Book: Семейная Хроника. Сокровенные истории дома Романовых



Семейная Хроника. Сокровенные истории дома Романовых

Семейная Хроника


Семейная Хроника. Сокровенные истории дома Романовых


Вольдемар Балязин

Сокровенные истории дома Романовых

Купить книгу "Семейная Хроника. Сокровенные истории дома Романовых" Балязин Вольдемар
Семейная Хроника. Сокровенные истории дома Романовых

Предисловие

В этой книге Вы прочтете о семье Романовых, правившей Россией три столетия — с 1613 по 1917 г. Семнадцать ее представителей последовательно друг за другом все это время занимали царский и императорский трон.

Семья Романовых стремилась к тому, чтобы ее подданные и весь мир прежде всего видели в ней «августейшую фамилию», «Российский императорский дом», «род помазанников Божьих», чьи человеческие слабости, а тем более интимная жизнь были величайшим секретом, возводившимся в ранг государственной тайны, и потому подобного рода сведения редко выходили за пределы семьи и становились достоянием посторонних. Но вместе с тем Дом Романовых был и обыкновенной большой семьей, члены которой были дедушками и бабушками, отцами и матерями, сыновьями и дочерьми, братьями и сестрами, племянниками и племянницами. Великое хитросплетение политики и родственных взаимоотношений безмерно осложняло жизнь семьи Романовых. Борение страстей то достигало шекспировских высот, то опускалось до мелких интриг и житейских пошлостей. И как и во всякой большой семье, просуществовавшей три века, ее жизнь была наполнена любовью и ненавистью, симпатиями и неприязнью, гениальностью и бездарностью, умом и глупостью, добротой и жестокостью, чистосердечием и коварством и всеми прочими качествами, присущими роду человеческому.

Для того, чтобы рассказать об этом подробно, потребовалось бы множество томов.

Эта книга посвящена главным образом раскрытию немалого числа интимных, сокровенных сюжетов, которые стоят на первом месте, но сопровождаются и дворцовыми заговорами, и тайнами рождений и смертей, и покушениями на царствующих особ, и многим-многим другим, что в совокупности можно определить как собрание сокровенных историй Дома Романовых за три минувших века.

Автор
Семейная Хроника. Сокровенные истории дома Романовых

Посвящаю моей маме —

Софье Михайловне Балязиной,

научившей меня любить жизнь

Автор

Сказания

о первых царях дома Романовых,

а также о многих персонах,

к ним приближенных

Династия Романовых стала царствующей после того, как Россия пережила страшную пору Смутного времени. Много книг было написано о Смуте, но, пожалуй, лучше всех сказал о ней ее современник дьяк Иван Тимофеев — историк-патриот, мыслитель и гражданин.

«За какие грехи наказана наша земля? — писал он. — Нет места, где бы горы и холмы не поливались христианскою кровью, и долины и леса наполнились ею, и вода, окрасившись кровью, сгустилась, и звери и птицы насытились человеческими телами».

«Почему произошло это? — задавал себе вопрос дьяк Иван и отвечал: — Наказаны мы за дерзость клятвопреступлений, за гордыню, за отказ от упорного труда, за любовь к наградам, за чрезмерное обжорство и пьянство, за злопамятство к близким своим. К этому присовокуплю ненасытную любовь к деньгам, хвастовство одеждою и приобретение множества ненужных вещей. И последнее, нестерпимое зло, навлекшее на Русь гнев Божий, — произношение матерных скверных слов, ибо ими мы оскверняем сами себя и матерей наших. И Матерь Божия, заступница наша, отвращает от нас лицо свое и пребывает к нашим молитвам глуха.

Сердце наше окаменело, и мы не ждем над собою суда. И родина наша — как вдова, сидящая при дороге и одетая в траурные одежды, и страдающая от многих, окруживших ее врагов».

Смутное время, наступившее после смерти сына Ивана Грозного Федора Ивановича, привело на трон его шурина боярина Бориса Федоровича Годунова, затем сына Годунова — Федора Борисовича и, наконец, Лжедмитрия I. После убийства самозванца восставшими москвичами царский скипетр оказался в руках боярина князя Василия Ивановича Шуйского, увезенного из Москвы поляками и умершего через два года в Польше.

Смутное время, обернувшееся для Романовых сначала чередой несчастий, в конце концов оказалось для их фамилии крайне удачным.

После смерти Федора Ивановича, как только возник вопрос о кандидатуре возможного претендента на трон, в противовес Борису Годунову назывался сын Никиты Романовича Романова — Федор Никитич. Анастасия, первая жена Ивана Грозного, и Никита были родные сестра и брат, и, таким образом, по матери он приходился умершему царю двоюродным братом, и его шансы стать царем были достаточно велики. К тому же Борис Годунов был женат на дочери кровавого опричника Малюты Скуратова и потому имел много противников. Однако Годунов добился победы на Земском соборе 1598 года и стал царем, после чего Романовы оказались в опале. Федора Никитича постригли в монахи, дав ему имя Филарет, и отправили в далекий северный Антониев-Сийский монастырь, а других Романовых сослали в самые гиблые и глухие медвежьи углы — в Яренск, Пелым и на Белое озеро.

Лжедмитрий I, выдававший себя за сына Ивана Грозного — Дмитрия, погибшего в Угличе в 1591 году, появился в России в 1604 году и сразу стал покровительствовать своим «родственникам» Романовым. В 1605 году, после того как самозванец занял Москву, Филарет вернулся из ссылки, получив затем митрополичью кафедру в Ростове Великом. Однако это не помешало Филарету в 1606 году активно выступить против Лжедмитрия I.

На сей раз во главе дворцового заговора встал боярин Василий Иванович Шуйский. 17 мая 1606 года Лжедмитрия убили, и на московском престоле оказался победитель — новый царь Василий IV Шуйский.

«Зависть к царствованию, — писал Иван Тимофеев, — возникла и у Шуйского, и, как стрелою подстреленный властолюбием, он неосмотрительно и спешно сел на престол. Он создал себе дом и не углубил в землю, но основал его на песке. Он поднялся внезапно, по собственному побуждению, и без согласия всей земли поставил себя царем, и этим он возбудил к себе ненависть всех городов своего государства. И началось по всей земле нашей непослушание, и самовластие рабов, и осада городов, и сам Василий со всем своим родом был в Москве бунташными холопами заперт и затворен, как птица в клетке.

Неожиданно пришли из своей земли под мать городов русских — Москву богопротивные люди, все латины (то есть католики. — В. Б.) и осадили ее, как некогда при Ное вода потопа внезапно пришла и затопила землю. По всем городам умножились злые начальники и самовластие, и среди людей пылал неукротимый пламень гнева.

И в конце Шуйские сами отломились от маслины и вскоре, по Писанию, «низложены были с престола», а царь Василий со всем родом своим во власянице и в худых рубищах был отправлен в страну чужеверных, в далекий плен и там сошел под землю, получив сноп жатвы своей, сноп зависти и других своих зол. И не осталось никого из рода его».

Поляки вывезли Василия Шуйского в Варшаву осенью 1610 года, а весной следующего года туда же был отвезен и митрополит Филарет. Но судьбе было угодно, чтобы Шуйский в неволе умер, а Романов выжил и возвратился в Россию.

В те годы, когда Филарет томился в польской неволе, в России произошли решительные перемены к лучшему: народное ополчение, созданное в Нижнем Новгороде в сентябре 1611 года выборным земским старостой Кузьмой Захарьевичем Мининым-Сухоруком и князем Дмитрием Михайловичем Пожарским, освободило Москву от поляков, а 21 февраля 1613 года на очередном Земском соборе по почину бояр русским царем был избран шестнадцатилетний сын Филарета — Михаил Романов.

Через шесть лет из польского полона вернулся Филарет и тотчас же был избран патриархом. Это сделало его не только духовным, но и светским владыкой России. При нем Михаил Романов был лишь номинальным царем. Только после кончины всемогущего патриарха в 1633 году Михаил стал полновластным, самодержавным государем.

Именно он, Михаил Федорович, и положил начало царской, а с 1721 года и императорской династии Романовых, занимавшей трон чуть более трехсот лет — до февраля 1917 года.

Новелла 1

Михаил Федорович

и три его избранницы

Брачные истории царствующего Дома начались для первого его героя, Михаила Федоровича, в 1616 году, когда жениху шел двадцатый год.

Михаил Федорович, по обычаю почти всех своих предшественников, предпочел выбрать жену из соотечественниц. Во все грады и веси России поехали бирючи скликать невест, а кроме того, воеводам и иным начальным людям были отписаны грамоты, в коих строго указывалось «слать в Москву девок пригожих, дородных и собою лепых».

На смотринах 1616 года победительницей оказалась Мария Ивановна Хлопова, девушка из не очень знатной и не очень состоятельной семьи.

Михаила обручили с его избранницей, но невеста вдруг заболела, и, чтобы не рисковать, дело до свадьбы не довели, а сослали Марию и нескольких ее родственников в Тобольск, по пословице: «С глаз долой — из сердца вон».

Михаил Федорович не решился затевать новые смотрины, пока в 1619 году не вернулся из Польши его отец Филарет.

Взяв бразды правления страной в свои руки, Филарет не оставил без внимания и историю с Хлоповой. Беспристрастное следствие показало, что царская невеста стала жертвой оговора двоюродного брата царя Михаила Михайловича Салтыкова, который из-за ссоры с близкими невесты и сплел всю эту интригу.

Филарет приказал вернуть Хлопову и ее безвинных родичей в Нижний Новгород, а Салтыкова сослать, отобрав имения.

Филарет попытался найти для своего уже более чем зрелого сына какую-нибудь иноземную принцессу, но эти попытки успехом не увенчались, и выбор пал на княжну Марию Владимировну Долгорукову, дочь князя и боярина Владимира Тимофеевича Долгорукова, чей род по знатности не уступал Романовым.

Свадьбу сыграли 19 сентября 1624 года, но, к несчастью, менее чем через четыре месяца Мария Владимировна умерла.

На следующий год Михаил Федорович женился на Евдокии Лукьяновне Стрешневой.

Этому предшествовали события трогательные и высокоромантические. Как и всегда, в Москву прибыли сотни красавиц. Самые лучшие из них поселились в кремлевских теремах, с нетерпением ожидая своей участи.

В это время Михаил Федорович никуда из Москвы не уезжал, ибо и он, крепкий тридцатилетний мужчина, не изведавший до конца прелестей любви и семейного счастья, тоже ждал свою суженую, ходившую по одному с ним кремлевскому двору, да пока еще неведомую ему. И вот однажды увидел царственный жених двух девушек, шедших по двору рядом.

Михаил был одет попросту, и можно было принять его за сына боярского или княжича средней руки, зашедшего на государев двор. Опасаясь спугнуть девушек, Михаил тихонько пошел сзади, чуть сбоку, изредка на них взглядывая, надвинув на брови шапку и опустив голову.

Одна из них — набеленная и насурьмленная сверх всякой меры — плыла лебедью, высоко подняв голову и заносчиво поглядывая вокруг. Другая, на чьем лице не было и следа румян и белил, шла чуть поотстав, потупив глаза, стараясь не отстать от своей спутницы. Михаилу бросилось в глаза и то, что первая была роскошно одета, как, впрочем, и почти все претендентки на его руку; вторая же была одета бедно, блекло и, по-видимому, к числу царских невест не относилась. Она походила на служанку, сопровождавшую свою госпожу на прогулке. Когда царь пригляделся к девушке, то увидел сказочной красоты лицо и глаза, которые были еще более прекрасны оттого, что прелести девушки не нужно было спорить с красотой ожерелий, монист, с блеском золота и переливами жемчуга — простая одежда еще сильнее оттеняла ее неземную красоту. Царь остановился, пораженный и очарованный. А потом, стараясь остаться незамеченным, пристроился за спиной у служанки и молил Бога, чтобы кто-нибудь не спугнул их, признав его.

Девушки вошли в церковь. Михаил, радуясь, что теперь-то они не потеряются, незаметно проскользнул следом и увидел одного из ближних своих слуг — кравчего Никиту Вельяминова. Царь попросил узнать, кто эти боярышни, особливо же выведать о той, что похуже одета, и сделать так, чтоб о том они остались безвестны. И с тем оставил и девиц и Никиту, войдя осторожно во двор.

Через час Никита доложил ему, что выведал все досконально, доконно, и верные люди сказали, что бедная красавица прозывается Евдокией Лукьяновной Стрешневой, служит при боярышне не то сенной девушкой, не то живет в доме у ее отца из милости. Боярышню привезли в Москву из Можайска по его, государеву, указу на смотрины, а Евдокию отправили с нею служанкой.

— А кто отец ее? — спросил Михаил, и расторопный, ловкий Никита, знавший, что царь обязательно спросит его о родителях невесты, был готов дать ответ и на этот вопрос.

— Можайский дворянин Стрешнев Лукьян Степанович, — выпалил Вельяминов и добавил: — Бают, государь, что ныне тот Стрешнев — однодворец.

Государь ответ вроде бы не расслышал, но на Никиту посмотрел ласково и, сняв с руки небольшой перстень, протянул кравчему. Вельяминов обомлел: награда была совсем уж несоответственна заслуге. Но перстень взял и, низко поклонившись, задом вышел из горницы.

* * *

Три дня и три ночи пребывал Михаил Федорович будто в бреду: не шла из очей его, и из сердца, и из самой души его прекрасная Евдокия. Тошно было ему глядеть на других красавиц, которые казались теперь щипаными павами либо раскрашенными живыми куклами.

За эти дни он сумел узнать, что Евдокия лишилась матери еще отроковицею и когда отец ее ушел на войну с поляками, то упросил дальних родственников взять девочку в дом свой на воспитание. Через несколько лет вернулся отец обратно и нашел свой дом опустевшим, раскраденным и разоренным, поля свои — заросшими бурьяном, а деревеньку — вконец обезлюдевшей. Сказалась Смута и на его вотчине. И остался в деревеньке всего один двор, и сидел на том дворе единственный его холоп — страдник-бобыль Каллистрат, у коего, как и у его барина, не было ни семьи, ни скарба, ни рухляди.

Вздохнул помещик Лукьян Степанович Стрешнев и поехал в Можайск поглядеть на свою дочь. А приехав, и возрадовался и опечалился. Возрадовался оттого, что увидел юную красавицу, а поговорив, узнал, что Евдокиюшка и грамотна, и умна, и сердцем добра. И тем более было ему досадно, что в доме том была она не то служанка, не то приживалка из милости, возле поварни. Еще более огорчился Лукьян тем, что троюродная сестра Евдокиюшки была сварлива, спесива и зла, и хотя собою отменно хороша, но только красота ее не грела и не радовала, ибо была холодна и не привлекала к себе, но — отвращала. И подумал было несчастный отец забрать дочь с собою, да тут же и передумал — куда брать-то: под дырявую соломенную крышу, под коей стол да лавка? Осталась Дусенька у богатых злыдней, чтобы слезами своими радовать вечно всем недовольную молодую боярышню.

Когда узнал Михаил про это, то решился на невиданное и дотоле неслыханное — попросил отца-патриарха и мать-царицу выслушать его по делу великому, о суженой его и судьбу их решить, как будет угодно им и Господу. Он знал, что разговор легким не будет, но поклялся и Богу, и самому себе, что от намерения своего не отступит и скорее примет схиму, чем откажется от бедной сироты.

***

Поближе к вечеру пришел он на половину патриарха Филарета Никитича, где была уже и матушка его — царица Ксения Ивановна. Только ближе к утру вышел он оттуда.

А в полдень отправился к Можайску царский поезд и везли в нем подарки будущему тестю — дворянину Лукьяну Степановичу Стрешневу.

Когда тяжелые царские рыдваны подкатили к одинокой покосившейся избе, кою после долгих расспросов с немалым трудом отыскали посланцы Михаила Федоровича, изба оказалась пустой. Походив вокруг, поозиравшись да покричав, хотели посланцы ехать к следующей такой же избенке, да вдруг оттуда вышел нечесаный мужичонка, босой, в посконине, и медленно побрел им навстречу. Мужичонка оказался тем самым Каллистратом — единственным крепостным помещика Стрешнева, что остался у него в услужении после минувшей Смуты. Он тачал гнилую сбрую для опять же единственной у него и у барина лошаденки, на которой ныне его помещик пахал землю, надев на одра не ременную, а веревочную упряжь. Плохо понимая, что это за люди и для чего им понадобился барин, Каллистрат повел их в недалекое от избы поле.

Бояре, окольничьи, стольники пошли пешком, оставив в каретах шубы и шапки, распарившись от долгой дороги и поисков. Не прошло и четверти часа, как увидели они лошадь, тащившую по пашне деревянную соху, а за сохою — пахаря. Тот шел босиком, в старой рваной рубахе и таких же портах. Заметив господ, пахарь остановил лошадь и пошел им навстречу.

И Каллистрат, и его барин несказанно удивились, когда все господа стали низко кланяться Лукьяну Степановичу и даже Каллистрату, ласково и дружелюбно улыбаться. Старший из них сказал, что отныне Лукьян Степанович — царский тесть, а патриарху сват. Стрешнев начал молить их Христом, чтоб перестали они шутить над ним, просил их поискать кого-нибудь другого, того самого, к кому они и ехали. Но господа стояли на своем… Взяв его под руки, повели к избе.



А там стояли всего две лавки. На одной барин спал, накрывшись зипуном, на другой — присаживался к столу. Было в избе и еще несколько вещей: старый ковер, висевший на стене рядом с косой и конским седлом, образок Богородицы, да лежала на столе книга — молитвенник в кожаном переплете.

Самые важные гости сели на лавки, остальные встали вдоль стен и на крыльце. Лишь когда слуги начали вносить подарки от государя, от царицы-матери, от патриарха Филарета, Стрешнев поверил в то великое чудо, о котором говорили ему московские гости.

* * *

А в эти часы Михаил Федорович готовился к встрече со своим тестем, известив о том и его дочь, а свою невесту — Евдокию Лукьяновну. Пока обставляли мебелью и завозили все необходимое царскому тестю в купленный в Китай-городе богатый дом, невесту готовили к встрече о отцом и матерью царя.

Зачем описывать ее волнение, то, что думала она, чего боялась? Это и так понятно каждому. Евдокия понравилась и патриарху, и царице, заставив тем самым Михаила Федоровича полюбить ее еще сильнее, и не просто полюбить, но еще и возгордиться, ибо она держалась так, будто родилась во дворце, но ни капли заносчивости при этом не было ни в ее речах, ни в ее взорах, ни в любом из жестов.

В скромности Евдокии жених убедился, когда пришла она прощаться с подругами, после того как официально и во всеуслышание была объявлена царской невестой. Одиннадцать девушек, живших вместе с нею и ее сестрой, стали поздравлять Евдокию и прощаться с нею. Последней подошла ее барыня и вдруг зарыдала. Она опустилась на колени и начала сбивчиво, захлебываясь и от слез, и от волнения, и от страха, — шутка ли, перед царицею стояла! — просить у Евдокии прощения за все те горечи, каким была виновницей, живя с нею в Можайске. А бывало всякое — и унижала сестра Евдокию, и бранила без причин, и сердце на ней, безответной, срывала, и издевалась над безропотной сиротой, выказывая дурной норов и прирожденную злобу, нередко и бивала в сердцах, тихонравную. Михаил Федорович был при том прощании, потому что, как познакомился с милой его сердцу Евдокиюшкой, то и часу без нее оставаться не мог, и в нарушение обычая ходил на ее половину и гулял с нею по дворцу, как заколдованный и будто опеленатый какими-то волшебными путами. И он увидел, как его завтрашняя жена подняла с колен свою злонравную родственницу, поцеловала ее, сказала ласково и тихо:

— И ты меня, сестра, прости, коли и я чем тебе досадила.

* * *

Когда вскоре же приехал новый царский тесть, то оказалась справедливой пословица, что яблоко недалеко от яблони падает.

При встрече с ранее неизвестными родственниками и он держался свободно и просто, не без волнения, конечно, но и подобострастия никто в нем не заметил, воин и пахарь и во дворце оставался самим собой.

А когда привели Стрешнева в новый дом, для него купленный и обставленный и полный серебряной посуды, и дорогого оружия, и одежды парчовой, и шуб и шапок горлатных, прошел он в спаленный покой и попросил оставить его одного.

Когда все ушли и остался он один, то позвал к себе Каллистрата, и они вынесли кровать, застеленную перинами, и поставили у стены широкую деревянную лавку, застелив ее старым ковром, доставшимся Лукьяну Степановичу в наследство. Потом повесили они на стене сермяжный кафтан, в каком пахал Стрешнев землю в своей вотчине, разместили рядом косу да цеп. Вслед за тем повесил он в углу образ Богородицы, также привезенный с собою, а под ним приколотил маленькую полочку, на которую ставили под образ свечи. И положил на ту полочку молитвенник, тоже доставшийся ему от родителей.

А вслед за тем вышел Стрешнев из спаленного покоя к слугам, спросил перо и чернил. С немалым смущением старый слуга ответил:

— Не гневись, боярин Лукьян Степанович, в избе твоей чернил нет.

— Что за беда, — ответил Стрешнев. — Изба — не приказ, чернил-перьев в ней может и не быть. А все ж раздобудь, принеси.

Слуга сбегал до ближайшего повытья, принес и чернил и перьев. Боярин от него все сие взял и сказал:

— А теперь ступай прочь, живи, где прежде жил, и другим слугам то же самое передай.

С тем и ушел в спаленную палату, оставив при себе одного Каллистрата.

Слуги в недоумении покинули дом, не без страха гадая: за что такая немилость? А немилости не было. Не нужны были челядинцы царскому тестю, он даже и не знал, что ему с ними делать.

Лукьян Степанович подошел к столу, раскрыл молитвенник и на обратной стороне обложки начертал: «Лукьян! Помни, кем ты был!»

* * *

Евдокия Лукьяновна и Михаил Федорович любили друг друга всю жизнь.

Они прожили вместе двадцать лет, имели десять детей — семь дочерей и трех сыновей. Из мальчиков дожил до совершеннолетия только один — Алексей — будущий русский царь, а из девочек — трое.

Михаил Федорович и Евдокия Лукьяновна умерли друг за другом — в июле и августе 1645 года. Жена пережила мужа всего на три недели и ушла в иной мир, так и не успев сыграть ни одной свадьбы детям.

Волею судьбы продолжателем рода Романовых стал их сын — Алексей Михайлович. Ко времени смерти родителей ему шел семнадцатый год.

Новелла 2

Алексей Михайлович,

Милославские и Нарышкины

Алексей был третьим ребенком в семье и первым из сыновей. Он родился 19 марта 1629 года и рос крепким, здоровым мальчиком. Научившись чтению, письму, счету, началам богословия и церковной истории, Алексей стал знакомиться с географией, историей России и своей династии, а также и с началами ратного строя.

К двенадцати годам у царевича уже была и маленькая библиотека.

С пяти лет его дядькой — воспитателем — стал ближний боярин Борис Иванович Морозов — сорокачетырехлетний царедворец, сосредоточивший в своих руках многие нити государственного управления. Морозов был просвещенным человеком, не чурался общения с европейцами и даже наряжал своего воспитанника в немецкое платье.

После того как умерли отец и мать Алексея, шестнадцатилетний царь доверился своему дядьке, который сразу же возглавил руководство четырьмя важнейшими приказами.

Через два года после восшествия на престол Алексей Михайлович решил жениться и, действуя, как и его отец, велел привезти в Москву самых красивых девушек. Их привезли более двухсот, и жених выбрал дочь знатного, но бедного дворянина Евфимию Всеволожскую. Как только имя невесты было оглашено, сильно переволновавшаяся девушка потеряла сознание и упала.

Ее родных тут же обвинили в том, что они скрыли болезнь Евфимии — падучую и сослали на Север вместе с больной невестой.

Наконец через год свадьба Алексея Михайловича все-таки состоялась. Его выбор пал на дочь мелкопоместного дворянина Ильи Даниловича Милославского — двадцатидвухлетнюю красавицу Марию. Отец невесты был настолько беден, что не мог содержать своих дочерей у себя дома, поэтому Мария жила в услужении у дьяка Посольского приказа Ивана Грамотина, а ее сестры зарабатывали на жизнь тем, что летом и осенью собирали в лесу грибы, и потом продавали их на базаре, покупая на вырученные деньги хлеб и квас.

Алексей Михайлович оказался в доме Грамотина благодаря стараниям Морозова. Мария Милославская попала царю на глаза тоже не случайно: Морозов решил сосватать за нее своего воспитанника, поскольку сам влюбился в сестру Марии — Анну.

Морозов был уверен, что Илья Милославский не откажет ему в браке с Анной, и тогда если Алексей Михайлович женится на Марии, то они породнятся, став свояками.

Расчет Морозова оправдался: царь женился на Марии, а через неделю сыграл свадьбу и Борис Иванович. Как только это произошло, стали говорить, что болезнь Евфимии Всеволожской — дело рук Морозова, уже тогда замышлявшего свою и царя женитьбу на сестрах Милославских.

Как бы то ни было, но Мария Ильинична стала царицей и за двадцать лет родила тринадцать детей — восемь девочек и пять мальчиков. Из них впоследствии только трое сыграют свою роль в истории — царевна Софья и царевичи Федор и Иван.

Все, кто знал Алексея Михайловича и писал о нем, единодушно утверждали, что был он красив, хотя и невысок, имел благородную осанку, обладал большой силой, а к концу жизни пополнел. Он отличался искренним благочестием и глубокой нравственностью.

Осталось множество свидетельств о любви царя к своей жене и детям. Уцелело письмо Алексея Михайловича к домочадцам, в котором он, находясь при войске, приглашал их приехать в Вязьму. В нем были такие строки: «Я радуюсь свиданию с вами, как слепой радуется увидеть свет».

Мягкий характером, редко вспыльчивый, любящий отец и муж — таков Алексей Михайлович в семейной жизни. Таков он — по крайней мере в начале царствования — и в отношениях со своими приближенными.

В те года в Москве появилось множество западных купцов, мастеров, инженеров, аптекарей, врачей, офицеров, обосновавшихся в разных московских слободах, а более всего в Немецкой слободе на берегу Яузы.

Иноземный быт с его опрятностью, комфортом, картинами и зеркалами, заморскими яствами, механическими музыкальными шкатулками и часами скоро переняли русские дьяки и купцы, имевшие дело с иноземцами в Москве либо бывавшие за границей. И они, первые среди соотечественников, стали вводить в домашний обиход наиболее привлекательные элементы западной жизни и культуры. Алексей Михайлович, любивший умную беседу за столом, пробовавший писать стихи, интересовавшийся архитектурой и живописью, быстро почувствовал вкус к иноземным новшествам.

И случилось так, что ближе прочих стал Алексею Михайловичу тихий скромник и неутомимый труженик Артамон Сергеевич Матвеев — глава Малороссийского приказа.

Он был женат на Евдокии Петровне Гамильтон, происходившей из знатного шотландского рода, переселившегося в Россию при Иване Грозном. (Впоследствии фамилия Гамильтон в России трансформировалась в Хомутовых.)

В какой-то мере благодаря жене, а скорее из-за личных пристрастий и европейской образованности Матвеева часто навещали иностранцы. Этому способствовала и его служба в Посольском приказе. Дом Матвеева казался залетевшим в Китай-город осколком Немецкой слободы: комнаты украшали венецианские зеркала и картины западных мастеров; оригинальности его часов, изысканности посуды и богатству библиотеки дивились даже избалованные диковинами иноземцы.

Алексей Михайлович стал чаще, чем прежде, навещать Матвеева, приводя тем в недоумение многих своих сородичей и заставляя их теряться в догадках о причинах столь малопонятной привязанности.

Эти визиты еще более участились после того, как 4 марта 1669 года Мария Ильинична скончалась. Алексей Михайлович тяжело переживал смерть любимой жены, с которой прожил двадцать лет. Несколько месяцев он постился, пребывая в глубоком трауре, подолгу молился за упокой души рабы Божией Марии.

Однажды, заехав к Матвееву, обратил он внимание на красивую молодую девушку, жившую на хлебах у своего богатого родственника. Ее звали Натальей Кирилловной, ей было двадцать лет. Так же, как и первый тесть царя — Илья Данилович Милославский, отец девушки, Кирилл Полиевктович Нарышкин, был бедным дворянином. Однако благодаря протекции Матвеева он стал полковником стрелецкого полка в бытность Артамона Сергеевича головой московских стрельцов.

Девушка была не только красива, но образованна и хорошо воспитана, а кроме того, умна, любознательна и добра. Все это сокрушило сердце сорокалетнего вдовца, и он вскоре решил на ней жениться.

Чтобы соблюсти приличия и обычаи старины, царь, объявив о своем намерении, имени невесты не назвал, а для пущего сокрытия тайны назначил сбор невест для смотрин. На сей раз они продолжались семь месяцев — с конца ноября 1669 по май 1670 года.

Пересмотрев сотни претенденток, царь остался верен своему первому выбору, и 22 января 1671 года состоялось венчание Алексея Михайловича и Натальи Кирилловны.

Новелла 3

Рождение и младенчество

Петра Великого

…Через семь месяцев после свадьбы, в ночь на 29 августа 1671 года, звездочет и астролог монах Симеон Полоцкий заметил недалеко от планеты Марс новую, не виданную им дотоле звезду. Симеон был первым в России придворным стихотворцем и главным воспитателем детей Алексея Михайловича. Кроме того, он считался авторитетнейшим богословом, чьи книги признавались иерархами Православной Церкви «жезлом из чистого серебра Божия слова».

Симеон имел свободный доступ к царю и на следующее утро явился к Алексею Михайловичу, чтобы сообщить ему о новой звезде.

Беря на себя изрядную смелость, звездочет объявил царю, что его молодая жена зачала в эту ночь сына и, стало быть, родит его 30 мая 1672 года. Симеон не ограничился этим, а высказал и некое пророчество о царевиче: «Он будет знаменит на весь мир и заслужит такую славу, какой не имел никто из русских царей. Он будет великим воином и победит многих врагов. Он будет встречать сопротивление своих подданных и в борьбе с ними укротит много беспорядков и смут. Искореняя злодеев, он будет поощрять и любить трудолюбивых, сохранит веру и совершит много других славных дел, о чем непреложно свидетельствуют и что совершенно точно предзнаменуют и предсказывают небесные светила. Все это я видел как в зеркале и представляю все сие письменно».

С этой минуты осторожный и подозрительный Алексей Михайлович приставил к дому ученого монаха караул и снял его только тогда, когда убедился, что его жена действительно забеременела.

28 мая у царицы начались предродовые схватки, и Алексей Михайлович призвал Симеона к себе. Роды были трудными. Однако Симеон уверил царя, что все окончится благополучно, а новорожденного следует наречь Петром. Все так и произошло.

Вот как об этом эпизоде писал историк М. П. Погодин: «При начале родильных скорбей Симеон Полоцкий пришел во дворец и сказал, что царица будет мучиться трое суток. Он остался в покоях с царем Алексеем Михайловичем. Они плакали вместе и молились. Царица изнемогала так, что на третий день сочли нужным приобщить ее Святых тайн; но Симеон Полоцкий ободрил всех, сказав, что она родит благополучно через пять часов. Когда наступил пятый час, он пал на колени и начал молиться о том, чтоб царица помучилась еще час. Царь с гневом рек: «Что вредно просишь?» — «Если царевич родится в первом получасе, — отвечал Симеон, — то веку его будет пятьдесят лет, а если во втором, то доживет до семидесяти».

И в эту минуту принесли царю известие, что царица разрешилась от бремени и Бог дал ему сына…»

Это случилось в Кремлевском дворце 30 мая 1672 года, в день преподобного Исаакия Далматского, в четверг, «в отдачу часов ночных», то есть перед рассветом.

Ребенок был длиной в одиннадцать, а шириной в три вершка, то есть длиной в пятьдесят, а шириной — в четырнадцать сантиметров. Младенца крестили в кремлевском Чудовом монастыре, в храме Чуда Михаила Архангела, где до него были крещены цари Алексей Михайлович и Федор Алексеевич Романовы, а в 1818 году здесь же крестили и царя-освободителя Александра II.

Мальчик рос и воспитывался так же, как в свое время его старшие братья (по их матери — Милославские).

До семи лет он находился под опекой мамок и нянек, а после этого перешел в мужские руки. Его первыми воспитателями стали боярин Родион Матвеевич Стрешнев и стольник Тимофей Борисович Юшков. Среди воспитателей Петра был и другой Стрешнев — Тихон Никитич, которого молва называла подлинным отцом царевича Петра. Этот слух распускала старшая сестра Петра — Софья Алексеевна, бывшая всего на шесть лет младше своей мачехи и не любившая ее.

Неожиданная смерть Алексея Михайловича, последовавшая 29 января 1676 года, повлекла за собой опалу Нарышкиных, так как на престоле оказался Федор Алексеевич, матерью которого была покойная Мария Ильинична Милославская.

Новелла 4

Царь Федор Алексеевич

В день смерти отца Федору было пятнадцать лет. Он выглядел не просто болезненным, но очень больным человеком: его водили под руки, он быстро уставал, плохо видел и слышал. Он был худым и высоким, с редкой бородкой в годы зрелости, что тогда считалось признаком недужности. Федор был воспитанником Симеона Полоцкого и потому образован в церковной истории, знал польский язык и латынь, а также постиг начала стихосложения. Когда учение завершилось, воспитателем и наставником Федора стал уже знакомый нам Артамон Сергеевич Матвеев. Стараниями Милославских и их сторонников у Матвеева отняли руководимые им приказы, а его самого сослали в Пустозерск.

В восемнадцать лет Федор женился, причем тоже довольно романтично. Однажды во время крестного хода он заметил девушку, которая ему очень понравилась. Он велел узнать, кто она, где живет. С того момента его внимание было приковано к ней — Агафье Семеновне Грушецкой, жившей в доме одного из думных дьяков.

Симпатия переросла в любовь, и в июле 1680 года Агафья Семеновна стала московской царицей. Однако замужество оказалось для нее недолгим: она умерла родами ровно через год после свадьбы, а рожденный ею мальчик прожил лишь полторы недели.



Через семь месяцев Федор женился вторично. На сей раз его избранницей стала Марфа Матвеевна Апраксина, но ее замужество было еще короче. 27 апреля 1682 года, на двадцать первом году жизни, умер царь Федор, и царица Марфа осталась вдовой. Но еще до этого, во время болезни Федора, резко обострилась борьба между Милославскими и Нарышкиными, так как в ближайшей перспективе должна была зайти речь об обладании престолом. Забегая чуть вперед, скажем, что трон остался за Милославскими — его заняла старшая сестра Федора, Софья, так как царевичи Иван и Петр были еще юны: Петру исполнилось десять лет, а Ивану хотя и шел шестнадцатый год, но по здоровью он недалеко ушел от покойного Федора, а по уму очень сильно ему уступал. И таким образом, нужно было остановить выбор на одной из дочерей Алексея Михайловича. Этой дочерью оказалась царевна Софья Алексеевна.

Внешне Софья была непривлекательна. А ведь известно, что люди склонны симпатизировать душевным добродетелям красивых людей, а к некрасивым относятся значительно прохладнее. По свидетельству французского эмиссара де ла Невиля, Софья была большеголовой, очень полной, абсолютно бесформенной, со следами волчанки (туберкулеза кожи) на лице. В ее двадцать шесть лет ей можно было дать сорок. Однако эти недостатки компенсировались необычайно живыми, умными глазами и быстрым, тонким умом. Софья любила беседовать с просвещенными людьми, а ими чаще всего были лица духовного звания. Она умела читать и писать и тем выгодно отличалась от большинства женщин ее времени. Болезнь Федора Алексеевича оказалась для Софьи прекрасным поводом, чтобы покинуть терем.

Возле постели больного она познакомилась с полководцем, боярином и князем, начальником Пушкарского и Владимирского судного приказов Василием Васильевичем Голицыным. Софья была молода, темпераментна и влюбилась в тридцативосьмилетнего Голицына.

В день похорон Федора все шесть его сестер, в нарушение вековых традиций царского дворцового ритуала, пошли за гробом рядом с братьями Иваном и Петром, оттеснив юную вдову Марфу Апраксину и вдовствующую царицу Наталью Кирилловну.

Новелла 5

Софья Алексеевна, князь Василий Голицын и Федор Шакловитый

Сразу же после похорон Федора на заседании духовных и светских сановников царем был провозглашен десятилетний Петр, несмотря на первородство царевича Ивана, который был не только нездоров, но и слабоумен. Это отстраняло Милославских от власти, и поэтому Софья приняла меры к тому, чтобы стать регентшей-правительницей при братьях.

Оперевшись на московских стрельцов, многочисленные клевреты Софьи подняли открытый бунт против Нарышкиных и потребовали удаления их из Кремля. Это произошло 15 июня 1682 года. Стрельцам был выдан брат Натальи Кирилловны — Иван, его изрубили на части, а голову вздели на копье. Стрельцы потребовали пострижения в монахи отца Натальи Кирилловны и ссылки всего рода Нарышкиных. Был убит сторонник Нарышкиных — князь Михаил Юрьевич Долгоруков. Погиб и Артамон Матвеев, незадолго перед тем вернувшийся из ссылки в Москву для подавления мятежа.

Эти убийства и зверства произошли на глазах юного Петра. Он был настолько напуган и потрясен увиденным, что с ним случился первый эпилептический припадок. Впоследствии такие припадки сопровождали Петра всю жизнь. До последних дней сохранил он и ненависть к бунтовщикам, беспощадно карая мятежников.

Получив около трехсот тысяч рублей и имущество побитых ими бояр, стрельцы послали начальника Стрелецкого приказа, князя Ивана Андреевича Хованского, потребовать воцарения и старшего брата — Ивана Алексеевича, объявив его первым царем, а Петра — вторым.

Власть над стрельцами полностью перешла к Хованскому, энергично отстаивавшему интересы своих подчиненных. Стрельцы намерены были посадить его на престол, но он проявил нерешительность, чем тут же воспользовалась Софья. Она собрала к Троице дворянское ополчение, вызвала Хованского с сыном Андреем на заседание Боярской думы. Когда отец и сын приехали, Софья велела их схватить и казнить без суда по обвинению в государственной измене. Заговор был обезглавлен, и стрельцы покорились воле правительницы.

Во всех этих делах главные роли сыграли Софьины фавориты, один в настоящем, а другой — в будущем: Василий Васильевич Голицын и Федор Леонтьевич Шакловитый.

«И тогда же она, царевна Софья Алексеевна, — писал современник Софьи, довольно наблюдательный князь Б. И. Куракин, — по своей особой инклинации (склонности) к амуру князя Василия Васильевича Голицына назначила дворцовым воеводою войски командовать и учинила его первым министром и судьею Посольского приказу; которой вошел в ту милость через амурные интриги. И почал быть фаворитом и первым министром, и был своею персоною изрядный, и ума великого, и любим ото всех».

Софья стала участвовать во всех дворцовых и церковных церемониалах наравне с царями Иваном и Петром. Она приказала чеканить золотые монеты со своим портретом, надевала царскую корону и давала официальные аудиенции иноземным послам в Золотой палате Московского Кремля.

Б. И. Куракин писал: «Что принадлежит до женитьбы с князем Василием Голицыным, то понимали все для того, что оной князь Голицын был ее весьма галант (любовник); и все то государство ведало и потому чаяло, что прямое супружество будет учинено. По вступлению в правление царевна Софья для своих плезиров (удовольствий) завела певчих из черкас (украинцев), также и сестры ее по комнатам, как царевны: Екатерина, Марфа и другие, между певчими избирали себе галантов и оных набогащали, которые явно от всех признаны были».

Правительство Софьи и Православная Церковь преследовали раскольников, не подчинявшихся официальным духовным властям, и естественно, что раскольники стали распространять слухи, порочившие обитательниц кремлевского терема. Так, староверы говорили: «Царевна Софья была блудница и жила блудно с боярами, да и другая царевна, сестра ее. И бояре ходили к ним, и робят те царевны носили и душили, и иных на дому кормили» (т. е. после родов убивали, а некоторых, оставив в живых, выкармливали, спрятав в разных домах).

Правда, к подобным сообщениям вряд ли можно относиться с доверием, они появлялись из-за ненависти к правящей династии, из-за стремления опорочить ее. А вот сообщение Куракина о певчих более правдоподобно, ибо известно, что В. В. Голицын устраивал у себя в доме званые куртаги. На них играл орган, а певчие пели по новым, линейным нотам. Таким образом, общение Софьи и ее молодых сестер с певчими вне Кремля получает подтверждение.

После подавления «хованщины» В. В. Голицын стал фактическим главой русского правительства. Голицын поражал приезжавших в Москву иноземцев необычайной роскошью своей одежды, усыпанной алмазами и жемчугом. Говорили, что у него не менее ста шуб и кафтанов, на которых каждая пуговица стоит от 300 до 700 рублей, а если бы он продал один свой кафтан, то на эти деньги мог бы одеть и вооружить целый полк.

Уже упоминавшийся французский эмиссар Невиль писал о Голицыне: «Разговаривая со мною по-латыни о делах европейских и о революции в Англии, министр потчевал меня всякими сортами крепких напитков и вин, в то же время говоря мне с величайшей ласковостью, что я могу и не пить их. Этот князь Голицын, бесспорно, один из искуснейших людей, какие когда-либо были в Московии, которую он хотел поднять до уровня остальных держав, он любит беседовать с иностранцами, не заставляя их пить, да и сам не пьет водки, а находит удовольствие только в беседе. Не уважая знатных людей по причине их невежества, он чтит только достоинства и осыпает милостями тех, кого считает заслуживающими их».

В начале 1687 года Боярская дума приговорила: «Быть князю Василию большим воеводой и Крым зносити». Летом Голицын встал во главе стотысячной армии и двинулся в поход. Однако засуха, жара, отравленные колодцы и бескормица не позволили Голицыну дойти до Крыма, и он предпочел возвратиться с половины пути.

Семнадцатого марта 1689 года он двинулся во второй поход на Крым. В Москве с нетерпением ждали известий из армии. И не только о делах ратных. В переметных сумах гонцов вместе с официальными реляциями доставлялись и личные письма Софье, а от нее» — Голицыну.

В первом из них Софья пишет: «Свет мой, братец Васенька, здравствуй, батюшка мой, на многие лета… А мне, свет мой, веры не имеется, что ты к нам возвратишься. Тогда веру заимею, как увижу в объятиях своих тебя, света моего. Всегда того прошу, чтобы света моего в радости видеть. По сем здравствуй, свет мой, о Христе на веки несчетные…»

А вот выдержка из второго письма: «…Велик бы мне день тот был, когда ты, душа моя, ко мне будешь. Если бы мне возможно было, я бы единым днем тебя поставила пред собою. Письма твои вручены Богу, к нам все дошли в целости из-под Перекопу, из Каирки и с Московки. Я брела пеша из Воздвиженского, только подхожу к монастырю Сергия Чудотворца, к самым Святым воротам, а от вас отписки о боях: я не помню, как взошла, читала идучи; не ведаю, чем его света благодарить за такую милость Его и матерь Его, Пресвятую Богородицу, и преподобного Сергия Чудотворца, Милостивого… Бог, свет мой, ведает, как желаю тебя, душа моя, видеть…»

Однако не столь безоблачной была эта любовь. Уже упоминавшийся князь Б. И. Куракин писал: «Надобно ж и о том упомянуть, что в отбытие князя Василия Голицына с полками на Крым Федор Щегловитой (Шакловитый) весьма в амуре при царевне Софии профитовал и уже в тех плезирах ночных был в большей конфиденции при ней, нежели князь Голицын, хотя не так явно. И предусматривали все, что ежели бы правление царевны Софии еще продолжалося, конечно бы, князю Голицыну было от нее падение или бы содержан был для фигуры за первого правителя, но в самой силе и делах был бы упомянутый Щегловитой».

После казни князя Хованского Федор Леонтьевич Шакловитый стал во главе Стрелецкого приказа, и с тех пор его имя все чаще и чаще стали упоминать в разговорах о важнейших государственных делах и семейных коллизиях в Доме Романовых. Это было тем более дивно, что сравнительно недавно никто не сказал бы об этом человеке ничего определенного.

Знали только, что за десять лет перед тем был Шакловитый площадным подьячим — «чернильным семенем», «приказной строкой», самым маленьким чиновником, писавшим бумаги за малую мзду, не брезговавшим и медными деньгами.

В 1673 году неведомо за какие заслуги Шакловитый был принят в Тайный приказ, на первых порах оставаясь все тем же младшим подьячим. Тайный приказ, или Приказ тайных дел, существовавший с 1654 года, не только ведал розыском по делам о государственных преступлениях, но и представлял собой личную царскую канцелярию, через которую осуществлялось руководство центральными и местными государственными учреждениями. Для человека ловкого, умного и последовательного здесь было немало возможностей сделать карьеру. Подьячие Тайного приказа включались в посольства, сопровождали воевод в походах, наблюдая за ними и докладывая обо всем виденном и слышанном лично царю. Поэтому послы и воеводы старались угождать подьячим и подкупать их. Находясь в центре важнейших государственных дел, подьячие часто досконально знали сокровенные тайны, при случае приводили в движение нужные им пружины бюрократического механизма, завязывали выгодные знакомства, участвовали в дворцовых интригах.

Связав свою судьбу с Милославскими, Шакловитый верой и правдой служил им. Именно он 17 сентября 1682 года зачитал на заседании Боярской думы резюме по делу князя Хованского, а после его казни был назначен царевной Софьей начальником Стрелецкого приказа. Действуя разумно и энергично, Шакловитый перевел наиболее активных бунтарей в отдаленные от Москвы города, а остальных смирил суровыми мерами.

Софья приблизила к себе Шакловитого после того, как он решительно поддержал ее намерение венчаться на царство и единолично занять трон.

Голицын в это время находился в походе, и Шакловитый не только стал первым сановником в государстве, но и сделался сердечным другом Софьи, ее фаворитом.

Он оставался в фаворе и после того, как в Москву в июле 1689 года возвратился из очередного неудачного похода в Крым Голицын. Хотя Софья встретила князя Василия как победителя и осыпала наградами и подарками, былого сердечного расположения к «свету Васеньке» царевна не вернула — в ее сердце прочно укрепился худородный ярыжка Федька Шакловитый.

Опасаясь еще большего усиления Шакловитого, а вместе с ним и Софьи, враги Федора Леонтьевича решили опереться на семнадцатилетнего царя Петра и в ночь на 8 августа 1689 года донесли, что начальник Стрелецкого приказа злоумышляет на жизнь Петра и его матери. (Впоследствии все восемь доносчиков получили по тысяче рублей — огромные деньги, если учесть, что срубить и поставить избу стоило тогда один рубль.)

Петр поверил извету и тотчас же бежал из подмосковного села Преображенского в Троице-Сергиев монастырь, за мощными стенами которого семь лет назад скрывалась царевна Софья.

Совет укрыться в Троице дал Борис Алексеевич Голицын, двоюродный брат В. В. Голицына. В ту пору Б. А. Голицын был одним из ближайших сподвижников Петра и имел на него сильное влияние. Петр примчался в Троицу с несколькими своими сторонниками. Но уже на следующий день к нему приехала мать, любимая сестра Наталья и молодая жена — царица Евдокия.

* * *

«Откуда сие?» — спросит читатель и будет прав, недоумевая, ибо мы расстались с десятилетним Петром в 1682 году, когда на глазах у него взбунтовавшиеся стрельцы подняли на копья и изрубили в куски его родственников. С тех пор прошло семь лет, но снова почти в прежних обстоятельствах Петру угрожают смертью все те же стрельцы, и снова он должен спасаться от них.

Что же происходило с ним за эти годы? Почему события приняли такой грозный и трагический оборот?

Новелла 6

Детство и юность Петра

Петр рос крупным, крепким мальчиком, подвижным и любознательным. Одним из его первых учителей был дьяк Посольского приказа Никита Моисеевич Зотов, выучивший царевича грамоте и началам российской истории.

В одиннадцать лет Петр, по свидетельству секретаря шведского посольства Кемпфера, выглядел шестнадцатилетним: «Лицо у него открытое, красивое, молодая кровь играла в нем… Удивительная красота его поражала всех предстоявших, а живость его приводила в замешательство степенных сановников московских».

Именно в это время начинает Петр увлекаться «марсовыми потехами». 30 мая 1683 года, когда исполнилось ему одиннадцать лет, в подмосковном селе Воробьево артиллерийский капитан Симон Зоммер впервые учинил перед Петром «потешную огнестрельную стрельбу» из настоящих орудий. Зоммер был в числе первых иностранцев, с которыми свела судьба юного царя, и не без его влияния Петр обратил внимание на других иноземцев, живших, как и Зоммер, на берегах ручья Кукуй в Немецкой слободе.

Военные игры положили начало формированию в селе Преображенском потешного полка, первым солдатом которого 30 ноября 1683 года стал сорокалетний придворный конюх Сергей Леонтьевич Бухвостов. Он прослужил тридцать лет, выйдя в отставку майором артиллерии. Петр так любил Бухвостова, что приказал скульптору Бартоломео Растрелли (старшему) сделать еще при жизни Сергея Леонтьевича его статую.

Однако не Бухвостову выпала на долю наибольшая известность. В особом фаворе, как тогда говорили: в «кредите у Фортуны», оказался другой человек — сын дворцового конюха Александр Данилович Меншиков Петр познакомился с ним в доме швейцарца Франца Яковлевича Лефорта, где тот был казачком — мальчиком на посылках. Было ему в ту пору десять лет. Через три года после первого знакомства Меншиков стал денщиком Петра. Сметливый, расторопный, веселый, смелый, с удовольствием разделявший все утехи своего государя, Меншиков вскоре стал любимцем юного царя, ни на час не отлучаясь от него и ловко угождая всем его прихотям.

Вокруг Петра образовался кружок сверстников, а также людей более зрелых, однако готовых потакать его фантазиям и причудам, а потом и необузданным вожделениям. И в этом Меншиков был одним из первых.

«Марсовы потехи» составляли главное занятие царя и его денщика. Петр проходил службу в полку рядовым, испытывая на себе все перипетии и тяготы солдатской службы, которая закалила его и рано сделала взрослым мужчиной. Эта служба сблизила Петра с иностранцами-офицерами, которых молодой царь пригласил в Преображенский полк на командные должности.

В 1685 году Петр приказал построить в Преображенском на берегу Яузы потешный городок-крепость Прешбург, чтобы обучать солдат осаде, обороне и штурму городов. Ах как жестоко пошутила потом судьба с этой игрушечной крепостью. Пройдет восемь лет, и именно здесь разместится страшный Преображенский приказ — место пыток и казней государевых, Петровых супротивников.

«Потешную фортецию» строили все те же иноземцы, еще больше разжигая интерес Петра к европейским премудростям. Игра перерастала уже в реформирование войска. Весной 1687 года Петр начал создавать второй потешный полк — Семеновский, также названный по имени села, где он формировался.

И здесь не обошлось без иноземцев, которые кроме фрунта, экзерциций, парадов и военной музыки приохотили пятнадцатилетнего бомбардира и к партикулярной музыке, табаку, пиву, вину, а затем познакомили с юными прелестницами из Немецкой слободы.

Веселые молодые девицы и женщины, любившие потанцевать, выпить вина, пофлиртовать с молодым и красивым царем, намеренно и откровенно соблазняли его своими прелестями — обнаженными руками и плечами, полуоткрытыми бюстами и спинами, затянутыми в рюмочку талиями, сверкающими, зовущими глазами. Они были полной противоположностью молчаливым и скромным московским невестам-боярышням, не поднимавшим глаз, укутанным в тяжелые златотканые одежды.

Кукуйские девы кружили голову не хуже вина и представлялись Петру живым воплощением первозданного плотского греха — влекущего, сладкого и пока еще не изведанного.

Петр, никогда не игравший вторых ролей, всегда старавшийся не уступать никому ни в чем, хотел быть первым и в застольных утехах, и в амурных делах. Уже с этого времени пирушки с иностранцами и близкими соотечественниками стали неотъемлемой частью жизни Петра, сопутствуя ему до самой смерти.

А когда царевичу исполнилось шестнадцать лет, затеял он строить на Плещеевом озере, в Переяславле-Залесском, первую флотилию, положив тем самым начало российскому кораблестроению. Эта очередная потеха заставила Петра заняться арифметикой и геометрией, освоить различные астрономические и корабельные инструменты. Флотскому делу обучали его тоже иноземцы-голландцы Франц Тиммерман и Карстен Брант.

Месяцами стал он пропадать на озере, чем приводил мать свою, Наталью Кирилловну, в великое смятение. Вдовствующая царица боялась, что ее Петруша утонет, и не знала, чем бы привязать сына к Москве. Новая затея казалась ей хуже и опаснее, чем потешные игры возле Преображенского и ночные кутежи в поганом Кукуе.

И тогда Наталья Кирилловна надумала женить сына и стала присматривать будущую невестку.

В конце концов она остановила свой выбор на девятнадцатилетней московской дворянке Евдокии Лопухиной.

Б. И. Куракин в «Гистории о царе Петре Алексеевиче» утверждал, что противная князю В. В. Голицыну партия Нарышкиных и Тихон Стрешнев не допустили женитьбы царя Петра на родственнице Голицына и добились того, что 27 января 1689 года Петр женился на Евдокии Федоровне Лопухиной. Свадьба была скромной. Новая царица происходила из среднего дворянства. Ее многочисленные родственники, оказавшись при царском дворе, тут же обнаружили самые дурные качества. Куракин писал, что были Лопухины «люди злые, скупые, ябедники, умов самых низких и не знающие нимало в обхождении дворовом… И того ж часу все их возненавидели и стали рассуждать, что ежели придут в милость, то всех погубят и всем государством завладеют. И, коротко сказать, от всех были возненавидимы и все им зла искали или опасность от них имели».

Что же касается самой Евдокии Федоровны, то Куракин отмечал: «И была принцесса лицом изрядная, токмо ума посреднего и нравом не сходная к своему супругу, отчего все счастие свое потеряла и весь свой род сгубила… Правда, сначала любовь между ими, царем Петром и супругою его, была изрядная, но продолжалася разве токмо год. Но потом пресеклась; к тому же царица Наталья Кирилловна невестку свою возненавидела и желала больше видеть с мужем ее в несогласии, нежели в любви. И так дошло до конца такого, что от сего супружества последовали в государстве Российском великие дела, которые были уже явны на весь свет…»

Медовый месяц с молодой женой продолжался недолго: еще не успел по весне сойти лед, как Петр поменял супружеское ложе на походную карету и помчался к любимому озеру, где всю минувшую зиму мастера достраивали и отделывали его, государевы, корабли.

В это время Петр все чаще стал интересоваться государственными делами, что насторожило и испугало Софью и ее окружение. В Кремле видели, что орленок расправляет крылья, но видели также и то, что противная ему сторона — прежде всего сама Софья и Шакловитый, а также и В. В. Голицын — не намерена уступать власть молодому царю. Следствием начавшейся борьбы и явились события, происшедшие в ночь на 8 августа 1689 года, когда Петр бежал в Троицу.

Новелла 7

«Троицкое сидение»

На следующий же день следом за матерью, женой и сестрой Петра к воротам монастыря подошел большой в сильный отряд, который привел полковник Франц Лефорт. Так как ему в этой книге отведено не последнее место, познакомимся с его жизнью подробнее.

Швейцарец Франц Лефорт появился в России за 14 лет до описываемых событий.

Двадцать пятого августа 1675 года он приплыл в Архангельск на голландском купеческом корабле в группе офицеров-иноземцев. Первые два с половиной года он прожил в Москве на счет голландских купцов, полюбивших его за разгульный характер и острый ум. Затем последовал его брак с богатой и красивой девушкой Елизаветой Сугэ, родственницей двух генералов русской службы — Гордона и фон Бокговена. При содействии Гордона двадцатипятилетний красавец и весельчак был принят на военную службу в чине капитана и стал командиром роты. Лефорт отлично стрелял, фехтовал и великолепно держался в седле.

Более двух лет прослужил он в Киеве под началом князя В. В. Голицына и почти сразу же добился его расположения. В 1682 году его представили десятилетнему царю Петру, а так как дядька Петра был двоюродный брат В. В. Голицына князь Б. А. Голицын, то на следующий год Лефорт стал уже подполковником. Он участвовал в первом крымском походе В. В. Голицына, безотлучно находился при главнокомандующем и по возвращении в Москву был произведен в полковники.

Он-то и привел своих солдат на помощь Петру в Троице-Сергиев монастырь. Лефорт тотчас же поставил пушки против всех ворот и организовал круговую оборону. Его солдаты оставались в Троице-Сергиевой обители до тех пор, пока опасность не миновала. Именно с этого времени Франц стал пользоваться неограниченным доверием и исключительной привязанностью Петра. А за то, что он одним из первых офицеров-иностранцев примчался на помощь, Петр произвел его в генералы.

Вслед за Лефортом в монастырь прибыли и другие офицеры-иностранцы, а также оставшийся верным Петру стрелецкий полк Сухарева. Сюда потянулись телеги с порохом, ядрами, картечью, пушками и мортирами, а к концу августа пришли со всеми урядниками пять стрелецких полков.

Почувствовав, что сила на его стороне, Петр потребовал выдать ему Шакловитого. Софья, промешкав неделю, все же выдала своего любимца, хотя при этом и обливалась слезами.

Федора Леонтьевича поставили на пытку. Мучили его жестоко, и он сознался во всем, в чем его обвиняли, хотя на второй день от показаний отказался, и был приговорен к смерти.

Шакловитого не повезли в Москву, опасаясь, что там найдется немало его сторонников, способных к мятежу и готовых освободить своего начальника силой. Однако и в стенах Троице-Сергиева монастыря — духовной святыни России — казнить его тоже было неудобно. Тогда 12 сентября 1689 года Шакловитого вывели из монастырских ворот и отрубили голову на обочине московской дороги.

А тремя днями раньше в Троице-Сергиевом монастыре появился и другой фаворит Софьи — В. В. Голицын. На заседании Боярской думы его обвинили в нерадении во время последнего крымского похода, в умалении чести царей Петра и Ивана, а также в сговоре с Шакловитым и приговорили к лишению боярства и ссылке на север. Голицын с женой и детьми оказался сначала в Мезени, а затем в еще большей глуши — селе Кологоры на Пинеге, где он и умер спустя четверть века, в 1714 году, семидесяти лет от роду.

Падение Шакловитого и Голицына привело к немедленному отстранению от власти Софьи. Петр написал брату Ивану письмо, в котором сообщал, что не намерен более терпеть Софью в качестве соправительницы, называя ее «третьим зазорным лицом». «Срамно, государь, — писал Петр, — при нашем совершенном возрасте тому зазорному лицу государством владеть мимо нас!»

В сентябре Софью поселили в Новодевичьем монастыре, а сам обряд пострижения ее в монахини состоялся лишь через девять лет, 21 октября 1698 года.

Софья прожила в Новодевичьем монастыре пятнадцать лет и умерла там 3 июля 1704 года, на сорок седьмом году жизни.


Семейная Хроника. Сокровенные истории дома Романовых

Сказания

о первом российском императоре

Петре Великом

Новелла 1

Странствия

в царствах языческих богов

Венус и Бахуса

После победы над Софьей и ее сторонниками Петр стал единовластным, самодержавным государем. Возвратившись в Москву, он с головой погрузился в государственные дела, впервые ощутив тяжесть шапки Мономаха. Титул царя обязывал Петра претерпевать многие связанные с ним неудобства, но тяжелее всего ему давалась сдержанность, ибо молодость и жгучий темперамент оказывались сильнее разума и строгих канонов дворцового и церковного чина. Особенно нетерпимыми для сторонников благочиния были наезды царя в еретическую Немецкую слободу, где правил бал его друг Лефорт.

Одним из тех, кто решительно противился дружбе юного царя с иноземцами-иноверцами, видя в этом пагубу его душе, был патриарх Иоаким. Но 17 марта 1690 года он умер, и Петр, никем не сдерживаемый, пустился во вся тяжкия.

Через две недели после смерти патриарха Петр впервые переоделся в немецкое платье, уже сшитое специально для него. Он облачился в камзол, штаны, чулки и башмаки, перекинул через плечо шитую золотом перевязь, прицепил к ней шпагу, надел парик и поехал к Лефорту. Там его всегда ждала компания, где можно было услышать множество любопытных и полезных историй, свободно пообщаться с молодыми красивыми женщинами.

Историки, изучавшие жизнь Петра, утверждают, что великий преобразователь России, не придававший значения моральным канонам, не видел различия между служанками и принцессами, россиянками и иноземками, руководствуясь в выборе только одним — страстью.

Лейб-медик Петра Вильбоа сказал как-то об этой стороне петровского характера: «В теле его величества сидит, должно быть, целый легион бесов сладострастия». И многие современники, свидетели царской разнузданности, приводят немало историй самого скабрезного свойства. Встречаются и утверждения о том, что Петр делил ложе не только с женщинами. Известны, например, два уголовных дела: по ним проходили каптенармус Бояркинский в 1705 году и управляющий имениями Ивана Кикина Дуденков в 1718 году. Оба рассказывали своим знакомым, что царь Петр и князь Меншиков живут в противоестественной связи и творят «блядское дело».

Допрошенных признали виновными, но ни одному не урезали язык, а Бояркинский не был даже бит батогами. Его просто-напросто отправили служить в Азов рядовым солдатом. Дуденкова били кнутом, а затем сразу же освободили подчистую. «Это снисхождение, — писал историк Г. В. Есипов, — бросается в глаза».

Однако не этот род утех и приключений станет предметом нашего внимания. Мы пройдем мимо и тех женщин — служанок в трактирах, скотниц и огородниц, дворянок, бюргерш, пасторских жен и дочерей, купчих и прачек, — которые были лишь мимолетной усладой царя. И потому дальше речь пойдет о женщинах, оставивших след в жизни Петра и ставших его любовницами Причем следует заметить, что он никогда не удовлетворялся связью с одной какой-нибудь из них, а всегда имел несколько любовниц в одно и то же время.

Проводником Петра в мир любовных утех стал великолепный и неотразимый Лефорт. Это он познакомил своего питомца с его первой, правда мимолетной, привязанностью — дочерью ювелира Боттихера. Он же свел Петра с собственной любовницей, признанной красавицей Кукуя, дочерью ювелира и виноторговца Иоганна Монса — Анной.

Семейство Монс в «Списках замечательных лиц русских», составленных П. Ф. Карабановым, названо семьей «нидерландца, московского золотых дел мастера Мёнса», а его сына Виллима там же называют «Мём де ла Круа».

Как сообщал австрийский посол Гвариент своему императору Леопольду I, Анна Монс, став любовницей Петра, не оставила своего прежнего галанта Лефорта, деля ложе то с тем, то с другим. Петр знал о взаимоотношениях Лефорта и Анны, но поскольку любил обоих, то прощал им этот грех. Он мог, как мы увидим потом, делить женщин с сердечными друзьями, но посягательство на них посторонних приводило его в бешенство, и тогда гнев его был страшен.

А между тем Евдокия Федоровна менее чем через год после свадьбы родила царю сына, названного в честь деда Алексеем, а в 1691 и в 1692 годах еще двух мальчиков — Александра и Павла, умерших в младенчестве, не проживших и года.

Евдокия была нежной и любящей матерью, но более всего она была страдалицей, и из-за того, что муж бросил ее, и из-за того, что их первенец и наследник престола был так же не мил Петру, как и она сама.

Петр Алексеевич, находясь в Москве, почти никогда не бывал с нею и уж тем более не делил супружеского ложа, но все ночи проводил в Немецкой слободе: либо в роскошном дворце Лефорта, построенном для своего любимца Петром, либо в собственном доме Анны Монс, построенном на его деньги. Впоследствии для Петра стало традицией последний день перед отъездом из Москвы и первый день по возвращении в столицу проводить в доме любезного друга Франца.

Так было в 1693 и 1694 годах, когда Петр ездил в Архангельск смотреть большие торговые корабли на море. Так было и во время летних воинских маневров, и во время походов под Азов летом 1695 и летом 1696 годов. Так, наконец, было и в начале марта 1697 года, когда 250 человек отправились за границу в составе так называемого Великого посольства.

Великими послами именовались три человека — Франц Лефорт, Федор Алексеевич Головин и Прокопий Богданович Возницын, но фактически возглавлял посольство сам Петр, скрывавшийся под именем Петра Михайлова. Его сопровождал и бомбардир Преображенского полка Александр Меншиков, получивший свой чин четыре года назад и сравнявшийся в чине с Петром — бомбардиром того же полка.

С 1693 года Меншиков сопровождал Петра повсюду, безотлучно находясь при нем и становясь, по мнению многих, возможным соперником Лефорта. Однако умный и осторожный Меншиков предпочитал дружить с любезным Францем Яковлевичем и терпеливо ждал своего часа.

Путешествуя со своими спутниками по европейским странам — Курляндии, Пруссии, Бранденбургу, Голландии, Англии, Австрии, — Петр, изучая западную культуру и науку, исподволь готовил и перемены в личной жизни. Он поручил дяде Льву Кирилловичу Нарышкину и боярину Тихону Никитичу Стрешневу во время его отсутствия склонить Евдокию Федоровну к добровольному принятию монашества. Вторую часть своего плана Петр утаил: после пострижения Евдокии и заточения ее в монастырь он хотел жениться на Анне Монс. Однако Нарышкин и Стрешнев в этом деле не преуспели.

Все вроде бы шло хорошо, как вдруг заботы о семейных делах отступили на второй план: в середине августа 1698 года Петр получил известие, что в Москве произошел еще один стрелецкий бунт. В тот же день он оставил Вену и 25 августа уже примчался в Москву.

* * *

Летя в Москву, Петр уже знал, что мятеж, вспыхнувший 6 июня, был подавлен через две недели и что были казнены 57 главных его заводчиков, а четыре тысячи участников сосланы. Однако этого ему показалось совсем недостаточно, и он решил начать новое следствие. Оно привело на плаху и виселицу более тысячи человек, сотни стрельцов были изувечены, брошены в тюрьмы, усланы в медвежьи углы царства.

«Царь, Лефорт и Меншиков взяли каждый по топору. Петр приказал раздать топоры своим министрам и генералам. Когда же все были вооружены, всякий принялся за свою работу и отрубал головы. Меншиков приступил к делу так неловко, что царь надавал ему пощечин и показал, как должно отрубать головы», — писал позже саксонский посланник Георг Гельбиг.

Александр Данилович, способный к любому делу, тут же, на глазах у царя, немедленно исправился и к концу дня отрубил двадцать стрелецких голов, да еще и пристрелил одного из колесованных, чтобы прекратить его мучения. Последнее милосердное деяние произвел он, впрочем, не по собственной инициативе, а по приказу Петра. Как-то Петр с гордостью сказал, что он знает четырнадцать ремесел. Если это и так, то еще одно ремесло — ремесло палача — он тоже хорошо знал.

Петр лично участвовал в допросах и пытках, организовывал казни, но между этими занятиями не забывал и о своих личных делах.

Побывав в первый же день по приезде у Анны Монс, он лишь через неделю встретился с Евдокией. Причем не в ее кремлевских покоях и не у себя, а в доме одного из своих приближенных, думного дьяка Андрея Андреевича Виниуса. Разговор с женой ни к чему не привел — Евдокия наотрез отказалась уходить в монастырь и в тот же день попросила о заступничестве патриарха Адриана.

Патриарх заступился за царицу, но Петр накричал на семидесятилетнего иерарха, заявив, что это не его дело и он, царь, никому не позволит вмешиваться в свои семейные дела.

Через три недели Евдокию Федоровну посадили в закрытую карету, и два солдата-преображенца отвезли ее в Суздаль. Есть свидетельство, что Петр даже хотел казнить Евдокию, но за нее заступился Лефорт и дело ограничилось заточением в монастырь.

Ее силой постригли под именем Елены и, не обращая внимания на крики и слезы, заперли в тесную келью Покровского девичьего монастыря. Ей не дали ни копейки на содержание, и она была вынуждена просить деньги у своих опальных и обнищавших родственников: «Здесь ведь ничего нет: все гнилое. Хоть я вам и прискушна, да что же делать. Покамест жива, пожалуйста, поите, да кормите, да одевайте, нищую».

Со временем дела Евдокии немного наладились — родственники сумели установить с ней связь через ее духовника и местного архимандрита Досифея и стали регулярно пересылать ей деньги и вещи. Окружавшие несчастную царицу монахини прониклись к ней искренним сочувствием. Особенно тяжело переживала опальная царица разлуку с любимым сыном.

Так, в страданиях и обиде, без радостей и надежд, прожила инокиня Елена первые десять лет своего монастырского заточения.

А теперь я намеренно нарушу хронологическое изложение событий и расскажу о том, что произошло через десять лет…

* * *

А случилось вот что. Однажды дверь ее кельи открылась, и на пороге появился духовник Евдокии Федоровны, ключарь монастыря Федор Пустынный, а рядом с ним высокий и статный тридцатисемилетний офицер-преображенец Степан Богданович Глебов. Евдокия знала его с детства: Глебовы и Лопухины жили по соседству на Солянке, рядом с Ивановским монастырем. Евдокия и Степан были ровесниками. Их родственники служили Милославским — царю Ивану Алексеевичу и его жене — царице Прасковье Федоровне, урожденной Салтыковой. Салтыковы и Глебовы были родней друг другу.

Глебов был поверстан в Преображенский полк подпоручиком и в 1693 году стал офицером. В 1710 году, уже в звании майора, Глебов оказался в Суздале по делам службы — набирал рекрутов и заодно навестил свою сверстницу и давнюю знакомую. Глебов расспросил Евдокию о ее жизни и рассказал о своем неудачном браке, который длился уже шестнадцатый год, не принося ему никакой радости из-за болезни жены. «Болит у нее пуп и весь прогнил, все из него течет, жить с ней нельзя», — говорил Степан.

