам случалось когда-либо оказываться на грани смерти и испытывать при этом необычные ощущения?» 15 % респондентов ответили на него утвердительно. Более того, тот же опрос позволил сделать вывод, что ОСС пережило восемь миллионов североамериканцев. В подобном опросе, проведенном в Китае (Feng and Lin, 1976 г.), 42 % опрошенных утверждали, что располагают ОСС, подтверждая предположение о кросскультурном характере этого явления.

Что вызывает ОСС? Почти всегда ОСС возникает в результате сокращения притока крови к мозгу и/или недостатка кислорода — обычно из-за шока вследствие острой инфекции (септический шок), ишемии миокарда (кардиогенный шок), остановки сердца или воздействия анестезии. По-видимому, ОСС неразрывно связан не с духовной, а с физической реальностью.

Одно из самых распространенных заблуждений, касающихся ОСС, — убежденность, что в этом случае мы действительно умираем, а потом возвращаемся к жизни, что на самом деле просто невозможно. Например, некоторые ошибочно полагают, что человек умирает сразу после остановки сердца. Однако сердце — всего лишь насос, снабжающий организм обогащенной кислородом кровью. Клетка умирает примерно через шесть минут после того, как лишается нормального притока кислорода. Только когда клетки мозга мертвы, мы умираем по-настоящему, той смертью, после которой ранее живой организм уже не оживает.

Несмотря на то, что международных стандартов для определения ОСС не существует, исследования показали явное сходство в описании этого феномена, — сходство, которому не мешают проявляться культурные границы (Fenwick, 1997 г.; Feng and Lin, 1976 г.; Parischa and Stevenson, 1986 г.). Например, большинству опрашиваемых прежде всего запомнились острая боль и страх, которые вдруг сменились ощущением спокойствия, умиротворенности и блаженства. В поисках подтверждения нейрофизической модели этого феномена Д. Б. Карр предположил, что вышеупомянутые ощущения, возникающие во время ОСС, могут объясняться выбросом в крови эндогенных опиоидов (эндорфинов).

После этого ощущения спокойствия или эйфории следующим по частоте симптомом ОСС оказывается внетелесный опыт (ВТО). В этом случае человек описывает, как выходит из своего физического тела и во многих случаях даже получает возможность увидеть самого себя сверху[29]. На этой стадии те, кто утверждал, что пережил ВТО, испытывали ощущение, будто «мысленно двигали конечностями», хотя врачи, присутствовавшие в том же помещении, могли подтвердить, что их подопечные оставались совершенно неподвижными. Подобные галлюцинации или конфабуляции возникают у пациентов с поражениями правой теменной доли, что лишний раз указывает на возможность проследить подобный опыт вплоть до нейрофизической активности, а не считать, что он вызван неким духовным «я» или душой.

Еще один распространенный симптом ОСС, подобный тому, о котором упоминал Платон, описывают как ощущение движения вниз по темному туннелю, навстречу ослепительному белому сиянию, которое часто интерпретируют как имеющее религиозный смысл, например исходящее от райских врат. Такие описания, в которых фигурирует ослепительный или пронзительно-яркий белый свет, можно приписать активности зрительного нерва в ответ на нарушенное снабжение кислородом. На той же стадии опыта человеку нередко кажется, будто он окутан не только светом, но и присутствием Бога.

Как и пациенты с височной формой эпилепсии или те, кто экспериментировал с энтеогенными веществами, люди, получившие опыт ОСС, неизменно интерпретируют его в духовном ключе. Как сообщалось в Journal of Neuropsychiatry,

…употребление галлюциногенов и височная (лимбическая) эпилепсия дают почти такие же ощущения, какие описывают пережившие околосмертные состояния. Нарушение функций мозга вызывает деперсонализацию и дереализацию, экстаз, отсутствие ощущения времени и пространства, а также прочие ощущения, способствующие религиозно-нуминозной интерпретации{99}.

Поэтому неудивительно, что довольно много людей, переживших ОСС, утверждают, будто бы он усилил их веру в духовную реальность, Бога, душу и загробную жизнь. Тем не менее, независимо от того, как мы предпочитаем толковать этот опыт, нам следует спросить себя: действительно ли он трансцендентален, или, как в случае со всеми прочими видами духовного опыта, мы имеем дело с рядом исключительно нейрофизических явлений?

Один из ключей к этой загадке найден в ходе исследований доктора Карла Янсена, который выяснил, что «опыт околосмертных состояний можно вызвать с помощью диссоциативного вещества кетамина»{100}. Далее в отчете доктора Янсена сказано: «Ясно, что ОСС возникают ввиду блокады рецепторов мозга (препаратосвязывающих участков) для нейротрансмиттера глутамата. Эти связывающие участки называются NMDA-рецепторами (связывающими N-метил-D-аспартат). Условия, вызывающие ОСС (то есть низкое содержание кислорода, слабый приток крови, низкий уровень сахара в крови) вызывают выброс глутамата и гиперактивизацию NMDA-рецепторов. Условия, провоцирующие выброс глутамата, могут также спровоцировать выброс кетаминоподобных химических веществ мозга и привести к изменению состояния сознания»{101}.

Обнаружено также, что внутривенное введение 50–100 мг кетамина вызывает все симптомы, обычно ассоциирующиеся с околосмертными состояниями (Sputz, 1989 г.; Jansen, 1995, 1996 гг.). Тимоти Лири, в 60-х гг. ХХ в. снискавший сомнительную славу защитника психоделиков, называл свои опыты с кетамином «экспериментом добровольного умирания» (Leary, 1983 г.).

Поскольку, как видно из названия, ОСС возникает в тех случаях, когда под угрозой находится наша жизнь, нет ничего удивительного в том, что организм вырабатывает химические вещества, вызывающие состояние спокойствия и безмятежности. К примеру, худшее, что можно сделать во время смертельно опасного кровотечения, — запаниковать, тем самым ускоряя частоту сердечных сокращений и темп кровопотери. Скорее, нашим преимуществом в этом случае будет способность организма вызвать состояние спокойствия и эйфории, замедлить сердечный ритм и снизить темп кровопотери. Очевидно, мы имеем дело с адаптивной функцией ОСС, задача которой — успокоить нас во время угрожающих жизни процессов и повысить наши шансы на выживание.

Подобно тому, как энтеогенные вещества провоцируют в нас духовные/мистические переживания, нейротрансмиттер глутамат, а также его синтетический аналог кетамин могут вызвать все симптомы околосмертного состояния. Это свидетельствует о том, что, подобно всем прочим видам духовного опыта, ОСС проистекает не из какой-нибудь неземной, эфирной души, а берет начало в нейрохимии нашего мозга. По-видимому, ОСС — результат действия некоего нейрофизиологического механизма, позволяющего нашему виду справиться с ошеломляющей болью и тревогой, которые ассоциируются с условиями, представляющими угрозу для жизни. Повторю еще раз: хотя подобные физические свидетельства вовсе не доказывают, что никакой духовной реальности не существует, они определенно говорят в пользу возможной справедливости такого предположения.

16. «Говорение языками», или Вселение богов и духов в человека

«Глоссолалия — всеобщий религиозный феномен».

С. Л. Мэй

Еще одна разновидность религиозного поведения, к которой следует обратиться, — глоссолалия, также называемая экстатическим состоянием или, чаще, «говорением языками». Глоссолалия представляет собой еще один всеобщий тип поведения, посредством которого человек приходит в состояние транса, по описанию очень похожее на духовный/мистический опыт, рассмотренный в главе 3.

Для того чтобы подтвердить кросскультурный характер глоссолалии, этнолог Джордж Дженнингс изучил этот исключительно человеческий феномен, представленный в рамках различных мировых культур, в число которых вошли культ пейота у североамериканских индейцев, культы индейцев хайда с северо-западного побережья Тихого океана, шаманизм Судана, культ Шанго на западном побережье Африки и Тринидада, культ вуду в Гаити, культы австралийских аборигенов, культы аборигенных народов субарктических районов Северной Америки, шаманизм Гренландии, культ даяков Борнео, культ зора в Эфиопии, сибирский шаманизм, культы индейцев чако в Южной Америки, курандеро в Андах, кинка в африканском Судане, африканские шаманы тонга.

В христианском обществе глоссолалию можно проследить до писаний Нового Завета (Деян 2:1–42), в которых Павел и Лука указывают, что «говорение языками» было известным атрибутом раннехристианской церкви. Согласно этим писаниям «говорение языками» считалось признаком вселения Святого Духа в тело христианина.

Как и многие другие виды духовного/мистического опыта, глоссолалия обычно возникает в официальной религиозной обстановке. К примеру, христиане-пятидесятники проводят специальные «собрания возрождения», предназначенные для создания атмосферы, способствующей приобретению участниками экстатического опыта. Подобно вращающимся дервишам в исламе, которые в экстазе кружатся на одном месте, желающим испытать глоссолалию требуется привести себя в схожее состояние религиозного рвения. Сразу после достижения этого «высшего» состояния посвященный невольно начинает говорить что-то неразборчивое, выкрикивать обрывки слов и звуки, — все это и дало феномену его название. В отличие от других разновидностей духовного/мистического опыта, люди, практикующие глоссолалию, часто описывают свои ощущения как религиозный экстаз и восторг.

Согласно Новому Завету «говорение языками» считалось признаком вселения Святого Духа в тело христианина

Так должны ли мы верить, что этот опыт — истинный пример вселения духа в человека? На самом ли деле неразборчивые речи, результат «говорения языками», — высказывания богов нашими устами? Или и в этом случае мы имеем дело с еще одним рефлексом на нейрофизиологической основе?

О биологической стороне процесса глоссолалии пока известно немногое, но применение электроэнцефалографии (ЭЭГ) помогло понять, что характеристики волн мозга заметно меняются при вхождении в состояние, которое участники процесса называют «помазанным» (Woodruff, 1993). А именно: обнаружилось, что при вхождении в это высшее состояние волны мозга участников внезапно меняли ритм с альфа на бета, таким образом подтверждая, что подобный опыт непосредственно связан с нейронной активностью.

Физическая связь между данным типом религиозного опыта и нашей нейрофизиологией была вновь подтверждена в ходе экспериментов В. С. Рамачандрана и С. Блейксли в 1998 г., когда выяснилось, что главную роль в процессе глоссолалии играет правое полушарие головного мозга. Кроме того, опыты с участниками, подверженными глоссолалии, показали, что изменение температуры левого и правого полушарий также свидетельствуют о том, что «опыт «говорения языками» может быть связан с усилением активности правого полушария»{102}.

Вот еще один пример опыта, который зачастую считается «духовным» по характеру, но несмотря на это с помощью науки мы убеждаемся, что он исходит не из божественного источника, а порожден деятельностью человеческого мозга.

17. Почему Америка настолько религиозна? Биоисторическая гипотеза

«Мы, граждане США, в настоящее время представляем собой наиболее глубоко религиозный народ на Земле»{103}.

Дайана Экк

«Мы — религиозный народ, институты которого предполагают существование Всевышнего».

Судья Верховного суда Уильям О. Дуглас{104}

«На Бога мы уповаем».

Надпись на банкнотах США

Согласно недавним демографическим исследованиям и статистическим данным, по-видимому, существует обратная связь между процветанием страны и степенью религиозности ее населения. То есть чем больше процветает страна, тем выше в ней процент тех людей, которые считают себя нерелигиозными, агностиками, атеистами, светскими, не причисляют себя ни к одной из религий, и чем ниже уровень благосостояния страны, тем больше в ней тех, кто называет себя религиозными людьми.

Эту корреляцию подтверждает «Отчет о развитии человечества» за 2004 г., подготовленный в рамках Программы развития ООН и представляющий собой рейтинг 177 стран мира в зависимости от так называемого индекса развития человеческого потенциала. Данный индекс предназначен для оценки здоровья общества по таким показателям, как уровень младенческой смертности, уровень грамотности взрослого населения, доход на душу населения и уровень образования. Согласно отчету за 2004 г., первые строчки в этой рейтинге заняли Швеция, Норвегия, Австралия, Канада и Нидерланды. Все пять стран характеризовались не только исключительно высоким уровнем нецерковного атеизма: «Из 25 стран, имеющих самый высокий индекс развития человеческого потенциала все, кроме одной Ирландии, имели самый высокий уровень нерелигиозности, процент атеистов в них — наибольший на планете. И наоборот, в странах, имеющих самый низкий индекс развития человеческого потенциала, последних пятидесяти, наблюдалось отсутствие хоть сколько-нибудь значимого процента атеистов»{105}. Более того, «что касается уровня грамотности, то согласно отчету ООН о социальном положении в мире (2003 г.), все 35 стран с наивысшим уровнем неграмотности среди молодежи (процентом населения в возрасте 15–24 лет, не умеющего ни читать, ни писать), характеризовались высокой религиозностью и статистически незначительным уровнем распространения атеизма»{106}.

Кроме того, в статистически менее религиозных странах выше уровень гендерного равенства и равноправия в целом, а более религиозные страны входят в число тех, где степень угнетения максимальна, как и уровень гендерного неравенства.

В статистически менее религиозных странах выше уровень гендерного равенства и равноправия в целом, а более религиозные страны входят в число тех, где степень угнетения максимальна, как и уровень гендерного неравенства

Вот лишь некоторые статистические данные, подкрепляющие вышесказанное: 42 % западногерманцев и 72 % восточногерманцев либо атеисты, либо агностики (Shand, 1998 г.), 85 % шведов не верят в Бога (Davie, 1999 г.), 44 % британцев не верят в Бога (ВВС, 2004 г.), 65 % жителей Японии не верят в Бога (Norris and Inglehart, 2004 г.), 54 % жителей Франции атеисты или агностики, 44 % голландцев атеисты или агностики (Froese, 2001 г.), 54 % израильтян называют себя нерелигиозными (Yuchtman-Ya'ar, 2003 г.), 31 % израильтян не верит в Бога, и кроме того, 6 % населения страны затруднились с ответом, следовательно, к атеистам или агностикам можно причислить 37 % (Kedem, 1995 г.). Из перечисленных стран все, кроме Израиля, входят в число двадцати «самых удобных для проживания стран мира» согласно рейтингу ООН, составленному в 2005 г. на основании индекса развития человеческого потенциала.

И наоборот, в большинстве стран Ближнего Востока, Азии, Южной Америки и Африки менее 1–2 % населения либо нерелигиозны, либо не верят в Бога[30].

А теперь — вопрос, который я так старательно приберегал напоследок: в какой же список входит Америка? Где наша статистика? И еще: согласуется ли она со статистическими корреляциями, полученными по данным опросов во всех других странах? Если отвечать коротко — ничего подобного. Мы — вопиющая аномалия.

По данным опроса Института Гэллапа, опубликованным в ноябре 2003 г., 60 % американцев сообщили, что религия играет «очень важную» роль в их жизни. Между тем в Канаде и в Великобритании, двух странах, культурное сходство которых с нашей мы считаем наиболее выраженным, лишь 28 % и 17 % отвели религии важное место в своей жизни. Исследование, проведенное аспирантами Городского университета Нью-Йорка в 2001 г., выявило, что 85 % американцев причисляют себя к приверженцам той или иной религии.

Согласно базирующемуся в Великобритании агентству по изучению общественного мнения ICM опрос, проведенный в январе 2004 г., показал, что 91 % американцев верит в сверхъестественное, 74 % — в загробную жизнь, 82 % считает, что вера в Бога или высшую силу меняет человека в лучшую сторону, 76 % верят, что Бог или высшая сила оценивает их поступки, а 71 % заявляли, что готовы «умереть за своего Бога/веру». Для сравнения: лишь 5 % американцев не верят в бога или в высшую силу (Gallup, 1999 г.). Более того, по данным опроса, проведенного ABC News в феврале 2004 г., 60 % американцев верят в буквальное толкование таких библейских событий, как Сотворение мира (как в Книге Бытия), момент, когда расступились воды Чермного моря, в предание о Ноевом ковчеге.

Очевидно, что Америка в значительной мере религиозная страна. В сущности, из 50 стран с наибольшим процентом жителей, считающих себя нерелигиозными, Америка занимает сорок четвертое место, а за ней следуют такие слаборазвитые страны, как Уругвай, Казахстан, Эстония и Монголия. Более того, если ни одна из перечисленных выше стран даже близко не подходит к первой десятке рейтинга самых удобных для жизни стран по индексу развития человеческого потенциала, Америка входит в эту десятку.

Откуда же взялось это поразительное несоответствие? Как получилось, что столь процветающая страна, как США — с низкой младенческой смертностью, высокой грамотностью взрослого населения[31], высокой степенью гендерного равенства, высоким средним доходом на душу населения и уровнем жизни, страна-изобретательница такого множества успешных технологий, общество, существующее в условиях повсеместного распространения научной культуры, страна ученых, удостоенных максимального количества Нобелевских премий в области естественных наук (пять стран, следующих за Америкой по количеству Нобелевских премий, в 1901–2003 гг. получили в общей сложности меньше премий, чем она: Америка — 137, Германия — 49, Великобритания — 47, Франция — 18, Нидерланды — 11, Россия — 11), — явно религиозна? Напрашивается вопрос: что такого особенного в Америке, если она бросает вызов социальной статистике, систематически наблюдаемой почти во всех других странах мира?

В соответствии с биотеологическими предпосылками этой книги, мне хотелось бы предложить генетическую гипотезу данного феномена: говоря о национальном характере, необходимо прежде всего обратиться к происхождению нации, которую предстоит охарактеризовать. В случае с Америкой о происхождении нации рассказывает история иммигрантов из Европы XVII в. Почему все эти люди покинули Европу, чтобы поселиться на другом континенте? Они руководствовались различными причинами, в том числе стремлением к экономическому процветанию, но если и существует единый общий знаменатель, объединяющий почти все первые сообщества европейцев, обосновавшихся в Северной Америке, то это поиски свободы вероисповедания: независимо от пола, религиозные убеждения этих переселенцев были настолько непоколебимы, что они решили рискнуть жизнью и здоровьем, чтобы исповедовать свою веру так, как они считали нужным.

Первой из этих религиозных групп, основавших колонию в Северной Америке, стали отцы-пилигримы. В XVI–XVII вв. религиозная группа пуритан добивалась, как видно из ее названия, чистоты Англиканской церкви путем реформирования ее политики и устранения любых напоминаний о римском католичестве и папизме. Эта группа дала начало еще более радикальной сепаратистской секте, многие приверженцы которой переселились из Англии в Лейден, Голландия, чтобы исповедовать свой вариант христианства. Группа, известная под названием отцов-пилигримов, отделившаяся от лейденской, решила создать свою общину в Новом Свете, где в 1620 г. основала Плимутскую колонию.

Под угрозой гонений со стороны Англиканской церкви из Англии в Северную Америку устремилась вторая волна пуритан, в 1630 г. основавших колонию Массачусетского залива. Более 20 тысяч пуритан эмигрировали в Америку из Англии с единственной целью — беспрепятственно исповедовать свою религию.

Обнадеженные успехом первых пуританских общин, по стопам пуритан вскоре двинулись и другие религиозные диссиденты. Одной из первых таких групп стали гугеноты — французские протестанты. К тому времени зверства совершали уже обе стороны: католики и протестанты развязали войну, охватившую большую часть Европы. Самым страшным конфликтом стала резня в Париже в 1572 г. — Варфоломеевская ночь, во время которой тысячи гугенотов были убиты католиками. Несмотря на издание в 1598 г. Нантского эдикта, подкрепившего шаткое перемирие, напряжение между религиозными группами в конце концов вынудило гугенотов искать «пастбища, где трава зеленее»; в итоге почти четыреста тысяч гугенотов эмигрировали в разные части света, в том числе британские колонии в Северной Америке.

Во времена правления английской династии Стюартов в XVII в. католики постоянно подвергались притеснениям. Движимый чувством священного долга Джордж Калверт, член британского Парламента и бывший протестант, принявший католичество, в 1632 г. получил на территорию между Пенсильванией или Виргинией документ от Карла I, в дальнейшем известный под названием «Мэрилендская грамота». Калверт предложил желающим присоединиться к нему возможность свободно исповедовать свою веру, и в 1634 г. два судна, «Ковчег» и «Голубь», доставили первых колонистов в Мэриленд, где они основали первую в Новом Свете католическую общину.

На протяжении многих лет евреи из Голландии, преуспевавшие на принадлежащих этой стране территориях Бразилии, внезапно столкнулись с угрозой со стороны инквизиции. Это произошло после захвата бразильских земель португальцами в 1654 г. После того как одного из местных евреев сожгли на костре, двадцать три еврейских беженца из голландской Бразилии отплыли в Новый Амстердам (будущий Нью-Йорк), искать религиозного убежища. Именно там, в Новом Амстердаме, вновь прибывшие мужчины и женщины создали первую в Северной Америке еврейскую общину и построили первую синагогу. Это переселение стало первой из трех отдельных волн еврейской эмиграции в Америку. Вторую волну в XIX в. образовало многочисленное сообщество евреев, переселившихся в Америку из Германии в поисках лучшей жизни. Третья, и самая большая, волна эмиграции — бегство из Польши и России в 1881–1906 гг. евреев, спасающихся от погромов, которые совершались с одобрения царя.