Во время первого свидания он передал Евдокии две шкурки песцов, две шкурки соболей и отрез парчовой ткани. Посылки от него стали регулярно поступать несчастной узнице. А вскоре к Евдокии и Степану пришла любовь… О ней знали многие монахини, но ни одна из них не выдала любящих, понимая, чем все это может для них обернуться, если вдруг каким-либо образом бывшая царица снова окажется на престоле.

Год шел за годом, а любовь Евдокии и Степана все более крепла и расцветала, несмотря на то что Глебов часто уезжал из Суздаля в разные концы России — то в свои подмосковные и костромские деревни, то на Украину, то в другие места. Но сердце его всегда оставалось с Евдокией — в келье Покровского девичьего монастыря. Она же, безмерно скучая, писала ему письма, и в каждом звала: «Не покинь ты меня, ради Господа Бога, сюды добивайся!» Евдокия Федоровна мечтала, чтобы бывший стольник, а ныне майор гвардии Степан Богданович Глебов вымолил бы у царя место воеводы в Суздале, и тогда они были бы счастливее всех на свете. Но годы шли, а Глебов оказывался возле нее не так-то уж часто…

Новелла 2

«Сумасброднейшие, Всешутейшие и Всепьянейшие Соборы»

А теперь, оставив Степана Глебова и Евдокию Федоровну, возвратимся к царю Петру, к тому времени, когда он заточил ненавистную ему жену в монастырь, а сам с головой окунулся в разгул. Своим пьяным развлечениям Петр придал некое устроение, собственноручно написав устав своеобразного шутовского ордена и назвав его «Сумасброднейшим, Всешутейшим и Всепьянейшим Собором». Петр сам сочинил и чины, то есть порядок и обряды избрания и поставления новых членов «Собора», и всякий раз составлял программу очередного собрания, вдаваясь в мельчайшие детали его проведения.

Первый такой «Собор» прошел вскоре после смерти десятого, и последнего, патриарха Адриана — ярого сторонника старины и противника петровских новшеств. Петр платил Адриану откровенной неприязнью и, чтобы унизить сан покойного Адриана, учинил издевательское действо, поставив во главе «Собора» князь-папу Никиту Зотова, наряженного в патриаршие ризы. В этом шутовском звании он пробыл до дня смерти, последовавшей в 1717 году. Затем до 1723 года князь-папой был Петр Иванович Бутурлин. Вторым лицом «Собора» стал князь-кесарь Федор Юрьевич Ромодановский, одетый в гротескный царский средневековый наряд. Папу и кесаря окружал целый синклит придворных и многочисленный причт в шутовских и маскарадных костюмах.

Забегая вперед, отметим, что, когда в 1714 году первому князь-папе, а тогда уже графу, тайному советнику и генерал-президенту Тайной канцелярии Зотову было велено готовиться к свадьбе, расписанной Петром по обычаям «Собора», в перечне приглашенных значилось около двухсот мужчин и тридцать семь дам во главе с царицей Екатериной I. Из дам особо отмечены в приглашении «госпожа архиерейша Бутурлина и госпожа князь-игуменья Ржевская». Петр не только составил список, но и велел большинству из приглашенных, проживавших тогда в Петербурге, ехать в Москву. В Первопрестольной почти весь январь 1715 года прошел в маскарадных шествиях, забавах и шутовстве. На улицы Москвы выставили сотни бочек вина и пива, длинные ряды столов с разными яствами. Гостей к столам скликали отборнейшие заики, причем текст приглашения тоже написал Петр.

В день венчания звонили колокола всех московских церквей, и их звон сливался с какофонией огромного оркестра ряженых, шедших в Архангельский собор. Там девяностолетний священник обвенчал молодых, и они выехали из Кремля под звуки оркестра, гул колоколов и рев пьяной толпы: «Патриарх женился!»

На свадьбе присутствовали все члены «Собора» и другие приглашенные. Примечательно, что женитьба Зотова состоялась, когда ему исполнилось семьдесят лет. Он очень устал от своей весьма своеобразной службы и просил Петра отпустить его в монастырь. Однако вместо этого царь велел Зотову жениться и приказал выбрать будущую жену из московских вдов.

Его женой стала Анна Еремеевна Стремоухова, урожденная Пашкова, офицерская вдова, бывшая ненамного моложе своего нового мужа. Когда он через три года умер, Анна Еремеевна вышла замуж в третий раз, остановив свой выбор на новом князь-папе — Петре Ивановиче Бутурлине. Однако и здесь Анну Еремеевну постигла неудача — в середине 1723 года, опившись и объевшись на очередном «Соборе», третий муж умер.

За сорок дней до собственной смерти, 19 декабря 1724 года, Петр вновь намеревался созвать «Собор», чтобы произвести «чин нового избрания», «Всесвятейшим, Всешутейшим патриархом Кукуйским, Прешбургским, Заяузским и от великих Мытищ» Петр планировал избрать одного из основателей «Собора», графа и сенатора Ивана Алексеевича Мусина-Пушкина. Однако выполнить монаршее предначертание Мусин-Пушкин не успел — помешала смерть главного затейника всех этих дел — «смиренного протодиакона Петра Михайлова».

Вторым чином на иерархической лестнице «Собора» был князь-кесарь. Сначала этот сан носил Федор Юрьевич Ромодановский, называвшийся еще и «потешным генералиссимусом четырех выборных потешных полков и прешбургским королем».

Вспомним крепость Прешбург, построенную возле села Преображенского на реке Яузе в 1685 году. Именно там нередко и собирался «Сумасброднейший, Всешутейший и Веепьянейший Собор». Вспомним также, что в селе Преображенском размещался Пыточный Преображенский приказ, начальником которого тоже был Федор Юрьевич. А уж в последнем своем качестве он наводил страх и ужасна всю Москву и в особенности в отсутствие Петра. Не случайно все другие члены «Собора» страшились Ромодановского и заискивали перед ним — ведь за его спиной стояли палачи Преображенского приказа.

Ромодановский и Зотов умерли в одном и том же году. О преемнике Зотова мы уже знаем, на место князь-кесаря Петр попросил заступить сына умершего — Ивана Федоровича. Ему же был поручен и Преображенский приказ.

Иерархия внутри «Собора» напоминала церковную: после двух первых лиц шли митрополиты — владыки различных городов, после них — протодиаконы, диаконы и т. д. По мере роста заслуг в шутовстве и пьянстве «Собор» коллегиально повышал своих членов. Так, сам царь был «протодиаконом Петром Михайловым». А митрополитом «царствующего и великого града Санкт-Петербурга, Ижорской и Кроншлотской Ингерманландии» числился по 1717 год Петр Бутурлин.

Состав «Собора», действовавшего более четверти века, конечно же менялся. Однако можно назвать тех, кто состоял в нем почти все время его существования. В деятельности «Собора» чаще других участвовали: Лефорт, Меншиков, Готовцов, Семен Бехтеев, П. И., И. И. и А. Б. Бутурлины, брат Меншикова — Гаврила, Г. И. Головкин, И. А. Мусин-Пушкин, Б. П. Шереметев, Ю. Щербатов, М. Колычев, М. Собакин, Я. Лобанов, М. А. Головин, В. Ржевский, А. Савелов, И. Денисов, Ф. Протасьев, М. В. Оболенский, И. Р. Стрешнев, Л. Воейков, И. Чириков, П. Муханов, Ф. М. Апраксин, А. Я. Хилков, Н. И. Репнин, Ф. А. Головин, Шемякин, П. И. Прозоровский, Т. Б. Юшков, Я. Тургенев, Колтовской, Б. Полибин, Губин, Тиматов, Ключарев, Козырев, Г. Кашнин, Траханиотов, И. Лосев, О. Метлин.

Даже беглое знакомство со списком свидетельствует о пестроте состава «Собора». Если П. И. Бутурлин почти ничем, кроме шутовства и пьянства, не отличился, то его племянники — Иван Иванович и Александр Борисович — стали известными военачальниками. Первый дослужился до чина генерал-аншефа, второй стал генерал-фельдмаршалом, московским генерал-губернатором, получив в 1760 году титул графа. (Далее мы узнаем и о том, что Александр Борисович был одним из любовников цесаревны Елизаветы Петровны, что сказалось и на его служебной карьере.)

Не менее убедительны и имена Лефорта, Меншикова, Ромодановских, Головина, Головкина, Шереметева, Мусина-Пушкина, Апраксина, Репнина и некоторых других, бывших подлинными сподвижниками Петра.

А теперь о женской части «Собора»:

Князь-игуменьей была Дарья Гавриловна Ржевская, урожденная Соковнина, разбитная, бойкая на язык, угодливая баба-шутиха, пользовавшаяся благоволением Петра и ставшая его доверенным лицом при молодой жене царевича Алексея Петровича Софье-Шарлотте.

Софья-Шарлотта много раз просила своего августейшего свекра убрать от нее эту пьяницу и доносчицу, специально приставленную для сбора сплетен и соглядатайства, но Петр всякий раз оставлял ее просьбы без ответа.

Распущенную, почти всегда пьяную князь-игуменью Дарью Гавриловну Ржевскую едва ли не превзошла такими же качествами ее дочь Евдокия. В 1708 году пятнадцатилетней девочкой попала Евдокия в постель к Петру, а через два года Петр пристроил ее, выдав замуж за своего любимца, бывшего денщика, а в ту пору тридцативосьмилетнего бригадира Григория Петровича Чернышова, родоначальника графской фамилии. Муж Евдокии был храбр, честолюбив и прославился многими подвигами в Северной войне: участвовал в штурмах десятка крепостей, взял в плен коменданта Нарвы генерала Горна, был много раз ранен. Свою женитьбу на царской фаворитке он расценивал как награду за боевые подвиги. Евдокия принесла бедному бригадиру немалое приданое, да и Петр одарил молодых богатыми подарками. Петр и потом долгие годы сохранял с нею прежнюю связь и, как утверждали, был отцом шестерых ее детей — трех сыновей и трех дочерей. Однако, учитывая необыкновенно легкий нрав Евдокии, отцом этих детей мог быть и любой другой из ее поклонников.

И все же Евдокия Чернышова не была второй дамой в «Соборе». Она упомянута здесь после князь-игуменьи только потому, что была ее дочерью.

Второй дамой была ее величество государыня князь-цесаревна Ромодановская, третьей — архиигуменья Стрешнева, ставшая после смерти Ржевской князь-игуменьей; затем шла игуменья — княгиня Анастасия Петровна Голицына, урожденная княжна Прозоровская, и, наконец, госпожа адмиральша Михайлова, то есть царица Екатерина I.

Здесь названы важнейшие «старицы», а кроме них в женскую часть входили послушницы и богомолки, смиренные грешницы, завлекаемые в этот содом от случая к случаю.

Через него прошли многие сестры, дочери и жены самих членов «Собора», их дальние родственницы и просто знакомые девицы и женщины, если они отличались миловидностью и могли понравиться «протодиакону Петру Михайлову» и его причту.

Несомненно, что участницами «Собора» были и девицы Арсеньевы, и сестры Меншиковы, и многие иные «инокини».

А теперь вкратце о чине избрания и чине поставления. Обе церемонии были разработаны самим Петром. В них участвовали: 1) искусные свистуны, подражатели птичьему пению, набранные из разных мест; 2) синодальные певчие; 3) певчие государевы; 4) подстенная братия; 5) диаконы; 6) попы; 7) монахи знатные; 8) архимандриты и суфреганы (епископы-викарии); 9) князь-папинские служители; 10) Бахус, несомый монахами великой обители, и ковш, несомый от плешивых; 11) архижрецы по одному.

К собравшимся выходили три претендента на вакансию князь-папы и: «Да посадятся в особой каморе на прорезанных стульях. Тогда от Собора посылаются папины — архидиакон, ключарь и протодиакон (последний — сам Петр) свидетельствовать их крепким осязанием. Они же, осязая, воскликнут: «Габет, габет, габет — форамен!»

Такая церемония изображала пародию на избрание римских пап. После того как в 855 году на ватиканском троне под именем Иоанна VIII оказалась женщина — немка из Майнца по имени Гильберта, ловко выдавшая себя за монаха-мужчину, было решено впредь проверять пол новых претендентов на папский престол. Именно это и делалось на «Соборе».

Убедившись, что все три претендента имеют мужское естество, члены «Собора» шли к князь-игуменье, держа в руках по два куриных яйца: одно — белое, а другое — черное и при этом «целуя оную в перси».

Голосование проводилось яйцами. Кто из претендентов получал наименьшее число черных яиц, тот и становился князь-папой.

На избранного надевали папскую митру и мантию, и плешивые, посадив его в носилки, несли на своих головах к трону, после чего пели ему многолетие.

Князь-папа, сидя на троне, держал в руках орла — огромный кубок с вином. Остальные подходили к нему, целуя руку, а «тако жив… под лоном». «И пиют из десницы в знак присяги верности закона».

После этого сажали новоизбранного в огромный ковш и провожали всем «Собором» к его дому. А там опускали князь-папу в чан, наполненный пивом и вином, «и, пив из онаго, расходятся».

На вопрос князь-кесаря «Како содержиши закон Бахусов и во оном подвизаешься?» — новый папа отвечал: «Восстав поутру, еще в потемках, а иногда и в полночь, испиваю две или три чары. И продолжающееся время препровождаю таким же образом. Когда же придет время обеда, пью по чашке немалой, переменяя разные пития, паче же вином, так как оно — лучшее и любезнейшее Бахусово питие, и им я чрево свое, как бочку добре, наполняю; так что иногда и еду проношу мимо рта из-за дрожания десницы моей и из-за того, что вью до потемнения в очах моих и собственной руки от этого не вижу. И так всегда творю. И учить такому же паству мою обещаю. Мыслящих же по-другому — отвергаю, и отчуждаю от себя, и матерю всех пьяноборцев. А я, как только что говорил, все это буду совершать до скончания моей жизни с помощью отца нашего Бахуса.

В нем же живем, а иногда и с места не движемся, и есть ли мы или нет нас — не ведаем. А я желаю тебе, отцу моему, и всему нашему Собору все это получити. Аминь».

После этого князь-кесарь говорил: «Пьянство Бахусово да будет с тобою, затемневающее, и дрожающее, и валяющее, и безумствующее тебя во все дни жизни твоей!», а новый князь-папа, упав на колени, клал голову, руки и грудь на лежащую перед ним винную бочку и слушал песнь Бахусову. Затем архижрецы облачали его в папский наряд, кропили ему вином лицо, голову, руки и читали молитву: «Во имя всех кабаков, во имя всех табаков, во имя всех водок, во имя всех вин, во имя всех каразинов, во имя всех браг, во имя всех бочек, во имя всех ендов, во имя всех ковшей, во имя всех плошек, во имя всех чарок, во имя всех стаканов, тако же во имя собранных вкупе канарейки, синицы, жаворонка, снегиря, соловья, чайки, сойки, грача, лебедя, ворона, сокола, кречета, орла великого, корабля и кита, носящего их». (Имена птиц носили разномерные сосуды, предназначенные для питья вин.)

И наконец, надев на князь-папу митру, сажали его на трон, а он вкушал из орла вино и подавал кубок всем присутствующим. Так проходили чин избрания и чин поставления, а прочие возлияния по разным поводам мало чем отличались друг от друга.

Новелла 3

Девица Анна Монс

Теперь же вернемся в 1698 год, когда Петр подавил стрелецкий мятеж, а заодно расправился и с опостылевшей Евдокией. Заточение законной супруги в монастырь развязало руки Петру, и он стал серьезно помышлять о женитьбе на Анне Монс. Осенью того же года Петр уехал на кораблестроительные верфи под Воронеж, а за себя в Москве оставил «любезного друга Франца».

По возвращении Петра начались пиры и праздники в честь подавления бунта. Они проходили в новом дворце Лефорта, построенном во время путешествия царя по Европе и по его распоряжению. Это был необычайно роскошный и огромный дворец. Главная часть дворца, с центральным залом высотой более двадцати метров, была обращена в сад. Множество других залов напоминали музей искусств: в них были собраны китайские вазы и коллекции фарфора, батальная живопись и модели кораблей, образцы оружия и доспехов…

Двенадцатого февраля 1699 года необычно пышно и торжественно было отпраздновано новоселье, а еще через десять дней Лефорт заболел горячкой, а точнее, общим заражением крови и 2 марта умер.

Петр сильно горевал, смерть лишила его преданнейшего и любимейшего соратника и друга. Но она же и положила конец двусмысленным отношениям с Анной Монс, которая теперь, кажется, стала полностью принадлежать Петру.

Со смертью Лефорта на дворцовом небосклоне круто поднялось в зенит новое светило — Меншиков. Сохраняя верность и преданность Петру, Александр Данилович держался тех, кто был мил сердцу царя, и он мгновенно отказывался от своих привязанностей, как только таковые менялись у царя. Пока царь любил Анну Монс, Меншиков столь же пылко ее обожал, всячески разжигая их чувства друг к другу.

Если бы не начавшаяся вскоре война со Швецией, то, может быть, Анна Ивановна и стала бы русской царицей, как немного позже случилось это с другой возлюбленной Петра — Мартой Скавронской, вошедшей в историю под именем Екатерины I.

Итак, 19 августа 1700 года Россия объявила войну Швеции, начав самую продолжительную в своей истерии Северную войну, длившуюся двадцать один год. 22 августа Петр отправился на театр военных действий к Нарве. 19 ноября русские войска потерпели там серьезнейшее поражение, но Петр не опустил рук и с еще большей энергией продолжал начатое дело. Тема этой книги не позволяет подробно останавливаться на истории военной или политической, если, по крайней мере, события не связаны с перипетиями личной жизни наших героев. Поэтому и сейчас речь пойдет об одном эпизоде, без которого не случилось бы крутого поворота в отношениях Петра и Анны Монс.

Однажды, в апрельский вечер 1703 года, царь прогуливался с саксонским посланником Кенигсеком возле стен осажденной шведской крепости Нотебург (потом Петр переименовал ее в Шлиссельбург). Вдруг Кенигсек поскользнулся на бревне, переброшенном через ручей, и на глазах Петра рухнул в воду лицом вниз. К нему на помощь пришли солдаты, но было поздно — саксонский посланник захлебнулся, и откачать его не удалось.

Когда утопленника вытащили из ручья, у него в карманах обнаружили целую пачку писем Анны Монс, в которых, как писал академик Герард Фридрих Миллер, она «слишком ясно выражала свою преступную любовь к Кенигсеку». У Кенигсека оказался и миниатюрный живописный портрет Анны.

Петр тотчас же приказал приставить к дому Анны Монс крепкий караул и никого к ней не пускать. Догадываясь о причине немилости, Анна пыталась во что бы то ни стало вернуть себе расположение царя и пробовала сделать это при помощи колдовства, чародейства, приворотных зелий, перстней и тому подобной каббалистики.

Опала над всем семейством Монс продолжалась до 1707 года и прекратилась из-за вмешательства прусского резидента Георга Иоганна фон Кайзерлинга, который, как и Кенигсек, сопровождал Петра на войне.

10 июля 1707 года неподалеку от Люблина, где стояла тогда главная квартира русской армии, Кайзерлинг объявил Петру, что Анна Монс — его невеста и потому он просит разрешения на брак с ней.

Петр ответил ему так:

— Я воспитывал девицу Монс для себя, с искренним намерением жениться на ней, но так как она вами прельщена и развращена, то я ни о ней, ни о ее родственниках ничего ни слышать, ни знать не хочу.

Присутствовавший при этом Меншиков добавил:

— Девка Монс действительно подлая, публичная женщина, с которой я сам развратничал столько же, сколько и ты.

В ответ Кайзерлинг полез драться, но Петр и Меншиков спустили его вниз по лестнице.

Упрямый пруссак все же добился своего, но только четыре года спустя после этого происшествия. Он обвенчался с Анной в июне 1711 года, однако через полгода умер. Анна пережила его не намного: она скончалась в Немецкой слободе 15 августа 1714 года.

Новелла 4

Лифляндская прачка Марта Трубачева-Скавронская-Веселевская

Не станем долго интриговать читателя и скажем сразу же — под фамилией «Скавронская» и прозвищами «Трубачева» и «Веселевская» значилась одна и та же особа — будущая жена Петра, российская императрица Екатерина I.

Существует несколько версий происхождения Екатерины. Одну из них излагает француз Франц Вильбуа, служивший в русском флоте с момента его создания и впоследствии ставший вице-адмиралом.

Он оставил интересные «Записки», касающиеся многих событий первой четверти XVIII века, свидетелем которых был или о которых ему довелось слышать. Вильбуа был близок Петру и Екатерине, долго служил у царя адъютантом. Петр сосватал и женил француза на фрейлине Екатерины, старшей дочери пастора Эрнста Глюка — Елизавете, с которой будущая русская царица росла с трех до шестнадцати лет в семье Глюка, удочерившего маленькую сироту Марту. Вильбуа дружил и с семьей младшей сестры своей жены — Дарьи Глюк, вышедшей в России замуж за обер-гофмейстера царского двора Дмитрия Андреевича Шепелева.

Таким образом, у Вильбуа оказалась уникальная информация о детстве и юности Екатерины, в католическом крещении — Марты. По свидетельству Вильбуа, родители Марты умерли от чумы, когда девочке было три года. Ее подобрал протестантский пастор города Мариенбурга Даут и взял к себе в дом. Однако эпидемия чумы выкосила и эту семью: осталась в живых лишь сирота Марта. И во второй раз девочку подобрал тоже священник, приехавший в Мариенбург принять опустевший приход. Это был Эрнст Глюк.

В семье пастора Глюка Марта находилась на положении полувоспитанницы-полуслужанки: вместе с тремя дочерьми пастора училась чтению и письму по-немецки, рукоделию и ведению хозяйства.

Одна из версий происхождения Екатерины заключалась в том, что ее мать была крепостной немецкого дворянина Альвендаля и от мимолетной связи со своим господином понесла будущую российскую императрицу. Отец Екатерины — де-юре литовский крестьянин по имени Самуил не имел фамилии, как и большинство крепостных в Литве и Польше, а стало быть, и его дочь тоже была бесфамильной. Он жил в одной из деревень графов Сапега неподалеку от лифляндской границы. У Самуила было четверо детей — сын Карл и дочери: Марта, Христина и Анна, крещенные по католическому обряду.

Вскоре после рождения последней дочери Самуил умер, и его осиротевшая семья переехала в Лифляндию, принадлежавшую тогда Швеции, в деревню Лениеварден на речке Румбе.

По довольно достоверным источникам, Марта родилась 5 апреля 1686 года. Из-за бедности мать устроила девочку к лютеранскому пастору в местечко Рооп, а затем к пастору Эрнсту Глюку в Мариенбург (ныне латвийский город Алуксне).

Так как вопрос о происхождении Екатерины невыяснен и многие данные противоречивы, дальнейшее повествование может показаться и нелогичным и несогласующимся. И все же здесь будут представлены главные версии, существующие на сегодня.

По свидетельству современников, в молодости Екатерина не отличалась особой красотой, была смуглой, полной, но необычайно симпатичной, располагающей к себе девушкой, которая нравилась многим мужчинам. Не отличалась она и чрезмерной строгостью, почему целомудренный пастор Глюк решил положить конец фривольным приключениям своей воспитанницы и предложил ей найти себе жениха. Марта выбрала парня, который ей нравился, да и ему она была по душе. Таким образом состоялся брак по любви, и была сыграна небогатая, но веселая свадьба.

Муж Марты — Иоганн Крузе, судя по фамилии и имени — немец, служил в местном гарнизоне. И очевидно, был трубачом, потому что сразу после свадьбы Марту стали называть «Трубачевой». Это прозвище на первых порах заменяло ей фамилию. Но их семейная жизнь продолжалась лишь несколько дней — Иоганн ушел со своим отрядом в поход, а вскоре, 25 августа 1702 года, в Мариенбург вошли войска Бориса Петровича Шереметева, и волею случая Марта оказалась в его доме. Молодая служанка ненадолго стала любовницей пятидесятилетнего фельдмаршала, но тот вскоре уступил ее своему гостю — женолюбу и сладострастнику Меншикову, которому прекрасная Марта попалась на глаза. Правда, известный русский историк князь П. В. Долгоруков, перечисляя любовников Марты в Мариенбурге, называет еще и генерала Родиона Христиановича Бауэра (Боура), а уже после него Шереметева и Меншикова.

Когда Меншиков привез Марту в Москву, ее именовали «Веселевской». Разгадка тому содержится в письме П. М. Бестужева-Рюмина, посланном Екатерине 25 июня 1715 года. Он писал, что отыскал «в Крымборхе фамилию Веселевских». В частности, у некоего курляндца Вильгельма Гана были четыре сестры. Первая вышла замуж за Яна Веселевского; вторая — Доротея — «была за Сковородским», то есть Скавронским. У Доротеи были сыновья — Карл и Фридрих, четыре дочери — Анна, Доротея, еще Анна и Екатерина. Эта-то Екатерина и жила в Кройсбурге (он же Крышборк, Крымборх, Крейсбурх) «у тетки своей Марии-Анны Веселевской, которую в двенадцатилетнем возрасте взял в Лифлянды шведский мариенбургский пастор». Далее Бестужев сообщал сведения и о других членах этой фамилии, причем отмечал, что многие из них умерли в поветрие, то есть во время чумы.

Так, мало-помалу вырисовывались забытые и самой Мартой эпизоды ее раннего детства. А может быть, ей и не очень-то хотелось, чтобы горькая и суровая правда о первых годах ее нищенской и сиротской жизни сделалась достоянием князей и генералов, окружавших трон ее мужа, пока еще не венчанного с ней.

Все это выяснялось потом, а в 1703 году Меншиков с гордостью показывал свою новую служанку-наложницу приходившим к нему в дом друзьям и собутыльникам, но усиленно скрывал ее от Петра, так как понимал, что, попадись Марта на глаза царю, он тотчас лишится своей услады.

Но однажды Меншиков во время попойки с царем проболтался о прелестной любовнице. Петр велел немедленно показать ему девушку. Тут-то и увидел Петр свою суженую — шестнадцатилетнюю, пухленькую, с необычайно живыми черными глазами и совершенно необъятным бюстом. Девушка мыла окна и, не замечая царя, легко перескакивала с подоконника на подоконник.

Царь увез Марту с собой, спрятав ее от всех в маленьком домике на окраине столицы. Только наиболее близкие ему люди знали, кем на самом деле является для их государя эта юная служанка, официально значившаяся женой придворного конюха. Скоро Марта была введена Петром и Меншиковым в круг близких подруг и родственниц царя и фаворита.

Новый роман Петра не походил ни на один из предыдущих: от шестнадцатилетней литовской крестьянки тридцатидвухлетний царь потерял голову. Он не считал ее простой наперсницей, но видел в ней будущую жену, тем более что она скоро забеременела и родила близнецов — Петра и Павла, умерших в младенчестве. И потому уже в 1705 году Петр предложил своей будущей жене принять православие.

К этому времени и сама она прекрасно понимала, что Россия стала для нее новой родиной, где ей предстоит прожить еще очень долго. «Для того, — писал историк К. И. Арсеньев, — оставила веру своей родины и приняла православие; усердно начала изучение русского языка и скоро преуспела в нем так, что казалось, будто всегда принадлежала к великой семье русского народа».

Крестным отцом Марты, получившей новое имя — Екатерина, стал сын Петра — пятнадцатилетний царевич Алексей, а крестной матерью — сводная сестра царя Екатерина Алексеевна — сорокасемилетняя дочь Алексея Михайловича и Марии Милославской. Отчество «Алексеевна» Екатерина получила от своего крестного отца — пасынка Алексея. Теперь все, кто пренебрегал ею, резко изменили к ней отношение, ибо перед ними была крестная дочь царевича и царевны и, наверное, будущая государыня.

Даже Меншиков сменил тон и, оставаясь ближайшим другом Екатерины, стал вместе с тем и почтительным подданным.

А между тем новообращенная Екатерина и ее прежние товарки продолжали жить одной компанией сначала при дворе любимой сестры Петра — Натальи Алексеевны, а потом во дворце Меншикова. Они не были домоседками и часто уезжали к царю в Нарву, Смоленск, Витебск, Петербург. В 1707 году у нее родилась первая дочь — Екатерина, скончавшаяся через год, а затем на свет появились еще две девочки: 27 января 1708 года — Анна, а 18 ноября 1709 года — Елизавета. Первой из них было суждено занять трон в Голштинском герцогстве, а второй — стать российской императрицей.

Новелла 5

«За любовь и отечество»

Двадцать пятого февраля 1711 года в Успенском соборе был зачитан Манифест об объявлении войны Османской империи. В этот же день, перед тем как отправиться в поход против турок, Петр обвенчался с Екатериной. Правда, венчание было тайным, но оно — было. Впервые Екатерина пустилась навстречу опасностям, а может быть, и смерти не как любовница Петра, а как законная жена.

Необычайно сильная привязанность Петра к Екатерине объяснялась не только силой чувств, которые он долгие годы испытывал к ней.

Прусский резидент в Петербурге граф Г. Ф. Бассевич писал в своих «Записках»: «Она имела власть над его чувствами, власть, которая производила почти чудеса. У него бывали иногда припадки меланхолии, когда им овладевала мрачная мысль, что хотят посягнуть на его особу. Самые приближенные к нему люди должны были трепетать его гнева. Появление их узнавали по судорожным движениям рта. Императрицу немедленно извещали о том. Она начинала говорить с ним, и звук ее голоса тотчас успокаивал его, потом она сажала его и брала, лаская, за голову, которую слегка почесывала. И он засыпал в несколько минут. Чтобы не нарушать его сна, она держала его голову на своей груди, сидя неподвижно в продолжение двух или трех часов. После того он просыпался совершенно свежим и бодрым. Между тем прежде, нежели она нашла такой простой способ успокаивать его, припадки эти были ужасом для его приближенных, причинили, говорят, несколько несчастий и всегда сопровождались страшной головной болью, которая продолжалась целые дни. Известно, что Екатерина Алексеевна обязана всем не воспитанию, а душевным своим качествам. Поняв, что для нее достаточно исполнять важное свое назначение, она отвергла всякое другое образование, кроме основанного на опыте и размышлении».

Отправившись к армии, Петр находился в пути почти четыре месяца. Столь долгое его путешествие от Москвы до Прута объяснялось тем, что по дороге он подолгу останавливался в разных городах, решая вопросы грядущей кампании и особенно основательно подготавливая и проводя дипломатические акции. К тому же из-за внезапной болезни пришлось остановиться в Луцке.

В Галиции, в местечке Ярославле, Петр встретился с молдавским господарем Дмитрием Кантемиром и 11 апреля 1711 года подписал с ним союзный договор, направленный против турок. Здесь же 30 мая Петр подписал договор с польским королем Августом II, специально для этого приехавшим в Ярославль.

И еще одно важное дело решилось во время пребывания Петра и Екатерины в Галиции: в местечке Яворово 19 апреля состоялось подписание брачного соглашения о женитьбе царевича Алексея Петровича на немецкой принцессе Софье-Шарлотте Брауншвейг-Вольфенбюттельской. По условиям договора, невеста оставалась в своей прежней лютеранской вере, а будущим детям предстояло креститься по православному обряду.

В то время, когда Петр и Екатерина находились в походе, Алексей жил в семье своей семнадцатилетней невесты, в увеселительном замке Зальцдален около Брауншвейга, и писал своей мачехе: «Герцог-отец, дед и мать герцогини, моей невесты, обходятся со мною зело ласково».

Двенадцатого июня Петр и Екатерина прибыли в лагерь русских войск на Днестре, но множество русских полков было еще в пути. Их марш к Днестру оказался очень трудным: стояла сильная жара, высушившая не только ручьи и озера, но и колодцы. К тому же саранча пожрала траву, и от бескормицы пало множество лошадей, замедляя тем самым движение артиллерии и обозов. Провианта не хватало, ибо край подвергся разорению турками и союзными им татарами.

Наконец дивизии Шереметева, Вейде и Репнина — общей численностью около сорока тысяч человек — соединились на берегу Прута и построили укрепленный лагерь. Скоро вокруг него сосредоточились неприятельские силы, в три раза превосходящие русские и союзные им молдавские войска. После двух турецких штурмов, с трудом отбитых русскими, оставшись без продовольствия и не имея доступа к воде, Петр решил капитулировать. Он приказал Екатерине покинуть ночью лагерь и скакать в Польшу. Но она наотрез отказалась, а вместо бегства принесла Петру все свои драгоценности, стоившие десятки тысяч золотых рублей.

С этими драгоценностями в турецкий лагерь отправился вице-канцлер Петр Павлович Шафиров, сопровождавший царя в походе, и подкупил имя великого визиря, согласившегося выпустить окруженную армию из лагеря[1].

Армия пошла к границам России, к Днестру, а Петр и Екатерина отправились сначала в Варшаву для свидания с Августом II, а затем в Карлсбад, на воды, и, наконец, в Торгау, где должна была состояться свадьба царевича Алексея Петровича и принцессы Софьи-Шарлотты, доводившейся свояченицей австрийскому императору.

Тринадцатого октября 1711 года Петр и Екатерина приехали в саксонский город Торгау, а на следующий день во дворце было совершено венчание и отпразднована довольно скромная свадьба. После нее родители Алексея отправились дальше, а он остался в Саксонии.

Новелла 6

Кровавая одиссея цесаревича

Спустя два года Алексей и Софья-Шарлотта обосновались в Петербурге. В 1714 году у них родилась дочь Наталья, а еще через полтора года — сын Петр, будущий российский император Петр II. Через десять дней после рождения сына Софья-Шарлотта умерла от родильной горячки.

Алексей во время ее болезни был рядом и несколько раз падал в обморок.

Причиной его душевной слабости была не только кончина жены. Незадолго до ее смерти царевич завел роман с крепостной служанкой своего первого учителя Никифора Вяземского — Ефросиньей Федоровой. Не исключено, что в те трагические минуты его мучили угрызения совести.

Это был единственный любовный сюжет в жизни Алексея Петровича, влюбившегося в Ефросинью до такой степени, что впоследствии он просил даже позволения жениться на ней, предварительно выкупив Ефросинью и ее брата Ивана на волю у их хозяина.

Софья-Шарлотта, знавшая о связи мужа с Ефросиньей, на смертном одре с горечью проговорила, что «найдутся злые люди, вероятно, и по смерти моей, которые распустят слух, что болезнь моя произошла более от мыслей и внутренней печали».

Петру конечно же передали слова невестки, и царевич страшно боялся отцовского гнева. Но еще более стал Алексей опасаться ярости Петра, когда на поминках Софьи-Шарлотты отец сам вручил ему грозное письмо. Он писал Алексею, что радость побед над шведами «едва не равная снедает горесть, видя тебя, наследника, весьма на правление дел государственных непотребного». Петр упрекал сына в том, что тот не любит военного и других необходимых для государства дел.

«Сие представя, — писал Петр, — обращуся паки на первое, о тебе рассуждая: ибо я есмь человек и смерти подлежу, то кому насажденное и взращенное оставлю? Тому ленивому рабу евангельскому, закопавшему талант свой в землю? Еще и то воспомяну, какого злого нрава и упрямства ты исполнен! Ибо сколь много за сие тебя бранил и даже бивал, к тому же сколько лет, почитай, не говорю с тобою, но ничто на тебя не действует, все даром, все на сторону, и ничего делать не хочешь, только бы дома жить и им веселиться, однако ж всего лучше безумный радуется своей беде, не ведая, что может от того следовать не только ему самому, то есть тебе, но и всему государству? Истинно пишет святой Павел: «Как может править церковью тот, кто не радеет и о собственном доме?»

Обо всем этом с горестью размышляя и видя, что ничем не могу склонить тебя к добру, я посчитал за благо написать тебе сей последний тестамент и подождать еще немного, если нелицемерно обратишься. Если же этого не случится, то знай, что я тебя лишу наследства, яко уд гангренный. И не мни себе, что один ты у меня сын и что все сие я только в острастку пишу: воистину исполню, ибо если за мое Отечество и людей моих не жалел и не жалею собственной жизни, то как смогу тебя, непотребного, пожалеть? Пусть лучше будет хороший чужой, нежели непотребный свой».

Отвечая отцу, Алексей во всем соглашался с ним и просил лишить его права наследования престола, ссылаясь на слабость здоровья и плохую память, утверждая, что «не потребен к толикого народа правлению, где требует человека не такого гнилого, как я».

Когда Алексей писал это письмо, Екатерина Алексеевна родила очередного ребенка. Это был мальчик, и Алексей просил отца назначить наследником престола новорожденного брата. В заключение Алексей клялся в том, что никогда не заявит своих прав на престол, а для себя просил лишь «до смерти пропитания».

Это письмо он писал по совету своих ближайших друзей — Александра Кикина и князя Василия Долгорукова. Причем последний сказал Алексею: «Давай писем хоть тысячу. Еще когда это будет. Старая пословица: «Улита едет, коли-то будет». Это не запись с неустойкой, как мы прежде давали друг другу». Долгорукий намекал на то, что отказ от престола — пустая отговорка и что только реальный ход событий определяет, на чьей стороне окажется фортуна.

Петр, по-видимому, узнал и об этом. 19 января 1716 года отправил Алексею еще одно письмо, в котором не верил клятвам сына, полагая, что если бы тот и сам хотел поступать честно, то сделать это ему не позволят «большие бороды, которые ради тунеядства своего ныне не в авантаже обретаются, к которым ты и ныне склонен зело. К тому же, чем воздаешь за рождение отцу своему? Помогаешь ли в таких моих несносных печалях и трудах, достигши такого совершенного возраста? Ей, николи! Что всем известно есть, но паче ненавидишь дела мои, которые я делаю для своего народа, не жалея своего здоровья. И конечно же после меня ты разорителем этого будешь. Того ради, так остаться, как желаешь быть, ни рыбою, ни мясом, невозможно, но или перемени свой нрав и нелицемерно удостой себя наследником, или будь монах…»

Когда Алексей прочитал это письмо Кикину, тот сказал: «Да ведь клобук-то не гвоздем к голове прибит». И после этого Алексей допросил отца отпустить его в монастырь.

Еще через неделю Петр отправился на воды в Карлсбад, взяв с собою, между прочим, и Александра Кикина. Перед отъездом он навестил сына и еще раз попросил его, не торопясь, в течение полугода, обдумать: быть ему наследником или монахом? А Кикин, прощаясь с Алексеем, шепнул тому, что, находясь в Европе, найдет царевичу какое-нибудь потайное место, где тому можно будет укрыться, бежав из России.

Двадцать шестого августа 1716 года Петр послал Алексею письмо все с тем же вопросом. И написал, что если Алексей хочет остаться наследником, то пусть едет к нему, сообщив дату своего выезда из Петербурга, а если — монахом, то пусть скажет о сроке принятия пострига.

Алексей сделал вид, что решил ехать к Петру, и, взяв с собою Ефросинью Федоровну, ее брата Ивана и трех слуг, 26 сентября 1716 года оставил Петербург. По дороге он встретился в Либаве с Кикиным, сообщившим, что царевича ждут в Вене и австрийский император примет его как сына, обеспечив ежемесячный пенсион в три тысячи гульденов. После беседы с Кикиным Алексей решился окончательно: проехав Данциг, он исчез.

Через два месяца Петр распорядился начать поиски беглеца. Генерал Адам Вейде, стоявший с корпусом в Мекленбурге, русский резидент в Вене Абрам Веселовский, майоры Шарф и Девсон отправились на поиски Алексея. Более прочих повезло Веселовскому. Хорошо зная европейские обычаи, он везде расспрашивал — конечно же за денежную мзду — о русском офицере с женой и четырьмя служителями. Двигаясь от Данцига на юг, Веселовский обнаружил следы Алексея, ехавшего под именем подполковника Кохановского и останавливавшегося в разных городах и гостиницах. Во Франкфурте-на-Одере царевич жил в «Черном орле», в Бреслау — в «Золотом гусе», в Праге — в «Золотой горе». Наконец в Вене 20 февраля 1717 года Веселовский нашел человека — референта Тайной канцелярии Дольберга, который сказал, что Алексей находится во владениях австрийского императора инкогнито.

* * *

Алексей и его спутники приехали в Вену в ноябре года. Не останавливаясь в гостинице, царевич явился в дом вице-канцлера Шенборна, который уже лег спать. Алексея долго не пускали, предлагая подождать до утра, но царевич так боялся погони и ареста, что добился встречи с Шенборном среди ночи. Бегая по комнате, где происходило рандеву, Алексей кричал:

— Император должен спасти меня и обеспечить мои права на престол! Я — слабый человек, но таким воспитал меня Меншиков, с намерением расстраивая мое здоровье пьянством. Теперь, говорит мой отец, я не гожусь ни для войны, ни для правления, однако же у меня достаточно ума, чтобы царствовать. А меня хотит заточить в монастырь, куда я идти не хочу! Император должен спасти меня!

Алексей более всего рассчитывал на свое родство с императором, который был женат на родной сестре его покойной жены Софьи-Шарлотты и, таким образом, доводился ему шурином, а дети Алексея — Наталья и Петр — были племянниками императрицы.

Карл VI Габсбург немедленно собрал тайную конференцию, на которой было решено сохранить пребывание Алексея в секрете. Он распорядился отвезти царевича сначала в местечко Вейербург под Веной, а оттуда в крепость Эренберг в тирольских Альпах.

Для сохранения тайны Алексея и его спутников переодели простолюдинами и на крестьянских телегах, настрого наказав соблюдать в пути абсолютное инкогнито и ни слова не произносить по-русски, отправили в Альпы.

Однако же, останавливаясь на ночлеги, Алексей и вся его компания много пили, сильно шумели и тем привлекали к себе внимание австрийцев. Наконец, на восьмой день пути, проехав 600 верст, они добрались до крепости Эренберг, одиноко возвышавшейся на вершине высокой и крутой горы. Крепость располагалась вдали от больших дорог и была идеальным местом для укрытия царевича от любопытных глаз. Эренбергский комендант, генерал Рост, получил от императора инструкцию о строжайшей изоляции «некоторой особы». Причем эта «особа» ни с кем не должна общаться, выходить из крепости, а место ее пребывания должно оставаться непроницаемой тайной. Император предупредил Роста, что в случае нарушения приказа хоть в чем-то он будет лишен имени, чести и жизни.

Инструкция предписывала не менять ни одного солдата в гарнизоне, пока узники там находятся: под страхом смерти всем солдатам, и их женам запрещалось выходить из крепости. «Некоторой особе» разрешалось писать письма, но отправлять их имел право только сам комендант через Вену.

Меж тем Веселовский от своего агента — референта тайной конференции Дольберга — узнал о месте пребывания Алексея и 23 марта 1717 года сообщил об этом приехавшим в Вену денщику Петра капитану гвардии Александру Румянцеву и трем офицерам, сопровождавшим его. Румянцев немедленно выехал в тирольские Альпы и там доподлинно узнал, где скрывают царевича.

О поиске Румянцева узнали и австрийцы и, спасая Алексея, предложили тому тайно переехать в Неаполь, оставив слуг и Ивана Федорова в Эренберге, поскольку передвижение целой группой скрыть бы не удалось.

Переодев Ефросинью в одежду мальчика-пажа, Алексей вместе с ней в три часа ночи выехал из Эренберга. Но все старания обмануть бдительных петровских соглядатаев оказались напрасными: Румянцев уже несколько дней находился под чужим именем в соседней с Эренбергом деревне Рейтин, где проживал и комендант крепости генерал Рост. От одного из гостей Роста — офицера из Вены — Румянцев узнал, что таинственного узника увезли в Неаполь. Румянцев отправился следом.

Алексея и Ефросинью поместили в замке Сент-Эльм, стоящем на вершине горы, где они и прожили пять месяцев — до осени 1717 года.

Скоро стало ясно, что их новое убежище раскрыто: в июле в Вене появились тайный советник граф Петр Андреевич Толстой и капитан Румянцев. Они передали императору Карлу VI письмо Петра о просьбой о выдаче сына.


Депеше этой предшествовали многие попытки захватить царевича и доставить в Россию. Толстой и Румянцев начали операцию по извлечению Алексея из замка Сент-Эльм 1 июля 1717 года, когда Петр находился в Спа. 10 июля Петр передал им письмо к Карлу VI, в котором просил австрийского императора передать царевича в руки графа Толстого, приведя убедительные юридические и моральные доводы.

Двадцать девятого июля Толстой вручил письмо императору, но Карл VI нашел его недостаточно понятным и просил какое-то время, чтобы принять решение.

Седьмого августа император Карл VI собрал своих тайных советников, и после обсуждения этого вопроса они согласились, что все следует предоставить воле царевича. А 12 августа Толстому и Румянцеву разрешили ехать в Неаполь для встречи с Алексеем. Из-за сильных и беспрерывных дождей агенты Петра добрались до цели лишь 24 сентября.

На следующий день их принял вице-король Неаполя. Он устроил встречу царевича Алексея с Толстым и Румянцевым в своем дворце, пытаясь придать ей непринужденный характер. Однако, несмотря на присутствие гостеприимного хозяина дома, царевич трепетал от страха, а посланцы Петра с места в карьер потребовали от Алексея покориться отцовской воле и немедленно ехать в Россию.

Произошло еще четыре встречи, во время которых ласками, посулами и угрозами наконец удалось уговорить царевича ехать домой. Толстой даже сказал, что Петр не остановится перед применением силы против Австрии, если вопрос возвращения Алексея не будет решен.

Алексей просил только об одном — разрешить ему обвенчаться с Ефросиньей, которая была на четвертом месяце беременности. Согласие на это было дано от имени Петра, поскольку именно Ефросинья уговорила Алексея возвратиться в Россию.

Съездив в недалекий от Неаполя город Бари и поклонившись там мощам святого чудотворца Николая Мирликийского, Алексей 14 октября отправился на родину. Ефросинья ехала вместе с ним, но потом отстала, чтобы продолжать путь не спеша и не подвергать себя опасности выкидыша или неблагополучных родов.


Алексей с дороги писал ей письма, пронизанные любовью и заботой. Он советовал Ефросинье обращаться к врачам и аптекарям, беспокоился: удобный ли у нее экипаж, тепло ли она одета; посылал ей немалые деньги, а потом и бабок-повитух, которые могли бы хорошо принять роды.

Тридцать первого января 1718 года Алексей прибыл в Москву, а Ефросинья в середине апреля — в Петербург. К сожалению, никаких известий о том, когда состоялись роды и кто родился, до нашего времени не дошло.

Зато хорошо известно, как ждал Ефросинью Алексей Петрович, как надеялся, что отец все-таки разрешит им обвенчаться и позволит жить вместе в одной из деревень под Москвой. Но этому не суждено было статься. Как только Ефросинья вернулась в Петербург, ее тут же арестовали, заключили в крепость и приступили к допросам. Ее не пытали, а Петр всячески выказывал ей свои симпатии, чтобы добиться ее искренности. Данные Ефросиньей показания окончательно погубили царевича.

Первое свидание Алексея с отцом состоялось 3 февраля. Царь приказал собраться в Столовой палате Кремлевского дворца церковным иерархам, сенаторам, другим высшим чинам. Вошел царевич вместе с Толстым и, увидев царя, повалился ему в ноги. Он просил простить его, даровав жизнь, и отрекался от всех прав на престол.

«Я окажу тебе милость, — сказал Петр, — но только с тем, чтобы ты показал самую истину и объявил о своих согласниках, которые тебе присоветовали бежать к цесарю».

Алексей тут же назвал имена многих своих соучастников, и после этого Петр немедленно начал розыск.

В Преображенском приказе оказались главные сообщники Алексея — Александр Кикин, Никифор Вяземский, Иван Афанасьев, Василий Долгоруков и Семен Нарышкин, а вслед за ними допросам и пыткам подверглись более пятидесяти человек.

Следствие проходило до середины июня 1718 года, когда на очных ставках Алексея и Ефросиньи установили сугубую вину царевича, а он сам попал в каземат Петропавловской крепости и был подвергнут пыткам.


Четырнадцатого июня Алексея привезли из Москвы в Петропавловскую крепость, в Трубецкой бастион. Через пять дней его начали пытать и за неделю пытали пять раз. Больной, слабый духом и смертельно напуганный Алексей сознавался и в том, чего не было, стараясь, чтобы пытки прекратились как можно скорее. Он даже наговорил на себя, что хотел добыть престол при помощи армии австрийского императора.

Двадцать четвертого июня верховный суд, состоявший из 127 человек, единогласно постановил предать царевича смерти. Выбор казни был отдан на усмотрение отца.

Уже после вынесения смертного приговора Петр приехал в Трубецкой бастион, чтобы еще раз пытать сына.

По одним данным, на последней пытке присутствовали только Петр и пользующийся его особой доверенностью генерал-аншеф Адам Адамович Вейде. Вейде посоветовал Петру отравить царевича. Петр согласился, и Вейде заказал аптекарю сильный яд. Царь и Вейде вместе отнесли яд Алексею, но царевич наотрез отказался принимать снадобье. Тогда они повалили Алексея на пол, оторвали половицу, чтобы кровь могла стекать под пол, и топором обезглавили потерявшего сознание царевича, истощенного мучениями и страхом. Существует версия, что на этом трагедия не окончилась: на авансцене истории появился еще один персонаж — фрейлина Екатерины Анна Ивановна Крамер, которой Петр доверял не меньше, чем генералу Вейде.

Анна была в особом «кредите» у Петра. Именно она приехала вместе с Петром и Вейде в Петропавловскую крепость, где переодела мертвого царевича, в приличествующий случаю камзол, штаны и башмаки, а затем искусно пришила к туловищу его отрубленную голову, замаскировав страшный шов большим галстуком.

По другой версии, 26 июня на последнюю трехчасовую пытку царевича Алексея приехали Петр, Меншиков и другие сановники, а через семь часов после пытки царевич скончался. Есть свидетельства, что по приказу Петра Алексея удушили подушками четверо офицеров, а руководил всем этим Александр Иванович Румянцев.

Академик Н. Г. Устрялов, посвятивший изучению жизни царевича четырнадцать лет, приводит девять версий его смерти. Наиболее достоверной ему представляется смерть от последовавшего в результате пыток апоплексического удара.

Но всяком случае 13 декабря 1718 года Румянцев был пожалован сразу двумя чинами — майора гвардии и генерал-адъютанта, и ему были отданы две деревни, ранее принадлежавшие сторонникам убитого царевича.

Царского благоволения за особые заслуги была удостоена и Анна Крамер. Как только царевича похоронили, Анна Крамер уехала в свою родную Нарву, где и прожила до 1770 года, умерев на семьдесят шестом году.

Желая показать, что смерть Алексея для него ничего не значит, Петр 27 июня, на следующий день после его гибели, пышно отпраздновал девятую годовщину Полтавской битвы. В официальных бумагах все чаще стало появляться имя единственного сына Петра и Екатерины — трехлетнего великого князя Петра Петровича. Родители видели в нем законного наследника престола и радовались тому, что мальчик растет крепким, веселым и разумным. Но судьба распорядилась иначе: после недолгой болезни 25 апреля 1719 года мальчик умер.

На траурной службе по умершему неосторожно рассмеялся родственник Евдокии Лопухиной Степан Лопухин. Причину смеха объясняли тем, что теперь наследником мог стать царевич Петр Алексеевич, внук Петра, ровесник своего умершего дяди Петра Петровича. В глазах очень многих он имел все права на наследование российского престола.

Разумеется, был розыск и пытки — Петр I решил сделать все, чтобы трон не достался Лопухиным и их родственникам.

Однако прошло почти три года, пока царь сумел воплотить задуманное в официальный документ — «Устав о наследии престола», по которому царствующий государь мог отдавать после себя престол кому угодно из родственников, игнорируя права по рождению.

Устав был издан 5 февраля 1722 года, и лишь 15 ноября 1723 года появился манифест о предстоящей коронации императорской короной Екатерины. Хотя в нем не говорилось, что именно Екатерина становится наследницей престола, было ясно, что Петр тем самым делает важный шаг на пути к реализации «Устава о наследии престола».

Поэтому, когда в мае 1724 года в главном храме России — Успенском соборе Московского Кремля — состоялась коронация Екатерины, французский посол Кампредон особо отметил следующее: «Над царицей совершен был, против обыкновения, обряд помазания так, — что этим она признана правительницей и государыней после смерти императора, своего супруга». Императорскую корону на голову Екатерины возложил сам Петр.

Новелла 7

Мученица Евдокия

и великомученик Степан

В то время, как Алексей только начинал свой крестный путь, в Москве, Петербурге и Суздале произошли многочисленные аресты подлинных и мнимых сообщников царевича.

Во всех этих городах офицеры — преображенцы и семеновцы — на время превратились в полицейских агентов.

В Суздаль к Евдокии направили капитан-поручика Преображенского полка Григория Скорнякова-Писарева с солдатами. 10 февраля, оставив солдат неподалеку от обители, он прибыл в Покровский монастырь.

Скорняков сумел незамеченным пройти в келью к Евдокии и застал ее врасплох: Евдокия была в мирской одежде — телогрее и повойнике, что потом ставилось ей в вину, ибо было нарушением монашеского устава.

Оттолкнув бледную и потерявшую дар речи Евдокию, Скорняков коршуном бросился к сундукам и, разворошив лежащие там вещи, нашел два письма, свидетельствующие о переписке Евдокии с сыном.

После этого в алтаре Благовещенской церкви нашли записку, в которой Лопухину поминали «благочестивейшей великой государыней, царицей и великой княгиней Евдокией Федоровной» и желали ей и царевичу Алексею «благоденственное пребывание и мирное житие, здравие же и спасение и во всем благое поспешение ныне и впредь будущие многие и несчетные лета, во благополучном пребывании многая лета здравствовать».

Четырнадцатого февраля, арестовав Евдокию и нескольких священников и монахинь, Скорняков привез их всех в Преображенский приказ в Москву. 16 февраля начали строгий розыск, прежде всего обвиняя Евдокию в том, что она сняла монашеское платье и жила в монастыре не по уставу — мирянкой. Отпираться было нельзя, ведь Скорняков и сам застал Евдокию в мирском платье. А дальше дела пошли еще хуже: привезенная вместе с другими монахинями старица-казначея Маремьяна рассказала о том, что к Евдокии много раз приезжал Степан Глебов и бывал у нее в келье не только днем, но и оставался на всю ночь до утра.

Показания Маремьяны подтвердила и ближайшая подруга Евдокии монахиня Каптелина, добавив, что «к ней, царице-старице Елене, езживал по вечерам Степан Глебов и с нею целовалися и обнималися. Я тогда выхаживала вон; письма любовные от Глебова она принимала и к нему два или три письма писать мне велела».

После этого Глебова арестовали, а при обыске нашли конверт, на котором было написано: «Письма царицы Евдокии». В нем оказалось девять писем.

В них Евдокия просила Глебова уйти с военной службы и добиться места воеводы в Суздале, советовала, как добиться успеха в том или ином деле. Общий тон и содержание писем свидетельствовали о взаимной любви и полном единомыслии Евдокии и Степана.

«…Где твой разум, тут и мой; где твое слово, тут и мое; где твое слово, тут моя и голова: вся всегда в воле твоей!» — писала в одном из писем Евдокия.

«Чему-то быть, горесть моя, ныне? Кабы я была в радости, так бы меня и дале сыскали; а то ныне горесть моя! Забыл скоро меня! Не умилостивили тебя здесь мы ничем. Мало, знать, лице твое, и руки твоя, и все члены твои, и суставы рук и ног твоих, мало слезами моими мы не умели угодное сотворить…» — писала Евдокия в другом письме.

«Радость моя! Есть мне про сына отрада малая. Что ты меня покидаешь? Кому меня вручаешь? Ох, друг мой! Ох, свет мой! Чем я тебя прогневала, чем я тебе досадила? Ох, лучше бы умерла, лучше бы ты меня своими руками схоронил! Что я тебе злобствовала, как ты меня покинул? Ей, сокрушу сама себя. Не покинь же ты меня, ради Христа, ради Бога! Прости, прости, душа моя, прости, друг мой! Целую я тебя во все члены твои. Добейся ты, сердце мое, опять с годы, не дай мне умереть… Пришли, сердце мое, Стешенька, друг мой, пришли мне свой камзол, кой ты любишь; для чего ты меня покинул? Пришли мне свой кусочек, закуся… Не забудь ты меня, не люби иную. Чем я тебя так прогневала, что меня оставил такую сирую, бедную, несчастную?»

***

Эти письма были приобщены к делу в качестве тяжкой улики против Евдокии и Глебова. Нет смысла их комментировать, ибо они говорят сами за себя устами и сердцем несчастной царицы-инокини.

Двадцатого февраля в Преображенском приказе, в застенке, была учинена очная ставка Глебова и Евдокии. Сохранились протоколы допросов и описание следственного порядка.

Глебова спрашивали: почему и с каким намерением Евдокия скинула монашеское платье? Видел ли письма к Евдокии от царевича Алексея? Не передавал ли письма от сына к матери и от матери к сыну? Говорил ли о побеге царевича с Евдокией? Через кого помогал Евдокии? Чем помогал? Зачем письма свои писал цифирной азбукой?

В отчетах записано: «По сим допросным пунктам Степаном Глебовым 22 февраля розыскивано: дано ему 25 ударов. С розыску ни в чем не винился, кроме блудного дела…»

От блудного дела при наличии писем и показаний десятков свидетелей отпереться было невозможно, остальное Глебов отрицал.

Тогда приступили к розыску. Глебова раздели донага и поставили босыми ногами на острые деревянные шипы. Спиной он упирался в толстую доску с шипами. На плечи ему положили тяжелое бревно, и под его тяжестью шипы пронзили ступни Глебова. Истязаемый ни в чем, кроме блуда, не сознавался.

Палачи стали бить его кнутом, по пословице: «Кнут не Бог, но правду сыщет». Считалось, что после этого любой человек скажет все, что от него ждут. Кожа летела клочьями, кровь брызгала во все стороны, но Глебов стоял на своем.

Тогда к окровавленному телу стали подносить угли, а потом и раскаленные клещи. Его пытали трое суток, оставляя в покое лишь на время беспамятства.

И все это видела Евдокия.

Глебов отрицал все и не дал палачам ни малейшей возможности обвинить Евдокию в чем-либо, кроме очевидного греха — блудодеяния. После трехсуточного розыска Глебова отнесли в подвал, положили на шипы, которыми был усеян пол и стены камеры, а потом снова водили на правеж, но так ничего и не добились.

И тогда в дело вмешались врачи. Они вступились за Глебова, предупреждая, что он при смерти и может скончаться, не дожив до казни.

Вняв их предупреждению, 14 марта Глебову вынесли приговор: «Учинить жестокую смертную казнь».

О казни Глебова и его пособников в блудодеянии сохранилось свидетельство австрийского посланника Плейера императору Карлу VI.

Плейер писал, что Глебова привезли на Красную площадь в три часа дня 15 марта. Стоял тридцатиградусный мороз, и, чтобы наблюдать длительную и мучительную казнь до конца, Петр приехал в теплой карете и остановился напротив места казни. Рядом стояла телега, на которой сидела Евдокия, ее стерегли два солдата. Они должны были держать Евдокию за голову и не давать ей закрывать глаза.

Глебова раздели донага и посадили на кол.

Здесь автор приносит извинения за то, что должен будет пояснять вещи, относящиеся к инфернальной, то есть адской, сфере.

Кол мог быть любых размеров — тонкий или толстый, гладко обструганный или шершавый, с занозами; мог иметь острый или тупой конец.

Если кол был острым, гладким и тонким, да еще смазанный жиром, то палач, должным образом повернув жертву, мог сделать так, что кол за несколько мгновений пронзал казнимого и входил ему в сердце. При желании казнь умышленно затягивали. Все сказанное относится к турецкому колу. А был еще и кол персидский. Он отличался тем, что рядом с колом с двух сторон аккуратными столбиками складывали тонкие дощечки, почти достигавшие конца кола.

Приговоренного сначала подводили к столбу, заводили руки назад и сковывали их наручниками. Потом приподнимали и сажали на кол, но кол входил неглубоко — жертву удерживали столбики из дощечек. Через какое-то время палачи убирали две верхние дощечки, после чего кол входил глубже. Так, убирая дощечки одну за другой, палачи опускали жертву все ниже и ниже. При этом они следили за тем, чтобы кол, проходя в теле, не затрагивал жизненно важные центры и мучительная казнь продолжалась как можно дольше.

Глебова посадили на неструганый персидский кол, а чтобы он не замерз, надели на него шубу, шапку и сапоги. Причем одежду дал им Петр, наблюдавший за казнью до самого конца. А умер Глебов в шестом часу утра 16 марта, оставаясь живым пятнадцать часов.

Но и после его смерти Петр не уехал. Он велел колесовать и четвертовать всех сообщников Глебова и Евдокии. После казни их тела подняли на специально сооруженный помост высотой в три метра и посадили в кружок, поместив в центре скрюченный, черный труп Глебова.

Плейер писал, что эта жуткая картина напоминала собеседников, сосредоточенно внимавших сидящему в центре Глебову.

Однако и этого Петру было мало. Он велел предать анафеме любовника своей бывшей жены и поминать его рядом с расколоучителями, еретиками и бунтовщиками наивысшей пробы — протопопом Аввакумом, Тимошкой Анкудиновым и Стенькой Разиным.

А Евдокию Федоровну собор священнослужителей приговорил к наказанию кнутом. Ее секли публично и отослали в северный Успенский монастырь на Ладоге, а потом заточили в Шлиссельбургскую тюрьму. И все же, пережив и Глебова, и Петра, и смертельно ненавидевших ее Екатерину и Меншикова, которых многие справедливо считали главными виновниками ее несчастья, опальная царица умерла на воле, в почете и достатке, прожив шестьдесят два года.

Новелла 8

Дело Марии Гамильтон

В ряду различных событий того времени было еще одно, приковавшее к себе внимание не только современников, но и многие поколения потомков. Это — судебный процесс над фрейлиной Екатерины девицей Марией Гамильтон.

Среди девиц и дам, участниц «Всешутейших и Всепьянейших Соборов», после 1715 года пальма первенству принадлежала молодой незамужней красавице Марии Даниловне Гамильтон. Мы уже встречались с этой фамилией, когда речь шла об Артамоне Сергеевиче Матвееве, женатом на Евдокии Петровне Гамильтон, дальней родственнице Натальи Кирилловны Нарышкиной — матери Петра I. Таким образом, Мария Даниловна Гамильтон доводилась Петру какой-то родственницей.

Петр не обошел своим вниманием Марию Даниловну, как и некоторых других фрейлин Екатерины. Знаток быта и нравов Петровской эпохи историк Михаил Иванович Семевский сообщает, что в это время любовницами Петра были Гамильтон, Анна Крамер, генеральша Матрена Балк — сестра Анны Монс, Авдотья Чернышова, Мария Матвеева и княжна Мария Кантемир. Две последние отличались хорошим образованием, европейскими манерами и аристократическим воспитанием.

Мария Гамильтон любовницей Петра стала скорее по принуждению, чем по любви. Настоящие чувства она испытывала к одному из денщиков Петра — Ивану Михайловичу Орлову, который вместе с ней сопровождал Екатерину в большом путешествии за границу в 1716–1717 годах. Иван Орлов часто бывал пьян, ругал Марию грязными словами, а иногда и бивал, но фрейлина продолжала его беззаветно любить.

Во время этого путешествия Гамильтон забеременела и 15 ноября 1717 года, уже возвратившись в Петербург, родила мальчика. От него, как от незаконнорожденного, она решила избавиться и удушила его, однако была изобличена.

Во время следствия по делу «девки Гамонтовой» при обыске кроме окровавленного белья нашли несколько алмазных вещей, принадлежавших царице, и Мария Даниловна призналась в их краже. К ней применили дыбу и кнут. Ее пытали и спрашивали о том, знал ли Иван Орлов о ее беременности и убийстве ребенка. Она категорически отрицала осведомленность своего любовника, всю вину беря на себя. Орлов же без пытки, без строгого розыска во всем винил Марию Даниловну, оговаривал ее и других и даже врал, больше всего боясь мучений в застенке.

Наконец, 27 ноября 1718 года состоялся суд, и детоубийца была приговорена к смерти, но приговор долго не приводили в исполнение.

Екатерина и некоторые придворные много раз просили Петра помиловать осужденную, но царь оставался неумолим.

Тогда за дело взялась царица Прасковья Федоровна — вдова брата Петра — Ивана. Петр уважал ее, и все надеялись, что заступничество Прасковьи спасет Марию Гамильтон. Однако участь ее была решена: ей надлежало умереть. Гельбиг считал, что неумолимость царя объяснялась тем, что отцом убитого ребенка был сам Петр.

Четырнадцатого марта 1719 года Мария Даниловна взошла на эшафот. Петр приехал на место казни, и Гамильтон до последнего момента надеялась на помилование. Она шла на эшафот, одетая в нарядное белое шелковое платье, украшенное черными лентами. Зачитали приговор: Гамильтон казнить смертью, а ее соучастницу, не донесшую на убийцу, бить кнутом и потом на десять лет сослать в работы на прядильный двор.

Мария Даниловна упала перед Петром на колени, умоляя простить ее. Петр подошел к ней, обнял, шепнул что-то, поцеловал и велел положить голову на плаху. Гамильтон покорилась, улыбнулась, ибо верила в помилование, и, не закрывая глаз, следила за Петром. А Петр вдруг подошел к палачу и тоже что-то сказал тому на ухо. Все, в том числе и Гамильтон, решили, что теперь палач занесет топор и ударит по плахе. Но… топор сверкнул — и голова девицы скатилась на помост.

Петр поднял отрубленную голову и поцеловал ее в губы. Затем он прочитал присутствующим краткую лекцию по анатомии человеческой головы, поцеловал ее еще раз, бросил на землю, перекрестился и уехал с места казни.

А голову казненной — необычайно красивую голову — Петр приказал положить в банку со спиртом и хранить в Кунсткамере. Через пять лет там же появилась еще одна голова — на сей раз мужская, и тоже необыкновенно красивая. Но об этом потом…

Новелла 9

Дело Виллима Монса

Пятого февраля 1722 года был обнародован «Устав о наследии престола», по которому наследником мог быть объявлен любой человек, пригодный, по мысли Петра, к исполнению этой должности. Однако время шло, а кандидата на трон император не называл. И только 15 ноября 1723 года появился Манифест, в котором сообщалось о предстоящей коронации Екатерины. А а мае 1724 года в Успенском соборе сам Петр возложил на ее голову императорскую корону.

Казалось, что в семье Петра царят покой и стабильность, и ничто не предвещало неожиданностей, как вдруг вечером 8 ноября 1724 года был арестован камергер двора императрицы Виллим Иванович Монс…

***

А теперь нам предстоит познакомиться с одним из трех братьев Анны Монс — Виллимом Ивановичем. Опала Анны Монс никак не отразилась на карьере ее брата: Петр с самого начала полюбил Виллима и доверял ему.

Разумеется, Виллим хорошо знал и Екатерину Алексеевну. Они понравились друг другу, и через пять лет после начала службы у Петра, в 1716 году, Монс стал камер-юнкером при дворе Екатерины. В то время ему было 28 лет, Екатерине — 32, а ее августейшему супругу — 44 года. Став камер-юнкером, Монс начал играть при дворе царицы первую роль. Он ведал финансами, дворцовым хозяйством, закупал все, что было необходимо, держал в руках десятки управляющих, экономов, служителей, следил за жизнью монастырей, которым Екатерина покровительствовала, и, наконец, организовывал и обеспечивал частые и дорогостоящие праздники и гуляния, до которых царица была весьма охоча.

Монс сопровождал Екатерину в поездках по России и за границу, хлопоча об удобствах в пути, о размещении в гостиницах, допуская к царице челобитчиков и извлекая немалый профит из своего посредничества. Нетрудно представить, какие возможности представлялись молодому красавцу, к тому же имевшему успех у множества женщин.

Оставаясь с Екатериной в гостиницах, участвуя в празднествах, организовывая пиры, путешествия и ночлеги, мог ли Виллим Иванович вести себя как евнух? Можно даже поставить вопрос по-иному: позволила ли бы ему тридцатидвухлетняя, часто одинокая, но очень склонная к разгульной жизни Екатерина вести себя по-монашески?

Очень и очень сомнительно.

К тому же Петра часто не было с Екатериной, а она хорошо знала, чем иногда занимается муж, когда ее нет рядом. Не последним обстоятельством был и сам треугольник — Петр, Виллим Монс, Екатерина, к которому незримо примыкала и Анна Монс. Если царю Петру и Анне можно было любить друг друга или, по крайней мере, не скрывая ни от кого, делить ложе, то почему то же самое, к тому же тайно, нельзя делать царице Екатерине и Виллиму Монсу? Так оно и случилось.

Монс и Екатерина были настолько осторожны и опасливы, что их связь долгое время оставалась в тайне. И, как это бывает чаще всего, обманутый супруг узнал обо всем последним.

Звезда Виллима Монса взошла после коронации Екатерины. Торжество ознаменовалось раздачей наград и милостей. И одним из первых был отмечен верный Виллим, ставший отныне камергером двора, что соответствовало по петровской «Табели о рангах» званию генерал-аншефа или действительного тайного советника по статской службе.

Казалось, звезда Монса так и будет стоять в зените, как вдруг 5 ноября 1724 года дворцовому лакею Ширяеву некий незнакомец на Невском проспекте вручил письмо, сказав, что письмо это с почты. Когда Ширяев распечатал конверт, оказалось, что внутри находится еще одно письмо — на имя государя.