В 1652 г. в Англии религиозная община сложилась во главе с харизматичным лидером Джорджем Фоксом, основателем движения квакеров. Квакеров, которых в то время воспринимали как радикально настроенных пуритан, подвергали в Англии жестоким гонениям за попытку отойти от ортодоксального христианства. К 1680 г. более десяти тысяч квакеров было заключено в тюрьмы Англии, где некоторых их них замучали до смерти. Убежищем квакерам стал Новый Свет, когда глава общины Уильям Пенн получил от Карла II грамоту на земли в колонии Пенсильвания. К 1685 г. в квакерских общинах Пенсильвании насчитывалось восемь тысяч человек.

В ходе Тридцатилетней войны (1618–1648 гг.) многие протестантские общины Германии, а именно меннониты, окунанцы (братья Шварценау), последователи Швенкфельда, моравские братья, стали жертвами религиозных гонений. Узнав об этом, Уильям Пенн, к тому времени основавший квакерскую общину в Пенсильвании, занялся распространением в угнетенных религиозных группах Германии литературы, в которой расписывались преимущества жизни в Пенсильвании, и звучали призывы переселяться туда. В ответ тысячи жителей Германии отплыли в Новый Свет, где в Пенсильвании обрели свободу вероисповедания. Ввиду массовой иммиграции такого множества разных религиозных групп колония стала, по выражению одного автора, «пристанищем для изгнанных сект».

Общины Нового Света называли «Библейским содружеством», так как они, по сути дела, представляли собой теократические государства, где Библию толковали как свод общественных законов

Общины Нового Света называли «Библейским содружеством», так как они, по сути дела, представляли собой теократические государства, где Библию толковали как свод общественных законов. К 1606 г. Англиканская церковь приобрела в Виргинии официальный статус, а в 1610 г. к закону о ней было добавлено положение об обязательном посещении церкви. Та же тенденция продолжалась, закон об Англиканской церкви распространился на Нью-Йорк в 1693 г., Мэриленд в 1702 г., Южную Каролину в 1706 г., Северную Каролину в 1711 г. и Джорджию в 1758 г., примеру которых вскоре последовали остальные колонии. В результате такого притока преимущественно религиозно-ориентированных сообществ, к 1700 г. 75–80 % населения колоний регулярно посещало церковь, новые здания которой возводили ускоренными темпами.

Прежде чем я изложу выводы, относящиеся к перечисленным выше данным, мне хотелось бы предложить аналогию: представьте себе, что мы собрали всех музыкантов Нью-Йоркского филармонического оркестра, человек двести, не просто увлеченных музыкой, но и обладающих несомненным врожденным талантом, и переселили их на далекий остров. Теперь представим, что двести лет спустя мы навестили выживших потомков этих переселенцев: наверняка несложно предположить, что мы скорее всего найдем общество, буквально пропитанное музыкальной культурой. Да, поскольку основатели этого сообщества постараются привить любовь к музыке своему потомству и дать ему музыкальное образование, во многом образование музыкальной культуры можно приписать внешним факторам. Тем не менее неужели нелогично будет допустить, что отчасти музыкальность этого сообщества стала результатом врожденных способностей и склонностей, переданных вместе с музыкальными генами предков? Даже если за прошедшее время на острове появятся новые иммигранты, в том числе с почти полным или полным отсутствием таланта или склонности к музыке, что удивительного в том, что богатое музыкальное наследие острова отчасти сохранится?

Этот случай представляет собой гипотетический пример эффекта основателя или первопроходца, одного из аспектов процесса эволюции, известного как генетический дрейф, при котором небольшая группа значительно более многочисленной популяции мигрирует на изолированную территорию, унося с собой уникальный генетический коктейль, благодаря которому через несколько поколений может возникнуть совершенно новый вид, или, в случае с человеком, — новая раса или культура, обладающая уникальными физическими характеристиками и, возможно, даже генетически унаследованной предрасположенностью к определенному поведению.

Приведем реальный пример этой силы в действии: «Эффектом основателя, вероятно, объясняется почти полное отсутствие третьей группы крови (В) у американских индейцев, предки которых прибывали крайне малочисленными группами через Берингов пролив в конце последнего ледникового периода, около десяти тысячелетий назад. Менее давние примеры — такие религиозные изолированные группы, как окунанцы или амиши старого обряда в Северной Америке. Эти секты основаны небольшими группами мигрантов, прибывших из гораздо более значительных по численности общин Центральной Европы. С тех пор эти общины остаются почти полностью закрытыми для иммиграции представителей других американских популяций. В результате частота встречаемости генов группы крови у них кардинально отличается от наблюдаемой в соседних популяциях как в Европе, так и в Северной Америке{107}. Ввиду этого генетического изоляционизма среди амишей невероятно высок процент распространения синдрома Эллиса-ван Кревельда, сопровождающегося полидактилией (лишними пальцами на руках и ногах).

В пример можно также привести потомков небольшой группы европейских евреев-ашкенази (ашкеназы) XV в., настолько изолированной, что для них по сей день велик риск приобретения таких передающихся генетическим путем неврологических заболеваний, как болезнь Гоше, болезнь Ниманна-Пика, болезнь Тея-Сакса. Более того, в недавней статье, опубликованной в Journal Biosocial Science (издание Cambridge University Press), высказано предположение, что распространение этих болезней у ашкенази и уникальная для них частота встречаемости генов могут ассоциироваться с предрасположенностью к более высокому уровню интеллекта. Таким образом утверждается, что некоторые генетические штаммы, появившиеся в результате генетической изолированности, способны влиять на специфические когнитивные характеристики. Это предположение подтверждает генетик Л. Б. Джорд: «Множество географических, климатических, исторических факторов внесло свой вклад в закономерности распространения генов человека, наблюдаемые в мире сегодня. К примеру, демографические процессы, связанные с колонизацией, периодами географической изоляции, социально подкрепленной эндогамией (межнациональными браками) и естественным отбором, влияют на частоты аллелей в некоторых популяциях»{108}.

С учетом всего вышесказанного разве трудно предположить, что мы, поселив на каком-нибудь острове группу гиперрелигиозных людей, через несколько поколений обнаружим, что их потомки тоже чрезвычайно религиозны? И значит, вполне возможно, что в результате генетического дрейфа первые общины колониальной Северной Америки привезли с собой усовершенствованные «религиозные» гены, обеспечив своему потомству выраженную склонность к повышенной религиозности?

Как указывает мой краткий экскурс в историю колоний, первые американские поселенцы были преимущественно европейскими ревнителями веры, набожными, непреклонными, фанатичными фундаменталистами; они отказывались ассимилироваться и принимать официальную религию того времени, бросали вызов инквизиции, преследованиям, расправам и изгнаниям, лишь бы сохранить свою веру. Поскольку речь шла о выборе между культурной ассимиляцией или возможной смертью в тюрьме, в результате казни или в изгнании, разве трудно предположить, что столь опасный путь могли выбрать лишь самые набожные, гиперрелигиозные люди?

Колониальная иммиграция в Северную Америку — уникальное событие в истории человека, вероятно, самая массовая миграция представителей разных народов из разных стран на одну территорию, миграция, вызванная специфической социальной задачей — сохранением религиозной веры. И хотя большинство потомков этих американских первопроходцев жило не в такой строгой изоляции, как амиши, «в первые два века своего существования Новая Англия была на удивление гомогенной по характеристикам своего населения»{109}. Эту гомогенность усиливал тот факт, что на протяжении долгих лет после войны за независимость США, вплоть до 30-х гг. XIX в., численность иммигрантов удерживалась на уровне менее нескольких тысяч человек в год, так что «во времена обретения независимости иммиграция оказывала мало влияния на рост численности населения страны»{110}. К 1830 г. численность населения Америки составляла примерно 13 миллионов человек, и менее 500 тысяч из них были уроженцами других стран.

С середины XIX в. американская история представляет собой чередующиеся периоды усиления и ослабления иммиграции, в итоге за промежуток 1820–1992 гг. общую численность населения Америки, достигшую к этому году примерно 255 миллионов, пополнили 57 миллионов иммигрантов (это не означает, что почти 200 миллионов человек — «чистокровные» потомки первых поселенцев, так как следует учитывать и то, что 57 миллионов иммигрантов дали столько потомства, что оно составило значительную часть этих 255 миллионов). Значит, попытки вычислить генетическое взаимодействие между более поздними иммигрантами и первыми колонистами почти невозможны[32]. Но при этом, несмотря на интенсивное перемешивание генофонда в американском плавильном котле, согласно оценкам, «потомки англоязычных протестантов составляют около 45 % нынешнего населения США»{111}, свидетельствуя о том, что гомогенность в значительной степени сохранилась по сей день. В конце концов, если после пяти столетий расселения по планете и нередких межнациональных браков евреи-ашкенази смогли частично сохранить генетическую идентичность, почему нельзя предположить, что и первым американским поселенцам это удалось?[33]

Да, с колониальных времен генофонд Америки не раз пополнялся за счет бесчисленного множества людей, переселяющихся в США по соображениям, далеким от религиозных. Тем не менее можно утверждать, что семена религиозности уже посеяны и распространились по культурному ландшафту страны, а также ее генофонду, достаточно широко, чтобы оказывать влияние, отражение которого мы видим в современной религиозной статистике. Сегодня в США насчитывается больше религиозных культов и сект, чем в любой другой стране мира, — свыше 1500 основных религиозных конфессий, более двухсот исключительно христианских телеканалов и радиостанций, более трехсот тысяч местных общин, свыше 530 тысяч священнослужителей, значительно больше, чем в любой другой стране. Все это свидетельствует об американской свободе и разнообразии, и в некоторой степени — об особенностях заложенной в нас генетической программы.

18. Функции вины и морали, или Почему мы поступаем так, как поступаем

«Специалисты в области естественных и гуманитарных наук вместе должны задуматься о том, что пришла пора на некоторое время забрать этику у философов и рассмотреть с точки зрения биологии»{112}.

Э. О. Уилсон

«Нравственных явлений не существует, есть лишь нравственная интерпретация явлений».

Фридрих Ницше

Точно так же, как представители каждой культуры наделены способностью испытывать чувства печали, им присуща и способность испытывать чувство так называемой вины — полное раскаяния осознание какой-либо допущенной ошибки. Отсюда можно сделать вывод, что чувство вины — еще одна генетически наследуемая характеристика человека как вида. Следовательно, можно предположить, что должен существовать некий нейрофизиологический механизм, порождающий этот опыт, а это, в свою очередь, подразумевает, что у нас могут быть «гены вины», побуждающие наш мозг развивать те нейронные связи, которые формируют в нас этот «механизм вины». Но каковы истоки этого особенного чувства? Для чего оно предназначено? И еще: каким образом это чувство связано с нашими духовными функциями?

Для того чтобы понять сущность вины, сначала надо составить представление об эволюции этого чувства. В период возникновения органической материи большинство форм жизни на Земле существовало независимо друг от друга — в отличие от существования группами. Это явление объяснялось прежде всего тем, что в древнейшие времена все живое воспроизводило само себя неполовым путем, а значит, не имело потребности в объединении. При бесполом размножении один не имеющий пола одноклеточный организм порождает другой, создавая точную копию самого себя. Характер этой стратегии размножения таков, что необходимости во взаимодействии двух организмов одного и того же вида просто не возникает.

Но жизнь продолжала развиваться, и вскоре появились организмы, имеющие половую принадлежность. При половом размножении этих новых организмов требовалось, чтобы два представителя одного и того же вида, по одному каждого пола, объединили свои гены и дали потомство. Эта новая стратегия воспроизведения давала организмам преимущество, способствуя большему разнообразию потомства. Такое разнообразие повышало вероятность появления наиболее выигрышных адаптаций. А чем больше полезных адаптаций, тем выше шансы вида на выживание.

Однако, несмотря на появление полового размножения, большинство видов остались «несоциальными» («необщественными»), то есть каждый отдельный организм вел преимущественно одинокую жизнь. Разница заключалась в том, что теперь представителям двух разных полов требовалось встретиться хотя бы раз в жизни, чтобы произвести потомство. Такие встречи чаще всего проходили в брачный сезон, типичный для вида, две особи разных полов встречались в первый и последний раз только для того, чтобы спариться и разойтись в разные стороны. Более того, у таких видов мать, отложив яйца, обычно забывала о них и никогда не заботилась о своем потомстве.

Время шло, формы жизни становились все более разнообразными, постепенно складывалась новая эволюционная тенденция: отдельные организмы начали жить вместе, образуя группы. В группе каждый организм чувствовал себя увереннее, чем в одиночестве. Держась все вместе, отдельные особи не только успешнее защищались от хищников, но и эффективнее охотились и собирали пищу. Благодаря силе и стабильности, которые давала эта социальная адаптация, групповая динамика стала «предпочтительной» эволюционной тенденцией, особенно у позвоночных, в частности, у млекопитающих.

Однако наряду со всеми преимуществами, у нового группового существования появились и некоторые недостатки[34]. Для того чтобы рассмотреть недостатки образования групп, необходимо обратиться к источнику этой адаптации. Перед тем как начали появляться группы, отдельные организмы жили сами по себе, совершенно обособленно. Так как древнейшие формы жизни вели исключительно одинокое существование, они не удосуживались задумываться о других представителях своего вида. Поэтому все поведение особи было обусловлено эгоистичными побуждениями. Получился мир, в котором планария планарии — враг.

Древнейшие формы жизни вели исключительно одинокое существование

Когда в процессе эволюции организмы начали сосуществовать друг с другом в группах, эгоистичные побуждения перестали быть преимуществом каждой особи. Очевидно, что стремление каждой особи в группе только к собственному благу, независимо от выживания других особей, не способствует выживанию группы. Поэтому формам жизни, которые в процессе эволюции начали сосуществовать в виде тесно связанных групп, понадобились новые адаптации, помогающие гармонично сочетать заботу о потребностях особи с заботой о потребностях сообщества. Другими словами, организмы должны были развить в себе способность умерять потребности так, чтобы они служили не только им самим, но и нуждам группы. Эгоистичные поступки внезапно стали представлять угрозу для группы, а она, в свою очередь, — угрозу для каждого индивида в этой группе. Хотя каждая особь увеличивает силу группы, следовательно, становится для нее преимуществом, все они обладают своими наборами эгоистичных побуждений, в итоге одновременно представляют потенциальную угрозу.

Этот недостаток — не единственный возникший вместе с появлением групп. Как только отдельные организмы начали жить в непосредственной близости друг от друга, выросла вероятность распространения заразных болезней. У менее социальных видов особь, зараженная инфекционным заболеванием, с гораздо большей вероятностью умирает, не успев заразить никого из сородичей. Но поскольку социальные организмы тесно контактируют друг с другом, заразившись, кто-нибудь из них способен инфицировать все сообщество.

Третья проблема, связанная с образованием групп, — потенциальная угроза генофонду вида. Поскольку группа предназначалась для защиты ее членов, теперь даже у слабейших представителей вида прибавилось шансов на выживание. Живущий изолированно слабый, больной или увечный организм вряд ли выживет. А в группе даже самые слабые члены по крайней мере частично защищены группой от внешних угроз. Следовательно, при социальном устройстве сообщества выше вероятность, что слабый индивид проживет достаточно долго, чтобы дать потомство, следовательно, передаст свои «неполноценные» гены будущим поколениям, таким образом оказав негативное влияние на генофонд группы и вида в целом.

Предположим, к примеру, что один из организмов несоциального вида родился с недоразвитой ногой или слабым зрением. В этом случае ему будет не только трудно охотиться или искать пищу, но и защищаться от хищников. А в группе особь с подобным физическим недостатком получит гораздо больше шансов выжить, так как его защищает группа. Значит, хотя объединение в группы представляет собой на редкость полезную адаптацию, в то же время оно является угрозой для генофонда конкретного вида.

У организмов, ведущих одиночный образ жизни, самые слабые особи наиболее уязвимы, следовательно, имеют меньше всех шансов на выживание. В итоге с каждым новым поколением слабейшие представители вида отбраковываются вместе с их генами. В результате этой динамики каждое новое поколение каждого вида должно становиться более приспособленным к требованиям физического окружения, чем предыдущее. Новое поколение должно быть более сильным, приспособленным, энергоэффективным, и значит, с большей вероятностью оно выживет.

Но к социальным видам этот принцип уже не применим. У таких видов правилом становится выживание не только самых приспособленных, но и самых слабых. Нарушается закон выживания самого приспособленного, основной принцип естественного отбора и эволюции органической жизни в целом. Значит, изменятся и законы распределения вероятности выживания любого такого вида.

Какие бы преимущества ни давала жизнь в группах, защита слабейших представителей генофонда каждого социального вида угрожает расстроить процесс естественного отбора. У социальных животных генофонд с каждым новым поколением не становится крепче — в нем наблюдается застой. С целью компенсации этих недостатков у социальных организмов должны были появиться новые адаптации.

Обходя новые препятствия, социальные организмы начали развивать новые механизмы, позволяющие устранять проблемы. Один такой механизм принял облик так называемого «остракизма». В этом случае у социальных видов развивался механизм, позволяющий отделять генетически здоровые особи от больных, увечных, в целом слабых[35].

Когда у социальных животных развился механизм, с помощью которого они смогли выявлять дефекты (заболевания или увечья) у других представителей своего вида, появился и побочный механизм, побуждающий живые существа испытывать чувство отторжения по отношению к физическим отклонениям. Действие этого механизма проявляется в том, как здоровые организмы инстинктивно сторонятся слабых, избегают их, а в некоторых случаях даже проявляют воинственность по отношению к слабым, больным или увечным сородичам. Такое поведение можно увидеть у молодняка многих млекопитающих, которые чуждаются, мучают, а иногда даже убивают самых слабых, или «заморышей» в своем выводке. У нашего вида, которому, вероятно, в наибольшей степени присуща склонность к дискриминации, поведение, связанное с остракизмом, особенно очевидно у детей, так как лишь при условии достаточной социализации они привыкают проявлять больше сочувствия к умственно или физически неполноценным индивидам.

Явление остракизма помогает разрешить две основных проблемы, связанные с жизнью в группах. Поскольку многие болезни имеют внешние проявления (струпы, открытые язвы, признаки инфекций, нездоровый цвет лица, слабое телосложение, воспаленные глаза и пр.), социальные животные получают возможность подвергать остракизму больных, таким образом пресекая распространение заразных болезней. Кроме того, рефлекс остракизма способствует изгнанию социальными животными тех представителей своего сообщества, гены которых не соответствуют стандарту, тем самым укреплять генофонд группы и вида в целом.

Даже при условии устранения этих двух угроз все равно остается внутренняя угроза для группы, вызванная деструктивным, но необходимым эгоизмом, присущим каждому ее представителю. Каким образом природа соразмеряет противоречивые потребности особи, движимой инстинктом самосохранения, и потребности, связанные с сохранением группы? Очевидно, что ни один организм не в состоянии выжить, полностью утратив инстинкт самосохранения и заботясь исключительно о благе окружающих. В то же время ни одна группа не сможет выжить, если каждый ее член будет одержим исключительно самосохранением при полном пренебрежении потребностями товарищей по группе. По этой причине природа методом естественного отбора разработала новый механизм, уравновешивающий две важные, но противоречивые потребности.

До появления человека угроза, которую представляло для группы эгоистичное поведение ее членов, умерялась эволюционной стратегией, известной как иерархическая система. В условиях иерархической системы каждый представитель группы вступает с остальными в физическое соперничество различных видов (не обязательно предполагающее контакт — исход может определиться благодаря одним только жестам и позам), и так продолжается до тех пор, пока ранг каждой особи в иерархии не будет точно определен. Особь, доказавшая, что она сильнее всех, будет доминировать над остальными, станет вожаком. Этому доминирующему индивиду (часто называемому также альфа-самцом или альфа-самкой) первому достанется пища, когда она появится. Еще важнее то, что он или она первым выберет себе брачного партнера. В итоге сочетание генов самого приспособленного самца с генами самой приспособленной самки даст самое приспособленное потомство.

Несмотря на то, что группу составляют особи, в целом движимые эгоистичными стремлениями, иерархическая система поддерживает в группе стабильность и порядок. При таком развитии событий, несмотря на то что периодически члены группы поддаются искушению продемонстрировать эгоистичные порывы, в целом их инстинкты контролирует иерархическая структура. К примеру, если кто-то попытается присвоить себе больше причитающейся ему доли добычи, то ему неизбежно воспрепятствует кто-нибудь из особей более высокого ранга. Если этот же алчный член группы пожелает оспорить свой ранг, то может в любой момент вызвать на физический поединок другого члена группы. Если тот, кто бросил вызов, побеждает, то его ранг в группе повышается. Если проигрывает, то либо сохраняет прежний ранг, либо в некоторых случаях может быть даже подвергнут наказанию за попытку узурпировать чужое место и нарушить порядок в группе. В условиях иерархической системы группа сохраняется за счет простого закона господства наиболее приспособленного. Так, ни в коем случае более слабый член группы не может претендовать на верховную власть: ему бросят вызов и вновь принудят к подчинению. Таким образом физическая сила помогала сводить счеты и поддерживать гармонию и порядок у социальных видов до появления человека.