Ширяев покрылся холодным потом, ибо всем дворцовым служителям под страхом батогов и изгнания со службы наистрожайше запрещалось принимать чьи-либо челобитные и письма на имя государя. Но здесь был другой случай — Ширяев не знал, что находится внутри пакета, и это его вполне оправдывало. У лакея хватило ума не распечатывать конверт, адресованный Петру, и он отнес его к кабинет-секретарю императора Макарову, объяснив, как письмо попало к нему.

Впоследствии выяснилось: Петра извещали — конечно, анонимно, — что Виллим Монс, Иван Суворов — дядя будущего, тогда еще не родившегося великого полководца, — а вместе с ними царский шут Балакирев и особо доверенный Виллима Монса стряпчий Егор Столетов говорили анонимному доносителю о некоем тайном злоумышлении новоиспеченного камергера на жизнь и здоровье императора. В конце концов письмо оказалось у Петра. Полагали, что в нем шла речь и о любовной связи Виллима Монса с Екатериной Алексеевной, а также о взятках, которые, пользуясь служебным положением, брали сам Монс, его сестра, царский шут Балакирев, стряпчий Столетов и другие.

Десятого ноября в величайшей тайне Петр сам отправился допрашивать Монса. Как только он вошел в комнату, где Виллим Иванович ждал допроса, тот упал в обморок и долго не приходил в себя. Казнь Глебова и его сообщников еще была свежа в памяти, и Монс понимал, что если Петр так поступил с любовником своей бывшей, к тому же нелюбимой жены, то как же он поступит с безумцем, совратившим его любимую жену?

Монс — не Глебов и запираться не стал. На вопросы он отвечал пространно, чистосердечно признаваясь во всем. Писавший протокол Черкасов фиксировал далеко не все вопросы Петра и ответы Монса. Виллим Иванович подробно перечислил все подарки и подношения, которые брал за заступничество перед царем и царицей, за представление им челобитных и иных бумаг. Затем допрашивали его сестру Матрену Ивановну Балк. И ей предъявили обвинения во взяточничестве, и она тоже во всем чистосердечно призналась.

Число взяткодателей оказалось столь велико и многообразно, что Петр приказал пройти по улицам Петербурга отряду преображенцев с барабанами. С ними шли бирючи-глашатаи, они призывали жителей столицы дать чистосердечные признания: давал ли кто из них взятки Виллиму Монсу и его сестре. За утайку и плутовство обещалось строгое наказание. Страх перед Петром был столь велик, что до самой смерти императора, случившейся через два месяца, к санкт-петербургскому полицмейстеру Девиеру приходили с повинной множество лиц всех состояний. Больше было представителей высшей знати — царевны Анна Ивановна и Прасковья Ивановна, князья Репнины, Троекуровы, Вяземские, и даже от самого светлейшего князя Александра Даниловича Меншикова тоже пришла повинная.

Верховный суд, не разбирая всех материалов, ограничился установлением трех бесспорных фактов мздоимства. А так как по Указу от 25 октября 1723 года взяточничество на государственной службе каралось смертью и конфискацией имущества, то Монс был приговорен к смертной казни, его сообщники — к наказанию кнутом и ссылке. Петр приговор утвердил.

Пятнадцатого ноября Монса, Столетова, Балакирева и Матрену Балк перевели в Петропавловскую крепость. Сообщников Монса приговорили к наказанию кнутом и ссылке. Ивану Суворову удалось оправдаться.

В ночь перед казнью Виллим Монс написал стихи на немецком языке. Их подстрочный перевод звучит так:

Итак, любовь — моя погибель,

В груди моей горел огонь страстей,

И он — причина моей смерти…

Моя гибель мне известна,

Я отважился полюбить ту,

Которую должен был лишь уважать.

И все же я пылаю к ней страстью.

Даже если бы Монс не оставил этих стихов, современники и потомки вряд ли считали бы казнь Монса борьбой со взяточничеством; было понятно, что это прежде всего акт мести за прелюбодеяние с императрицей.

Вильбуа записал со слов одной из фрейлин, оказавшейся невольной свидетельницей возвращения царя из Петропавловской крепости после допроса Монса: «Приступ гнева Петра против Екатерины был таков, что он едва не убил детей, которых имел от нее». Далее Вильбуа писал: «Он имел вид такой ужасный, такой угрожающий, такой вне себя, что все, увидев его, были охвачены страхом. Он был бледен как смерть. Блуждающие глаза его сверкали. Его лицо и все тело, казалось, было в конвульсиях. Он несколько минут походил, не говоря никому ни слова, и, бросив страшный взгляд на своих дочерей, он раз двадцать вынул и спрятал свой охотничий нож, который носил обычно у пояса. Он ударил им несколько раз по стенам и по столу. Лицо его искривлялось страшными гримасами и судорогами. Эта немая сцена длилась около получаса, и все это время он лишь тяжело дышал, стучал ногами и кулаками, бросал на пол свою шляпу и все, что попадалось под руку. Наконец, уходя, он хлопнул дверью с такой силой, что разбил ее».

Вильбуа утверждал, что Петр хотел казнить и Екатерину, поступив с нею «так, как поступил Генрих VIII, английский король, с Анной Болейн». Петра отговорили от этого А. И. Остерман и П. А. Толстой. Они сказали, что если казнить Екатерину за супружескую неверность, то встанет вопрос о том, кто подлинный отец ее дочерей. И тогда ни один из европейских принцев не сможет жениться на русских великих княжнах.

А именно в эти дни шли переговоры о женитьбе голштинского герцога Карла-Фридриха на какой-либо из дочерей Петра и Екатерины. Этот резон Петр посчитал для дела решающим и сумел смириться.

Шестнадцатого ноября 1724 года всех обвиняемых привезли на Троицкую площадь к только что выстроенному эшафоту. Монс, одетый в нагольный тулуп, шел твердым шагом и спокойно поднялся на эшафот.

Он отдал сопровождавшему его пастору золотые часы с портретом Екатерины на крышке, снял тулуп и лег на плаху. Когда отрубленную голову красавца камергера воткнули на заранее приготовленный высокий шест, внизу поставили сестру казненного Матрену и, обнажив ей спину, пять раз ударили кнутом; кровь с головы брата в это время стекала по шесту на ее плечи.

Затем пятнадцать ударов кнутом получил Егор Столетов, а шестьдесят ударов батогами получил Балакирев. Однако Петр не был бы самим собой, если бы сразу и решительно предал забвению происходящее. Граф Генниг-Фредерик Бассевич в своих «Записках» утверждал, что император привозил Екатерину на место казни Монса и заставлял смотреть на его отрубленную голову.

Через несколько дней Столетова и Балакирева отправили в крепость Рогервик (ныне — эстонский город Палдиски), а Матрену Балк — в Тобольск.

Эта история имела продолжение. Петр приказал отрубленную голову камергера положить в банку со спиртом и привезти к нему во дворец. Там он принес свой трофей Екатерине и поставил на столик в ее спальне. Петр долго гневался на Екатерину и перестал спать с ней в одной постели.

Так продолжалось несколько дней, пока Екатерина, заплакав, не упала перед мужем на колени, во всем винясь и прося прощения. Утверждают, что она простояла на коленях три часа и сумела вымолить у него отпущение грехов. И только после этого голова Монса была отправлена в Кунсткамеру, где и оказалась рядом с головой Марии Даниловны Гамильтон.

* * *

Головы эти хранились в подвале в особых банках, куда время от времени наливали новый спирт. В 1780 году, более чем через полвека после происшедшего, президент Академии наук княгиня Екатерина Романовна Дашкова заинтересовалась, куда уходит так много спирта? И получила ответ, что спирт идет на сохранение двух человеческих голов — Гамильтон и Монса.

Дашкова рассказала об этом Екатерине II, и та велела принести и показать ей эти головы. Все видевшие их удивлялись тому, что головы хорошо сохранились, но еще более — их необыкновенной красоте.

После этого Екатерина II приказал предать головы земле.

Новелла 10

Последние дни первого императора

А в 1724 году сановный и родовитый Санкт-Петербург уже жил другой новостью — 22 ноября был подписан брачный контракт между голштинским герцогом Карлом-Фридрихом и великой княжной Анной Петровной, а еще через несколько дней состоялось их обручение.

Торжества сопровождались балами и фейерверками, зваными обедами в домах вельмож и Зимнем дворце. Петр и Екатерина, показываясь вместе, производили впечатление спокойных, веселых и любящих супругов. Казалось, тучи развеялись и ничто не грозит более их союзу и семейному покою. Однако судьбе было угодно решить иначе. Еще во время коронационных торжеств Екатерины Петр простудился и болел с перерывами до глубокой осени. И все же он вел прежний образ жизни — много пил, ел все, что ему хотелось, и почти не слушал докторов.

Дело Монса и вовсе подорвало его здоровье. Казалось, что он сознательно ищет смерти. 21 ноября — на пятый день после казни Монса — Петр первым в столице, рискуя, переехал по льду через Неву, вставшую лишь накануне. Начальник береговой стражи Ганс Юрген хотел арестовать нарушителя, но им оказался сам император.

Двадцатого декабря Петр участвовал в грандиозной попойке, устроенной по случаю избрания нового князь-папы «Всепьянейшего Собора», потом, в январе 1725 года, бурно отгулял на свадьбе своего денщика Василия Поспелова и на двух ассамблеях — у графа Толстого и вице-адмирала Корнелия Крюйса. Особенно же поразил всех больной император, когда 6 января, в мороз, прошел во главе Преображенского полка маршем по берегу Невы, затем спустился на лед и стоял в течение всей церковной службы, пока святили Иордань. Все это привело к тому, что Петр слег, сильно простудившись, и с 17 января стал испытывать страшные мучения.

Простуда усугублялась застарелыми недугами. Французский посол в России Кампредон сообщал в Париж, что царь призвал к себе одного итальянского врача (доктора Азарити), с которым посоветовался наедине. Далее Кампредон писал, что, по словам Азарити, «царь страдал задержкой мочи, а она является следствием застарелой венерической болезни, от которой в мочевом канале образовалось несколько небольших язв».

Лечивший Петра врач Блюментрост был против хирургического вмешательства, а когда хирург-англичанин Горн операцию все же провел, то было уже поздно, и у Петра вскоре начался антонов огонь (гангрена). Последовали судороги, сменявшиеся бредом и глубокими обмороками. Последние десять суток если больной и приходил в сознание, то страшно кричал, ибо мучения его были ужасными.

Относительно диагноза последней болезни Петра мнения расходятся. Автор фундаментального труда «История медицины в России» В. Рихтер считал, что Петр умер из-за воспаления, вызванного задержкой мочи, не упоминая о том, что было причиной этого воспаления. Другой видный историк медицины, Н. Куприянов, полагал, что смерть Петра наступила от воспаления мочевого пузыря, перешедшего в гангрену, и от задержания урины. И наконец, небезынтересно заключение, сделанное в 1970 году группой московских венерологов, изучивших все сохранившиеся документальные свидетельства о болезни и смерти Петра. Профессора Н. С. Смелов, А. А. Студницын, доктор медицинских наук Т. В. Васильева и кандидат медицинских наук О. И. Никонова пришли к заключению, что Петр, «по-видимому, страдал злокачественным заболеванием предстательной железы или мочевого пузыря или мочекаменной болезнью».

В краткие минуты облегчения Петр готовился к смерти и за последнюю неделю трижды причащался. Он велел выпустить из тюрем всех должников и покрыть их долги из его сумм, амнистировал всех заключенных, кроме убийц и государственных преступников, и просил служить молебны о нем во всех церквах, в том числе иноверческих.

Екатерина находилась у его постели, не покидая умирающего ни на минуту. Петр I умер 28 января 1725 года в начале шестого утра. Екатерина сама закрыла ему рот и глаза и вышла из маленькой комнатки-кабинета, или конторки, как ее называли, в соседний зал, где ее ждали, чтобы провозгласить преемницей Петра.


Семейная Хроника. Сокровенные истории дома Романовых

Сказания

о дочери императора Петра,

о его внуке и о жене последнего

Прошло пятнадцать лет, наполненных борьбой, распрями, казнями, интригами, любовью и ненавистью. И это все, или главным образом все, происходило из-за трона и вокруг той персоны, которая на этом троне находилась.

За четверть века на российском императорском троне сменились — внук Петра Великого и сын несчастного Алексея — Петр II, затем племянница Петра Великого, дочь его брата Ивана Алексеевича — Анна Ивановна и после нее, совсем ненадолго, император Иван Антонович, чьей матерью была племянница Анны Ивановны брауншвейгская герцогиня — Анна Леопольдовна.

Пятнадцать лет российский престол занимали хотя и родственники основателя империи, но не прямые, а в это же время жила то в Москве, то в Петербурге, то в деревнях своих его родная дочь — Елизавета Петровна. И только в конце ноября 1741 года, когда цесаревне шел тридцать третий год, она взошла на трон отца при помощи своих сторонников, сумевших поднять всего одну роту гренадер Преображенского полка.

Итак, в 1741 году на русском троне оказалась дочь Петра Великого — тридцатидвухлетняя красавица, Любительница пиров и охот, модница и кокетка, театралка и сластена, очень поверхностно образованная, до конца дней не верившая, что Англия расположена на островах, унаследовавшая темперамент и отца, и матери и потому — влюбчивая, ветренная, чувственная, но все же несколько раз познавшая настоящую большую любовь.

Любовь приходила к ней и до того, как стала она императрицей, и после того.

Новелла 1

Пастух, царица и шинкарка

Летом 1731 года из Венгрии в Петербург возвратился полковник Федор Степанович Вишневский. Он ездил на Дунай покупать вино для двора императрицы Анны Ивановны — племянницы покойного Петра I. Полковник привез не только обоз вина, но и прекрасного лицом и статью двадцатидвухлетнего казака-малоросса Алексея Розума, встреченного им на обратном пути возле города Глухова, на хуторе Лемеши, что между Черниговом и Киевом.

Как-то вечером встал обоз в степи, возчики распрягли коней, раскупорили бочонок вина, зажгли костер, и на огонек пришли к ним с хутора хлопцы и девчата. А с ними пришел и местный пастух Алеша Розум, живший у дьячка в соседнем селе Чемеры и славившийся на всю округу дивным херувимским голосом.

Хлопцы и девчата выпили, завели хороводы, а потом и запели. И лучше всех, краше и задушевнее пел Алеша Розум. И обозники, и сам полковник пришли в великое изумление от его пения, и решил Вишневский взять сего малороссийского соловья в Петербург, чтобы стал он украшением певческой капеллы государыни-императрицы.

Как приехали они в Петербург, стал Алексей первым певцом дворцового хора и тут же попался на глаза своей сверстнице, двоюродной сестре императрицы, дочери Петра I — Елизавете Петровне.

Французский посол маркиз де ла Шатерди писал в 1742 году, через десять лет после встречи казака и цесаревны: «Некая Нарышкина, вышедшая с тех пор замуж (речь идет об Анастасии Михайловне Нарышкиной, вышедшей замуж за генерал-майора Василия Андреевича Измайлова и ставшей затем статс-дамой Екатерины, женщина, обладающая большими аппетитами и приятельница цесаревны Елизаветы, была поражена лицом Разумовского, случайно попавшегося ей на глаза. Оно действительно прекрасно. Он брюнет с черной, очень густой бородой, а черты его, хотя и несколько крупные, отличаются приятностью, свойственной тонкому лицу. Он высокого роста, широкоплеч… Нарышкина обыкновенно не оставляла промежутка времени между возникновением желания и его удовлетворением. Она так искусно повела дело, что Разумовский от нее не ускользнул. Изнеможение, в котором она находилась, возвращаясь к себе, встревожило цесаревну Елизавету и возбудило ее любопытство. Нарышкина не скрыла от нее ничего. Тотчас же было принято решение привязать к себе этого жестокосердого человека, недоступного чувству сострадания». Елизавета пришла в восторг от альковных утех с ним и огромной силы его страсти. Приближая Разумовского к своей особе, Елизавета сначала переименовала своего нового друга из певчих в «придворные бандуристы», а затем он стал и «гоф-интендантом», получив под свое начало двор и все имения своей благодетельницы.

Став одним из влиятельных придворных, Розум, превратившийся в Алексея Григорьевича Разумовского, остался добрым, скромным, умным человеком, каким был и прежде. Он любил свою мать, заботился о брате и трех сестрах, посылая им деньги, принимал своих деревенских земляков, приезжавших в Петербург, и старался никому не делать зла.

Появившись рядом с Елизаветой Петровной в 1731 году, Алексей Разумовский оказался чуждым дворцовых интриг, политических игр, коварства, хитростей, борения страстей и не изменил себе на протяжении всей своей жизни. Этими качествами он снискал уважение многих сановников и аристократов. В числе его друзей были и родственники Елизаветы Петровны. Сама цесаревна, казалось, приняла тот образ жизни и характер отношений, какой был свойствен ее «другу нелицемерному», как в одном из писем назвала она своего возлюбленного Алексея Разумовского. Кроме того, не следует забывать, что Алексей и Елизавета были молоды и сильны, и обуревавшую их страсть ставили на первое место среди всех прочих чувств.

Об интимных отношениях Елизаветы с Разумовским, а заодно и об ее отношениях с лейб-медиком Лестоком в довольно изысканной манере и вместе с тем не без натуралистических подробностей информировал прусского короля Фридриха II его посол Мардефельд: «Особа, о которой идет речь, соединяет в себе большую красоту, чарующую грацию и чрезвычайно много приятного с большим умом и набожностью, исполняя внешние обряды с беспримерной точностью». Добавим, что эта ее набожность, любовь к церковным службам и особенно к их обрядовой стороне, как и сердечная склонность цесаревны к русским песням, хороводам и простонародной пище, приводила в восторг патриотов, негодовавших против засилья немцев, руководивших страной, но не знавших даже ее языка. Переходя же к личным отношениям цесаревны и ее лейб-медика, Мардефельд продолжал: «Родившаяся под роковым созвездием, то есть в самую минуту нежной встречи Марса с Венерой, она ежедневно по несколько раз приносит жертву на алтаре матери Амура, значительно превосходя такими набожными делами супруг императора Клавдия и Сигизмунда. Первым жрецом, отличенным ею (Елизаветой. — Авт.) был подданный Нептуна, простой рослый матрос. Теперь эта важная должность не занята в продолжение двух лет. До того ее исполняли жрецы, не имевшие особого значения (Возжинский, Лялин, Скворцов и др. — Авт.). Наконец нашелся достойный в лице Аполлона с громовым голосом, уроженец Украины, и должность засияла с новым блеском. Не щадя сил, он слишком усердствовал, и с ним стали делаться обмороки, что побудило однажды его покровительницу отправиться в полном дезабилье к Гиппократу, посвященному в тайны, чтобы просить его оказать помощь больному. Застав лекаря в постели, она уселась на край ее и упрашивала его встать. А он, напротив, стал приглашать ее позабавиться. В своем нетерпении помочь другу сердечному (т. е. потерявшему сознание Разумовскому. — Авт.) она отвечала с сердцем: «Сам знаешь, что не про тебя печь топится!» — «Ну, — ответил он грубо, — разве не лучше бы тебе заняться этим со мной, чем со столькими из подонков?» Но разговор этим ограничился, и Лесток повиновался».

Из этого письма Мардефельда следует, что, несмотря на известную зависимость Елизаветы от Лестока, как одного из главных участников будущего заговора — о чем речь пойдет дальше, — она не ответила на его притязания, хотя легкость нрава цесаревны подавала лейб-медику основательные к тому надежды. И все же любовь к Разумовскому и желание помочь ему как можно быстрее оказались сильнее плотской чувственности, постоянно обуревавшей Елизавету.

Можно полагать также и то, что в это время на первое место у цесаревны выступили политические мотивы, ранее остававшиеся на втором плане: она решила вступить в борьбу за трон.

Экстремальные обстоятельства, при которых неотвратимой реальностью могли стать и тюрьма, и плаха, все чаще заставляли Елизавету вспоминать, что она не кто-нибудь, а дочь всемирно прославленного первого Всероссийского императора. И потому, делая вид, что грязная политика ее не касается, что вся она поглощена любовью и удовольствиями, молодая женщина пела, плясала, охотилась и кутила, едва ли не больше любой из своих предшественниц.

Так и проходила жизнь родной дочери Петра Великого при ее предшественниках на престоле — и при племяннике ее Петре II, и при Анне Ивановне, и при формальном императоре Иване VI, который ее отцу-императору Петру Великому был и вовсе десятая вода на киселе. А уж о регенте Бироне и вообще говорить не приходилось: был он сожителем Анны, хахалем, как говаривал казак Разумовский. А Елизавета Петровна почти никому о том не говорила, да зато ни на минуту не забывала, чья она дочь, и конечно же знала, что и многие в России помнят о том и вместе с нею свято верят, что ее права на российский императорский трон единственно законные и самые из всех основательные.

* * *

В ночь с 24 на 25 ноября 1741 года Елизавета произвела стремительный и совершенно бескровный дворцовый переворот, арестовав младенца-императора Ивана VI, его родителей и нескольких придворных. 25 апреля 1742 года — ровно через пять месяцев после переворота — в Москве состоялась коронация, и в этот же день Алексей Разумовский стал кавалером ордена Андрея Первозванного и обер-егермейстером. Гендриковы, Ефимовские, Петр Михайлович Бестужев-Рюмин и два его сына — вице-канцлер Алексей Петрович и обер-гофмаршал Михаил Петрович — получили графские титулы, а секретарь Елизаветы Петровны — Иван Антонович Черкасский — стал бароном.

Вскоре после коронации Елизавета Петровна, без всякой помпы обвенчалась с Разумовским в небольшой бедной церквушке подмосковного села Перово. Обряд венчания произвел ее духовник Федор Яковлевич Дубянский, образованный богослов, пользовавшийся большим уважением у набожной императрицы.

После того как венчание было окончено, Елизавета Петровна зашла к местному священнику в дом, выпила с ним и с попадьей чаю, а выходя из дома, сказала Алексею Григорьевичу Разумовскому — теперь уже ее законному, венчанному, мужу, что она хочет познакомиться с его матерью, а своей свекровью — Натальей Демьяновной, овдовевшей крестьянкой, содержавшей корчму неподалеку от города Глухова, и велела послать за нею карету.

* * *

Три сестры Алексея Григорьевича — Агафья, Анна и Вера — и младший брат Кирилл жили в Черниговской губернии, в Козелецком уезде, на хуторе Лемеши вместе с матерью Натальей Демьяновной. Мать держала шинок, Кирилл пас скотину, а сестры все были замужем за местными: Агафья — за ткачом Будлянским, Анна — за закройщиком Закревским, а Вера — за казаком Дараганом.

Когда в Лемеши прибыл целый кортеж придворных карет, изумлению хуторян не было предела.

— Где живет госпожа Разумовская? — спросили приехавшие.

— У нас никогда не было такой пани, а есть, ваша милость, вдова Розумиха, шинкарка, — по-украински отвечали хуторяне.

Когда же Наталья Демьяновна вышла к ним, то приехавшие поднесли ей богатые подарки и среди прочего — соболью шубу. Вслед за тем они просили ее вместе со всеми детьми поехать в Москву, к сыну.

— Люди добрые, не насмехайтесь надо мною, что я вам плохого сделала? — отвечала Наталья Демьяновна, в глубине души уже веря случившемуся, потому что кое-какие слухи все же доходили до нее.

Она постелила только что подаренную ей соболью шубу у порога своей хаты, посадила на нее родных — и дочерей, и зятьев, и кумовьев, и сватьев со свахами, выпила с ними горилки — «погладить дорожку, щоб ровна була», — и, обрядившись во все самое лучшее, отправилась в Москву. Почтительный сын выехал ей навстречу и в нескольких верстах от Москвы увидел знакомые ему кареты. Он приказал остановить собственный экипаж и пошел навстречу матери, одетый в расшитый золотом камергерский мундир, в белом пудреном парике, в чулках и туфлях, при шпаге и орденской ленте. Когда возница, увидев Разумовского, остановил карету Натальи Демьяновны, она, выглянув в окно, не узнала в подошедшем вельможе своего некогда бородатого сына, носившего широкие казацкие шаровары да бедную свитку. А когда узнала, то от счастья заплакала.

Разумовский обнял маменьку и, пересадив в свою карету, повез в Москву. По дороге он наказал Наталье Демьяновне при встрече с невесткой помнить, что она не только невестка, но и российская императрица, дочь Петра Великого. Наталья Демьяновна была женщиной умной и дала слово, что проявит к Лизаньке всяческую почтительность.

В Москве императрица занимала Лефортовский дворец, имевший высокое парадное крыльцо в два марша.

Наталья Демьяновна обмерла, когда двое придворных, бережно взяв ее под руки, повели к огромной резной двери мимо великанов лакеев, одетых в затканные серебром ливреи и стоявших двумя рядами на лестнице. (Потом свекровь императрицы признавалась, что приняла их всех за генералов — так богат был их наряд и такими важными они ей показались.)

Сопровождавшие Наталью Демьяновну придворные ввели ее в маленькую комнату и передали в руки женщин-служанок. А те попросили ее, самым вежливым образом, снять роскошную, расшитую шелками кофту и прекрасную новую юбку, а также и дорогие модные черевички, сказав, что все это для встречи с государыней непригодно, а взамен почтительно настояли, чтоб надела она все другое — обруч и каркас из китового уса, на который они тут же ловко натянули неимоверно широкую златотканую юбку, столь же прелестную кофту, на руки надели ей длинные, до локтей, белые перчатки, на ноги — золотые черевички, и в довершение всего на голову водрузили высокий белый парик, усыпанный пудрой.

После того нарумянили щеки, насурьмили брови, покрасили губы и повели по еще одной, теперь уже внутренней парадной лестнице — во дворец.

Нужно отметить, что в комнате, где Наталью Демьяновну обряжали, не было зеркала, и ловкие женщины сделали все это без его помощи.

На новой лестнице стояли такие же «генералы», что и перед входом во дворец, и Наталья Демьяновна, совсем уж оробев, подошла к еще одной огромной двери.

Ах как не хватало ей сына, который, будь рядом, и успокоил бы ее, и все объяснил! Но Алешеньки не было. Оставив ее у ловких служанок, он сказал, что уходит к государыне и вместе с нею выйдет к маменьке, когда Лизанька будет готова к встрече.

Двое лакеев медленно и торжественно, будто царские врата на Пасху, раскрыли перед Натальей Демьяновной двери, и деревенская шинкарка вошла в огромный зал сказочной красоты. Она увидела сверкающий паркет, огромные окна, расписанный летящими ангелами и прелестными женами потолок, и вдруг оказалось, что прямо напротив нее, в другой стороне зала, стоит императрица — в златотканом платье, золотых туфельках, в белых, до локтя, перчатках и высоком — волосок к волоску — парике. Издали Наталья Демьяновна не разобрала, красива ли ее невестка, увидела только широкие черные брови и румяна во всю щеку.

Затаив дыхание, Наталья Демьяновна направилась к императрице, и та двинулась ей навстречу. И тут, вспомнив слова Алешеньки, что надобно быть с государыней почтительной, свекровь, хоть и было то вроде бы и не по обычаю, смиренно опустилась на колени.

Она простояла так несколько мгновений, но невестка почему-то не подходила, и тогда Наталья Демьяновна подняла голову, глянула вперед и обнаружила, что и Лизанька стоит на коленях и тоже смотрит на нее.

Наталья Демьяновна испугалась, растерялась — видимое ли дело, чтоб царица стояла перед шинкаркой на коленях? — и, протянув к невестке руки, проговорила напевно, ласково, с материнской добротой и бесконечной уважительностью:

— Лизанька, донюшка, царица-матушка! Встань с колен, то мне, простой мужичке, не по чести.

И с удивлением увидела, что и невестка тоже протянула к ней руки и тоже стала что-то говорить, но Наталья Демьяновна хоть и сохранила отменный слух, ничего не слышала, кроме собственного голоса, и, в растерянности поглядев налево и направо, вдруг заметила, что возле небольшой двери, которую, войдя в зал, она и не разглядела, стоит ее Алешенька, а рядом с ним несказанной красы барыня. Они стояли, держась за руки, и тихо смеялись. А потом подошли к ней, и краса барыня подняла ее с колен, обняла и поцеловала. А Алешенька, улыбаясь, сказал:

— То зеркало такое — от пола до потолка.

И Наталья Демьяновна все сразу поняла. Умная она была женщина, но никогда не думала, что зеркало может быть таким большим — во всю стену.

А с Лизанькой они поладили сразу и любили друг друга всю жизнь, потому что много общего оказалось в характерах и нравах деревенской шинкарки и императрицы Всея Руси.

Новелла 2

Наследник престола

Вскоре после своего вступления на престол, но еще до официального акта коронации Елизавета Петровна поняла, что у нее не осталось никаких надежд стать матерью, и потому она приказала привезти в Петербург своего ближайшего родственника — сына сестры Анны Петровны, вышедшей замуж за герцога Голштейн-Готторпского Карла-Фридриха, названного Карлом-Петром-Ульрихом.

Мать Петра умерла менее чем через месяц после рождения сына.

Итак, бездетная российская императрица Елизавета Петровна решила, что, прежде чем произойдет коронация, к ней в Петербург приедет ее племянник, внук Петра I.

«По странной игре случая в лице этого принца, — писал историк В. О. Ключевский, — совершилось загробное примирение двух величайших соперников начала XVIII века — Петр III был сын дочери Петра I и внук сестры Карла XII».

Будущий российский император в детстве был несчастен. Матери он не помнил, а отец его скончался, когда Петру исполнилось одиннадцать лет. Чтобы пристроить сироту хоть куда-нибудь, его отправили к родственнику, занимавшему епископскую кафедру в Любеке. Епископ дал в наставники мальчику двух учителей — фон Брюммера и Берггольца. Оба они были невежды, пьяницы и грубияны. Они часто били мальчика, держали его на хлебе и воде, а то и просто морили голодом, ставя на колени в угол столовой, откуда он наблюдал, как проходит обед.

Если же Петр крал из кухни кусок хлеба, то к экзекуции добавлялось и нечто новое: поставив принца на колени, в руки ему давали пучок розог, а на шею вешали рисунок, на коем был изображен осел.

Петр рос худым, болезненным, запуганным и начисто лишенным чувства собственного достоинства. Ко всему прочему он стал лжив и патологически хвастлив. Учителя, любившие попойки, приучили своего воспитанника к спиртному, и он стал предпочитать всем прочим общество кучеров, лакеев, слуг и служанок, где можно было выпить за их счет. Он не хотел учиться, а все время посвящал забавам и потехам. Любимым его занятием были игры с оловянными солдатиками, а лучшим зрелищем — пожары. Впоследствии эта страсть стала почти маниакальной: став великим князем, Петр велел будить себя даже среди ночи, лишь бы не пропустить очередного пожара.

С воцарением Елизаветы Петровны его праздному и бездеятельному времяпрепровождению пришел конец. Петру было велено изучать русский язык и православные каноны, которые стали ему преподавать два приехавших из России наставника. Однако дело скоро заглохло, поскольку возникло предположение, что Петра ждет не российский, а шведский трон, так как по матери он был внуком Петра I, а по отцу, как уже говорилось, внуком сестры шведского короля Карла XII.

Не успел несчастный принц взяться за шведский язык и протестантский катехизис, как фортуна вновь обернулась к нему русским лицом — в начале 1742 года он оказался в России по велению своей августейшей тетки.

Карла-Петра-Ульриха продолжили обучать русскому языку и догматам православного вероисповедания. Причем дело было поручено высокообразованному священнику, хорошо знавшему немецкий язык. А пока принц с великим трудом и неохотой занимался науками, подошла и коронация Елизаветы Петровны и венчание с Разумовским, о чем мы уже знаем.

Венчание с Разумовским династических проблем не разрешало: Разумовский не мог быть наследником трона, да и он сам совершенно не хотел этого. И посему 7 ноября 1742 года Карл-Петр-Ульрих, принявший православие и ставший Петром Федоровичем, был объявлен «великим князем с титулом его императорского высочества и наследником престола».

А вслед за тем Елизавета Петровна решила женить племянника. Ее выбор остановился на четырнадцатилетней принцессе Софии-Августе-Фредерике Ангальт-Цербстской.

Новелла 3

Принцесса Фике

Девочка была умна, хороша собой, получила приличное образование и, что весьма немаловажно, провела несколько лет в Берлине при дворе прусского короля Фридриха II, вошедшего в историю под именем Великого.

Будущая императрица России родилась 21 апреля 1729 года в Штеттине в семье князя Христиана-Августа Ангальт-Цербстского. Матерью девочки была семнадцатилетняя Иоганна-Елизавета, происходившая из княжеской фамилии Голштейн-Готторпов.

Существовала версия, что подлинным отцом Софии был один из сотрудников русского посольства в Париже, Иван Иванович Бецкой, по другой версии — ее отцом называли самого прусского короля Фридриха II Великого. Это утверждали из-за весьма доверительных отношений прусского короля и Иоганны-Елизаветы, доводившейся ему двоюродной сестрой.

Такое переплетение генеалогических линий неудивительно: правящие дома Западной Европы находились в столь тесном и многолетнем общении, что каждый из членов этих домов непременно был родственником многих других. Кровосмесительные браки и связи не были в то время редкостью, однако историки не воспринимают упомянутые версии всерьез. Девочку назвали в честь трех ее теток Софией-Августой-Фредерикой, а уменьшительно — Фике.

Однажды маленькая София вместе с матерью приехала в гости к герцогине Брауншвейгской, у которой в то время гостила принцесса Марианна Бевернская и несколько священников. Один из них, некто Менгден, славился как прорицатель. Взглянув на принцессу Бевернскую, он не сказал ничего об ожидавшем ее будущем, зато, посмотрев на Фике, сказал ее матери: «На лбу вашей дочери вижу короны, по крайней мере три».

Фике учили французскому и немецкому языкам, танцам, истории и географии, музыке и чистописанию. Она училась легко и быстро схватывала все, чему ее обучали.

Когда девочке исполнилось десять лет, ее привезли в столицу Любекского княжества город Эйтин, и там при дворе местного епископа она впервые встретилась с одиннадцатилетним голштинским принцем Карлом-Петром-Ульрихом.

А просватали ее за него в 1743 году, когда он уже жил в Петербурге и официально считался наследником российского престола. Немало способствовал этому сватовству давний доброхот княгини Иоганны-Елизаветы Фридрих Великий. 30 декабря 1743 года он писал ей: «Я не хочу дольше скрывать от вас, что вследствие уважения, питаемого мною к вам и к принцессе, вашей дочери, я всегда желал доставить ей необычное счастье, и у меня явилась мысль, нельзя ли соединить ее с ее троюродным братом, русским великим князем. Я приказал хлопотать об этом в глубочайшем секрете». Далее Фридрих советовал княгине ехать в Россию без мужа, не говоря никому ни одного слова об истинной цели поездки… В Москве княгине Иоганне-Елизавете следовало говорить, что поездка предпринята единственно для того, чтобы поблагодарить Елизавету Петровну за ее милости к Голштинскому дому.

Десятого января 1744 года мать и дочь выехали из Цербста и 3 февраля прибыли в Петербург, а 9 февраля достигли Москвы, где находились Елизавета Петровна, Петр Федорович и весь императорский двор. Был канун дня рождения Петра Федоровича, когда ему исполнялось шестнадцать лет.

Встреча превзошла все ожидания: обе женщины были обласканы, осыпаны подарками и награждены орденом Святой Екатерины.

Елизавета Петровна была очарована невестой племянника и при всяком удобном случае ласкала и одаряла ее. Да и жених в первые дни казался внимательным и предупредительным, но вскоре невеста поняла, что перед ней всего лишь неразвитый, хвастливый и физически слабый подросток.

Готовясь к свадьбе, Фике много сил и времени отдавала изучению русского языка и проникновению в премудрости православного богословия, чем крайне расположила к себе Елизавету Петровну и многих придворных.

Двадцать восьмого июня произошло крещение Софии-Августы-Фредерики в православную веру под именем Екатерины Алексеевны.

Она без ошибок и почти без акцента произнесла «Символ веры», чем поразила всех присутствующих в церкви. А на следующий день произошла помолвка и обручение Петра и Екатерины. Великой княгине, объявленной императорским высочеством, полагался придворный штат. Его возглавила приставленная к Екатерине графиня Мария Андреевна Румянцева.

К сожалению, Петр Федорович в это время оставался без присмотра и опеки и в ожидании свадьбы пил водку и слушал от своих лакеев, камердинеров и слуг разные сальности на тему обращения с женщинами.

Наконец, 21 августа состоялось венчание, и началась свадьба, продолжавшаяся десять дней. Петербург был украшен арками и гирляндами, из дворцового фонтана било вино, столы на площади перед дворцом ломились от яств, и каждый, кто хотел, имел возможность поесть и выпить за здоровье молодых и повеселиться.

Свадебный пир проходил под орудийные залпы при свете праздничных фейерверков. На верфях Адмиралтейства произвели спуск на воду шестидесятипушечного корабля, звонили все колокола, а с Невы палили десятки корабельных пушек.

Но веселье кончилось, а молодожены, оставаясь наедине, вскоре почувствовали неодолимую неприязнь друг к другу. Доверяясь дневнику, Екатерина писала: «Мой возлюбленный муж мною вовсе не занимается, а проводит свое время с лакеями, то занимаясь с ними шагистикой и фрунтом в своей комнате, то играя с солдатиками или же меняя на день по двадцать разных мундиров. Я зеваю и не знаю, куда деться со скуки».

* * *

Отношения супругов перерастали в стойкое отчуждение, и императрица приставила к Екатерине свою двоюродную сестру графиню Марию Симоновну Гендрикову (в замужестве Чоглокову) для того, чтобы она помогла Екатерине выполнить свой главный долг — родить наследника престола. Мария Симоновна была единственной в истории российского императорского двора статс-дамой, возведенной в это звание до замужества. Правда, исправляя этот промах, через три месяца она вышла замуж за обер-церемониймейстера Николая Наумовича Чоглокова, став образцовой женой и матерью, что, по мысли императрицы, должно было воодушевить к тому же и Екатерину.

Однако время шло, а молодая жена наследника не беременела. И дело было не в ней, а в ее супруге. «Если бы великий князь желал быть любимым, то относительно меня это вовсе было не трудно, — писала Екатерина, — я от природы была наклонна и привычна к исполнению своих обязанностей». А Петр Федорович, не обращая внимания на молодую жену, сразу же после свадьбы стал волочиться за фрейлиной Карр, потом за девицей Шафировой и другими придворными дамами, которые проявляли к нему хотя бы малейший интерес.

В 1746 году Екатерина писала: «Я очень хорошо видела, что великий князь совсем меня не любит. Через две недели после свадьбы он мне сказал, что влюблен в девицу Карр, фрейлину императрицы… Он сказал графу де Виейере (Девиеру), своему камергеру, что не было и сравнения между этой девицей и мною».

История сохранила кроме уже названных имен и многие другие, но ни одну из этих мимолетных любовниц нельзя было назвать фавориткой.

К этому разряду могла быть отнесена лишь главная страсть Петра Федоровича — Екатерина Романовна Воронцова, которую Екатерина называла фаворит-султаншей. Она была дочерью Романа Илларионовича Воронцова, ссужавшего Елизавету Петровну в бытность цесаревной капиталами жены-купчихи.

Все современники согласны в том, что любовницы Петра отличались тем, что были некрасивы, невоспитанны и глупы. Особенно уродливой была Воронцова — маленькая, толстая, с лицом, покрытым оспой, злая и весьма недалекая, со вспыльчивым и скандальным характером. И тем не менее именно она имела на Петра Федоровича наиболее сильное влияние. Под горячую руку Воронцова могла и побить наследника престола, особенно если ее возлюбленный принц с пьяных глаз начинал приставать к какой-нибудь девице или даме. А это случалось почти всякий раз перед тем, как он допивался до бесчувствия и лакеи выносили его из-за стола, взяв под мышки и за ноги. Иногда во хмелю Петр говорил, что заточит Екатерину в монастырь, разведется с ней и обвенчается с Воронцовой.

А тем временем красивая, цветущая, остроумная и веселая Екатерина конечно же имела успех у окружающих мужчин. Она видела и чувствовала это: «Я получила от природы великую чувствительность и наружность если не прекрасную, то во всяком случае привлекательную; я нравилась с первого разу и не употребляла для того никакого искусства и прикрас. Душа моя от природы была до такой степени общительна, что всегда, стоило кому-нибудь пробыть со мною четверть часа, чтобы чувствовать себя совершенно свободным и вести со мною разговор, как будто мы с давних пор были знакомы. По природной снисходительности моей я внушала к себе доверие тем, кто имел со мною дело, потому что всем было известно, что для меня нет ничего приятнее, как действовать с доброжелательством и самою строгою честностью. Смею сказать (ели только позволительно так выразиться о самой себе), что я походила на рыцаря свободы и законности; я имела скорее мужскую, чем женскую душу, но в том ничего не было отталкивающего, потому что с умом и характером мужским соединялись во мне привлекательность весьма любезной женщины».

Не став смирять чувства, Екатерина сердечно привязалась к одному из камер-лакеев мужа — Андрею Гавриловичу Чернышову, сыну крепостного крестьянина, недавнему гренадеру Преображенского полка. Андрей Чернышов оказался в числе лейб-кампанцев, совершивших переворот в пользу Елизаветы, и вместе с другими солдатами стал прапорщиком и дворянином. Во дворце служили и его братья — Алексей и Петр. Все они были любимцами Петра Федоровича, но особенно благоволил он к красавцу Андрею, ставшему одним из его ближайших и доверенных людей.

Он понравился и Екатерине, и она тоже подружилась с ним, шутливо называя его сынком, а Чернышов звал ее матушкой.

В мае 1746 года граф Девиер — сплетник и доносчик — застал Чернышова и Екатерину у ее спальни, донес об этом Елизавете, и та распорядилась арестовать Чернышова и его братьев. Два года просидел Чернышов в заключении, а потом был отправлен на службу в Оренбург, в армейский полк.

Эти подозрения основывались не более чем на пересудах и злословии. Допросы братьев Чернышовых, Петра, Екатерины, Чоглоковой и других придворных не дали никаких компрометирующих сведений, но, несмотря на это, императрица отставила Чоглокову, потому что попутно выяснилось, что Мария Симоновна оказалась отнюдь не на высоте — она даже за собственным мужем не смогла усмотреть и он стал волочиться за Екатериной Алексеевной, и за фрейлиной Кошелевой. В ходе «следствия» выяснилось, что и брат фаворита императрицы, Кирилл Разумовский, тоже бросал откровенно влюбленные взоры на жену Петра Федоровича.

Новелла 4

«Предметы» стареющей императрицы

Первым «предметом страсти» Елизаветы Петровны после ее сокрушительного, подобного лесному пожару чувства к Алексею Разумовскому стал юный Иван Шувалов. Он был двоюродным братом ловкого царедворца и не менее удачливого негоцианта Петра Ивановича Шувалова — будущего графа и фельдмаршала, сделавшего карьеру на том, что его женой стала бывшая любовница Бирона — Мавра Егоровна Шепелева, которая с юности была задушевной подругой Елизаветы Петровны.

Мавра Егоровна рассказывала императрице обо всем, что знала и слышала от своих многочисленных осведомителей, включая деверя — начальника Тайной канцелярии Александра Ивановича Шувалова. Она была первой среди так называемых «чесальщиц» императрицы: Елизавета Петровна любила, чтобы особо доверенные и приближенные к ней дамы перед сном чесали ей пятки. Этой милости добивались многие первые дамы, но далеко не каждая удостаивалась столь высокой чести.

Среди «чесальщиц» была и жена канцлера Воронцова, и сестра Шуваловых Елизавета, и вдова адмирала Головина Мария Богдановна — злобная и корыстолюбивая сплетница.

Близость Шепелевой к Елизавете Петровне укрепилась после дворцового переворота, когда Шуваловы открыто встали на сторону цесаревны. Еще более упрочились их позиции при дворе после того, как супруги Шуваловы ввели в окружение Елизаветы Петровны двоюродного брата Петра Ивановича — Ивана Шувалова. Он появился в покоях Елизаветы еще мальчиком и был определен пажом, проводившим все время в прихожей императрицы. Чаще всего она заставала этого очень красивого мальчика с книжкой в руках, а вскоре обратила внимание на его ум, доброту и славный характер. Регулярное чтение не пропало даром — все знавшие Ивана Ивановича Шувалова отмечали его исключительную образованность. (С десяти до шестнадцати лет он проучился в гимназии при Академии наук.)

Разумовский не мог удержать свою августейшую супругу от амурных увлечений и только пассивно созерцал, как развивались отношения Ивана Шувалова с его женой. Тогда же она увлеклась и еще одним воздыхателем — двадцатилетним кадетом Никитой Бекетовым. Он воспитывался в Сухопутном шляхетском кадетском корпусе, участвуя в любительских спектаклях. С них-то все и началось.

Елизавета Петровна, с увлечением читавшая любовные французские романы и обожавшая зрелища и маскарады, решила слить два этих пристрастия воедино и завести драматический театр. В результате в 1743 году к оперно-балетной франко-итальянской труппе добавилась и французская драматическая. На петербургской придворной сцене появились герои трагедий Вольтера, Мольера, Реньяра и других. В то же время начал существовать и первый русский любительский драматический театр. Местом его создания стал Сухопутный шляхетский кадетский корпус. Одним из актеров в нем оказался двадцатилетний красавец кадет Никита Афанасьевич Бекетов, игравший героев-любовников.

Руководил любительской драматической труппой бивший воспитанник и выпускник Сухопутного шляхетского корпуса тридцатилетний бригадир Александр Петрович Сумароков. Еще кадетом он начал писать стихи в песни. Он и его товарищи-кадеты «составили между собой общество любителей русской словесности и в праздничные дни и свободные часы читали друг другу первые опыты сочинений своих и переводы».

В этом обществе собирались и три будущих фельдмаршала — князья Н. В. Репнин, А. А. Прозоровский, граф П. А. Румянцев и будущий генералиссимус — семнадцатилетний капрал Семеновского полка А. В. Суворов. Приходили и кадеты П. И. Панин, М. М. Херасков, И. П. Елагин, П. С. Свистунов, С. А. Прошин, прославившиеся потом на ниве культуры и политики.

От кружка литературного оставалось сделать всего лишь один шаг к созданию сначала театрального кружка, а затем и самостоятельного театра, что и произошло вскоре после того, как Сумароков окончил корпус. Будучи хорошим офицером, Сумароков оставался не менее хорошим стихотворцем и драматургом.

В 1747 году Сумароков написал стихотворную трагедию «Хорев», в которой рассказывалось о судьбе одного из трех легендарных основателей Киева — князя Хорева (по летописной традиции — Хорива, младшего брата князя Кия). Это событие было примечательно еще и тем, что на сцене впервые появились русские исторические персонажи, а актеры впервые заговорили на русском языке — пусть и архаичном, выспренне поэтическом, но все же родном, понятном всем. И разыгрывались не церковные, а светские сюжеты, в которых были и любовь, и верность, и благородство, и коварство, и рассуждения о нраве и долге, вольности и тирании.

Совершенно неожиданно для автора кадеты втайне от него разучили роли и пригласили драматурга на премьеру. «Автор ехал на зов, воображая увидеть детское игрище, простое чтение стихов; но как велико было его изумление! В какое пришел он восхищение, когда в кругу юношей-воспитанников нашел воображаемый им храм российской Мельпомены».

Сумароков в тот же день рассказал об этом Разумовскому, у которого состоял в адъютантах, а Алексей Григорьевич сообщил о том же императрице.

Елизавета очень обрадовалась, что наконец-то сможет увидеть русскую трагедию, и велела перенести постановку на императорскую сцену.

Первый спектакль прошел 8 января 1750 года. В нем были заняты кадеты Н. А. Бекетов, П. И. Мелиссино, Н. С. Свистунов, Дитрих Остервальд и некоторые другие.

Мелиссино играл князя Кия, Бекетов играл Хорева, Свистунов — возлюбленную Хорева — Оснельду (актрис еще не было и женские роли исполняли мужчины).

Успех был грандиозным. Светский Петербург в течение нескольких недель почти ни о чем другом не говорил, кроме как о спектакле.

Тогда же рескриптом императрицы Сумароков был назначен руководителем труппы из семнадцати кадетов, которая за два года существования театра сыграла тридцать два спектакля.

Из них наибольший успех выпал на долю трагедии Сумарокова «Синав и Трувор». Спектакль повторялся семь раз — больше, чем любая другая постановка театра. В трагедии был сильно и ярко проработан лирический любовный сюжет, что не оставило равнодушной Елизавету Петровну, которая с самого начала заявила себя заядлой театралкой, завсегдатаем кулис.

Премьера «Синава и Трувора» состоялась в начале 1751 года. Роль Синава, пылкого несчастного любовника и бесстрашного героя, исполнял Никита Афанасьевич Бекетов. Перед началом спектакля Елизавета Петровна приняла участие в одевании актеров. Она сама помогла Бекетову облачиться в великолепный, богатый костюм. Бекетов был воодушевлен, он играл свою роль горячо и страстно, но потом вдруг стал засыпать и наконец, не совладав с великой усталостью, заснул на сцене крепким сном.

Елизавета сидела с влажными от нежности глазами и не отрываясь смотрела на спящего красавца.

На следующий день Бекетов был произведен в сержанты, а еще через несколько дней его отчислили из корпуса и перевели в гвардию в чине капитана, назначив адъютантом к Алексею Разумовскому. В мае того же года Бекетов стал полковником, поселившись во дворце вместе с Елизаветой Петровной. Теперь уже ни у кого не было сомнений, что рядом с императрицей появился новый фаворит.

Все шло бы так и дальше, но Бекетова приблизил к себе канцлер Бестужев, попытавшийся сделать из него своего сообщника в борьбе с кланом Шуваловых.

Петр Шувалов, враждуя с Бестужевым, решил отвратить императрицу от ее нового любимца и задумал простой, но коварный ход. Он сам, хорошо понимая толк в химии, приготовил крем, который якобы выводил веснушки. Бекетов же более всего нравился Елизавете необычайной свежестью лица и очень печалился, что по весне лицо его покрывали веснушки. Одна из близких Шувалову дам, взяв снадобье, сваренное Шуваловым, поднесла его новому фавориту, выдав за парижский крем для ночных масок на лицо. Снадобье это было дьявольским варевом, от которого лицо Бекетова, не избавившись от веснушек, густо покрылось гнойными прыщами. Одновременно императрице нашептали, что ее любимец заболел какой-то дурной кожной болезнью. Участь Бекетова была решена: его отправили, не допуская к императрице, в отдаленный армейский полк с сохранением присвоенного полковничьего чина.

Дальнейшая судьба Бекетова сложилась так — через семь лет, участвуя в Семилетней войне, в ожесточеннейшем сражении при Цорндорфе 14 августа 1758 года он командовал 4-м гренадерским полком. Полк отличился в этом бою, и Бекетов стал генерал-майором, а потом за новые подвиги — генерал-поручиком. Выйдя при Екатерине II из военной службы в статскую, он получил пост астраханского губернатора и сделал многое для процветания края. В 1780 году Бекетов вышел в отставку, поселился в роскошном имении Отрада неподалеку от Царицына и занялся литературным и музыкальным сочинительством. Он так и не женился, но от свободных связей имел трех дочерей, которым и оставил капитал в сто тысяч рублей и большое богатое поместье.

* * *

Как только Бекетов исчез из поля зрения Елизаветы, она вернулась к Ивану Шувалову, правда, у нее то и дело появлялись новые «предметы». Однако Иван Шувалов оставался ее самым любимым мужчиной. Привязанность Елизаветы к нему с годами не ослабевала, а укреплялась. Возможно, это объяснялось тем, что Шувалов отличался добрым нравом, полным пренебрежением к богатствам и наградам. Он завоевал репутацию глубоко порядочного человека, подлинного патриота и убежденного сторонника отечественного просвещения. Этому способствовала его дружба с Михаилом Васильевичем Ломоносовым. Шувалов активно содействовал созданию Академии художеств, Московского университета. Примечательно, что Указ о создании университета был подписан Елизаветой Петровной 12 января 1755 года, в день именин матери Шувалова — Татьяны Семеновны. Вот почему Татьянин день до сих пор отмечается в Московском университете и стал национальным студенческим праздником.

Новелла 5

Рождение наследника

А теперь возвратимся к великой княгине Екатерине Алексеевне, которую, кажется, впервые посетила настоящая любовь…

Ее героем оказался Сергей Васильевич Салтыков — камергер Петра Федоровича. Во всяком случае сама Екатерина настаивала на том, что после свадьбы с Петром Федоровичем у нее не было ни одного любовника, а с пострадавшим безвинно Андреем Чернышовым ее связывала чистая юношеская дружба.

Салтыков был двумя годами старше Екатерины. Он принадлежал к старшей линии знаменитого рода Салтыковых, ведших свой род с XIII века, и находился в дальнем родстве с Романовыми.

В 1750 году С. В. Салтыков женился на фрейлине императрицы Матрене Павловне Балк, племяннице уже известных нам Балков и Монсов. Из-за всего этого, а также за необыкновенную красоту Салтыкова определили камергером к великому князю Петру Федоровичу, что позволяло ему часто находиться подле Екатерины Алексеевны.

«Сергей Салтыков, — писала Екатерина II, — дал мне понять, какая была причина его частых посещений… Я продолжала его слушать; он был прекрасен, как день, и, конечно, никто не мог с ним сравняться ни при большом дворе, ни тем более при нашем. У него не было недостатка ни в уме, ни в том складе познаний, манер и приемов, какие дают большой свет и особенно двор. Ему было 25 лет; вообще и по рождению, и по многим другим качествам это был кавалер выдающийся… Я не поддавалась всю весну и часть лета».

Как-то во время охоты на зайцев, оставшись наедине с Екатериной, Салтыков признался ей в страстной любви. Ответному чувству Екатерины способствовало то, что Петр Федорович тогда волочился за девицей Марфой Исаевной Шафировой — внучкой петровского сподвижника барона Шафирова.

Когда у Екатерины появились первые признаки беременности, Елизавета Петровна запретила ей ездить верхом.

Четырнадцатого декабря 1752 года двор выехал из Петербурга в Москву, и по дороге у Екатерины произошел выкидыш. Ожидавшиеся роды не состоялись Петр Федорович заподозрил Екатерину в неверности, поскольку ее беременность для него была неожиданностью.

Известный мемуарист и ученый Андрей Тимофеевич Болотов писал: «Петр Федорович стал обходиться с нею с величайшею холодностью и слюбился напротив того с дочерью графа Воронцова и племянницею тогдашнего великого канцлера Елисаветою Романовною, прилепясь к ней так, что не скрывал даже ни пред кем непомерной к ней любви своей, которая даже до того его ослепила, что он не восхотел от всех скрыть ненависть свою к супруге и к сыну своему и при самом еще вступлении своем на престол сделал ту непростительную погрешность и с благоразумием совсем несогласную неосторожность, что в изданном первом от себя манифесте не только не назначил сына своего по себе наследником, но не упомянул об нем ни единым словом.

Не могу изобразить, как удивил и поразил тогда еще сей первый его шаг всех россиян и сколь ко многим негодованиям и разным догадкам и суждениям подал он повод».

Когда Болотов впервые увидел Елизавету Романовну Воронцову, то, еще не зная, что за дама прошла перед ним, спросил дежурного полицейского офицера: «Кто б такова была толстая и такая дурная, с обрюзглою рожей боярыня?» И был поражен, когда тот сказал, что это Воронцова. «Ах, Боже мой! Да как это может статься? Уж этакую толстую, нескладную, широкорожую, дурную и обрюзглую совсем любить, и любить еще так сильно государю?..»

Далее Болотов признается: «В самом деле была она такова, что всякому даже смотреть на нее было отвратительно и гнусно».

К этому времени Елизавета Петровна окончательно изверилась в способности своего племянника стать отцом наследника престола. Императрица очень хотела иметь внука, точнее, внучатого племянника, во всяком случае цесаревича и продолжателя династии. Нетерпение ее стало столь велико, что она даже приказала найти для Екатерины надежного фаворита, который сумел бы сделать то, что не удавалось августейшему супругу.

И здесь уместно предоставить слово Александру Михайловичу Тургеневу, прекрасно осведомленному в тайнах двора. Он оставил прелюбопытнейшие «Записки», основывавшиеся на семейном архиве и других документах. Да и сам Тургенев много знал, видел и был наслышан об интимной жизни двора, так как с четырнадцати лет нес караульную службу в императорских дворцах.

Тургенев пишет, что канцлер А. П. Бестужев-Рюмин узнал от великой княгини Екатерины Алексеевны пикантную комическую подробность ночного ее времяпрепровождения с Петром Федоровичем: «Бестужев… был ее министром, поверенным всех тайных ее помыслов, от нее непосредственно Бестужев сведал, что она с супругом своим всю ночь занимается экзерцициею ружьем, что они стоят попеременно на часах у дверей, что ей занятие это весьма наскучило, да и руки и плечи болят у нее от ружья. Она просила его (Бестужева) сделать ей благодеяние, уговорить великого князя, супруга ее, чтобы он оставил ее в покое, не заставлял бы по ночам обучаться ружейной экзерциции, что она не смеет доложить об этом императрице, страшась тем прогневить ее величество… Пораженная сею вестью, как громовым ударом, Елизавета казалась онемевшею, долго не могла вымолвить слова. Наконец зарыдала и, обращаясь к Бестужеву, сказала ему:

— Алексей Петрович, спаси государство, спаси меня, спаси все, придумай, сделай как знаешь!

Бестужев предложил прекрасного собою, умного и отличного поведения камергера Сергея Салтыкова…». Возможно, Бестужев уже знал о связи, существовавшей между Салтыковым и Екатериной.

Поручив Бестужеву уладить это дело, императрица, по-видимому для надежности, дала такое же задание уже известной нам Марии Симоновне Чоглоковой, и та, отозвав однажды Екатерину в сторону, сказала, что сама она — Чоглокова — абсолютно верна своему мужу, но бывают «положения высшего порядка, которые вынуждают делать исключения из правила». Таким «положением высшего порядка» было продолжение династии. Причем Чоглокова от имени Елизаветы Петровны предложила Екатерине одного из двух претендентов в фавориты — или Сергея Салтыкова, или Льва Нарышкина.

Когда состоялся этот разговор, роман между Екатериной и Салтыковым был уже в полном разгаре и имел своим результатом беременность, закончившуюся, как мы уже знаем, выкидышем.

Однако Салтыков хотя и любил Екатерину, но еще более любил себя и свою карьеру, за которую весьма опасался при сложившихся обстоятельствах.

Салтыков то появлялся возле Екатерины Алексеевны, то исчезал, объясняя такое поведение опасением скомпрометировать ее. Лето 1754 года двор снова провел в Москве и Подмосковье, а затем тысячи телег и экипажей двинулись из Первопрестольной в Петербург. На сей раз Елизавета Петровна решила не спешить и приказала проезжать каждые сутки только от одной станции до другой. Между столицами было тогда двадцать девять станций, и потому дорога заняла ровно месяц.

Екатерина, вновь беременная, успела благополучно добраться до Петербурга и в среду, 20 сентября 1754 года, около полудня в Летнем дворце родила сына.

«Как только его спеленали, императрица ввела своего духовника, который дал ребенку имя Павла, после чего тотчас же императрица велела акушерке взять ребенка и следовать за ней, — писала потом Екатерина. — Как только удалилась императрица, великий князь тоже пошел к себе, и я никого не видела ровно до трех часов. Я много потела, я просила Владиславлову (одну из статс-дам Екатерины) сменить мне белье, уложить меня в кровать; она мне сказала, что не смеет. Она посылала несколько раз за акушеркой, но та не приходила; я просила пить, но получила тот же ответ… Со следующего дня я начала чувствовать невыносимую ревматическую боль, и притом я схватила сильную лихорадку. Несмотря на это, на следующий день мне оказывали почти столько же внимания; я никого не видела, и никто не справлялся о моем здоровье. Я то и дело плакала и стонала в своей постели».

А в Петербурге начались пышные торжества. Во всех церквах шли благодарственные молебны, над городом плыл густой, непрерывающийся колокольный звон, сановники наперебой поздравляли императрицу и Петра Федоровича с рождением цесаревича, начисто забыв о Екатерине.

Вечером было объявлено, что крестным отцом и матерью новорожденного будут «оба римско-императорские величества», персоны которых при крестинах станет представлять посол Австрии граф Эстергази.

Во дворце и домах знати шли пиры и маскарады, на улицах появились длинные ряды столов с даровыми яствами и питиями. В ночном небе полыхал фейерверк — огненные краски изображали коленопреклоненную женщину, символизирующую Россию. Она стояла пред алтарем, на коем красовалась надпись: «Единого еще желаю». Как только картина угасла, вспыхнула новая — на облаке возлежал на пурпурной подушке младенец, а под облаком сверкала надпись: «Тако исполнилось твое желание».

Был не только фейерверк — были также и стихи. Их написал первый пиит России Михаил Васильевич Ломоносов.

С великим прадедом сравнися,

С желаньем нашим восходи.

Велики суть дела Петровы,

Но многие еще готовы

Тебе остались напреди.

На шестой день после родов, в день крестин, Елизавета Петровна сама принесла Екатерине на золотом блюде указ о выдаче ей 100 000 рублей. Кроме того, она вручила и небольшой ларчик, в котором, как вспоминала Екатерина, лежало «очень бедное маленькое ожерелье с серьгами и двумя жалкими перстнями, которые мне совестно было бы дарить моим камер-фрау».

А Салтыков был немедленно отправлен в Стокгольм для передачи поздравлений шведскому королю Адольфу-Фредерику, родственнику Петра Федоровича.

Новелла 6

«Амур» будущей императрицы с будущим королем

Вскоре после рождения наследника престола Екатерина еще более сблизилась со старым дипломатом и опытнейшим политиком, главой русского внешнеполитического ведомства — Алексеем Петровичем Бестужевым, служившим еще Петру Великому. Ее друзьями стали друзья канцлера: генерал-фельдмаршал Степан Федорович Апраксин и английский посланник сэр Уильямс.

Союзником канцлера, как и Екатерины, был и польский дипломат Станислав-Август Понятовский. Он появился в Петербурге менее двух лет назад, но сумел за это время укрепить свой авторитет и влияние. Понятовский приехал в Петербург одновременно с английским посланником Уильямсом, в свите которого и находился. Это произошло весной 1755 года, и Екатерина впервые увидела Станислава-Августа в начале июня — на Троицын день. Она знала, что его отец — князь Станислав Платовский — был адъютантом шведского короля Карла XII, находился рядом с ним в сражении под Полтавой, разделил со своим сюзереном изгнание, скитания и опасности и до кончины Карла XII оставался ярым врагом России.

Станислав-Август был тремя годами младше Екатерины, слыл истинным великосветским бонвиваном, любившим пожить в свое удовольствие, покутить и поволочиться. В 1753 году, когда Станиславу-Августу шел двадцать первый год, его отослали в Париж, где он жил в лучших традициях французской аристократической «золотой молодежи». От английского посланника Екатерина узнала, что мать Понятовского, урожденная Чарторижская, в полную противоположность своему мужу является решительной сторонницей России, а ее родственники составляют основу русской партии в Польше. Уильямс сказал Екатерине, что родители Понятовского поручили Станислава-Августа именно ему, чтобы он воспитал у него чувства любви и преданности России. Это не было чем-то странным, ибо английский посланник хотел видеть Россию союзной своей стране и дружественная Польша хорошо бы дополнила такой альянс.

Тогда же Екатерине донесли, что Сергей Салтыков и в Швеции, и в Саксонии не пропускал ни одной юбки, и ее чувства к нему, если они еще и оставались, скоро исчезли совсем.

На следующий год Станислава-Августа назначили посланником Польши в России, хотя канцлер Бестужев желал видеть на этом посту кого-нибудь из своих прозелитов. Новый посланник тем временем стал все более определенно проявлять симпатии Екатерине, которая в свою очередь нуждалась в поддержке. Она заметила, что все ее фрейлины — либо любовницы, либо наперсницы ее мужа — не оказывают ей должного почтения, а рассчитывают на его благосклонность. Петр Федорович, чтобы досадить жене, подробно рассказывал ей о своих интрижках и победах, а иногда спрашивал совета и даже искал сочувствия, если почему-либо не мог добиться успеха.

Все это еще больше сблизило Екатерину с Понятовским, который несколько раз совершенно недвусмысленно говорил о нежных чувствах, которые питает к ней.

В то лето Понятовский жил в Петергофе, а Екатерина — неподалеку от него, в Ораниенбауме. 25 июня Понятовский сел в карету и поехал к Екатерине на свидание, предупредив ее заранее. Когда карета подъезжала к Ораниенбауму, Понятовский увидел в лесу пьяного Петра Федоровича со свитой и неизменной Елизаветой Воронцовой. Кучера спросили, кого он везет, и тот ответил, что везет портного.

Однако Елизавета Воронцова узнала Понятовского и, когда он уехал, стала, насмехаясь, намекать великому князю, кто был на самом деле в карете. Петр сначала не обратил внимания, но через несколько часов послал трех кавалеристов к павильону, где жила Екатерина.

Они схватили за шиворот Понятовского, когда тот выходил из павильона, и потащили к Петру Федоровичу.

Петр прямо спросил у Понятовского: был ли он у Екатерины и чем они занимались. Понятовский категорически отказался отвечать, и Петр велел задержать его. Через два часа к задержанному вошел «великий государственный инквизитор» А. И. Шувалов, и Понятовский сказал ему, что для чести русского двора необходимо, чтобы вся эта история закончилась без шума. Шувалов согласился с ним и отвез его в Петергоф, а сам рассказал обо всем случившемся Екатерине.

Екатерина пошла к разгневанному мужу и честно призналась ему в любовной связи с польским посланником. Она сказала, что если кто-нибудь узнает о происшедшем, то Петр Федорович прослывет рогоносцем по всей Европе. Екатерина добавила, что ее связь с Понятовским возникла после того, как Петр Федорович приблизил к себе Воронцову, о чем известно всему Петербургу. Далее она обещала не только переменить свое отношение к Воронцовой на значительно более любезное, но и выплачивать ей из своих средств ежегодную пенсию, освободив от непосильных расходов Петра Федоровича.

Петр согласился и обещал молчать. «Случай, долженствовавший погубить великую княгиню, доставил ей большую безопасность и способ держать на своем жалованье и самую любовницу своего мужа; она сделалась отважнее на новые замыслы и начала обнаруживать всю нелепость своего мужа, столь же тщательно, сколь сперва старалась ее таить».

Двадцать девятого июня в Петергофе давали бал в честь именин Петра Великого и Петра Федоровича. Понятовский, сговорившись с Елизаветой Воронцовой, ночью пришел в Монплезир, апартаменты великого князя и его жены.

К этому времени Понятовский уже знал о признании Екатерины Петру Федоровичу. Поэтому он в свою очередь сделал аналогичное признание великому князю. Обманутый муж ответил, смеясь: «Ну, не большой ли ты дурак, что не открылся мне вовремя! Если бы ты это сделал, не произошла бы вся эта распря!»

После этого Петр пошел в спальню Екатерины, вытащил ее из кровати — был второй час ночи — и привел к Понятовскому и Воронцовой в одной рубашке. Они стали оживленно болтать и смеяться и разошлись только к четырем часам утра.

Описав все случившееся, Понятовский добавляет: «Я уверяю, что такое сумасшествие, каким все это могло казаться, была сущая правда. На другой день все заискивали у меня. Великий князь заставил меня повторить до четырех раз еще мои поездки в Ораниенбаум. Я приезжал вечером, поднимался по потайной лестнице в комнату великой княгини Там я находил великого князя и Воронцову. Мы ужинали вместе, после чего он уводил ее, говоря нам; «Ну, итак, дети мои, я вам больше не нужен, я думаю».

* * *

Разумеется, что после этого Станислав-Август по-прежнему оставался любовником великой княгини, и есть основания полагать, что в марте 1758 года Екатерина именно от него забеременела вновь и 9 декабря родила дочь, названную Анной.

Сразу после рождения девочку унесли в покои Елизаветы Петровны, и дальше все происходило, как и четыре года назад, когда на свет появился Павел: начались балы и фейерверки, а мать вновь оставили одну. Правда, на этот раз у постели Екатерины оказались близкие ей придворные дамы — Мария Александровна Измайлова, Анна Никитична Нарышкина, Наталья Александровна Сенявина — и единственный мужчина — Станислав-Август Понятовский.

Анна Нарышкина, урожденная графиня Румянцева, была замужем за гофмаршалом Александром Нарышкиным, а Измайлова и Сенявина были родными сестрами гофмаршала и доверенными наперсницами Екатерины. В «Записках» Екатерина сообщает, что эта компания собралась тайно, что сестры Нарышкины и Понятовский прятались за ширмы, как только раздавался стук в дверь. То, что Понятовский оказался единственным мужчиной у постели Екатерины, выглядит достаточно красноречивым свидетельством его отцовства.

Таким же свидетельством можно считать полупризнание самой Екатерины II в «Записках», когда она приводит эпизод, имевший место в сентябре 1758 года: «Так как я становилась тяжелой от своей беременности, то я больше не появлялась в обществе, считая, что я ближе к родам, нежели была на самом деле. Это было скучно для великого князя… А потому его императорское высочество сердился на мою беременность, и вздумал сказать однажды у себя, в присутствии Льва Нарышкина и некоторых других: «Бог знает, откуда моя жена берет свою беременность, я не слишком-то знаю, мой ли это ребенок и должен ли я его принять на свой счет».

Тем не менее, когда девочка родилась, Петр Федорович был тому рад. Во-первых, ребенка назвали именем его покойной матери, родной сестры императрицы, — Анной, а отчество совпадало. Во-вторых, Петр Федорович получил как отец новорожденной 60 000 рублей, в которых очень нуждался.

Девочка прожила очень недолго и умерла 8 марта 1759 года. Ее похоронили не в Петропавловском соборе, который с 1725 года стал усыпальницей Дома Романовых, а в церкви Благовещения Александро-Невской лавры. Это обстоятельство тоже не ускользнуло от современников, наводя их на мысль о том, что Анна Петровна не была законной дочерью.

Новелла 7

Пожар

После отъезда Понятовского из Петербурга Екатерина недолго пребывала в одиночестве. На сей раз ее избранником оказался один из самых популярных гвардейских офицеров, красавец, силач, буян и задира двадцатипятилетний Григорий Григорьевич Орлов, один из пяти братьев Орловых, четверо из которых служили в гвардии, в разных, дислоцированных в Петербурге, полках.

Орловы происходили из тверских дворян и свое благородное происхождение могли подтвердить грамотой, относящейся к концу XVI века. Основателем своего рода они считали помещика Лукьяна Ивановича Орлова, владельца села Люткино Бежецкого уезда Тверской губернии Его внук, Иван Иванович Орлов, в конце XVII века служил подполковником одного из московских стрелецких полков, который выступил против Петра. Среди приговоренных к смерти оказался и Иван Орлов. Когда Орлова и его товарищей привели к эшафоту, вдруг приехал Петр и поднялся на эшафот, став рядом с палачом. А следом за царем на помост ступил Иван Орлов. Как только он поднялся, то тут же под ноги ему подкатилась отрубленная стрелецкая голова. Орлов засмеялся и пнул голову так, что она слетела с помоста на землю. А потом подошел к плахе и сказал Петру: «Отодвинься, государь, — здесь не твое место — мое». И с улыбкой положил голову на плаху.

Петру понравились бесстрашие и удаль Орлова, а царь помиловал его.

Таким был родной дед братьев Орловых. А их отцом был сын Ивана Ивановича — Григорий Иванович. Он тоже пошел по стезе военной службы и уже с юных лет стал солдатом, проведя в походах и сражениях все царствование Петра I, участвуя и в Северной войне, и в Прутском походе. К концу Северной войны он был командиром Ингерманландского полка — одного из лучших армейских пехотных полков России, первым командиром которого был А. Д. Меншиков. Г. И. Орлов был, лично известен Петру I и с гордостью носил на золотой цепи его портрет, подаренный самим императором.

Все было бы хорошо, но не везло Григорию Ивановичу в делах семейных: хотел он иметь потомство, да не дал ему Бог детей. Так и жил он с бесплодной женой, пока та не умерла, оставив его бобылем. Было вдовцу в ту пору пятьдесят два года, но бурлила в нем кровь Орловых, и бесшабашная удаль не оставляла старика. Не оставляла его надежда родить и взрастить детей. Он женился на шестнадцатилетней красавице Лукерье Ивановне Зиновьевой, и она родила шестерых сыновей: Ивана, Григория, Алексея, Федора, Михаила и Владимира.

Только один из них — Михаил — умер во младенчестве, остальные же выросли красавцами и богатырями.

Женитьба заставила Орлова-отца выйти в отставку. Ему дали чин генерал-майора, но вскоре вновь призвали на службу, на сей раз — статскую, предложив пост новгородского губернатора. Он умер в этой должности в 1746 году. В то время его старшему сыну Ивану было тринадцать лет, а младшему — Владимиру — три года.

Оставшись одна, Лукерья Ивановна не смогла дать своим сыновьям хорошего домашнего воспитания, но вырастила их необычайно здоровыми, сильными и смелыми.

Хорошо понимая, что будущее ее сыновей в Петербурге, молодая вдова отправила туда четырех старших сыновей, оставив при себе лишь самого младшего — Владимира. Первым уехал старший — Иван.

Окончив Сухопутный шляхетский кадетский корпус, он поступил в гвардию унтер-офицером. В 1749 году в корпус привезли и четырнадцатилетнего Григория, проявившего незаурядные способности к языкам и за короткое время овладевшего немецким и французским. Учился Г. Г. Орлов всего один год, а затем поступил на службу рядовым лейб-гвардии Семеновского полка, но через семь лет — в 1757 году — был переведен в армию офицером и сразу же принял участие в Семилетней войне. 14 августа 1758 года в жестоком сражении под Цорндорфом Г. Г. Орлов был трижды ранен, проявив незаурядную храбрость и хладнокровие. Он стал очень популярен в офицерской среде, а из-за отличного знания языков ему был препоручен взятый в плен под Цорндорфом адъютант Фридриха II граф Шверин. После Цорндорфа Орлова вместе со Шверином отправили на зимние квартиры в Кенигсберг, а оттуда по приказанию Елизаветы Петровны оба они приехали в Петербург. Здесь он не мог не обратить на себя внимание двора. И П. И. Шувалов, на беду себе, взял Григория Григорьевича в адъютанты. Почему «на беду»? Да потому что в двадцатипятилетнего красавца адъютанта тут же влюбилась светская львица княгиня Елена Степановна Куракина, бывшая в ту пору любовницей Петра Ивановича Шувалова. Граф и генерал-фельдцейхмейстер не потерпел этого и перевел Орлова в фузилерный гренадерский полк. Однако это не убавило популярности Григорию Орлову — он по-прежнему оставался в чести и во всех полках гвардии, и при Малом дворе, где ему особенно мирволил Петр Федорович. Не могла не обратить на Григория благосклонное внимание и Екатерина Алексеевна, симпатизировавшая также третьему Орлову — Алексею.

Теперь вкратце и о нем.

Алексей Орлов в Кадетский корпус не пошел. Четырнадцати лет он поступил рядовым в лейб-гвардии Преображенский полк и вскоре стал признанным коноводом гвардейской молодежи, прежде всего из-за того, что был самым сильным человеком в полку и весил около 150 килограммов. Одним сабельным ударом он отсекал голову быку. Ему не стоило труда раздавить яблоко между двумя пальцами или поднять Екатерину с коляской, в которой она сидела. Вместе с тем он был очень умея, хитер и необычайна храбр.

Четвертый из братьев — Федор — вначале поступил в Сухопутный шляхетский кадетский корпус, а затем — в Семеновский полк. Так же как и Григорий, Федор вскоре перешел в армию офицером и в шестнадцать лет принял участие в Семилетней войне, отличившись, как и Григорий, неустрашимостью и отвагой. И он, подобно своим старшим братьям, в конце 50-х годов оказался в Петербурге, разделяя вместе с Григорием славу первого драчуна, повесы, кутилы и храбреца.

По-другому сложилась судьба младшего из Орловых — Владимира. Он не служил ни в военной, ни в статской службе, а провел свою юность в деревне, ведя жизнь совершенно отличную от жизни его старших братьев. Владимир больше всего любил чтение и ученые занятия, отдавая предпочтение ботанике, агрономии и астрономии. В Петербурге он появился позже всех и здесь тоже стоял особняком, прослыв среди братьев «красной девицей». А потом стал он директором Академии наук.

Героем дальнейшего повествования станет второй из братьев Орловых — Григорий. Итак, Григорий появился в Петербурге, привезя с собою из Кенигсберга пленного адъютанта прусского короля графа Шверина.

Орлова и Шверина поселили в доме придворного банкира Кнутцена, стоявшем рядом с Зимним дворцом. Это облегчало встречи Григория Орлова с Екатериной, которая, как утверждали, влюбилась в красавца и силача с первого взгляда. Екатерина тайно навещала своего нового любовника в доме Кнутцена и вскоре почувствовала, что беременна. Однако из-за того, что Петр Федорович давно уже пренебрегал своими супружескими обязанностями и делил ложе с кем угодно, но только не со своею женой, беременность Екатерины была почти для всех тайной, кроме очень узкого круга самых доверенных и близких ей лиц.

Екатерина, оказавшаяся в положении в августе 1761 года, решила сохранить ребенка и родить его, чем бы ей это ни грозило. Как и водится, первые пять месяцев — до самого конца 1761 года — скрывать беременность было не очень трудно, тем более что Екатерина и не находилась в центре внимания, так как и Большой и Малый дворы более всего волновало все ухудшающееся состояние здоровья Елизаветы Петровны и постоянно возникающий в связи с этим вопрос о престолонаследии.

При дворе одни склонялись к тому, чтобы трон наследовал Петр Федорович; другие — чтобы императором был объявлен Павел Петрович, а соправителями при нем были оба его родителя; третьи — чтобы Екатерина была регентшей, а ее муж был отправлен к себе на родину — в Голштинию. Были и сторонники того, чтобы только Екатерине принадлежал российский престол, ибо ее качества правительницы государства были очевидно и бесспорно предпочтительнее качеств Петра Федоровича.

А пока шло время, роды приближались, и Екатерина сильно опасалась, что Петр Федорович узнает о ее состоянии.

В начале апреля 1762 года Екатерина почувствовала, что роды совсем близки, и поделилась своими страхами с одним из наиболее доверенных слуг — Василием Григорьевичем Шкуриным.

Во дворец принимали «мужчин и женщин статных, лицом пригожих и взору приятных», по пословице: «Молодец — хоть во дворец», и Шкурин полностью тому соответствовал. Когда Екатерина приехала в Петербург, он служил истопником в ее апартаментах в Зимнем дворце и с самого начала сумел завоевать ее симпатии и доверие. Шкурин свято хранил тайны своей госпожи и особенно потворствовал ее роману с Григорием Орловым.

За несколько дней до родов Екатерина сказала Шкурину, что боится, как бы из-за ее крика Петр Федорович не узнал об этой тайне. На что Шкурин, бывший в то время уже не истопником, а камердинером, сказал:

— Чего бояться, матушка? Ты уж дважды рожала. Родишь и в третий — дело бабье. А что касаемо до государя, то я так сделаю, что его в тот момент во дворце не будет.

— Не много ли на себя берешь, Вася? — усомнилась Екатерина.

— Не сомневайся, матушка. Как я сказал, так тому и статься, — ответил камердинер.

На следующее утро Шкурин пришел во дворец со своим двенадцатилетним сыном Сергеем и сказал Екатерине, что приехали они сюда одвуконь и кони их стоят рядом с дворцом, у коновязи возле кордегардии, на Миллионной улице.

— Сына, матушка, я оставлю здесь, а ты вели ему постелить где-нибудь в соседней комнате. И как тебе пристанет, как почувствуешь, что вот-вот начнется, скажи ему, что он-де более тебе не надобен, и пусть скачет домой поелику можно быстрее и о том мне скажет. А я знаю, как свое дело делать.

Затем Шкурин сказал Екатерине, где его искать, и с тем уехал, а мальчик остался. Шкурин жил на самой окраине Петербурга, в большой бревенчатой избе, с женой, сыном и двумя дочерьми. Приехав, Василий Григорьевич вывез весь домашний скарб, отправил жену и дочерей на другую улицу, где жили его родственники, а сам, запершись в пустой избе, стал заниматься тем делом, которое и задумал. Сотворив все, что было надобно, он лег на пол и заснул. Проснулся Шкурин от того, что услышал под окном конский топот. Это прискакал его сын.

Шкурин вышел к нему навстречу и спросил:

— Как государыня?

— Велели скакать во весь дух и сказать, что я более им не надобен, — выпалил мальчик.

— Садись на коня и поезжай к матушке и сестрам, — велел Шкурин, объяснив, где они нынче живут. Мальчик уехал, а Василий Григорьевич быстро оседлал коня, затем вернулся в избу и вскоре снова показался во дворе. Взглянув на избу, Шкурин перекрестился, вскочил в седло и рысью выехал за ворота. Оглянувшись через несколько минут назад, Шкурин увидел над своим двором струйки дыма.

…Шкурин сам поджег свою избу, основательно все к тому подготовив. Изба горела хорошо — медленно, но верно, выкидывая снопы искр и облака черного дыма. Недаром, видать, был Шкурин долгие годы истопником — знал толк в том, как надежно разжечь хороший огонь.

Расчет его был прост. Он знал, что Петр Федорович в городе и что по заведенному им порядку, как только петербургский обер-полицмейстер получит сообщение о пожаре, то тут же помчится конный полицейский офицер известить государя, где и что горит. И государь прикажет немедленно ехать на пожар, ибо хотя и было Петру Федоровичу за тридцать, детская страсть к созерцанию пожаров засела в нем навечно.

Расчет Шкурина оправдался. Когда он скакал к центру города, навстречу ему попалась карета государя, запряженная шестериком и несшаяся во весь опор в сторону его дома.

…Войдя в опочивальню Екатерины, Шкурин услышал тонкий и неуверенный детский крик. Екатерина лежала на постели счастливая и обессиленная. Заметив Шкурина, она чуть-чуть улыбнулась и тихо проговорила:

— Мальчик.

Было 11 апреля 1762 года.

А Петр Федорович в это время сидел в карете и с замиранием сердца следил, как крючники растаскивают баграми горящие бревна, как в облаках дыма и пара дюжие мужики тянут от бочек с водой заливные трубы, усмиряя бушующий огонь.

А в опочивальне Екатерины бабка-повитуха, принимавшая роды, ловко запеленала младенца и вместе со Шкуриным, никем не замеченная, осторожно вышла из дворца…

* * *

Сын Екатерины и Григория Орлова был назван Алексеем. Из-за того, что Екатерина купила для него в Епифанском уезде Тульской губернии село Бобрики, доходами с которого предстояло обеспечить его жизнь и воспитание, мальчику дали фамилию Бобринский.

Первые двенадцать лет прожил он в доме у Шкурина, воспитываясь вместе с его детьми, благодаря чему родные дети Шкурина смогли получить прекрасное домашнее образование, а в 1775 году поехали вместе со своим названым братом за границу. Бобринский закончил Сухопутный кадетский корпус, получив при выпуске малую золотую медаль и чин поручика, а затем уехал в длительное путешествие по России и Европе. Путешествие продолжалось три года, в течение которых молодой человек побывал и в Поволжье, и на Урале, и на Украине. Затем через Варшаву проехал он в Австрию, Италию, Швейцарию, Францию и Англию. Возвратившись в Россию, повелением Екатерины был он поселен в Ревеле. Екатерина редко позволяла своему сыну навещать ее, и он почти безвыездно жил в своем замке Обер-Пален. Судя по всему, Екатерина довольно прохладно относилась к сыну, впрочем, как и ко всем другим своим детям, о которых речь пойдет впереди.

Когда Екатерина умерла, вступивший на престол Павел, доводившийся Бобринскому братом, возвел Алексея Григорьевича в графское достоинство, а в день коронации присвоил и чин генерал-майора конной гвардии. Последнее обстоятельство косвенно подтверждает, что Екатерина не любила сына, ибо Павел спешил облагодетельствовать тех, кого почитал он обиженными его матерью.

При Павле же, в возрасте тридцати шести лет Алексей Бобринский вышел в отставку и поселился в одном из своих имений — Богородицке. С годами Бобринский превратился в тихого помещика-домоседа, занимался чтением книг по агрономии, ботанике и минералогии и увлекался астрономическими наблюдениями. Этим он сильно напоминал своего младшего дядю по отцу — Владимира Григорьевича Орлова, бывшего перед тем директором Академии наук, а к тому времени уже более двадцати лет жившего в роскошном подмосковном имении Отрада, где вел тот же образ жизни, что и его племянник, — много читал, старался образцово вести хозяйство, помогал крестьянам и увлекался теми же науками, что и Алексей Бобринский.

И еще их сближало родство по морганатической линии: Бобринский был женат на остзейской баронессе Анне Владимировне Унгерн-Штернберг, а женою В. Г. Орлова была ее близкая родственница баронесса Елизавета Ивановна Штакельберг.

Умер Бобринский в Богородицке 20 июня 1813 года, оставив трех сыновей — Алексея, Павла и Василия и дочь Марию.

Что же касается Шкурина, то Екатерина сумела по-царски отблагодарить его — две дочери Василия Григорьевича стали фрейлинами, а сам он в конце жизни был действительным камергером, тайным советником и гардеробмейстером императрицы.

Новелла 8

«Коронные перемены»

Роман Екатерины и Григория Орлова был в самом зените, и будущий граф Бобринский еще не родился, а находился в утробе матери, как в России произошла очередная «коронная перемена» — умерла Елизавета Петровна. Наследник Петр Федорович вступил на престол под именем Петра III.

Последние два года Елизавета Петровна сильно болела, усугубляя свое положение тем, что отказывалась от всяческих лекарств и, тщательно соблюдая посты, не принимала даже целебный бульон, предпочитая греху грозящую ей смерть от отека легких. Первым тревожным сигналом, заставившим многих задуматься, долго ли осталось жить императрице, стал обморок 8 сентября 1758 года. В праздник Рождества Богородицы в Царском Селе Елизавета Петровна во время службы в церкви почувствовала себя дурно, вышла на крыльцо и потеряла сознание. Рядом не было никого из ее свиты, а простые люди не смели подойти к царице. Когда наконец появились врачи, больная, едва придя в себя, открыла глаза, но никого не узнала и невнятно спросила: «Где я?»

Несколько дней после этого Елизавета Петровна говорила с трудом и встала с постели лишь к концу месяца.

Нередко стали случаться у нее истерические припадки. Из-за всяческого отсутствия режима часто шла кровь носом, а потом открылись и незаживающие, кровоточащие раны на ногах. За зиму 1760–1761 годов она участвовала только в одном празднике, все время проводя в своей спальне, где принимала и портных и министров. Она и обеды устраивала в спальне, приглашая к столу лишь самых близких людей, так как шумные и многолюдные застолья уже давно утомляли больную императрицу, перешагнувшую пятидесятилетний рубеж. Пословица «Бабий век — сорок лет» в XVIII столетии понималась буквально, ибо тогда было иным восприятие возрастных реалий: двадцатилетняя девушка считалась старой девой, а сорокалетняя женщина — старухой.

И хотя Елизавета Петровна всеми силами старалась казаться молодой, прибегая к услугам парикмахеров и гримеров, здоровья у нее от этого не прибавлялось. Внешне она еще казалась привлекательной, но на самом деле была серьезно больна и подобна развалине, искусно задекорированной умелым художником.

Последний год своей жизни Елизавета Петровна почти весь пролежала в постели. В ноябре 1761 года болезнь резко усилилась, а с середины декабря медики уже не верили в выздоровление императрицы. Ее мучили приступы жестокого кашля и сильная, часто повторяющаяся рвота с кровью. Уже на смертном одре Елизавета Петровна, мостя собственной душе дорогу в Царствие Небесное, амнистировала 13 000 контрабандистов и 25 000 должников, чьи долги были менее 500 рублей.

Соборовавшись и причастившись, но еще находясь в сознании, императрица передала безутешно плакавшему И. И. Шувалову, не покидавшему ее ни на минуту, ключ от шкатулки, где хранились золото и драгоценности стоимостью в 300 000 рублей. Шувалов и прежде видел эту шкатулку и знал о ее содержимом. Когда Елизавета умерла, он передал все ценности в государственную казну.

Ненавидевший Дом Романовых генеалог и историк князь Петр Владимирович Долгоруков написал сто лет спустя, что 25 декабря 1761 года в четвертом часу дня «истомленная распутством и пьянством Елизавета скончалась на пятьдесят третьем году от рождения, и дом Голштейн-Готторпский вступил на престол всероссийский». И это было действительно так, ибо российский императорский дом с этих пор только назывался Домом Романовых, но по крови он стал превращаться в чисто немецкий. Уже Анна Петровна русской была лишь наполовину, Петр Федорович — на одну четверть, а далее у императоров процент русской крови становился все меньше и меньше: российскими императрицами были за малым исключением только немецкие принцессы.

Петр Федорович и Екатерина Алексеевна последние дни почти целиком проводили у постели умирающей. Как только Елизавета Петровна скончалась, из ее спальни в приемную вышел старший сенатор, князь и фельдмаршал Никита Юрьевич Трубецкой, и объявил, что ныне «государствует его величество император Петр III».

Новый император тут же отправился в свои апартаменты, а у тела усопшей осталась Екатерина Алексеевна, которой Петр III поручил озаботиться устройством предстоящих похорон.

* * *

Вечером 25 декабря 1761 года Петр III, уже провозглашенный императором, учинил в куртажной галерее — традиционном месте проведения веселых придворных праздников — радостное пиршество, во время которого многие не скрывали ликования в связи со случившимся. И прежде всего сам Петр Федорович.

Первой важной переменой стала отставка генерал-прокурора князя Якова Петровича Шаховского и назначение на его место Александра Ивановича Глебова. По поводу этой перемены Екатерина заметила: «То есть слывущий честнейшим тогда человеком отставлен, а бездельником слывущий и от уголовного следствия спасенный Петром Шуваловым сделан на его место генерал-прокурором».

Организацией похорон пришлось заниматься Екатерине Алексеевне, а Петр Федорович был занят другими делами: он переселил И. И. Шувалова из его покоев и разместился там сам, а Елизавете Воронцовой велел поселиться рядом. Все дни до погребения Елизаветы Петровны он ездил из дома в дом, празднуя Святки и принимая поздравления с восшествием на престол, что не только изумляло, но и возмущало жителей Петербурга.

Екатерина, облаченная в черные одежды, делила свое время между церковными службами и устройством предстоящей церемонии погребения, ее искренне печалила смерть императрицы. Это видели и окружающие, отметившие огромную разницу в отношении к смерти и похоронам Елизаветы Петровны со стороны двух супругов.

Двадцать пятого января 1762 года, ровно через месяц после смерти, тело Елизаветы Петровны погребли в Петропавловском соборе.

А еще через три недели Петр III обнародовал самый значительный свой законодательный акт — Манифест «О даровании вольности и свободы всему Российскому дворянству», который историки потом сравнивали с Манифестом об освобождении крестьян, вышедшим ровно через 99 лет, 19 февраля 1861 года, только в отношении свобод дворянскому сословию.

На самом же деле автором Манифеста был секретарь Петра III Дмитрий Васильевич Волков, а история создания документа весьма курьезна.

Дело заключалось в том, что Петр III незадолго до того увлекся одной из первых красавиц Петербурга, княжной Еленой Степановной Куракиной, и ему нужно было улизнуть к ней хотя бы на одну ночь от опостылевшей Елизаветы Воронцовой, о которой известный историк князь Михаил Михайлович Щербатов писал: «Имел государь любовницу — дурную и глупую, графиню Воронцову, но ею, взошед на престол, доволен не был, а вскоре все хорошие женщины под вожделение его были подвергнуты. Утверждают, что Александр Иванович Глебов подвел падчерицу свою, Чоглокову, уже упомянутая выше княгиня Куракина была привожена к нему на ночь Львом Александровичем Нарышкиным, и я сам от него слышал, что бесстыдство ее было таково, что когда по ночевании ночи он ее отвозил домой поутру рано и хотел для сохранения чести ее, а более, чтобы не учинилось известно сие графине Елизавете Романовне, закрывши гардины ехать, она, напротив того, открывая гардины, хотела всем показать, что она с государем ночь переспала.

Примечательна для России сия ночь, как рассказывал мне Дмитрий Васильевич Волков, тогда бывший его секретарем. Петр III, дабы сокрыть от графини Елизаветы Романовны, что он в сию ночь будет веселиться с новопривозною, сказал при ней Волкову, что он имеет с ним сию ночь препроводить в исполнении известного им важного дела в рассуждении благоустройства государства. Ночь пришла, государь пошел веселиться с княгинею Куракиной, сказав Волкову, чтобы он к завтрему какое знатное узаконение написал, и был заперт в пустую комнату с датскою собакою Волков, не зная намерения государского, не знал, о чем писать, а писать надобно. Но как он был человек догадливый, то вспомнил нередкие вытвержения государю от Романа Ларионовича Воронцова о вольности дворянства. Седши, написал манифест о сем. Поутру его из заключения выпустили, и манифест был государем опробован и обнародован».

Но, издав манифест, укрепивший на время его популярность в среде дворянства, Петр III сделал все, чтобы окончательно погубить себя в глазах духовенства.

Новый император в отличие от своей подчеркнуто благочестивой и преданной православию супруги, редко ходил в церковь, а если и оказывался в храме, то открыто глумился над обрядами русского богослужения. Он велел обрить попам бороды и остричь волосы, вынести из храмов все иконы, кроме образов Христа и Богоматери. В Духов день, когда Екатерина вдохновенно и благоговейно молилась, Петр III расхаживал по церкви, громко разговаривая, будто он был не в церкви, а в своих покоях. Когда же все стали на колени, он вдруг захохотал и выбежал из церкви.

После вступления Петра III на трон распущенность нравов при дворе стала всеобщей. М. М. Щербатов писал: «Не токмо государь, угождая своему любострастию, тако благородных женщин употреблял, но и весь двор в такое пришел состояние, что каждый почти имел незакрытую свою любовницу, а жены, не скрываясь ни от мужа, ни от родственников, любовников себе искали… И тако разврат в женских нравах, угождение государю, всякого рода роскошь и пьянство составляло отличительные черты и умоначертания двора, откуда они уже разлилися и на другие состояния людей…»

Все это происходило на глазах сотен свидетелей, и не только не прикрывалось, не пряталось от них, но и нагло выпячивалось, демонстрировалось с бравадой и дерзким вызовом.

Особенно гордился и хвастал своими многочисленными победами сам император, с удовольствием сообщая о них жене. Что же касается Екатерины, то она свою связь с Григорием Орловым хранила в глубочайшей тайне, и эта тайна становилась тем сокровеннее, чем ближе подходили роды. Таким образом Екатерина представала перед двором чистой и нравственной страдалицей, а Петр Федорович выглядел этаким козлоногим сатиром, сексуальным маньяком и беспробудным пьяницей. И, как мы знаем, тайну своей беременности и даже родов она сохранила.

Однако же в доме банкира Кнутцена скрывалась не только эта тайна…

* * *

Григорий Орлов и два его брата — Алексей и Федор — все чаще стали поговаривать о том, что престол должен принадлежать Екатерине и надобно от слов переходить к делу — готовить гвардию к перевороту.

Настроения такого рода исходили не только от них. Еще в декабре 1761 года, когда дни Елизаветы Петровны уже были сочтены, с Екатериной Алексеевной имел доверительный разговор воспитатель Павла Петровича граф Никита Иванович Панин. Он сказал, что Петра Федоровича следует отрешить от наследования трона, короновав его малолетнего сына, и поручить регентство ей. А в день кончины Елизаветы Петровны к Екатерине приехал капитан гвардии князь Михаил Иванович Дашков, женатый на племяннице Н. И. Панина — Екатерине Романовне Воронцовой, родной сестре фаворитки Петра, Елизаветы, — и сказал; «Повели, мы тебя взведем на престол».

Тогда Екатерина отказалась, понимая, что такого рода предприятие не совершается экспромтом и его следует тщательно и надежно готовить. Однако мысли об этом не оставляли ее ни на минуту: она понимала, что у нее нет выхода — Петр Федорович либо заточит ее в тюрьму, либо насильно пострижет в монастырь, чтобы затем немедленно жениться на Елизавете Воронцовой и вместе с ней короноваться на царство.

Думая о подготовке государственного переворота, Екатерина все свои надежды связывала с гвардией. К этому времени гвардейцев переодели в мундиры прусского образца и по многу часов в день гоняли на плацу, на вахт-парадах и смотрах. Гвардейцы были раздражены, унижены, озлоблены. Особенно бурное негодование овладело ими, когда был заключен мир с Пруссией, зачеркнувший все победы русских в Семилетней войне.

Двадцать четвертого апреля 1762 года канцлер М. И. Воронцов с русской стороны и прусский посланник в Петербурге, адъютант Фридриха II, полковник и действительный камергер барон Бернгард-Вильгельм Гольц, подписали «Трактакт о вечном между обоими государствами мире». Россия брала обязательство никогда не воевать с Пруссией и «принимать участие в войне его величества короля Прусского с неприятелями его», обязывалась в течение двух месяцев вернуть Фридриху II все захваченные у него «земли, города, места и крепости».

Еще один трактат был подписан Воронцовым и Гольцем через полтора месяца — 8 июня 1762 года. В нем шла речь об оборонительном союзе России и Пруссии и впервые говорилось о защите православных и лютеран, проживающих в Литве и Польше, обоими государствами-гарантами, что в дальнейшем привело к трем разделам Речи Посполитой.

Разумеется, подписание трактатов не обошлось без грандиозных пиров. Присутствовавший на них французский посланник писал в своем донесении в Париж: «Все видели русского монарха утопающим в вине, не могущего ни держаться, ни произнести ни слова и лишь бормочущего министру-посланнику Пруссии пьяным тоном: «Выпьем за здоровье нашего короля. Он сделал милость поручить мне полк для его службы. Я надеюсь, что он не даст мне отставки. Вы можете его заверить, что, если он прикажет, я пойду воевать в ад».

А дело было в том, что по случаю подписания мира Фридрих II произвел русского императора в прусские генерал-майоры и дал ему под команду полк. Это событие стало главной темой застольных выступлений Петра III. Их нелепость была настолько очевидной, что граф Кирилл Разумовский, не выдержав, заметил: «Ваше величество с лихвою можете отплатить ему — произведите его в русские фельдмаршалы».

Во время пира Петр III предложил тост за августейшую фамилию. Все встали. Одна Екатерина продолжала сидеть. Петр послал генерал-адъютанта Гудовича спросить ее, почему она позволяет себе такое поведение.

Екатерина ответила, что так как августейшая фамилия — это император, она сама и их сын, то пить ей стоя не подобает. Петр, выслушав ответ, закричал через весь стол: «Дура!» Екатерина заплакала. Вечером Петр приказал своему адъютанту князю Барятинскому арестовать императрицу в ее покоях. «Испуганный Барятинский медлил исполнением и не знал, как ему быть, когда в прихожей повстречался ему дядя императора, принц Георгий Голштинский. Барятинский передал ему, в чем дело. Принц побежал к императору, бросился перед ним на колени и насилу уговорил отменить приказание».

Новелла 9

Кружева заговора

И хотя все кончилось на этот раз благополучно, Екатерина понимала, что Петр Федорович не оставит мысли расправиться с ней, и решила принять контрмеры. Самой кардинальной мерой могло быть лишение Петра III престола.

А тучи нависали не только над Екатериной. Во-первых, Петр III отдал приказ корпусу З. Г. Чернышова, который совсем недавно брал Берлин, идти в Австрию и стать там под начало прусского главного командования для совместной борьбы против австрийцев — вчерашних союзников русских. Во-вторых, была объявлена война Дании в защиту интересов Голштинии. Вторая война казалась не менее нелепой, чем первая, ибо речь шла о борьбе за кусок болота — так, во всяком случае по российским масштабам, воспринимался спор по поводу крохотного клочка приграничной территории с Шлезвигом.

Мир с Пруссией, война с Австрией и Данией, твердое намерение Петра III отправить в Данию гвардейские полки возмутили гвардейцев, большинство двора и сделали вопрос о свержении ненавистного всем императора практической задачей.

Главным действующим лицом готовившегося заговора стала Екатерина. Она одна знала всех его участников, но позволяла каждому из них знать только то, что касалось непосредственно того круга лиц, в который тот входил сам. Екатерина никому не сообщала ни стратегии задуманного предприятия, ни тактических приемов и частностей.

Гнездом заговорщиков стал дом банкира Кнутцена, где квартировал Григорий Орлов. К нему часто наведывались Алексей и Федор, служившие в Преображенском и Семеновском полках. Каждый из них исподволь пропагандировал солдат и офицеров своего полка в пользу Екатерины, распространял слухи, в свете которых она выглядела благодетельницей России, средоточием разума, доброты и правды, а ее муж — слабоумным монстром, врагом дворянства и ненавистником гвардии. Рассказы эти подкреплялись небольшими безвозвратными денежными субсидиями, которые Алексей и Федор давали гвардейцам от имени Екатерины.

О происхождении этих денег братья ничего не знали, Екатерина же получила их через своего агента Одара от купца — англичанина Фельтена. Предоставленный ей кредит составлял 100 000 рублей.

Наиболее расположенным в пользу Екатерины оказался третий лейб-гвардейский полк — Измайловский, где служили пять офицеров, вовлеченных в заговор с первых его дней.

Активным участником заговора стал уже упоминавшийся капитан гвардии князь М. И. Дашков. За ним стоял его дядя по матери — Никита Иванович Панин, воспитатель цесаревича Павла. Панин был сторонником аристократической олигархии, ограничивавшей абсолютное самодержавие, и планировал создать регентский совет во главе с Екатериной для управления государством после свержения Петра III.

Об этом Панин сугубо конфиденциально поделился с Екатериной, но разговор поначалу не получил никакого развития. И все же Панин не оставлял увлекавшей его идеи, беспокоясь за судьбу своего семилетнего воспитанника, которого он искренне любил. Панин понимал, что если Екатерина попадет в крепостной каземат, то рядом с ней окажется и Павел, ибо Петр Федорович не считал его своим сыном.

Заговор созревал, но Панин на первых порах не был вовлечен в него. Меж тем одну из первых ролей в подготовке рискованного и опасного предприятия стала играть жена князя М. И. Дашкова — Екатерина Романовна. Ее отцом был граф Роман Илларионович Воронцов, а великий канцлер Михаил Илларионович Воронцов — дядей.

А о старшей сестре Екатерины Романовны, любовнице Петра III — Елизавете Романовне, мы уже знаем.

Близость родителей Екатерины Романовны к императорской фамилии послужила причиной того, что ее крестной матерью была Елизавета Петровна, а крестным отцом — Петр Федорович. Воспитывалась она в доме дяди М. И. Воронцова вместе с его дочерью, получила блестящее образование и на всю жизнь сохранила страстную привязанность к наукам и книгам.

О ее любви к чтению узнал Иван Иванович Шувалов и стал присылать любознательной девочке книги из своей богатой библиотеки. Потом считалось, что в России среди женщин по начитанности и образованности не было равных Е. Р. Дашковой и самой Екатерине Алексеевне. Именно этот интерес к книгам и сблизил двух женщин в начале 1759 года, когда Екатерина Алексеевна заехала поужинать к М. И. Воронцову.

Вспоминая об этой первой встрече с Екатериной, Дашкова писала: «Мы почувствовали взаимное влечение друг к другу, а очарование, исходившее от нее, в особенности когда она хотела привлечь к себе кого-нибудь, было слишком могущественно, чтобы подросток, которому не было и 15 лет, мог противиться, и я навсегда отдала ей свое сердце… Великая княгиня осыпала меня своими милостями и пленила своим разговором. Возвышенность ее мыслей, знания, которыми она обладала, запечатлели ее образ в моем сердце и в моем уме, снабдившем ее всеми атрибутами, присущими богато одаренным природой натурам. Этот длинный вечер, в течение которого она говорила почти исключительно со мной одной, промелькнул для меня, как одна минута. Он и стал первоначальной причиной многих событий…»

Шестнадцати лет Екатерина Романовна вышла замуж за штабс-капитана Преображенского полка, красавца и великана, князя Михаила Ивановича Дашкова, матерью которого была Анастасия Михайловна Леонтьева — племянница матери Петра I Натальи Кирилловны Нарышкиной. Таким образом, М. И. Дашков доводился Петру I двоюродным внучатным племянником.

За два года у Дашковых родились дочь и сын, но это не помешало Екатерине Романовне много читать и вести светскую жизнь. Летом 1760 года она еще более сблизилась с Екатериной Алексеевной. Дашкова установила тесные отношения и с родственниками мужа — Еверлаковыми и Леонтьевыми.

Ночью, в канун смерти Елизаветы Петровны, Дашкова, больная, тайно проникла во дворец и сказала Екатерине, что она будет верна ей до конца, разделит с нею любые тяготы и пойдет ради нее на любые жертвы.

После того как на обеде в честь подписания мира с Пруссией произошел скандал, Екатерина Алексеевна начала расширять круг заговорщиков. Орловы и Дашковы втянули в комплот еще нескольких гвардейских офицеров: преображенцев, капитанов П. В. Пассека, М. Е. Баскакова, С. А. Бредихина, Е. А. Черткова, поручика князя Ф. С. Барятинского, конногвардейца, секунд-ротмистра Ф. А. Хитрово, братьев-измайловцев — премьер-майора Н. И. Рославлева и капитана А. И. Рославлева и других. В заговор был вовлечен и командир Измайловского полка К. Г. Разумовский. Сама Дашкова открылась графу Н. И. Панину и его племяннику, генералу князю Н. В. Репнину. К заговору примкнул возвратившийся в Петербург с театра военных действий генерал князь Михаил Никитич Волконский.

Многие заговорщики были связаны друг с другом родством и свойством, особенно Дашковы и Воронцовы. Кроме военных в заговор вовлекали директора Академии наук Григория Николаевича Теплова, авторитетного иерарха Церкви — архиепископа Новгородского и Великолуцкого Димитрия.

В то время как заговор набирал силу, Петр III вел себя по-прежнему. Дашкова писала о нем: «Поутру быть первым капралом на вахт-параде, затем плотно пообедать, выпить хорошего бургундского вина, провести вечер со своими шутами и несколькими женщинами и исполнять приказания прусского короля — вот что составляло счастье Петра III, и все его семимесячное царствование представляло из себя подобное бессодержательное существование изо дня в день, которое не могло внушать уважения».

Вместе с тем атмосфера становилась все более напряженной. Пассек даже просил у Екатерины согласия на убийство Петра III. Он и М. Е. Баскаков подстерегали императора с кинжалами около домика Петра Великого в парке на правом берегу Невы, на Петровской набережной, где император любил вечерами прогуливаться с Елизаветой Воронцовой. Часто Петр оставался там ночевать со своей возлюбленной. Заговорщики продумали и другой вариант покушения — ворваться в домик ночью и арестовать императора, а если будет сопротивляться, то заколоть. Причем ни в коей мере не связывать убийство с императрицей, представив этот акт как их собственную инициативу, согласную с волей народа.

Однажды ночью Дашкову разбудил ее троюродный брат князь генерал Репнин и сказал, что он только что был у императора и при нем Петр III наградил Елизавету Воронцову орденом Святой Екатерины. До сих пор этим орденом награждались только особы императорской фамилии и иностранные принцессы, а так как Елизавета Воронцова иностранной принцессой не была, то не оставалось предполагать ничего иного, кроме того, что она займет место в императорской фамилии.

Такой поворот событий показался Репнину угрожающим, и он не преминул уведомить о том свою кузину.

Вскоре после этого, 27 июня 1762 года, в Преображенском полку один из солдат, знавший о готовящемся заговоре, рассказал об этом капитану П. И. Измайлову, думая, что тот на стороне заговорщиков. Солдат не знал, что Измайлов — один из преданнейших Петру III офицеров, и потому предательство было совершено им по неведению.

Измайлов тут же доложил о том, что узнал, и первым из заговорщиков был арестован капитан Пассек. Об этом тотчас же сообщил Дашковой Григорий Орлов.

В это время Екатерина Алексеевна находилась в Петергофе, и Дашкова опасалась, что если Пассек на допросе расскажет об участии императрицы в заговоре, то ее тут же арестуют. Предупреждая такой оборот событий, Дашкова послала жене камердинера Шкурина записку, чтобы та отправила в Петергоф наемную карету и сообщила бы своему мужу, сопровождавшему императрицу, что эту карету надлежит держать наготове, не выпрягая лошадей, чтобы государыня в случае опасности могла немедленно воспользоваться ею.

Отправив записку, Дашкова накинула офицерскую шинель и поспешила к братьям Рославлевым, жившим неподалеку от ее дома.

По дороге ей встретился мчавшийся во весь опор Алексей Орлов. Он уже побывал у Рославлевых и ехал к ней, чтобы сообщить об аресте Пассека. Дашкова сказала, что она все знает, а теперь следует всем офицерам-измайловцам поспешить в свой полк и ждать там императрицу, ибо именно Измайловский полк стоит ближе всех к Петергофу и Екатерина, выехав оттуда, может рассчитывать прежде всего на поддержку и защиту измайловцев.

«За несколько часов до переворота, — писала потом Е. Р. Дашкова, — никто из нас не знал, когда и чем кончатся наши планы: в этот день был разрублен гордиев узел, завязанный невежеством, несогласием мнений насчет самых элементарных условий готовящегося великого события, и невидимая рука Провидения привела в исполнение нестройный план, составленный людьми, не подходящими друг к другу, недостойными друг друга, не понимающими друг друга и связанными только одной мечтой, служившей отголоском желания всего общества».

Новелла 10

Низложение императора

В ночь на 28 июня Алексей Орлов примчался в Петергоф, Он знал, что Екатерина не живет во дворце, чтобы лишний раз не встречаться с Петром III, бывавшим там наездами. Императрица поселилась в отдаленном от дворца павильоне на берегу канала, впадающего в Финский залив. Под окном ее спальни стояла большая лодка, на которой в крайнем случае она могла уйти в Кронштадт или спрятаться на берегу, если будут перекрыты дороги.

Орлов вывел Екатерину из опочивальни и посадил в карету, присланную Шкуриным. Карета, запряженная восьмериком, понеслась в Петербург. Ворвавшись в расположение Измайловского полка, экипаж Екатерины остановился. Ей навстречу выскакивали полуодетые солдаты и офицеры. Вскоре появился священник и принял от измайловцев присягу на верность Екатерине. Она же, беспомощно протянув к ним руки, с дрожью в голосе говорила, что император приказал убить ее и сына и что убийцы уже гонятся за ней по пятам.

Измайловцы, негодуя, кричали, что все готовы погибнуть за нее и цесаревича Павла.

В это время появились в полку титулованные сторонники Екатерины: генерал-аншеф князь Н. Н. Волконский, П. И. Шувалов, адмирал И. Л. Талызин, бывший близким родственником братьев Паниных, графы Строганов и Брюс, чьи красавицы жены находились возле Петра III в Ораниенбауме и своим поведением там дали повод мужьям требовать развода. Так что у прозелитов Екатерины было много причин для глубокой личной неприязни к Петру III.

Вслед за измайловцами Екатерине присягнули семеновцы и преображенцы. В Преображенском полку под арестом находился Пассек; когда пришли его освобождать, он подумал, что это — хитрая инсценировка и что на самом деле его выпускают только для того, чтобы проследить, к кому он пойдет, а затем выявить и других, связанных с ним участников заговора, и он отказался выходить с гауптвахты. Последними принесли присягу артиллеристы. К 9 часам утра Екатерина, окруженная десятитысячной толпой солдат и офицеров, подъехала к Казанскому собору, куда Н. И. Панин привез и цесаревича Павла.

У собора собралось множество жителей Петербурга — ремесленников, мещан, купцов, чиновников, духовенства. Это стихийно возникшее собрание чем-то напоминало вече и представлялось общенародным форумом, единогласно приветствовавшим Екатерину.

На глазах у всех этих людей архиепископ Новгородский и Великолуцкий Димитрий провозгласил Екатерину самодержавной императрицей, а Павла — наследником престола.

После этого Екатерина возвратилась в Зимний дворец и начала диктовать манифесты. В первом из них, от 28 июня 1762 года, говорилось, что Петр III поставил под угрозу существование государства и Православной Церкви, унизил славу России, «возведенную на высокую степень своим победоносным оружием».

Однако императрице пришлось прервать законотворчество, поскольку Петр III оставался в Ораниенбауме в окружении верных ему голштинцев, а рядом с ним находился верный и храбрый фельдмаршал Миних. Нужно было прежде всего ликвидировать это опасное гнездо, а затем уже заниматься государственными делами. Екатерина, оставив перо, чернила и бумагу, вышла навстречу духовенству, которое прибыло во дворец, чтобы совершить обряд миропомазания. Перед тем священники медленно и торжественно прошли по площади, на которой ровными шеренгами уже стояли тысячи солдат и офицеров при оружии и в полной амуниции.

После церемонии миропомазания Екатерина вышла на Дворцовую площадь в гвардейском мундире, с голубой лентой ордена Андрея Первозванного через плечо. Ей подвели коня, и она легко и грациозно взлетела в седло. Вот когда пригодились ей многочасовые уроки верховой езды! На другого коня села княгиня Дашкова, тоже в гвардейском мундире, и ее из-за стройности приняли за юного офицера.

Екатерина объехала выстроившиеся на площади полки и приказала им пройти мимо фасада дворца, а сама вернулась в Зимний. Распахнув окно, она встала в проеме с высоко поднятым бокалом вина, показывая, что пьет за их успех и здоровье. Проходящие полки ревели «ура!» и, весело разворачиваясь и перестраиваясь в походные колонны, направлялись к Петергофу.

Площадь еще не опустела, когда Екатерина уже вновь была на коне и, обогнав двенадцатитысячную колонну, повела ее вперед. В нескольких верстах за городом к колонне примкнул трехтысячный казачий полк, а потом присоединялись все новые роты, эскадроны и батальоны. На ночь войска разбили бивак, а Екатерина и Дашкова переночевали в пригородном трактире, заснув на единственной имевшейся там кровати.

Утром следующего дня двадцатитысячная армия Екатерины вошла в Петергоф. Город был пуст, так как голштинцы Петра III загодя отошли к Ораниенбауму.

Прежде чем к Петергофу подошли главные силы Екатерины, туда в 5 часов утра примчался гусарский отряд под командованием Алексея Орлова. Голштинцев перед городом уже не было, а гусары Орлова увидели на окраинах Петергофа толпы крестьян, вооруженных вилами и косами, которых пригнали туда по приказу Петра III для борьбы с узурпаторшей Екатериной. Увидев скачущих на них гусар с обнаженными палашами, крестьяне разбежались, и отряд Орлова вошел в Петергоф.

Вскоре на улицы вступила и армия Екатерины.

Большой Петергофский дворец превратился в военную ставку. Десятки сановников и придворных, еще большее число офицеров и генералов сновали по многочисленным комнатам и залам. У дверей в апартаменты Екатерины, у всех входов и выходов стояли часовые, по коридорам бегали посыльные и курьеры. И едва ли не больше всех носилась из конца в конец дворца Дашкова. Ее знали уже почти все и беспрепятственно пропускали в любые покои. Возвращаясь из комнат голштинской принцессы — родственницы Екатерины, Дашкова вошла в покои императрицы. Каково же было ее удивление, когда она вдруг увидела Григория Орлова, лежавшего на канапе и вскрывавшего толстые пакеты. Такие она видела в кабинете своего дяди канцлера и знала, что они поступают из кабинета его императорского величества. Дашкова спросила Орлова, что он делает.

— Императрица повелела мне открыть их, — ответил Орлов.

Дашкова удивилась увиденному и выразила сомнение в том, что Орлов что-нибудь поймет в этих бумагах.

Затем она побежала дальше, а возвратившись, увидела возле канапе, где лежал Орлов, стол, сервированный на три куверта. Вошедшая к ним Екатерина пригласила ее и Орлова к столу. По поведению императрицы и Орлова во время обеда Дашкова поняла, что они — любовники. С этого момента стремление первенствовать сделало сотрапезников Екатерины непримиримыми врагами, а победителем в этом противоборстве оказался Григорий Орлов.

* * *

Петр III, узнав, что в Петербурге произошел дворцовый переворот, заметался между Петергофом, Ораниенбаумом и Кронштадтом, но, обнаружив, что все пути перекрыты, решил капитулировать и вручил текст отречения от престола генералу Измайлову с приказом отдать его лично в руки Екатерины, чьи войска уже заняли недалекий от Ораниенбаума Петергоф.

Измайлов уехал и, передав бумаги, тут же принес присягу на верность и был тотчас же отправлен обратно с приказом арестовать Петра.

Измайлов прибыл в Ораниенбаум вместе с отрядом, которым командовал генерал-поручик Василий Иванович Суворов. Его солдаты собрали оружие, арестовали наиболее опасных офицеров, а сам Суворов возглавил работы в Ораниенбаумском дворце, где составлялась точная опись находившихся там денег и драгоценностей. Суворов разделил солдат и унтер-офицеров-голштинцев на две части — уроженцев России и собственно голштинцев. Первых он привел к присяге, а вторых под конвоем отправил в Кронштадт, где их заключили в бастионы. Офицеров и генералов отпустили на их квартиры под честное слово.

Петра Федоровича, Елизавету Воронцову и Гудовича Измайлов привез в Петергоф. Как только их карета появилась в городе, солдаты стали кричать: «Да здравствует Екатерина!» Когда они подъехали к плавному подъезду Большого дворца, Петр лишился чувств. С Елизаветы Воронцовой солдаты сорвали украшения, Гудовича побили, а Петр, придя в себя в ярости сорвал шпагу, ленту Андрея Первозванного, ботфорты и мундир и сел на траву босой, в рубашке и исподнем белье, окруженный хохочущими солдатами.

По распоряжению Панина Гудовича увели в один из флигелей, а Петра и Елизавету Воронцову привели во дворец. Панин рассказывал впоследствии датскому посланнику Ассебургу, что он, увидев Петра, «нашел его утопающим в слезах». И пока Петр старался поймать руку Панина, чтобы поцеловать ее, любимица его, Елизавета Воронцова, бросилась на колени, испрашивая позволения остаться при бывшем императоре. Петр тоже просил об этом.

Кроме аудиенции с Паниным, никаких других встреч у Петра не было. Воронцову увели, поместив в одном из павильонов, а Петра накормили обедом и велели ждать решения императрицы. Во встрече с Екатериной ее супругу было решительно отказано.

Воронцова продолжала умолять всех, кого видела, отпустить ее к Петру, хотя бы ее ожидал вместе с ним Шлиссельбург, но Екатерина велела выслать фаворитку в одну из подмосковных деревень. Гудовича отправили в его черниговскую вотчину.

Что же касается самого Петра III, то было решено, что временно, как ему на первых порах было обещано, поедет он в Ропшу на его собственную мызу, подаренную ему Елизаветой Петровной.

В 8 часов вечера 29 июня Петра Федоровича в сопровождении сильного кавалерийского отряда привезли в Ропшу. Его поместили в спальне, а к дверям приставили часового. Сам же дворец охранялся солдатами со всех сторон. Окна в спальне были занавешаны зелеными гардинами, чтобы из сада не было видно, что происходит внутри. Петра не пускали не только в сад, но даже в другую комнату.

Переспав ночь, Петр потребовал собственного врача Лидерса, но тот боялся, что если он приедет в Ропшу, то потом разделит с бывшим императором его судьбу: заключение в Шлиссельбург или ссылку.

В Ропше в первую ночь, Петр заснул лишь под утро. Он долго и тихо плакал, по-детски жалея себя, досадуя, что лежит не в своей постели, а в чужой, жесткой и неудобной, что нет с ним любимой собаки, нет арапа — карлы Нарцисса, нет доктора, нет камердинера. Он ворочался без сна чуть ли не до утра, а проснувшись около полудня, попросил перо, чернил, бумаги и написал своей жене, чтобы все это прислали к нему. Кроме того, он просил еще любимую скрипку, от звуков которой Екатерина не находила места, когда Петр Федорович пытался играть в соседнем с ее спальней покое.

Первого июля все было нормально: Алексей Орлов даже играл в карты с Петром и одолжил бывшему императору несколько червонцев, заверив, что распорядится дать ему любую сумму. Но карты картами, а все прочее выглядело очень уж непривлекательно. К вечеру Петр почувствовал недомогание, а ночью заболел.

О тех днях повествуют три записки, отправленные Петром Екатерине. Письменных ответов на них нет, по-видимому, Екатерина довольствовалась устными через Алексея Орлова. А вот записки Петра Федоровича сохранились. Приводим их полностью:

«Сударыня, я прошу ваше величество быть уверенной во мне и не отказать снять караулы от второй комнаты, так как комната, в которой я нахожусь, так мала, что я едва могу в ней двигаться. И так как вам известно, что я всегда хожу по комнате, то от этого у меня распухнут ноги. Еще я вас прошу не приказывать, чтобы офицеры находились в той же комнате со мной, когда я имею естественные надобности, — это для меня невозможно; в остальном я прошу ваше величество поступать со мной по меньшей мере как с большим злодеем, не думая никогда его этим оскорбить. Отдаваясь вашему великодушию, я прошу отпустить меня в скором времени с известными лицами в Германию. Бог вам заплатит непременно. Ваш нижайший слуга Петр.

P. S. Ваше величество может быть уверена во мне, что я не подумаю ничего, не сделаю ничего, что могло бы быть против ее особы или ее правления».

Достаточно задуматься лишь над единственным штрихом этой картины, и нам все станет ясно: Петра беспрерывно унижали, не давая ему даже справить «естественные надобности» и глумясь над его застенчивостью. Ему, уже больному, не давали выйти в парк и лишали всяческого общения с близкими людьми. Тем не менее он, уже официально отрекшийся от престола, униженно заверяет Екатерину в рабской покорности ее воле.

Вторая записка: «Ваше величество, если вы совершенно не желаете смерти человеку, который уже достаточно несчастен, имейте ко мне жалость и оставьте мне мое единственное утешение — Елизавету Романовну. Вы сделаете этим большое милосердие вашего царствования; если же ваше величество пожелало бы меня видеть, то я был бы совершенно счастлив. Ваш нижайший слуга Петр».

И наконец, третья, написанная по-русски в отличие от предыдущих, написанных на французском языке.

«Ваше величество, я еще прошу меня, который в вашей воле неполна во всём, отпустить меня в чужие края с теми, о которых я, ваше величество, прежде просил. И надеюсь на ваше великодушие, что вы меня не оставите без пропитания.

Преданный вам холоп Петр».

Петр серьезно и тяжело болел пять суток. Врач Лидерс появился только вечером 3 июля, когда истекал уже четвертый день болезни. Задержка с врачом объяснялась тем, что его не сразу отыскали, а затем он долго не соглашался ехать в Ропшу, опасаясь за свою судьбу… Лидерс ограничился сначала тем, что, выслушав посланца, отправил больному лекарство, заверив, что болезнь не опасна и ему в Ропше делать нечего.

Однако болезнь развивалась, и 3 июля Лидерс вынужден был приехать к Петру Федоровичу. 4 июля больному стало еще хуже, и к нему приехал еще один врач — штаб-лекарь Паульсен.

Сохранились три записки командира отряда и начальника ропшинской охраны Алексея Орлова, по которым можно проследить за ходом болезни Петра Федоровича и развитием событий в Ропше.

Первое сообщение: «Матушка, милостивая государыня, здравствовать Вам мы все желаем несчетные годы. Мы теперь по отпуске сего письма и со всею командою благополучны, только урод наш очень занемог и схватила его нечаянная колика, а я опасаюсь, чтоб он сегодняшнюю ночь не умер, а больше опасаюсь, чтоб не ожил. Первая опасность — для того, что он все вздор говорит, и нам это несколько весело, а другая опасность, что он действительно для нас всех опасен, для того, что он иногда так отзывается, хотя в прежнем состоянии быть…» Далее Алексей Орлов сообщал, что он выдал жалованье за полгода солдатам и офицерам из команды, охраняющей Петра III, «кроме одного Потемкина, вахмистра, для того, что служил без жалованья». (Это был тот самый Григорий Александрович Потемкин, который через двенадцать лет станет могущественнейшим из фаворитов Екатерины II, светлейшим князем и фельдмаршалом.)

«И многие солдаты, — писал далее Орлов, — сквозь слезы говорили, что они еще не заслужили такой милости».

Впрочем, вскоре они эту милость отработали сполна, что и подтвердили события, происшедшие немного позже.

Во втором сообщении Орлов писал: «Матушка наша, милостивая государыня! Не знаю, что теперь начать, боясь гнева от вашего величества, чтоб вы чего на нас неистового подумать не изволили и чтоб мы не были причиною смерти злодея вашего и всей России, также и закона нашего (православия). А теперь и тот, приставленный к нему для услуги лакей Маслов занемог, а он сам теперь так болен, что не думаю, чтоб он дожил до вечера и почти совсем уж в беспамятстве, о чем уже и вся команда здешняя знает и молит Бога, чтоб он скорее с наших рук убрался. А оный же Маслов и посланный офицер могут вашему величеству донесть, в каком он состоянии теперь, ежели бы обо мне усумниться изволите. Писал сие раб ваш верный…» Вторая записка осталась без подписи. Вернее, подпись была, но чья-то рука ее оборвала. А вот почерк — Алексея Орлова.

Вероятно, вторая записка была сочинена и отослана утром в субботу 6 июля, потому что именно тогда был схвачен Маслов, камердинер Петра Федоровича. Петр еще спал, когда Маслов вышел в сад, чтобы подышать свежим воздухом. По-видимому, к утру 6-го Маслову стало получше, и он, оставив постель, пошел прогуляться. Однако дежурный офицер, увидев в этом нарушение режима, приказал схватить Маслова, посадить его в приготовленный экипаж и вывезти из Ропши вон.

Вечером того же дня из Ропши в Петербург примчался нарочный и передал в собственные руки Екатерины еще одну записку от Алексея Орлова. Она написана на такой же бумаге, что и предыдущая, и тем же почерком. Эксперты полагают, что почерк был «пьяным».

«Матушка, милосердная государыня! — писал Орлов. — Как мне изъяснить, описать, что случилось: не поверишь верному своему рабу, но как перед Богом скажу истину. Матушка! Готов идти на смерть, но сам не знаю, как эта беда случилась. Погибли мы, когда ты не помилуешь. Матушка, его нет на свете. Но никто сего не думал, и как нам задумать поднять руки на государя! Но, государыня, свершилась беда. Он заспорил за столом с князь Федором (Барятинским). Не успели мы разнять, а его уж и не стало. Сами не помним, что делали, но все до единого виноваты, достойны казни. Помилуй меня хоть для брата. Повинную тебе принес и разыскивать нечего. Прости или прикажи скорее окончить. Свет не мил. Прогневали тебя и погубили души навек».

Получив известие о смерти Петра Федоровича, Екатерина приказала привезти его тело в Петербург и учинить вскрытие. Оно показало, что отравления не было.

Убедившись в этом, Екатерина выдвинула официальную версию, изложив ее в манифесте от 7 июля 1762 года. В нем сообщалось, что «бывший император Петр III обыкновенным, прежде часто случавшимся ему припадком геморроидическим впал в прежестокую колику». Больному, говорилось в манифесте, было отправлено все необходимое для лечения и выздоровления, «но, к крайнему нашему прискорбию и смущению сердца, вчерашнего вечера получили мы другое, что он волею Всевышнего Бога скончался».

Что же произошло на самом деле? Георг фон Гельбиг называет убийцами Петра III Алексея Орлова, его двоюродного брата Григория Никитича Орлова, Федора Барятинского, Теплова, Волкова и Энгельгардта. Последний, как утверждает Гельбиг, и был именно тем человеком, который умертвил Петра III. Он писал, что все эти лица поехали в Ропшу, чтобы «собственноручно умертвить его в случае, если яд, который ему дадут, не скоро убьет его. Так как яд не действовал, потому что Петр пил теплое молоко, то убийцы решились задушить его… Они обвязали шею Петра платком, и так как он стал кричать, то покрыли матрацем, после чего крепко затянули платок. Именно Энгельгардт сделал последнее усилие, которое лишило жизни злосчастного монарха».


Семейная Хроника. Сокровенные истории дома Романовых

Сказания

о Екатерине Великой

Новелла 1

Григории Григорьевич Орлов

Воцарение Екатерины было внезапным, и потому коронация не терпела отлагательств. Организацию всех связанных с нею торжеств взял на себя Григорий Григорьевич Орлов. И нужно заметить, справился с делом, ему порученным, очень хорошо.

В пятницу, 13 сентября, Екатерина Алексеевна торжественно въехала в Москву для совершения коронации. Первопрестольная встречала ее звоном колоколов и грохотом пушек. Она ехала в открытой коляске, окруженная эскортом конногвардейцев.

Церемония коронации началась 22 сентября в 10 часов утра, когда Екатерина из Успенского собора прошла в Архангельский и Благовещенский, где прикладывалась к святым мощам и почитаемым иконам. Во время ее шествия по Кремлю полки «отдавали честь с музыкою, барабанным боем и уклонением до земли знамен, народ кричал «ура», а шум и восклицания радостные, звон, пальба и салютация, кажется, воздухом подвигли, к тому ж по всему пути метаны были в народ золотые и серебряные монеты».

Коронационные торжества продолжались семь дней. В первый день в Кремле бесплатно угощали жареным мясом, продолжали бросать монеты, три часа фонтаны били белым и красным вином. То же самое происходило и на седьмой день торжеств, а затем перешло в празднество партикулярное в домах московской знати.

Хлебосольная и щедрая Москва превзошла сама себя — балы, парадные обеды, маскарады, фейерверки и прочие увеселения длились более полугода — с октября 1762 до июня 1763 года.

Вскоре обнаружился заговор против Григория Орлова. Объектами недовольства, нападок и даже готовившихся покушений были две государственные персоны — императрица и ее фаворит. Опасность еще более сблизила их, и у любовников появилась мысль обвенчаться, тем более что еще до убийства Петра III Екатерина допускала возможность брака с Григорием Орловым.

Чтобы облегчить выполнение этого намерения, Екатерина решила обнародовать документы о венчании Елизаветы Петровны и Разумовского. Однако, когда посланцы императрицы приехали к Алексею Григорьевичу и попросили показать им соответствующий документ, Разумовский, человек умный и осторожный, открыл ларец с документами и на глазах у нежданных гостей бросил какие-то бумаги в огонь камина. Не все тогда поняли этот поступок: ведь обнародование факта его супружества с Елизаветой Петровной повлекло бы уравнение в правах с членами императорской фамилии, он получил бы титул императорского высочества. Но Разумовскому было чуждо честолюбие, он не хотел бросать тень на любимую им покойную императрицу.

Тогда в игру включился поверенный в сердечных делах Екатерины, бывший канцлер граф Алексей Петрович Бестужев, первым из сановников удостоенный Екатериной II звания генерал-фельдмаршала.

Во время коронационных торжеств в Москве он составил челобитную на имя императрицы, «в которой ее всеподданнейше, всепочтительнейше и всенижайше просили избрать себе супруга ввиду слабого здоровья великого князя».

Несколько вельмож поставили свои подписи под этой челобитной, когда же дело дошло до М. И. Воронцова, он не только не подписал ее, но тотчас же поехал к императрице и сказал ей, что «народ не пожелает видеть Орлова ее супругом».

Екатерина, как утверждает Е. Р. Дашкова, вняла голосу «народа» и сказала, что челобитная была плодом самодеятельности Бестужева, что она не имеет к ней никакого отношения и не собирается брать себе в мужья Григория Орлова.

Меж тем Григорий Орлов был пожалован германским императором Францем I Габсбургом титулом князя Священной Римской империи, и это вызвало новые опасения, что фаворит может оказаться на троне.

Главой недовольных Григорием Орловым стал камер-юнкер и секунд-ротмистр конной гвардии Федор Хитрово, которого Дашкова называла «одним из самых бескорыстных заговорщиков». Хитрово по неосторожности поделился своими соображениями о замышляемом заговоре с собственным двоюродным братом Ржевским. Он сообщил, что привлек еще двух офицеров — Михаила Ласунского и Александра Рославлева. Все они, говорил Хитрово, будут умолять государыню отказаться от брака с Григорием Орловым, а если она не согласится, то убьют всех братьев Орловых. Перепуганный Ржевский пересказал это Алексею Орлову, и Хитрово арестовали.

Двадцать четвертого мая 1763 года Екатерина II, находившаяся на богомолье в Ростове Великом, направила В. И. Суворову секретнейшее письмо о производстве негласного следствия по делу секунд-ротмистра, камер-юнкера Федора Хитрово, рекомендуя «поступать весьма осторожно, не тревожа ни город и сколь можно никого; однако таким образом, чтоб досконально узнать самую истину, и весьма различайте слова с предприятием… Впрочем, по полкам имеете уши и глаза».

Следствием было установлено, что Хитрово с небольшим числом сообщников видел главного виновника всего происходившего в Алексее Орлове, ибо «Григорий глуп, а больше все делает Алексей, и он великой плут и всему оному делу причиною». Было установлено, что на жизнь Екатерины заговорщики посягать не намеревались, а планировали лишь устранить братьев Орловых.

Поэтому Екатерина ограничилась тем, что сослала главного заговорщика Федора Хитрово в его имение, в село Троицкое Орловского уезда, где он и умер 23 июня 1774 года. Единомышленников Хитрово — Михаила Ласунского и Александра Рославлева — уволили с военной и дворцовой службы с чином генерал-поручика.

И все же Екатерина решилась передать вопрос о своем замужестве на усмотрение Сената. На его заседании встал сенатор граф Н. И. Панин, воспитатель цесаревича Павла Петровича, и сказал:

— Императрица может делать все, что ей угодно, но госпожа Орлова не будет нашей императрицей…

Панина тотчас же поддержал К. Г. Разумовский, Правда, потом поговаривали, что все происшедшее в Сенате было подстроено самой Екатериной по договоренности с Паниным, чтобы противостоять настоятельным просьбам Орлова вступить с ним в брак. Екатерина уже понимала всю несостоятельность этой затеи, хотя всем сердцем продолжала любить Григория.

Из множества характеристик, данных современниками и историками Григорию Орлову, приведем прежде всего принадлежащую его биографу А. А. Голомбиевскому: «Природа щедро одарила Орлова. «Это было, — по выражению императрицы, — изумительное существо, у которого все хорошо: наружность, ум, сердце и душа». Высокий и стройный, он, по отзыву Екатерины, «был самым красивым человеком своего времени». Превосходя красотой, смелостью и решительностью всех своих братьев, Григорий не уступал никому ни в атлетическом сложении, ни в геркулесовой силе. При этом Григорий был, несомненно, добрый человек с мягким и отзывчивым сердцем, готовый помочь и оказать покровительство, доверчивый до неосторожности, щедрый до расточительности, неспособный затаивать злобу, мстить; нередко он разбалтывал то, чего не следует, поэтому казался менее умным, чем был. Способный, но ленивый, Григорий обладал умом несамостоятельным и неглубоким, но чутким к вопросам, которые его интересовали. Схватив на лету мысль, понравившуюся ему, быстро усваивал суть дела и нередко доводил эту мысль до крайности. Часто вспыльчивый, всегда необузданный в проявлении своих страстей, он обладал веселым и ветреным нравом, любил кулачные бои, состязания в беге и борьбе и охоту на медведя один на один».

К этой характеристике можно присоединить еще одну, высказанную английским посланником лордом Каткартом: «Орлов — джентльмен, чистосердечный, правдивый, исполненный высоких чувств и обладающий замечательным природным умом».

Английскому посланнику вторил соотечественник Григория Орлова, суровый критик своего времени, желчный и брюзгливый князь М. М. Щербатов. Он отличал Григория Орлова от многих других современников, признавая за ним ряд прекрасных качеств. В записке «О повреждении нравов в России» Щербатов писал; «Во время случая Орлова дела шли довольно порядочно, и государыня, подражая простоте своего любимца, снисходила к своим подданным. Люди обходами не были обижены, и самолюбие государево истинами любимца укрощаемо часто было… Орлов никогда не входил в управление не принадлежавшего ему места, некогда не льстил своей государыне, к которой неложное усердие имел, и говорил ей с некоторою грубостью все истины, но всегда на милосердие подвигал ее сердце; старался и любил выискивать людей достойных… Ближних своих любимцев не любил инако производить, как по мере их заслуг, и первый знак его благоволения был заставлять с усердием служить Отечеству и в опаснейшие места употреблять».

В дожде благодеяний, пролившемся на Григория Орлова, были две прекрасные богатые мызы, расположенные неподалеку от Петербурга, — Гатчина и Ропша. А помимо этого Григорий Григорьевич получал от императрицы большие суммы денег, чаще всего выдаваемые ему на именины (25 января) и на день рождения (6 октября). Екатерина дарила Орлову всякий раз от 50 до 150 000 рублей.

По ее ходатайству он стал князем Римской империи, что и было подтверждено дипломом от 21 июля 1763 года. Тогда же он возглавил «Канцелярию опекунства иностранных», то есть иностранцев, переселившихся в Россию.

В январе 1765 года Орлов был назначен шефом Кавалергардского корпуса, а 14 марта того же года — генерал-фельдцейхмейстером и генерал-директором над фортификациями, заняв сразу две важнейшие должности — командующего артиллерией и командующего инженерными войсками.

Проводя год за годом рядом с Екатериной, Орлов стал много читать и увлекся естественными науками, отдавая предпочтение физике. Он вступил в переписку с Жан-Жаком Руссо, дружил с директором Академии наук Г. Н. Тепловым и с особой приязнью относился к Ломоносову, а в 1765 году стал первым президентом Вольного экономического общества.

А когда великий ученый 4 апреля 1765 года умер, то все его бумаги Григорий Григорьевич выкупил у вдовы покойного, тщательно разобрал и бережно хранил. Из дневника Семена Андреевича Порошина, воспитателя цесаревича Павла, известно, что Орлов высказывал основательные познания в физических свойствах золота, ботанике, химии, анатомии, геометрии и астрономии. В Летнем дворце Орлов устроил обсерваторию и часто наблюдал за звездным небом.

Четырнадцатого декабря 1766 года был опубликован манифест о выборах депутатов в Комиссию об уложении от всех свободных сословий России для выработки нового свода законов.

Комиссии об уложении, более известные под именем Уложенных комиссий, существовали в России с начала XVIII века. С 1700 по 1754 год существовало шесть Уложенных комиссий, работавших над созданием свода законов. Однако ни одна из них не преуспела. Поэтому Екатерина решила еще раз собрать Комиссию об уложении, чтобы довести дело до конца. Свод законов создавали депутаты от всех народов и сословий страны, кроме крепостных крестьян, интересы которых представляли их владельцы. Всех пятерых братьев Орловых избрали депутатами от уездов, где у них были имения. Григорий Орлов представлял дворян Копорского уезда Петербургской губернии.