С возникновением человека все изменилось. В некотором смысле люди занимают крайнее положение в физической иерархической системе. В отличие от всех прочих видов умственные способности дают каждому человеку возможность порабощать или убивать других. Если до появления людей слабый член группы бросал вызов высокоранговому сородичу, то его протест подавляли исключительно физической силой. Но с появлением человеческого интеллекта даже самые слабые физически члены сообщества получили возможность убивать других людей, а значит, занимать их место. Даже самый слабый представитель человеческого сообщества способен, к примеру, при желании взять тяжелый предмет, оглушить самого сильного товарища по сообществу и забить его насмерть. При нашей развитой способности изобретать и изготавливать орудия иерархические линии стали безвозвратно размытыми. В свете нашего интеллекта власть приобрела совершенно новый смысл. Человеческое общество уже не опиралось исключительно на грубую физическую силу с целью поддержания стабильности в нем. Требовалось какое-то новое устройство, чтобы выжил если не весь вид, то хотя бы группа. В этот момент нашей эволюции возникла нравственная функция.

Подобно тому, как все культуры демонстрируют выраженное поведение, которое можно классифицировать как «духовное», все они демонстрируют и другой тип поведения — «нравственный». Нравственное поведение можно охарактеризовать как склонность нашего (и только нашего) вида оценивать каждый поступок как либо продуктивный, либо деструктивный по отношению к благополучию группы. Те поступки, которые признаны продуктивными для группы, носят кросскультурное название «хороших», а те, которые вредят группе, называют «плохими». Это стремление отличать «хорошее» поведение от «плохого» наглядно демонстрирует тот факт, что в каждой культуре есть списки правил и норм (законов), в которых «хорошие» поступки поощряются, а деструктивные, или «плохие», — наоборот. Наши биологические предки подвергали остракизму тех сородичей, которые представляли угрозу для группы, и мы делаем то же самое, только более изощренным способом.

Несмотря на наличие у нашего вида чрезвычайно развитого общественного инстинкта мы все еще в значительной степени руководствуемся эгоистичными и деструктивными порывами. Поэтому нашему виду необходимо развитие нравственной функции. Наши предки умели отличать физически здоровые и приспособленные особи от больных и увечных, а у человека, поведение которого отличается большей сложностью, возникла необходимость развить в себе способность отличать «здоровое» поведение от «нездорового». Опять-таки, поведение, которое мы воспринимаем как полезное для группы, мы называем «хорошим», а то, которое считаем вредным, называем «плохим».

Несмотря на наличие у нашего вида чрезвычайно развитого общественного инстинкта мы все еще в значительной степени руководствуемся эгоистичными и деструктивными порывами

Пользуясь своей языковой функцией, люди получили возможность составлять сначала устные, а затем и письменные списки тех видов поведения, которые они воспринимали как потенциально вредные для группы. Как только эти правила были сформулированы и приняты, группе пришлось подвергать остракизму или наказывать любого человека, нарушившего любой из ее «законов». Чтобы блюсти закон, у нас развилось стремление наказывать тех, кто его нарушает. По сути дела, карательная функция у человека развилась в дополнение к нравственной. Эта карательная функция представляет собой наше стремление систематически подвергать остракизму и/или наказывать тех, кто нарушает законы нашего общества. Боязнь такого наказания удерживает большинство представителей нашего вида от проявлений своих эгоистичных стремлений. С тех пор как у нас развилось стремление блюсти свои законы, группа получила возможность выживать, несмотря на наши эгоистичные порывы. Полагаю, если бы такая функция не развилась в нас, то группы, не говоря уже о виде в целом, скорее всего поддались бы силам анархии и вымерли.

Хотя у всех людей в мозге есть одинаковые речевые центры, в каждой культуре, находящейся под влиянием конкретных исторических и прочих внешних обстоятельств, сложился свой специфический язык. Каждый язык уникален, но в любом случае ему присущи определенные всеобщие характеристики. Аналогично, хотя наш вид в целом наделен одинаковыми духовными/религиозными побуждениями, в условиях каждой культуры с характерными для нее обстоятельствами развилась своя уникальная религия. Но опять-таки, какими бы уникальными ни были религии, все они имеют явное сходство. И хотя наш вид обладает одинаковой нравственной функцией, в условиях каждой культуры развился свой нравственный кодекс, под внешними различиями которого скрывается несомненное сходство. К примеру, инцест и убийство относятся к поступкам, запрещенным повсеместно, — табу. Причина существования таких всеобщих табу в том, что мы как вид «запрограммированы» нейрофизиологически испытывать отторжение при виде подобных поступков. Заложенная в нас «программа» просто не могла быть другой, так как эти поступки представляют явную угрозу для жизни группы.

Первым свидетельством нашей запрограммированности на нравственное поведение можно назвать невероятный случай железнодорожного рабочего Финеаса Гейджа, который в 1848 г. стал жертвой несчастного случая при взрывных работах: металлический прут проткнул его череп насквозь. Гейдж выжил, его интеллект не понес значительного ущерба, а личностные качества радикально изменились. До несчастного случая Гейджа знали как честного и добропорядочного семьянина и усердного труженика. Но уже через несколько недель после случившегося он превратился в безответственного и безнравственного бродягу, лживого, вороватого и склонного к мошенничеству. Позднее исследования показали, что прут прошел сквозь префронтальную кору головного мозга Гейджа, и это позволило предположить, что именно пострадавшая часть мозга играет решающую роль в нравственном и социальном логическом мышлении. Таким образом, этот случай проложил путь для нейробиологической интерпретации нравственного сознания.

До несчастного случая Гейджа знали как честного и добропорядочного семьянина и усердного труженика. Но уже через несколько недель после травмы мозга он превратился в безответственного и безнравственного бродягу, лживого, вороватого и склонного к мошенничеству

Недавние исследования, проведенные Антонио Дамасио из Университета Айовы, вновь подтвердили то же предположение:

Дамасио и его коллеги нашли двух участников исследования, префронтальной коре головного мозга которых был нанесен ущерб в возрасте младше 16 месяцев. Оба ребенка, казалось, полностью оправились. Но с возрастом в их поведении начали проявляться отклонения: они воровали, лгали, словесно и физически нападали на других людей, были плохими родителями своим внебрачным детям, выказывали явное отсутствие угрызений совести и неумение строить планы на будущее{113}.

Более того, оказалось, что очевидные внешние причины такого поведения отсутствуют: оба участника исследований выросли в прочных семьях со средним доходом и имели хорошо воспитанных братьев и сестер. На основании этих исследований Дамасио сделал вывод:

По-видимому, ранняя дисфункция в некоторых областях префронтальной коры головного мозга вызывает аномалии в развитии социального и нравственного поведения независимо от социальных и психологических факторов, которые, насколько можно судить, не сыграли значительной роли в состоянии участников исследования{114}.

В подкрепление результатов Дамасио, доктора Рикардо де Оливейра-Соуза и Хорхе Моль из отдела неврологии и нейровизуализационных обследований в центре LABS и Hospitais D'or в Рио-де-Жанейро, Бразилия, методом магнитно-резонансной томографии (МРТ) получили снимки тех областей мозга, которые активизировались, когда пациент обдумывал этические вопросы. В исследовании участвовало десять пациентов, мужчин и женщин в возрасте от 24 до 43 лет; их просили сделать ряд нравственных суждений во время МРТ.

Участникам исследования через наушники давали послушать ряд утверждений — например, «при необходимости мы нарушаем закон», «каждый имеет право на жизнь» и «будем бороться за мир». В каждом случае участников просили мысленно оценить суждение, решить, «верное» оно или «неверное». Кроме того, участники прослушивали высказывания, не имеющие нравственного подтекста — например, «камни сделаны из воды», «ходьба полезна для здоровья», — и оценить их тем же образом{115}.

Результаты сканирования мозга, проведенного в те моменты, когда участники исследования обдумывали нравственно-этические проблемы, показали, что процесс принятия нравственных решений ассоциируется с активизацией одной из областей лобного полюса, известной под названием поля Бродмана 10, или среднедорсолатеральной префронтальной коры головного мозга. В соответствии с результатами, полученными доктором Дамасио, исследователи, проводившие эксперименты с МРТ, также обнаружили, что «люди с травмами этого участка мозга могут демонстрировать выраженную антисоциальную активность»{116}.

Более того, по-видимому, мы обладаем склонностью проецировать свои духовные представления на нравственные. К примеру, поступки, воспринимаемые как «хорошие», в духовном контексте считаются «богоугодными», «добродетельными», «благими», то есть поступками, к которым благосклонны наши боги. В то же время мы склонны воспринимать деструктивные, или «плохие», поступки, как вызывающие осуждение наших богов. Действия, которые мы обозначаем как «плохие», в духовном контексте получили кросскультурное название «зла» — еще одного понятия, слово или символ для которого есть в каждой культуре. В подкрепление этой мысли можно отметить, что представители каждой культуры придерживаются веры в «злые» силы или сущности (например, демонов), цель которых — побудить наши бессмертные души искушать судьбу. Вдобавок демоны вредят нам и заставляют нас страдать. Кроме того, почти во всех культурах мира есть представление о месте, где обречены вечно страдать души тех, кто совершал «зло». Ад, Нифльхейм, Тартар, геенна, Джаханнам, бхуми, кармавачара, Аид — примеры мест, которые в разных культурах мира считают вместилищем «злодейских» душ после смерти.

В то же время души тех, кто творил «добро», в разных культурах считают достойными награды богов. Представители почти всех культур верят, что есть место, где души творивших «добро» получают вознаграждение после смерти — неважно, как называется это место: рай, нирвана, счастливые охотничьи угодья, Вальгалла или Елисейские Поля. Все перечисленное указывает на то, что нравственное сознание должно быть неразрывно связано с духовным. В этом свете нравственное сознание, точно так же, как и духовное, следует рассматривать исключительно как проявление еще одного генетически унаследованного стремления, еще одного компонента, присущего когнитивной деятельности человека. Следовательно, такие понятия, как «добро» и «зло», надлежит воспринимать, подобно всем порожденным физиологией представлениям, как субъективные концепции, относящиеся к конкретному способу, которым мы, люди, «запрограммированы» воспринимать и интерпретировать реальность, а не то, что содержится в абсолютной или трансцендентальной истине.

Такие понятия, как «добро» и «зло», надлежит воспринимать как субъективные концепции, относящиеся к конкретному способу, которым мы, люди, «запрограммированы» воспринимать и интерпретировать реальность, а не то, что содержится в абсолютной или трансцендентальной истине

Несмотря на появление нравственных и карательных порывов, эгоизм, присущий нашему виду, по-прежнему побуждал нас бросать вызов законам общества. Именно в этом случае природе пришлось путем естественного отбора вводить еще два механизма, уравновешивающих эгоистичные стремления и потребности группы.

Первыми из этих новых адаптаций, возникших в нас, стали альтруистические побуждения. Для того чтобы уравновесить наш эгоизм, природа предусмотрела для нашего вида способ противопоставить стремлению служить только себе стремление служить другим представителям нашего сообщества. Благодаря альтруизму у людей возникла потребность служить окружающим почти с той же решимостью, с которой они заботились о себе.

Как и в случае с любой другой характеристикой, у каждого индивида альтруизм развит в определенной степени. Среднестатистический человек наделен средним стремлением к альтруистическому поведению, вместе с тем существуют люди, у которых это стремление снижено или обострено. Одна из крайностей — имеющийся в каждой культуре процент людей, в программу которых заложен недостаточно выраженный альтруизм; поступки этих людей продиктованы преимущественно эгоизмом. В нашем обществе подобные индивиды представлены алчными эгоистами, олигархами, эксплуататорами, скупцами и ворами, людьми, которым почти или совсем нет дела до окружающих, способными заботиться лишь о собственных корыстных интересах — можно сказать, что эти люди лишены социального сознания. В их осознанном опыте желание отдавать или помогать другим не играет значительной роли.

Другая крайность — присутствующий в каждой культуре небольшой процент лиц, обладающих чрезмерно развитым альтруизмом и наделенных очень сильным стремлением отдавать. Такие люди более склонны играть роль социальных реформаторов, филантропов, миссионеров, сотрудников благотворительных организаций и социальных работников, и этот перечень далеко не полный. Так или иначе, эти люди зачастую больше озабочены благополучием других, нежели собственным.

Вторую черту, возникшую в ходе естественного отбора, чтобы помочь нам умерить эгоизм, я назову функцией вины. Как уже упоминалось ранее, представители каждой культуры способны испытывать чувства вины, и это указывает, что механизм вины должен был возникнуть у нашего вида в дополнение к нравственным и альтруистическим побуждениям. Если нравственная и карательная функции служат нам средством выявления и последующего наказания тех, кто в большей мере подчиняется своим эгоистичным стремлениям, то функция вины побуждает нас осуждать и наказывать самих себя за совершение таких же эгоистичных поступков, которые мы считаем достойными порицания у других. Как нервная система побуждает нас отстраняться от таких источников потенциальной опасности, как огонь, так и чувство вины представляет собой механизм, побуждающий нас инстинктивно отказываться от совершения таких потенциально опасных социальных поступков, как убийство, инцест и воровство. Несмотря на то, что многие эгоистичные поступки способны принести нам минутную выгоду, они представляют угрозу для жизни группы, и значит, поскольку группу образуем все мы, в итоге грозят нам. Парадокс, но в наших интересах не проявлять чрезмерного эгоизма.

С появлением чувства вины наши нравственные функции обратились на нас самих таким образом, чтобы мы были «запрограммированы» испытывать отвращение к собственным эгоистичным наклонностям так же, как к чужим. Постоянно ощущая влияние самокритики, каждый человек вынужден бдительно следить за собственными эгоистичными инстинктами.

Как и в случае со всеми прочими чертами, каждый человек предрасположен испытывать чувство вины в определенной степени. Среднестатистический представитель какой-нибудь популяции скорее всего обладает средней способностью испытывать вину, но в каждой популяции есть небольшой процент лиц, для которых характерны крайние проявления этого чувства.

С одной стороны, есть люди с недостаточно развитой функцией вины, которые, несмотря на все старания общества изменить их, не в состоянии ощутить раскаяние. Как правило, это социопаты и психопаты — люди, которые имеют четкое представление о действительности и вместе с тем способны действовать эгоистично, не испытывая раскаяния. Можно сказать, что у них нет ни социального, ни нравственного сознания. Поскольку такие люди не считают нужным сдерживать эгоистичные порывы, зачастую они относятся к преступным элементам.

По словам Николаса Регуша, автора книги «Точка перелома: ваша потенциальная склонность к насилию» (Nicholas Regush, The Breaking Point: Understanding Your Potential for Violence), статистические исследования показали, что в репрезентативной группе каждой культуры обнаруживается склонность к психопатии, указывая на то, что это психосоциальное заболевание может брать начало в мозговой деятельности. «Согласно общим оценкам примерно 1 % всего населения имеет психопатические наклонности, а среди заключенных он достигает 20 %»{117}.

Подкрепляя нейрофизиологическое объяснение психопатических поступков, психолог Роберт Хэйр из Университета Британской Колумбии сообщал:

По-видимому, у психопатов реже обычного активизируются области мозга, связывающие эмоциональные воспоминания с другими функциями мозга. Исследователи пришли к этому выводу, сравнивая волны мозга участников с психопатией и волны мозга так называемых нормальных людей. Сбор данных проводился во время выполнения языкового теста, в котором требовалось реагировать на нейтральные и эмоционально нагруженные слова. С тех пор исследования со сканированием мозга показали: когда психопаты реагировали на эмоциональные слова, части их мозга, имеющие отношение к регулированию эмоций (миндалевидное тело) и долгосрочному планированию (одна из областей фронтальной коры головного мозга), продолжали бездействовать; эти же области мозга у нормальных участников активизировались в ответ на те же самые слова{118}.

На другом конце колоколообразного графика распределения чувства вины находится имеющаяся в рамках каждой культуры группа лиц, обладающих гиперактивной функцией вины. Этих людей изводит чрезмерное ощущение вины независимо от того, совершали они какие-нибудь предосудительные поступки или нет. Слишком придирчивые к себе, исполненные вины, они ощущают постоянную потребность критиковать, осуждать, наказывать самих себя. По словам Карен Хорни, такой человек «настаивает на своей вине и решительно сопротивляется любым попыткам оправдать его». К тем, кто страдает этой когнитивной дисфункцией, зачастую относятся «кающиеся грешники» и аскеты, склонные к самобичеванию и самоуничижению. Они воздерживаются от удовольствий и потворства самим себе, так как постоянно нуждаются в наказаниях и лишениях.

Еще одно свидетельство в поддержку генетической гипотезы проявления чувства вины — тот факт, что иллюзия вины, ложное ощущение совершения какого-нибудь предосудительного или «греховного» поступка, является распространенным симптомом шизофрении. Эта конкретная иллюзия возникает как кросскультурный синдром заболевания, нейрофизиологическая основа которого нам известна, и это подтверждает предположение о том, что опыт вины по характеру является нейрофизиологическим, что это неотъемлемая составляющая когнитивной деятельности человека.

Так как же наша функция вины связана с духовной функцией? В самом общем виде объяснение звучит так: когда мы поступаем неправильно, наше чувство вины обращено к тому, кто пострадал в результате нашего проступка. В то же время людям присуща выраженная склонность испытывать чувство вины за свои проступки перед богами. Это очевидно, так как в каждой культуре есть понятие греха. Когда мы нарушаем законы нашего общества, мы говорим, что совершили преступление. Когда мы нарушаем то, что считаем законами наших богов, мы говорим, что совершили грех. Слово для обозначения этого понятия есть в каждой культуре, значит, чувству вины, усиливающему нашу тревожность, свойственно стимулировать религиозное сознание.

Еще одно подкрепление гипотезы о неразрывной связи нашей функции вины с нашей же духовной/религиозной функцией — наличие во всех культурах обрядов покаяния или искупления вины за совершенные грехи. Несомненно, раскаяние напрямую связано с чувством вины.

Когда среднестатистический человек совершает предосудительный поступок, его уровень тревожности растет. Во многом эту тревожность можно приписать боязни возмездия со стороны общества и высших сил. Более того, тревога, вызванная чувством вины, склонна стимулировать духовное/религиозное сознание, таким образом побуждая людей обращаться к Богу. Этим можно объяснить, к примеру, почему так много заключенных в тюрьмах обращаются в какую-либо веру.

Нравственная тревожность, в основе которой лежит чувство вины и раскаяние, усиливает внимание к религиозным вопросам… По сути дела, для многих людей существование нравственности невозможно без официальной религии и веры в Бога{119}.

Когда мы обдумываем или совершаем антиобщественный поступок или «грех», например убийство, у нас возникают неприятные ощущения, задача которых — не позволять нам поддаваться подобным порывам. Поскольку эти ощущения загадочным образом исходят изнутри, нам свойственно толковать их как знак, что боги неотступно следят за нами или карают нас. Более того, в результате внутренне присущего характера этих ощущений, мы интерпретируем такие принципы, как «не укради» или «не убий», как бесспорные истины, заложенные в нас некой божественной или трансцендентальной силой.

По той же причине многие убеждены, что нравственность зависит от приверженности официальной религии или богу. По той же причине атеистов зачастую клеймят как безнравственных по своей сути людей, что я считаю не чем иным как необоснованной предвзятостью. Как выражал те же чувства Эйнштейн, «этическое поведение человека должно с успехом опираться на сочувствие, воспитание, социальные узы; в религиозном фундаменте нет необходимости. Человек неудачно избрал путь, если он нуждается в таких сдерживающих факторах, как боязнь наказания и надежда на вознаграждение после смерти».

Несмотря на то, что атеист может и не быть физиологически запрограммирован проявлять выраженные религиозные или духовные наклонности, его нравственные центры могут быть более развитыми, чем у откровенно религиозного и/или духовного человека. Опять-таки, мы говорим о трех разных типах интеллекта, трех разновидностях «программы» (нравственной, духовной, религиозной), трех режимах сознания, которые могут быть такими же уникальными, как наши способности к языкам, музыке или математике. Следовательно, вероятность, что атеист окажется безнравственным человеком или социопатом, не выше, чем у того, кто верит в Бога. Значит, религию и нравственность не следует считать синонимами, как не являются синонимами атеизм и безнравственность. В ответ на старания заклеймить их, некоторые атеисты называют себя светскими гуманистами, указывая на свое чувство нравственной и социальной ответственности.

19. Логика Бога: новая «духовная» парадигма

«Мы есть то, что мыслим. Все, что является нами, возникает в наших мыслях. Своими мыслями мы творим мир».

Будда

«Проекция определяет восприятие. Мир, который ты видишь, — то, что ты дал ему, ничего более. Это свидетельство твоего состояния души, внешнее проявление внутреннего. Как человек мыслит, так он и воспринимает мир. Следовательно, не стремись изменить мир: измени лучше свои представления о мире».