Пока шли выборы, Екатерина и ее фаворит путешествовали по Волге. 2 мая 1767 года их галеры вышли из Твери и пошли вниз по реке через Ярославль, Кострому, Нижний Новгород, Чебоксары, Казань и Симбирск, где путешественники пересели в экипажи и вернулись в Москву.

На остановках путешественники осматривали заводы и фабрики, монастыри и церкви, мастерские и соляные варницы. В Нижнем Новгороде Орлов познакомил императрицу с замечательным механиком-самоучкой И. И. Кулибиным.

В дороге Екатерина и Орлов размышляли над тем, какие законы могли бы улучшить положение дел в России. Именно в эти дни императрица начала интенсивно разрабатывать свой знаменитый «Наказ», представленный потом депутатам Уложенной комиссии. Орлов для «Наказа» переводил одну из глав романа Мармонтеля «Велизарий».

Екатерина в каждом из городов, в монастырях и селах принимала челобитные, выслушивала жалобы, решала различные дела и тяжбы, беседовала с губернаторами, помещиками и крестьянами, попами и купцами, с русскими и инородцами.

Двадцать второго июня, находясь в Москве, Екатерина сообщила сенаторам, что за время путешествия она получила шестьсот челобитных и почти все они содержали жалобы крестьян на помещиков и споры между иноверными народами о землях.

Тридцатого июля 1767 года в Успенском соборе Кремля состоялось торжественное открытие заседаний Уложенной комиссии. В конце церемонии Екатерина II вручила генерал-прокурору князю А. А. Вяземскому завершенный ею накануне «Наказ», состоявший из 22-х глав и 655-ти статей, большей частью построенных на трудах французских философов-просветителей.

На следующий день 420 депутатов собрались в Грановитой палате, чтобы тайным голосованием избрать маршала Уложенной комиссии. Им был избран Григорий Орлов, но он отказался от столь высокой чести «за множеством дел, возложенных на него ее императорским величеством», и тогда маршалом избрали костромского депутата генерала А. И. Бибикова.

Потом фаворит оказался одним из трех чтецов, которые по очереди читали «Наказ». Депутаты с прилежанием, вниманием и восхищением слушали сочинение императрицы и на следующем заседании решили поднести ей новый титул. Поступило несколько предложений, но принята была редакция Григория Орлова — «Екатерина Великая, Премудрая, Мать Отечества».

Двенадцатого августа одиннадцать депутатов и маршал Бибиков поднесли Екатерине новый титул, но она поручила вице-канцлеру князю А. М. Голицыну заявить от ее имени: «О званиях же, кои вы желаете, чтоб я от вас приняла: на сие ответствую: 1) на «Великая» — о моих делах оставляю времени и потомкам беспристрастно судить; 2) «Премудрая» — никак себя таковою назвать не могу, ибо один Бог премудр; 3) «Матери Отечества» — любить Богом врученных мне подданных я за долг звания моего почитаю, быть любимою от них есть мое желание».

Сама же она сказала:

— Надобно господам депутатам обсуждать и составлять законы, а не заниматься моей анатомией.

Неудовольствие Екатерины охладило пыл ревностного фаворита, обычно не отличавшегося угодливостью, и после этого Орлов выступал в Комиссии всего один раз.

Комиссия об уложении в январе 1769 года была распущена из-за войны с Турцией. Орлов, оставаясь при дворе, по-прежнему участвовал во многих важных государственных делах, однако осенью 1771 года совершил деяние, навсегда вписавшее его имя в историю России и особенно Москвы.

* * *

Летом 1770 года в Закарпатье и Подолии вспыхнула эпидемия чумы, занесенная с юга, с Дунайского театра военных действий. В декабре того же года, несмотря на все защитные меры, чума появилась в Москве.

В начале сентября 1771 года смертность в Москве достигла тысячи человек в день. Дворяне уехали в свои подмосковные имения, а 14 сентября оставил столицу и престарелый московский главнокомандующий фельдмаршал П. С. Салтыков. На следующий день в Москве начался бунт.

Поводом к началу бунта стал архиепископский запрет собираться у чудотворной иконы Боголюбской Богоматери у Варварских ворот, прикладываться к ней и давать деньги в церковную кружку. Это вызвало негодование многих тысяч москвичей. В 8 часов вечера 15 сентября ударили в набат, и толпы простолюдинов с кольями, топорами, дубинами сбежались к Ильинским и Варварским воротам, а затем ворвались в Кремль, отыскивая архиепископа Амвросия, который успел бежать в Донской монастырь. На следующий день толпы бунтарей ворвались и в Донской монастырь, где скрылся Амвросий, нашли его там и зверски убили. После этого мятежники снова пошли к Кремлю, но все его ворота оказались запертыми, а когда толпа пошла на штурм, ее отбили пушечным огнем и кавалерийской атакой.

На помощь Москве из Петербурга форсированным маршем двинулись четыре полка лейб-гвардии под общим командованием Григория Орлова. Он въехал в Москву 26 сентября и расположился с огромной свитой в бывшем Лефортовском дворце. Однако через несколько дней дворец был подожжен злоумышленниками, но это не ожесточило Орлова. Он приводил город в спокойствие не репрессиями, а умиротворением. Орлов увеличил число больниц, работавшим там крепостным крестьянам обещал вольную. Выздоровевших при выходе из больницы снабжали бесплатным питанием и одеждой. На Таганке открыли сиротский приют для детей, оставшихся без родителей. Было сожжено более трех тысяч ветхих домов, где прежде жили больные, а шесть тысяч домов подвергли дезинфекции.

Смертной казни предали лишь четверых убийц архиепископа Амвросия, 170 смутьянов высекли кнутом и розгами, а затем отправили либо на галеры, либо на казенные работы. Следует заметить, что судьи действовали небезоглядно, оправдав более сотни привлеченных к суду.

Пробыв в Москве около трех недель и решительно изменив ситуацию к лучшему, Орлов возвратился в Петербург как триумфатор.

Было известно, что он не просто был послан в Москву, но вызвался поехать добровольно. Об этом оповещала надпись, выбитая на мраморной доске и установленная на Триумфальных воротах у Царского Села, выстроенных в честь спасителя Москвы.

* * *

Однако, несмотря на оказанные милости, Орлов заметил, что за время его отсутствия в Петербурге многое переменилось. В Совете теперь уже гораздо больше говорили о мире, чем о войне, и было ясно, что верх одержала партия Н. И. Панина, сторонника скорейшего заключения мира с Турцией.

В начале 1772 года было решено начать переговоры, и во главе русской делегации был поставлен Григорий Орлов. Вторым лицом определен Алексей Михайлович Обрезков, опытный дипломат, долгие годы служивший русским послом в Константинополе.

Орлову перед отправлением на переговоры было подарено несколько парадных кафтанов, один из которых, усыпанный бриллиантами, стоил миллион рублей. Его свита напоминала царский двор и насчитывала со слугами и лакеями более трехсот человек.

Двадцать пятого апреля 1772 года огромный посольский поезд выехал из Петербурга и уже 14 мая был в Яссах, а затем в Фокшанах. Однако турецкие послы прибыли в Фокшаны лишь 24 июля. На переговорах Орлов не проявил дипломатических талантов и 18 августа, прервав переговоры, уехал в Яссы, где стоял штаб армии П. А. Румянцева.

Третьего сентября Орлов получил из Петербурга рескрипт императрицы с повелением поступить под команду генерал-фельдмаршала Румянцева, а переговоры, если они возобновятся, продолжить.

Орлов стал ожидать дальнейшего развития событий, не подозревая, что неудача в Фокшанах — ничто по сравнению с катастрофой, постигшей его в Петербурге.

Новелла 2

Александр Семенович Васильчиков

Прусский посланник в Петербурге граф Сольмс 3 августа 1772 года писал своему королю Фридриху II, очень охочему до всяких интимных сообщений: «Не могу более воздержаться и не сообщить Вашему Величеству об интересном событии, которое только что случилось при этом дворе. Отсутствие графа Орлова обнаружило весьма естественное, но тем не менее неожиданное обстоятельство: Ее величество нашла возможным обойтись без него, изменить свои чувства к нему и перенести свое расположение на другой предмет. Конногвардейский поручик Васильчиков, случайно отправленный с небольшим отрядом в Царское Село для несения караулов, привлек внимание своей государыни… При переезде двора из Царского Села в Петергоф Ее Величество в первый раз показала ему знак своего расположения, подарив золотую табакерку за исправное содержание караулов. Этому случаю не придали никакого значения, однако частые посещения Васильчиковым Петергофа, заботливость, с которою она спешила отличить его от других, более спокойное и веселое расположение ее духа со времени удаления Орлова, неудовольствие родных и друзей последнего, наконец, множество других мелких обстоятельств уже открыли глаза царедворцам. Хотя до сих пор все держится в тайне, но никто из приближенных не сомневается, что Васильчиков находится уже в полной милости у императрицы; в этом убедились особенно с того дня, когда он был пожалован камер-юнкером…

Некоторая холодность Орлова к императрице за последние годы, поспешность, с которою он в последний раз уехал от нее, оскорбившая ее лично, наконец, обнаружение многих измен — все это вместе взятое привело императрицу к тому, чтобы смотреть на Орлова как на недостойного ее милостей».

Орлов был изрядным повесой и сердцеедом еще до того, как сблизился с Екатериной. Статус фаворита мало что изменил в его отношениях с женщинами. Уже в 1765 году, за семь лет до разрыва с Екатериной, французский посланник в России Беранже писал из Петербурга о Григории Орлове: «Этот русский открыто нарушает законы любви по отношению к императрице; у него в городе есть любовницы, которые не только не навлекают на себя гнев императрицы за свою угодливость Орлову, но, по-видимому, пользуются ее расположением. Сенатор Муравьев, накрывший с ним свою жену, едва не сделал скандала, прося развода. Царица умиротворила его, подарив земли в Ливонии».

Позднее Орлов был наречен отцом девицы Елизаветы Алексеевой, о которой говорили, что она его дочь от связи с императрицей. Но имелась и другая версия происхождения Алексеевой.

Эти и другие многочисленные похождения фаворита переполнили чашу терпения Екатерины, и она решилась на разрыв.

Выбор ею Васильчикова случайным не был: его подставил скучающей сорокатрехлетней императрице умный и тонкий интриган граф Н. И. Панин, тяготившийся всесилием Орлова.

Александр Семенович Васильчиков был родовит, но небогат. Молодой офицер показался Панину подходящей кандидатурой, ибо был хорош собой, любезен, скромен и отменно воспитан.

Как пишет Гельбиг, Панин и братья Чернышовы, сговорившись, представили Васильчикова Екатерине.

Молодого и робкого конногвардейца подвергли многократному испытанию на соответствие в выполнении интимных прямых обязанностей фаворита императрицы.

Вот что писал об этой процедуре хорошо осведомленный в дворцовых интригах уже известный нам А. М. Тургенев: «В царствование Великой посылали обыкновенно к Анне Степановне Протасовой на пробу избираемого в фавориты Ее Величества. По осмотре предназначенного в высокий сан наложника матушке-государыне лейб-медиком Роджерсоном и по удостоверению представленного годным на службу относительно здоровья препровождали завербованного к Анне Степановне Протасовой на трехнощное испытание.

Когда нареченный удовлетворял вполне требования Протасовой, она доносила всемилостивейшей государыне о благонадежности испытанного, и тогда первое свидание было назначено по заведенному этикету двора или по уставу высочайше для посвящения в сан наложника конфирмованному. Перекусихина Марья Саввишна и камердинер Захар Константинович были обязаны в тот день обедать вместе с избранным. В 10 часов вечера, когда императрица была уже в постели, Перекусихина вводила новобранца в опочивальню благочестивейшей, одетого в китайский шлафрок, с книгою в руках, и оставляла его для чтения в креслах подле ложа помазанницы. На другой день Перекусихина выводила из опочивальни посвященного и передавала его Захару Константиновичу, который вел новопоставленного наложника в приготовленные для него чертоги; здесь докладывал Захар уже раболепно фавориту, что всемилостивейшая государыня высочайше соизволила назначить его при высочайшей особе своей флигель-адъютантом, подносил ему мундир флигель-адъютантский, шляпу с бриллиантовым аграфом и 100 000 рублей карманных денег. До выхода еще государыни, зимою — в Эрмитаж, а летом — в Царском Селе в сад, прогуляться с новым флигель-адъютантом, которому она давала руку вести ее, передняя зала у нового фаворита наполнялась первейшими государственными сановниками, вельможами, царедворцами для принесения ему усерднейшего поздравления с получением высочайшей милости. Высокопреосвященнейший пастырь митрополит приезжал обыкновенно к фавориту на другой день посвящения его и благословлял его святою иконою!»

Впоследствии процедура усложнялась, и после Потемкина фаворитов проверяла не только пробир-фрейлина Протасова, но и графиня Брюс, и Перекусихина, и Уточкина. В случае же с Васильчиковым обошлись, кажется, не столь сложным испытанием. Васильчиков с соизволения Екатерины занял апартаменты Григория Орлова и получил орден Александра Невского.

После этого его наставником по дворцовым делам стал князь Ф. С. Барятинский — один из убийц Петра III. Барятинский был посвящен в интригу с самого начала и успешно сыграл роль добровольного сводника.

Роман с Васильчиковым только еще начался, как в Яссы от одного из братьев Орловых пришло известие о случившейся в Петербурге перемене. Григорий Григорьевич немедленно бросил все и помчался в Зимний дворец. Он скакал день и ночь, надеясь скорым появлением изменить положение в свою пользу. Но его надеждам не суждено было осуществиться: за много верст до Петербурга его встретил царский фельдъегерь и передал личное послание императрицы, которая категорически потребовала «избрать для временного пребывания ваш замок Гатчину». Орлов повиновался беспрекословно, поскольку в рескрипте указывалась и причина — карантин, а он ехал с территории, где все еще свирепствовала чума. И потому у него не было резона не подчиниться приказу царицы.

Гатчина, подаренная Григорию Орлову Екатериной в первые же недели ее правления, за восемь лет сказочно преобразилась. Выдающийся зодчий Антонио Ринальди построил новый огромный дворец и разбил вокруг великолепный английский парк, занимавший площадь более 600 десятин. Многочисленные острова на реке Ижоре соединялись ажурными мостами, на берегах и в парке размещались изящные павильоны и террасы, флигель и гроты.

Здесь, в обстановке изысканной роскоши, Орлов время от времени принимал придворных, приезжавших к нему с одним и тем же — предложением императрицы об отставке с сохранением пожизненной пенсии в 150 000 рублей в год при условии, что он не станет жить в Петербурге, а поселится вдали от двора. Его посредником в переговорах с Екатериной стал старший из братьев Орловых — Иван. В конце концов сошлись на том, что кроме пенсии Орлов получает единовременное пособие в 100 000 рублей на покупку дома и разрешение жить в любом из подмосковных дворцов. Ему было подарено 10 000 крестьян, огромный серебряный сервиз французской работы и еще не достроенный Мраморный дворец на Неве, у Троицкой пристани. Наконец 4 октября 1772 года Екатерина подписала высочайший рескрипт об утверждении Г. Г. Орлова в княжеском достоинстве. (Еще 21 июля 1763 года австрийский император Франц возвел Г. Г. Орлова в княжеское достоинство Римской империи, но Екатерина, получив грамоту, не вручила ее своему фавориту из политических соображений.)

Получив все, чего он добивался, Орлов продолжал тревожить Екатерину письмами, посылал к ней своих братьев и не собирался уезжать из Гатчины.

«Между тем, — писал граф Сольмс 23 октября 1772 года, — Васильчиков продолжает пользоваться благосклонностью Ее Величества и не отходит от нее ни на минуту, так что, пока он будет вести себя таким образом, трудно предполагать, чтобы старому любимцу были возвращены прежние его права».

Он же тремя неделями позже сообщал, что «императрица, до сих пор трудолюбивая, деятельная, становится ленивою и небрежною к делам. Насколько терпят от того дела, можно судить по тому, что императрица по три и по четыре раза отказывает министрам, являющимся к ней с докладами».

Но так продолжалось недолго. Екатерина быстро взяла себя в руки и снова предстала перед всеми неусыпной труженицей, не упускающей из виду ни одного важного дела.

Все вернулось в прежнее русло, как вдруг накануне Рождества, вечером 23 декабря 1772 года, в Петербург неожиданно пожаловал князь Григорий Григорьевич Орлов. Он остановился у брата Ивана и уже на следующий день был принят Екатериной, после чего появлялся во дворце ежедневно, но все заметили, что хотя Орлов весел, непринужден, любезен и обходителен со всеми, включая и Васильчикова, Екатерина на людях ни разу не беседовала с ним и даже не замечала его. Тем не менее многие были уверены, что звезда Орлова взойдет снова, во всяком случае иностранные послы поспешили нанести ему визиты, и он отвечал им тем же. Было замечено, что старые друзья Орлова снова вошли в фавор и получили именно в эти дни придворные назначения, чины и ордена.

В начале января 1773 года Орлов уехал в Ревель, где намеревался провести всю зиму, но появился в Петербурге через два месяца. В мае на его имя поступил Высочайший указ, в коем говорилось: «Наше желание есть, чтоб вы ныне вступили паки в отправление дел наших, вам порученных».

Орлов возвратился ко всем своим обязанностям, кроме одной — обязанности любовника. И все же казалось, что фортуна снова повернулась к нему лицом.

Новелла 3

Сердечные дела цесаревича Павла Петровича

В сентябре 1773 года праздновались совершеннолетие Павла Петровича — ему исполнилось девятнадцать лет — и его свадьба с восемнадцатилетней принцессой Гессен-Дармштадтской Вильгельминой, ставшей в России великой княгиней Натальей Алексеевной. Она не была первой любовью Павла, хотя следует признать, что серьезных увлечений у него еще не было.

Некоторые сердечные тайны юного Павла стали достоянием истории благодаря воспоминаниям Семена Андреевича Порошина, воспитателя цесаревича. В отроческие годы Павел доверчиво рассказывал ему о своих увлечениях. Он даже показал Порошину самолично сочиненные стихи в честь одной прелестницы фрейлины:

Я смысл и остроту всему предпочитаю,

На свете прелестей нет больше для меня,

Тебя, любезная, за то я обожаю,

Что блещешь, остроту с красой соединя.

Все способствовало пробуждению в Павле чувственности, и удивительно, что, несмотря на все это, в нем сохранились некоторые стыдливость и целомудрие. Впрочем, его воспитатель предсказывал прозорливо, что «он не будет со временем ленивым или непослушным в странах цитерских». (Цитера — легендарная страна богини любви Афродиты.)

Однажды Григорий Орлов взял с собой двенадцатилетнего Павла в комнаты к фрейлинам. Мальчик восхищался увиденным и в этот вечер, как вспоминал Порошин, искал во французском Энциклопедическом словаре слово «любовь». Потом он рассказал Порошину, что влюблен в Веру Николаевну Чоглокову, круглую сироту, фрейлину его матери.

Через несколько дней Порошин заметил, как, танцуя с Чоглоковой на балу, Павел нежно пожал ей руку и сказал: «Если бы пристойно было, то я поцеловал бы вашу ручку». На что фрейлина ответила, потупив взор: «Это было бы уж слишком». С Верочкой Чоглоковой была связана и первая ревность, виной чему был мальчик-паж граф Девиер, к которому Павел приревновал свою возлюбленную. Впрочем, кажется, безосновательно.

С годами, не без влияния мирволивших к нему фаворитов матери, увлечения Павла стали не столь платоническими. А когда он из подростка превратился в юношу, его ухаживания за фрейлинами и смазливыми дворцовыми служанками стали беспокоить Екатерину и заставили ее подумать о том, чтобы женить возмужавшего сына.

Екатерина стала подыскивать ему невесту еще в 1771 году. После долгих поисков решено было остановиться на Вильгельмине: она была хороша собой, умна и обходительна, а главное — наследник прусского престола Фридрих-Вильгельм был женат на ее сестре Фредерике. Вместе с тем Вильгельмина была холодна, честолюбива и настойчива в достижении цели.

В апреле 1773 года Екатерина пригласила дармштадтскую герцогиню Генриетту-Каролину — мать Вильгельмины — приехать в Петербург с тремя своими дочерьми, чтобы познакомиться с будущими родственниками. И мать и дочери были бедны, и потому Екатерина выслала для предстоящего путешествия 80 000 гульденов и, кроме того, отправила в Любек три корабля. На одном из них — корвете «Быстром» — капитаном был один из ближайших друзей цесаревича девятнадцатилетний капитан-лейтенант граф Андрей Кириллович Разумовский — любимый сын гетмана К. Г. Разумовского.

Несмотря на свой возраст, он был искушен в жизни и уже многое успел сделать и пережить. Обладая блестящими способностями, Андрей в семнадцать лет окончил Страсбургский университет и тотчас поступил во флот. Он участвовал в Чесменском бою, после чего стал командиром фрегата «Екатерина». Возвратившись в Петербург, Разумовский стал камер-юнкером и попал в ближайшее окружение Павла. Он был красив, статен, вкрадчив и самоуверен и потому без труда кружил головы многим светским барышням.

Еще до начала морского перехода Андрей Разумовский сумел покорить невесту своего друга цесаревича, да и сам, кажется, искренне влюбился в нее, что не осталось незамеченным. Поэтому мать и сестер разместили не на «Быстром», а на другом корабле.

В пути от Любека к Ревелю, где заканчивалось морское путешествие и откуда предстояло следовать в Петербург сухим путем, прибывших встретил камергер барон И. А. Черкасов. К несчастью для Андрея Разумовского, его корабль не оправдал названия и на несколько суток отстал от двух других кораблей. Черкасов, узнав о подозрениях придворных относительно Вильгельмины и Разумовского, поспешил с отъездом, не дожидаясь прихода «Быстрого» в Ревель.

Пятнадцатого июня неподалеку от Гатчины герцогский поезд встретил Григорий Орлов и пригласил дорогих гостей к себе в поместье отдохнуть с дороги и пообедать сказав, что у него в доме их ждут несколько дам.

В Гатчине их действительно ждали: это была сама Екатерина II и сестра фельдмаршала Румянцева графиня Прасковья Александровна Брюс. Из Гатчины все они поехали в Царское Село, встретив по дороге цесаревича и его воспитателя Н. И. Панина. Пересев в восьмиместный фаэтон, компания наконец прибыла в отведенные для гостей апартаменты.

Павел влюбился в Вильгельмину с первого взгляда, и через три дня Екатерина официально попросила ее руки для своего сына у герцогини Генриетты.

Пятнадцатого августа совершилось миропомазание принцессы Вильгельмины, принявшей православное имя Натальи Алексеевны, а на следующий день произошло и ее обручение с Павлом Петровичем. Через полтора месяца состоялась свадьба, продолжавшаяся с необычайной пышностью две недели.

Несмотря на блеск великого празднества, в первый же день свадьбы — 29 сентября 1773 года — многие стали предрекать новой семье несчастье, ибо именно в этот день в Петербург пришло известие о появлении в Оренбургских степях мятежных шаек Пугачева, называвшего себя Петром III. Каково было слышать это цесаревичу Павлу Петровичу!

И дурная примета оправдала себя — этот брак оказался и мимолетным и несчастным.

Новелла 4

Появление великого циклопа

Среди фаворитов Екатерины II, безусловно, самым выдающимся человеком был Григорий Александрович Потемкин — единственный, кого она любила всю жизнь, то приближая, то отдаляя, и с кем пошла под венец.

Этот могучий одноглазый герой, несмотря на немалый недостаток, неотразимый красавец и признанный мастер в покорении женских сердец, появился во дворце в начале 1774 года.

Как только придворные увидели его, тут же поползли слухи о происхождении нового любимца императрицы.

Утверждали, что Григорий Александрович Потемкин родился 13 сентября 1739 года в селе Чижове близ Смоленска, в семье отставного шестидесятипятилетнего подполковника. Мать Григория, Дарья Васильевна, была моложе мужа на тридцать лет. Рассказывали весьма примечательную историю ее замужества, впрочем вполне правдивую.

…Как-то Александр Васильевич Потемкин оказался в сельце Маншино Алексинского уезда Тульской губернии, где познакомился с молодой красавицей вдовой. Утаив, что он женат, Потемкин-старший объявил себя вдовцом и повенчался с Дарьей Васильевной. Вскоре молодая жена забеременела и вдруг узнала, что ее муж — двоеженец. Дарья Васильевна добилась, чтобы Потемкин увез ее в свое смоленское имение и там познакомил с первой женой. Та, будучи женщиной доброй, милосердной и довольно старой, по собственной воле ушла в монастырь и тем самым утвердила новый брак, который, несмотря на весьма зрелый возраст Александра Васильевича, оказался чрезвычайно плодоносным: у старого подполковника родились сын Григорий и еще пять дочерей — Мария, Пелагея, Марфа, Дарья и Надежда, ставшие матерями нескольких дочерей.

Григорий походил на мать, унаследовав ее ум и красоту, а вот страсть к прелестницам перешла к нему, наверно, от отца. Когда его племянницы стали взрослыми, он стал совращать их одну за другой. Мать резко осуждала сына за разврат с собственными красавицами племянницами, и Григорий с годами невзлюбил ее. Дело дошло до того, что он перестал переписываться с матерью, а получая от нее письма, бросал их в огонь не читая.

Но все это будет потом, а в детстве Григорий был добр, весел, красив и необычайно легко схватывал все, чему его учили. Отец умер в 1746 году, когда Грише исполнилось семь лет. Дарья Васильевна, овдовев, переехала в Москву, забрав с собой и пятерых дочерей, а Григорий уже два года жил в доме своего двоюродного дяди Г. М. Кисловского.

Сначала он учился в немецкой школе, а потом, когда открылась университетская гимназия, его перевели туда.

Но в гимназии он захандрил, перестал ходить на уроки и через три года был исключен «за леность и нехождение в классы». Так как еще с мая 1755 года Григорий был записан в Конную гвардию и с этого времени считался в домашнем отпуске для пополнения знаний, то в 1758 году его произвели в каптенармусы. А когда он приехал в полк, стоявший в Петербурге, ему дали чин вице-вахмистра и назначили в ординарцы к дяде цесаревича Петра Федоровича — принцу Георгу Голштинскому. Не прошло и года, как Потемкин стал вахмистром. Первые два года его жизни в Петербурге малоизвестны. Настоящая карьера Потемкина началась с его участия в дворцовом перевороте, о чем уже здесь упоминалось.

Екатерина, нуждавшаяся в молодых, энергичных и образованных помощниках, направила несколько десятков офицеров в гражданскую администрацию, сохранив за ними их военные чины и оклады. В их числе оказался и Потемкин, направленный обер-секретарем Святейшего Синода.

И Потемкин, часто принимавший решения по настроению, капризу или прихоти, едва не стал монахом. Однажды, пребывая в сильной меланхолии, не веря в удачу при дворе, он решил постричься. К тому же произошла у него и немалая неприятность — заболел левый глаз, а лекарь оказался простым фельдшером и приложил больному такую примочку, что молодой красавец окривел.

Эта беда вконец сокрушила Потемкина, и он ушел в Александро-Невский монастырь, надел рясу, отпустил бороду и стал готовиться к пострижению в монахи.

О случившемся узнала Екатерина и пожаловала в монастырь. Говорили, что она, встретившись с Потемкиным, сказала: «Тебе, Григорий, не архиереем быть. Их у меня довольно, а ты у меня один таков, и ждет тебя иная стезя».

Потемкин сбрил бороду, снял рясу, надел офицерский мундир и, забыв о меланхолии, появился как ни в чем не бывало во дворце.

Хотя в 1768 году Потемкина пожаловали в камергеры, он с самого начала войны с Турцией ушел волонтером в армию Румянцева, где стал признанным кавалерийским военачальником, участвуя в сражениях при Хотине, Фокшанах, Браилове, Рябой Могиле, Ларге и Кагуле, в других походах и боях. Он получил ордена Анны и Георгия 3-го класса и в тридцать три года стал генерал-поручиком.

Такой была биография Потемкина до того, как в январе 1774 года Екатерина вызвала его в Петербург.

А уже в феврале он получил чин генерал-адъютанта. Последнее обстоятельство было более чем красноречивым: оно означало, что в новый «случай» приходит новый фаворит и что лесенка и Орлова и Васильчикова спета. Во дворце появился сильный, дерзкий, могучий телом и душой, умный и волевой царедворец, генерал и администратор, который сразу же вник во все государственные дела.

Скоро он стал подполковником Преображенского полка, а следует заметить, что в этом звании оказывались, как правило, лишь генерал-фельдмаршалы, ибо традиционно полковником Преображенского полка были сам царь или царица. Что мог противопоставить Великому Циклопу кроткий и застенчивый Васильчиков?

Говоря о качествах предшественника Потемкина, Гельбиг писал: «Воспитание и добрая воля лишь в слабой степени и на короткое время возмещают недостаток природных талантов. С трудом удержал Васильчиков милость императрицы неполные два года…

Когда Васильчиков был в последний раз у императрицы, он вовсе не мог даже предчувствовать того, что ожидало его через несколько минут. Екатерина расточала ему самые льстивые доказательства милости, не давая решительно ничего заметить, но едва только простодушный избранник возвратился в свои комнаты, как получил высочайшее повеление отправиться в Москву. Он повиновался без малейшего противоречия…

Если бы Васильчиков при его красивой наружности обладал большим умом и смелостью, то Потемкин не занял бы его место так легко. Между тем Васильчиков прославился именно тем, что ни один из любимцев Екатерины не мог у него оспорить — он был самый бескорыстный, самый любезный и самый скромный. Он многим помогал и никому не вредил, мало заботился о личной выгоде и в день отъезда в Москву был в том же чине, какой императрица пожаловала ему в первый день своей милости. Васильчиков получил за время (менее двух лет), что он состоял в любимцах, деньгами и подарками 100 000 рублей, 7000 крестьян, приносивших 35 000 рублей ежегодного дохода, на 60 000 рублей бриллиантов, серебряный сервиз в 50 000 рублей, пожизненную пенсию в 20 000 рублей и великолепный, роскошно меблированный дом в Петербурге, который императрица потом купила у Васильчикова за 100 000 рублей и подарила в 1778 году другому фавориту — Ивану Николаевичу Римскому-Корсакову. Вскоре по удалении от двора Васильчиков женился и был очень счастлив».

Придворные недоумевали, почему столь быстро и столь внезапно произошла такая странная и неожиданная перемена?

А дело было не только в любовном влечении — Екатерина угадала в Потемкине человека, на которого можно положиться в любом трудном и опасном деле, когда потребуется твердая воля, неукротимая энергия и абсолютная преданность делу.

Отставка Васильчикова лишь не осведомленным в любовных и государственных делах Екатерины могла показаться внезапной. На самом же деле Екатерина почти с самого начала этой связи тяготилась ею, в чем чистосердечно призналась новому фавориту.

В письме к нему она откровенно исповедалась в своих прежних увлечениях, открывшись, что мужа своего не любила, а Сергея Васильевича Салтыкова приняла по необходимости продолжить династию, на чем настояла Елизавета Петровна. Совсем по-иному обстояло дело с Понятовским. «Сей был любезен и любим», — писала Екатерина. Далее она призналась, что любила Орлова и не ее вина в том, что между ними произошел разрыв. «Сей бы век остался, — писала Екатерина II, — естли б сам не скучал, я сие узнала… и, узнав, уже доверия иметь не могу, мысль, которая жестоко меня мучила и заставила сделать из дешперация (отчаяния) выбор коя-какой…»

Вот этот-то сделанный ею «выбор коя-какой» — и не более того — и оказался Васильчиковым.

«…И даже до нынешнего месяца, — продолжала Екатерина, — я более грустила, нежели сказать могу, и никогда более, как тогда, когда другие люди бывают довольные и всякие приласканья во мне слезы принуждала, так что я думаю, что от рождения своего я столько не плакала, как сии полтора года; сначала я думала, что привыкну, но что далее, то — хуже, ибо с другой стороны (т. е. со стороны Васильчикова) месяцы по три дуться стали, и признаться надобно, что никогда довольнее не была, как когда осердится и в покое оставит, а ласка его мне плакать принуждала».

И наконец, пришло избавление от капризного, обидчивого и давно уже немилого Васильчикова. «Потом приехал некто Богатырь (т. е. Потемкин), — пишет Екатерина. — Сей Богатырь по заслугам своим и по всегдашней ласке прелестен был так, что, услыша о его приезде, уже говорить стали, что ему тут поселиться, а того не знали, что мы письмецом сюда призвали неприметно его, однако же с таким внутренним намерением, чтоб не вовсе слепо по приезде его поступать, но разбирать, есть ли в нем склонность, о которой мне Брюсша (П. А. Брюс) сказывала, что давно многие подозревали, то есть та, которую я желаю, чтобы он имел».

Это чистосердечное признание Екатерина заканчивала словами: «Ну, Господин Богатырь, после сей исповеди могу ли я надеяться получить отпущение грехов своих; изволишь видеть, что не пятнадцать, но третья доля из них.

Первого — поневоле да четвертого из дешперации, я думала на счет легкомыслия поставить никак не можно, о трех прочих, если точно разберешь, Бог видит, что не от распутства, к которому никакой склонности не имею, и если бы я в участь получила смолоду мужа, которого бы любить могла, я бы вечно к нему не переменилась; беда та, что сердце мое не хочет быть ни на час охотно без любви. Сказывают, такие пороки людские покрыть стараются, будто сие происходит от добросердечия, но статься может, что подобная диспозиция сердца более есть порок, нежели добродетель, но напрасно я к тебе сие пишу, ибо после того возлюбишь или не захочешь в армию ехать, боясь, чтобы я тебя позабыла, но, право, не думаю, чтоб такую глупость сделала, а если хочешь на век меня к себе привязать, то покажи мне столько ж дружбы, как и любви, а наипаче люби и говори правду».

В другом письме Екатерина предостерегала Потемкина от недоброжелательства к братьям Орловым, которых она искренне почитала своими друзьями. «Только одно прошу не делать, — писала она, — не вредить и не стараться вредить князю Орлову в моих мыслях, ибо сие почту за неблагодарность с твоей стороны: нет человека, которого он более мне хвалил и более любил и в прежнее время, и ныне до самого приезда твоего, как тебя. А если он свои пороки имеет, то не тебе, не мне их расценить и расславить. Он тебя любит, и мне они друзья, и я с ними не расстанусь. Вот тебе — нравоученье, умен будешь — примешь. Не умно же будет противоречить сему, для того что сущая правда».

Потемкин отлично все понял и в считанные месяцы сделал головокружительную карьеру. Десятого июля 1774 года в связи с заключением очень выгодного для России Кучук-Кайнарджийского мира «за споспешествование к оному добрыми советами» он был возведен в графское достоинство, в октябре пожалован чином генерал-аншефа, а в ноябре стал кавалером ордена Андрея Первозванного. За эти же месяцы Потемкин получил «за храбрость и неутомимые труды» шпагу, усыпанную алмазами, а «в знак монаршего благоволения» еще и украшенный бриллиантами портрет Екатерины II для ношения на груди.

С мая 1774 года Потемкин был введен в члены Совета и оставался в его составе до смерти. Но не административные успехи и не придворная карьера определяли тогда его положение при дворе. В 1774 году он был в глазах Екатерины «незакатным солнцем», превратив ее в счастливую, любимую и любящую женщину, совершенно потерявшую из-за него голову.

Выдающийся историк и писатель Н. Я. Эйдельман, опубликовавший 419 записок и писем Екатерины к Потемкину, отметил, что она называла своего фаворита: Миленка, Душинка, Голубчик, Сердце мое, Красавец мой, Милуша, Гришенок, Батя, Батинка, Душа милая, Милой дружочек, Князюшка, Гришатка, Миленка милюшинка, Князинка батюшка, Душенок мой, Друг милой и бесценный, Мой дорогой друг и супруг, Мамурка, Генерал, Шалун, Милюша милая Гришифишичка, Милая милуша, драгие сладкие губки, жизнь, радость, веселье, мой золотой фазан, мой дорогой и горячо любимый друг, Душа моя милая, бесценная и беспримерная и еще более нежно и ласково.

Особняком стоят обращения, в которых Потемкин назван мужем и супругом.

Знаток того периода историк Я. Л. Барсков считал, что эти письма, а также рассказы осведомленных современников «дают повод решительно утверждать, что Потемкин был обвенчан с Екатериной. Уже один слух о том, что они были обвенчаны, создавал для Потемкина исключительное положение, особенно в первое время его «случая»; в нем действительно видели «владыку», как называет его в письмах сама Екатерина, и оказывали царские почести при его поездках в подчиненные ему области или на театр военных действий. Как ни велико расстояние от брачного венца до царской короны, но по тем временам так же велико было расстояние, отделявшее случайного любовника царицы от ее мужа, которого она явно считала первым лицом в государстве после себя. Всем дальнейшим фаворитам она ставила в обязанность «поклоны» Потемкину в письмах и, по ее собственному примеру, почтительное с ним обращение при дворе. Это был царь, только без титула и короны».

О браке Екатерины с Потемкиным существует по меньшей мере три рассказа. По словам издателя журнала «Русский Архив» П. А. Бартенева, племянница и любовница Г. А. Потемкина графиня Александра Васильевна Браницкая, урожденная Энгельгардт, говорила князю М. С. Воронцову, что запись об этом браке хранилась в особой шкатулке, которую затем вместе с документом бросил в море по пути из Одессы в Крым граф А. Г. Строганов, получивший строгий наказ сделать это от своей матери — урожденной графини Браницкой.

По словам князя Т. Ф. Голицына, Екатерина и Потемкин венчались у Самсония, что на Выборгской стороне. Ее духовник был уже там в готовности, а сопровождала императрицу одна лишь камер-фрау М. С. Перекусихина. Венцы держали граф А. Н. Самойлов — племянник Г. А. Потемкина — и Е. А. Чертков.

Наконец, внук Екатерины и Г. Г. Орлова граф А. А. Бобринский говорил, что брачная запись была положена в гроб графа А. Н. Санюйлова, а вторая брачная запись, полученная М. С. Перекусихиной, должна была храниться у князя П. Д. Волконского и у Чертковых. По слухам, — венчание происходило осенью 1774 или в середине января 1775 года, перед отъездом двора в Москву. Лето 1775 года новобрачные проводили в Коломенском и в Царицыно. Казалось, что их отношения безоблачны и прочны, как и их любовь, но вскоре оказалось, что это не совсем так.

Новелла 5

Петр Васильевич Завадовский

Теперь же снова возвратимся в лето 1775 года, когда недавно обвенчавшиеся Екатерина II и Григорий Потемкин жили в Москве. В их распоряжение был передан дом князей Голицыных, что у Пречистенских ворот. А в начале июля Москва жила ожиданием приезда победителя турок графа и фельдмаршала П. А. Румянцева. Однако полководец от триумфального въезда в город отказался и приехал к императрице вечером 8 июля в придворной карете, но без эскорта и сопровождений, имея возле себя одного лишь дежурного офицера, тридцатисемилетнего полковника Петра Васильевича Завадовского, которого он взял с собою для ведения записей.

Екатерина встретила Румянцева на крыльце голицынского дома и, обняв, расцеловала. В эти же минуты она заметила и Завадовского, могучего, статного и исключительно красивого мужчину, который стоял, окаменев, ибо был поражен сердечностью встречи и простотой государыни, одетой в русский сарафан, очень шедший ей.

Заметив ласковый и заинтересованный взгляд императрицы, брошенный ею на Завадовского, фельдмаршал тут же представил красавца Екатерине, лестно о нем отозвавшись как о человеке прекрасно образованном, трудолюбивом, честном и храбром.

Екатерина мгновенно пожаловала новому знакомцу бриллиантовый перстень с выгравированным по золоту собственным ее именем и назначила своим кабинет-секретарем.

Десятого июля начались необычайно пышные празднества по поводу заключения мира с Турцией, мало чем уступавшие коронационным торжествам: так же звенели колокола и гремели пушки, рекой лилось вино и ломились от яств столы.

В парадном шествии в Кремле Румянцев шел первым, за ним — императрица и наследник Павел с женой Натальей Алексеевной. Полководцу к его фамилии было добавлено прозвище «Задунайский», поднесены осыпанные алмазами фельдмаршальский жезл и шпага, золотая медаль с его изображением и золотой лавровый венок, крест и звезда ордена Андрея Первозванного. Были подарены 5000 душ, 100 000 рублей, серебряный сервиз и картины для убранства дома. Царские почести были оказаны и матери фельдмаршала, семидесятисемилетней графине Марии Андреевне Румянцевой, в девичестве — Матвеевой. Она была посажена за стол с Павлом и Натальей Алексеевной, а сам фельдмаршал сидел за столом Екатерины. Старые придворные помнили историю двадцатилетней Марии Матвеевой с Петром Великим, и в этом приеме находили подтверждение тому, что Петр Румянцев — сын первого российского императора. Дождь наград пролился на многих сподвижников победителя. Не был обойден и Завадовский, получивший сразу два чина — генерал-майора и генерал-адъютанта.

Екатерина пробыла в Москве до 7 декабря 1775 года, часто встречаясь с Румянцевым и ежедневно общаясь со своим новым кабинет-секретарем, который ведал ее личной канцелярией, доходами и расходами. В силу этого он становился одним из самых приближенных к императрице людей, посвященных во многие ее дела и секреты.

По возвращении из Москвы в Петербург Завадовский стал почти столь же влиятельным царедворцем, что и Потемкин. Сановники стали искать у него протекции, набивались в друзья, демонстрируя Завадовскому нерасположение к их вчерашнему кумиру — Потемкину.

Потемкин же перед Екатериной стал играть роль обиженного и в апреле 1776 года попросился уехать в Новгородскую губернию для инспектирования войск — он был вице-президентом Военной коллегии, такая просьба была небезосновательной. И все же он, вероятно, надеялся, что получит отказ, но последовало немедленное согласие, и Потемкину не осталось ничего другого, как тотчас же уехать.

Не успел он скрыться с глаз, как Завадовский переехал во дворец, правда еще не заняв потемкинских апартаментов.

Новелла 6

Семен Гаврилович Зорич

Со временем Завадовский перебрался в комнаты своего предшественника, но, как оказалось, ненадолго.

Потемкин был отодвинут в сторону Завадовским, но не сдался и стал искать способы и средства вернуть себе былое расположение Екатерины. Прежде всего он решил во что бы то ни стало убрать Завадовского из апартаментов императрицы, даже если в этих комнатах окажется не он сам, а другой, но тот, кого именно он, Потемкин, поставит на освободившееся место.

Таким человеком оказался георгиевский кавалер, герой-кавалерист, красавец серб Семен Гаврилович Зорич. Потемкин взял его к себе в адъютанты и почти сразу же представил к назначению командиром лейб-гусарского эскадрона и лейб-казачьей команды с одновременным производством в подполковники. Так как лейб-гусары и лейб-казаки были личной охраной императрицы, то назначению Зорича на должность предшествовало его представление Екатерине.

Двадцать шестого мая 1777 года Потемкин устроил аудиенцию императрицы с потенциальным фаворитом — смуглым, изящным, кареглазым, затянутым в голубой гусарский мундир. Потемкин сразу понял, что его выбор сделан верно: Завадовскому вдруг был предоставлен шестимесячный отпуск. А тем временем Зорич, став полковником, флигель-адъютантом и шефом лейб-гусарского эскадрона, поселился в апартаментах фаворитов, пройдя предварительную апробацию у доктора Роджерсона, графини Брюс и двух других пробир-фрейлин. (Далее, по мере появления новых фаворитов, мы не станем повторяться, ибо каждый из них проходил через те же самые ворота.)

О знакомстве Зорича с императрицей рассказывали, впрочем, и другое. Говорили, что Семен Гаврилович Зорич, рассорившись с командиром полка, в котором служил, поехал в Военную коллегию в Петербург просить о переводе его в другой полк. В первый же день проигрался он в карты в пух и прах, так что не осталось у него денег даже на обед в трактире. По счастью, он встретил на улице знакомого, который ехал в Царское Село к приятелю своему, гоф-фурьеру. Он взял Зорича с собой и хорошо угостил его, а точнее — напоил.

Выпивший Зорич пошел погулять в дворцовый сад, сел на скамью под липой, да и заснул. Вот тут-то и увидела его проходившая мимо Екатерина. Зорич приглянулся ей своей статью и ростом, и она велела камердинеру Зотову сесть рядом с офицером на скамью, дождаться, когда он проснется, и пригласить гусара к ней на ужин. С этого все будто бы и началось.

Как бы то ни было, в свои тридцать лет Зорич успел повидать многое. В пятнадцать лет он уже воевал с пруссаками в чине вахмистра в гусарском полку. Он храбро дрался, побывал в нескольких рукопашных схватках, получил три сабельные раны, попал в плен, но сумел бежать. В 1764 году он воевал в Польше, в 1769–1770 годах — с турками в Бессарабии, прославившись на всю армию бесшабашной удалью, дерзостью, воинской удачливостью и немалым командирским талантом.

Третьего июля 1770 года отряд ротмистра Зорича попал в окружение. Сам командир получил две раны копьем и одну саблей и был взят в плен. Четыре года просидел он в страшной султанской тюрьме — Семибашенном замке, потом еще год прожил в Константинополе, пока наконец после заключения Кучук-Кайнарджийского мира не вернулся в Россию. Здесь, получив орден Георгия 4-го класса, попал он на глаза Потемкину, и тот решил использовать Зорича в своих целях.

В сентябре 1777 года Зорич был уже генерал-майором, кавалером иностранных орденов: шведских — Меча и Святого Серафима и польских — Белого Орла и Святого Станислава. Он стал обладателем нескольких богатых поместий и большого местечка Шклов в Могилевской губернии, купленного ему Екатериной за 450 000 рублей у князя Чарторижского.

Эти поместья и Шклов перешли к России в результате первого раздела Речи Посполитой в 1772 году.

Зорич стал одним из богатейших вельмож и землевладельцев, однако ни земли, ни чины, ни ордена, ни богатства не прибавили Зоричу ума, которого ему недоставало. Еще не отметив годовщину своего «случая», Семен Гаврилович решился учинить афронт своему несокрушимому сопернику и благодетелю — Григорию Александровичу Потемкину.

Пребывая вместе с ним и Екатериной в Царском Селе, он затеял ссору и даже вызвал Потемкина на дуэль, но вместо поединка отправился за границу, куда его мгновенно спровадила Екатерина. А по его возвращении осенью 1778 года ему велено было отправляться в Шклов.

Зорич поселился в старом замке польских графов Ходкевичей, отделав его с необычайной пышностью и устроив в своем доме беспрерывный праздник. Балы сменялись маскарадами и спектаклями, пиры — охотой, над замком почти всякую ночь горели фейерверки, по три-четыре раза в неделю устраивались спектакли, а в парке и садах вертелись карусели, устраивались катания на тройках, народные гуляния и непрерывные приемы гостей.

Дважды Зорича навещала Екатерина и была встречена экс-фаворитом с необычайной торжественностью и роскошью.

Чтобы больше к Зоричу не возвращаться, скажем, что его дальнейшая жизнь сложилась не лучшим образом. Он был азартным карточным игроком, причем имел нелестную репутацию шулера. К его грандиозным проигрышам вскоре примешалась и афера с изготовлением фальшивых ассигнаций, которые печатали гости Зорича — польские графы Аннибал и Марк Зановичи.

Расследование скандальной истории поручили Потемкину. Он приехал в Шклов, арестовал обоих сиятельных братьев, а Зорича уволил в отставку. Лишь после смерти Екатерины, в январе 1797 года, Павел I вернул Зорича в армию, но уже в сентябре за растрату казенных денег его снова уволили, на сей раз окончательно.

Все же и Зорич оставил по себе добрую память. 24 ноября 1778 года — в день именин Екатерины он основал на собственные деньги Шкловское благородное училище для мальчиков-дворян, готовившихся стать офицерами. В училище занималось до трехсот кадетов. 29 мая 1799 года здание училища сгорело, и это так сильно подействовало на Зорича, что он слег и 6 ноября того же года умер.

На следующий год занятия возобновились, но уже в Гродно, а затем после длительных скитаний по разным городам России в 1824 году училище обосновалось в Москве, в конце концов получив название Первый московский императрицы Екатерины II кадетский корпус. Так восторжествовала справедливость: учрежденное Зоричем в честь Екатерины II и в день ее тезоименитства училище все же получило ее имя.

Новелла 7

Дела семейные

За то время, когда возле Екатерины Алексеевны появлялись Орлов и Васильчиков, Потемкин и Завадовский, в семье стареющей императрицы произошло немало и других событий.

Глубокое горе постигло Екатерину и цесаревича 15 апреля 1776 года, когда после пятидневных беспрерывных мучений двадцатилетняя Наталья Алексеевна, здоровая и красивая, скончалась. Погиб и ребенок.

Екатерина почти все время была при невестке, хотя давно переменила о ней мнение, считая ее неприятной, неблагоразумной, расточительной и безалаберной женщиной. Знала Екатерина и о любовной связи невестки с Андреем Разумовским, которому Павел — по доверчивости и душевной простоте — разрешил поселиться в одном дворце с ним и Натальей Алексеевной.

Екатерина уведомила об этом романе Павла, но Наталья Алексеевна сумела уверить мужа, что свекровь ненавидит ее и намеренно распускает ложные слухи, чтобы поссорить их.

Вот что писал об этом любовном треугольнике А. М. Тургенев: «Кто знал, то есть видел хотя издалека блаженной и вечно незабвенной памяти императора Павла, для того весьма будет понятно и вероятно, что дармштадтская принцесса не могла без отвращения смотреть на укоризненное лицеобразие его императорского высочества, вседражайшего супруга своего! Ни описать, ни изобразить уродливости Павла невозможно! Каково же было положение великой княгини в минуты, когда он, пользуясь правом супруга, в восторге блаженства сладострастия обмирал.

Наталья Алексеевна была хитрая, тонкого, проницательного ума, вспыльчивого, настойчивого нрава женщина. Великая княгиня умела обманывать супруга и царедворцев, которые в хитростях и кознях бесу не уступят, но Екатерина скоро проникла в ее хитрость и не ошиблась в догадках своих!»

В заграничных журналах появились сообщения, что Наталья Алексеевна была неправильно сложена и из-за этого не смогла благополучно разрешиться от бремени.

Однако против такого утверждения решительно выступил русский посланник при германском сейме барон Ассебург. Три года назад он вел переговоры о браке Павла и принцессы Вильгельмины и, прежде чем состоялась помолвка, собрал подробные, хорошо проверенные сведения о состоянии здоровья невесты. Все врачи и придворные герцога Дармштадтского уверили барона в прекрасном ее здоровье А то, что она была хорошо сложена, не требовало никаких доказательств — довольно было только взглянуть на нее.

Злые языки говорили, что смерть Натальи Алексеевны была подстроена, чтобы избавиться от опасной претендентки на русский трон. Великая княгиня, как утверждали ее недоброхоты, не только вступила в любовную переписку и связь с графом А К. Разумовским, но даже задумывалась совершить вместе с ним государственный переворот. Князь Вальдек — канцлер Австрийской империи, хорошо осведомленный в династийных немецких делах, — говорил родственнику Екатерины принцу Ангальт-Бернбургскому: «Если эта (то есть Наталья Алексеевна) не устроила переворота, то никто его не сделает».

Английский посланник Джемс Гаррис писал о Наталье Алексеевне канцлеру Англии графу Суффолку, что, вступив в брак, принцесса Гессен-Дармштадтская легко нашла секрет управлять цесаревичем Павлом, а сама в свою очередь была под влиянием своего любовника Андрея Разумовского. «Эта молодая принцесса, — писал Гаррис, — была горда и решительна, и если бы смерть не остановила ее, в течение ее жизни, наверное, возникла бы борьба между свекровью и невесткой».

Утверждали, что Екатерина, как только Наталья Алексеевна скончалась, немедленно обыскала ее кабинет, нашла там письма Разумовского и забрала их себе.

Павел очень любил Наталью Алексеевну и бесконечно страдал из-за ее смерти, едва не лишившись рассудка.

То ли для того, чтобы положить конец его переживаниям, то ли по иной причине, но Екатерина велела прислать безутешному сыну связку писем, найденную в тайном ящике письменного стола Натальи Алексеевны. Прочитав письма, Павел совершенно ясно осознал, что между Разумовским и его покойной женой существовала прочная любовная связь и что отцом ребенка, из-за которого она умерла, вполне мог быть Разумовский.

Утверждают, что именно с этого момента Павел пришел в то состояние душевного расстройства, которое сопутствовало ему всю жизнь. Пережив невероятное душевное потрясение, Павел на второй день после смерти Натальи Алексеевны принял решение жениться на принцессе Вюртембергской Софии-Доротее, а еще через два дня фельдмаршалу Румянцеву был отправлен рескрипт императрицы, содержавший приказ немедленно приехать из Глухова в Петербург, так как ему надлежит стать участником в «верном, нужном и приятном деле, о коем однако не желает объявить ему, как при свидании с ним».

К рескрипту П. В. Завадовский приложил записку, в которой, не раскрывая сути дела, писал: «Храни Бог от поездки отговариваться. Весьма неугодно будет государыне и Великому Князю».

Больной Румянцев, кряхтя и стеная, собрался в дорогу и поехал в Петербург. Там он узнал, что ему вместе с Павлом предстоит поездка в Берлин, где их будет ждать невеста цесаревича.

За два месяца, прошедшие со дня смерти Натальи Алексеевны, Екатерина успела послать к родителям новой невесты курьера, договориться о сватовстве, получить портрет принцессы и собрать в дорогу молодого вдовца, уже влюбившегося в свою будущую шестнадцатилетнюю жену.

Место свидания — Берлин — было выбрано не случайно: там жил кумир Павла — Фридрих Великий, который к тому же мог стать его родственником, так как будущая теща Павла доводилась прусскому королю племянницей, а невеста — внучатой племянницей.

Павел и его свита проехали через Ригу и Кенигсберг и 10 июля торжественно въехали в Берлин. При встрече с Фридрихом Павел произнес торжественную речь, сказав, что он удостоился «видеть величайшего героя, удивление нашего века и удивление потомства».

Встретившись в тот же день с невестой, Павел так описал свое первое впечатление о ней в письме к матери: «Я нашел невесту свою такову, какову только желать мысленно себе мог: недурна собою, велика, стройна, незастенчива, отвечает умно и расторопно, и уже известен я, что если она сделала действо в сердце моем, то не без чувства и она с своей стороны осталась… Дайте мне благословление свое и будьте уверены, что все поступки жизни моей обращены заслужить милость вашу ко мне». Павел вернулся в Царское Село 14 августа, а 31 августа туда уже приехала София-Доротея.

Екатерина была совершенно очарована своей новой невесткой. В письме к мадам Бьельке, давней подруге ее матери, она сообщала: «Признаюсь вам, что я пристрастилась к этой очаровательной принцессе; она именно такова, какую можно было желать: стройна, как нимфа, цвет лица — смесь лилии и розы, прелестнейшая кожа в свете, высокий рост с соразмерной полнотой и легкость поступи».

К тому же шестнадцатилетняя девушка безоглядно влюбилась в своего суженого. За несколько дней до свадьбы она писала Павлу: «Я не могу лечь, мой дорогой и обожаемый князь, не сказавши вам еще раз, что я до безумия люблю и обожаю вас… Богу известно, каким счастьем представляется для меня вскоре принадлежать вам; вся моя жизнь будет служить вам доказательством моих нежных чувств; да, дорогой, обожаемый, драгоценнейший князь, вся моя жизнь будет служить лишь для того, чтобы явить вам доказательства той нежной привязанности и любви, которые мое сердце будет постоянно питать к вам».

А после того, как 15 сентября архиепископ Платон, перед тем преподававший Софии-Доротее православный закон, обручил ее с цесаревичем, назвав впервые новым православным именем и титулом «великая княжна Мария Федоровна», благодарная невеста прислала жениху такую записку: «Клянусь этой бумагой всю жизнь любить и обожать вас и постоянно быть нежно привязанной к вам; ничто в мире не заставит меня измениться по отношению к вам. Таковы чувства вашего на веки нежного и вернейшего друга и невесты». И впервые в жизни подписалась: «Мария Федоровна».

Еще до свадьбы она послала цесаревичу свое первое письмо на русском языке, написав его очень грамотно, хотя занималась этим языком всего два месяца. И опять она говорила о своей любви и о том, что Павел ей дороже всего на свете.

Двадцать шестого сентября 1776 года состоялось венчание и свадьба Павла и Марии Федоровны.

Цесаревич был счастлив не менее жены и в день свадьбы отправил ей такую записочку: «Всякое проявление твоей дружбы, мой милый друг, крайне драгоценно для меня, и клянусь тебе, что с каждым днем все более люблю тебя. Да благословит Бог наш союз, так же, как Он создал его. П.».

…И Бог благословил этот союз: уже в апреле 1777 года Мария Федоровна сообщила мужу, что ждет ребенка.

Их первенец родился 12 декабря 1777 года, и назвали его Александром. Имя новорожденному выбрала бабка — Екатерина II.

— В письме к своему давнему другу барону Фридриху Гримму она сообщала, что мальчик назван так в честь святого Александра Невского, и добавляла: «Хочу думать, что имя предмета имеет влияние на предмет, а наше имя знаменито». Она не ошиблась — родился будущий победитель Наполеона — император Александр I.

Александр рос крепким, спокойным, веселым и здоровым ребенком благодаря правильному воспитанию и уходу, осуществлявшимся под надзором Екатерины II.

Через полтора года, 27 апреля 1779 года, Мария Федоровна родила второго сына, которого назвали Константином.

С этого времени Александр и Константин воспитывались и жили вместе и почти никогда не разлучались.

Седьмого сентября 1780 года Екатерина писала Гримму об Александре, которому шел всего лишь третий год: «Тут есть уже воля и нрав и слышатся беспрестанно вопросы: «К чему?», «Почему?», «Зачем?». Мальчику хочется все узнавать основательно, и Бог весть, чего-чего он не знает».

Екатерина была убеждена, что плоть и дух человека нерасторжимы, и потому она делала все, чтобы ее внуки были крепки телом, добры нравом, умны и трудолюбивы. Летом 1783 года она сообщала Гримму: «Если бы вы видели, как Александр копает землю, сеет горох, сажает капусту, ходит за плугом, боронует, потом весь в поту идет мыться в ручье, после чего берет сеть и с помощью Константина принимается за ловлю рыбы…»

Продолжая ту же тему, Екатерина писала Гримму 10 августа 1785 года: «В эту минуту господа Александр и Константин очень заняты: они белят снаружи дом в Царском Селе под руководством двух шотландцев-штукатуров». А в четырнадцать лет Александр получил даже диплом столяра.

Когда Александру не было и шести лет, его главная нянька С. И. Бенкендорф внезапно умерла, и мальчика передали в руки генерал-аншефа Николая Ивановича Салтыкова, а кавалером-воспитателем при братьях стал генерал-поручик Александр Яковлевич Протасов.

Прежде Салтыков десять лет был в том же качестве при отце мальчиков цесаревиче Павле. Благодаря своему уму, честности, а также осторожности и хитрости он добился расположения как у Павла, так и у Екатерины, всегда стараясь смягчать их отношения и примирять друг с другом. Новые его воспитанники по характеру были полной противоположностью друг другу: Александр походил на мать, унаследовал ее ум, выдержку, спокойствие; Константин был в отца — вспыльчив, упрям, жесток.

Однажды, будучи уже юношей, Константин на вечернем собрании у Екатерины вздумал бороться со стариком графом Штакельбергом. И так как граф не мог противостоять крепкому недорослю, Константин, разгорячась, бросил его на пол и сломал ему руку.

Оказываясь в домах аристократов, Константин не оставлял ни мужчину, ни женщину без позорного ругательства и сквернословия. Он позволял себе это даже в доме Н. И. Салтыкова. В августе 1796 года уже женатого семнадцатилетнего хулигана Екатерина приказала посадить под арест, и, как только это произошло, Константин стал раскаиваться, просить прощения и наконец сделал вид, что заболел.

Новелла 8

Иван Николаевич Римский-Корсаков

Теперь вновь возвратимся к личной жизни Екатерины.

В декабре 1777 года Екатерине шел сорок восьмой год, и по меркам того времени она была уже далеко не молодой женщиной. И как раз в это время при дворе начала созревать еще одна интрига — на месте отставленного Зорича появился двадцатичетырехлетний кирасирский капитан Иван Николаевич Римский-Корсаков. Он оказался первым в конкурсе претендентов на должность фаворита, победив двух офицеров — немца Бергмана и побочного сына графа Воронцова — Ронцова. (У русских аристократов существовал обычай давать своим внебрачным, но признаваемым ими сыновьям так называемые «усеченные» фамилии, в которых отсутствовал первый слог родовой фамилии. Так, сын князя Трубецкого носил фамилию Бецкой. Сын князя Репнина назывался Пнин, Елагина — Агин, Голицына — Лицын, Румянцева — Умянцев.)

Гельбиг рассказывает, что Екатерина вышла в приемную, когда там находились назначенные к аудиенции Бергман, Ронцов и Корсаков. Каждый из них стоял с букетом цветов, и она милостиво беседовала сначала с Бергманом, потом с Ронцовым и, наконец, с Корсаковым. Необыкновенная красота и изящество последнего покорили ее.

Екатерина милостиво улыбнулась всем, но с букетом цветов к Потемкину отправила Римского-Корсакова. Потемкин все понял и утвердил ее выбор. Потрясенная красотой нового фаворита, Екатерина оправдывалась перед бароном Гриммом, считавшим этот новый альянс обычной прихотью: «Прихоть? Знаете ли вы, что это выражение совершенно не подходит в данном случае, когда говорят о Пирре, царе Эпирском (прозвище Корсакова), об этом предмете соблазна всех художников и отчаяния всех скульпторов. Восхищение, энтузиазм, а не прихоть возбуждают подобные образцовые творения природы! Произведения рук человеческих падают и разбиваются, как идолы, перед этим перлом создания Творца… Никогда Пирр не делал ни одного неблагородного или неграциозного жеста или движения. Он ослепителен, как Солнце, и как оно разливает свой блеск вокруг себя. Но все это в общем не изнеженность, а, напротив, мужество, и он таков, каким бы вы хотели, чтобы он был. Одним словом, это — Пирр, царь Эпирский. Все в нем гармонично, нет ничего выделяющегося. Это — совокупность всего, что ни на есть драгоценного и прекрасного в природе; искусство — ничто в сравнении с ним; манерность от него за тысячу верст».

Новый фаворит вел свое происхождение от старинного аристократического польско-литовско-чешского рода. Корсак, старший в котором — Сигизмунд Корсак — выехал на службу в Московское княжество к великому князю Василию Дмитриевичу, сыну Дмитрия Донского, в конце XIV столетия. Поскольку род Корсака часто путали с дворянским родом Корсаковых, потомки Сигизмунда в мае 1677 года добились от царя Федора Алексеевича признания за ними двойной фамилии: Римских-Корсаковых, так как их родоначальник был подданным римского императора. (Впоследствии род Римских-Корсаковых дал России многих замечательных людей. Это Александр Михайлович Римский-Корсаков — командир корпуса в Альпийском походе Суворова, три адмирала и выдающийся композитор Николай Андреевич Римский-Корсаков.)

Через день после победы в конкурсе фаворитов Иван Римский-Корсаков стал флигель-адъютантом, а затем прапорщиком кавалергардов, что соответствовало генерал-майору по армии. Еще некоторое время спустя он уже камергер и генерал-адъютант. Иван Николаевич имел прекрасный голос и великолепно играл на скрипке. Однако Екатерине очень хотелось обнаружить у нового фаворита признаки большого ума, а этого-то как раз у Римского-Корсакова не было. Как-то, разговаривая с одним из братьев Орловых, Екатерина сказала, что Иван Николаевич поет как соловей. На что последовал ответ:

— Это правда, но ведь соловьи поют только до Петрова дня…

Тонкое замечание Орлова оказалось пророческим — век фаворита оказался равен двум годам: он был отставлен в октябре 1779 года.

Что же касается ума и образованности Корсакова, то лучше всего об этом свидетельствует такой случай: когда Екатерина подарила ему особняк на Дворцовой набережной, купленный ею у Васильчикова, то новый хозяин решил завести у себя хорошую библиотеку, подражая просвещенным аристократам и императрице. Выбрав для библиотеки большой зал, Корсаков пригласил известного книготорговца и велел ему привезти книги.

— Извольте дать мне список тех книг, кои вы желаете, чтобы я привез вам, — сказал книготорговец. На что фаворит ответил:

— Об этом я не забочусь — это ваше дело. Скажу только, что внизу должны стоять большие книги, а чем выше, тем они должны быть меньше, точно так, как у государыни.

При таком уме Корсаков рискнул интриговать против Потемкина, но Циклоп буквально в одночасье прихлопнул его, убив к тому же сразу двух зайцев.

Давним врагом и соперником Г. А. Потемкина был фельдмаршал Румянцев, чья сестра графиня Брюс была самой доверенной конфиденткой Екатерины. Неосторожный и влюбчивый Римский-Корсаков начал волочиться за графиней, о чем тотчас же донесли Потемкину, а тот немедленно создал ситуацию, пагубную для обоих. Как только Екатерина узнала от Потемкина об этой связи, она тут же отправила неверную подругу в Москву, Корсаков же оставался в Петербурге, сославшись на мнимую болезнь.

Не прошло и месяца, как в Петербурге появились только что приехавшие из Парижа сорокашестилетний граф А. С. Строганов и его юная жена Екатерина Петровна, урожденная княжна Трубецкая. Корсаков тут же увлекся молодой и красивой женщиной и вскоре уехал из Петербурга в Москву, понимая, что терпение императрицы небеспредельно.

Следом за ним, к удивлению многих, уехала в Москву и графиня Строганова, где у обманутого ею мужа был роскошный дом, который великодушный супруг подарил ей. Кроме того, граф предоставил ей богатую подмосковную усадьбу Братцево (ныне расположена в черте Москвы) и пожизненное денежное содержание. Когда же — через двадцать лет после описываемых событий — император Павел I сослал Римского-Корсакова в Саратов, графиня Екатерина Петровна поехала за ним и туда.

По свидетельству князя И. М. Долгорукова, Екатерина Петровна была «женщина характера высокого и отменно любезная. Беседа ее имела что-то особо заманчивое, одарена прелестями природы, умна, мила, приятна. Любила театр, искусство, поэзию, художество… Была очень живого характера».

Так что двадцатипятилетнему Ивану Николаевичу было на что менять пятидесятилетнюю императрицу, да и у супругов Строгановых разница в возрасте была столь же значительной.

Надо полагать, что ни Римский-Корсаков, ни Строганова не сожалели о содеянном, тем более что Екатерина оставила бывшему фавориту дом на Дворцовой набережной и множество драгоценностей, оцениваемых в 400 000 рублей.

Гельбиг считал полученные Корсаковым суммы еще большими, простирая их размер до 720 000 рублей.

Завершая этот сюжет, добавим, что невенчанная его жена умерла около 1815 года, оставив ему сына и двух дочерей. Сам же Иван Николаевич скончался 16 февраля 1831 года в возрасте семидесяти семи лет.

Новелла 9

Александр Дмитриевич Ланской

Двукратную измену «царя Эпирского» Екатерина переживала намного легче, чем былые измены иных своих фаворитов. Не успел Римский-Корсаков уехать из Петербурга, как возле Екатерины уже появился новый претендент — двадцатидвухлетний конногвардеец Александр Дмитриевич Ланской, представленный обер-полицмейстером Петербурга графом Петром Ивановичем Толстым.

Ланской с первого взгляда понравился Екатерине, но она решила не спешить и на первый случай ограничиться лишь оказанием молодому офицеру очевидных знаков внимания и милости: Ланской стал флигель-адъютантом и получил на обзаведение 10 000 рублей.

Появление нового флигель-адъютанта, через некоторое время ставшего действительным камергером, конечно же не осталось незамеченным. Английский посланник лорд Мальмсбюри считал необходимым даже сообщить о нем своему правительству. «Ланской красив, молод и, кажется, уживчив», — писал дипломат.

Придворные доброхоты, почуяв восхождение нового светила, наперебой советовали Ланскому обратиться за поддержкой к Потемкину. Молодой флигель-адъютант послушался — и обрел в Потемкине заступника и друга. Потемкин сделал Александра Дмитриевича одним из своих адъютантов и около полугода руководил его придворным образованием, одновременно изучая будущего фаворита.

Он открыл в своем воспитаннике массу прекрасных качеств и весной следующего года с легким сердцем рекомендовал его императрице в качестве сердечного друга.

На Святой неделе 1780 года Ланской вновь предстал перед Екатериной, был обласкан ею, удостоен чина полковника и в тот же вечер поселен в пустующих апартаментах бывших фаворитов.

Интерес при дворе к новому постояльцу заветных комнат сразу обострился, и скоро все уже знали, что Александр Дмитриевич Ланской родился 8 марта 1758 года в не очень знатной и не богатой семье, имевшей поместья в Тульском уезде.

Стало известно, что отец фаворита — кирасирский поручик Дмитрий Артемьевич Ланской — смолоду отличался необузданным нравом и неукротимым характером. Эти качества привели к тому, что в 1748 году его разжаловали и исключили из армии за самоуправство по отношению к родственницам офицера и дворянина Степанова, с которым бравый кирасир судился и, не добившись решения суда в свою пользу, захватил нескольких близких тому женщин и стал истязать их у себя в имении. В годы Семилетней войны ему удалось возвратиться в строй, и те же качества — неукротимость, смелость и безоглядная удаль — способствовали его карьере. В 1772 году он стал комендантом Полоцка, получив чин бригадира. (По Табели о рангах чин бригадира относился к пятому классу и шел выше полковника, но ниже генерал-майора, считаясь все же рангом генеральским.)