Неизвестный автор

«По-настоящему совершать открытия — это не искать новые ландшафты, а смотреть новым взглядом».

Марсель Пруст

«Эволюция сознания занимает центральное место в эволюции земной жизни… изменение сознания — главное событие последующего эволюционного преображения»{120}.

Ш. Ауробиндо

А если Кант был прав? Что, если все наши представления о действительности — на самом деле не что иное, как продукты порожденных внутренне когнитивных явлений, ощущений, восприятий, «внешнее проявление внутреннего»? В таком случае нам предстоит смириться с тем, что все наши интерпретации «реального» или «истинного» субъективны, связаны с тем, как наш вид запрограммирован воспринимать мир.

Поскольку каждый вид обрабатывает информацию по-своему, каждый интерпретирует действительность со своей уникальной точки зрения. Поскольку все наши точки зрения относительны, никакой вид и никакой индивид не может претендовать на соответствие своей интерпретации действительности какой-либо абсолютной истине. Как выразился Кант, мы никогда не будем обладать абсолютным знанием о «вещах в себе» — только относительным знанием о «вещах, какими мы воспринимаем их». Муха обладает мушиными знаниями, и точно так же человек обладает человеческими знаниями. У мухи своя, мушиная «истина», у человека — человеческая «истина», и ни одна из них не является подлинной или «реальной», они просто разные. Значит, следует принять, что такие понятия, как абсолютная истина — недостижимый идеал. Вместо него мы навечно привязаны к нашей относительной, человеческой точке зрения, обусловленной тем, как наш мозг обрабатывает информацию. Следовательно, чтобы понять природу человеческой реальности, прежде всего надо понять лежащую в ее основе природу работы нашего мозга.

Человеческий мозг представляет собой интерактивную сеть отдельных областей, каждая из которых обрабатывает информацию по-своему. Это наши когнитивные функции. У нас есть языковая функция (центр Вернике, центр Брока и угловая извилина), функция тревоги (базирующаяся в миндалевидном теле), нравственная функция (в среднедорсолатеральной префронтальной коре головного мозга) и т. п. По сути дела, для каждого ощущения, восприятия, мыслительного процесса или поведения, являющегося кросскультурным для нашего вида, есть конкретная область мозга, отвечающая за генерирование определенной функции. Следовательно, чтобы лучше понять, как наш мозг обрабатывает информацию, необходимо изучить природу каждой из этих отдельных когнитивных функций, из которых исходит вся совокупность нашего осознанного опыта. Задача каждой из этих отдельных когнитивных функций — обрабатывать массу данных, причем разными способами. Только после того, как обработанные по отдельности данные снова обобщаются, мы получаем всеобъемлющую картину того, что называем действительностью.

А если мы рассмотрим то же самое на примере человеческой духовности? Что, если духовность представляет собой проявление одной из когнитивных функций, одного из внутренних режимов мозга, служащих для когнитивной обработки информации? Поскольку во всех культурах бытуют представления о духовной сфере, разве нельзя предположить, что духовность — один из способов, которым наш вид «запрограммирован» обрабатывать информацию и, следовательно, интерпретировать действительность? Если так, подразумевается, что наша кросскультурная «духовная» вера в такие понятия, как Бог, душа, загробная жизнь — не что иное, как проявления способа, которым представители нашего вида обрабатывают информацию и интерпретируют реальность. В таком случае Бог — уже не абсолютная сущность, а скорее, порожденная когнитивной деятельностью человека субъективная концепция, не божественный, а органический феномен. В сущности, Бог — такой, как мы до сих пор интерпретировали его, как реальную и абсолютную сущности, — согласно предположению Ницше, мертв. Уже не абсолютная реальность, Бог низведен до уровня еще одного относительного восприятия, свойственного нашему виду, до проявления эволюционной адаптации, механизма преодоления, встроенного в нас, чтобы помочь нам справиться с жизненными тяготами и парализующим осознанием собственной смертности.

Я понимаю, как трудно многим людям смириться с этой упрощенной / эволюционной / органической / когнитивной / рационалистической, иначе говоря, научной интерпретацией Бога. Так как большинство представителей нашего вида запрограммировано воспринимать духовную сферу, для многих из них в буквальном смысле слова невозможно уловить суть этой концепции, противоречащей их внутреннему восприятию реальности. Как следствие, попытки убедить того, кто запрограммирован верить в духовную реальность, что ничего подобного не существует, могут оказаться такими же тщетными, как попытки убедить шизофреника, что голоса, которые он слышит, исходят от него самого, а не из какой-то внешней реальности. Это не значит, что наше духовное восприятие представляет собой физическую дисфункцию, хотя для шизофрении это справедливо. Напротив, духовное сознание — нормальный компонент когнитивного опыта человека.

Попытки убедить того, кто запрограммирован верить в духовную реальность, что ничего подобного не существует, могут оказаться такими же тщетными, как попытки убедить шизофреника, что голоса, которые он слышит, исходят от него самого, а не из какой-то внешней реальности

А если существует какой-то способ объяснить шизофренику, что его ложные ощущения — всего лишь продукты возникших у него внутри превратных представлений? Что, если можно научить его здраво оценивать свои иллюзии? И аналогично: что, если можно научить весь наш вид здраво оценивать свою иллюзорную веру в сверхъестественное? А вдруг нам удастся признать, что подобная вера — отнюдь не свидетельство существования какой бы то ни было трансцендентальной реальности, а проявления возникших в нас заблуждений: Бог как когнитивная иллюзия. Что, если мы сумеем признать, что духовное сознание существует как следствие нейрофизиологического рефлекса? Как планарии рефлекторно поворачиваются к свету, так и человечество под действием рефлекса обращается к воображаемым силам.

Представьте себе робота-андроида, которого запрограммировали верить, что он человек. Для того чтобы заставить андроида поверить в это, производитель встроил в него компьютерную микросхему с фиктивными воспоминаниями о сфальсифицированном прошлом (напоминает сюжет фильма «Бегущий по лезвию» — Blade Runner). Внезапно мнимый человек оказывается андроидом, а его воспоминания — результатом воздействия компьютерной микросхемы, побуждающей андроида воспринимать иллюзорное прошлое. Теперь, когда этот андроид осознал, кто он такой на самом деле, он обрел свободу исследовать возможности совершенно новой парадигмы. Он уже не привязан к ложной реальности, заложенной в него программой: теперь андроид может заново определить свое предназначение и продолжать исследовать новые возможности в соответствии со своей «истинной» природой.

Аналогичный пример: представим себе, что люди вдруг осознали факт своей запрограммированности силами природы воспринимать духовную реальность, столь же сфальсифицированную, как фиктивное прошлое андроида. Как андроид был сконструирован из компьютерных микросхем, обусловивших его иллюзорные представления, так и люди снабжены сетью нейронов, подобным образом обусловивших наши представления. А если тем же образом, каким андроид понял, что его воспоминания существуют не как собрание реальных впечатлений прошлого, а скорее как следствие работы заложенной в него компьютерной программы, мы придем к пониманию, что духовное сознание существует не как влияние какой-либо реально существующей трансцендентальной действительности, а скорее, как следствие органической программы, рефлекса, встроенного в систему нейронов нашего вида? Вероятно, если мы научимся относиться к духовности именно таким образом, мы тоже разработаем для себя совершенно новую парадигму, с помощью которой сможем заново определить свое предназначение, опираясь на свою «истинную» природу. Вместо того чтобы цепляться за иллюзорное сознание, которым нас наделила природа, мы могли бы воспользоваться новообретенным знанием, чтобы составить о себе более здоровые и продуктивные представления.

Еще одно сравнение: представим себе, что мы смотрим в зеркало и отражаемся в нем. Теперь представим, что между нами и этим достоверным отражением поместили ряд невидимых линз, которые искажают тем или иным образом наше отражение, которое в противном случае было бы совершенно точным. Поскольку мы не подозреваем о линзах, мы не в состоянии понять, что наше самовосприятие искажено. Мы верим, что видим перед собой идеальное отражение самих себя, но в действительности мы дезинформированы. Только когда мы поймем, что существуют линзы, когда научимся смотреть поверх них, отводить их в сторону, тогда мы и увидим свое истинное отражение.

Я убежден, что человеческая духовность — подобие этой линзы, искажающей наши представления о действительности, заставляющей нас воспринимать духовный элемент, которого на самом деле нет. А если мы осознаем существование такой линзы? Если предпочтем отвести ее в сторону, избавить свое восприятие от «духовных» искажений, позволить себе беспрепятственно увидеть более четкую и точную картину реальности? Да, поначалу будет неуютно и даже тревожно столь радикально пересматривать свои представления о себе. Но неужели искаженную панораму действительности мы предпочтем более точной? Неужели предпочтем обман истине?

Человеческая духовность — подобие этой линзы, искажающей наши представления о действительности, заставляющей нас воспринимать духовный элемент, которого на самом деле нет

Духовное сознание представляет собой «ложь во спасение», механизм преодоления, которым природа в процессе естественного отбора наделила наш вид, помогая ему бороться с парализующей тревожностью, вызванной уникальным для нашего вида осознанием своей смертности. Но действительно ли природа могла запрограммировать некий вид на ошибочное восприятие, встроенную ложь? Истина, ложь, действительность — все это человеческие понятия, не имеющие никакого отношения к тому, какими природа создала нас. Процесс естественного отбора никак не связан с такими высокопарными человеческими выдумками, как «реальность» и «истина». Единственное стремление природы — создать более жизнеспособный организм, способный эффективно передавать свой генетический материал будущим поколениям, и ничего более. Как выразился автор «Эгоистичного гена» Ричард Докинз, «мы, как и все прочие животные, — машины, созданные генами. Мы всего лишь машины для выживания, самоходные транспортные средства, слепо запрограммированные на сохранение эгоистичных молекул, известных под названием генов»[36].

Лишив среднестатистического человека его религиозной веры, мы, возможно, увидим перед собой одни страдания и порожденный ими разлад

Какой бы ужасающей ни была перспектива неизбежной и неминуемой смерти, разве не в наших интересах принять органическую теорию духа и Бога, если она действительно верна? А если все существующие религиозные парадигмы ошибочны? Достигается ли что-нибудь сознательным отрицанием истины? Может быть. Лишив среднестатистического человека его религиозной веры, мы, возможно, увидим перед собой одни страдания и порожденный ими разлад. Может статься, без преимуществ, которые дают искажающие линзы, мы утратим всю свою живучесть. Следовательно, прежде чем мы решим отказаться от всех прежних парадигм, следует тщательно взвесить все «за» и «против» ситуации и задать себе вопрос: можно ли чего-нибудь достичь, приняв на вооружение научную интерпретацию духовности и Бога, и если да, то чего?

20. Дает ли что-нибудь научное толкование человеческой духовности и Бога, и если дает, то что?

«Религия — источник всех мыслимых безумств и потрясений. Она порождает фанатизм и разлад в обществе. Это враг человечества».

Вольтер

«Наука — прекрасное противоядие, средство от яда суеверий. Страждущему миру не повредит дотянуться до верно выбранного флакона в аптечке».

Адам Смит

«Естественные науки, которые согласуются с духовной природой человечества, способны значительно превзойти технические науки недавнего прошлого по вкладу, вносимому в благосостояние человека».

Доктор Бенджамин Сэдок

«Либо мы договоримся с нашими подсознательными инстинктами и стремлениями, с жизнью и смертью, либо неизбежно погибнем».

Норман О. Браун

Предположим на минуту, что все мои рассуждения смехотворны, что это бред озлобленного атеиста. Предположим, что на самом деле есть и духовная сфера, и творец, и душа, и загробная жизнь. Предположим, что сущность сознания — на самом деле бессмертная душа. Если так, человечеству незачем бояться смерти. Если мы действительно бессмертны, тела, которые мы населяем в настоящий момент, — не что иное, как внешняя оболочка, которую можно сбросить и заменить другой, или, еще лучше, вообще ничем не заменять — духи беспрепятственно перемещаются в пространстве, вечно свободные от бремени и любых ограничений материальной реальности. Независимо от того, что именно принесет вечная жизнь, пока есть Бог, пока есть некая высшая трансцендентальная сила, наделившая нас бессмертной душой, человечество спасено.

Но если Бог существует, что плохого в простом предположении, что его может и не быть? Если Бог есть, что мы теряем, задумавшись о его возможном несуществовании? По крайней мере, почему бы не развлечься небольшим умственным изысканием, раз уж впереди у нас вся вечность?

Вот и представим на минуту, что Бога нет. Предположим, что сами понятия Бога и духа — просто порожденные нейрофизиологией иллюзии, когнитивные фантомы, конфабуляции, заложенные в наш мозг. Если так, что это может означать для нас как отдельно взятых людей и для нашего вида в целом? Каковы возможные последствия существования во вселенной, где нет ни духа, ни Бога? Как нам в отсутствие Бога оценивать свое поведение? Где искать цель и смысл нашей жизни? Все ли неизбежно окажется потерянным, если нет Бога? Действительно ли мы настолько беззащитны и безнадежны, или же можно найти смысл и цель другими способами? Могут ли наши новообретенные представления изменить к лучшему нашу жизнь? Даст ли научная интерпретация человеческой духовности и Бога нам хоть что-нибудь, и если даст, то что?

Что может означать для нас как отдельно взятых людей и для нашего вида в целом факт несуществования Бога?

Для того чтобы ответить на эти вопросы, сначала нам следует спросить: чего мы хотим от жизни? Чего надеемся достичь? Более того, сходимся ли все мы хоть в чем-нибудь? Существует ли универсальная цель? И если да, зависит ли ее достижение от существования Бога?

Итак, есть ли хоть что-нибудь, чего хочет от жизни любой представитель нашего вида? По рекомендации одного из величайших мыслителей в истории предположу, что такая всеобщая цель существует. Как указывал Аристотель раньше кого бы то ни было, более двух тысячелетий назад, все люди стремятся получить от жизни как можно больше счастья. Согласно постулату Аристотеля в этом и заключается величайшее благо человечества, его summum bonum. По мнению Аристотеля, каждый свой поступок мы совершаем в надежде, что он принесет нам еще больше счастья (или, согласно буддийской концепции, по крайней мере уменьшит нашу боль и страдания). Я согласен с тем, что эта цель выглядит универсальной для всех людских поступков. Более того, тот же принцип остается справедливым независимо от существования бога. В конце концов, при каких условиях люди стремились бы стать менее счастливыми или, наоборот, больше страдать от невзгод и боли? Следовательно, можно утверждать, что независимо от существования Бога наша конечная цель остается одной и той же. Значит, и без Бога далеко не все потеряно.

Допустим, что максимальное увеличение счастья и минимализация страданий — желаемый исход всех человеческих поступков. Каким же тогда образом мы должны достичь этой цели, особенно во вселенной, которая вполне может оказаться лишенной бога? Если достижение счастья представляет собой всеобщую цель всех действий, есть ли всеобщие средства, с помощью которых мы могли бы достичь этой цели? Поскольку краткий период пребывания здесь, на Земле, может оказаться единственным для нас существованием, особое значение приобретает способность успеть найти за свою жизнь ответ на этот вопрос.

Независимо от существования Бога наша конечная цель остается одной и той же

В поисках всеобщего ключа к счастью я вновь обратился к одному из великих древних мыслителей. Сколько бы ни спорили между собой выдающиеся философы, практически все они сходились во мнении, что ключ к счастью — это приобретение познаний (ведь и само слово «философия» дословно означает «любовь к мудрости»). И как уже было сказано, величайшая из многообразных форм знания — знание о самом себе. Сократ говорил, что прежде всего следует «гноти сэ аутон» — «познать самого себя».

Только по той причине, что наш вид обладает уникальной когнитивной способностью к самосознанию, люди могут стремиться приобретать знания о себе, то есть все глубже познавать себя. Ни один другой вид не обладает такой способностью. Следовательно, ни одно существо не в состоянии выявить собственные изъяны. Так как мы в состоянии распознать свои недостатки, то можем и меняться, превращая слабые стороны в сильные. К примеру, если мы считаем свою неспособность летать недостатком, то можем сконструировать себе крылья. Если нам кажется, что мы передвигаемся недостаточно быстро, мы можем изобрести колесо и двигатель, позволяющие нам передвигаться быстрее любого другого существа на Земле. Благодаря этой способности люди лучше приспосабливаются к окружению, а чем лучше мы приспособлены к нему, тем больше у нас шансов на выживание. Чем больше шансов на выживание, тем увереннее мы чувствуем себя в этом мире. Чем крепче наша уверенность, тем меньше тревожность. Чем меньше тревожность, тем мы счастливее. Таким образом, человек наделен уникальной способностью изменять себя так, чтобы становиться более счастливым.

Еще один пример физических изменений, доступных нам, уже упоминался ранее: если наступит новый ледниковый период, вместо того, чтобы ждать, когда в процессе естественного отбора у нас появится густой волосяной покров, мы сможем за считаные часы сшить себе меховую одежду. На более индивидуальном уровне человек может признать, что физически он слабее сверстников. И чтобы компенсировать этот физический недостаток, может предпринять различные действия — от занятий на тренажерах, чтобы стать сильнее, до развития какой-нибудь другой способности, например, интеллекта, чтобы эффективнее конкурировать со сверстниками. Чем эффективнее человек соперничает со сверстниками, тем увереннее чувствует себя, а чем увереннее человек, тем он счастливее.

В качестве примера способов, которыми мы можем изменить себя не физически, а поведенчески, рассмотрим человека, обнаружившего, что он одинок в мире, и потому несчастного. Обдумав свою ситуацию, этот человек понимает, что в значительной мере его одиночество объясняется его же эгоизмом, свойством, которое отталкивает от него большинство родных и друзей. Осознав, что главная причина его одиночества, а следовательно, и отчаяния, — собственный эгоизм, этот человек может воспользоваться результатами познания самого себя, чтобы изменить ситуацию, в которой оказался. К примеру, он может благодаря новообретенному осознанию вести себя более альтруистично. В итоге у него появится больше друзей, а вместе с ними прибавится и счастья. Еще раз повторю, что только люди наделены этой способностью к самоизменению. В сущности, она представляет собой одно из важнейших преимуществ самосознания.

Мы можем преображаться не только по отдельности, но и как вид в целом. Всего одной идеей, одной концепцией, одной технологией любой человек за свою жизнь может изменить ход развития целого вида. Можно ли представить себе еще более универсальное и разностороннее существо? Повторюсь: знание — сила, а самопознание — самое эффективное из всех знаний, или, как красноречиво высказался древнекитайский философ Лао-цзы, «знания о других — ум, знания о себе — мудрость. Повелевать другими — сила, повелевать собой — могущество».

Признав справедливость объединенных наставлений Аристотеля и Сократа, мы согласимся с тем, что всеобщее средство достижения максимального счастья и сведения страданий к минимуму кроется в росте нашего самопознания, то есть в том, чтобы узнать лично о себе и о виде в целом как можно больше. Более того, если в значительной степени наше поведение определяется генетически унаследованными стремлениями, тогда для максимального развития нашей способности к самопознанию, и, следовательно, к достижению счастья, мы должны прежде всего стремиться как можно лучше понять эти унаследованные стремления, которые во многом определяют наши мысли и поступки. Так как некоторые биологические импульсы, особенно в их крайних проявлениях, могут привести нас к потенциально деструктивному поведению, то мы, научившись понимать эти импульсы, сумеем успешнее сдерживать их и препятствовать им. Да, никакой биологический импульс невозможно искоренить полностью. Однако, зная глубинную природу своих биологических импульсов, мы можем попробовать направить часть потенциально опасной энергии в более продуктивное русло. Специалист по генетике и поведению Ричард Докинз выразил подобную мысль в книге «Эгоистичный ген», утверждая: человек должен знать, что если он

…стремится к созданию общества, члены которого великодушно и самоотверженно сотрудничают во имя общего блага, ему нечего рассчитывать на помощь со стороны биологической природы человека. Давайте попробуем учить щедрости и альтруизму, ибо мы рождаемся эгоистами. Осознаем, к чему стремятся наши собственные эгоистичные гены, и тогда у нас по крайней мере будет шанс нарушить их намерения — то, на что никогда не мог бы посягнуть ни один другой вид живых существ{121}.

А если выяснится, что духовность и религиозность человека — не что иное, как следствие унаследованного биологического импульса? И если это правда, разве не следует нам хотя бы поинтересоваться основополагающей природой столь важного компонента нас самих?

Как уже было сказано, совершенных характеристик не существует. Несмотря на то, что каждая физическая характеристика, которой мы обладаем, приносит нам некую пользу при адаптации, у каждой есть свои недостатки. Следовательно, если духовность и религиозность представляют собой внутренне присущие нашему виду физические характеристики, каковы их недостатки? Какое негативное воздействие духовная или религиозная функция оказывает на человека как вид? Лишь когда мы выясним это, мы сумеем довести до максимума позитивные аспекты данного импульса и свести негативные к минимуму. Только когда мы начнем воспринимать духовное и религиозное сознание как эволюционные адаптации, мы сумеем дать объективное определение отрицательному воздействию, которое они оказывают на нас, а значит, приступить к преобразованию в наши сильные стороны.

В общем случае духовные склонности человека довольно безобидны — это всего лишь средство, позволяющее на время сбросить психоэмоциональное напряжение, неизменно присущее нам. Проблемы возникают, только когда наша духовная восприимчивость связана некой стесняющей и догматичной религиозной верой. Поэтому моя критика будет направлена на потенциальные недостатки религиозного импульса.

При всех преимуществах обладания религиозным инстинктом, при всей социальной сплоченности, которую он дает, и чувстве общности, которое он стимулирует, а также при всем смысле и целях, которыми он нас обеспечивает, религия уже неоднократно доказывала свою потенциальную опасность для нас. Как высказался философ Альфред Норт Уайтхэд,

…история вплоть до сегодняшнего дня — мрачный отчет об ужасах, которым может сопутствовать религия: принесение в жертву людей и в особенности детей, каннибализм, плотские оргии, дремучие суеверия, расовую ненависть, насаждение отживших обычаев, истерию, ханжество и фанатизм — все перечисленное можно записать на ее счет. Религия — последнее прибежище человеческой дикости{122}.

Да, ни одна из основных мировых религий в настоящее время не практикует принесение в жертву детей или каннибализм. Но несмотря на запрет этих варварских обычаев религия продолжает выступать в роли разобщающей силы, способствует дискриминации и нетерпимости, разжигает вражду, агрессию и войны.

При всех преимуществах обладания религиозным инстинктом, при всей социальной сплоченности, которую он дает, и чувстве общности, которое он стимулирует, а также при всем смысле и целях, которыми он нас обеспечивает, религия уже неоднократно доказывала свою потенциальную опасность для нас

Но почему религии мира, основные учения которых опираются на принципы любви и справедливости, так часто вступают в ожесточенные конфликты друг с другом, вызывают столько враждебности, агрессии, а в худшем проявлении — даже случаев геноцида? Несмотря на то, что представителям всех культур присущи одни и те же унаследованные религиозные импульсы, они по-разному проявляются в каждой культуре, так как все они развивались в специфических исторических и внешних условиях. Именно по этой причине сложилось столько разных религий. И поскольку каждая религия подразумевает веру в то, что ее и только ее учение представляет собой «истину», в самих догмах и учениях каждой религии заложено ее противоречие всем прочим. К примеру, если истинным является мой Бог, как может быть истинным и ваш? А если законы и принципы, которым вы подчиняетесь, установлены Богом, откуда же тогда взялись мои? В результате этой злополучной психодинамики неотъемлемой частью каждой религии оказывается антагонизм всем прочим.

Более того, наши религиозные функции внушают нам внутреннюю веру в то, что мы бессмертны. Поскольку каждая религия по-своему интерпретирует бессмертие, она рассматривает любую другую интерпретацию как угрозу ее представлениям о бессмертной душе (то есть «если мои понятия о райских кущах истинны, как же могут быть истинными и твои?»). Как следствие каждая система убеждений воспринимает любую другую как угрозу для своего ощущения бессмертия, а для любого человека или общества угроза бессмертию души — это не шутки. В итоге наш вид склонен к поведению, которое следовало бы назвать религиозным трайбализмом, предрасположенным оправдывать территориальные завоевания именем бога — этой тенденцией отмечена наша кровопролитная, полная эпизодов насилия история.

Возможно, если бы мы научились рассматривать религиозность исключительно как генетически унаследованный импульс, мы сумели бы успешнее противостоять ее деструктивному влиянию. Если мы разберемся в основополагающей природе этого инстинкта, может, научимся сдерживать неизбежный антагонизм, который каждая религия неизбежно питает ко всем прочим. Если бы мы признали, что наши порожденные религией опасения и антипатии — просто эффекты унаследованного импульса, в противоположность явлениям, имеющим рациональную причину, мы научились бы контролировать тот самый импульс, который столько раз на протяжении истории ввергал наш вид в религиозные войны. Сколько еще мы будем оправдывать зверства, убийства и геноцид именем Бога и религией, прежде чем научимся подавлять в себе этот деструктивный импульс? Даже в наши дни достаточно обратить взгляд на Ближний Восток, Индию с Пакистаном, Северную Ирландию, Тимор, Сербию с Хорватией, — а если считать и 11 сентября, то и весь мир, — чтобы убедиться, что религиозный инстинкт держит человека как вид в своих деструктивных тисках.

Религиозный инстинкт держит человека как вид в своих деструктивных тисках

Только когда человек примет как данность то, что родился в ментальной матрице, нейрологической паутине обмана, у нас появится шанс компенсировать в себе потенциально деструктивный импульс. Знания — сила, научные обоснования духовности и религиозности давно пора сделать доступными всему миру, чтобы человек как вид осознал, что есть и другой путь. Пора принять учение о духовности и религиозности из рук философов, метафизиков и богословов, и рассмотреть его с точки зрения биологии.

Это не значит, что мы должны стремиться полностью искоренить религиозность: скорее, наша задача — применить к ней научный подход. В религиозном импульсе как таковом нет ничего плохого, ведь он объединяет нас в сообщества, благодаря вере помогает снизить уровень стресса и улучшить общее самочувствие. Наиболее серьезную угрозу представляет скорее избыток религиозного импульса. В сущности, избыточность почти любых стремлений — будь то к пище, любви, сексу или материальным благам, — может оказаться потенциально опасной, если не смертельной. В случае религиозного импульса его крайние проявления способствуют радикальным идеологиям, а те в свою очередь порождают дискриминацию, фанатизм и мученичество.

В период возникновения человека как вида, когда люди жили небольшими кочующими группами, обладать религиозным импульсом было, вероятно, необходимо. В то время религиозное сознание являлось для нас не просто способом справиться с тревожностью и смертью, но и средством установления порядка в обществе и социальной организации. Однако с тех пор многое изменилось. За время своего существования человечество успешно заселило планету и при этом эволюционировало, превратилось из маленьких, тесно сплоченных, изолированных кочевых сообществ в разнообразные крупные цивилизации.

За сравнительно короткий период люди преобразили свое окружение, кардинально изменив его по сравнению с тем, в котором они развивались изначально. В момент своего возникновения мы представляли собой «голых обезьян», по выражению Десмонда Морриса, — обезьянолюдей, которые жили в пещерах, умели разводить огонь и делать примитивные каменные орудия. Прошло всего сто тысяч лет (очень малый срок по эволюционным меркам), и вот мы уже живем в бетонных мегаполисах и пользуемся достижениями развитой энергетики, транспорта и коммуникации. По сути дела, физические условия, в которых происходил первоначально естественный отбор нашего вида, поменялись до неузнаваемости с тех пор, как появились первые люди. В итоге некоторые аспекты заложенной в нас «программы» уже не соответствуют новым условиям нашего существования, из-за них можно расценивать нас как вид, плохо приспособленный к окружению.

Вероятно, на заре истории человечества, когда люди едва успели расселиться по планете и все еще жили в изолированных сообществах, религиозный трайбализм не представлял такой угрозы, как сегодня, а скорее помогал сохранять идентичность группы и способствовал ее выживанию. Но время шло, численность нашего вида увеличивалась, представители различных культур со своими многочисленными религиями и идеологиями расселялись по своим и чужим территориям, в итоге религиозный трайбализм становился неуклонно растущей угрозой для самой структуры нашего нового общественного устройства. Писатель Герман Гессе жестче выразил ту же мысль: «Человеческая жизнь низводится до подлинного страдания, до адских мук, только при наложении двух эпох, двух культур и религий». Следовательно, когда мы живем в обществе, глобализация в котором неуклонно растет, стремление сохранять все разнообразие религиозных убеждений уже не является жизненно важной задачей для нашего вида. Вместо этого нам может понадобиться усвоить один общий набор религиозных и духовных принципов, направленных на достижение глобальной гармонии. Возможно, если мы усвоим единую для всех гуманистическую идеологию, опирающуюся на принципы равенства, толерантности, милосердия и умения прощать, мы сумеем оптимизировать свои шансы на счастье и снизить до минимума проявления боли и страданий во всем мире.

Люди обречены оставаться «религиозными и духовными животными». То, что именно так мы «запрограммированы», следует признать как факт

Люди обречены оставаться «религиозными и духовными животными». То, что именно так мы «запрограммированы», следует признать как факт. Значит, нам надо попытаться найти практические решения проблемы религиозного трайбализма. Предлагаю одно из возможных решений: лидеры религий мира должны организовать консорциум с целью разработки духовной конституции — свода общепринятых духовных принципов и указаний, которым согласятся следовать приверженцы всех религий. К примеру, если лидеры мировых религий договорятся принять «не убий» как базовый этический принцип, действующий в любых обстоятельствах, одного этого хватит, чтобы прогресс нашего вида резко ускорился. Если в дальнейшем кто-либо бросит вызов этой религиозной конституции, то будет единодушно признан террористом и, следовательно, лишится возможности строить свою извращенную логику на религиозном фундаменте. Есть Организация Объединенных Наций, участники которой стремятся к миру, сотрудничеству и стабильности во всем мире, и мировым религиям требуется подобное объединение. Не стоит недооценивать или принимать как должное стимулирующее воздействие религии на людей. Значит, надо сделать так, чтобы религиозные институты несли ответственность за соблюдение международных законов, как отвечают перед мировым сообществом отдельные государства.

Пока мы не перестанем учить свое потомство уважать только тех, с кем его объединяет религиозная идеология, мы поощряем укоренение всевозможных дискриминирующих ценностей и видов поведения, а это может привести к нашему всеобщему и окончательному уничтожению. Чего еще ждать, если одному поколению за другим промывают мозги, убеждая, что жизнь всех, кто существует за пределами одной конкретной религиозной ниши, менее священна? Уважение к окружающим не следует ограничивать узкими рамками одной религиозной парадигмы — оно должно распространяться на человечество в целом. Подобно тому, как европейцы отказались от национальных валют и заменили их едиными евро, я предлагаю заменить религиозные идеологии разных стран одной согласованной духовной парадигмой, единственной мировой религией, в основе которой лежит братство. Объединившись, человек как вид получит шанс выстоять; если мы будем разобщены, нас в конце концов ждет упадок. После окончания последней мировой войны Эйнштейн обратил к народам мира пламенные слова: «Всего несколько коротких лет осталось, чтобы найти духовную основу для мирового братства, или же цивилизация в том виде, в каком мы знаем ее сейчас, неизбежно уничтожит сама себя».

Идеи подавления наших саморазрушительных импульсов выглядят особенно уместными сегодня в мире, где оружие массового уничтожения становится все более доступным. Разве можем мы в такое потенциально опасное время довериться своим самым примитивным инстинктам? Если во всем, что касается прочих инстинктов, следует остерегаться крайностей, разве не означает это, что и к религиозным инстинктам мы должны относиться точно так же? Вместо того, чтобы просто искать новые способы избегать войн путем переговоров, не лучше ли будет постараться понять стремления, побуждающие нас вступать в войны, и в результате научиться сдерживать их? Времени на переговоры уже не осталось. В зале переговоров мы уже разыграли свою последнюю карту. Любая следующая мировая война окажется страшнее всех предыдущих и может ознаменовать конец жизни в том виде, в каком она нам известна. Еще раз приведем красноречивое высказывание Эйнштейна: «Не знаю, какое оружие будет применено в Третьей мировой войне, но в Четвертой наверняка придется сражаться палками и камнями».

Поскольку человек как вид уже некоторое время остается «царем горы», мы привыкли считать себя неуязвимыми. Мы словно возложили ничем не подкрепленное доверие на силы природы, оберегающие нас, как будто могущество, которым мы в настоящее время обладаем, — гарантия, что мы не вымрем. Вероятно, мы убеждены в этом, поскольку продолжаем верить в миф о своей «богоизбранности». Для того чтобы понять, насколько инфантильны подобные убеждения, достаточно взглянуть на три с половиной миллиарда лет истории жизни на суше и осознать, что она представляет собой не что иное, как хроники массового вымирания. В сущности, на каждый вид, существующий в настоящее время, приходится бесчисленное множество уже вымерших видов.

Если нам посчастливилось жить в относительно мирное и спокойное время (если наше время вообще можно считать мирным и спокойным), это еще не значит, что так будет всегда. История человечества — эпическое повествование о войнах, зачастую находящихся в прямой зависимости от экономического положения в мире, цикличного по натуре и представляющего собой чередование периодов роста и спада. В период роста мы успокаиваемся и расслабляемся. В период спада отправляемся воевать. Положите сто буханок хлеба перед сотней голодных людей, принадлежащих к двум разным религиям, и получите мир. Положите десять буханок хлеба перед сотней голодных людей, принадлежащих к двум разным религиям, и получите геноцид. И все наши достижения медицины, снижающие младенческую смертность и увеличивающие продолжительность жизни, в итоге способствующие росту численности населения, лишь усугубляют вероятность мирового экономического кризиса.

Для того чтобы понять, насколько инфантильны убеждения о «богоизбранности» того или иного народа, достаточно взглянуть на три с половиной миллиарда лет истории жизни на суше и осознать, что она представляет собой не что иное, как хроники массового вымирания

Вдобавок мы позволяем себе быть расточительными, так как наши религиозные функции побуждают нас верить в загробную жизнь. Так как мы внутренне воспринимаем себя бессмертными, то придаем меньше смысла и важности самосовершенствованию в жизни и сохранению условий нашего существования на Земле. В конце концов, зачем нам беспокоиться о Земле, если остаток вечности нам суждено провести в другом месте? Чем еще можно объяснить беспечность, с которой мы продолжаем эксплуатировать и уничтожать эту планету, словно мы последнее поколение, которое на ней живет?

Так почему бы нам не обратиться к той же методологии, к науке, которая помогла нам управлять своим окружением, чтобы с ее помощью управлять собой? Не пора ли направить упорство, с которым мы совершенствуем свои игрушки — космические корабли, компьютеры и автомобили, — на совершенствование самих себя? Сколько еще мы будем оставаться рабами своих деструктивных религиозных убеждений, прежде чем уверуем в естественные науки? К чему эта потребность цепляться за те же отжившие свое парадигмы, в духе которых нас растили? А если наши прапрапрадеды ошибались? А если те, кто считал дождь манной небесной, а молнии — гневом Божиим, понятия не имели, о чем говорят?

Так как же мы поступим? Примем ли основополагающие принципы научной методики, принципы разума, или упрямо будем держаться за устаревшую систему убеждений, — наследие нашего донаучного, невежественного прошлого? В давние времена считалось кощунством верить, что Земля вращается вокруг Солнца. С тех пор люди благодаря науке успели побывать на Луне и вернуться обратно. В прошлом считалось грехом проводить вскрытия трупов, изучать анатомию и физиологию человека. Теперь же, благодаря естественным наукам, у нас есть множество медицинских технологий, облегчающих наши страдания и продлевающих нам жизнь. Тем не менее в нашем современном обществе, в самой могущественной демократической стране мира нам по-прежнему приходится вести борьбу с гнетущими силами религиозного ультраконсерватизма и фундаментализма. В наш современный век мы по-прежнему живем в государстве, где за преподавание в учебных заведениях теории эволюции, благодаря которой наша жизнь так заметно изменилась к лучшему, приходится сражаться. И все почему? Потому что религиозные ценности, которые так часто стремятся препятствовать развитию науки и разума, продолжают играть значительную роль в человеческой природе, а значит, и в политике.

Мы рассчитываем, что религия объяснит нам, что приемлемо и неприемлемо, как мы должны или не должны поступать, что можно думать и говорить, а что нельзя. Религия действует как сдерживающая сила, постоянно пытающаяся встать на пути потока любой информации, которая воспринимается как угроза для устаревшей идеологии. Так религия ограничивает нас. Сужает наше поле зрения. Пытается поместить нас в замкнутое пространство и держать в нем. За попытки покинуть это замкнутое пространство или хотя бы просто посмотреть на мир за его пределами нас наказывают. Но если эта жизнь для нас последняя, с какой стати мы должны настолько жестко ограничивать себя?

Все это не значит, что человек вправе вести себя как заблагорассудится. Нет ничего плохого в нормальных, здоровых ограничениях, если их придерживается общественное животное, импульсы которого зачастую выходят из-под контроля. Я никоим образом не призываю отменить разом все кодексы поведения. Вот только обязательно ли нам нужны кодексы, основанные на древней мифологии? Благодаря вдумчивому применению научного метода мы знаем об истоках и особенностях человеческого поведения больше, чем когда-либо прежде. С какой стати нам допускать, чтобы системы, основа которых — прихоти человеческого воображения, непроверенные и ничем не подтвержденные предположения, определяли социальную доктрину? Если человек страдает психозом, к кому он должен обратиться за помощью — к квалифицированному психиатру или к экзорцисту? Разве не пора наконец избавиться от устаревших парадигм и заменить их методами, достоверность которых по крайней мере можно подтвердить? Сколько еще доказательств мы должны получить, прежде чем наконец примем на вооружение научный процесс? А когда примем, разве не означает это, что и свои социальные и этические дилеммы мы должны решать теми же средствами? Как сказал социолог Огюст Конт, «лишь мнение того, кто готов подчиняться жестким условиям научной методологии и канонам научных доказательств, должно считаться авторитетным в управлении делами человека. Свобода убеждений не имеет смысла в астрономии или физике и в равной мере она неуместна в общественных науках»{123}.

Допустим, что духовной реальности нет. Допустим, что мы — исключительно материальные существа, случайные комбинации молекул, и в нас нет никакой скрытой духовной составляющей. Да, энергия несотворима и неуничтожима. Да, та же энергия, из которой мы состоим сегодня, будет существовать в той или иной форме до конца времен. Тем не менее, как только наш мозг умирает, как только прекращаются когнитивные процессы, прекращается и наш осознанный опыт. Форма, в которой запасы энергии, прежде бывшие нашими, перераспределятся в обширной вселенной после нашей смерти, то, чем они станут, — почвой, газом, космической пылью, — не имеет никакого отношения к нам нынешним и нашему опыту. Больше никогда мы не будем существовать как точно такая же комбинация молекул. Следовательно, нам уже никогда не повторить тот же осознанный опыт. Как бы нам ни хотелось верить в то, что мы нечто большее, нежели сумма наших физических составляющих, скорее всего, это не так. Значит, вероятнее всего, целое прекратит функционировать сразу после того, как прекратят функционировать его части. Хотим мы верить в это или нет, смерть — вероятнее всего, окончательный и бесповоротный конец нашей личности. И поскольку наше нынешнее существование останется одним-единственным, разве не следует нам задуматься о расстановке приоритетов и сделать акцент на самореализацию здесь, на Земле, — вместо того чтобы возлагать все свои надежды на сомнительную перспективу жизни после смерти?

Предположим, что мы состоим из материи и больше не из чего. Если так, мы должны научиться относиться к себе, как к органическим машинам. Только тогда мы сумеем эффективно играть роль механиков для самих себя. Если у нас действительно есть религиозная функция, наделяющая наш вид импульсами, влекущими за собой акты агрессии, враждебности и войны, неужели нам не стоит стремиться контролировать ее? Если мы на самом деле биологические бомбы с часовым механизмом, разве мы не должны стремиться обезвредить самих себя?[37]

И кроме того, если никакой духовной реальности нет, только представьте себе, сколько времени и энергии мы тратим, практикуя свою иллюзорную веру. Задумайтесь обо всех бессмысленных ритуалах и церемониях, в которых мы участвуем, о жертвах, которые приносим, о кошельках, которые наполняем, о зданиях, которые возводим, о людях, которых мы угнетаем, подвергаем остракизму, бьем и убиваем, о плодах нашего воображения, которым мы поклоняемся и к которым обращаем мольбы, — и все это совершенно напрасно! Если духовной сферы действительно нет, тогда мы — «абсурдный вид», запрограммированный поклоняться пустому месту.

Представим себе, что за нашим поведением наблюдают представители внеземных цивилизаций, говоря: «Только посмотрите на этих болванов, которые приносят жертвы пустоте, убивают, вредят, воюют друг с другом в буквальном смысле слова попусту, бьют себя в грудь и воют, вторя ветру, в тщетной надежде, что некая воображаемая сущность спасет их от неминуемой участи».

Задумайтесь обо всех бессмысленных ритуалах и церемониях, в которых мы участвуем, о жертвах, которые приносим, о кошельках, которые наполняем, о зданиях, которые возводим, о людях, которых мы угнетаем, подвергаем остракизму, бьем и убиваем, о плодах нашего воображения, которым мы поклоняемся и к которым обращаем мольбы, — и все это совершенно напрасно! Если духовной сферы действительно нет, тогда мы — «абсурдный вид», запрограммированный поклоняться пустому месту

Впервые за всю историю нашего вида мы располагаем рациональным объяснением Бога. В первый раз мы можем с полным основанием отказаться от прежних религиозных и метафизических парадигм как иллюзий и препятствий на пути к прогрессу и процветанию. Ницше лишь предположил, что Бог мертв, а наука подтвердила это. Теперь, когда мы можем с уверенностью развеять давние мифы, давайте избавимся от примитивных идеологий, которые учат нас угнетать женщин, вольнодумцев и гомосексуалистов, побуждают нас к дискриминации тех, кого учили другим сказкам, не таким, как нас. Давайте без колебаний примем для себя гуманистическую философию, чтобы наконец добиться прогресса в нашей социальной эволюции.