Дмитрий Артемьевич имел шестерых детей — двух сыновей и четырех дочерей. Старшему сыну, Александру, и выпал жребий стать фаворитом Екатерины. Благодаря его «случаю» брат Яков и сестры Варвара, Анна, Елизавета И Евдокия породнились со знатнейшими фамилиями России. Однако сам Александр Дмитриевич почти ничего не делал для их преуспеяния — виной тому была императрица, полюбившая Ланского больше, чем кого-либо прежде, и проливавшая эту любовь на его родственников.

По отзывам современников, Ланской не вступал ни в какие интриги, старался никому не вредить и с самого начала отрешился от государственных дел, справедливо полагая, что политика заставит его наживать себе врагов.

Даже когда ему доводилось встречаться с коронованными особами, приезжавшими в Петербург, — австрийским кронпринцем Иосифом, прусским кронпринцем Фридрихом-Вильгельмом, шведским королем Густавом III — Ланской вел себя очень сдержанно, не позволяя никому из них надеяться на его содействие или помощь.

Единственной всепоглощающей страстью Ланского была Екатерина. Он хотел царствовать в ее сердце единолично и делал все, чтобы добиться этого. Он не просто хотел нравиться своей повелительнице, он стремился завоевать ее, чтобы она не могла даже помыслить о его замене кем-либо другим.

У Ланского сложились добрые отношения со всеми членами императорской фамилии. Он был хорош и с Павлом, и с Марией Федоровной, и с их детьми. По молодости он был даже участником игр и забав с Александром и Константином. Так, например, 1 июля 1783 года Екатерина писала Гримму: «У Александра удивительная сила и гибкость. Однажды генерал Ланской принес ему кольчугу, которую я едва могу поднять рукою; он схватил ее и принялся с нею бегать так скоро и свободно, что насилу можно было его поймать».

Так и представляется идиллическая семейная сцена — смеющаяся пятидесятичетырехлетняя бабушка, еще полная огня и сил, двадцатипятилетний красавец генерал и шустрые мальчишки.

Ланскому же читала Екатерина и свой замечательный труд — «Бабушкину азбуку» — оригинальный и талантливый учебник для внуков с картинками, сказками и нравоучениями. «У меня только две цели, — говорила об «Азбуке» Екатерина, — одна — раскрыть ум для внешних впечатлений, другая — возвысить душу, образуя сердце». Впоследствии эта «Азбука», несколько видоизмененная, стала первым учебником в первых классах различных учебных заведений России.

Чтобы еще более нравиться Екатерине, Ланской все четыре года своего фавора много читал, понимая, что будет интересен своей возлюбленной, если поднимется до ее интеллектуального уровня. И надо сказать, это ему удалось.

Однако в июне 1784 года Ланской серьезно и опасно заболел — говорили, что он подорвал свое здоровье, злоупотребляя возбуждающими снадобьями. Екатерина ни на час не покидала страдальца, почти перестала есть, оставила все дела и ухаживала за ним, как мать, смертельно боящаяся потерять единственного, бесконечно любимого сына. Потом она писала: «Злокачественная горячка в соединении с жабой свела его в могилу в пять суток».

Когда вечером 25 июня 1784 года Ланской умер, Екатерина совершенно потеряла самообладание, рыдала и причитала, как деревенская баба, и затем впала в прежестокую меланхолию. Она уединилась, никого не хотела видеть и даже отказалась от встреч с Александром и Константином. Единственным человеком, для кого она сделала исключение, была сестра Ланского Елизавета, очень похожая на брата. Екатерина заболела и сама, не могла и часа провести без рыданий.

После похорон, пребывая в неутешной печали, она 3 июля села к столу и закончила начатое еще месяц назад письмо к барону Фридриху Гримму. Она писала: «Когда я начинала это письмо, я была счастлива, и мне было весело, и дни мои проходили так быстро, что я не знала, куда они деваются. Теперь уже не то: я погружена в глубокую скорбь, моего счастья не стало. Я думала, что сама не переживу невознаградимой потери моего лучшего друга, постигшей меня неделю тому назад. Я надеялась, что он будет опорой моей старости: он усердно трудился над своим образованием, делал успехи, усвоил мои вкусы. Это был юноша, которого я воспитывала, признательный, с мягкой душой, честный, разделяющий мои огорчения, когда они случались, и радовавшийся моим радостям.

Словом, я имею несчастие писать вам, рыдая… Не знаю, что будет со мной; знаю только, что никогда в жизни я не была так несчастна, как с тех пор, как мой лучший и дорогой друг покинул меня…»

Напуганный болезнью Екатерины канцлер А. А. Безбородко вызвал в Петербург Федора Орлова и Потемкина. Они утешали императрицу как могли.

В письме Гримму от 9 сентября Екатерина сообщала: «Через неделю после того, как я написала мое июльское письмо, ко мне приехал граф Федор Орлов и князь Потемкин. До этой минуты я не могла выносить человеческого лица. Оба они взялись за дело умеючи. Они начали с того, что принялись выть заодно со мною; тогда я почувствовала, что мне с ними по себе, но до конца еще было слишком далеко…»

Только 5 сентября Екатерина приехала из Царского Села в Петербург, а еще через четыре дня впервые вышла к обедне. Правда, после посещения ее Орловым и Потемкиным она взяла себя в руки и распоряжалась делами должным образом и с полным пониманием. И все же первое появление на людях далось ей с большим трудом. Вернувшись с церковной службы в свои апартаменты, Екатерина почувствовала такой упадок сил, что оказалась близка к обмороку.

…Со смертью Ланского связана и еще одна мрачная история.

Умирая, Ланской попросил похоронить его в одном из романтических уголков Царскосельского парка, чтобы и после смерти быть поближе к Екатерине, любившей гулять в парке. Его просьба была исполнена, а могила обозначена мраморной урной.

И вдруг потрясенные служители обнаружили могилу разрытой, а рядом увидели изуродованное и оскверненное тело покойного. Негодяи оставили и позорные пасквили, оскорблявшие память Ланского.

После этого его похоронили в близлежащей церкви Святой Софии, а потом построили и специальную небольшую капеллу-мавзолей.

Екатерина до конца жизни благоволила к брату и сестрам покойного, распространяя милости и на других его родственников. Особенно любила она Елизавету Дмитриевну, более прочих похожую на своего покойного брата и наиболее любимую им. Ланской завещал Елизавете Дмитриевне, в замужестве Кушелевой, дом и прекрасную картинную галерею. Яков Дмитриевич не намного пережил брата и умер в чине полковника гвардии. Все сестры удачно вышли замуж, одна из них — Евдокия Дмитриевна — стала матерью светлейшего князя Александра Ивановича Чернышова, дипломата и военачальника, героя Отечественной войны 1812 года, военного министра Николая I.

Екатерина, не забыла и семерых двоюродных братьев Ланского. Из них оставили свой след в истории России двое: Василий Сергеевич, который был первым наместником Царства Польского, и Степан Сергеевич. Правда, последний вошел в историю благодаря своему сыну Сергею, который, будучи министром внутренних дел с 1855 по 1861 год, сделал многое для отмены в России крепостного права. 23 апреля 1861 года, через два месяца после опубликования манифеста об освобождении крестьян, Сергей Степанович Ланской — в молодости масон и член революционного «Союза Благоденствия» — был возведен императором Александром II в графское Российской империи достоинство.

«Случай» Ланского был одним из самых длительных в жизни Екатерины II, он продолжался более четырех лет.

Новелла 10

Александр Петрович Ермолов

Потрясенная до глубины души смертью Ланского, пораженная кощунственной историей, происшедшей с его прахом, Екатерина почти целый год пребывала в состоянии холодной апатии, отрешившись от радостей жизни, пребывая в несвойственной ей меланхолии и тоске. Но натура взяла свое, и благодаря стараниям друзей и подруг, а более всего незаменимого и неутомимого Потемкина Екатерине был представлен блестящий молодой офицер Александр Петрович Ермолов.

Не будем вместе с некоторыми другими путать нового фаворита со знаменитым Алексеем Петровичем Ермоловым — героем войны 1812 года.

У Александра Петровича и его знаменитого родственника Алексея Петровича был общий предок — Леонтий Петрович Ермолов, доводившийся фавориту дедом, а полководцу — прадедом. Этот общий предок на рубеже XVII и XVIII веков служил сначала стольником царицы Прасковьи Федоровны, а потом — в гвардии, выйдя в отставку капитаном. Он имел четырех сыновей, младший из которых — Петр Леонтьевич — стал отцом фаворита.

Как это бывало и прежде, Ермолов оказался не единственным претендентом на сердце императрицы. Прежде чем он попал в «случай», ему пришлось провести нелегкую борьбу с другими соперниками. Наиболее серьезным из них оказался князь Павел Михайлович Дашков, сын Екатерины Романовны Дашковой. Ему исполнилось тогда 22 года, он был хорош собой, получил прекрасное образование, окончив Эдинбургский университет в Шотландии со степенью магистра искусств.

Пока Дашков учился в Эдинбурге, ему шли чины по военной службе, и потому, возвратившись в Россию, он стал капитан-поручиком гвардии и в этом чине оказался адъютантом Потемкина. В 1783 году он стал полковником, через два года вернулся в свите Потемкина в Петербург и был представлен императрице на соискание чина флигель-адъютанта. Говорили, что молодой князь понравился Екатерине, но назначение Дашкова флигель-адъютантом не состоялось из-за его скандальной скоропалительной женитьбы на купеческой дочке девице Алферьевой, которую княгиня Дашкова не желала видеть до конца своих дней. Тогда-то и взошла звезда его соперника, тоже адъютанта Потемкина, Александра Петровича Ермолова.

Потемкин специально устроил праздник, чтобы познакомить Ермолова с императрицей. Праздник удался на славу — Ермолов стал флигель-адъютантом императрицы и вскоре переехал в давно уже пустующие покои фаворитов.

Он оставил по себе хорошую память: помогал всем, кому мог, если был убежден, что перед ним — достойный человек. Императрица полагалась на его рекомендации, ибо Ермолов был умен, умел правильно оценивать людей и никогда не ходатайствовал за недостойных. Кроме того, он был необычайно правдив и искренен, что и погубило его.

Причиной тому был следующий эпизод.

После покорения Крыма хан Сабин-Гирей должен был получать от Потемкина крупные суммы, оговоренные государственным договором, но Светлейший задерживал эти выплаты и несколько лет ничего не платил хану. Тогда Гирей обратился за помощью к Ермолову, тот обо всем рассказал Екатерине, а императрица вскоре же высказала свое неудовольствие Потемкину. Светлейшему не составило труда вычислить виновника, и он поставил вопрос ребром: «Или я, или он». Екатерина, поколебавшись, склонилась, как и прежде, на сторону Потемкина и в июне 1786 года попросила передать Ермолову, что она разрешает ему уехать на три года за границу.

Александр Петрович с рекомендательными письмами А. А. Безбородко уехал в Германию и Италию. Везде он вел себя необычайно скромно, чем удивлял российских резидентов. Столь же скромно вел он себя и возвратившись в Россию. Ермолов переехал из Петербурга в Москву, где его ожидал теплый и радушный прием, ибо у бывшего фаворита в Москве не оказалось врагов или завистников.

За время фавора, продолжавшегося год и четыре месяца, Ермолов получил два поместья, стоившие 400 000 рублей, а также 450 000 наличными в виде единовременных выплат, пенсии и жалованья. Позднее Ермолов уехал в Австрию, где купил богатое и прибыльное поместье Фросдорф неподалеку от столицы империи и превратил его в одну из самых привлекательных загородных усадеб. (О богатстве и роскоши Фросдорфа свидетельствует хотя бы тот факт, что его следующим владельцем стал граф Генрих-Карл Шамбор, сын герцога Беррийского — последний принц из дома Бурбонов. Десятилетним мальчиком в 1830 году он был даже провозглашен королем Франции Генрихом V, но реализовать это право не смог из-за политических обстоятельств.)

Возвратившись ненадолго из-за границы, Александр Петрович женился на княжне Елизавете Михайловне Голицыной и стал впоследствии отцом троих сыновей — Петра, Михаила и Федора, ничем не отличившихся. Да и сам он не желал привлекать к себе ничьего внимания, так как решил навсегда оставить Россию и поселиться в Фросдорфе.

Там он и умер в 1836 году восьмидесяти двух лет от роду.

Новелла 11

Александр Матвеевич Дмитриев-Мамонов

Преемником Ермолова стал двадцативосьмилетний капитан гвардии Александр Матвеевич Дмитриев-Мамонов — дальний родственник Потемкина и его адъютант. Допустив промах с Ермоловым, Потемкин долго присматривался к Мамонову, прежде чем рекомендовать его флигель-адъютантом к Екатерине. В августе 1786 года Мамонов был представлен Екатерине и вскоре назначен флигель-адъютантом. Современники отмечали, что он был единственным из фаворитов, которого нельзя назвать красавцем. Он отличался высоким ростом и физической силой, имел скуластое лицо, чуть раскосые глаза, светившиеся умом и лукавством. Он был хорошо образован, и беседы с ним доставляли императрице немалое удовольствие. Через месяц он стал уже прапорщиком кавалергардов и генерал-майором по армии.

Первые почести не вскружили голову новому фавориту — он проявлял сдержанность, такт и завоевал репутацию умного и осторожного человека. Дмитриев-Мамонов хорошо говорил на немецком и английском языках, а французский знал в совершенстве. Кроме того, он проявил себя и как недурной стихотворец и драматург, что особенно импонировало Екатерине. Благодаря всем этим качествам, а также и тому, что Мамонов непрестанно учился, много читал и пытался серьезно вникать в государственные дела — особенно в дела внешнеполитические — он стал советчиком императрицы. Когда в начале 1787 года Екатерина собралась в путешествие на юг — в Крым и Новороссию, — Мамонов в течение всего этого вояжа ни на минуту не оставлял ее.

Подготовка к путешествию в Новороссию и Крым началась за два года до того, как Екатерина отправилась в путь.

Уже в октябре 1784 года Потемкин приказал собирать лошадей на станциях, строить путевые дворцы, готовить квартиры для свиты в разных городах. Десятки тысяч людей ремонтировали дороги, строили гавани и причалы, обустраивали Кременчуг, Екатеринослав, Херсон, Николаев и другие недавно заложенные города. На Днепре строилась флотилия речных судов, на которых императрица должна была плыть к Черному морю. Спешные строительные работы велись в Севастополе.

Еще в 1782 году Екатерина писала Потемкину, что нужно воспользоваться первым удобным случаем для захвата Ахтиарской гавани, названной потом русскими Севастопольской бухтой.

В 1784 году созданный здесь военно-морской порт был назван Севастополем, что в переводе с греческого означало «Величественный город» или «Город славы».

В губерниях, расположенных ближе к столицам, тоже велись приготовления к встрече Екатерины.

Путешествие началось по санному пути и было прервано на три месяца в Киеве в ожидании, когда на Днепре сойдет лед и можно будет продолжать путь на галерах. Путешествие проходило в непринужденной атмосфере, казалось, что Екатерина и множество придворных отправились для развлечений, легкомысленных светских бесед, забав и веселья. Участники словно соревновались в знании истории, географии, земледелия, статистики, изящной словесности и философии. На стоянках писали шарады и буриме, вечерами устраивали любительские спектакли, именуемые тогда живыми картинами.

Особенно преуспевали в этих затеях французский посланник в Петербурге, поэт и историк, граф Луи-Филипп Сегюр и австрийский посланник граф Людовик Кобенцель. Вкупе с Екатериной и хорошо образованным Дмитриевым-Мамоновым они составляли ядро того утонченного и высокоинтеллектуального общества, которое медленно, с многодневными остановками, продвигалось на юго-запад.

И все же невозможно было отрешиться от большой политики, и волей-неволей и Екатерина, и Мамонов, и другие ее ближайшие сподвижники должны были обсуждать Восточный вопрос, политику Пруссии, плачевное, взрывоопасное положение Франции, стоявшей на пороге революции. Причем Мамонов очень часто оказывался на высоте положения и с каждым днем завоевывал все больший авторитет у императрицы и иностранных вояжеров, прочивших фавориту блестящую дипломатическую карьеру.

Переезжая из одной губернии в другую, встречаемые толпами восторженных россиян, триумфальными арками, фейерверками, иллюминациями, артиллерийскими салютами, звоном колоколов, пышными процессиями духовенства, экзотически разнаряженными в национальные одежды депутациями коренных и малых народов, императрица и ее спутники приходили в восторг от увиденного и услышанного, утверждались в свершении благодатных перемен за четверть века царствования Екатерины II.

Отпраздновав день рождения Екатерины, путешественники на флотилий из восьмидесяти судов поплыли вниз по Днепру. Вот как об этом писал Сегюр: «Впереди шли семь нарядных галер огромной величины… Комнаты, устроенные на палубах, блистали золотом и шелками. Каждый из нас имел комнату и еще нарядный, роскошный кабинет с покойными диванами, с чудесною кроватью под штофною занавесью и с письменным стоком красного дерева. На каждой из галер была своя музыка. Множество лодок и шлюпок носились впереди и вокруг этой эскадры, которая, казалось, создана была волшебством.

Мы подвигались медленно, часто останавливались и, пользуясь остановками, садились на легкие суда и катались вдоль берега вокруг зеленеющих островков, где собравшееся население кликами приветствовало императрицу. По берегам появлялись толпы любопытных, которые беспрестанно менялись и стекались со всех сторон, чтобы видеть торжественный поезд и поднести в дар императрице произведения различных местностей. Порою на береговых равнинах маневрировали легкие отряды казаков. Города, деревни, усадьбы, а иногда простые хижины были так изукрашены цветами, расписаны декорациями и триумфальными воротами, что вид их обманывал взор и они представлялись какими-то дивными городами, волшебно созданными замками, великолепными садами. Снег стаял, земля покрылась яркой зеленью, луга запестрели цветами, солнечные лучи оживляли и украшали все предметы. Гармонические звуки музыки с наших галер, праздничные наряды побережных зрителей разнообразили эту роскошную и живую картину. Когда мы подъезжали к большим городам, то перед нами на определенных местах выравнивались строем превосходные полки, блиставшие красивым оружием и богатым нарядом. Противоположность их щегольского вида с наружностью румянцевских солдат доказывала нам, что мы оставляем области этого знаменитого мужа и вступаем в места, которые судьба подчинила власти Потемкина.

Стихии, весна, природа и искусство, казалось, соединились для торжества этого могучего любимца».

Через Канев, где состоялась встреча Екатерины II с польским королем Станиславом-Августом Понятовским, с которым она не виделась уже тридцать лет, императрица проследовала в село Кайдаки, в коем ожидал ее австрийский император Иосиф II, скрывавшийся под именем графа Фалькенштейна. Он сначала приехал в Херсон, осмотрел там арсенал, казармы, верфи и склады и затем выехал навстречу Екатерине. После дружеской встречи в Кайдаках Иосиф II вместе со всеми доплыл до Херсона, где состоялось нечто вроде конгресса, в котором приняли участие австрийский император, русская императрица, а также посланники Франции и Англии.

Затем через Перекоп и степной Крым путешественники проследовали в столицу Гиреев — Бахчисарай, а оттуда — в Севастополь. Здесь путников поразили многочисленные линейные корабли и фрегаты, стоявшие в бухте и готовые за двое суток дойти до Константинополя.

Проехав по другим городам Крыма, Екатерина возвратилась в Петербург, где на Мамонова, словно из рога изобилия, посыпались монаршие милости: он стал шефом Санкт-Петербургского полка, был пожалован в генерал-адъютанты.

Двадцать пятого мая 1788 года Иосиф II возвел фаворита в графское достоинство Римской империи. Затем Екатерина наградила его орденом Александра Невского, усыпанным бриллиантами, стоимостью в 30 000 рублей. Доходы Мамонова с поместий, жалованье и содержание составляли не менее 300 000 рублей в год. Одни только бриллиантовые аксельбанты генерал-адъютанта Мамонова стоили не менее 50 000 рублей.

Казалось, в жизни Екатерины II наступил новый период любви и благоденствия. Но государственные заботы и хлопоты вновь потребовали ее энергии и внимания. Турецкий султан домогался возвращения Крыма и признания недействительным присоединения владений Ираклия II к России.

Тринадцатого августа 1787 года Турция объявила войну, а 12 сентября манифест о войне с Турцией подписала Екатерина II.

Потемкин находился на юге, при армии, и Мамонов как мог поддерживал императрицу.

А тут к делам и заботам государственным добавились любовные треволнения. Оценив по достоинству ум и способности своего избранника, Екатерина готовила Мамонова к должности вице-канцлера. Но тридцатилетний галант вдруг перестал пылать чувствами к шестидесятилетней императрице, променяв ее на юную прелестницу, фрейлину княжну Дарью Федоровну Щербатову.

Екатерина не сразу узнала о случившемся, хотя ей показались подозрительными частые недомогания ее любимца, когда он неделями не показывался в алькове императрицы.

Наконец весьма осторожно, но совершенно однозначно обманутой самодержице сообщили о коварном изменнике, поправшем и любовь ее, и служебный долг, ибо пост фаворита уже давно почитался государственной должностью.

Мамонов почувствовал, что Екатерина все знает, и, предвосхищая вызов для объяснения, однажды утром, нарядившись в красный бархатный кафтан, который особенно был ему к лицу, надев все ордена и бриллианты, явился к Екатерине. По его виду она поняла, что предстоит объяснение, и сама завела разговор о неожиданном для нее охлаждении. Мамонов сначала, как делал это и раньше, сослался на болезнь, а потом заявил, что он недостоин ее, но о своей любви к фрейлине ничего не сказал.

После этого рандеву уязвленная Екатерина села к столу и написала Мамонову: «Пусть совершается воля судьбы. Я могу предложить вам блестящий исход, золотой мостик для почетного отступления. Что вы скажете о женитьбе на дочери графа Брюса? Ей, правда, только 14-й год, но она совсем сформирована, я это знаю. Первейшая партия в империи: богата, родовита, хороша собой. Решайте немедленно. Жду ответа».

Через полчаса она получила ответ Мамонова, написанный им из соседней комнаты: «Дальше таиться нельзя. Должен признаться во всем. Судите и милуйте. На графине Брюсовой жениться не могу. Простите. Более года люблю без памяти княжну Щербатову. Вот будет полгода, как дал слово жениться. Надеюсь, поймете и выкажете милосердие и сострадание.

Несчастный, но вам преданный до смерти А.».

Любовь к Щербатовой стоила Александру Матвеевичу утраты его положения фаворита, но не более того, ибо после состоявшегося объяснения Екатерина купила молодым несколько деревень более чем с 2000 крестьян, подарила невесте драгоценности и сама обручила их.

Во время обручения Дарья Федоровна и Александр Матвеевич, держась за руки, встали на колени перед своей благодетельницей и искренне заплакали. Поднимая их с колен и обнимая обоих, плакала и Екатерина.

Потом императрица разрешила им обвенчаться в дворцовой церкви и сама присутствовала при венчании.

Когда Екатерина отставила Дмитриева-Мамонова, покинула двор императрицы и фрейлина Мария Васильевна Шкурина за то, что содействовала роману Мамонова со Щербатовой. Шкурину исключили из списка фрейлин, выдали ей на приданое 12 000 рублей, и она вместе с Мамоновыми уехала в Москву. Но приданое Шкуриной не пригодилось — она так и не вышла замуж, а постриглась под именем Павлии и жила по разным московским монастырям, пока не умерла в 1824 году инокиней Алексеевской женской обители. Погребли же ее в Новодевичьем монастыре.

Семейная жизнь Мамоновых не заладилась. Объяснялось это вздорным характером Александра Матвеевича, его несдержанностью и вспыльчивостью. Екатерина однажды сказала о нем: «Он не может быть счастлив: разница — ходить с ним в саду и видеться на четверть часа или жить вместе». И Екатерина оказалась права. Супруги не были счастливы. Дарья Федоровна умерла в 1801 году. Мамонов пережил ее всего на два года, скончавшись тоже весьма рано — сорока пяти лет — и оставив пятнадцатилетнего сына и тринадцатилетнюю дочь.

Новелла 12

Последний фаворит

Когда место фаворита освободилось, сторонники и враги Потемкина тут же стали подыскивать матушке-государыне нового кандидата. Среди них были отставной секунд-майор Преображенского полка Казаринов, барон Менгден, будущий известный военачальник и выдающийся храбрец Михаил Андреевич Милорадович — все молодые красавцы, за каждым из которых стояли влиятельные придворные — Потемкин, Безбородко, Нарышкины, Воронцовы, Завадовский и другие.

Но судьба улыбнулась двадцатидвухлетнему секунд-ротмистру конной гвардии Платону Александровичу Зубову — ставленнику фельдмаршала князя Н. И. Салтыкова, главного воспитателя внуков Екатерины. Зубов был отменно красив и молод (на тринадцать лет младше сына Екатерины — Павла).

Все последние фавориты Екатерины оказывались возле нее с благословения и согласия Потемкина, а вот Зубов был введен в будуар государыни недоброжелателями Светлейшего, воспользовавшимися тем, что он находился на Дунае.

Хорошо осведомленный в придворных делах М. И. Гарновский писал: «Николай Иванович Салтыков был и есть Зубовым протектор, следовательно, и полковнику Зубову наставник, Зубов-отец — друг князя Александра Алексеевича Вяземского, а Анна Никитична Нарышкина предводительствует теперь Зубовым и посему играет тут первую и знатную роль. Вот новая перемена со своею лигою, которые, однако же, все до сих пор при воспоминании имени его светлости неведомо чего трусят и беспрестанно внушают Зубову иметь к его светлости достодолжное почтение, что и господину Зубову (отцу) твердили».

В тот вечер, когда Дмитриев-Мамонов получил отставку, к Анне Никитичне Нарышкиной явился Зубов и там встретился, конечно же не случайно, с заехавшей к ней, как будто ненароком, Екатериной. Здесь-то она и сделала окончательный выбор, отправив затем нового фаворита сначала к Роджерсону, а затем к пробир-фрейлине Протасовой. Вечером 20 июня 1789 года, после того как Екатерина получила заверения Роджерсона и Протасовой в отменном здоровье и мужской силе претендента, она, будто бы случайно, встретилась с Зубовым в Царскосельском парке и отвела его в мавританскую баню, представлявшую собой точную копию бани турецкого султана, где окончательно убедилась в справедливости данного ей заключения.

Придворные из партии Потемкина удивились появлению Зубова в роли фаворита, называя его мотыльком-поденкой и эфемеридой, но вскоре поняли, что ошиблись. В тот момент, когда Мамонов, нанеся прощальный визит Екатерине, спускался вниз по парадной лестнице Зимнего дворца, навстречу ему шел Зубов.

— Что нового? — спросил Зубов, поклонившись.

— Да ничего, кроме того, что вы поднимаетесь, а я опускаюсь, — ответил бывший фаворит.

Первого июля Мамонов оставил апартаменты Зимнего дворца и уехал в Москву.

На следующий день Зубов стал полковником гвардии и флигель-адъютантом, а еще через сутки обнаружил в ящике своего письменного стола 100 000 рублей золотом и 25 000 — ассигнациями.

Вечером он был приглашен Екатериной играть с нею в карты и, таким образом, представлен ею узкому кругу близких друзей. Когда игра закончилась, Екатерина, взяв под руку нового флигель-адъютанта, направилась к дверям своей спальни.

Утром почти все первые лица империи собрались в приемной Зубова. Здесь были Салтыков и Морков, Нарышкин и Вяземский, старик Мелиссино и Архаров, Самойлов и Безбородко — князья, графы, генералы. Зубов заставил их ждать более часа и наконец появился с надменной, но ласковой улыбкой.

Знающие люди — а в приемной в таковых недостатка не было — утверждали, что дворяне Зубовы делились на две ветви. Одна из них происходила от татарского баскака Амрагата, принявшего христианство в XIV веке, вторая — от одного из бояр Ивана III. В семье фаворита считали, что их предком является боярин и что отец Платона Зубова — десятое колено именно этой ветви. Его отец в 1762 году женился на Елизавете Алексеевне Вороновой, которая была моложе его на пятнадцать лет. В браке родилось четыре сына — Николай, Дмитрий, Платон и Валериан и три дочери — Ольга, Екатерина и Анна.

До 1789 года, когда произошел «случай», Зубов-отец был управляющим одного из имений Н. И. Салтыкова, занимая к тому же пост вице-губернатора в одной из провинций. Как только Платон Зубов оказался в фаворе, отца тут же перевели в Петербург обер-прокурором Первого департамента Сената, ведавшего важнейшими вопросами государственного управления. Здесь новый обер-прокурор проявил себя человеком умным, но злым, недобросовестным и охотником до взяток. Благодаря сыну ему сходили с рук все его злоупотребления.

Когда Зубов-отец появился в Петербурге, здесь в Конной гвардии уже служили и все его сыновья, которым покровительствовал фельдмаршал Н. И. Салтыков.

Почти одновременно с Зубовым-отцом в Петербурге появились его жена и дочери. Все Зубовы были представлены императрице. Особое расположение и сердечность она оказала самому младшему из братьев — семнадцатилетнему Валериану, юноше не только красивому, но и обладающему многими иными достоинствами: смелостью, открытостью, веселостью, в котором детская непосредственность соседствовала с живым умом и настойчивым стремлением быть во всем первым и непременно добиваться успеха.

Платону Зубову не понравилось внимание императрицы к младшему брату, и, опасаясь успеха Валериана, он добился отправки его в действующую армию к Потемкину.

Когда юный подполковник появился в Яссах, в ставке Светлейшего, тот уже доподлинно знал обо всем, случившемся в Петербурге. Ситуация не волновала Потемкина, ибо он был уверен, что зажегшаяся звездочка нового любимца императрицы не сможет соперничать по своему свету и блеску с его немеркнущей звездой. Он уже привык к тому, что не является единственным фаворитом императрицы, но был уверен, что никто не сравнится с ним ни по силе влияния на Екатерину, ни по реальным плодам деятельности на благо России.

Где были ныне Завадский, Зорич, Корсаков, Ермолов, Мамонов, пытавшиеся соперничать с Великим Циклопом?

Потому и не ждал никто, как и сам Потемкин, что юный флигель-адъютант, проведший всего несколько ночей с престарелой императрицей, сможет вытеснить из ее сердца венчанного мужа и соправителя.

Приезд Валериана Зубова не заставил Потемкина изменить свое отношение к происшедшему, и он ничуть не опасался, что брат фаворита, находясь рядом, в его ставке, сможет повредить ему во мнении императрицы, оказываясь вольным или невольным свидетелем отнюдь не безобидных утех в покоях ясского дворца.

И хотя из Петербурга приходили все новые доказательства чрезмерного влияния Зубова на императрицу, Потемкин не торопился в столицу.

Новелла 13

Тысяча и одна ночь князя Тавриды

Во многом виной опалы Потемкина был новый его роман с женой двоюродного брата, двадцатишестилетней красавицей Прасковьей Андреевной Потемкиной, урожденной Закревской.

Сохранились письма Потемкина Прасковье Андреевне, написанные на цветных листах почтовой бумаги с золотым обрезом. Вот два из них:

«Жизнь моя, душа общая со мною! Как мне изъяснить словами мою к тебе любовь, когда меня влечет непонятная к тебе сила… Нет минуты, чтобы ты, моя небесная красота, выходила у меня из мысли; сердце мое чувствует, как ты в нем присутствуешь. Приезжай же, сударушка, поранее, о, мой друг, утеха моя и сокровище бесценное ты; ты — дар Божий для меня. Целую от души ручки и ножки твои прекрасные, моя радость! Моя любовь не безумною пылкостью означается, как бы буйное пьянство, но исполнена непрерывным нежнейшим чувствованием. Из твоих прелестей неописанных состоит мой экстазис, в котором я вижу тебя живо перед собой».

Прасковья Андреевна конечно же поверила князю. И как было не поверить, получая такие письма и иные подтверждения любви, но тут же была обманута.

Весь 1789 год был переполнен амурными утехами и беспрерывными победами князя Таврического над прелестнейшими дамами России, Польши, Молдавии, актрисами из разных европейских стран, приезжавшими в ставку Светлейшего в Яссы часто не без определенного умысла.

Потемкин занимал в Яссах самый большой и роскошный дворец князей Кантакузинов — знатнейшего рода в Молдавии и Валахии. Здесь трижды в неделю происходили роскошнейшие балы и празднества.

Весной 1789 года армия Румянцева была передана князю Н. В. Репнину, а затем слита с армией Потемкина. Разумеется, главнокомандующим был назначен Потемкин. Он поставил своей целью овладеть Бендерами и почти все войска, не торопясь, двинул к стенам этой крепости.

Крепость сдалась, как только русские войска окружили ее. В Петербург Потемкиным был послан брат фаворита Валериан Зубов с радостным извещением о победе.

Четырнадцатого ноября 1789 года он примчался в столицу, и Екатерина пожаловала гонца чином полковника и званием флигель-адъютанта. Сверх того было подарено ему 10 000 рублей, золотая табакерка с вензелем и перстень с алмазом. 29 марта 1790 года Валериан с рекомендательным письмом императрицы к главнокомандующему уехал из Петербурга и в середине апреля попал в привычную обстановку.

И дворец был тот же, и люди те же, только «предмет» страсти Григория Александровича в очередной раз переменился. Теперь это была двадцатитрехлетняя гречанка совершенно сказочной красоты, смотреть на которую собирались толпы народа и в Варшаве, и в Париже. Это была знаменитая София Витт, жена польского генерала Иосифа Витта, впоследствии графиня Потоцкая-Щенсны.

София, в девичестве Клявона, родилась в Константинополе, где была не то прачкой, не то невольницей. Ее купил польский посол в Турции Боскап Ляскоронский и перепродал Витту, бывшему тогда майором. А. М. Тургенев писал о мадам Витт, что Потемкин «куртизанил с племянницами своими и урожденною гречанкою, бывшею прачкою в Константинополе, потом польской службы генерала Витта женою, потом купленною у Витта в жены себе графом Потоцким и, наконец, видевшею у ног своих обожателями своими: императора Иосифа, короля прусского, наследника Фредерика II, Вержена — первого министра во Франции в царствование короля-кузнеца Людовика XVI, шведского короля Густава; будучи в преклонных летах, графиня София Потоцкая была предметом даже Александра Павловича».

Историк-профессор А. Г. Брикнер утверждал, что в начале 90-х годов у нее от Потемкина родилась дочь.

После мадам Витт настала очередь не менее очаровательной, но еще более молодой княжны Долгоруковой.

В день ее именин Потемкин, устроив праздник, посадил княжну рядом с собой и велел подать к десерту хрустальные чаши, наполненные бриллиантами. Из этих чаш каждая дама могла зачерпнуть для себя ложку бриллиантов. Когда именинница удивилась такой роскоши, Потемкин ответил ей: «Ведь я праздную ваши именины, чему же вы удивляетесь?»

Когда оказалось, что у княжны нет подходящих бальных туфелек, которые она обычно выписывала из Парижа, Потемкин послал нарочного во Францию, и тот, загоняя лошадей, скакал дни и ночи и все-таки доставил башмачки в срок. (Дело было в том, что туфельки княжны уже вышли из моды, а ей нужны были моднейшие.)

В те вечера, когда балов у Потемкина не было, в интимных покоях Светлейшего появлялись все новые соискательницы его ласк и бриллиантов.

Пресытившись любовью, пирами, лестью и легкими победами, он сделался раздражительным сверх всякой меры, пребывал в беспрерывной меланхолии и ни в чем не находил покоя, пока наконец не уехал в Петербург.

Он приехал в столицу 28 февраля 1791 года.

В Петербурге Потемкин был встречен с прежними почестями и поселился в Зимнем дворце. Екатерина II подарила ему фельдмаршальский мундир, украшенный алмазами и драгоценными камнями стоимостью в 200 000 рублей и Таврический дворец, уже однажды принадлежавший ему, но проданный им в казну.

Мешая хандру и меланхолию с деятельным участием в отделке дворца Потемкин задумал учинить праздник, который затмил бы все его собственные прежние пиры.

Десятки художников и декораторов работали в залах, готовя нечто дотоле не виданное. Множество молодых кавалеров и дам являлись во дворец на репетиции задуманных князем живых картин. На площади перед дворцом построили качели и карусели, рядами расположили лавки, забитые разными вещами — платками и шалями, юбками и кофтами, ботинками и сапогами, штанами и рубахами, шляпами и шапками. Их должны были безвозмездно раздавать простолюдинам. Здесь же соорудили столы с напитками и яствами для бесплатного угощения.

Девятого мая 1791 года 3000 приглашенных господ и дам явились в Таврический дворец, одетые в маскарадные костюмы. Сам Светлейший блистал в алом кафтане и епанче из черных кружев. Его шляпу украшало так много бриллиантов, что он, не вынеся их тяжести, отдал ее одному из адъютантов, и тот носил шляпу за Потемкиным весь праздник. На хорах большой залы разместилось 300 певцов и музыкантов.

Зал освещался 60-ю огромными люстрами и 5000 разноцветных лампад в виде лилий, роз, тюльпанов, гирляндами оплетавших колонны зала.

Стены покоев были обиты драгоценными тканями и обоями, всюду стояли мраморные статуи и вазы.

Особенной пышностью отличались комнаты, предназначенные для карточной игры Екатерины II и великой княгини Марии Федоровны. Их стены были обиты гобеленами, а на мраморных столах перед зеркалами рядами стояли диковинные вещи из золота, серебра и драгоценных камней.

Из большого зала гости могли пройти и в зимний сад, площадь которого была в шесть раз больше императорского. Посетителей встречали цветущие и благоухающие померанцевые деревья, обвитые розами и жасмином, редчайшие экзотические кустарники, море ярчайших цветов и нежнейшая зелень лужаек, на которых стояли сверкающие стеклянные шары-аквариумы с плавающими внутри разноцветными рыбками. Меж мраморных статуй, беседок и фонтанов в центре сада размещался храм Екатерины, на жертвеннике которого перед ее статуей были выбиты слова: «Матери Отечества и моей благодетельнице».

Невидимые глазу курильницы с благовониями испускали непередаваемые ароматы, перемешивающиеся с запахами цветов, а в ветвях деревьев неумолчно пели десятки соловьев, канареек, дроздов и прочих певчих птиц.

Таврический сад под открытым небом представлял собою как бы продолжение зимнего сада — он был изукрашен столь же искусно, на прудах стояли лодки и гондолы, а из множества беседок, построенных на насыпных холмах, открывались изумительной красоты виды дворца и парка.

Екатерина приехала в семь часов вечера со всей императорской фамилией. Как только она появилась, ее провели в большой зал, где начался балет, в котором участвовали двадцать четыре пары юных аристократов и аристократок самой очаровательной наружности. В их числе были Александр, Константин, принц Вюртембергский и их жены. Потом был спектакль, поставленный в боковой зале и умышленно продолжавшийся очень долго, чтобы сам праздник начался в сумерках и поразил гостей световыми эффектами и иллюминацией.

Только во дворце одновременно зажглось 140 000 лампад и 20 000 свечей, а в саду вспыхнуло множество разноцветных гирлянд, фонариков и огней.

Когда во дворце начался бал, в парк были впущены все желающие. Простой люд веселился по соседству с господами и стал участником праздника.

Описывать застолье не будем, по роскоши оно не уступало всему остальному. Во всяком случае, достоверно известно, что устройство праздника обошлось Светлейшему в полмиллиона рублей.

Когда Екатерина, вопреки обычаю пробывшая на празднике до утра, первой из всех оставляла дворец, Потемкин упал перед нею на колени и заплакал.

Потом говорили, что Потемкин плакал оттого, что чувствовал приближение смерти.

После грандиозного праздника в Таврическом дворце Потемкин пробыл в Петербурге еще два с лишним месяца.

Двадцать третьего июля 1791 года он отужинал в компании Платона Зубова и других гостей, которых новый фаворит позвал на проводы Светлейшего. Ужин проходил в Царском Селе. Среди гостей был и банкир Екатерины барон Сутерланд, с которым мы еще встретимся.

Двадцать четвертого июля, в шестом часу утра, простившись с Екатериной, Потемкин уехал из Царского Села в Галац, где оставленный им командующим армией князь Н. В. Репнин 31 июля подписал предварительные условия мира с Турцией. Репнин намеренно не стал ждать Потемкина, чтобы оставить для потомков под протоколом не его, а свое имя.

Потемкин узнал об этом в дороге и расстроился пуще прежнего. 1 августа он прибыл к армии, а через три дня произошло событие, еще более омрачившее его. Не успел Потемкин приехать в Галац, как скончался родной брат великой княгини Марии Федоровны герцог Карл Вюртембергский — один из любимых его генералов.

При отпевании покойного в церкви Потемкин стоял возле гроба до конца. По обыкновению все расступились перед ним, когда он первым вышел из церкви. Потемкин был столь сильно удручен и задумчив, что, сойдя с паперти, вместо кареты подошел к погребальному катафалку. Он тут же в страхе отступил, но твердо уверовал, что это не простая случайность, а предзнаменование.

В тот же вечер он почувствовал озноб и жар, слег в постель, но докторов к себе не допускал, пока не стало совсем худо. Только тогда он приказал везти себя в Яссы, где находились лучшие врачи его армии.

Там болезнь ненамного отпустила его, потом снова усилилась. 27 сентября, за трое суток до дня своего рождения, Потемкин причастился, ожидая скорую смерть, но судьбе было угодно ниспослать больному еще несколько мучительных дней, в которые он категорически отказывался от каких-либо лекарств и только подолгу молился.

Тридцатого сентября ему исполнилось 52 года, а еще через пять дней велел он везти себя в Николаев, взяв с собой любимую племянницу графиню Браницкую. В дороге ему стало совсем плохо. В ночь на 6 октября 1791 года больного вынесли из кареты, постелили в степи возле дороги ковер и положили на него Потемкина с иконой Богородицы в руках.

Он умер тихо, и, когда конвойный казак положил на глаза покойному медные пятаки, никто из сопровождавших Потемкина не поверил, что он мертв.

Браницкая, закричав, бросилась ему на грудь и старалась дыханием согреть его похолодевшие губы…

Всеведущий А. М. Тургенев потом писал: «Банкир Зюдерланд (Сутерланд), обедавший с князем Потемкиным в день отъезда, умер в Петербурге в тот же день, тот же час, чувствуя такую же тоску, как князь Потемкин чувствовал, умирая среди степи, ехавши из Ясс в Николаев… как все утверждают, ему был дан Зубовым медленно умерщвляющий яд».

Врачи, произведя вскрытие, обнаружили необычайно сильное разлитие желчи, которая обволокла многие органы, успев в некоторых местах даже затвердеть. Все это приписали они тому, что князь отказался от лечения, не принимал лекарств и делал все, чтобы погубить себя: ел во время болезни жирную пищу, обливался холодной водой и вместо того, чтобы спокойно лежать в постели, переезжал из одного места в другое по тряским дорогам, при жаре и сквозняках.

Забальзамировав Потемкина, его похоронили 23 ноября 1791 года в Херсоне в подпольном склепе церкви Святой Екатерины, не предавая земле, а оставив гроб на пьедестале.

Так он и стоял под богато украшенной драгоценными камнями иконой Спасителя, которой Екатерина II благословила его в 1774 году на Новороссийское генерал-губернаторство. Правда, через два года племянник покойного, граф А. Н. Самойлов, ссылаясь на права наследника, отобрал икону, а после смерти Екатерины II по приказу Павла I гроб погребли в земле в том же склепе, где он и стоял, а вход в склеп замуровали…

Новелла 14

Женитьба Александра Павловича

Когда Александру пошел пятнадцатый год, Екатерина решила, что пора подумать о его женитьбе. Поисками невесты занялся посланник при германских дворах граф Николай Петрович Румянцев, сын фельдмаршала П. А. Румянцева-Задунайского, будущий министр иностранных дел, основатель известного московского музея и библиотеки, носившей его имя.

Екатерина обратила внимание Румянцева на внучек маркграфа Баденского Карла-Фридриха — четырех дочерей наследного баденского принца Карла-Людвига и его высоконравственной и добродетельной супруги Амалии. Их дочери славились хорошим воспитанием, добрым нравом, красотой и здоровьем.

Румянцеву следовало особенно внимательно присмотреться к двум старшим принцессам — одиннадцатилетней Луизе-Августе и девятилетней Фридерике-Доротее. В случае, если, по мнению Румянцева, девочки окажутся достойными Российского императорского дома, следовало, собрав все необходимые сведения, добиться согласия родителей на поездку сестер в Петербург.

Румянцев сразу же очаровался старшей — Луизой-Августой. Сопровождавший его в поездке в Карлсруэ граф Евграф Комаровский писал о ней так: «Я ничего не видывал прелестнее и воздушнее ее талии, ловкости и приятности в обращении».

Юному Александру после того, как сестры 31 октября 1792 года прибыли в Петербург, оставалось лишь остановить выбор на одной из них. И его избранницей оказалась старшая — Луиза, а младшая, пробыв в Петербурге до августа 1793 года, уехала обратно в Карлсруэ.

Воспитатель Александра А. Я. Протасов записал в своем дневнике: «Александр Павлович обходился с принцессою старшею весьма стыдливо, но приметна была в нем большая тревога, и с того дня, полагаю я, начались первые его к ней чувства». Следует иметь в виду, что Александру еще не было пятнадцати лет и его смущение было вполне естественным.

В том же дневнике Протасова, в записи от 15 ноября 1793 года, находим мы и описание невесты Александра: «Черты лица ее очень хороши и соразмерны ее летам… Физиономия пресчастливая, она имеет величественную приятность, рост большой, все ее движения и привычки имеют нечто особо привлекательное… В ней виден разум, скромность и пристойность во всем ее поведении, доброта души ее написана в глазах, равно — и честность. Все ее движения показывают великую осторожность и благонравие: она настолько умна, что нашлась со всеми, ибо всех женщин, которые ей представлились, умела обласкать или, лучше сказать, всех обоего пола людей, ее видевших, к себе привлекла».

После того как выбор был сделан, события пошли обычным порядком: невесту образовали в православии, крестили по греческому образцу, нарекли Елизаветой Алексеевной, обручили с Александром, а затем в конце октября 1793 года сыграли свадьбу.

Молодожены окунулись в жизнь, наполненную праздниками и нескончаемыми удовольствиями. У них появился свой двор, свой штат, а вместе с этим начались сплетни, интриги и борьба сразу же образовавшихся при молодом дворе враждебных друг другу партий.

Не обошлось и без скандалов, самым громким из которых стало настойчивое ухаживание за Елизаветой Алексеевной Платона Зубова.

Влюбившись в Елизавету и не встретив ответного чувства, Платон Александрович впал в меланхолию и по целым дням валялся на диване, заставляя играть для себя на флейте. Сладострастные и печальные звуки ввергали его в грусть и томление.

Пятнадцатого ноября 1795 года Александр писал В. П. Кочубею: «Вот уже год и несколько месяцев граф Зубов влюблен в мою жену. Посудите, в каком затруднительном положении находится моя жена, которая воистину ведет себя как ангел».

А она и действительно вела себя как ангел, однажды написав своей матери об Александре: «Счастье моей жизни в его руках, если он перестанет меня любить, то я буду несчастной навсегда. Я перенесу все, все, но только не это».

Однако если Александр не сразу разобрался в происходившем, то его бабушка мгновенно все оценила и решительно положила конец ухаживаниям Зубова за Елизаветой. Платон быстро пришел в себя, забыл о своих чувствах к пятнадцатилетней великой княгине и снова полюбил шестидесятичетырехлетнюю императрицу.

Свадьба многое переменила в жизни Александра. Он перестал учиться, признавая из учителей лишь Лагарпа, который продолжал сохранять свое влияние на него. Из прежних привязанностей Александр сохранил только одну — к плац-парадам, разводам, фрунту.

Протасов писал о первых месяцах после женитьбы своего воспитанника: «Он прилепился к детским мелочам, а паче военным, подражая брату, шалил непрестанно с прислужниками в своем кабинете весьма непристойно. Причина сему — ранняя женитьба и что уверили его высочество, что можно уже располагать самому собою…».

Очарованная своим старшим внуком, не замечая его недостатков, Екатерина твердо решила сделать Александра наследником престола. Причиной тому были не столько достоинства Александра, сколько ее нелюбовь к сыну Павлу.

Еще в 1780 году, после одной из бесед с сыном, Екатерина заметила: «Вижу, в какие руки попадет империя после моей смерти. Из нас сделают провинцию, зависящую от Пруссии. Жаль, если бы моя смерть, подобно смерти императрицы Елизаветы, сопровождалась изменением всей системы русской политики».

С тех пор мысль о лишении Павла права наследования престола не оставляла Екатерину, причем все чаще она стала задумываться над тем, чтобы еще при своей жизни объявить цесаревичем Александра.

Еще накануне женитьбы внука Екатерина писала Гримму: «Сперва мы женим Александра, а там со временем и коронуем его».

Но Александр не желал трона, и у него возникли намерения отказаться от своего сана и уйти из дворца, сменив его на сельскую хижину. Об этом девятнадцатилетний Александр говорил своим друзьям — Виктору Павловичу Кочубею и князю Адаму Чарторижскому, с которым особенно сблизился в последние годы.

Встречаясь с князем Адамом, Александр утверждал, что наследственность престола — нелепость и несправедливость, ибо верховную власть народ должен вручать самому способному из своих сыновей, а не тому, кого поставил над обществом слепой случай рождения.

Когда же Александр узнал, что Екатерина не оставляет надежду предоставить престол ему, минуя его отца, он заявил, что сумеет уклониться от такой несправедливости, даже если для этого ему и Елизавете Алексеевне придется спасаться в Америке, где он надеялся стать свободным и счастливым.

Новелла 15

Кончина Екатерины Великой

Двадцать пятого июня 1796 года произошло важное событие в семье Павла — Мария Федоровна родила третьего сына. Это был будущий император Николай I.

Екатерина писала Гримму: «Мамаша родила огромнейшего мальчика. Голос у него — бас, и кричит он удивительно; длиною он аршин без двух вершков (62 см), а руки немного поменьше моих. В жизнь мою в первый раз вижу такого рыцаря».

А 13 августа в Петербург прибыл регент шведского престола герцог Карл Зюндерманландский со своим семнадцатилетним племянником — королем Швеции Густавом IV Вазой. Оба визитера скрывались под другими титулами. Регент назывался графом Гаагским, а король — графом Вазой. Они приехали для смотрин и возможного сватовства тринадцатилетней великой княжны Александры Павловны за короля Швеции.

Перед тем Екатерина немалыми подкупами, неприкрытыми угрозами и даже откровенной демонстрацией силы расстроила предыдущую помолвку Густава IV с герцогиней Мекленбургской и буквально заставила юного короля стать соискателем руки очаровательной русской принцессы.

Жених и его дядя были приняты с превеликим почетом и пышностью. Не только императрица, но и первые вельможи государства — Безбородко, Остерман, Строганов — давали в их честь один бал за другим. Шведы были очарованы невестой и приемом и официально попросили руку Александры Павловны у ее родителей и бабушки.

На 10 сентября была назначена помолвка, и когда весь двор, все сановники и генералы первых четырех классов, все иностранные резиденты приехали во дворец и вошли в Тронный зал, к ним вышла Екатерина в короне, в мантии и села на трон, а рядом встала прелестная невеста, трепещущая и взволнованная.

Долго ждали они жениха, но тот почему-то не появлялся. Тогда в апартаменты Густава IV Екатерина послала Платона Зубова и графа Моркова. Но и они через час вернулись без жениха. Оказалось, что Густав категорически потребовал перехода Александры Павловны в протестантство, в противном же случае объявлял свое сватовство недействительным и от помолвки и свадьбы отказывался. При этом известии Екатерина потеряла сознание — с ней приключился апоплексический удар. Заболела и несчастная невеста, считая себя опозоренной.

Вскоре Екатерине стало лучше, но она понимала, что удар может повториться и тогда возможна и смерть, и потому она возвратилась к делу о передаче трона своему старшему внуку.

Шестнадцатого сентября она впервые прямо, откровенно и без обиняков высказала свое желание Александру, передав ему все документы, необходимые для объявления его наследником престола.

Как ни секретно происходило все это, но уже не только при дворе, но и в Петербурге стали говорить о готовящейся «коронной перемене», называя даже дату официального объявления Высочайшего Манифеста: либо 24 ноября 1796 года, в день тезоименитства Екатерины, либо 1 января 1797 года.

Получив пакет документов и внимательно прочитав их, Александр позвал своего верного дядьку Протасова, чтобы посоветоваться, как ему надлежит поступить. Прямой и честный Протасов ответил:

— Надобно обо всем доложить его императорскому высочеству, батюшке вашему.

И Александр, согласившись, попросил Протасова помочь ему в этом деле.

Семнадцатого сентября Александр и Константин присягнули на верность Павлу, дав ему слово сохранить сам факт присяги в тайне, а еще через неделю Александр письменно заверил Екатерину, что во всем согласен с ней, проявив, таким образом, совершеннейшее двуличие.

Восемнадцатого сентября с Екатериной случился еще один легкий удар, но она сумела скрыть его последствия, хотя до конца октября часто недомогала, ложась в постель среди дня, чего раньше почти не случалось.

В воскресенье, 2 ноября, состоялся большой парадный обед, на котором Екатерина показалась всем нездоровой и утомленной. Следующие два дня она не выходила из своих покоев, а вечером 4 ноября собрала у себя маленькое изысканное общество. Екатерина была весела и попеняла своему шуту Льву Нарышкину на то, что он боится разговоров о смерти, сама же стала в шутливом тоне рассказывать о недавней кончине короля Сардинии.

Проводив гостей, императрица, тяжело ступая из-за того, что в последние дни ноги ее сильно распухли, ушла к себе в опочивальню. А утром 5 ноября 1796 года, встав с постели совершенно больной, она с трудом дошла до клозета и скрылась за дверью. Там оставалась она необычайно долго. Когда камердинер решился позвать Зубова, чтобы тот вошел в клозет, — было уже поздно: императрица лежала на полу, потеряв сознание. Ее настиг еще один удар, третий и последний.

Она умерла, не приходя в сознание, утром 6 ноября, в три четверти десятого.

* * *

Заканчивая сказания об Екатерине Великой, я приведу эпитафию, написанную ею самой в один из часов досуга: «Здесь лежит Екатерина Вторая, родившаяся в Штеттине 21 апреля 1729 года.

Она прибыла в Россию в 1744 году, чтобы выйти замуж за Петра II. Четырнадцати лет от роду она возымела тройное намерение — понравиться своему мужу, Елизавете и народу. Она ничего не забывала, чтобы успеть в этом. В течение 18 лет скуки и уединения она поневоле прочла много книг. Вступив на Российский престол, она желала добра и старалась доставить своим подданным счастие, свободу и собственность. Она легко прощала и не питала ни к кому ненависти. Пощадливая, обходительная, от природы веселонравная, с душою республиканскою, и с добрым сердцем, она имела друзей. Работа ей легко давалась, она любила искусства и быть на людях».

Сколь бы противоречивой Екатерина ни казалась, автор согласен с тем, что сказала о себе эта великая в полном смысле слова женщина и императрица.


Семейная Хроника. Сокровенные истории дома Романовых

Сказания

об императоре Павле и его

сыновьях — Александре и Николае

Новелла 1

Начало царствования

Павла Петровича

Екатерина была еще жива, когда Павлу в ночь на 5 ноября приснился чудной сон: ему казалось, что некая неведомая сила поднимает его и возносит к небу, заставляя парить над облаками. Это повторилось несколько раз, и, когда Павел в очередной раз проснулся, как бы вернувшись на землю, он увидел, что Мария Федоровна тоже не спит. Павел спросил жену, почему она бодрствует, и Мария Федоровна ответила, что всю ночь ее не оставляет сильная тревога.

За обедом он рассказал о своем сне ближайшим придворным, а вскоре в Гатчину один за другим примчались несколько курьеров из Петербурга с одной и той же вестью — государыня при смерти.

Первым прискакал брат фаворита Николай Зубов, посланный к Павлу Платоном, который очень боялся грядущего царствования и решил еще до кончины своей повелительницы навести мосты между Петербургом и Гатчиной, рассчитывая на милость нового императора и забвение былого неудовольствия.

Павел, увидев Николая Зубова, решил, что тот прибыл, чтобы арестовать его, но, когда узнал об истинной причине появления того в Гатчине, чуть не упал в обморок.

Вторым прискакал Федор Ростопчин, которого послал к Павлу Александр, а вслед за ними появилась целая кавалькада курьеров: не было ни одного сановника, который бы не послал своего человека с известием о близкой смерти Екатерины. Среди нарочных были вестоноши даже от дворцового повара и дворцового лакея.

Не медля ни минуты, Павел помчался в Петербург. За ним ехал длинный хвост возков, карет и открытых экипажей.

В девятом часу вечера 5 ноября Павел и Мария Федоровна прибыли в Зимний дворец, перед которым стояли тысячи петербуржцев.

Александр и Константин встретили отца в гатчинских мундирах и вместе с ним и матерью прошли в опочивальню Екатерины. Они застали больную в беспамятстве и из беседы с врачами поняли, что часы императрицы сочтены.

В эти минуты во дворце появился прискакавший из Гатчины любимец Павла Алексей Андреевич Аракчеев. Он мчался в фельдъегерской тележке, без шинели, в одном мундире, и ехал столь быстро, что даже рубашка его оказалась забрызганной грязным снегом.

Александр, увидев это, отвел Аракчеева к себе в покои и там переодел его в свою чистую рубашку. (Потом Аракчеев всю жизнь хранил эту рубашку и перед смертью завещал похоронить себя в ней.) Так символично началась дружба Аракчеева и Александра.

Отдав первые распоряжения, Павел направился в кабинет все еще живой Екатерины и сам стал отыскивать, собирать и запечатывать все находившиеся там бумаги, особенно усердно стараясь найти те, какие касались престолонаследия.

Так между опустевшим кабинетом императрицы и опочивальней, заполненной отчаявшимися врачами, провел Павел эту последнюю ночь жизни своей матери.

И сам Павел, и Мария Федоровна, и их старшие дети всю ночь не смыкали глаз. То же самое творилось и с сотнями придворных, дворцовых служителей, офицеров и генералов, на глазах у которых нервный, возбужденный Павел то входил, то выходил из комнаты, где лежала умиравшая Екатерина. Как только он вышел в последний раз, раздался ужасный стон, который разнесся по всему дворцу, — Екатерина умерла. Тотчас же вышел доктор Роджерсон и сказал:

— Все кончено!

Павел повернулся на каблуках на пороге дверей, надел огромную шляпу и, держа по форме в правой руке трость, хрипло прокричал:

— Я ваш государь! Попа сюда!

Мгновенно явился священник, поставил аналой, положил на него Евангелие и крест и первой привел к присяге императрицу Марию Федоровну. После нее присягал цесаревич Александр. Когда текст присяги был произнесен полностью, Павел подошел к сыну и велел добавить к присяге слова: «И еще клянусь не посягать на жизнь государя и родителя моего».

Очевидец происходившего А. М. Тургенев писал, что «прибавленные слова к присяге поразили всех присутствующих как громовой удар». Примечательно, что они стали как бы пророчеством, сбывшимся через четыре с половиной года.

* * *

В первые часы после смерти матери Павел принял экстренные меры по приданию законности своему восшествию на престол.

Уже в день смерти Екатерины к присяге были приведены все чиновники Петербурга, а также Сенат, генералитет и Святейший Синод. Объявляя в манифесте о кончине Екатерины, Павел извещал о своем вступлении на престол и приказывал «верным Нашим подданным учинить Нам в верности присягу». Вслед за тем сразу же последовали приказы, содержание которых говорит само за себя: «О приеме Государем Императором на Себя звания Шефа и Полковника всех гвардии полков», «О запрещении генералам носить другие мундиры, кроме того корпуса, которому принадлежат, а офицерам другого одеяния, кроме мундиров», «О запрещении служащим, как генералитету, так и в штабах генеральских, носить мундиры разных цветов» и другие.

Александр объявлялся наследником престола и военным губернатором Петербурга, назначался шефом Семеновского полка, а Константин — шефом Конногвардейского. В ночь на 7 ноября в своих казармах была приведена к присяге вся гвардия. Утром начались вахт-парады, и как только Павел провел первый из них, он в сопровождении Александра, как военного коменданта Петербурга, совершил верховой выезд на улицы столицы.

Седьмого ноября с утра две сотни полицейских начали срывать с голов круглые шляпы, а фраки рвать в клочья. Одновременно все парадные двери начали перекрашивать в черно-белую шахматную клетку.

«В продолжение восьми часов царствования Павла, вступившего на всероссийский самодержавный трон, весь устроенный в государстве порядок правления, судопроизводства — одним словом, все пружины государственной машины были вывернуты, столкнуты из своих мест, все опрокинуто вверх дном и все оставлено и оставалось в сем исковерканном положении четыре года», — вспоминал А. М. Тургенев, сопровождавший Павла в его поездке по Петербургу.

Приехав на Царицын Луг, Павел трижды объехал вокруг оперного театра и, встав перед главным входом, обычным охрипло-сиповатым голосом прокричал флигель-адъютанту и второму военному губернатору Архарову:

— Николай Петрович! Чтобы театра, сударь, не было!

Вечером, когда Тургенев ехал мимо Царицына Луга, пятьсот рабочих при свете фонарей ровняли место, где утром стоял оперный театр. «Это событие, — писал Тургенев, — дало мне полное понятие о силе власти и ее могуществе в России».

Город присмирел. Страх усилился еще более после того, как 10 ноября в город церемониальным маршем под визг флейт и грохот барабанов гусиным (прусским) шагом вошли гатчинские войска. Они скорее напоминали иностранный оккупационный корпус, чем часть российских вооруженных сил. Гатчинцы немедленно были рассредоточены по гвардейским полкам, чтобы стать экзерцицмейстерами, сиречь профессорами шагистики и фрунта, а также ушами и очами нового государя.

Разумеется, тут же вспыхнул конфликт между гвардейцами и гатчинцами, разгоравшийся тем сильнее, чем глубже происходила ломка старых, екатерининских установлений. Дело дошло до того, что на смотре Екатеринославского гренадерского полка Аракчеев назвал георгиевские знамена этого полка «екатерининскими юбками». А ведь Аракчеев, кроме того, что был комендантом Петербурга, сразу же стал генерал-майором и командиром Преображенского полка, шефом которого был сам Павел.

Все, что составляло основу и суть предыдущего царствования, с первых же дней правления Павла ломалось, уничтожалось и предавалось анафеме.

В несколько дней Петербург, Москва, а затем и губернские города России неузнаваемо преобразились. Всюду появились черно-желтые полосатые будки, шлагбаумы, пуританская строгость в партикулярной одежде; запрещалось носить фраки, круглые шляпы и якобинские сапоги с отворотами. Для всех офицеров стало обязательным ношение мундира по всей форме во всякое время суток, при всех обстоятельствах. Любой из партикулярных граждан — будь то мужчина, женщина или ребенок — при встрече с императором обязаны были стать во фрунт, а затем снять шляпу и кланяться. Равным образом это относилось и к тем, что ехал в возках или каретах, — они обязаны были, выйдя из экипажа, кланяться императору. Нерасторопность и невнимательность наказывались арестом и препровождением на гауптвахту.

Павел велел послать каждому командиру полка высочайшее именное повеление, в котором указывалось: «С получением сего следовать со вверенным вам полком на назначенные непременные квартиры». Причем об этом перемещении не были уведомлены ни Военная коллегия, ни командовавшие войсками генералы. О местах новой дислокации знали лишь в собственной канцелярии Павла, но маршруты определялись произвольно командирами полков. Провианта и фуража по пути следования полков заготовлено не было, и потому «великое переселение» армии напоминало нашествие татар.

Историк Н. К. Шильдер констатировал: «Выказанное императором Павлом миролюбие не замедлило отразиться на двух мероприятиях нового царствования. Ко всеобщей радости, назначенный Екатериной рекрутский набор был отменен и затем последовало мгновенное прекращение войны с Персией. Войска, действовавшие на восточном берегу Каспийского моря под предводительством графа Валериана Александровича Зубова, были немедленно отозваны в Россию, но неслыханным образом помимо их непосредственного начальника, брошенного на произвол судьбы среди неприятельского края и оставленного без всякого уведомления. Все достигнутое во время похода в Закавказье было брошено — без разбора, без толка, жертвуя всеми приобретенными уже выгодами и руководствуясь одним только соображением: уничтожить с корнем последнее, к сожалению, недоконченное предприятие Екатерины».

А. М. Тургенев писал: «Чтобы не быть зарезану толпою каких-либо бродяг, граф Зубов упросил бывшего при армии с казаками наказным атаманом бригадира Платова конвоировать его и весь штаб армии до крепости Баку, где приняли их на корабли русского флота и отвезли в Астрахань. По возвращении с войском бригадира Платова на Дон его схватили и отконвоировали в Петропавловскую крепость, где он и содержался в темном каземате более трех годов».

А один из полков Зубова — Сибирский драгунский — получил приказ следовать из Дербента в Тобольск. Около двух лет шел туда полк, и драгуны пришли в Тобольск не на конях и в седлах, а под седлами, то есть всю амуницию и конскую сбрую принесли на себе.

Блестящая, веселая, часто праздничная столица великой империи преобразилась в прусское захолустье, где, по словам адмирала А. С. Шишкова, человека тонкого и наблюдательного, «настал иной век, иная жизнь, иное бытие».

За малейшее нарушение предписанных правил следовала неотвратимая кара — высылка из Петербурга, лишение должности, понижение в чине, арест или опала. Из-за этого доминантой общественного состояния стал страх. Но, пожалуй, более прочих боялись Павла его сыновья. Полковник Конной гвардии Н. А. Саблуков писал: «Оба великих князя смертельно боялись своего отца, и, когда он смотрел сколько-нибудь сердито, они бледнели и дрожали как осиновый лист. При этом они всегда искали покровительства у других. Вот почему они внушали мало уважения и были непопулярны».

Вместе с тем Павел неожиданно для всех растворил ворота крепостей, острогов и тюрем. Он даровал свободу А. Н. Радищеву, Н. И. Новикову, национальному герою Польши Тадеушу Костюшко, выпустив на свободу и 12 000 его сотоварищей, разосланных Екатериной по медвежьим углам империи на каторгу, в ссылку и на поселение.

Последнее было воспринято как посмертное противостояние еще не похороненной Екатерине. Точно так же было оценено и еще одно распоряжение Павла, показавшееся даже кощунственным: 19 ноября, через две недели после смерти Екатерины, когда прах ее еще не был погребен, Павел приказал вынуть из-под пола Александро-Невской лавры останки Петра III и переложить их точно в такой же гроб, в каком покоилась и Екатерина. Именной указ об этом был дан 9 ноября, когда была учреждена Печальная комиссия во главе с князем Юсуповым, которой вменялось в обязанность перенести прах Петра III из Александро-Невского монастыря в Петропавловскую соборную церковь.

Двадцать пятого ноября произошла нелепейшая церемония: Павел торжественно возложил на гроб отца императорскую корону, произведя таким образом посмертную коронацию, которую Петр III не успел осуществить при жизни.

Второго декабря гроб с прахом Петра III повезли в домовую церковь Зимнего дворца, где стоял гроб с телом Екатерины. От Александро-Невской лавры по Невскому проспекту при восемнадцатиградусном морозе шли с непокрытыми головами сотни сановников и генералов, а сразу же за гробом шествовали герои Ропши — главные из оставшихся в живых цареубийц — Алексей Орлов и Федор Барятинский.

Павел I заставил Алексея Орлова и Федора Барятинского четверть часа идти за гробом Петра III и стоять в соборе все время службы. Когда все кончилось и Орлов вернулся домой, его ждал подарок нового императора — золотая, усыпанная бриллиантами табакерка, на крышке которой вместо портрета царя была изображена виселица.

А еще через три дня оба гроба перевезли в Петропавловский собор, и лишь 18 декабря состоялась заключительная погребальная церемония, венчавшая похоронные торжества, затянувшиеся на полтора месяца и ставшие своеобразным символическим прологом нового царствования.

В день погребения родителей Павел объявил о коронации и произвел ее 5 апреля 1797 года, в день Пасхи, в Успенском соборе Московского Кремля. Пышность и торжественность коронационных торжеств не уступали такой же церемонии, состоявшейся здесь же тридцать пять лет назад.

В день коронации множество приближенных Павла получили чины, ордена, титулы, новые поместья. Среди тех, кто не был забыт новым императором, оказался и один из братьев фрейлины императрицы Катеньки Нелидовой — Аркадий, сразу же после смерти Екатерины назначенный флигель-адъютантом с чином подполковника; по случаю коронации он стал полковником. И это производство заставило говорить о себе больше, чем другие назначения.

Отчего же это случилось и почему фигура полковника Нелидова привлекла к себе внимание всего петербургского света?

А дело было не в нем, а в его сестре Катеньке, о которой и расскажет следующая новелла.

Новелла 2

Катенька Нелидова

«Павел Петрович, — писал историк Е. С. Шумигорский, — в течение двадцати лет, в самое тяжелое время своей жизни, имел возле себя… преданного, бескорыстного друга, полагавшего свое личное счастье в счастье видеть его добрым, любимым и уважаемым и постоянно напоминавшего ему о вечных, христианских началах любви и правды. Другом этим была фрейлина его супруги, императрицы Марии Федоровны, — Екатерина Ивановна Нелидова…»

Катенька Нелидова — дочь поручика Ивана Дмитриевича Нелидова и Анны Александровны, урожденной Симоновой, появилась на свет 12 декабря 1758 года в селе Климятине Смоленской губернии. Ее родители имели 500 душ крестьян и считались богатыми помещиками. Кроме Катеньки у них была еще одна дочь — Наталья и шесть сыновей.