Если действительно нет духовной реальности, нет Бога, души и загробной жизни, тогда давайте примем себя такими, какие мы есть сейчас, и постараемся извлечь из нынешнего положения всю пользу. Возможно, такие перемены в нашем самовосприятии помогут нам сместить приоритеты, ориентироваться не на будущее существование, а на жизнь здесь и сейчас, воздерживаться от нетерпимости, антипатий и войн, тем самым снижая до минимума страдания и повышая свои шансы на счастливую жизнь. Именно ее больше, чем что-либо еще, я надеюсь обрести с помощью научной интерпретации человеческой духовности и Бога.

Так пусть же начнется нерелигиозная революция…

Эпилог. Финал исканий

«Пусть мы не те богатыри, что встарь Притягивали землю к небесам, Мы — это мы; пусть время и судьба Нас подточили, но закал все тот же, И тот же в сердце мужественный пыл — Дерзать, искать, найти и не сдаваться!»[38]

Альфред Теннисон. Улисс

«Ключ к обретению бессмертия — прожитая жизнь, достойная воспоминаний».

Блаженный Августин

Это финал моих личных, продолжавшихся всю жизнь поисков знаний о Боге. Несмотря на то, что я не исключаю полностью возможности существования духовной/трансцендентальной сферы, до тех пор пока оно не будет доказано, я рассчитываю — иначе говоря, верую — в решение, которое нашел для себя сам.

Да, я предпочел бы, чтобы итогом моих исследований стало доказательство Бога, доказательство существования некой трансцендентальной сферы, в которой мое сознательное «я» обрело бы вечную жизнь. Разумеется, вечное существование я предпочел бы неизбежной смерти. Или нет? Только представьте себе последствия бессмертия, осознания, что ни покоя, ни отдыха от вечного существования не будет никогда!

И потом, какие цели или мотивации могут быть в вечности? Насколько они уместны? В конце концов часы, годы и эры сольются воедино, существование превратится в бесплодные усилия. Оно будет напоминать гонку без финиша, в которой нет ни победителей, ни проигравших — нет ничего… только существование ради существования. В таких обстоятельствах что может помешать утратить интерес, сбавить темп, уже не подхлестывать себя и ни к чему не стремиться? Что вообще значат достижения в таком свете? Возможно, уж лучше сгореть быстро и ярко, чем чадить всю вечность. Возможно, без смерти жизнь утратит присущую ей прелесть и смысл. Может, да, а может, и нет. И я просто пытаюсь дать рациональное объяснение подсознательной боязни, вызванной моей неизбежной участью.

Так что же дальше? Зная, что я обречен состариться, стать немощным и в итоге умереть, что я потеряю все, что имел и любил, в том числе самого себя, зачем мне, спрашивается, затруднять себя продолжением жизни? К чему лишний день втаскивать на гору сизифов камень посреди вселенной, в которой нет бога? Почему бы не покончить со всем сразу и не наложить на себя руки прямо здесь и сейчас? Хотя в самые трудные минуты жизни я позволяю себе подобные мысли, меня утешает осознание: если на самом деле нет духовной сферы, нет души и загробной жизни, тогда в моем распоряжении вся вечность, чтобы не существовать и не терпеть выходки капризной реальности. Но если так, почему бы не извлечь максимум пользы из мимолетного опыта, называемого жизнью, пока он все еще доступен мне? Даже если в дальнейшем мне суждено испытать всего один момент подлинного счастья, это лучше, чем ничего.

Возможно, одного факта наличия у нас способности к осознанию уже достаточно, чтобы радоваться жизни. Сколько еще форм материи способны на то же, что и мы? Сколько молекулярных сущностей умеют смеяться и любить, обдумывать свою жизнь, ценить музыку, живопись, литературу, дерзать, надеяться и мечтать? Даже если окажется, что мы всего лишь сочетания атомов, лишенные духовного компонента и резвящиеся в пустоте, мы тем не менее высшая форма материи, олицетворение ее сложности, лучшие из лучших, избранные макромолекулы природы.

И кроме того, даже если окажется, что наше так называемое счастье — не что иное, как проявление исключительно физиологических процессов, будем ли мы реже испытывать его? Смертный я или бессмертный, духовная сущность или бездуховная органическая машина — какая разница, разве мой опыт не принадлежит мне? Разве в каком-то из этих случаев я — в меньшей степени я? И еще: поскольку мне никогда не узнать заранее, что принесет следующий момент, моя жизнь, какой бы механической она ни была, остается для меня удивительной и прекрасной тайной.

Приложение. Эксперименты, которые могли бы помочь с доказательством существования духовной функции

«Современные научные методы достигли таких же успехов в понимании человеческого разума, как во времена Гальвани и Ампера — в понимании электричества. Фарадеям и максвеллам психологии еще только предстоит появиться; несомненно, понадобится создать новые инструменты для исследований, прежде чем мы сможем проникнуть глубже — точно так же, как изобретение телескопа и математического анализа стало необходимым предшественником великих обобщений Ньютона в механике».

Джулиан Хаксли

«Правда должна выйти на свет!»

Уильям Шекспир

1) Соберите десять высокодуховных и/или религиозных приверженцев десяти отдельных религиозных направлений (принадлежащих как к обособленным культурам, в которых бытует примитивный анимизм, так и к технически развитым культурам Запада с организованной религией и спиритуализмом нью-эйдж), и проведите для них функциональную МРТ во время молитвы или медитации. Посмотрите, оказывают ли последние сходное воздействие на нейронную активность каждого участника.

1а) Проведите тот же тест для тех же участников, но вместо функциональной МРТ возьмите у них пробы крови, чтобы проверить, оказывает ли религиозная/духовная деятельность какое-либо влияние на биохимический анализ крови.

1b) Проведите два описанных выше теста для группы нерелигиозных лиц или атеистов, представителей разных культур, и сравните результаты для этой и предыдущей группы.

2) Соберите группу годовалых детей. Проведите для них функциональную МРТ. Проводите подобные обследования раз в год до достижения участниками двадцати лет. Выявив участок мозга, связанный с духовной когнитивной деятельностью, наблюдайте за его изменениями при каждом последующем сканировании. Благодаря этому можно составить схему развития духовных и религиозных функций человеческого мозга.

2а) Изучая результаты функциональной МРТ, уделите особое внимание участникам эксперимента, обратившимся в веру. Сравнивайте результаты обратившихся в веру участников не только с результатами их прежних, проведенных до обращения сканирований, но и с результатами других участников, которые не обращались в веру.

3) Определив вместилище духовного и/или религиозного сознания, изучайте состояние тех, у кого этот участок мозга удален хирургическим путем, а также тех, у кого эта область повреждена (например, в результате инсульта или травмы головы). Выясните, влияет ли все это на духовное восприятие человека, на его религиозные взгляды и поведение, и если влияет, то как. Подобные тесты должны подтвердить или опровергнуть возможность возникновения у людей духовной или религиозной афазии.

Библиография

American Psychiatric Association. Diagnostic and Statistical Manual of Mental Disorders . (4th ed.) Washington, D. C.: American Psychiatric Association, 1994.

Armstrong Karen. A History of God: The 4,000 years quest of Judaism, Christianity and Islam . New York: Knopf, 1993.

Aurobindo S. The Future Evolution of Man . All India Press, 1963.

Barrett David, George Kurian and Todd Johnson in World Christian Encyclopedia (2001). Oxford University Press.

Bateson G. Mind and Nature . E. P. Dutton, 1979.

Batson C. D. and W. L. Ventis. The Religious Experience . Oxford University Press, 1982.

Becker E. Denial of Death . The Free Press, 1973.

Benedict R. Patterns of Culture . Houston Mifflin, 1989.

Benson H. The Relaxation Response . New York: Morrow, 1975.

Benson H. Timeless Healing . Scribner, 1996.

Blacking J. How Musical is Man? Faber&Faber, 1976.

Bootzin R., Acocella J. R. and Alloy L. B. Abnormal Psychology . McGraw-Hill, 1993.

Brooks J. S. and Scarano T. «Transcendental meditation in the treatment of post-Vietnam adjustment». Journal of Counseling and Development (1985): 65:212–215.

Brown N. O. Life Against Death . Vintage Books, 1959.

Bucke R. M. Cosmis Consciousness: A Study of the Evolution of the Human Mind . University Books, 1961.

Campbell J. Transformations of Myth Through Time . Harper and Row, 1990.

Cavendish R. Mythology . Rizzoli International Publications Inc., 1980.

Chance M. R. A. «Social Behavior and Primate Evolution». In M. F. Ashley Montagy, ed. Culture and the Evolution of Man . Oxford University Press, 1962.

Choron J. Death and Western Thought . Collier Books, 1963.

Clark W. H. Chemical Ecstasy: Psychedelic Drugs and Religion . Sheed and Ward. 1969.

Coren S., Porac C. and Ward L. Sensation and Perception . New York: Academic Press, 1978.

Cohen D. The Circle of Life: Rituals From the Human Family Album . Harper San Francisco, 1991.

Cooper M. and Aygen M. «Effect of meditation on blood cholesterol and blood pressure». Journal of the Israel Medical Association (1978):95:1–2.

Coser A. L. Masters of Sociological Thought: Ideas in Historical and Social Context . Harcourt Brace Jovanovich, 1997.

Davidson J. and Davidson R. The Psychology of Consciousness . Plenum, 1979.

Davie Grace. Religion in Modern Europe . Oxford University Press, 2000.

Dobzhansky T. «Anthropology and the Natural Sciences-the Problem of Human Evolution». Current Anthropology (1963):4:138, 146–148.

D’Onofrio B., Eaves L., Murrelle L., Maes H. and Spilka B. (67;6) Journal of Personality: Understanding Biological and Social Influences on Religious Affiliation, Attitudes and Behaviors: A Behavioral Genetic Perspective . Blackwell, 1999.

Durant W. The Story of Philosophy . Washington Square Press, 1961.

Eccles J. C. The Neurophysiological Basis of Mind . Clarendon Press, 1953.

Eck Diana. A New Religious America: How a «Christian Country» Has Become the World’s Most Religiously Diverse Nation . Harper San Francisco, 2001.

Eliade M. The Encyclopedia of Religion . MacMillan, 1987.

Eliade M. The Sacred and The Profane: The Nature of Religion . Harcourt Brace Jovanovich, 1959.

Einstein Albert. Ideas and Opinions . New York: Crown Publishers, 1954.

Etcoff Nancy. Survival of the Prettiest: The Science of Beauty . New York: Random House, 1999.

Fordham F. An Introduction to Jung’s Psychology . New York: Penguin Books, 1953.

Forman R. K. The Problem of Pure Consciousness . Oxford University Press, 1980.

Freud S. Civilization and Its Discontents . W. W. Norton and Co., Inc., 1962.

Freud S. The Future of an Illusion . J. Strachey, Trans. New York: Norton, 1927.

Freud S. Inhibitions, Symptoms and Anxiety . New York: Norton, 1926.

Froese Paul. «After Atheism: An Analysis of Religion Monopolies in the Post-Communist World». Sociology of Religion (2004):65:57–75.

Fromm E. The Sane Society . Fawcett Publications, 1955.

Foucalt M. Madness and Civilization . New York: Random House, 1965.

Fox Robin. The Cultural Animal . Smithsonian Institute Press, 1971.

Furst P. Flesh of the God: The Ritual Use of Hallucinogens . Praeger Publishers, 1972.

Gallup George and Michael Lindsay. Surveying the Religious Landscape . Harrisburg, PA: Morehouse Publishing, 1999.

Gallup G. G., Jr. Chimpanzees: Self-recognition. Science (1970): 167:86–87.

Gallup G. G., Jr. MIrror-image stimulation // Psychological Bulletin . (1972): 70:782–783.

Geschwind N. «Language and the brain». Scientific American (1972): 226:76–83.

Goleman D. The Varieties of the Meditative Experience ., New York: Irvington Publishers, 1977.

Goleman D. and Davison R. Consciousness: Brain, States of Awareness and Mysticism . Harper and Row, 1979.

Greeley Andrew. Religion in Europe at the End of the Second Millenium . New Brunswick, NJ: Transaction Publishers, 2003.

Greyson B. «The Psychodynamics of a Near-Death Experience» // Journal of Nervous and Mental Disease . (1983): 376–380.

Grof S. Realms of the Human Unconscious . The Viking Press, 1975.

Hamilton W. D. «The Genetical Theory of Social Behavior». I, II. Journal of Theoretical Biology (1964): 7:1–52.

Hamilton W. D. Selfish and Spiteful Behavior in an Evolutionary Model (1970) 228:1218–1220.

Heelas P. Social Anthropology and the Psychology of Religion . Elsmsford, NY: Pergamon Press, 1985.

Heobel E. and Frost E. Cultural and Social Anthropology . McGraw-Hill Book Company, 1976.

Hill P. C. Affective Theory and Religious Experience . Birmingham AL: Religious Education Press, 1995.

Hinde R. A. Animal Behavior . New York: McGraw-Hill Press, 1970.

Hinde R. A. Biological Bases of Human Social Behavior . New York: McGraw-Hill Press, 1974.

Hood R. W. Jr., Spilka B., Hunsberger B. and Gorsuch R. The Psychology of Religion . The Guilford Press, 1996.

Hutchinson R. William. Religious Pluralism in America: The Contentious History of a Founding Ideal . New Haven: Yale University Press, 2003.

Ingelhart Ronald, ed. Human Values and Social Change . Boston, MA: Brill, 2003.

Jansen K. L. R. Transcendental Explanations and the Near-Death Experience. Lancet. (1991): 337, 207–243.

Jansen K. L. R. Non-Medical use of Ketamine // British Medical Journal . (1993): 298, 4708–4709.

Jansen K. L. R. Neuroscience, Ketamine and the Near-Death Experience; The Role of Glutamate and the NMDA Receptor in the Near-Death Experience . New York: Routledge, 1995.

Jansen K. L. R. «The Ketamine Model of the Near-Death Experience: A Central Role for the NMDA Receptor». Journal of Near-Death Studies (1996) ed. B. Greyson.

Janssen J., de Hart J. and Gerhadts M. «Images of God in Adolescence // International Journal of the Psychology of Religion . (1994): 4, 105–121.

Johnstone Patrick. Operation World . Grand Rapids, MI: Zondervan Publishing House, 1993.

Jorde L. B., Watkins W. S., Kere J., Nyman D. and Eriksson A. W. Gene Mapping in Isolated Populations // Journal of Human Heredity (2000): 50:57–65.

Joselit Weismann, Jenna. Immigration and American Religion . Oxford University Press, 2001.

Jung C. G. The Undiscovered Self . Mentor, 1958.

Jung C. G., Man and His Symbols, Psychology of Religion, and Symbolic Life . Translated by R. F. C. Hull. Bollingen Series XX. Princeton Univ. Press, 1967–1978.

Jung C. G. The Portable Jung . Edited by Joseph Campbell. Translated by R. F. C. Hull. New York: Penguin Books, 1976.

James W. Varieties of the Religious Experience . Collier Books, 1902.

Jennings J. George. «An Ethnological Study of Glossolalia». Journal of the American Scientific Affiliation . (March 1968).

Jesses R. «Entheogens: A brief history of their Spiritual Use». Tricycle (1996): 6:1.

Jones W. L. A Psychological Study of Conversion . London: Epworth, 1937.

Kabat-Zinn J., Lipworth L. et al. Four-year follow-up of a meditation-based program for the self-regulation of chronic pain. Clin. J. Pain (1986): 2:150–173.

Katz S. T. Mysticism and Language . Oxford University Press, 1992.

Kedem Peri. Dimensions of Jewish Religiosity. Israeli Judaism, ed. Shlomo Deshen. Charles Leibman and Mishe Shokeid. London: Transaction Publishers, 1995.

Koenig H. G. Aging and God: Spiritual Pathways to Mental Health in Midlife and Later Years . New York: Haworth Press, 1994.

Kierkegaard S. Sickness Unto Death . Princeton University Press, 1974.

Keeton William. Biological Science . W. W. Norton and Company, Inc., 1980.

Kohlberg L. Essays on Moral Development : Vol. 2 // The Psychology of Moral Development: The Nature and Validity of Moral Stages. San Francisco: Harper and Row, 1984.

Kolb B. and Whishaw L. Q. Fundamentals of Human Neuropsychology . (3rd ed.). New York: W. H. Freeman, 1990.

Lambert F. The Founding Fathers and the Place of Religion in America . Princeton University Press, 2003.

Leary T. F. Flashbacks, an Autobiography . J. P. Tarcher, L. A., 1983.

Lee Hotz Robert. Seeking the Biological Origins of Spirituality // Los Angeles Times (April 26, 1998).

Le Doux Joseph. Emotion, Memory and the Brain // Scientific American (1994): 270:32–39.

Le Doux Joseph. The Emotional Brain . New York: Simon&Schuster, 1996.

Leiman A., and Rosenzweig M. Physiological Psychology . D. C. Heath and Company, 1982.

MacKenzie N. Dreams and Dreaming . London: Aldus Books, 1965.

Mahesh Yogi M. Transcendental Meditation . New American Library. New York, 1963.

Malinowski B. The Group and the Individual in Functional Analysis // American Journal of Sociology (1939): 959,44.

Martin W. T. Religiosity and United States Suicide Rates, 1972–1978 // Journal of Clinical Psychology (1984): 40, 1166–1169.

May R. The Meaning of Anxiety // Ronald Press, 1950.

Mayr E. Animal Species and Evolution // Harvard University Press, 1963.

Melton J. G. Encyclopedia of American Religion . 6th ed. Dale Publishing, 1999.

Merkur Dan. Gnosis: An Esoteric Tradition of Mystical Visions and Unions . Albany, NY: State University of New York Press, 1993.

Morris D. The Naked Ape . Jonathan Cape, 1969.

Morris D. The Human Zoo . Jonathan Cape, 1970.

Noelle C. David. Searching for God in the Machine // Free Inquiry, Summer 1998.

Ostow M. and Scharfstein B. A. The Need to Believe // International University Press, 1953.

Noll Mark. Religion and American Politics: From the Colonial Period to the 1980s . Oxford University Press, 1989.

Parrinder G. World Religions: From Ancient History to the Present // Facts on File Publications, 1971.

Persaud Raj, God’s in your Cranial Lobes // Financial Times, May 8/May 9 1999.

Persinger Michael. Neuropsychological Bases of Belief . New York: Praeger, 1987.

Pfeiffer F. The Emergence of Man . McGraw-Hill, 1977.

Pratt J. B. The Religious Consciousness: A Psychological Study . New York: MacMillan, 1920.

Prince R. H. Religious Experience and Psychopathology . Oxford University Press, 1992.

Pruyser P. W. A Dynamic Psychology of Religion . New York: Harper, 1968.

Pugh G. The Biological Origin of Human Values . Basic Books, 1977.

Ramachandran V. S. Phantoms in the Brain: Probing the Mysteries of the Human Mind . New York: William Morrow&Co., Inc., 1998.

Rank O. Psychology and the Soul . Perpetua Books, 1961.

Regush Nicolas. The Breaking Point: understanding your potential for violence . Toronto, Canada. Key Porter Books Limited, 1997.

Reynolds F. E. and Waugh E. H. Religious Encounters with Death: Insights from the History and Anthropology of Religion . Pennsylvania State University Press, 1977.

Richmond P. G. An Introduction to Piaget . Routledge and Kegan Paul, 1970.

Rose Steven. The Conscious Brain . Vintage Books, 1976.

Rosenbleuth A. Mind and Brain . The M. I. T. Press, 1970.

Sacks O. Awakening . Duckworth, 1973.

Sadock Benjamin, and Virginia Sadock. The Comprehensive Textbook of Psychiatry, 7th ed. Lippincott, Williams and Wilkins, 2000.

Shand Jack. The Decline of Traditional Christian Beliefs in Germany // Sociology of Religion (1998): 59 (2):179–184.

Sputz R. I Never Met a Reality I Didn’t Like: A Report on «Vitamin K» // High Times (October 1989): 64–82.

Stack S. and Wasserman I. The Effect of Religion on Suicide // Journal for the Scientific Study of Religions (1992): 31, 457–466.

Stark R. A Taxonomy of Religious Experience // Journal for the Scientific Study of Religion (1965):5.

Anthony S . On Jung . Routledge, 1990.

Storr A. Music and the Mind . Ballantine, 1992.

Suzuki D. T., Griffiths A. J. F., Miller J. H. and Lewontin R. C. in An Introduction to Genetic Analysis . 4th ed. W. H. Freeman, 1989.

Tillich Paul. The Courage to Be . Yale University Press, 1952.

Turnbull C. The Human Cycle . Simon and Schuster, 1983.

Turner V. The Ritual Process . Aldine Publishing Company, 1969.

Van Gennep A. The Rites of Passage . The University of Chicago Press, 1960.

Walsh R. and Vaughan F. Beyond Ego: Transpersonal Dimensions in Psychology . J. P. Tarcher, Inc., 1980.