Родители Нелидовой хорошо понимали важность воспитания и образования, и потому шестилетнюю Катеньку в 1765 году мать отвезла в Петербург, в Смольный институт благородных девиц.

Курс в Смольном продолжался двенадцать лет. Пятьдесят воспитанниц первого набора были детьми от четырех до шести лет, учились прежде всего французскому и немецкому языкам и благородным манерам.

Во главе института стоял Иван Иванович Бецкой и вдова действительного статского советника француженка Софья Ивановна Делафон, умная и добрая женщина.


Под ее влиянием девочки жили дружной, веселой семьей, с удовольствием постигая языки, закон Божий, арифметику, историю, географию и даже физику, а также архитектуру и геральдику, музыку и танцы, рисование и лепку, рукоделие и токарное дело. Хорошо был подобран и круг чтения, воспитывавший у девочек нравственность, богобоязненность, любознательность.

В Смольном был у девочек свой театр, устраивались балы и ассамблеи, на которые приглашались по строгому выбору кавалеры, дамы и кадеты Сухопутного и Морского шляхетских корпусов.

Все это создавало в Смольном атмосферу башни из слоновой кости, превращая воспитанниц в наивных, совершенно не знавших жизни простушек.

И потому И. И. Бецкой, родившийся в Швеции и обучавшийся в Германии, по случаю первого выпуска своих воспитанниц удостоился таких стихов:

Иван Иваныч Бецкой,

Человек немецкий.

Носил мундир шведский,

Воспитатель детский,

В двенадцать лет

Выпустил в свет

Шестьдесят кур

Набитых дур.

Однако далеко не все из них были «набитыми дурами». И уж это никак не относилось к Катеньке Нелидовой.

Когда ей не было еще и двенадцати лет, Екатерине сообщили о феномене Нелидовой. Она прослыла феноменом из-за чрезвычайной грации, прекрасного голоса, великолепных актерских и балетных способностей. К тому же она была умна, весела, имела прекрасный характер и крайне выразительное миловидное лицо.

Екатерина, познакомившись с девочкой, пленилась ею и подарила бриллиантовый перстень, а чуть позже попросила художника Д. Г. Левицкого написать портрет Нелидовой, на котором она изображена танцующей менуэт.

В 1775 году Нелидова была выпущена из Смольного и назначена фрейлиной великой княгини Натальи Алексеевны — первой жены Павла. После ее смерти Нелидова перешла в штат второй жены цесаревича — Марии Федоровны.

В 1781–1782 годах Павел и Мария Федоровна совершили путешествие в Германию, Италию, Швейцарию и Францию. Их сопровождала и Нелидова, сблизившаяся за эти годы с великим князем. Сначала их отношения были дружескими, но в 1785 году все при дворе уверились, что Павел и Нелидова стали любовниками.

Правда, сохранился в высшей степени убедительный документ, не позволяющий считать Нелидову любовницей Павла, а оценивать их отношения как платонический союз. Документ датирован началом 1790 года, когда Павел серьезно заболел и, ожидая смерти, направил Екатерине искреннее, откровенное письмо, желая оградить Нелидову от наветов и сплетен. «Относительно этой связи, — писал Павел, — клянусь тем судилищем, перед которым мы все должны явиться… Зачем я не могу засвидетельствовать этого ценою своей крови? Свидетельствую о том, прощаясь с жизнью. Клянусь еще раз всем, что есть священного. Клянусь торжественно и свидетельствую, что нас соединяла дружба священная и нежная, но невинная и чистая. Свидетель тому Бог».

И тем не менее отношения Павла и Нелидовой вносили разлад в жизнь великокняжеской четы, заставляли волноваться и переживать Марию Федоровну, ревновавшую мужа к своей фрейлине.

Чтобы не возвращаться к этому сюжету, скажем, что события развивались довольно мирно до начала 1792 года, когда Павел, вспылив, поссорился с матерью, разругался с женой, обвиняя Марию Федоровну в том, что она готовит ему участь Петра III. После этого он уехал в Гатчину, где жила тогда Нелидова. Ей-то и приписали все случившееся в Петербурге.

Тогда Нелидова подала Екатерине прошение об увольнении ее от двора и дозволении жить в Смольном, но ей было отказано. На следующий год она снова попросилась в Смольный, добилась своего и получила вместе с отставкой 10 000 рублей и небольшую ежегодную пенсию.

Осень 1793 года она все же провела по просьбе Павла вместе с ним в Гатчине, а потом периодически навещала его. Сначала это раздражало Марию Федоровну, но когда Екатерина решила передать престол не сыну, а внуку, то несчастье, обрушившееся на Павла, сблизило и примирило их, ибо обе они любили Павла.

А между тем спустя два с половиной года ревновавший Павла к Нелидовой его сердечный друг Иван Кутайсов нашел еще один предмет рыцарского платонического поклонения для великого князя — Наталью Федотовну Веригину, фрейлину Марии Федоровны. Она в это время была уже просватана за генерал-майора по флоту Сергея Ивановича Плещеева. Кутайсов убедил Павла, что Плещеев неравнодушен к Марии Федоровне, и тому было предписано ехать в Москву. Привязанность Павла к Н. Ф. Веригиной не ускользнула от Нелидовой, и она снова ушла в Смольный.

Но со смертью Екатерины все переменилось, и уже 23 ноября Павел послал своей любимице богатый подарок, однако она не приняла его, написав Павлу, что ценила лишь его дружбу, а его дары всегда были ей скорее тягостны, чем приятны. Она отказалась от всех наград, согласившись принять лишь звание камер-фрейлины.

Двумя неделями раньше в Смольном побывала Мария Федоровна — теперь уже императрица — и после долгого и трогательного объяснения заключила с Нелидовой вечный дружественный союз. А вскоре в Смольный пожаловал и сам Павел с Марией Федоровной, с великим князем Александром и его женой Елизаветой Алексеевной. После этого такие визиты стали весьма частыми, потому что Нелидова по-прежнему не хотела появляться в императорских дворцах, приезжая туда крайне редко.

Войдя в полную силу фавора, Нелидова оставалась доброй, бескорыстной, всегда готовой заступиться за опальных.

Новелла 3

Два столпа империи и их сюзерен

После того как Павел вступил на трон, на смену главным действующим лицам предыдущего царствования пришли друзья Павла, преимущественно из его гатчинского окружения: А. А. Аракчеев, Ф. В. Ростопчин, С. И. Плещеев, П. X. Обольянинов, И. П. Кутайсов, Г. Г. Кушелев, братья Куракины — Александр и Алексей Борисовичи — и другие. Не из гатчинского окружения оказались некоторые сановники. И среди них одну из первых ролей играл барон фон дер Пален. Однако же расскажем прежде о гатчинцах, и о первом из них — Аракчееве.

Павел осознанно противопоставил новых сановников вельможам екатерининского времени, особо выделив одного из своих гатчинских любимцев — Алексея Андреевича Аракчеева. В день коронации Павел пожаловал ему титул барона с девизом «Без лести предан».

В год вступления Павла на российский престол Аракчееву было двадцать семь лет. Он происходил из бедной дворянской семьи. Его отцом был отставной поручик гвардии, владевший двумя десятками душ в Бежецком уезде Тверской губернии. Грамоте молодого Аракчеева учил сельский дьячок за 24 пуда зерна в год. Мальчик был смышлен, упорен, педантичен, строг к себе и, обучившись чтению, письму и четырем правилам арифметики, серьезно занялся самообразованием и в тринадцать лет успешно сдал экзамены в Петербургский артиллерийский и инженерный кадетский корпус.

Еще более развив силу воли, серьезность и трудолюбие, Аракчеев уже в пятнадцать лет стал помогать преподавателям корпуса в обучении отстающих кадетов.

В апреле 1787 года директор корпуса генерал-майор П. И. Мелиссино — соратник Потемкина и Суворова — издал уникальный приказ, которым семнадцатилетнему Аракчееву разрешалось посещать занятия когда ему будет угодно. «Вы сами себе составите план наук и будете одной совести вашей отдавать в оном отчет», — значилось в приказе, подписанном не как обычно, а совсем по-домашнему: «Ваш верный друг Петр Мелиссино».

По окончании корпуса Аракчеев был оставлен преподавателем математики и артиллерии, а потом рекомендован в артиллерийскую роту в Гатчину и уже через месяц за служебное рвение, дисциплинированность, аккуратность и отличное знание дела стал ежедневно обедать за одним столом с Павлом. Вскоре он стал и гатчинским военным комендантом, превратив войско цесаревича в безукоризненно отлаженный механизм.

В июне 1796 года по особому ходатайству Павла Екатерина произвела Аракчеева в полковники.

К этому времени относится следующая характеристика Аракчеева, принадлежащая перу флигель-адъютанта Н. А. Саблукова: «По наружности Аракчеев походил на большую обезьяну в мундире. Он был высокого роста, худощав и мускулист, с виду сутуловат, с длинной тонкой шеей. Уши у него были мясистые, большие, толстая, безобразная голова всегда склонена набок, цвет лица был у него земляной, щеки впалые, нос широкий и угловатый, ноздри раздутые, большой рот и нависший лоб. Глаза у него были впалые и серые, и вся физиономия его представляла страшную смесь ума и злости… Благодаря своему уму, строгости и неутомимой деятельности Аракчеев сделался самым необходимым человеком в гарнизоне, страшилищем всех живущих в Гатчине и приобрел неограниченное доверие великого князя. Он был искренно предан Павлу, чрезвычайно усерден к службе и заботился о личной безопасности императора. У него был большой организаторский талант, и во всякое дело он вносил строгий метод и порядок, которые он старался поддерживать строгостью, доходившей до тиранства».

Особенно пышно расцвело тиранство Аракчеева, когда он был назначен заведующим квартирмейстерской частью, то есть Генеральным штабом. Он заставлял офицеров по десять часов в сутки заниматься бесполезной и бессмысленной работой по черчению никому не нужных планов, при малейшем ничтожнейшем поводе осыпая их бранью, а то и отпуская пощечины.

Из-за этих недопустимых резкостей благополучная карьера Аракчеева неожиданно дала сбой. Случилось это из-за того, что во время смотра Преображенского полка Аракчеев за плохую выправку побил тростью нескольких преображенцев, а подполковника Лена обложил в присутствии его товарищей площадной бранью.

Гордый офицер не произнес в ответ ни слова, но, возвратившись домой, написал Аракчееву гневное, полное сдержанного достоинства письмо, после чего пустил себе пулю в висок.

Павел знал Лена, рекомендованного ему П. А. Румянцевым, и Аракчеев был 1 февраля 1798 года отправлен сначала в отпуск по болезни, а затем отставлен от службы. В мае того же года он был возвращен в строй, но в октябре 1799 года отставлен снова.

Обе отставки не стали для Аракчеева концом карьеры, а вот для Павла первая отставка сыграла роковую роль. Дело в том, что после отставки Аракчеева пост Петербургского военного губернатора занял пятидесятилетний кавалерийский генерал Петр Алексеевич фон дер Пален, занимавший перед тем должность Курляндского генерал-губернатора. И именно Пален потом сыграл важную роль в заговоре против Павла.

Остзейский барон фон дер Пален с пятнадцати лет служил в Конногвардейском полку, участвовал в двух русско-турецких войнах и во множестве боев проявил незаурядное мужество. Его смелость и невозмутимость, умение сохранять совершеннейшее спокойствие в критических ситуациях стали общепризнанными, а самого Палена считали одним из храбрейших генералов русской армии.

При его назначении на пост военного губернатора Петербурга немалую роль сыграл расклад дворцовых сил, тот своеобразный пасьянс интриг и протекций, без которого не обходилось ни одно из новых назначений на высокую должность. Первую скрипку играла воспитательница дочерей Павла, Шарлотта Карловна Ливен, с давних пор опекавшая свою добрую знакомую и дальнюю родственницу баронессу Юлиану Шёппинг.

Юлианна была женой барона фон дер Палена.

Всезнающий А. М. Тургенев, отлично разбиравшийся в матримониальных хитросплетениях высшего света, писал, что баронесса Шёппинг была второй женой Палена. Что же касается его первой жены, то Тургенев сообщал следующее: «Урожденная Энгельгардт, племянница князя Потемкина и наложница его, была выдана замуж за полусгнившего графа Павла Скавронского, с которым якобы прижила двух дочерей. На самом же деле — так во всяком случае считали почти все современники — девочки эти были дочерьми Потемкина. Старшая из них по повелению Павла выдана была за князя Петра Ивановича Багратиона по возвращении его из Итальянского похода с Суворовым, а младшая — за графа Палена, с которым вскоре разошлась». То, что Пален разошелся с фактической дочерью Потемкина, не могло не импонировать Павлу, ненавидевшему Светлейшего даже после его смерти. Вторая же жена Палена — Юлиана Шёппинг — была креатурой Ш. К. Ливен, ближайшей в семье Павла придворной и статс-дамы императрицы.

Современник Павла немецкий писатель Август Коцебу так характеризовал барона Палена: «При высоком росте, крепком телосложении, открытом, дружелюбном выражении лица он от природы был одарен умом быстрым и легко объемлющим все предметы. Эти качества соединены были в нем с душою благородною, презиравшею всякие мелочи. Его обхождение было суровое, но без жестокости. Всегда казалось, что он говорит то, что думает, выражений он не выбирал. Он самым верным образом представлял собою то, что немцы называют «рубака». Он охотно делал добро, охотно смягчал, когда мог, строгие повеления государя, но делал это исходя из собственных интересов, сохраняя вид, будто исполнял их безжалостно, когда иначе не мог поступать, что случалось довольно часто.

Почести и звания, которыми государь его осыпал, доставили ему, весьма естественно, горьких завистников, которые следили за каждым его шагом и всегда готовы были его ниспровергнуть (Пален кроме поста Петербургского военного губернатора занимал должность в Коллегии иностранных дел и весьма много значивший при дворе Павла пост канцлера Мальтийского ордена, великим магистром которого был сам Павел. — В. Б.). Часто приходилось ему отвращать бурю от своей головы, и ничего не было необычного в том, что в иные недели часовые по два раза то приставлялись к его дверям, то отнимались. Оттого он должен был всегда быть настороже…»

Настороже были и другие сановники и генералы, ибо Павел все чаще впадал в приступы гнева и изгонял неугодных из обеих столиц, с министерских и генеральских постов, лишая званий, наград, имущества и чести.

Павел презрел права, вольности и привилегии тех, кто должен был составлять его опору и силу. Он запретил губернские дворянские собрания, отменил право избрания дворянских заседателей в уездные и губернские собрания и тем нанес оскорбление своим чиновникам и офицерам, уже полтора десятилетия почитавших себя вольными людьми, свободными от самодержавного произвола.

Павел унижал Сенат, никогда не бывал в нем, а его Общее собрание называл «овчим собранием», чем восстановил против себя и многих сенаторов, гордившихся тем, что были они членами Сената — Высокого и Правительствующего.

Не меньшим тираном и сумасбродом выглядел он и среди самых близких и родных ему людей. Александр и Константин боялись лишний раз попасться ему на глаза, а увидев отца, бледнели и трепетали. Даже тихая, добрая и ласковая невестка его, Елизавета Алексеевна, возненавидела своего свекра и мечтала о его свержении.

Четвертого августа 1797 года она писала своей матери: «Я, как и многие, ручаюсь головой, что часть войск имеет что-то на уме или что они, по крайней мере, надеются получить возможность, собравшись, что-либо устроить. О! Если бы кто-нибудь стоял во главе их! О, мама, в самом деле он тиран!»

Опасаясь революции, бунта, очередного дворцового переворота, Павел велел выстроить дворец-крепость, где он мог бы чувствовать себя в безопасности, и по недолгом размышлении поручил составить проект талантливому архитектору Василию Ивановичу Баженову, а строительство доверил итальянцу Винченце Бренне.

Новелла 4

Анна Лопухина

Замок, названный Михайловским, был заложен на месте старого Летнего дворца 26 февраля 1797 года, перед отъездом Павла на коронацию. Уже само время начала строительства говорило о необычайной поспешности в осуществлении задуманного предприятия: в конце зимы на Руси никогда не начинали строительства, относя закладку фундамента на конец весны — начало лета. Замок строили без передышки три с половиной года, освятив в ноябре 1800 года. В общем плане он представлял собой квадрат, внутри которого находился восьмиугольный двор. С внешней стороны размещались караульные помещения, каменные брустверы, наполненные водой рвы и пять мостов, два из которых были подъемными. Сложенный из дикого камня и серого гранита замок больше походил на крепость, чем на дворец.

Когда строительство замка только началось, Мария Федоровна почувствовала, что она вновь — в десятый раз — беременна. Поскольку Павел еще раньше решил назвать замок Михайловским, а беременность жены пришлась на разгар строительства, то и новорожденного сына он назвал Михаилом.

Роды были очень трудными, хотя специально для этого случая был приглашен берлинский профессор-акушер Мекель. «Этот господин, — писала графиня Головина, — подкупленный, вероятно, теми, кто желал подозвать кредит императрицы к Нелидовой — именно Кутайсовым, объявил государю, что он не отвечает за жизнь императрицы в случае еще одних родов. Это послужило источником всевозможных интриг, происходивших в течение года».


Не трудно догадаться, что Павел перестал делить супружеское ложе с Марией Федоровной, не желая ставить под угрозу ее жизнь новой беременностью, и в связи с этим в его окружении строились различные планы по подысканию ему фаворитки.

Однако пока Кутайсов и Безбородко приглядывались то к одной, то к другой кандидатке, император не терял времени даром.

Князь Адам Чарторижский писал в своих мемуарах, что «однажды в Петергофе Павел, увлеченный тогда любовными ухаживаниями, встретил моего брата (Константина) в аллее петергофского сада, которая вела к одному из павильонов, занятому графиней Шуваловой, обер-гофмейстериной великой княгини Елизаветы. Император взял его за плечи, повернул и велел удалиться, прибавив: «Этот попугай не для вас, возвращайтесь туда, откуда пришли». Оказалось, что у графини была очень красивая горничная».

Были у императора и другие случайные связи, пока наконец 5 мая 1798 года он с сыновьями Александром и Константином не поехал в Москву и Казань. В Москве их приняли очень радушно, и расчувствовавшийся Павел уверовал, что москвичи — его истинные друзья и что именно в Москве ждет его счастье!

Еще в дни коронационных торжеств Кутайсов и Безбородко обратили внимание Павла на девятнадцатилетнюю Анну Лопухину — дочь московского сенатора Петра Васильевича Лопухина. И вот состоялась новая встреча Павла и юной Лопухиной. Она произошла на балу, который давал император в Лефортовском дворце во время грандиозных маневров.

А. М. Тургенев, участвовавший в маневрах и присутствовавший на том балу, писал: «Иван Павлович Кутайсов, близкий человек, поверенный во всех тайных делах и советник, начавший служение брадобреем и кончивший поприще служения обер-шталмейстером — чин действительного тайного советника — с титулом графского достоинства, с орденом Андрея Первозванного, был послан негоциатором и полномочным министром трактовать инициативно с супругою Петра Васильевича, а мачехою Анны Петровны, Екатериною Николаевною, рожденною Щетневою, о приглашении Лопухина с его фамилиею в Санкт-Петербург. Негоциация продолжалась во все время маневров, и прелиминарные пункты были не прежде подписаны, как за несколько минут до отъезда его величества в Казань.

В минуты переговоров, до изъявления согласия, для Петра Васильевича Лопухина были приготовлены две участи: при согласии — возведение в княжеское достоинство, с титулом светлости, и миллионное богатство; при отказе — опала и путешествие в пределы Восточной Сибири ловить соболей.

В день отъезда Павла Петровича в Казань экипажи его и всей его свиты стояли у крыльца; государь ожидал негоциатора с ультиматумом — «да» или «нет». Весь генералитет и все штаб- и обер-офицеры московского гарнизона толпились у подъезда. Я, пользуясь званием адъютанта фельдмаршала и качеством исправляющего должность бригад-майора при его величестве, стоял на высшей площадке крыльца; на этой же площадке ходил человек небольшого роста, портфель под мышкою, погруженный в глубокую задумчивость, глаза сверкали у него, как у волка в ночное время, — это был статс-секретарь его величества Петр Алексеевич Обресков; он сопутствовал государю и должен был сидеть в карете возле царя и докладывать его величеству дела, в производстве состоящие. Ответ Лопухиных тревожил состояние души Обрескова; ну, если негоциатор привезет не «да», а «нет»! Тогда докладывать дела Павлу Петровичу, влюбленному страстно и прогневанному отказом, было идти по ножевому лезвию. Все знали, что с разгневанным Павлом Петровичем встречаться было страшно.

Минут через десять скачет карета во всю конскую прыть; остановился экипаж, вышел из кареты Иван Павлович Кутайсов, вбежал на лестницу и с восхищением, громко, сказал Обрескову: «Все уладил, наша взяла», — и поспешил обрадовать приятною вестию. Через четверть часа Павел Петрович шествовал к экипажу в сопровождении фельдмаршала. Пред тем как сесть в карету, обнял графа Салтыкова и сказал:

— Иван Петрович! Я, сударь, совершенно вами доволен; благодарю вас и никогда не забуду вашей службы и усердия. Благодарю генералов, штаб- и обер-офицеров за их старание; я считаю себе большою честию командовать столь превосходною армиею.

Сел в карету, за государем влез в экипаж Обресков, и поскакали…»

Граф Ф. В. Ростопчин рассказывал в своих «Записках» о Лопухине, что тот, выйдя в отставку в чине полковника, был очень беден и женился где-то в провинции на довольно богатой наследнице.

В 1775 году, когда Екатерина приехала в Москву по случаю празднования Кучук-Кайнарджийского мира, обер-полицмейстер Архаров представил ей своего друга Лопухина, похвалив его трудолюбие, ум и расторопность. Екатерина снова вернула его в службу и назначила обер-полицмейстером в Петербург. Получив здесь чин генерал-майора, Лопухин был отправлен в Москву гражданским губернатором, а после того как стал генерал-лейтенантом, получил место Ярославского и Вологодского генерал-губернатора, оставаясь на этом посту до восшествия на престол Павла.

Когда Павел устранил генерал-губернаторские должности, стараниями Безбородко, любовника жены Лопухина, Петр Васильевич стал московским сенатором и во время коронации получил орден Александра Невского. И вот новая милость стараниями того же Безбородко и Кутайсова.

Семья Лопухиных жила в Москве, на Тверской улице. Как только был оглашен указ о переводе Лопухина в Санкт-Петербург, вся московская знать поспешила к нему с изъявлениями сердечнейшей дружбы и преданности. Не забыли и пристрастий Екатерины Николаевны Лопухиной, известной своей великой набожностью: в дом Лопухиных понесли многие знаменитые московские иконы — Иверскую, Всех скорбящих радости, Утоли моя печали, Взыскания погибших и иные. В доме с утра до вечера служили напутственные молебны, святили воду и окропляли императорскую избранницу — юную Анну Петровну. Несколько раз ее клали на пол и через нее переносили чудотворные иконы.

Наконец все было готово к отъезду, как вдруг Екатерина Николаевна заявила, что она поедет в Петербург только в том случае, если с ее семьей поедет и друг их дома подполковник Екатеринославского кирасирского полка Федор Петрович Уваров.

Почти ни для кого, в том числе и для мужа Екатерины Николаевны, не было секретом, что бравый кирасир находился на содержании у жены сенатора и это обходилось ей в 2000 рублей в год.

А. М. Тургенев, служивший вместе с Уваровым, хорошо знал и начало и продолжение семейной истории Лопухиных. Он писал: «Федор Петрович Уваров был довольно глупый человек. Счастием его по службе обязан он не достоинствам своим, но широкоплечию своему, крепости мышцев своих и крайней бедности своей. Супруга князя Петра Васильевича Лопухина искала себе ближнего человека; никто из нас на предложения ее не согласился. За товарищем моим Броком и за мною Катерина Николаевна волочилась безо всяких околичностей. Уваров кинулся в этот омут и выплыл из него, украшенный и возвышенный».

Однако Уварову пришлось все-таки остаться в Москве — без приказа он не посмел покинуть полк. Поэтому мачеха и падчерица отбыли в Петербург вдвоем. Их маршрут был продуман таким образом, что Лопухины приехали в Петербург за день до возвращения из Казани Павла.

А еще через два дня подполковник Уваров был произведен в полковники и назначен в лейб-гвардии Конный полк. Тут же Екатерина Николаевна перевела Уварову тысячу рублей ассигнациями, и он — впервые в жизни — поехал из одной столицы в другую не на перекладных телегах рядом с кучером, а в коляске.

Императрица и Нелидова встретили Павла в Тихвине и дальше поехали в одной карете, не замечая в нем никаких перемен. Но вскоре Павел посвятил их в свои планы относительно Лопухиной. Императрица не нашла ничего лучшего, как написать Лопухиной угрожающее письмо, которое конечно же вскрыли, прочли и передали Павлу. Он взбеленился сильнее обычного и выгнал из-за обеденного стола императрицу, вместе с которой ушла и Нелидова.

Анна Петровна Лопухина буквально околдовала сентиментального, порывистого, чувствительного Павла. И чем сердечнее относился Павел к своей фаворитке, тем холоднее становились его чувства к Нелидовой и Марии Федоровне. Дело кончилось тем, что по приказу Павла из Петербурга была выслана подруга Нелидовой графиня Буксгевден. Тогда Нелидова в знак солидарности с ней, протестуя таким образом против действий Павла, 5 сентября уехала в замок Буксгевденов Лоде, в Эстляндии. А буквально на следующий день Анна Петровна Лопухина была назначена камер-фрейлиной, а ее мачеха — статс-дамой. Тогда же и отец семейства П. В. Лопухин был произведен в действительные тайные советники, а месяцем раньше назначен генерал-прокурором Сената — высшим правительственным чиновником империи, наблюдавшим за законностью деятельности государственного аппарата. Он сместил князя А. Б. Куракина, одного из близких людей Нелидовой, занимавшего этот пост с первого дня царствования Павла.

Третьего октября Анна Петровна была на первом придворном балу и осталась во дворце ужинать, после чего балы и ужины стали обычным для нее времяпрепровождением.

Следует заметить, что Павел испытал заметное облегчение после того, как Нелидова уехала из Петербурга. Она была далеко не столь «неземной», как старалась казаться окружающим. Порой между Павлом и Нелидовой происходили сцены, подобные тем, что случались у Петра III с Елизаветой Воронцовой.

Очевидцем одной из них оказался полковник Николай Александрович Саблуков, бывший дежурным офицером в Гатчинское дворце. «Около самой офицерской караульной комнаты, — писал Саблуков, — была обширная прихожая, в которой стоял караул… Вдруг я услышал крик часового: «На караул!», выбежал из моей комнаты, и едва солдаты успели схватить ружья, а я — обнажить шпагу, как дверь коридора отворилась настежь, а император, в башмаках и шелковых чулках, при шляпе и шпаге, поспешно вышел в комнату, и в ту же минуту дамский башмак с очень высоким каблуком полетел через голову его величества, чуть-чуть ее не задевши. Император через мою комнату прошел в свой кабинет, а из коридора вышла Катерина Ивановна Нелидова, спокойно подняла свой башмак, надела его и вернулась туда же, откуда пришла. На следующий день, когда я снимал караул, его величество подошел и шепнул мне: «Мой дорогой, у нас вчера была ссора».

Даже если подобные сцены случались и не так часто, все равно у Павла имелись основания радоваться тому, что Нелидова хотя бы на время оставила его в покое.

А Нелидова прожила в замке Лоде почти полтора года, и в январе 1800 года возвратилась в Петербург в экипаже, присланном Павлом. Она вновь поселилась в Смольном, куда к ней часто приезжала Мария Федоровна, но Павел не появился там ни разу.

За те полтора года, что Нелидова провела в Эстляндии, произошло множество событий. 19 января 1799 года отец Анны Лопухиной получил титул князя. Еще через месяц он стал светлейшим князем с девизом на пожалованном ему гербе: «Благодать». Девиз говорил об истинных причинах необычайно стремительного возвышения Петра Васильевича, ибо на древнееврейском языке слово «благодать» звучало как «Анна».

С этого времени награждение орденом Святой Анны, занимавшем прежде малое место в иерархии российских орденов, стало почти столь же престижным, как и награждение любимым орденом императора — Иоанна Иерусалимского. Придворные карьеристы мечтали стать кавалерами ордена Святой Анны, особенно со знаком 1-го класса и полагавшейся к нему красной лентой с желтой каймой.

Одним из таких соискателей оказался и Ф. П. Уваров. Задумав получить орден, он решительно пристал с этим к светлейшей княгине Екатерине Николаевне Лопухиной. Однако в ту пору она была в ссоре с падчерицей и не смогла уважить своего любовника. Тогда Уваров после грубого и неприличного скандала порвал с ней. Екатерину Николаевну это повергло в уныние, она решила покончить с собой и приняла мышьяк.

Павел, услышав, что мачеха его фаворитки при смерти, послал к ней своего лейб-медика, сказав, что если княгиня умрет, то тот будет повешен. Княгиню удалось спасти, а Анна Лопухина поведала Павлу причину поступка мачехи.

И как в старой доброй сказке, последовал счастливый финал: Федор Петрович Уваров получил вожделенный орден.

Роман Павла с Лопухиной вскоре приобрел новое развитие. Павел заподозрил, что его фаворитка испытывает нежные чувства к одному из его флигель-адъютантов, восемнадцатилетнему графу Александру Ивановичу Рибопьеру, и предложил ей выйти за него замуж. Однако Анна Петровна наотрез отказалась от замужества. Тогда Павел произвел молодого красавца в действительные камергеры и назначил сотрудником русской миссии в Вене сверх штата, что позволяло Рибопьеру вести светскую жизнь, наполненную утонченными удовольствиями и разнообразными развлечениями.

Тем не менее Павла не оставила мысль выдать Анну Петровну замуж, и вскоре произошел следующий случай. Павел всегда читал ей публиковавшиеся в газетах списки убитых и раненых русских офицеров в боевых действиях против французов в Италии. Среди раненых встретилась фамилия князя Павла Гавриловича Гагарина. Как только Лопухина услышала это имя, она заволновалась и побледнела. Это не укрылось от Павла, и он поинтересовался: «В чем дело?» Лопухина сказала, что князь — ее друг детства и, более того, ее жених. Она скрыла, что в действительности накануне отъезда Павла Гагарина в Италию они тайно обвенчались.

В тот же день А. В. Суворову в Италию было послало высочайшее повеление прислать Гагарина в Петербург, и 25 ноября он появился в столице с ключами от крепости Турин, за что немедленно был пожалован в генерал-адъютанты и оставлен в Петербурге для венчания с Анной Петровной.

Венчание состоялось 9 февраля 1800 года, и Павел приказал, чтобы свадебные торжества проходили в Зимнем дворце в его присутствии. На следующий день княгиня Гагарина была переименована из фрейлины в статс-даму, и ее влияние на Павла и положение при дворе осталось прежним.

Забегая вперед, скажем, что семейная жизнь княгини Гагариной оказалась не из счастливых. Она родила дочь, вскоре умершую, а сама прожила после свадьбы всего пять лет, скончавшись от чахотки 25 апреля 1805 года.

Новелла 5

Семейные дела цесаревича

Александра Павловича

А теперь возвратимся к семейным перипетиям великого князя Александра Павловича и его молодой жены.

Восемнадцатого мая 1799 года Елизавета Алексеевна родила свою первую дочь — Марию. Однако девочка прожила всего год и два месяца, заболев воспалением мозга.

Историк Г. И. Чулков писал об отношениях Елизаветы Алексеевны и Александра в ту пору: «Но была одна красавица, которая оставалась равнодушной к чарам Александра. Это была его собственная жена, прелестная Елизавета Алексеевна. Правда, будучи невестой, и она пленилась юным великим князем, но ее романтическая мечта быстро сменилась чувством хотя и нежным, но вовсе не страстным и, главное, лишенным того любовного преклонения, без которого нет счастливого брака. Александр чувствовал это. Сердце его было уязвлено навсегда. Он чувствовал, что какой-нибудь Платон Зубов, ухаживания которого, конечно, оскорбляли юную принцессу, все-таки в ее глазах был более мужчина, чем Александр, ее собственный семнадцатилетний муж, еще склонный к отроческим забавам и не сознающий своей ответственности, как глава дома…»

Однако не имевшие никаких последствий ухаживания Платона Зубова остались в прежнем царствовании, а в новом рядом с Елизаветой Алексеевной возник более опасный соперник, совершенно неожиданный для Александра, — Адам Чарторижский.

«Когда Александр заметил, что его друг Адам Чарторижский тоже влюблен в Елизавету, — писал Чулков, — он понял, что, сохранит или не сохранит свою супружескую верность его голубоглазая подруга, все равно этот изящный и страстный поляк в ее глазах будет рыцарем. Чарторижскому было тогда двадцать четыре года. У него было романтическое прошлое. Он был образован, писал стихи, успел пожить в Европе. Все это внушало юной великой княгине не только любопытство… Рассказывали, что, когда у Елизаветы родилась девочка и ее показали Павлу, последний сказал статс-даме Ливен: «Сударыня, возможно ли, чтобы у мужа блондина и жены блондинки родился черненький младенец?» На что статс-дама ответила весьма находчиво: «Государь! Бог всемогущ!»

Следует заметить, что Адам Чарторижский был брюнетом, а Александр и Елизавета и вся их немецкая родня — блондинами.

Как бы то ни было, но официальный историограф и биограф императоров Павла I, Александра I и Николая I, профессор Н. К. Шильдер, знакомый со множеством материалов, но не имевший возможности называть вещи своими именами, писал, что после того, как родилась великая княжна Мария Александровна, отношения императрицы Марии Федоровны с великой княгиней Елизаветой Алексеевной еще более обострились, а письма на имя великой княгини велено было перлюстрировать. Легко было недоброжелателям Елизаветы Алексеевны, пользуясь этими обстоятельствами, возбудить в уме Павла подозрение против невестки и поселить путем клеветы раздор в семье.

Двадцатого августа 1799 года граф Ростопчин в дневнике словесных приказаний пишет: «Гофмейстера князя Чарторижского послать министром к королю Сардинскому». 17 августа Ростопчин продолжает: «Отправить немедленно к его месту тайного советника Чарторижского».

Двадцать третьего августа 1799 года Чарторижский выехал из Петербурга в Италию отыскивать короля Сардинии, которого изгнали французы. Чарторижский не мог уехать, не простившись с Александром. «Великий князь, — вспоминал Чарторижский, — выразил мне свое огорчение по поводу моего отъезда. Он ближе узнал уже действительную жизнь, и она начала производить на него свое действие. Великий князь не мог совершенно противиться окружающим его примерам и так же искал развлечения в ухаживаниях за дамами, пользовавшимися наибольшим успехом в данную минуту».

* * *

Однако не только интрига неверной жены и лучшего друга, оказавшегося предателем, волновала царскую семью.

В день архистратига Михаила 8 ноября 1800 года было совершено торжественное освящение Михайловского замка. В десятом часу утра от Зимнего дворца к Михайловскому замку под грохот пушек двинулось парадное шествие мимо расставленных шпалерами войск. После молебна, отслуженного в домовой церкви замка, и осмотра внутренних покоев состоялся обед, на котором присутствовало всего восемь человек: Павел и Мария Федоровна, великая княжна Мария Павловна, генералы П. А. Пален и М. И. Кутузов и трое царедворцев — Кутайсов, Строганов и Нарышкин.

Они сидели в сыром и холодном зале, который не могло согреть пламя каминов, непрерывно горевшее уже несколько суток.

Когда по приказу Павла писатель Август Коцебу посетил в 1801 году Михайловский замок, чтобы обрисовать его, он заметил, в частности, что «повсюду видны были следы разрушающей сырости, и в зале, в которой висели большие исторические картины, я видел своими глазами, несмотря на постоянный огонь, поддерживаемый в двух каминах, полосы льда в дюйм толщиной и шириной в несколько ладоней, тянувшиеся сверху донизу по углам. В комнатах императора и императрицы сырость до некоторой степени была устранена тем, что стены были обиты деревом; но все остальные терпели жестоко».

Описывая Михайловский замок, Коцебу упомянул и о надписи, шедшей по фризу и исполненной бронзовыми буквами: «Дому твоему подобаетъ святыня Господня въ долготу дней». Букв в надписи было 47. «Долгота дней» хозяина замка — императора Павла — тоже равнялась 47 годам…

Михайловский замок напоминал огромный лабиринт, и нужно было прожить в нем не менее месяца, чтобы хоть немного привыкнуть к его очень сложной архитектонике. Множество темных переходов, потайных лестниц, замаскированных дверей было сделано в замке для того, чтобы ускользнуть от заговорщиков и убийц, если они неожиданно появятся во внутренних покоях.

В спальне императора тоже была потайная дверь, позволявшая выйти на скрытую от посторонних глаз лестницу, ведущую в комнаты под спальней, одна из которых принадлежала любимице Павла княгине Гагариной, как мы помним, в девичестве Лопухиной.

Став замужней дамой, Анна Петровна частенько оставалась ночевать в своей тайной опочивальне Михайловского замка, и чем чаще это случалось, тем ее муж становился надменнее, все полнее ощущая собственное величие и значимость.

А пока Павел тешился любовными утехами, изгонял и возвращал в полки и канцелярии сотни чиновников и офицеров, преподавал солдатам фрунт и экзерцицию, тратил время на множество мелочей — от дворцового этикета до составления программ и сценариев свадеб и приема послов, — окружавшие его придворные ловили себя на мысли, что так долго продолжаться не может. Многие вельможи и сановники, испытывавшие чувство ответственности за судьбу России, задавались вопросом: «Доколе коронованный безумец будет безнаказанно играть судьбами многомиллионного народа! И что же следует предпринять, чтобы сей губительный порядок вещей переиначить и спасти Россию от тирана?»

Вывод был один — дворцовый переворот и насильственное устранение императора от власти.

Во главе заговора оказался вице-канцлер Российской империи, генерал-майор и камергер, граф Никита Петрович Панин, племянник графа Никиты Ивановича Панина — ближайшего сподвижника Екатерины II и главного воспитателя Павла Петровича в бытность его цесаревичем.

Никита Петрович в юности был другом цесаревича Павла и его камер-юнкером. Однако их отношения расстроились из-за неодобрительного отношения Панина к роману Павла с Нелидовой. Он защищал интересы Марии Федоровны, с которой его тоже связывали добрые отношения. В конфликт вмешалась Екатерина, взяв Панина под свое покровительство, назначив камергером своего двора и присвоив звание генерал-майора.

Как только Екатерина II умерла, Павел уволил Панина из армии, отправив послом в Берлин.

В 1799 году его вернули в Петербург и назначили вице-канцлером Коллегии иностранных дел. Панин был убежденным сторонником ограниченной монархии, которая опиралась бы на просвещенную родовую аристократию. Постоянно придерживаясь проанглийской ориентации, Панин видел будущее России в сохранении монархии, когда бы русская палата лордов играла главную роль, а палата общин находилась в подчиненном по отношению к первой палате положении.

Наблюдая развитие событий, Панин опасался как за судьбу династии, так и за судьбу дворянства, которое для него ассоциировалось с судьбой России. Панин считал, что если Павел останется у власти, то можно ожидать революции или народного бунта, подобного пугачевскому, и тогда не только падет правящая династия, но погибнет и все российское дворянство.

Итак, перед холодным, рассудочным вице-канцлером встал вопрос: можно ли, рискуя судьбой Отечества, терпеть на троне умалишенного или же следует отстранить его от власти? Панин отвечал на этот вопрос однозначно — следует отстранить. Но он не мог исповедовать другой религии, кроме легитимности и верности монархии.

Он хотел лишь перемен на троне, но вовсе не был против династии. Более того, переворот для него был крайней мерой именно для спасения династии — семьи Романовых, — ибо законных путей выхода из кризиса он не видел. Поэтому вице-канцлер сразу же решил вовлечь в заговор Александра, чье согласие на отстранение Павла могло развязать руки заговорщикам. Зная мягкий характер Александра и его нелюбовь к крайним мерам, Панин отбросил возможность убийства Павла, а решил, что достаточно будет объявить императора умалишенным, требующим опеки, и назначить над ним регента — Александра, превратив дело в чисто семейное, когда главой семьи был бы уже не отстраненный от власти Павел, а его старший сын.

Ближайшим сподвижником Панина по заговору стал адмирал Иосиф де Рибас, который, находясь в Новороссии, сошелся с местным генерал-губернатором Платоном Александровичем Зубовым. Адмирал и бывший фаворит Екатерины II стали искренними друзьями.

После смерти Екатерины де Рибаса обвинили в служебных злоупотреблениях, и ему грозила ссылка в Сибирь, но его спас честный и неподкупный адмирал Н. С. Мордвинов, присланный во главе комиссии по расследованию его дела. Комиссия не нашла никаких злоупотреблений, и вместо Сибири де Рибас оказался в Петербурге в должности члена Адмиралтейств-коллегии. Там-то он и сблизился через посредство братьев Зубовых с Н. П. Паниным. Третьим организатором заговора стал П. А. фон дер Пален, о котором уже шла речь.

Князь Адам Чарторижский, лучше других знавший подоплеку заговора, писал в своих воспоминаниях, что летом 1800 года Н. П. Панин тайно встретился с Александром в купальне и нарисовал перед ним картину бедствий России и ее печальное будущее, если Павел и дальше будет править страной.

Панин сказал, что для Александра судьба России должна быть важнее судьбы его сумасшедшего отца. Он подчеркнул, что жизнь и свобода самого Александра, его матери и всей семьи находятся под угрозой. А избежать этой угрозы можно простым низложением Павла с престола, предоставив ему затем возможность наслаждаться спокойной и безопасной жизнью в одном из загородных дворцов Петербурга.

«Эта первая беседа, — утверждал Чарторижский, — внесла смятение в душу Александра, но не привела его к какому-нибудь решению».

Заговор развивался, в его орбиту втягивались новые люди, но они, разумеется, не знали имен руководителей. Дело продвигалось, как вдруг в ноябре 1800 года де Рибас тяжело заболел, а в канун смерти несколько суток находился в полном беспамятстве. Боясь, что в бреду он скажет что-нибудь опасное для заговорщиков, Н. П. Панин несколько суток не отходил от кровати больного, пока тот 2 декабря не «кончался. Смерть Рибаса совпала с отстранением от службы и ссылкой опального вицеканцлера в его смоленское имение Дугино. Правда, Панин вскоре добился разрешения жить в Москве и оттуда продолжал плести нити заговора. А в Петербурге с Александром часто встречался Пален, настойчиво убеждая его в необходимости низложения отца.

К этому времени активными участниками заговора стали братья Зубовы — Платон и Николай, английский посол Уитворт, многие офицеры и генералы гвардии.

Когда Екатерина II умерла, Платон Александрович Зубов находился в самом прекрасном возрасте. Светлейшим князем Платон Александрович стал за полгода до ее смерти, успев основательно испортить отношения с Павлом из-за своей позиции в вопросе о престолонаследии. Всегда и во всем соглашавшийся с императрицей и ни в чем ей не перечивший, он решительно поддержал ее в том, что престол следует передать Александру, минуя отца. Павел конечно же узнал об этом, но подавил в себе чувство неприязни, оставаясь великодушным и даже расположенным к Зубову. Последний же, напротив, затаил злобу и страх. Именно страх за свою и братьев судьбу заставил его послать в Гатчину Николая Зубова, как только его благодетельница потеряла сознание: тем самым Платон хотел показать Павлу свою к нему лояльность и приязнь.

Приехав в день смерти матери в Зимний дворец, Павел был растроган горем князя Платона, рыдавшего над усопшей Екатериной. Желая успокоить и утешить фаворита, Павел сказал ему: «Надеюсь, что и мне будете так же верно служить, как и ей служили».

Павел оставил Зубова при всех его должностях и привилегиях и даже купил для него за 100 000 рублей особняк на Морской улице, который велел отделать как дворец. Кроме того, он купил прекрасных лошадей и великолепные экипажи и все это подарил Платону Александровичу в день его рождения. Навестив Зубова в его новом доме, Павел поднял бокал шампанского и сказал: «Сколько здесь капель, столько желаю тебе всего доброго».

Когда ревизия, посланная в Новороссию, выявила множество финансовых злоупотреблений, Павел освободил Зубова от должности генерал-губернатора Новороссии и Таврии, но не стал его наказывать, а отправил в отпуск на два года.

Зубов попросился за границу для лечения, и Павел дал разрешение. В пути Зубов навестил свои огромные имения, дарованные ему Екатериной II в Литве, а оттуда приехал в Ригу, где тогда губернатором был Пален.

По случайному стечению обстоятельств Зубов приехал в Ригу в тот день, когда ожидали визита последнего польского короля Станислава-Августа Понятовского, которого по приказу Павла должны были встречать с королевскими почестями. Из-за задержки в пути Понятовский в тот день не приехал, и на парадный обед в старом рыцарском замке, приготовленный в его честь, попал Зубов, создав тем самым впечатление, что все это сделано по случаю его приезда.

Павлу немедленно донесли о случившемся, и Пален мгновенно был уволен в отставку, причем все происшедшее в Риге император назвал «подлостью».

Зубов уехал в Германию и там сблизился с российским послом в Берлине Никитой Петровичем Паниным. Эта дружба и стала надежной основой готовившегося ими заговора. По возвращении в Россию Зубова ждала уже настоящая опала; многие его имения были секвестированы, а сам он сослан в одну из своих владимирских усадеб под гласный надзор полиции.

Казалось, что звезда счастливчика Платона закатилась навсегда, но и здесь фортуна не оставила его — Панин и Пален добились возвращения его в Петербург.

Гневливый, но отходчивый Павел встретил Зубова в Михайловском замке с приветливостью и лаской и, обняв, сказал: «Платон Александрович! Забудьте все прошедшее!»

Двадцать третьего ноября 1800 года, когда де Рибас находился при смерти, а Панин уже собирался в ссылку, Платон Зубов получил чин генерала от инфантерии и назначение директором Первого кадетского корпуса. А еще через десять дней ему возвратили все отнятые ранее имения.

Несмотря на все это, дом Платона Зубова, подаренный ему Павлом, стал штаб-квартирой заговорщиков, где обсуждались планы свержения императора.

Постепенно Пален и Зубов вызвали для службы в Петербурге всех недовольных Павлом опальных генералов и офицеров, на которых они могли положиться. По некоторым данным, их число превышало тысячу человек.

В начале 1801 года в Петербург приехал и Николай Зубов, до того проживавший в деревне. Он был отменно храбр и необычайно силен. Вместе с тем он был жесток, отличался самодурством и нравственной нечистоплотностью.

В его жизни особую роль сыграл великий Суворов. Николай Зубов долго служил под его знаменами, и именно его Суворов послал к Екатерине с известием о победе, одержанной под Рымником.

За это Зубов получил чин полковника, Суворов — графский титул с добавлением «Рымникский». В 1793 году Николай Зубов сам стал графом, а еще через год женился на любимой дочери Суворова — Наталье, которую отец называл «Суворочкой». Родство с великим полководцем придавало Николаю Зубову особый авторитет среди офицеров.

* * *

Определенную роль в обострении создавшейся ситуации сыграло то, что в самом начале 1801 года Павел вызвал в Петербург тринадцатилетнего племянника своей жены принца Евгения Вюртембергского. Этот мальчик еще в 1798 году получил от Павла звание генерал-майора и стал шефом драгунского полка. Воспитателем при нем был генерал барон Дибич, в прошлом адъютант Фридриха Великого. 7 февраля принц Евгений был представлен Павлу и так сильно ему понравился, что Павел сказал Дибичу о своем намерении усыновить Евгения, прибавив, что он — владыка в своем доме и государстве и потому возведет принца на такую высокую ступень, которая приведет всех в изумление.

Это обстоятельство не ускользнуло от внимания Александра и его сторонников и стало еще одним козырем в руках заговорщиков, так как было ясно, о какой «высокой ступени» для усыновленного принца говорил император. Разумеется, на этой «высокой ступени» двоим стоять было невозможно, и Александр понимал, чем это все может кончиться лично для него.

Что касается Марии Федоровны, то она стала помехой на пути к безоблачному счастью императора с княгиней Гагариной, которую он, по упорным слухам, хотел возвести на престол, отослав Марию Федоровну в ссылку.

Все это привело к тому, что заговорщики твердо решили убрать Павла, но дату переворота пока не назначили. Ускорить осуществление этих намерений их заставило непредвиденное обстоятельство.

Седьмого марта в семь часов утра Пален, как обычно, вошел в кабинет Павла для доклада. Не успел Пален приступить к докладу, как Павел спросил:

— Господин Пален, были ли вы здесь в 1762 году?

Пален мгновенно сообразил, что императора почему-то заинтересовал последний дворцовый переворот.

— Почему вы, ваше величество, задаете мне этот вопрос? — спросил насторожившийся Пален, выигрывая время на обдумывание и одновременно проясняя ситуацию.

— Да потому, что хотят повторить тысяча семьсот шестьдесят второй год, — сказал Павел.

Пален тотчас же овладел собой и спокойно ответил:

— Да, государь, этого хотят. Я это знаю и тоже состою в заговоре, чтобы выведать планы заговорщиков и сосредоточить нити заговора в своих руках.

Не зная, насколько Павел осведомлен о составе заговорщиков, Пален назвал и Александра и тут же попросил императора дать ему ордер на арест цесаревича. Павел одобрил его предусмотрительность и выдал ему такой документ, подписав его, но не поставив даты.

Пален взял ордер и с ним прошел в апартаменты Александра, решительно потребовав назначить как можно более близкую дату переворота, так как иначе и Александра, и Константина, и многих других ждет Петропавловская крепость.

Александр очень испугался, но он не хотел смерти отца и потому попросил ограничиться арестом Павла.

Было решено объявить регентом Александра, а Павла доставить под крепким караулом в один из загородных дворцов. Была установлена и дата переворота — 11 марта.

Новелла 6

11 марта 1801 года

В этот день генерал от инфантерии граф Михаил Илларионович Кутузов вместе со своей старшей дочерью Прасковьей Толстой, статс-дамой императрицы Марии Федоровны, были приглашены в Михайловский замок к августейшему столу. Стол был накрыт на двадцать кувертов, причем впервые стоял сервиз, на котором красовались изящно и тонко нарисованные изображения Михайловского замка. Павел, по очереди поднимая тарелки, чашки и другие предметы из сервиза, нежно целовал их один за другим. Он восхищался вслух прелестью сервиза и хвалил художников-мастеров Императорского фарфорового завода. Все сидевшие за столом разделяли его восторги. Павел любил застолья с молодыми людьми, а их на этот раз было здесь немало: Александр, Константин и их жены — Елизавета и Анна едва перешагнули порог двадцатилетия, а младшей из сидевших за столом, великой княжне Марии, недавно пошел шестнадцатый год. Присутствовали здесь же статс-дамы Прасковья Толстая и графиня Пален, графы Строганов и Шереметев, шталмейстер Муханов, обер-гофмаршал Нарышкин и четыре другие статс-дамы.

Сейчас Павел был сумрачен, сразу же стал много пить и вскоре заметно опьянел.

Но не только он был мрачен, еще более бледным и печальным выглядел Александр.

— Не болен ли ты? — спросил его отец-император.

Александр ответил, что чувствует себя хорошо.

И вдруг Павел сказал:

— А я сегодня видел неприятный сон.

(Вспомните, какой сон приснился ему в день смерти матери и как он потом сбылся. После этого Павел уверовал в вещие сны окончательно и всегда пытался разгадать их скрытый смысл.)

Все затихли.

— Мне снилось, — продолжал император, — что на меня натягивают тесный парчовый кафтан и мне больно в нем.

Александр побледнел еще более.

Об этом вечере много лет спустя М. И. Кутузов рассказывал своему старому приятелю генералу Александру Федоровичу Ланжерону: «Мы ужинали с государем, и нас было двадцать человек… После ужина он разговаривал со мной и, взглянув в зеркало, стекло которого давало неправильное отражение, сказал, смеясь: «Странное зеркало, я вижу в нем свою шею свернутой». Полтора часа спустя он был трупом».

Современники отмечали, что Кутузов был единственным, кому довелось провести последний вечер и с Екатериной II, и с Павлом I.

Потом вспоминали, что за несколько дней до смерти Павел сказал камер-фрейлине Анне Степановне Протасовой о Михайловском замке и причинах его любви к нему: «На этом месте я родился, здесь хочу и умереть». Дело в том, что Михайловский замок был построен на месте деревянного Летнего дворца, в котором Павел родился.

Ужин кончился в половине десятого. Павел ушел к себе в спальню и велел вызвать к нему полковника Н. А. Саблукова, конногвардейский эскадрон которого охранял замок. Явившемуся Саблукову Павел приказал забрать свой караул, ибо император не мог доверять конногвардейцам, чьим шефом был Константин Павлович. Им на смену в караул заступили гвардейцы Преображенского и Семеновского полков, что было не лучше, так как шефом Семеновского полка был Александр, а командиром Преображенского — генерал-майор Талызин, один из активных заговорщиков.

Зная о существовании заговора, Павел вызвал в Петербург Аракчеева, и тот с минуты на минуту должен был примчаться в столицу. Ограничившись этим, Павел ушел спать.

А в это время в двух домах Петербурга — у Палена и у Платона Зубова — шли большие застолья, на которые были приглашены одни мужчины.

Пален собрал у себя несколько десятков гвардейских офицеров, большинство из которых еще не знали о готовящемся заговоре. Подготавливая их к предстоящему событию и настраивая на недовольство Павлом, он сказал:

— Господа! Государь приказал объявить вам, что он службой вашей чрезвычайно недоволен, ежедневно и на каждом шагу примечает ваше нерадение, леность и невнимание к его приказаниям, так что ежели он и впредь будет замечать подобное, то разошлет всех по таким местам, где и костей ваших не сыщут. Извольте ехать по домам и старайтесь вести себя лучше.

Сам же Пален отправился в дом Зубова, перед тем приказав раньше обычного закрыть заставы, чтобы не пропустить в город Аракчеева. И этот шаг оказался удачным: Аракчеев был остановлен у заставы и не пропущен в Петербург.

В это же время у Платона Зубова собралось на ужин сто двадцать офицеров и генералов, на которых можно было вполне положиться Некоторые еще не знали о существовании заговора, но когда застольные разговоры, умело направляемые хозяином дома в нужное русло, захлестнули его подвыпивших гостей, то все пришли к соглашению, что такой император, как Павел, не имеет нрава управлять Россией.

Особенно настойчиво Платон Зубов говорил о том, что цесаревич Александр в отчаянии от бедствий России и согласен спасти Отечество, низвергнув отца-императора и заставив его подписать отречение от престола. Даже перед самым финалом заговора никто не говорил ни единого слова об убийстве Павла, подчеркивая, что речь идет лишь о его отречении от престола.

Оставив Зубова с гостями, Пален уехал во дворец, но вскоре вернулся и сообщил, что все идет по плану. Он добавил, что Александр знаком с планом, совершенно спокоен и ждет их помощи.

Пален и братья Зубовы — Платон и Николай — пили мало, остальные же были сильно навеселе. В полночь заговорщики вышли из дома, разделившись на две группы по шестьдесят человек. Во главе первой шли Платон и Николай Зубовы и впервые оказавшийся среди заговорщиков генерал Л. Л. Беннигсен. Они шли прямо к Михайловскому замку. Вторая группа, возглавляемая Паленом, направилась к Летнему саду, обходя замок с другой стороны.

Плац-адъютант Павла, шедший в первой группе, знал по своей должности все входы и выходы, все лестницы и переходы замка, и потому заговорщики бесшумно проникли внутрь и беспрепятственно прошли до передней императора, расположенной рядом с его спальней.

В передней спали два хорошо вооруженных камер-гусара. Заговорщики постучали в дверь.

— Что такое? — услышали они голос одного из гусар.

Шедший вместе с заговорщиками один из флигель-адъютантов ответил:

— Пожар!

Гусары хорошо знали его голос и знали также, что он обязан в подобных случаях извещать императора в любое время суток, так как пожар угрожает его жизни. Гусары тут же отворили дверь, но, увидев толпу вооруженных людей, схватились за оружие. Одного из них тут же зарубил саблей князь Яшвиль, другой успел убежать в соседнюю комнату, где спали четыре фельдъегеря, и закричал:

— Бунт!

Но помощи императору оттуда не последовало; фельдъегери, испугавшись, заперлись и затаились.

Когда же заговорщики подошли к двери туалетной комнаты, их увидел дежурный камер-лакей, который, почувствовав недоброе, стал кричать и звать на помощь.

Его тут же убили, оттащили в сторону и все же остановились перед дверью спальни, напуганные его криками.

И тогда силач и храбрец Николай Зубов проговорил:

— Все кончено, господа, надобно бежать…

Но ему тут же возразил решительный и хладнокровный Беннигсен:

— Как! Вы довели нас до этого места и предлагаете теперь отступление? Мы слишком далеко зашли. Отступления для нас быть не может, иначе мы все погибнем. Бутылка раскупорена, господа, надо из нее пить. Вперед!

Заговорщики воспрянули духом и вломились в спальню. Но она была пуста. Обескураженные, они заметались по комнате и вдруг нашли Павла, спрятавшегося за портьерой у двери, ведущей в спальню Марии Федоровны.

…Если бы он не приказал забить эту дверь гвоздями, опасаясь ночных соблазнов, то смог бы уйти от смертельной опасности. Выскользни он бесшумно в спальню жены, перед ним открылись бы десятки комнат, коридоров, лестниц и переходов замка, где найти его было бы совсем непросто. Но дверь была закрыта наглухо, и насмерть перепугавшийся Павел затаился за портьерой, забыв даже о потайной лестнице, ведущей в спальню его фаворитки.

Испуганного Павла вытащили из-за портьеры и силой усадили за стол.

Платон Зубов положил перед ним заранее написанный акт об отречении от престола в пользу Александра, но Павел, хотя и был испуган, категорически отказался подписывать этот документ.

И вдруг в эти самые мгновения за дверью раздался топот множества ног, звон оружия и шум десятков голосов. Заговорщики испугались, они не знали, что по коридору идут их сотоварищи из группы Палена, а подумали, что там верные Павлу гвардейцы, и начали бить и душить упрямого императора.

Есть версия, что Пален намеренно шел медленно, чтобы в случае, если отряд Зубовых и Беннигсена попадет в западню, то Пален изобразит себя и своих офицеров спасителями Павла, спешащими ему на выручку. Когда же Пален вошел в спальню, дело было кончено, тело мертвого императора пинали и топтали, таская по полу спальни.

Август Коцебу, на следующий день побывавший на месте убийства, оставил подробные записки, в основу которых были положены рассказы участников и очевидцев убийства. Его версия вкратце такова.

Когда Платон Зубов потребовал от Павла подписи под актом об отречении и Павел отказался, стоявший рядом офицер Аргамаков ударил императора в висок рукояткой пистолета. Павел стал падать и пытался удержаться за декоративную решетку, выпиленную из слоновой кости Марией Федоровной и подаренную ему. Он схватился за маленькие декоративные вазы, приделанные к решетке, но они отломились. Павел попытался встать на ноги, но Яшвиль бросился на него, повалил на пол, и в этом, вторичном, падении Павел ударился головой о камин и чуть не потерял сознание. Тогда Яшвиль и Мансуров накинули на шею Павлу офицерский шарф и стали душить.

Павел мгновенно засунул руку между шеей и шарфом и держал ее так крепко, что никто не смог вытащить руку из-под шарфа. «Тогда какой-то изверг, — пишет Коцебу, — взял его за самые чувствительные части тела и стиснул их. Боль заставила его отвести туда руку, и шарф был затянут. Вслед за сим вошел граф Пален. Многие утверждали, что он подслушивал у дверей».

Убедившись, что все уже кончено, Пален вышел из спальни и отдал распоряжения об аресте наиболее верных покойному императору людей — коменданта Михайловского замка П. О. Котлубицкого, обер-гофмаршала Нарышкина, генерал-прокурора П. X. Обольянинова, инспектора кавалерии Литовской и Лифляндской инспекций генерал-лейтенанта А. С. Кологривова, командира Измайловского полка генерал-лейтенанта П. Ф. Малютина и жившего в Михайловском замке любимца Павла графа Г. Г. Кушелева.

Затем Пален обошел залы замка, где стояли солдаты, объявил о смерти Павла и прокричал «Ура!» новому императору. Однако солдаты молчали.

Опоздавший к началу событий Валериан Зубов появился в Михайловском замке, когда все уже было кончено. Он проходил через залы, где только что побывал Пален, и, не зная, как отнеслись ко всему случившемуся солдаты, тоже поздравил их, но в ответ получил лишь злые взгляды и недовольный ропот…

В это время Александр, находившийся в том же Михайловском замке, только в другом его крыле, лежал на постели не раздеваясь. Около часа ночи к нему вошел Николай Зубов, всклокоченный, красный от волнения, в помятом мундире, и хрипло произнес:

— Все исполнено.

— Что исполнено? — спросил Александр и, поняв, что его отец убит, безутешно зарыдал.

В этот момент возле него появился спокойный, подтянутый Пален и, чуть поморщившись, холодно произнес:

— Ступайте царствовать, государь.

…Первые минуты и часы царствования Александра оказались самыми тяжкими в его жизни. Пален провел его по коридорам ночного Михайловского замка, заполненным пьяными, сильно возбужденными, громко говорящими офицерами. Некоторые из них держали в руках горящие факелы, и кровавый отсвет огня наверняка казался трепещущему, близкому к обмороку Александру зловещим.

Когда они вошли в спальню Павла, Александр увидел обезображенное ударами сапог лицо своего мертвого отца. Его потрясло и то, что он увидел, но еще более — коварство и безжалостность, с какою все это было проделано. Ведь он надеялся, что отца только арестуют, а вместо этого его убили, причем — жестоко, нисколько не думая о сыновних чувствах Александра, в глубине души все же любившего отца.

Еще раз вглядевшись в синее, распухшее лицо покойного, до неузнаваемости обезображенное ударами сапог, Александр вскрикнул и, потеряв сознание, упал на спину во весь рост, сильно стукнувшись головой об пол.

* * *

Когда слух об убийстве Павла дошел до Марии Федоровны, она выбежала из своих покоев, не владея собой от гнева и отчаяния, и явилась перед заговорщиками. Ее крики разносились по всем коридорам. Заметив гренадеров, она несколько раз повторила им: «Итак, нет больше императора, он пал жертвой изменников. Теперь я — ваша императрица, я одна ваша законная государыня, защищайте меня, идите за мной!» Беннигсен и Пален с большим трудом, силой увели Марию Федоровну в ее комнаты, но она снова пыталась выбежать в коридор, решившись захватить власть и отомстить за убийство мужа. Но императрица Мария ни наружностью, ни характером не была способна возбудить в окружающих энтузиазм или безотчетную преданность. Ее многократные призывы к солдатам не произвели никакого впечатления. Может быть, этому способствовал и немецкий акцент, сохранившийся у нее в русской речи. Часовые скрестили оружие, и императрица отошла от двери.

Адам Чарторижский писал: «Я никогда ничего не слышал о первом свидании матери и сына после совершенного преступления. Что говорили они друг другу? Какие могли они дать объяснения по поводу того, что произошло? Позже они поняли и оправдали друг друга, но в эти первые страшные минуты император Александр, уничтоженный угрызениями совести и отчаянием, казалось, был не в состоянии произнести ни одного слова или о чем бы то ни было думать. С другой стороны, императрица, его мать, была в исступлении от горя и злобы, лишавших ее всякого чувства меры и способности рассуждать.

Из членов императорской фамилии среди ужасного беспорядка и смятения, царивших в эту ночь во дворце, только одна молодая императрица, по словам всех, сохранила присутствие духа. Император Александр часто говорил об этом. Она не оставляла его всю ночь и отходила от него лишь на минуту, чтобы успокоить свекровь, удержать ее в ее комнатах, уговорить ее прекратить свои вспышки, которые могли стать опасными, когда заговорщики, опьяненные успехом и знавшие, как они должны опасаться ее мести, являлись хозяевами во дворце. Одним словом, в эту ночь только императрица Елизавета сохранила самообладание и проявила моральную силу, которую все признали. Она явилась тогда посредницей между мужем, свекровью и заговорщиками и старалась примирить одних и утешить других…»

Вместе с Марией Федоровной страшно горевала еще и Нелидова.

Узнав об убийстве Павла, она враз поседела, и, как уверяли видевшие ее в эти дни, ее лицо покрылось морщинами и превратилось из бело-розового в желтовато-свинцовое. До самой кончины Марии Федоровны, последовавшей в 1828 году, Нелидова сохраняла со вдовствующей императрицей наилучшие отношения. После же ее смерти продолжала жить в Смольном до конца своих дней. Она скончалась 2 января 1839 года на восемьдесят третьем году жизни.

* * *

Проделав за короткое время большую работу в области политики внутренней и в области политики внешней, Александр одновременно подготовился и к акту коронации. Остановившись на трое суток в загородном Петровском дворце, Александр и Елизавета Алексеевна 8 сентября торжественно въехали в Первопрестольную. 9 сентября Александр отправился верхом на коне на прогулку. Как только он появился на Тверской, москвичи кинулись к нему, осыпая поцелуями сапоги и стремена его коня.

Пятнадцатого сентября, в воскресенье, в Успенском соборе митрополит Платон возложил императорскую корону на голову Александра.

Почти все, кто сопровождал нового императора в его поездке в Москву, единодушно отмечали, что ни разу не видели его радостным, а тем более смеющимся. Он был постоянно задумчив, почти всегда печален и улыбаться заставлял себя чаще всего из-за обстоятельств дворцового этикета.

Мысли об убитом отце не оставляли Александра ни на минуту, ибо в Москве, где он был с ним совсем недавно, все напоминало ему о Павле. И уж буквально каждый момент коронационных торжеств, каждый шаг по Кремлю, точно по тому же маршруту, по какому за четыре года перед тем шел он вместе с покойным отцом, вызывали в памяти предыдущую коронацию. Раскаяние и благочестивые добрые намерения выразились и в издании в эти же дни указов о пересмотре старых уголовных дел, об отмене пытки, о широкой амнистии и щедрой благотворительности.

Новелла 7

Сердечные истории августейших братьев

Теперь же следует рассказать и об одном внутрисемейном деле императорской фамилии, получившем в то время довольно громкий общественный резонанс.

А. М. Тургенев писал: «Связавшись с непотребною княжною Четвертинской (имеется в виду Жанетта Антоновна Святополк-Четвертинская), Константин вознамерился прогнать от себя законную супругу свою, великую княгиню Анну Федоровну, урожденную принцессу Саксен-Кобургскую. Великая княгиня была беременна, а Константин, предавшись пьянству и разврату, невероятно и невозможно выразить какие причинял ей оскорбления! Великая княгиня не только не жаловалась, но терпела все с кротостию. Даже единственный друг ее, императрица Елизавета, не все ведала, что великая княгиня претерпевала. Глупая вдовствующая императрица Мария не терпела великой княгини по какой-то наследственной вражде дома Вюртембергского с домом Кобургским». Далее Тургенев сообщает, что близкий друг и собутыльник Константина штаб-ротмистр Кавалергардского полка Иван Лонгинович Линев согласился за деньги оклеветать жену Константина, «сознавшись» в любовной связи с ней, чего на самом деле не было.

«Глупая вдовствующая императрица Мария раскричалась, не хотела видеть великую княгиню. На третий день гнуснейшей клеветы развратнейшего чудовища Константина прекрасная, кроткая, любезная великая княгиня Анна Федоровна навсегда оставила Россию! Презреннейший Линев, получив отставку, поехал в чужие края, чтобы показать, что Анна Федоровна, будучи страстно влюблена в него, требовала, чтобы он находился при ней… В России все были уверены, что Линев — любовник Анны Федоровны, но ничего нет несправедливее в мире этой клеветы».

Дело кончилось тем, что великая княгиня Анна Федоровна уехала к своим родителям и только через девятнадцать лет, в 1820 году, дала развод Константину.

После отъезда жены Константин пустился «во вся тяжкия», не брезгуя даже откровенной сексуальной уголовщиной.

А. М. Тургенев записал и то, что тщательно скрывалось от посторонних ушей и глаз, назвав этот фрагмент своих воспоминаний «Эпизод с госпожою Арауж». Развратнейший и вечно пьяный Константин набрал себе в адъютанты развратнейших, бессовестнейших и бесчестнейших людей — Н. А. Чичерина, Олсуфьева, Нефедьева, А. С. Шульгина, К. Ф. Баура и Янковича-Демареева. Им на глаза попала молодая красивая вдова банкира Араужа, мать двоих малолетних дочерей, женщина скромная и богобоязненная. Адъютант Константина Баур знал госпожу Арауж с детства и на правах близкого знакомого часто бывал в доме ее родителей. О красавице вдове узнал Константин и стал домогаться близости с нею, но Арауж решительно отказала великому князю. Тогда Константин поклялся, что все равно добьется своего во что бы то ни стало.

Константин послал в дом Арауж карету и велел слуге сказать, что ее просит заехать в Зимний дворец живущий там друг ее Баур, к тому же заболевший. Арауж поверила и поехала во дворец. Однако ее привели не к Бауру, а к Константину, окруженному толпой пьяных офицеров. Баура среди них не было.

«Благопристойность, — пишет А. М. Тургенев, — не дозволяет пересказать, что изверги, начиная с великого князя, с ней делали! До того даже, что когда Арауж от насилия, ей сделанного двадцатью или более людей, лишилась жизни, изверги, а именно Шульгин и Чичерин, еще продолжали действие! Бездыханное тело Арауж с переломанными суставами в руках и ногах было привезено в дом ее матери и брошено в прихожей комнате».