Whitehead A. N. Religion in the Making . Macmillan, 1926.

Williams Peter. America’s Religions: From Their Origins to the Twenty-First Century . 2nd ed. University of Illinois Press, 2001.

Wilson E. O. On Human Nature . New York: Bantam Books, 1976.

Wilson E. O. Sociobiology . London: Belknap Press; Harvard University Press, 1980.

Young J. Z. A Model of the Brain . Clarendon Press, 1964.

Zilboorg G. «Fear of Death». Psychoanalytic Quarterly, (1943): 12:465–467.

Zuckerman Phil. «Atheism: Contemporary Rates and Patterns». Cambridge Companion to Atheism . Ed. Michael Martin. Cambridge University Press, 2005.

Об авторе

С раннего детства, с тех пор как он впервые осознал, что когда-нибудь умрет, Мэтью Альпер поставил перед собой цель выяснить, существует ли духовная реальность, а именно Бог. Что такое человек — смертное существо из плоти и костей или же нечто большее, способное превзойти ограничения бренной жизни, неизбежно заканчивающейся смертью? Получив диплом бакалавра философии, Мэтью продолжил свое необычное путешествие, работая повсюду, где только мог: ассистентом фотографа в Нью-Йорке, учителем истории для средних и старших классов в рамках бруклинских проектов, водителем контрабандистского грузовика в Центральной Африке, сценаристом в Германии, а затем вернулся в Нью-Йорк, где написал эту книгу, которую он считает делом всей своей жизни. С тех пор как она была впервые опубликована в 1996 г., Мэтью объездил с лекциями все США, появлялся на NBC, участвовал в бесчисленных радиопередачах, узнал, что его книгу используют в качестве учебного материала во многих колледжах, что ее хвалят лауреаты Пулитцеровской премии и видные ученые. Мэтью Альпер внес значительный вклад в антологию нейротеологии — зарождающейся науки, одним из основателей которой он считается. В настоящее время он живет в Парк-Слоуп, Бруклин, вместе с котом Сусио.

Комментарии

1

Не из стремления поддержать патерналистские взгляды, а скорее потому, что для большинства культур, а следовательно, и читателей, привычным является обращение к Богу в мужском роде, ради удобства я так и буду говорить о нем.

2

Пер. Н. Демуровой. — Прим. пер.

3

Пер. В. Малявина. — Прим. пер.

4

Мне бы хотелось пояснить: когда я говорю о «природе» как силе эволюционных изменений, то я не предполагаю наличия у нее сознания, воли, интеллекта, осознанности или намерения. В сущности, я просто пользуюсь этим словом как метафорой законов термодинамики — этих фундаментальных физических принципов, с которыми неизбежно связаны вся материя и энергия, следовательно, определяющих все, что обнаруживается в материальной вселенной с момента ее возникновения. Хотя сторонники разумного замысла убеждены, что расширяющаяся Вселенная просто чересчур сложна, чтобы возникнуть в результате простого ряда судьбоносных физических совпадений, значит, должна быть некая сущность, наделенная сознанием, ведущая наблюдение за всем, что происходит, и вмешивающаяся по мере необходимости, я не разделяю их точки зрения, так как она опирается исключительно на веру и не имеет под собой научного основания.

5

Исключения из этого правила — люди, родившиеся с поврежденной или не функционирующей веретенообразной извилиной (частью мозга, благодаря которой мы обладаем способностью различать некоторые гримасы), поэтому не имеющие возможности выражать эмоции.

6

Мне хотелось бы сделать оговорку насчет слова «каждый», которым я пользуюсь, делая огульные заявления, к примеру, о «каждой мировой культуре». Точнее, я имею в виду все мировые культуры, наблюдения за которыми вели, фиксируя результаты, самые видные культурные антропологи мира. Тем не менее необходимо указать, что существовали мириады ныне исчезнувших культур, которые так и остались неизвестными сторонним наблюдателям, а если за ними и наблюдали, то результаты этого процесса так и не были надлежащим образом задокументированы, следовательно, полагаться на них нельзя. Это не значит, что, несмотря на соответствие перечисленным допущениям подавляющего большинства человеческих сообществ, в нашей истории не могло быть культурных аномалий, противоречащих видимым правилам человеческой натуры.

7

Я бы хотел подчеркнуть важное различие между двумя обособленными побуждениями человека: одним — к религиозности, другим — к духовности. «Религиозный» импульс побуждает нас участвовать в разнообразном ритуальном поведении, таком, как посещение церкви и строгое соблюдение церковных кодексов и обычаев. Следовательно, этот импульс функционирует как способность к социальной адаптации, обеспечивающая нас общим набором моральных норм, убеждений, ценностей, мотиваций, таким образом подкрепляя динамику группы. Как социальному организму, нам необходимо придерживаться общей идеологии, поскольку она поддерживает силовую стратегию выживания в биофизике, где все решает численность. Более того, религиозный импульс не только благоприятствует групповой динамике, но и дает индивидууму необходимое ощущение смысла и общности.

Отличающийся от религиозного, духовный импульс порождает измененное состояние сознания (о нем мы поговорим в девятой главе), вызывающее ощущения благоговейного трепета, умиротворенности, экстаза. Поскольку мы «запрограммированы» приписывать духовный статус всему, в том числе и нашим впечатлениям, нам свойственно истолковывать эти измененные состояния как свидетельство некой божественной или трансцендентальной реальности. Так как определенные религиозные обычаи — например, созерцание, песнопения, молитвы, участие в церковных обрядах, — могут оставить «духовные» впечатления, религиозные и духовные импульсы зачастую действуют одновременно, подкрепляют нашу веру в Бога и церковь. Тем не менее, несмотря на тесную взаимосвязь этих двух импульсов, они остаются отличными друг от друга и не обязательно совпадают. Именно по этой причине человек может быть чрезвычайно религиозным (преданным церковным учениям и обрядам), но при этом совершенно лишенным духовности, не способным приобрести духовный опыт. И наоборот: тот, кто в высшей степени духовен, может и не быть религиозным.

8

Хотя никто так и не сумел доказать, что духовной реальности не существует, эта гипотеза определенно подкрепляет возможность ее «несуществования». По сути дела, невозможно доказать несуществование какой-либо воображаемой силы или сущности. Как можно, к примеру, доказать, что невидимых розовых слонов не бывает? Если мы никогда не видим их, это еще не значит, что их нет вообще. Таким образом, любая попытка доказать ошибочность веры в фантастическую сущность на самом деле тщетна. Нам придется принять как принцип, что мы обязаны доказывать существование чего-либо, а не его несуществование.

9

Одна из ключевых функций «религиозного» импульса — управление нашим стремлением участвовать в повторяющихся ритуальных действиях. Следовательно, вполне может оказаться, что обсессивно-компульсивные нарушения представляют собой дисфункцию именно этого импульса. В самой нормальной, с точки зрения здоровья, форме стремление участвовать в повторяющихся ритуальных действиях служит для того, чтобы подкреплять нашу систему духовных убеждений, способствовать сплоченности общества, придавать смысл и структуру нашей жизни. Но дисфункция принуждает нас к компульсивному участию в повторяющихся бессмысленных ритуальных действиях и совершению столь же бессмысленных жестов.

10

Если не считать примитивных костяных жертвенников и погребальных ритуалов неандертальцев, ни один вид, кроме нашего, пока не дал нам никаких оснований полагать, что он обладает духовным сознанием. Однако я сталкивался и с мнением, что подобные утверждения слишком самонадеянны, поскольку мы не можем знать наверняка, о чем думает другое животное. Откуда нам знать, что представители других видов не ощущают духовную реальность или не верят в какого-нибудь бога? Да, нам никогда не узнать мысли представителей других видов, но, если судить по их поведению, ни одно животное, кроме наших сородичей, не дает нам никаких причин считать, что оно обладает духовным сознанием. Разве собаки собираются вокруг воздвигнутого ими церемониального кургана, а затем склоняют головы жестом почтения или молитвы? Разве шимпанзе вырезают или рисуют символическое изображение некой воображаемой или «духовной» силы или сущности? Разве любое другое животное (за исключением вышеупомянутых неандертальцев, наших близких филогенетических родственников) хоронит своих близких, исполняя определенные ритуалы, свидетельствующие о тех или иных представлениях о загробной жизни? Именно поведение животных дает нам представление о внутренней работе их сознания, и до сих пор еще ни одно животное, кроме нас самих, ничем не показало, что оно обладает каким-либо подобием духовного сознания.

11

Группа исследователей во главе с антропологом Хелен Фишер из университета Рутгерс занималась выявлением нейрохимических характеристик поведения, имеющего отношение к привязанности. Фишер утверждает, что узы между «влюбленными» образуются благодаря изменениям в мозге, в которых участвует группа нейротрансмиттеров моноаминов, в том числе допамина (дофамина), норэпинефрина и серотонина. Для изучения этих изменений Фишер проводила функциональную магнито-резонансную томографию для участников исследований, страдающих в разлуке с любимыми. В исследованиях применялась аппаратура, способная улавливать незначительные изменения притока крови в мозг, ассоциирующиеся с привязанностью и влюбленностью. Фишер обнаружила: если вожделение обусловлено тестостероном и эстрогеном, то привязанность — нейротрансмиттерами окситоцином и вазопрессином. По-видимому, даже романтическую любовь и привязанность можно свести к нейрохимическим процессам. Позднее эта гипотеза была подтверждена Андреасом Бартлезом из Университетского колледжа Лондона: когда во время функциональной МРТ студентам показывали фотографии любимых (наряду со снимками малозначимых людей, которые оказали гораздо меньшее воздействие), эта демонстрация вызывала резкую активизацию отдельных участков мозга. Изменения происходили в передней части поясной извилины коры головного мозга, в среднем островке, отдельных частях скорлупы и хвостатого ядра.

12

Особенно наглядно это продемонстрировала основополагающая работа Гарри Харлоу, который растил детенышей обезьян, обеспечивая им различную степень изоляции, и убеждался, что у обезьян, лишенных материнской любви, развивались всевозможные неврозы. В самом крайнем случае обезьяны, выросшие в полном одиночестве, вырастали совершенно дисфункциональными взрослыми, которые, компенсируя нехватку контактов, целыми днями сидели скорчившись в углу, тряслись от страха и грызли собственные конечности, чтобы хоть как-нибудь обеспечить себе необходимую чувственную стимуляцию.

13

Недавно было обнаружено, что макаки-резус наделены способностью последовательно перечислять предметы от одного до девяти. Вот пример того, что филогенетически близкий предок обладает зачатками преимущественно человеческих способностей.

14

Поскольку математическое сознание представляет собой кросскультурную характеристику нашего вида, оно должно являться генетически наследуемой чертой. Отсюда следует, что в мозге должна существовать и «математическая» область или области. К примеру, существование математических «ученых идиотов» (idiot savant), людей, умеющих производить вычисления в пределах миллиардов, но в остальном демонстрирующих нарушения когнитивной деятельности, по-видимому, свидетельствует о наличии такого нейрофизиологического механизма. Более того, поскольку в каждой культуре есть выраженное словами или символами понятие бесконечности, это подразумевает, что может существовать и особый компонент нашей математической функции, позволяющий нам представить себе эту конкретную абстракцию. Вдобавок, если такая нейрофизиологическая «область бесконечности» в нашем мозге на самом деле существует, отсюда следует, что мы должны обладать и так называемыми «генами бесконечности», отвечающими за возникновение соответствующих областей.

15

По-видимому, математическое или численное сознание тесно связано с нашим чувством духовного сознания. Об этой взаимосвязи свидетельствует тот факт, что каждая культура мира приписывала духовное значение числам и геометрическим фигурам. Еврейские каббалисты, греки-пифагорейцы, средневековые алхимики, Троица в христианстве, числа в мифологии ацтеков, упоминания чисел в книге «И-Цзин», а также общее применение чисел различными астрологическими и нумерологическими учениями, — все это указывает, что в каждой мировой культуре бытовало убеждение, согласно которому числа имеют сакральную силу и значение.

16

Здесь и далее цитаты из работы Фрейда «Недовольство культурой» даны в переводе А. Руткевич. — Прим. пер.

17

В 1997 г. японские ученые обнаружили, что повторяющиеся ритмы оказывают стимулирующее влияние на гипоталамус нашего мозга, вызывающий в нас ощущения либо умиротворенности, либо возбуждения. Эти результаты помогли объяснить, почему танцы или пение способствуют возникновению в нас таких «трансцендентальных» ощущений, демонстрируя связь между духовным и музыкальным сознанием.

18

Это цитата не из «Идиота», а из «Воспоминаний детства» Софьи Ковалевской. — Прим. пер.

19

По моему убеждению, уфология и вера в посещение Земли представителями внеземных цивилизаций представляют собой еще один пример тому, как наша духовная предрасположенность побуждает нас верить в некую форму «высшей» или иной силы, существующей во вселенной.

20

По-видимому, наши духовные центры взаимодействуют не только с математическим, лингвистическим, музыкальным и нравственным (глава 18), но и с сексуальным сознанием. В разных культурах половое сношение рассматривается как «сакральный» союз. Во многих примитивных культурах половой акт символически инсценируется во время обрядов плодородия, зачастую предназначенных для приведения участников в состояние сексуального и духовного экстаза. В нескольких восточных культурах «сакральная» тантрическая практика свидетельствует о явной связи между духовным и сексуальным сознанием.

21

Несмотря на то, что только люди обладают способностью к самосознанию, известно, что ограниченным самовосприятием наделены и шимпанзе. В одном эксперименте (Gallup, 1970 г.) шимпанзе помещали в отдельные клетки и ставили снаружи перед ними зеркало в полный рост. В первые несколько дней животные издавали крики при виде собственного отражения, делали угрожающие жесты, вели себя так, как обычно ведут шимпанзе при столкновении с другими представителями своего вида. Но через несколько дней поведение шимпанзе изменилось. Животные в клетках уже не проявляли агрессии и начинали воспринимать зеркало как средство, чтобы ухаживать за собой — почти так же, как делают люди, к примеру, когда причесываются. Было замечено, что некоторые шимпанзе смотрелись в зеркало, выковыривая остатки пищи из зубов. (С другой стороны, мартышки даже после сотен часов, проведенных в подобных условиях наедине с зеркалом, не выказывали никаких признаков узнавания самих себя.) Поскольку в эволюционном отношении шимпанзе близки к нам, неудивительно, что они демонстрируют зачаточные способности к самовосприятию.

22

Что касается этой склонности человека ощущать мнимые движения тела, замечено явное сходство между нейрофизиологическим синдромом подобного типа и отчетами о воспринимаемом в более духовном контексте внетелесном опыте, известном также как проекция сознания или астральная проекция. Внетелесный опыт или проекцию сознания чаще всего описывают как ощущение, будто бы эго или осознанное «я» покидает физическое тело, выплывает из него и оказывается в другом месте, или, чаще всего, — в другом мире. В свете недавних открытий можно приписать эти ощущения физической деятельности, происходящей в правой теменной доле; вполне возможно, что та же самая часть мозга — а не духа, — отвечает за ощущения, ошибочно принимаемые за проекцию сознания, астральную проекцию или внетелесный опыт.

23

Именно на дооперациональной стадии нашего когнитивного развития в нас впервые возникает духовное сознание (Elkind, 1961 г.; Decochny, 1965 г.; Long, Elkind, Spilka, 1967 г.). Мы рождаемся не только без лингвистического, нравственного или математического сознания, но и без каких-либо признаков духовного или религиозного сознания. Но на дооперациональной стадии люди приобретают первые представления о богах, духах, душах и загробной жизни. Кроме того, именно на этой стадии у нас развивается самосознание, а также осознание собственной смертности, что может сыграть немаловажную роль в появлении у нас духовного восприятия. Поддерживая это предположение, доктор К. Тамминен в книге «Религиозное развитие в детстве и юности» (K. Tamminen, Religious Development in Childhood and Youth) сообщал, что ощущение близости к Богу у детей в возрасте 7–11 лет обычно связано с «эпизодами одиночества, страха и экстренных ситуаций — например, бегства или других способов избежать опасности, или же с болезнью».

24

Что касается молекулярного строения многих энтеогенных веществ, отнюдь не совпадением является то, что во многих случаях они почти в точности идентичны по структуре определенным нейротрансмиттерам — тем самым веществам, которые играют ключевую роль в химической передаче импульсов между нейронами (нервными клетками). Так, если энтеоген мескалин почти идентичен по молекулярному строению нейротрансмиттеру норадреналину, то молекула псилоцибина, известного также под названием галлюциногенного гриба, почти идентична по строению молекуле нейротрансмиттера серотонина.

25

Последние оценки указывают, что геном человека состоит из гораздо меньшего количества генов, чем предполагалось ранее, — скорее из 34 тысяч, чем из 100 тысяч. Тем не менее мы можем по-прежнему предполагать, что по крайней мере половина наших генов участвует в создании нашего нейрофизиологического облика.

26

Поскольку ученые продолжают исследовать и расшифровывать содержание генома человека, возможно, когда-нибудь наступит время, когда мы точно будем знать, какой из генов отвечает за области мозга, порождающие религиозность и духовное сознание. Для того чтобы приспособиться к этой новой сфере, наука, вероятно, обратится за ответами к совершенно новой дисциплине — генной теологии.

27

Для того чтобы дать определение различию между духовностью и религиозностью, следует понять, что, несмотря на их совместное действие, человек может рождаться с любым сочетанием этих двух необычных побуждений. Например, можно родиться с недостаточно развитой религиозностью и при этом обладать чрезмерно развитой духовностью. Возможно, у такого человека никогда не возникнет желания посещать церковь или участвовать в религиозных обрядах, однако он может демонстрировать выраженную духовность и быть весьма подверженным «трансцендентальному» опыту. С другой стороны, существуют гиперрелигиозные люди, которым духовность совершенно чужда. Эти люди никогда не сталкиваются напрямую с духовным/мистическим опытом, не ощущают потребности размышлять о какой-либо высшей истине или реальности и при этом одержимы строгой приверженностью церковному учению, обычаям, кодексу. Именно такие люди наиболее подвержены опасным крайним проявлениям религиозного фанатизма.

28

Поскольку большинство атеистических идеологий основаны на простом отрицании существования Бога, мне хотелось бы подчеркнуть, что невозможно отстаивать правомерность философии, если она не обладает некой внутренней логикой, подкрепляющей ее основные принципы. В отсутствие такой логики то, что названо философией, в действительности не что иное, как очередная необоснованная система верований, опирающаяся скорее на эмоции, чем на умозаключения. Насколько я понимаю, в этом заключается основная проблема, с которой столкнулось современное атеистическое движение. Вместо того, чтобы пользоваться присущей ему мудростью, атеизм держится на логических просчетах религий, с которыми стремится соперничать. И хотя еще ни одной религии не удавалось защитить свои постулаты с помощью разума, ни одна философия не в состоянии продержаться на одних опровержениях. Противоречия одной системы верований еще не означают правильности догматов другой. К примеру, если установлено, что некий объект не белый, это еще не означает, что он черный. Аналогично обнаружение изъянов в аргументах всех мировых религий еще не доказывает, что Бога нет. Следовательно, если мы стремимся выдвинуть жизнеспособную философию атеизма, она должна обладать собственным обоснованием, своим логическим фундаментом, и я убежден, что его обеспечит новая наука биотеология.

29

В одной больнице с целью подтверждения случаев внетелесного опыта над кроватями пациентов поместили светодиодный экран, показывающий сообщение, которое можно прочитать, только если смотреть на него сверху. До сих пор никто из пациентов, утверждавших, что пережил ОСС или ВТО в этой больнице, не прочитал это сообщение.

30

В число стран, где проводился опрос и где всего 1–2 % населения назвали себя нерелигиозными или атеистами, входят Иордания, Египет, Сирия, Оман, Кувейт, Саудовская Аравия, Объединенные Арабские Эмираты, Ирак и Йемен (Inglehart et al, 2004 г.; Barret et al., 2001 г.), Индонезия, Бангладеш, Бруней, Таиланд, Шри-Ланка, Иран, Малайзия, Непал, Лаос, Афганистан, Пакистан, Филиппины (Gallip, 1999 г.; Johnstone, 2003 г.), Сальвадор, Гватемала, Боливия, Бразилия, Коста-Рика, Колумбия, Эквадор, Гондурас, Никарагуа, Панама, Перу, Парагвай и Венесуэла (Hiorth, 2003 г.; Barret et al., 2001 г.; Inglehart et al., 2004 г.), Алжир, Бенни, Ботсвана, Буркина-Фасо, Бурунди, Камерун, Чад, Кот-д'Ивуар, Эфиопия, Гамбия, Гана, Гвинея, Кения, Либерия, Ливия, Мадагаскар, Малави, Мали, Мавритания, Марокко, Нигер, Нигерия, Руанда, Сенегал, Сьерра-Леоне, Сомали, Судан, Танзания, Того, Тунис, Уганда, Зимбабве и Замбия (Hiorth, 2001 г.; Inglehart et al., 2004 г., 1998 г.; Barrett et al., 2001 г.; Johnstone, 1993 г.).