Только из-за того, что Арауж, как и ее покойный муж, были прусскими подданными, по требованию прусского посланника было начато следствие.

Во главе комиссии был поставлен Д. А. Гурьев, в комиссия, дав заключение, что Арауж умерла, объяснила это эпилептическим припадком, во время которого она и поломала себе руки и ноги. Такое заключение обошлось Константину в двадцать тысяч рублей.

К сказанному следует добавить, что в это время Константин, по словам А. М. Тургенева, болел плохо залеченным сифилисом, но это не останавливало светских дам, которые искали близости с ним.

Камергер П. Н. Нарышкин угодливо предлагал Константину и собственную жену, и ее родную сестру, ожидая, когда великий князь выпустит из спальни одну из них и тотчас же призовет другую.

В отличие от Александра Константин, активно участвовавший в заговоре, угрызений совести из-за смерти отца не испытывал и от душевных переживаний был совершенно избавлен. Правда, после смерти госпожи Арауж безобразные оргии и кутежи несколько приутихли, но в основе своей Константин оставался прежним — убежденным в безнаказанности, разнузданным развратником, кутилой и хамом.

Даже если А. М. Тургенев что-то и преувеличил, то все равно эта история делает Константина Павловича самым мерзким из всей династии Романовых.

* * *

У фаворитки Константина Павловича — Жанетты Антоновны Святополк-Четвертинской была старшая сестра, по мужу — Нарышкина. Ее звали Мария Антоновна, и она была безоговорочно признана первой красавицей России. Нарышкина и стала не венчанной женой Александра, из-за чего ее муж в большом петербургском свете носил прозвище «Великий магистр масонской ложи рогоносцев». Лев Кириллович все прекрасно знал, но безропотно вынужден был делить свое супружеское ложе с августейшим соперником. Злоязыкие придворные презрительно осуждали обер-гофмейстера, но не было ни одного мужчины, который осудил бы Александра, ибо Нарышкина была божественно хороша и оттого абсолютно неотразима. «Разинув рот, стоял я в театре перед ее ложей и преглупым образом дивился красоте ее, до того совершенной, что она казалась неестественной, невозможной», — писал один из ее современников. А великий полководец, шестидесятилетний Кутузов, покоривший немало сердец светских прелестниц, говоря о Нарышкиной, заметил как-то в письме одной из своих дочерей: «Если я боготворю женщин, то потому только, что она (т. е. Нарышкина) — сего пола».

Ее отцом был польский князь Антоний-Станислав Четвертинский, убитый варшавскими повстанцами в 1794 году за приверженность к России, а матерью — баронесса Кампенгауз. У Марии Антоновны был брат Борис и сестра Жанетта, о которой коротко упоминалось в связи с отъездом великой княгини Анны Федоровны, так как именно княгиня Жанетта Антоновна Святополк-Четвертинская была одной из причин разрыва Анны Федоровны с Константином.

Жанетта Антоновна была тоже красива, но не столь прекрасна и пленительна, как ее сестра, привлекая больше живостью характера и легкостью нрава.

Встретив Жанетту, Константин стал забывать свою тогдашнюю любовь — сильную, нежную, кажется, единственно светлую и настоящую, которая владела им вот уже несколько лет, — любовь к польской княжне Елене Любомирской, девушке из старинного знатного магнатского рода. В 1799 году Константин Павлович был отправлен в Ровно инспектировать пограничные войска и там познакомился с гостеприимным, вскоре ставшим милым его сердцу домом князей Любомирских, лучшим украшением которого оказалась юная и прекрасная княжна Елена. Внезапно вспыхнувшая любовь к ней была настолько сильна, что Константин решил развестись с Анной Федоровной и жениться на Елене Любомирской.

Уехав в Петербург, он слал ей письмо за письмом. «Я теперь так живо воспринимаю, так глубоко чувствую, как раньше никогда», — писал Константин Павлович, чего не писал никому и никогда.

А 26 ноября 1800 года и на следующий день в еще одном письме он совершенно неожиданно выступает натурой нежной и чувствительной: «Когда же я снова увижу милый Ровно и его дорогих и добрых обитателей! Как счастлив был бы я, если бы имел счастье снова увидеть вас и опять побывать в Ровно, где я провел наиболее счастливые моменты моей жизни. Когда я вспоминаю об этом счастливом времени, которое я провел у вас, я плачу и в то же время думаю, когда опять я буду среди вас?» В феврале 1801 года он пишет Елене: «Мне скучно. С начала года у нас были балы и маскарады, но я скучал, и все спрашивали у меня, почему я не танцую? Тогда я отвечал самому себе: увы, я не в Ровно! Если я не увижу вас снова, я умру от тоски и печали, и если бы мне дано было императором позволение уехать к вам, только один Бог знает, как я был бы счастлив!»

Но чувство это угасло после того, как при дворе появились сестры Четвертинские, и Александр увлекся Марией, а Константин — Жанеттой.

Константин уже намеревался жениться на Жанетте Четвертинской, как вдруг увлекся, и очень серьезно, продавщицей из модного французского магазина Жозефиной Фридрихс, о чем — чуть позже.

После того как Адам Чарторижский вернулся из Италии, его прежние отношения с Елизаветой Алексеевной не возобновились, но и к мужу она чувств своих не переменила, оставаясь по-прежнему апатичной.

Историк Г. И. Чулков писал:

«Сердечная рана, которую почувствовал Александр, заметив холодность своей жены, не исцелялась. По-видимому, молодой муж старался утешиться ухаживаниями за хорошенькими дамами, и это еще усилило взаимное охлаждение. В конце концов молодые супруги дали друг другу свободу. Однако Елизавета была не совсем равнодушна к поведению своего мужа. В 1804 году в одном из писем к матери Елизавета Алексеевна горько жаловалась на соперницу — Марию Антоновну Нарышкину, которая на балу сообщила императрице о своей беременности. «Какую надо иметь голову, чтобы объявить мне об этом! Ведь она прекрасно знает, что я понимаю, каким образом она забеременела. Я не знаю, что от этого произойдет и чем все это кончится!». Связь с Четвертинской-Нарышкиной продолжалась у Александра четырнадцать лет. Утверждали, что результатом многолетней связи было трое детей: Марина, София и Эммануил. Нарышкина, однако, обманывала и мужа, и Александра то с князем Гагариным, высланным за это за границу, то с генерал-адъютантом графом Адамом Ожаровским, а потом и с множеством других ветреников и волокит. Однажды на даче Нарышкиных в Петергофе внезапно приехавший Александр вошел в спальню Марии Антоновны и, открыв дверь, увидел, как кто-то нырнул в платяной шкаф. Это был Ожаровский. Александр открыл шкаф и сказал своему любимцу: «Ты похитил у меня самое дорогое. Тем не менее с тобой я и дальше буду обращаться как с другом. Твой стыд будет моей местью». Александр так и поступил.

Но напрасно было бы думать, что Мария Антоновна Нарышкина была единственной всепоглощающей страстью Александра даже в те годы, когда она была верна ему. Любовные похождения Александра были чрезвычайно многочисленны, и в чувствах своих он был весьма непостоянен. В изданной в Лондоне в 1908 году и запрещенной в России тогда же нелегальной брошюре «Александр I, его личность, правление и интимная жизнь» утверждалось, что «некоторое время серьезную конкуренцию Нарышкиной составила графиня Бобринская, и из этой связи Александра происходит польский род Варпаховских».

Графиня Мария Алексеевна Бобринская была единственной дочерью сына Екатерины II и Григория Орлова — Алексея Григорьевича и приходилась, таким образом, Александру двоюродной сестрой. Известно, что графиня была выдана замуж за князя Сергея Николаевича Голицына, имела от него троих сыновей и славилась нравственностью и верностью своему мужу. Каким образом могла она стать родоначальницей польской фамилии Варпаховских — остается невыясненным, да и вряд ли будет выяснено, ибо представляется неправдоподобным.

Гораздо более определенно можно проследить своеобразный «роман» Александра с одной из загадочных женщин того времени — Анной де Пальмье.

Анна де Пальмье, побочная дочь статс-секретаря Екатерины II Ивана Перфильевича Елагина, секретная агентка Екатерины II, Павла I и Александра I, в 1806 году, будучи 34 лет от роду, привлекла благосклонное внимание двадцатидевятилетнего императора. Александр стал демонстративно проезжать мимо дома, где жила Анна де Пальмье, и, завидев ее, кланялся особенно учтиво и улыбался особенно ласково. Так продолжалось целую неделю. Анна де Пальмье, блюдя свое незапятнанное имя, ибо была девицей и, что еще более важно, принципиальной мужененавистницей, через неделю задернула шторы на своих окнах и перестала, таким образом, отвечать на поклоны Александра.

Еще через неделю Александр понял, что девица де Пальмье не принимает его ухаживаний, и перестал ездить мимо ее окон.

Однако в одном из соседних домов заприметил Александр молодую пригожую немку — купчиху Бахарахтову «и лучше успел», как лапидарно заметила неприступная Анна де Пальмье в оставленных ею «Мемуарах».

Конечно же, Пальмье и Бахарахтова — случайные бабочки-однодневки в жизни Александра, многие же другие остались неизвестными. Тех, кто основательно кружил головы Александру и Константину, кроме сестер Святополк-Четвертинских, было не так уж много.

* * *

Среди женщин, сопровождавших Константина многие годы, была мать его единственного сына — Жозефина Фридрихс, с которой цесаревич познакомился в 1805 году на одном из балов-маскарадов. Историю Жозефины и Константина описал сын адъютанта цесаревича К. П. Колзаков, узнавший ее от своего отца.

…После того как Наполеон стал императором и объявил амнистию эмигрантам, многие из них возвратились на родину. Тогда-то в одной из тихих улочек Парижа появилась мадам Террей, владелица модного магазина, проведшая годы эмиграции в Германии, где была гувернанткой в богатой дворянской семье. Среди ее работниц была очень миловидная четырнадцатилетняя девочка по имени Жозефина.

Однажды в магазин пришел богатый англичанин, и девочка его очаровала. Кончилось тем, что он попросил родителей Жозефины разрешить их дочери поехать с ним в Англию. Он обещал отдать девочку в один из лучших пансионов, а когда станет она совершеннолетней, сделать ей предложение и, если Жозефина согласится, жениться.

Родители, получив в подтверждение серьезности намерений будущего мужа Жозефины большие деньги, доверили ему дочь и разрешили ей поехать в Англию.

А вскоре дела госпожи Террей пошли плохо, и она, продав магазин, уехала в Петербург, где, по слухам, к эмигрантам-французам относились как нельзя лучше. Так и случилось: госпожа Террей открыла в Петербурге модный магазин и вновь стала процветать.

В конце 1805 года, прогуливаясь по Невскому проспекту, она встретила красивую молодую даму, которая, вскрикнув, бросилась ей на шею. Это оказалась Жозефина. Мадам Террей тотчас же пригласила ее к себе домой и узнала ее историю.

Оказалось, что как только Жозефина окончила пансион, ее благодетель внезапно умер, не успев оставить ей завещания, и родственники покойного забрали все имущество и деньги себе.

Жозефина, предоставленная самой себе, сначала хотела вернуться к родителям, но тут подвернулся приехавший в Лондон русский полковник и флигель-адъютант императора Александра барон Фридрихс, который сделал ей предложение. После свадьбы полковник уехал в Россию, пообещав немедленно по приезде в Петербург выслать ей деньги на дорогу. Но прошло два месяца, а ни денег, ни писем от мужа не было. И тогда Жозефина продала все драгоценности и, сев на корабль, приплыла в Петербург.

Здесь вскоре же она узнала, что никакого барона, полковника и флигель-адъютанта Фридрихса нет, а есть носящий такую же фамилию фельдъегерь, который и был недавно в Лондоне. Она отыскала штаб фельдъегерского корпуса, там ей назвали адрес Фридрихса, и когда она пришла, то оказалось, что это — простая солдатская казарма, а всего имущества у ее мужа — солдатская койка. К тому же Фридрихса в казарме не оказалось: он был в отъезде по службе, на сей раз на Кавказе.

Не успела Жозефина обосноваться у гостеприимной госпожи Террей, как вдруг объявился ее муж и умолил ее быть вместе с ним. Однако Фридрихс оказался грубым и невежественным человеком, и Жозефина, пожив с ним в бедной и тесной квартирке, снятой по случаю, решилась на окончательный разрыв.

Это произошло после того, как на одном из маскарадов она познакомилась с высоким незнакомцем, оказавшимся Константином Павловичем. Жозефина нашла в нем любовника и друга, и в 1808 году родила сына — Павла Константиновича Александрова. Его крестным отцом был Александр I. В 1812 году Павел был возведен в дворянское достоинство и тогда же, четырехлетним, был записан юнкером в лейб-гвардии Конный полк, а через несколько дней произведен в корнеты. Получив хорошее домашнее образование, Александров в 1823 году начал действительную военную службу в чине поручика. В 1837 году он уже был полковником, в 1846-м — генерал-майором свиты императора Николая I — своего родного дяди. Умер он в 1857 году генерал-лейтенантом и генерал-адъютантом, оставив дочь — Александру Павловну, в замужестве княгиню Львову.

Новелла 8

Любовь и смерть кавалергарда

Алексея Охотникова

А двумя годами раньше рождения внебрачного сына у Константина у его старшего брата родилась дочь. И хотя рождена она была в законном браке, радости от ее появления на свет августейший отец не испытал.

С рождением второй дочери Елизаветы Алексеевны связывали загадочную, как мы теперь сказали бы — детективную, историю, героем, а точнее сказать жертвой, которой стал близкий императрице человек — ротмистр Алексей Яковлевич Охотников.

Охотников был кавалергардом, и потому его биография была помещена в «Сборнике биографий кавалергардов 1801–1826», составленном С. А. Панчулидзевым и вышедшем в свет в Санкт-Петербурге в 1906 году.

С. А. Панчулидзев сообщает, что за два года до своей смерти двадцатичетырехлетний штабс-ротмистр Кавалергардского полка Алексей Яковлевич Охотников влюбился в Елизавету Алексеевну, зная, что Александр оставил ее из-за своей любви к Нарышкиной. Он знал также, что императрица совершенно неприступна из-за того, что, несмотря ни на что, любит своего мужа. Охотников не терял надежды, и вскоре Елизавета Алексеевна откликнулась на его чувство. Об их близости узнал Константин Павлович и вечером 4 октября 1806 года нанятый им убийца ударил Охотникова кинжалом в бок, когда штаб-ротмистр выходил из театра.

Раненого Охотникова привезли домой без чувств. Когда он пришел в себя, то прежде всего попросил все случившееся сохранить в тайне, объясняя свою рану дуэлью. Домашние знали, что за дуэли полагалось строгое наказание, и потому молчали. К нему немедленно приехал личный хирург Елизаветы Алексеевны, перевязал рану и, опасаясь роковых последствий, остался ночевать в соседней комнате. Ночью врач встал, подошел к постели Охотникова и обнаружил, что она пуста.

Врач кинулся в гостиную и увидел, что Охотников лежит без чувств на диване, а на столе лежало только что оконченное письмо к Елизавете Алексеевне, в котором раненый, успокаивая находившуюся в эти дни на последнем месяце беременности императрицу, умолял не верить городским слухам о его тяжелом ранении и заверял, что все в порядке.

Доктор уложил Охотникова в постель и обещал передать письмо в руки Елизаветы Алексеевны.

Несмотря на уход и заботы, рана не заживала и через три недели Алексей Яковлевич почувствовал, что умирает. Безутешно скорбевшая императрица предупредила своего возлюбленного о том, что приедет к нему, и послала в дом к умирающему свою родную сестру, принцессу Амалию Баденскую, которая жила тогда в Петербурге и стала посредницей между императрицей и Охотниковым. Амалия приехала к Охотникову и сказала, что Елизавета Алексеевна будет у него в девять часов вечера. Охотникова одели в мундир, убрали комнату, где он лежал, цветами, но значительные перемены в лице, болезненная худоба и сильный жар все же бросились в глаза Елизавете Алексеевне. Она с трудом сдерживала рыдания, стараясь быть спокойной и даже веселой. Когда она, прощаясь, поцеловала больного в губы, Охотников сказал: «Я умираю счастливым, но дайте мне что-нибудь, что унесу с собою».

Елизавета Алексеевна отстригла локон, положила его в золотой медальон и сняла с пальца кольцо.

Утром он причастился, исповедался и, попросив кольцо и медальон положить в его гроб, тихо скончался.

Узнав о смерти своего возлюбленного, Елизавета Алексеевна едва не умерла от горя. Ни гнев Александра, ни боязнь скандала, ни то, что она была на последних днях беременности, не могли ее остановить. Она бежала из дворца и, приехав в дом Охотникова, долго стояла у его гроба на коленях, рыдая и молясь.

Охотников умер 30 октября, а 3 ноября, на четвертый день после его смерти и почти сразу после похорон, Елизавета Алексеевна родила дочь, названную Елизаветой. С первого же дня мать безумно полюбила девочку, называя ее «котеночком». Это слово — «котеночек» — она писала по-русски в письмах своих к матери, хотя, разумеется, язык этих писем был французским. Свекровь императрица Мария Федоровна говорила об этом ребенке одному близкому ей человеку: «Я никогда не могла понять отношения моего сына к нему и к его матери. Только после смерти девочки поверил он мне эту тайну, что его жена, признавшись ему в своей беременности, хотела уйти, уехать. Мой сын поступил с ней с величайшим великодушием». Елизавета Алексеевна, оказавшаяся несчастной любовницей и покинутой женой, оказалась и несчастной матерью. Ее Лизанька прожила, как и дочь Чарторижского — Мария, совсем недолго и умерла через полтора года, 30 апреля 1808 года. Девочку похоронили на одном кладбище с ее отцом — в Александро-Невской лавре, и когда осиротевшая мать приезжала к ней на могилу, она навещала и могилу Охотникова, над которой через полгода после его похорон был поставлен дорогой и большой памятник: на скале возле сломанного молнией дуба стояла коленопреклоненная женщина, держащая в руках погребальную урну… Небогатые родственники Охотникова не могли поставить такой памятник. Это сделала безутешная Елизавета Алексеевна.

Новелла 9

Таинственная мадемуазель Жорж

А теперь расскажем об одном до конца не выясненном эпизоде, переплетающимся как с большой политикой, так и с интимной жизнью Александра, когда одной из его мимолетных любовниц стала парижская актриса мадемуазель Жорж, бывшая перед тем любовницей Наполеона.

Академик Фредерик Массон в книге «Наполеон и его женщины» так говорит о мадемуазель Жорж: «Жорж в 17 лет была прекрасна, бесподобно прекрасна; голова, плечи, тело — все просилось на картину… Он (Наполеон) был большим поклонником ее красоты, но ему очень нравился и ее бойкий, живой ум». Однако не прошло и года, как Жорж тайком покинула Париж и уехала в Россию. Это случилось после того, как в Париж прибыл русский посол граф П. А. Толстой. Отправляя Толстого в Париж, Александр написал ему: «Мне вовсе не нужен дипломат, а храбрый и честный воин, и эти качества принадлежат вам». Александр не знал тогда, насколько точно определил он качества своего посла — Толстой оказался храбрым воином, совершенно непригодным к дипломатии, хотя его взгляд на перспективу был абсолютно правильным. Он не верил в миролюбие Наполеона и призывал Александра готовиться к большой войне с Францией, что и послужило причиной скорого отъезда его в Петербург.

Вместе с графом Толстым в Париж приехал один из внуков княгини Ливен — Бенкендорф. Он стал организатором большой дворцовой интриги, в центр которой попала несравненная красавица мадемуазель Жорж. Бенкендорф признался Жорж в любви и организовал ее побег в Петербург, пообещав жениться. 11 мая 1808 года Жорж, сопровождаемая танцором из Оперы Дюпором, для конспирации переодетым женщиной, выехала в Петербург. Вскоре она прибыла туда и в письмах родным уже стала подписываться двойной фамилией — Жорж-Бенкендорф, хотя в Петербурге о замужестве речь уже не шла. Интрига состояла в том, что Жорж была намечена Бенкендорфом и его соучастниками в любовницы Александру для того, чтобы царь отвернулся от Нарышкиной, а затем возвратился к Елизавете Алексеевне. Однако интрига, благополучно начавшись, не получила развития. Жорж приехала к царю в Петергоф, получила за свой визит алмазную пряжку, но повторного приглашения не получила и перешла к Константину Павловичу, который так же не очаровался ею, заявив: «Ваша мадемуазель Жорж в своей области не стоит того, чего стоит в своей моя парадная лошадь».

Не добившись успеха у августейших братьев, мадемуазель утешилась интрижками и связями с офицерами и придворными, а после 1812 года вернулась в Париж и заняла свое прежнее место в театре.

Любопытно, что по возвращении в Париж Наполеон приказал выплатить актрисе ее жалованье за те годы, какие она провела в Петербурге. Возникает вопрос: за какие услуги Франции получила она эти деньги?

* * *

А после того прошла война 1812 года, и русская армия, освободив Европу, взяла вместе с войсками союзников Париж. Злой гений монархов Европы — Наполеон Бонапарт — подписал отречение от престола и был сослан на остров Эльбу, а союзники осенью 1814 года съехались в Вене, чтобы решить все дела послевоенной Европы.

Новелла 10

«Танцующий конгресс»:

любовь и политика

Второго сентября 1814 года Александр отправился на Конгресс в Вену.

По дороге он заехал в Пулавы, имение Чарторижских, где вновь подтвердил решимость восстановить независимую Польшу. Взяв с собой князя Адама, он отправился в Австрию и через неделю въехал в Вену вместе с Фридрихом-Вильгельмом III. 15 сентября в Вену прибыла со своими фрейлинами Елизавета Алексеевна, цесаревич Константин и великие княгини Марий и Екатерина.

Александру был отведен один из самых роскошных дворцов императора Франца — Хофбург.

Два императора, дюжина королей и больше сотни владетельных особ собрались на этот «Танцующий Конгресс», продолжавшийся необычайно долго — до июня 1815 года. Среди участников Конгресса был и Адам Чарторижский.

Князь Адам и Елизавета Алексеевна встретились в Вене осенью 1814 года, через 15 лет после разлуки. Вот какие отрывки из «Дневника» Чарторижского опубликовал через сто лет, в 1916 году, профессор Шимон Аскенази в журнале «Голос минувшего»: «Здесь я вижу ее, сильно изменившуюся, но для меня всегда ту же со стороны ее и моих чувств. Они утратили свой пыл, но в них сохранилось достаточно силы, чтобы не видеть ее было великой мукой… Всем она нравится. В некоторых отношениях похорошела. Я несчастлив и печален, каким давно не был».

«3 декабря. Попадаю к Нарышкину. Вторая встреча. Признаны новые обязанности. Она всегда истинный ангел… Моя тетка (княгиня Елизавета Любомирская, урожденная Чарторижская) сплетничает; мой отец сказал ей о ней. Наука, что мало можно кому доверить настоящую и важную тайну. Третья встреча при посредстве Нарышкина. Визит императора к моей тетке. Ее визит и письмо. Жар, и сны, и угрызения, укоряющие в виновности. Стан и лицо изменились, однако все та же очаровательность, а душа ангельская».

«18 января 1815 года. К ней пишу…»

«До 28 января. Письмо отдано и сейчас на следующий день вижусь. Разнообразность моих чувств. Она всегда первый и единственный предмет. Обмен кольцами. Ее доброта, ее чувства иного рода. Она не хочет остаться в Германии, она приносит себя в жертву… Мои сплины (хандра); я испорчен доброжелательностью и любовью; душа не может подняться до ее превосходства».

«Я желаю ей счастия и завидую ему: страстно люблю, а все-таки я все посвятил бы, а святость чувства недостаточно сохраняю. Долгая неуверенность, противоречивость, и неустанные обиды, и двадцатилетнее ожидание, и ее уже в течение стольких лет скрытое чувство разрушили правильный порядок сердца. Несчастия одной неверности (Чарторижский здесь, по-видимому, имеет в виду трагический роман Елизаветы Алексеевны, состоявшийся в 1806 году, через семь лет после того, как они расстались, и героем которого был А. Я. Охотников, о чем здесь уже рассказывалось) потрясли некоторые самые деликатные принципы. Но это не оправдывает, меня, так как я от сердца простил, и она не прощения, не любви, уважения и обожания достойна».

«16 февраля. Великая печаль угнетает меня и (я испытываю) отвращение к свету. Она, быть может, недовольна».

«До 3 марта. Боязнь за перемену в ней потрясает, Меня сильнее всего своею жалостью, печаль так сильна, что я чувствую себя больным. Пишу к ней; мой разговор С императором… Поднимаю материю о ней».

«8 марта. Ее отъезд. В канун отъезда, утром, прощаюсь. Сила этого союза достойна внимания, между тем как время и отдаление и неизбежность должны были стереть чувство и потушить его одними препятствиями, оно собственной силой все преодолевает. Ничто уже не говорит в его пользу, ни желание счастья и наслаждения, ни рассудительность, ни какая бы то ни было надежда, ничто мирское и человеческое; однако оно сильнее стольких различных побуждений. Я говорю и пишу о необходимости брака (Чарторижскому в это время было 45 лет, но он все еще был холост). Она радуется известию о появлении Наполеона, в надежде, что на более долгое время останется в Германии. Перемена во мне — чувства искренние, глубокие, которые захватывают всю душу и проникают насквозь, принадлежали и принадлежат только ей».

Такого рода откровения, ни для кого из посторонних не предназначенные, убедительно свидетельствуют о глубине и продолжительности чувств, что позволяет говорить не о какой-то мимолетной любовной интрижке, а о серьезной и прочной душевной привязанности, которую и Чарторижский и Елизавета Алексеевна сохраняли и в дальнейшем.

* * *

В Вену кроме Елизаветы Алексеевны приехала и Нарышкина с мужем. Александр знал, что Конгресс будет долгим, и побоялся оставить ветреную прелестницу в Петербурге: в это время у неотразимой Марии Антоновны объявилось несметное множество поклонников, что крайне раздражало и даже мучило Александра.

Он решил отвечать ей тем же, и так как Александр ни в чем не терпел соперничества, то число его любовниц было не меньшим. Особенно ярко проявилось это в Вене, на Конгрессе. Одной из первых жертв Александра-любовника стала ослепительная красавица графиня Юлия Зичи. Но прошло несколько дней, и он променял Зичи на княгиню Багратион — вдову Петра Ивановича, погибшего за два года перед тем. Эта победа над «русской Андромедой», как звали княгиню в Вене, была тем более приятна Александру, что он покорил любовницу самого Меттерниха, с которым у него были давние нелады. А княгиня Багратион радовалась тому, что русский император предпочел ее всем прочим дамам и что уязвила свою счастливую соперницу герцогиню Саган, преуспевшую в борьбе за любвеобильного австрийского канцлера. Ободренная успехом у Меттерниха, Саган забирается в карету к царю, но он — так, во всяком случае, рассказывал потом Александр — не воспользовался благоприятной ситуацией якобы из-за того, что герцогиня показалась ему слишком глупой. Здесь уместно будет усомниться в правдивости и щепетильности Александра: в бесконечном перечне его увлечений и побед далеко не все женщины были кладезями премудрости. А еще более это сообщение вызывает сомнение и потому, что распространительницей его была княгиня Багратион, о чувствах которой к мадам Саган мы уже осведомлены.

Между увлечением княгиней Багратион и встречами с совершенно случайными кокотками Александр соблазняет и еще одну великосветскую красавицу — графиню Эстергази, что позволяет венским острословам утверждать, что баварский король — пьет за всех, вюртембергский король — ест за всех, а русский царь — любит за всех. Добавляли, что русский царь и танцует если не за всех, то конечно же больше всех и едва ли не лучше всех.

Агенты венской полиции, ответственные за безопасность Александра, повсюду незаметно сопровождавшие его и неотступно следившие за всеми его похождениями, причисляли к сонму погубленных им красавиц еще и венгерскую графиню Сегеньи, и графиню Юлию Зичи, и княгиню Ауэрсперг, и многих иных.

А кроме того, Александр звал в Вену своих прежних любовниц из разных стран Европы.

Вот что писал он во Франкфурт Луизе фон Бетман, с которой сошелся в этом городе в 1813 году: «Наконец, я имею известие от тебя, моя любимая. Глаза мои, так долго лишенные этого счастья, наконец, узрели дорогой почерк, глядя на который я понимаю, как ты мне дорога, как все в мире скрывается от моих глаз, когда я получаю что-нибудь от тебя». Луиза не смогла приехать в Вену, и тогда он вызвал из Петербурга двух купчих-немок — Шмидт и Шварц, которые не замедлили явиться, чем вызвали бурное негодование местных претенденток на сердце русского царя. И все же всех приключений царя не знала даже тайная австрийская полиция: Александр был настолько искушен в этих играх, что попадался с поличным крайне редко.

Новелла 11

Матримониальные дела Константина и Николая Павловичей

Во время Венского конгресса Наполеон совершил побег с Эльбы, героически сопротивлялся своим врагам сто дней, был снова разгромлен, на сей раз — окончательно и отправлен на остров Святой Елены, где потом и умер.

Оставив во Франции большой экспедиционный корпус, Александр выехал из Парижа и кружным путем отправился в Петербург. Однако прежде чем оказаться в России, он направился к своему союзнику, другу и предполагаемому новому родственнику — прусскому королю Фридриху-Вильгельму III.

Король встретил его около Берлина и торжественно вступил с Александром в свою столицу. Эта встреча была необычайно сердечной, ибо старые друзья отныне становились ближайшими родственниками: Фридрих-Вильгельм выдавал свою семнадцатилетнюю дочь Шарлотту за великого князя Николая Павловича.

Однако из-за молодости жениха и невесты дело пока что ограничилось знакомством, а все прочее решено было отложить до совершеннолетия Николая.

В начале 1816 года родители Николая и Шарлотты обменялись письмами о том, чтобы невеста начала заниматься изучением православного катехизиса и русского языка, для чего в Берлин был послан протоиерей Музовский. Однако прошло еще полтора года, прежде чем состоялось обручение и свадьба.

Произошло это летом 1817 года. Правда, перед тем, во время большого заграничного путешествия, совершенного в 1816 году, Николай три недели провел в Берлине, окончательно убедившись, что он любит свою невесту.

Потом Николай четыре месяца провел в Англии, после чего, посетив своих замужних сестер — Анну Павловну в Брюсселе, а Екатерину Павловну в Штуттгарте, — снова поспешил в Берлин, к Шарлотте.

Николай вернулся в Петербург 27 апреля 1817 года, а уже в начале июня выехал к прусской границе встречать невесту, ехавшую на свадьбу.

Восемнадцатого июня император Александр и вдовствующая императрица Мария Федоровна сердечно приняли свою новую родственницу. А 1 июля, в день рождения Шарлотты, была отпразднована и свадьба. За неделю перед тем, как это бывало и раньше, произошло миропомазание новой православной великой княгини, которая стала носить имя Александры Федоровны.

* * *

В марте 1819 года Александр провел смотр 2-й бригады 1-й гвардейской дивизии. Командиром бригады был его брат, великий князь Николай Павлович. После смотра, который царь весьма высоко оценил, Александр остался обедать у Николая и его жены и, окончив трапезу, сел между ними и вдруг стал очень серьезным. Он сказал, что остался весьма доволен смотром и вдвойне рад тому, что Николай хорошо исполняет свои обязанности, так как на нем будет лежать большая ответственность, ибо он видит в Николае своего преемника.

— И все это должно случиться гораздо скорее, — сказал Александр, — чем можно было ожидать, так как ты заступишь мое место еще при моей жизни, потому что цесаревич Константин отказывается от своих прав на престол.

Николай Павлович и Александра Федоровна буквально онемели от изумления.

Между тем Александр продолжал:

— Вы удивлены, но знайте же, что мой брат Константин, который никогда не интересовался престолом, решился тверже, чем когда-либо, отказаться от него официально и передать свои права тебе и твоему потомству. Что же касается меня, то я решил сложить с себя мои обязанности и удалиться от мира.

Николай стал уверять старшего брата, что только он может править империей, что он еще молод и крепок, но Александр стоял на своем. В том же году осенью, находясь в Варшаве, Александр имел беседу и с Константином и пытался еще раз убедить его не отказываться от престола, не сказав ему о своем разговоре с Николаем, происшедшем минувшей весной.

— Я должен сказать тебе, брат, — проговорил Александр, — что я хочу абдикировать. (Абдикировать — отречься от престола.) Я устал и не в силах сносить тяготы правления. Я предупреждаю об этом тебя для того, чтобы ты подумал, что необходимо будет делать тебе в таком случае.

Константин ответил так:

— Тогда я буду просить у вас место второго камердинера вашего. Я буду вам служить и, ежели нужно, чистить вам сапоги. Когда бы я теперь это сделал, то сочли бы подлостью, но когда вы будете не на престоле, я докажу преданность мою к вам как благодетелю моему.

В ответ Александр обнял брата и поцеловал его так крепко, как никогда прежде.

Прощаясь, Александр еще раз повторил:

— Когда придет время абдикировать, то я тебе дам знать, и ты мысли свои напиши к матушке.

* * *

Теперь же возвратимся к беспутному и даже преступному Константину. Его матримониальные, то есть относящиеся к браку, дела были запутаны в связи с тем, что жена его уехала, не дав своему августейшему мужу развода, и с тех пор Константин считался соломенным вдовцом. Им он оставался и после того, как встретил Жозефину Фридрихс, которая родила цесаревичу единственного сына — Павла, носившего фамилию «Александров». Разумеется, Жозефина хотела стать законной женой Константина, но мешало этому ее происхождение. Несмотря на создавшуюся ситуацию, когда император Александр находился в Варшаве, он часто встречался и с братом, и с его невенчанной женой Жозефиной Фридрихс, и с их сыном, а своим крестником Павлом Александровым. Жозефина сопровождала Константина в заграничном походе 1813–1814 годов, а когда война кончилась, приехала к нему вместе с сыном в Варшаву, где великий князь занимал пост главнокомандующего польской армии.

Знавшие Жозефину Фридрихс отмечали, что, «обладая душою прекрасною, она пользовалась положением и влиянием только для того, чтобы делать добро другим… Сострадательная к несчастным, она нередко принимала участие в смягчении горькой участи политических преступников, и многие из них обязаны ей своим помилованием… Она не была красавицей. Роста среднего, с темно-русыми, почти черными волосами, с маленькими кудрями на лбу, она имела лицо неправильное: маленький носик, несколько вздернутый, губы тонкие, всегда улыбающиеся, цвет лица чистый, слегка румяный; но главную ее прелесть составляли глаза — большие карие, осененные длинными черными ресницами, с выражением необыкновенной доброты.

Как и большая часть ее соотечественниц, она говорила скороговоркою, слегка картавя, и в дружеской беседе была очень веселого нрава».

Константин все свое время отдавал организации армии, вникая во все мелочи армейского быта, и крайне резко появлялся на балах и в театрах.

И вдруг однажды на балу во дворце князя Иосифа Зайончека сорокалетний Константин увидел прелестную голубоглазую, курносую двадцатилетнюю блондинку, сразу же пленившую цесаревича. Это была графиня Жаннетта Грудзинская, одна из трех дочерей отставного прусского полковника, бросившего свою жену — мать Жаннетты — и жившего теперь в герцогстве Познаньском.

Константин узнал, что мать юной графини живет в Варшаве и новым ее мужем является граф Бронниц, а три ее юные дочери воспитывались в варшавском пансионе французской эмигрантки мадам Воше и сразу после окончания войны уехали в Париж, где и завершили свое образование и воспитание.

В 1815 году Жаннетта Грудзинская возвратилась в Варшаву и стала признанной королевой аристократических салонов. В этом же году цесаревич встретил ее и влюбился на всю жизнь.

Отчим Жаннетты Грудзинской, граф Бронниц, был человеком веселого нрава и отличным собутыльником. Этого было достаточно, чтобы Константин Павлович принял его к себе на службу и сделал гофмаршалом своего двора.

Познакомившись с Жаннеттой Грудзинской, Константин стал ездить в дом графа Бронница и просиживал там все вечера, всегда в парадном мундире и при всех орденах.

Осенью 1816 года Константин рассказал брату о новом своем увлечении, но пока не представил графиню, отложив это до лучших времен.

* * *

Забегая вперед, скажем, что 7 марта 1820 года, уступив настойчивым просьбам Константина, Жозефина Фридрихс согласилась выйти замуж за полковника Вейса. И сразу же после этого Константин получил официальный развод от великой княгини Анны Федоровны, которая не жила с ним уже девятнадцать лет, с 1801 года, когда, оскорбленная, уехала за границу и более уже в Россию не возвращалась.

После того Константин иногда виделся с нею, последний раз побывав у нее в Париже в 1814 году и даже предложив ей вернуться в Россию и возобновить прежние с ним отношения. Однако Анна Федоровна отказалась, заявив, что это невозможно «в виду фактов». Что же это были за «факты»? О причинах размолвки мы узнаем из письма Марии Федоровны Константину.

«Обратитесь к самому себе, — писала мать сыну, — и вопросите совесть свою, оправдает ли она ветреность, горячность, вспыльчивость при начале несогласия между вами и великою княгиней существующею, оказанные вами вопреки моим сильнейшим представлениям при возвращении вашем из инспекции в последнюю осень царствования покойного вашего отца (то есть осенью 1800 года), когда я в присутствии брата вашего просила, умоляла вас жить в супружеском с женою дружелюбии, а вы против всех стараний матери вашей остались непреклонны. Спросите сами у себя: укоризны сердца вашего дозволяют ли вам помышлять о разводе?»

Константин же, настаивая на разводе, заверял императрицу-мать, что, как только развод будет ему дан, он тут же вступит во второй брак и отстанет «от зловредных своих обычаев». А что это были за «зловредные обычаи», мы уже знаем.

Теперь ситуация в корне переменилась, и 20 марта 1820 года был издан манифест «О расторжении брака великого князя цесаревича Константина Павловича с великою княгинею Анною Федоровною и о дополнительном Постановлении об императорской фамилии».

Манифест появился после того, как Константин согласился передать свои права на престол великому князю Николаю Павловичу. И решающим при этом было вовсе не то, что Александру понравилось серьезное отношение Николая к военному делу и отличное состояние его гвардейской бригады, а то, что 17 апреля 1818 года в архиерейском доме Чудова монастыря, в Кремле, у Николая Павловича и Александры Федоровны в 11 часов утра родился мальчик.

* * *

Была Светлая Среда Пасхи, и это обстоятельство сочли в высшей степени добрым предзнаменованием. Отметили также, что мальчик родился в Кремле и что последний такой случай произошел здесь около полутора веков назад, когда 30 мая 1672 года здесь же, в Кремле, родился первый российский император Петр Великий.

Тут же распорядились известить москвичей о происшедшем событии, и над городом прогремел 201 пушечный залп. На следующий день в Успенском соборе архиепископ Московский Августин отслужил благодарственный молебен, и в этот же день придворный поэт Василий Андреевич Жуковский, уже сумевший снискать себе всероссийскую славу, поднес счастливым родителям торжественную оду, посвященную новорожденному. Жуковский, будто предвосхищая события, писал;

Да встретит он обильный честью век.

Да славного участник славный будет

И на чреде высокой не забудет

Святейшего из званий — «Человек».

Жить для веков в величии народном,

Для блага всех — свое позабывать!

Лишь в голосе Отечества свободном

С смирением дела свои читать —

Вот правила царей великих внуку…

Жуковский, написав это, тогда еще не знал, что пройдет несколько лет и именно он станет более прочих ответственен за то, чтобы Александр Николаевич выполнил наставления и пожелания, высказанные им в этом стихотворении: и не забывать «святейшего из званий — «Человек», и жить для блага и величия подданных, и исполнять многие иные великие правила, ибо судьбе будет угодно именно его, Жуковского, сделать главным воспитателем будущего императора.

Известие о рождении племянника Александр получил вечером 27 апреля в местечке Бельцы, где он остановился на ночлег по пути из Варшавы в Одессу. Он тут же поздравил родителей с первенцем и сообщил, что назначает племянника шефом лейб-гвардии гусарского полка.

Пятого мая в Чудов монастырь пожаловали вдовствующая императрица-мать Мария Федоровна, царствующая императрица Елизавета Алексеевна, все прочие члены императорского Дома и высшие сановники двора и Первопрестольной. Новорожденного на бархатной подушке внесла в собор Шарлотта Карловна Ливен. Справа от нее шел главнокомандующий Москвы, генерал от кавалерии граф Тормасов, слева — предводитель московского дворянства князь Юсупов. Вел службу Августин, а обряд крещения производил протопресвитер Криницкий — духовник императорского Дома. Как только крещение кончилось, над Москвой вновь прогремел 201 залп, на сей раз сопровождавшийся звоном колоколов всех кремлевских соборов и городских церквей.

Всю ночь Москва и Кремль были иллюминованы, а в городе вокруг накрытых столов с утра и до вечера шел народный праздник. И эти торжества — правда, потом уже без угощения народа — продолжались до конца июня.

* * *

А теперь перенесемся в год 1820-й, когда Александр решил сделать наследником престола не своего брата Константина, следующего за ним по старшинству, а Николая, прежде всего потому, что у того родился сын, а ни у него самого, ни у Константина законных детей не было. Отказываясь от престола, Константин потребовал взамен разрешения жениться на Жаннетте Грудзинской. Но так как предстоящий брак мог считаться только морганатическим, не дающим потомству от него прав на престол, то и он вопроса не решал.

Двенадцатого мая 1820 года счастливый Константин приехал к Замковой церкви в легком открытом кабриолете, запряженном всего лишь парой лошадей, которыми он правил сам.

Молодая красавица невеста уже ждала его в церкви, и после того как венчание состоялось, поехала вместе с Константином в Бельведер — его загородный дворец. Жители Варшавы уже знали о случившемся, и на протяжении семи верст — от замка до Бельведера — Жаннетта и Константин ехали мимо густых рядов бурно приветствовавших их варшавян. В связи с венчанием Константина 8 июля 1820 года в Петербурге был издан Высочайший Манифест, в котором указывалось, что великокняжеский титул не может быть передан ни супруге Константина, ни их детям. Затем сообщалось, что Константину даруется имение Лович, и говорилось в Манифесте: «…положили мы удостоить и сим удостоиваем нынешнюю супругу возлюбленного брата Нашего великого князя Константина Павловича, Иоанну Грудзинскую, к восприятию и ношению титула княгини Ловицкой». Полным титулом следовало именовать жену великого князя «Светлейшей княгиней».

Жаннетта в самое короткое время сумела очаровать всех членов царской семьи и во всех торжественных случаях являлась вместе с императорской фамилией.

В новом браке Константин сильно переменился — он уверял всех, что теперь совершенно счастлив, и особенно был благодарен жене за то, что она стала нежно опекать его сына — двенадцатилетнего Павла Александрова, оставшегося жить с отцом.

Один из воспитателей Павла Александрова — граф Мориоль — писал, что после женитьбы на Жаннетте Грудзинской Константин полюбил тихую, уединенную семейную жизнь. Он не устраивал ни балов, ни вечеров, ни званых ужинов, а предпочитал всему этому чай в очень узком кругу, чтение вслух и обсуждение газетных новостей. Любимыми темами застольных бесед были мистика и метафизика. Константин много спал, принимал только нескольких генералов и чиновников, без которых не могла действовать администрация, и совершенно отстранился от жизни варшавского общества.

Все перипетии с разводом происходили в глубокой тайне от Жозефины Вейс, выданной замуж за две недели до официального разрешения Константину жениться на графине Грудзинской. Когда же Жозефина узнала, что ее возлюбленный получил развод, а вслед за тем и женился, то приняла все это как потрясающую жизненную неудачу, которой могло бы не случиться, если бы она подождала еще немного. Происшедшее так сильно удручило несчастную Жозефину, что она заболела и, так и не поправившись, 5 апреля 1824 года умерла.

Новелла 12

Смерть Александра I

В последние годы у Александра одно несчастье следовало за другим: 23 июля 1824 года от чахотки умерла его любимая дочь, пятнадцатилетняя Соня Нарышкина, в это же время он окончательна убедился в существовании направленного против него заговора офицеров, которые потом войдут в историю как «декабристы», 7 ноября 1824 года, находясь в Петербурге, он стал свидетелем самого страшного наводнения, которое воспринял как кару Господню за собственные грехи.

В самом конце 1824 года умер командующий Гвардейским корпусом генерал от кавалерии, генерал-адъютант Ф. П. Уваров — стародавний друг Александра. Почти тогда же сильно заболела императрица Елизавета Алексеевна.

Все это тяжело отразилось на самочувствии, настроении и характере Александра — он стал мрачен, как никогда ранее, и более обычного замкнулся и стал избегать людей. К тому же к нему продолжали поступать сведения о тайных революционных обществах. В 1824 году он написал записку, найденную в письменном столе после его смерти:

«Есть слухи, что пагубный дух вольномыслия или либерализма разлит или, по крайней мере, сильно уже разливается и между войсками; что в обеих армиях, равно как и в отдельных корпусах, есть по разным местам тайные общества или клубы, которые имеют притом секретных миссионеров для распространения своей партии. Ермолов, Раевский, Киселев, Михаил Орлов, Дмитрий Столыпин и многие другие из генералов, полковников, полковых командиров: сверх сего большая часть разных штаб-и обер-офицеров».

И когда наступил 1825 год — последний год царствования, — Александр встретил его в состоянии горя и покаяния.

Было заметно, что стал он апатичен и с большим безразличием, несвойственным ему прежде, стал относиться к государственным делам.

Более всего занимало теперь Александра здоровье его больной жены, и он подолгу просиживал в ее покоях, беседовал с нею, с врачами и строил разные планы насчет ее выздоровления. О старом было забыто.

Весной 1824 года в Петербург приехал король Нидерландов Вильгельм VI Оранский. В 1816 году самая младшая сестра Александра — великая княжна Анна Павловна — вышла замуж за Вильгельма Оранского, и он стал Александру шурином.

Испытывая к Оранскому и дружеские и родственные чувства, Александр признался, что давно уже хочет оставить престол и уйти в частную жизнь.

Гость стал всячески его отговаривать, но Александр остался тверд.

После того как знатный гость покинул Петербург, Александр отправился в очередное путешествие — на сей раз в Варшаву, но через два месяца возвратился в Петербург для того, чтобы совершить еще одно путешествие — в Таганрог, где, по мнению врачей, болезнь Елизаветы Алексеевны должна была пройти.

Из Таганрога после выздоровления жены Александр намеревался проехать в Крым, потом на Кавказ и после всего этого — в Сибирь.

Он уже почти собрался в дорогу, как вдруг Аракчеев привез к нему унтер-офицера 3-го Украинского полка Шервуда, доложившего Аракчееву о существовании «Южного общества». Теперь уже о заговоре знал Аракчеев, и Александр не мог делать вид, что ничего не знает.

Он приказал Аракчееву проследить за тем, чтобы Шервуду было оказано всяческое содействие к раскрытию заговора.

После этого 1 сентября 1825 года Александр отправился в Таганрог, а Елизавета Алексеевна должна была выехать двумя днями позже.

Перед любым отъездом из Петербурга Александр всегда служил молебен в Казанском соборе. Однако перед последней в его жизни поездкой порядок этот был нарушен. И вот почему. 30 августа 1825 года в Александро-Невской лавре служили литургию в честь перенесения мощей Александра Невского из Владимира в Санкт-Петербург. Отстояв литургию, Александр попросил митрополита отслужить послезавтра, 1 сентября, в 4 часа утра и молебен в связи с его отъездом из Петербурга. Однако попросил, чтобы эта его просьба осталась в тайне.

Накануне Александр прислал множество свечей, ладана и масла, а митрополит приказал приготовить для него облачение малинового бархата по золотой основе, сказав, что хотя посещение храма столь высокой особой и требует светлоторжественного облачения, но в этом случае он считает неподобающим одеться в светлые ризы, ибо после молебна всем предстоит разлука с государем.

Около четырех часов утра 1 сентября митрополит, архимандриты и лаврская братия вышли к воротам, чтобы встретить царя. Было темно и абсолютно тихо. В четверть пятого к воротам подкатила легкая коляска, запряженная тройкой, и из коляски вышел Александр, приехавший в лавру с одним лишь кучерам. Он был одет в вицмундир, на голове его была фуражка, а сверху накинут серый плащ. У государя не было даже шпаги.

Он извинился за опоздание, приложился к кресту, приказал затворить за собой ворота и пошел в собор.

Перед ракой Александра Невского царь остановился и начал слушать чин благословения в путешествие.

Когда началось чтение Евангелия, Александр встал на колени и попросил митрополита положить Евангелие ему на голову. Так и стоял он с книгой на голове, пока митрополит не кончил чтение. При этом присутствующие монахи пели тропарь: «Спаси, Господи, люди твоя».

Известный русский историк М. И. Богданович коснулся этого сюжета в последнем томе своей шеститомной «Истории царствования императора Александра I и России в его время», изданной в Петербурге в 1869–1871 годах. Он утверждал, что в Александро-Невской лавре утром 1 сентября служили по просьбе Александра не молебен о благополучном путешествии, а панихиду.

Так как при этом в соборе были только православные монахи и священники, то они не могли спутать молебен с панихидой, а кроме них, никто не мог сообщить М. И. Богдановичу такую подробность.

Настораживает в пользу версии о том, что это была панихида, также и то, что, уезжая из Петербурга, Александр никогда не служил молебна без свиты и сопровождавших его лиц.

Заметим также, что вместе с Александром отправился в дорогу не только его кучер Илья Байков, но и начальник Главного штаба барон Дибич, лейб-медики Виллие и Тарасов, вагонмейстер — начальник обоза, осуществлявший руководство всей ходовой частью: экипажами, лошадьми, упряжью, фуражной частью и проч., — полковник Саломка, четыре офицера и немалое число прислуги.

Все эти люди ехали в других экипажах, но отъехали кто раньше, а кто позже Александра и собрались вместе только по дороге на Чугуев. А в Александро-Невской лавре не было даже и царского кучера.

Теперь снова вернемся в собор лавры.

После того как служба кончилась, Александру дали поцеловать крест, окропили святой водой и благословили иконой.

Александр попросил одного из диаконов положить эту икону в его коляску.

Выйдя с царем из собора, митрополит спросил, не хочет ли он пожаловать к нему в келью.

— Очень хорошо, — ответил Александр, — только ненадолго. Я уже и так полчаса по маршруту промешкал.

В гостиной, оставшись один на один с митрополитом, царь согласился навестить одного из схимников, а потом прошел и в его келью.

…Мрачная картина предстала перед Александром, как только дверь в келью распахнулась. Пол кельи и все стены до половины были обиты черным сукном. Слева, у стены, стояло высокое распятие с Богоматерью и евангелистом Иоанном по бокам. У другой стены стояла длинная черная деревянная скамья. Тусклая лампада, висевшая в углу под иконами, скупо освещала келью.

— И это все имущество схимника? — спросил царь у митрополита. — Где же он спит?

— Он спит на полу, — ответил митрополит.

— Нет, — возразил схимник, — у меня есть постель, идем, государь, я покажу ее тебе.

И с этими словами шагнул за перегородку, которой Александр в полумраке не заметил. За перегородкой увидел царь стол, на котором стоял черный гроб, а в нем лежали схима, свечи и все, что надлежало иметь при погребении.

— Смотри, государь, — сказал монах, — вот постель моя, и не моя только, но всех нас. В нее все мы, государь, ляжем и будем спать долго!

Несколько минут простоял Александр в глубокой задумчивости, а потом вышел из кельи, прошел к коляске и, сев в нее, сказал сопровождавшим его:

— Помолитесь обо мне и о жене моей.

…Выехав за город, Александр привстал в коляске и долго смотрел на исчезающий город…

* * *

В Таганрог приехал он 14 сентября, а еще через неделю встретил и Елизавету Алексеевну. Императрица, в Петербурге почти не покидавшая постели, вышла из кареты неожиданно довольно бодро и сама пошла в дом, который занял и приготовил к ее встрече Александр.

Пробыв возле выздоравливающей жены три недели, Александр решил нанести короткий визит в сравнительно недалекую землю Войска Донского.

За четыре дня он побывал в Новочеркасске, станице Аксайской и Нахичевани (пригород Ростова-на-Дону) и снова приехал в Таганрог.

Здесь принял он генерала графа И. О. Витта, сообщившего о последних замыслах членов «Южного общества», а также о новом составе этой организации.

Витт был начальником южных военных поселений. Он привез Александру сообщение одного из заговорщиков — Бошняка и 18 октября 1825 года устно передал его царю.

Витт сообщил, что существует пять заговорщических «вент» (отраслей) тайного общества, что заговор зреет в тринадцати полках и пяти артиллерийских ротах.

Все это не могло не повлиять на настроение Александра, и он, по-видимому, еще раз ощутил всю тяжесть короны и еще раз пожелал избавиться от нее. Однако вновь ограничился лишь тем, что попросил Витта продолжать следить за заговорщиками.

После этого Александр собрался ехать в Крым.

Перед поездкой в Крым, 19 октября, в четыре часа дня, сел он писать письмо матери. Но вдруг нашла туча и стало темно. Александр велел подать свечи, но камердинер ответил:

— На Руси со свечами днем писать нехорошо: люди на улице увидят свечи в доме и скажут, что здесь покойник.

— Ну, хорошо, — согласился Александр, — переждем тучу, не станем зажигать свечи.

В Таганроге помимо Витта оказался граф М. С. Воронцов — Новороссийский генерал-губернатор и наместник Бессарабской области, имевший прекрасные богатые имения на Южном берегу Крыма.

Он пригласил царя посетить свои владения, и вместе с небольшой свитой Александр 20 октября выехал из Таганрога в Крым.

Подъезжая к Гурзуфу, Александр вышел из экипажа, проскакав последние 35 верст по Южному берегу Крыма верхом. Сопровождавшие царя экипажи остановились у Байдарских ворот. Царские повара также остались при экипажах.

То, что царь в дороге ел хотя и хорошо приготовленную пищу, но все же не совсем похожую на ту, что в Петербурге, и послужило, по мнению лейб-медика Виллие, причиной его грядущей смертельной болезни. Виллие отметил также, что вопреки обыкновению царь ел в эти дни намного больше фруктов, чем обычно.

Для человека, проделавшего множество походов и часто довольствовавшегося самым малым, едва ли все это могло стать причиной смертельной болезни.

Двадцать пятого октября царь приехал в Гурзуф. На следующий день поехал он в имение графа Воронцова — Алупку, осмотрев по дороге Никитинский сад. В тот же день побывал он у графа Кушелева-Безбородко в Ореанде, которую совсем недавно купил у него.

Н. К. Шильдер писал: «Там, по-видимому, Александр нашел тот уголок в Европе, о котором некогда мечтал и где желал бы навсегда поселиться…

— Я скоро переселюсь в Крым, — сказал Александр, — я буду жить частным человеком. Я отслужил двадцать пять лет, и солдату в этот срок дают отставку.

Князю Волконскому он говорил:

— И ты выйдешь в отставку и будешь у меня библиотекарем.

Затем в одиночку отправился он к княгине Голицыной, однако из-за того, что в имении ее была лихорадка, Александр заночевал у жившего по соседству с нею богатого татарина и вернулся в Алупку на следующий день к вечеру. 27 октября пошел он из Алупки пешком, но потом сел верхом и проехал более сорока верст. В середине этого дня он впервые пожаловался на усталость и пересел в коляску.

Осмотрев стоявший неподалеку от Байдар греческий батальон, Александр проехал к монастырю Святого Георгия и уже при свете факелов прибыл в Севастополь, сделав все же поздно вечером смотр морским полкам.

Двадцать восьмого октября царь осматривал порт и крепость, присутствовал при спуске корабля и совершал на катере морскую прогулку на Александровскую батарею, пройдя морем пять верст.

На следующее утро он осматривал Севастополь, в полдень отправился в Бахчисарай, а 30 октября посетил караимскую крепость Чуфут-Кале и расположенный неподалеку скальный христианский монастырь.

Именно 30 октября Виллие впервые заметил недомогание Александра и предложил ему лекарство, но царь отказался.

Затем Александр снова возвратился в Бахчисарай, откуда проехал в Евпаторию.

Сопровождавшие царя отметили, что в Евпатории был еще карантин и Александр, обходя церкви, мечети, синагоги и казармы, заходил также и на противолихорадочные карантины. Царь долго беседовал с одним турецким капитаном, еще не выдержавшим карантина, после чего к концу дня он почувствовал себя заболевшим.

Третьего ноября на последней станции перед Ореховом — уездным городом Екатеринославской губернии — Александр встретил ехавшего из Таганрога фельдъегеря Маскова. Александр велел ему ехать обратно. После этого ямщик, везший Маскова, погнал лошадей и на повороте, наехав на ухаб, выбросил фельдъегеря из коляски. Тот ударился головой и из-за перелома основания черепа умер на месте. Подоспевший доктор Тарасов мог только констатировать наступившую смерть. Когда Тарасов приехал в Орехов, где остановился Александр, и доложил царю о смерти Маскова, царь заплакал и сказал: «Какое несчастье! Очень жаль этого человека!» «При этом, — писал Тарасов, — я не мог не заметить в государе необыкновенного выражения лица; оно представляло что-то тревожное и вместе болезненное, выражающее чувство лихорадочного озноба».

На следующий день, приехав в Мариуполь, Александр впервые признался Виллие, что заболел. Виллие увидел, что у царя посинели ногти, а тело содрогалось то от озноба, то от жара.

Вскоре лихорадка вроде бы оставила Александра, но слабость и отсутствие аппетита продолжались.

Пятого ноября Александр вернулся в Таганрог и в разговоре с Волконским сказал, что в дороге перенес он приступ лихорадки, но теперь все миновало.

Однако уже на следующий день болезнь повторилась с возросшею силой. Лицо царя пожелтело, его постоянно бросало в жар, и это состояние не оставляло его еще несколько дней.

Девятого ноября он разрешил написать о своей болезни матери, а на следующий день случился с ним глубокий обморок, но потом больному снова стало лучше. В этот же день он приказал написать о его болезни и Константину.

Десятого ноября в «Записках» Виллие, которые он начал вести со дня возвращения в Таганрог, появилась многозначительная запись: «Начиная с 8-го числа, я замечаю: что-то такое другое его занимает больше, чем выздоровление, и беспокоит его мысли». А на следующий день больной категорически отказался принимать лекарства и делать промывание желудка. Виллие записал, что Александр даже пришел в бешенство, услышав о лечении. И Виллие вынужден был записать 12 ноября: «Сегодня ночью я выписал лекарства для завтрашнего утра, если мы сможем посредством хитрости убедить его принимать их. Это жестоко. Нет человеческой власти, которая могла бы сделать этого человека благоразумным. Я — несчастный». А 13-го стало и совсем плохо — царь впал в сонливость, что было дурным знаком, дыхание его стало прерывистым, сопровождающимся спазмами, но от лекарств он по-прежнему отказывался.

Четырнадцатого ноября улучшения не наступило, но Александр снова отказывался от лечения. В 8 часов вечера он попытался встать с постели, но потерял сознание и упал. Все это произошло при Елизавете Алексеевне, и доктора, не находя иного выхода, решились на крайнее средство — психологически воздействовать на Александра, предложив ему совершить причастие, что заставило бы больного поверить, что дела его плохи и ему грозит смерть.

Пока готовили к причастию местного священника Алексея Федотова, Виллие попробовал обмануть больного, примешав лекарство в питье, но Александр отказался и от питья, сказав Виллие: «Уходите». Виллие заплакал, а Александр, увидев это, сказал: «Подойдите, мой дорогой друг. Я надеюсь, что вы не сердитесь на меня за это. У меня — мои причины».

Из-за того, что положение больного стало тяжелым, причащение было решено отложить до следующего дня. Однако в 6 часов утра 15 ноября, когда Александр проснулся, он сам попросил священника, чтобы исповедаться и причаститься. Сидевший возле него всю ночь доктор Тарасов записал, что «император, просыпаясь по временам, читал молитвы и псалмы, не открывая глаз», а когда священник вошел, то Александр «твердым голосом сказал: «Я хочу исповедаться и причаститься Святых Тайн. Прошу исповедать меня не как императора, но как простого мирянина».

После исповеди и причастия отец Алексей опустился на колени и с крестом в руках стал просить больного послушать врачей и начать принимать лекарства.

И Александр согласился. Тогда после ухода священника ему поставили пиявки, но он тут же посрывал их все. Потом Виллие писал, что Александр, по-видимому, искал смерти, ибо иначе его поступок объяснить нельзя.

Забегая чуть вперед, скажем, что больному оставалось жить всего три дня. И отметим, что за эти последние три дня записи всех, кто был рядом с императором, необычайно кратки и весьма противоречивы. Следует добавить, что после смерти Александра записи Елизаветы Алексеевны были увезены в Петербург и уничтожены по приказу Николая начиная с 11 ноября 1825 года, а записи других очевидцев событий многие вопросы оставляют без ответа. К тому же беспристрастный анализ такого важного документа, как официальный журнал, который вел П. М. Волконский, показывает, что записи за последнюю неделю болезни Александра переписаны заново. Отметим, что и дневник Марии Федоровны тоже был уничтожен. Наконец, многие документы сильно противоречат друг другу. Так, например, 17 ноября Тарасов записал, что «болезнь достигла высшей степени своего развития», а Елизавета Алексеевна в этот же день написала Марии Федоровне следующее: «Сегодня наступило очень решительное улучшение в состоянии здоровья императора… Сегодня сам Виллие говорит, что состояние здоровья нашего дорогого больного удовлетворительно».

И именно в это время, в ночь с 17 на 18 ноября, произошло и еще нечто плохо объяснимое. «Князь Волконский, — пишет Виллие, — в первый раз завладел моей постелью, чтобы быть ближе к императору. Барон Дибич находится внизу». Возникает вопрос: если больному было совсем плохо, то почему рядом с ним не остался врач, а поселился генерал-адъютант? А если больному стало хорошо, то тем более логично предположить, что место врача скорее других могла бы занять Елизавета Алексеевна. Но этого не случилось — рядом оказался самый доверенный из всех членов свиты, друг детства Александра и его ближайший соратник и спутник всех его походов и путешествий, которому царь верил так же, как Аракчееву. А если это так, то, значит, Волконский в эту ночь был нужнее Александру, чем кто бы то ни было другой, а никого другого в спальне у императора в эту ночь не было.

На следующее утро, 18 ноября, Волконский прислал к одному из таганрогских дворян — Шихматову — просьбу приготовить дом для императрицы, хотя именно утром 18-го, по свидетельству всех, царь чувствовал себя хорошо. Князь проявил большую предусмотрительность в ожидании близкой кончины Александра, хотя в это время о смертельном исходе болезни думать было вроде бы преждевременно.

Однако Волконский оказался провидцем. Вечером Александру стало совсем плохо, и с тех пор он уже более не приходил в сознание. Он умер на следующее утро, 19 ноября 1825 года, в 10 часов 50 минут.

По странному стечению обстоятельств в момент его смерти в комнате была только одна Елизавета Алексеевна. Она закрыла покойному глаза и подвязала платком челюсть. После чего, по одним свидетельствам, тотчас же потеряла сознание, а по другим — около получаса молилась, стоя на коленях, рядом с покойным.

* * *

Вскрытие тела было произведено в тот же день.

Девять присутствовавших при этом врачей, от «Дмитриевского вотчинного гошпиталя младшего лекаря Яковлева» до «барона Якова Виллие, тайного советника» согласились с тем, что смерть наступила вследствие «жестокой горячки с приливом крови в мозговые сосуды и последующими затем отделением и накоплением сукровичной влаги в полостях мозга».

Когда же один из биографов Александра, князь В. В. Барятинский, попросил четырех лучших врачей России начала XX века дать свое заключение о причинах смерти на основании «Акта о вскрытии», то все они, независимо друг от друга, признали, что данные «Акта о вскрытии» создают впечатление, что речь идет не об Александре, а о другом покойном, ибо никаких данных о том, что покойный страдал именно тем, чем болел Александр, из документа не проистекает.

Кроме того, не все в порядке оказалось и с соблюдением формы «Акта о вскрытии»: доктор Тарасов его не подписывал, о чем впоследствии сообщил в своих «Воспоминаниях».

Лишь 29 декабря 1825 года, на сороковой день после кончины Александра, через полмесяца после восстания на Сенатской площади, когда уже вовсю работала следственная комиссия, гроб с телом Александра повезли в Петербург. Погребальную процессию возглавлял генерал-адъютант граф Орлов-Денисов, прошедший с покойным весь заграничный поход начальником его личной охраны — императорского лейб-конвоя.

В тот же самый день, когда траурный кортеж двинулся в путь, восстал Черниговский полк, поднятый С. И. Муравьевым-Апостолом и его единомышленниками. И в то время, как мертвого императора везли в Петербург, в окрестностях Василькова и Белой Церкви последним эхом Сенатской площади раскатывалась артиллерийская канонада карательных полков правительственных войск.

А здесь, в Екатеринославской губернии, откуда двинулся траурный кортеж, было тихо, и к дороге, по которой везли гроб, сходились со всех сторон люди всяческих состояний и званий, а на границы девяти губерний — Екатеринославской, Слободско-Украинской, Курской, Орловской, Тульской, Московской, Тверской, Новгородской и Санкт-Петербургской — выходили гражданские, военные и духовные власти и делегации всех сословий.

Третьего февраля 1826 года гроб с телом Александра привезли в Москву и поставили в Кремле, в Архангельском соборе, среди гробниц русских царей. Кремлевские ворота были заперты и охранялись артиллерией, так как отголоски недавних событий в Петербурге и под Белой Церковью все еще вынуждали власти к сугубой осторожности.

По пути из Москвы в Петербург гроб несколько раз вскрывали, проверяя сохранность тела.

В Тосно, на последней остановке перед Царским Селом, траурный кортеж встретила Мария Федоровна, и при ней гроб был вскрыт еще раз. Увидев Александра, она громко воскликнула: «Да, это мой сын!» То же самое она повторила, когда гроб был вскрыт в последний раз, I марта, уже в Царском Селе, при всех членах императорской фамилии. Эти возгласы, казалось, были предназначены для того, чтобы убедить присутствующих, что в гробу лежит именно Александр, а не кто-то другой.

Шестого марта гроб перевезли в Казанский собор и оставили его закрытым еще на неделю для прощания с народом.

И лишь 13 марта 1826 года, через два с половиной месяца после кончины, тело Александра было погребено в Петропавловском соборе.

* * *

Проболев в Таганроге после смерти Александра еще пять с половиной месяцев, Елизавета Алексеевна в конце апреля решила ехать в Петербург. Оттуда навстречу выехала мать Александра — Мария Федоровна. Она доехала до Калуги и остановилась, ожидая там свою больную невестку.

А Елизавете Алексеевне в дороге становилось все хуже и хуже.

Четвертого мая 1826 года, остановившись в Белеве, в девяноста верстах от Калуги, она умерла, пережив своего мужа менее чем на полгода…

Новелла 13

Нераскрытая тайна Александра Павловича — Федор Кузьмич

В русской истории, очень богатой нераскрытыми тайнами, есть одна из самых загадочных — это тайна смерти Александра I. Ходили многочисленные слухи и рассказы о том, что Александр не умер в Таганроге, а выздоровел. Приказав положить в гроб вместо себя другого человека, сам отправился в неизвестные края, явившись потом в Пермской губернии под видом бродяги, не помнящего родства.

Однако, прежде чем перейти к пересказу того, что называли «легендой о старце Феодоре Козьмиче», или, вроде, «Федоре Кузьмиче», необходимо еще раз обратиться к эпизодам уже нам знакомым и осветить обстоятельства болезни и смерти императора с точки зрения сторонников версии, что император Александр I и бродяга Федор Кузьмич — один и тот же человек.

Первое, на что обращают они внимание, это — на стойкое, проходящее через всю жизнь Александра желание отказаться от престола. Они выстраивают в один ряд его откровения Лагарпу, когда еще совсем молодым Александр заявлял о желании жить с ним рядом в Швейцарии, затем вспоминают о письме девятнадцатилетнего Александра к другу юности В. П. Кочубею, где он 10 мая 1796 года писал: «Я знаю, что не рожден для того высокого сана, который ношу теперь, и еще менее для предназначенного мне в будущем, от которого я дал себе клятву отказаться тем или другим способом… Я обсудил этот предмет со всех сторон. Мой план состоит в том, чтобы по отречении от этого трудного поприща (я не могу еще положительно назначить срок сего отречения (поселиться с женой на берегах Рейна, где буду жить спокойно частным человеком, полагая мое счастье в обществе друзей и изучении природы».

Кроме того, в одном ряду с письмом к Кочубею вспоминают и высказанное им как-то в молодости пожелание уехать от двора, хотя бы и в Америку.

Затем выстраивают целую цепь случаев, когда речь шла уже об отказе от наследования трона, после того, как августейшая бабка Екатерина хотела возвести внука на престол, минуя собственного сына Павла Петровича.

Вспоминают и о том, что Александр посвятил отца в это намерение Екатерины, доказав тем самым искренность своего отказа. Приводят его высказывание о невозможности править страной, если на это нет сил, произнесенное в Киеве 8 сентября 1817 года; намерение передать трон брату Николаю, высказанное после маневров в Красном Селе летом 1819 года; разговор с Константином Павловичем в Варшаве осенью того же года, когда Александр заявил, что твердо «намерен абдикировать»; и признание в том же самом Вильгельму Оранскому весной 1825 года.

Таким образом, в