31

Уровень грамотности взрослого населения США — 97 %, и хотя этот процент довольно высок, он тем не менее ниже, чем почти во всех прочих развитых странах.

32

Если погрузиться в мутные воды популяционной генетики, выяснится, что понадобится учесть столько переменных, такое множество проявлений демографического взаимодействия и перемешивания генетического материала, что прийти к сколько-нибудь определенным выводам практически невозможно. Вдобавок наука о передаче специфических особенностей поведения между группами построена исключительно на гипотезах. Что бы мы ни обсуждали — к примеру, высокий от природы интеллект евреев или врожденные способности азиатов к математике или естественным наукам, — несмотря на соответствие культурным реалиям, все это лишь предположения, в некоторых случаях слишком опасные, чтобы строить на них генетические выводы. Но в то же время нам известно, что некоторые наклонности могут передаваться из поколения в поколение, поэтому следует понимать, что данный предмет заслуживает внимания.

33

Следует также принять во внимание, что статистические данные, которые обычно приводятся в подкрепление доводов об интеллекте евреев (к примеру, о непропорционально большой численности среди них лауреатов Нобелевской премии), относятся к светской части мирового еврейского сообщества, которое обычно менее изолировано, и значит, более открыто для межнациональных браков, чем его эндогамные ортодоксальные аналоги, которые действительно представляют собой более изолированный генофонд.

34

Идеальных характеристик не существует. Какой бы полезной ни была адаптация, в ней всегда найдется какой-нибудь изъян. Например, серповидные клетки прошли естественный отбор благодаря тому, что повышали сопротивляемость малярии, однако их возникновение таило в себе другую угрозу. Эволюция действует рискованным методом проб и ошибок. С каждым отдельным организмом появляются новые варианты изменений, из которых одни идут на пользу организму, другие во вред, и лишь некоторые обладают и тем, и другим свойством. В сущности, каждая черта, которой мы обладаем, имеет свои «за» и «против». В соответствии с основополагающими физическими законами природы (то есть законами термодинамики) можно утверждать, что любой конкретный вариант делает организм либо более, либо менее энергоэффективным. Более энергоэффективные варианты сохраняются с большей вероятностью, менее энергоэффективные скорее всего подвергнутся искоренению.

35

Есть предположение, что многие организмы распознают физически здоровых сородичей визуально, обращая внимание на физическую симметрию организма. Подразумевается, что физическая симметрия соотносится с приспособляемостью, следовательно, представляет собой механизм, с помощью которого многие животные отличают здоровые особи от больных и увечных. К примеру, горбатость и хромота нарушают симметрию и служат визуальными признаками генетического дефекта. Возможно, у человека как вида тот же механизм определяет наше эстетическое восприятие, благодаря которому мы называем одних людей красивыми, а других уродливыми. В подтверждение этой гипотезы Виктор Джонстон, психолог из Университета штата Нью-Мексико, провел исследование, в котором с помощью электродов изучал изменения электрофизиологии мозга людей, смотрящих на разные лица. Джонстон обнаружил, что когда люди смотрят на симметричное женское лицо (в отличие от менее симметричного), возбуждение мозга усиливается. По-видимому, визуальное выявление симметричности черт, иначе называемое красотой, имеет нейрофизиологические последствия. Значит, физическое влечение должно иметь нейрохимическую природу. Следовательно, можно сказать, что красота притягивает нас, как наркотик. Это помогает объяснить, к примеру, почему рекламные щиты, журналы, телевизионную рекламу почти в каждой культуре наводняют изображения красивых женщин, притягивающие нас и способствующие продажам рекламируемого продукта. По-видимому, как и в случае с любовью, нравственностью или Богом, красота тоже является относительным понятием, определяемым заложенной в нас «программой».

36

Здесь и далее цитаты из «Эгоистичного гена» Р. Докинза приведены в переводе Н. Фоминой. — Прим. пер.

37

Поскольку этот импульс носит потенциально опасный характер, напрашивается вопрос: стоит ли нам воспользоваться в будущем достижениями генетики, чтобы искоренить гены, отвечающие за подобное поведение, которое способствует расколу? Надо ли стремиться раз и навсегда устранить религиозность из сознания человека? Ввиду опасности генетического манипулирования я не одобряю столь радикальные меры. И в то же время я не раз слышал о возможности хирургического удаления «Божьей» части мозга как процедуре, причудливо названной «богоэктомией». В качестве еще одного решения когда-нибудь, вероятно, появятся таблетки, химическим образом подавляющие чрезмерные импульсы, а мы начнем воспринимать фанатизм как одну из разновидностей «религиозного заболевания», требующую медикаментозного лечения. Но как бы ни обстояло дело с этими и более инвазивными решениями, гораздо выше вероятность, что мы, если это еще не поздно, разрешим проблему религиозного трайбализма давними проверенными методами — логическими рассуждениями, доводами и дипломатией.

38

Пер. Г. Кружкова. — Прим. пер.

Примечания

1

William Keeton, Biological Science, (W. W. Norton and Company, Inc., 1980), 896.

2

Ibid, А8.

3

Ibid, 65.

4

Ibid, 491.

5

Ёсия Асано и др. Родопсиноподобные протеины в органах зрения и слуха планарии: выявление и функциональный анализ (Yoshiya Asano et al., Rhodopsin-like proteins in planatian eye and auricle: detection and functional analysis, Journal of Experimental Biology).

6

Хайнд Р. А. Биологические основы социального поведения человека (R. A. Hinde, Biological Bases of Human Social Behavior, New York: Mcgraw-Hill, 1974), 38.

7

Китон У. Биология как наука (William Keeton, Biological Science, W. W. Norton and Company, Inc., 1980), 492.

8

Линтон Р. Наука о человеке и мировой кризис (Ralph Linton, Science of Man in the World Crisis, New York: Octagon Books, 1978), 123.

9

Блэкинг Дж. Насколько музыкален человек? (John Blacking, How Musical is Man? Faber&Faber, 1976), 7.

10

Сторр Э. Музыка и разум (Anthony Storr, Music and the Mind, Ballantin, 1992), 1.

11

Ibid, 29.

12

Ibid, 35.

13

Лисснер И. Человек, Бог и магия (Ivar Lissner, Man, God and Magic, New York: Putnam, 1961), 12.

14

Уилсон Э. О. О человеческой натуре (E. O. Wilson, On Human Nature, New York: Bantam Books, 1976), 176.

15

Доктор Герберт Бенсон. Исцеление вне времени (Dr. Herbert Benson, Timeless Healing, Scribner, 1996), 198.

16

Юнг К. Собрание трудов (Carl Jung, Collected Works, vol. 9, Part 1, 4–5).

17

Фордхэм Ф. Введение в юнгианскую психологию (Frieda Fordham, An Introduction in Jung’s Psychology, New York: Penguin Books, 1953), 70.

18

Элиаде М. Священное и мирское (Mircea Eliade, The Sacred and the Profane, Harcourt Brace Jovanovich, 1959), 11.

19

Хёбель Э. и Фрост Э. Культурная и социальная антропология (E. Hoebel and E. Frost, Cultural and Social Anthropology ), 348.

20

Малиновски Б. Группа и индивидуум в функциональном анализе (Bronislaw Malinowski, The Group and the Individual in Functional Analysis, American Journal of Sociology 44, May 1939), 959.

21

Британская энциклопедия (Encyclopaedia Britannica, 15th ed.), 127.

22

Элиаде М. Священное и мирское (Mircea Eliade, The Sacred and the Profane, Harcourt Brace Jovanovich, 1959), 87.

23

Стивен Э. О Юнге (Anthony Steven, On Jung, Routledge, 1990), 143.

24

Уилсон Э. О. О человеческой натуре (E. O. Wilson, On Human Nature, New York: Bantam Books, 1976), 1.

25

Фокс Р. Культурное животное (Robin Fox, The Cultural Animal ), 273–296.

26

Персо Р. Бог в долях вашего мозга (Raj Persaud, God’s in Your Cranial Lobes, Financial Times, May 8–9, 1999).

27

Фрейд З. Недовольство культурой (Sigmund Freud, Civilization and Its Discontents, W. W. Norton and Co., Inc., 1962), 25.

28

Беккер Э. Отрицание смерти (Ernest Becker, Denial of Death, The Free Press, 1973), 17.

29

Ральф У. Худ-младший и др. Психология религии (Ralph W. Hood Jr. et al., The Psychology of Religion, The Guilford Press, 1996), 153.

30

Зилбург Дж. Страх смерти (G. Zilboorg, «Fear of Death», Psychoanalytic Quarterly, 1943): 12: 465–467.

31

Британская энциклопедия (Encyclopaedia Britannica, 15th ed., 201).

32

Доктор Герберт Бенсон. Исцеление вне времени (Dr. Herbert Benson, Timeless Healing, Scribner, 1996), 198.

33

Фрейд З. Будущее иллюзии (Sigmund Freud, The Future of an Illusion, New York: Norton, 1927), 22.

34

Фрейд З. Недовольство культурой (Sigmund Freud, Civilization and Its Discontents, W. W. Norton and Co., Inc., 1962), 20.

35

Ральф У. Худ-младший и др. Психология религии (Ralph W. Hood Jr. et al., The Psychology of Religion, The Guilford Press, 1996), 161.

36

Остов М. и Шарфштайн Б. А. Потребность верить (M. Ostow and B. A. Scharfstein, The Need to Believe, International University Press, 1953), 23.

37

Армстронг К. История Бога: 4000 лет исканий в иудаизме, христианстве и исламе (Karen Armstrong, A History of God: The 4000 Year Quest of Judaism, Christianity and Islam, New York: Knopf, 1993), 208.

38

Фрейд З. Недовольство культурой (Sigmund Freud, Civilization and Its Discontents, W. W. Norton and Co., Inc., 1962), 11.

39

Ibid, 21.

40

Меркер Д. Гнозис: эзотерическая традиция мистических видений (Dan Merkur, Gnosis: An Esoteric Tradition of Mystical Visions, Albany, NY: State University of New York Press, 1993), 8.

41

Ibid, 9.

42

Эйнштейн А. Мысли и мнения (Albert Einstein, Ideas and Opinions, New York: Crown Publishers, 1954), 64.

43

Фрейд З. Недовольство культурой (Sigmund Freud, Civilization and Its Discontents, W. W. Norton and Co., Inc., 1962), 12.

44

Ральф У. Худ-младший. Мистицизм, 285–297.

45

Форман Р. К. Проблема чистого сознания (R. K. Forman, The Problem of Pure Consciousness ), 8.

46

Бакк Р. М. Космическое сознание: исследование эволюции человеческого разума (R. M. Bucke, Cosmic Consciousness: A Study of the Evolution of the Human Mind, University Books, 1961), 67.

47

Полома М. М. и Пендлтон Б. Ф. Обзор религиозных исследований (M. M. Poloma and B. F. Pendleton, Review of Religious Research, 1989), 48.

48

Севидж, Хоффман, Фадимен и Севидж, 1971.

49

Джейнс Дж. Истоки сознания в сбое двухкамерного мозга (J. Jaynes, The Origin of Consciousness in the Breakdown of the Bicameral Mind ), 360.

50

Лэнг Р. Д. из «Экстатического опыта» Ральфа Метнера (Ralph Metner, The Ecstatic Experience ), 15.

51

Уилсон, Элджин, Воэн и Уилбер. Парадигмы в коллизии (Wilson, Elgin, Vaughan and Wilber, «Paradigms in Collision», from Beyond Ego: Transpersonal Dimensions in Psychology ), 47.

52

Ibid, 47.

53

Гоулмен Д. Карта внутреннего пространства (Daniel Goleman, «A Map for Inner Space», from Beyond Ego ), 147.

54

Бэтсон Ч. Д. и Вентис У. Л. Религиозный опыт (C. D. Batson and W. L. Ventis, The Religious Experience, Oxford University Press, 1982), 98.

55

Паффорд М. Безвестные вордсворты (M. Pafford, Inglorious Wordsworths ), 262.

56

Уилсон, Элджин, Воэн и Уилбер. Парадигмы в коллизии (Wilson, Elgin, Vaughan and Wilber, «Paradigms in Collision», from Beyond Ego: Transpersonal Dimensions in Psychology ), 41.

57

Старк Р. Таксономия религиозного опыта (R. Stark. «A Taxonomy of Religious Experience», Journal for the Scientific Study of Religion, 5, 1965), 165–176.

58

Джеймс У. Виды религиозного опыта (W. James, Varieties of the Religious Experience ), 315.

59

Вудрафф (1993). Отчет: электроэнцефалограмма пастора Линтона Пэка. Бертон Т. Верующие в то, что «будут брать змей (T. Burton, Serpent-Handling Believers ), 142–144.

60

Гроф С. Сфера подсознания человека (Stanislav Grof, Realms of the Human Unconscious, The Viking Press, 1975), 204.

61

Блофельд Й. Тантрический мистицизм Тибета (J. Blofeld, The Tantric Mysticism of Tibet ), 24.

62

Ральф У. Худ-младший и др. Психология религии (Ralph W. Hood Jr. et al., The Psychology of Religion, The Guilford Press, 1996), 229.

63

Каплан и Сэдок. Полный курс психиатрии (Kaplan and Sadock, The Comprehensive Textbook of Psychiatry, 7th. ed.), 445.

64

Кьеркегор С. Болезнь к смерти (Soren Kierkegaard, Sickness Unto Death ), 146.

65

Рамачандран В. С. Призраки в мозге (V. S. Ramachandran, Phantoms in the Brain, New York: William Morrow&Co., Inc., 1998), 250.

66

Ibid, 252.

67

Ibid, 225.

68

Фрейд З. Недовольство культурой (Sigmund Freud, Civilization and Its Discontents, W. W. Norton and Co., Inc., 1962), 14.

69

Норман О. Браун. Жизнь против смерти (Norman O. Brown, Life Against Death, Vintage Books, 1959), 159.

70

Фрейд З. Недовольство культурой (Sigmund Freud, Civilization and Its Discontents, W. W. Norton and Co., Inc., 1962), 16.

71

Ананд Б. К., Чхина Г. С. и Сингх Б. Электроэнцефалография и клиническая нейрофизиология (B. K. Anand, G. S. Chhina and B. Singh, Electroencephalography and Clinical Neurophysiology, 13, 1961), 452–456.

72

Роуз С. Сознающий мозг (Steven Rose, The Conscious Brain, Vintage Books, 1976), 335.

73

Бэтсон Ч. Д. и Вентис У. Л. Религиозный опыт (C. D. Batson and W. L. Ventis, The Religious Experience, Oxford University Press, 1982), 98.

74

Джессес Р. Энтеогены: краткая история их духовного применения (Robert Jesses, Entheogens: A brief history of their Spiritual Use, Tricycle Volume 6, Number One: Fall 1996), 60.

75

Там же, 62.

76

Фрейд З. Недовольство культурой (Sigmund Freud, Civilization and Its Discontents, W. W. Norton and Co., Inc., 1962), 13.

77

Пейзер М. и Андервуд Э. Робость, грусть, любопытство, радость. Природа или воспитание? (M. Peyser and A. Underwood, «Shyness, Sadness, Curiosity, Joy. Is it Nature or Nurture?» Newsweel, Special spring/summer edition, 1998), 62.

78

Нэш М. Плодовитый разум (M. Nash, «Fertile Minds», Time, Feb. 3, 1997), 50.

79

Бегли Ш. Как сформировать детский мозг (Sharon Begley, «How to Build a Baby’s Brain», Newsweek, Special spring/summer edition, 1998), 30.

80

Пейзер М. и Андервуд Э. Робость, грусть, любопытство, радость. Природа или воспитание? (M. Peyser and A. Underwood, «Shyness, Sadness, Curiosity, Joy. Is it Nature or Nurture?» Newsweel, Special spring/summer edition, 1998), 62.

81

Journal of Personality : 67:6, December. 1999, 957.

82

Ibid, 962.

83

Ibid, 952.

84

Ibid, 952.

85

Ibid, 964.

86

Доктор Радж Персо (Dr Raj Persaud, Financial Times, May 8/May 9, 1999, X Weekend FT).

87

Бенсон. Исцеление вне времени (Dr. Herbert Benson, Timeless Healing, Scribner, 1996), 157.

88

Ibid, 157.

89

Джеймс У. Виды религиозного опыта (W. James, Varieties of the Religious Experience ), 162.

90

Ральф У. Худ-младший и др. Психология религии (Ralph W. Hood Jr. et al., The Psychology of Religion, The Guilford Press, 1996), 279.

91

Ibid, 117.

92

Де Санктис С. Религиозное обращение: биопсихологическое исследование» (S. De Sanctis, Religious Conversion: A Bio-Psychological Study ), 67.

93

Ральф У. Худ-младший и др. Психология религии (Ralph W. Hood Jr. et al., The Psychology of Religion, The Guilford Press, 1996), 289.

94

Ibid, 280.

95

Пратт Дж. Б. Религиозное сознание: психологическое исследование (Pratt J. B., The Religious Consciousness: A Psychological Study, New York: MacMillan, 1920), 113.

96

Остов М. и Шарфштайн Б. А. Потребность верить (M. Ostow and B. A. Scharfstein, The Need to Believe, International University Press, 1953), 102.

97

Ральф У. Худ-младший и др. Психология религии (Ralph W. Hood Jr. et al., The Psychology of Religion, The Guilford Press, 1996), 279.

98

Ibid, 399.

99

International Journal for the Psychology of Religion : 2000, 10 (3), 185.

100

Journal of Neuropsychiatry: Clinical Neuroscience : 1997, Summer; 9 (3): 498.

101

Янсен К. Л. Р. Использование кетамина для стимуляции околосмертного опыта (K. L. R. Jansen, M. D., Using Ketamine to Induce the Near-Death Experience), 64.

102

Ibid, 73.

103

Экк Д. Новая религиозная Америка: как «христианская страна» стала самой религиозно-разнообразной страной мира (Diana Eck, A New Religious America: How a «Christian Country» Has Become the World’s Most Religiously Diverse Nation, Harper San Francisco, 2001).

104

Zorach v. Clauson, 343 U. S. 306, 313 1952.

105

Цукерман Ф. Атеизм: современные показатели и закономерности // Кембриджский справочник по атеизму (Cambridge Companion to Atheism, ed. // Michael Martin, Cambridge University Press, 2005).

106

Цукерман Ф. Атеизм: современные показатели и закономерности // Кембриджский справочник по атеизму (Cambridge Companion to Atheism, ed. // Michael Martin, Cambridge University Press, 2005).

107

Судзуки Д. Т., Гриффитс А. Дж. Ф., Миллер Дж. Г. и Левонтин Р. Ч. Введение в генетический анализ (D. T. Suzuki, A. J. F. Griffiths, J. H. Miller and R. C. Lewontin, An Introduction to Genetic Analysis 4th ed., W. H. Freeman, 1989).

108

Джорд Л. Б. и др. Генные карты в изолированных популяциях (L. B. Jorde et al., «Gene Mapping» in Isolated Populations, Journal of Human Heredity, 2000; 50:57–65).

109

Британская энциклопедия (Encyclopaedia Britannica, 15th ed.), 924.

110

Каррент Р. и др. Американская история (Richard Current et al., American History, 7th Edition, New York: Alfred A. Knopf, 1987), 224.

111

Британская энциклопедия (Encyclopaedia Britannica, 15th ed.), 928.

112

Уилсон Э. О. Социобиология (E. O. Wilson, Sociobiology, London: Belknap Press; Harvard University Press, 1980), 287.

113

Стейн Р. Социальность, нравственность и мозг (Rob Stein, Sociality, Morality and the Brain, Monday, October 25, 1999); A13.

114

Ibid.

115

Reuters Health. Исследователи обнаружили в мозге центр нравственности (Researchers Identify Brain’s Moral Center ), Wednesday (5/3/00).

116

Reuters Health. Исследователи обнаружили в мозге центр нравственности (Researchers Identify Brain’s Moral Center ), Wednesday (5/3/00).

117

Регуш Н. Точка перелома (Nicholas Regush, The Breaking Point, Toronto: Key Porter Books Limited, 1997), 101.

118

Ibid, 102.

119

Ральф У. Худ-младший и др. Психология религии (Ralph W. Hood Jr. et al., The Psychology of Religion, The Guilford Press, 1996), 19.

120

Ауробиндо Ш. Будущая эволюция человека (S. Aurobindo, The Future Evolution of Man, All India Press, 1963), 27.

121

Докинз Р. Эгоистичный ген (Richard Dawkins, The Selfish Gene ), 82.

122

Уайтхэд А. Н. Религия в процессе становления (A. N. Whitehead, Religion in the Making, Macmillan, 1926), 37.

123

Коузер Э. Л. Мастера социологической мысли (A. L. Coser, Masters of Sociological Thought, Harcourt Brace Jovanovich, 1997), 5.


Купить книгу "Бог и мозг: Научное объяснение Бога, религиозности и духовности" Альпер Мэтью

home | my bookshelf | | Бог и мозг: Научное объяснение Бога, религиозности и духовности |     цвет текста   цвет фона