Book: Антикиллер-5. За своего…



Антикиллер-5. За своего…

Данил Корецкий

За своего… (Антикиллер-5)

Даже в кино закон имеет разный облик: от сурового, с фанатичной жаждой справедливости в глазах, лица Клинта Иствуда, до комичной физиономии Луи де Фюнеса.

И отношение к нему соответственно разное – как на экране, так и в жизни…

Наблюдение автора

Любое использование материала данной книги, полностью или частично, без разрешения правообладателя запрещается.

© Корецкий Д.А., 2014

© ООО «Издательство АСТ», 2014

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

Пролог

Если купил осла, не думай, что все дороги твои.

Восточная поговорка

Все это было странно. Он знал, что дела у давнего партнера идут не блестяще, но что он бросит все и намылится улетать из страны – и подумать не мог! Что все это значит?! Неужели классический «кидок»? Но они знакомы много лет, он много раз выручал банкира, спасал ему бизнес, деньги, да и жизнь несколько раз… Увы, он много раз убеждался, что благодарность проходит быстро и только страх может держать костлявой рукой за горло долгие годы…

Коренев посигналил, согнал с полосы серебристый «мерс», «пассат», несколько «приор», уперся в маршрутную «газельку» – выругался, помигал. «Газелька» нехотя сползла вправо. Притопил газ, мягко выстрелил вперед. Из окна маршрутки на него хмуро уставился водитель-гастарбайтер в кепке… Исчез.

Лис откинулся на сиденье, положил правую руку на подлокотник. Раскаленное полотно Мелеховского проспекта покорно ложилось под колеса «БМВ». Еще несколько лет назад, когда банк «Золотой круг» выдал ему доверенность на машину, Хондачев подчеркнул: «самой последней модели». Уже не скажешь. Не последней. И хрен с ним. По правде говоря, новое поколение «семерки», то самое, последнее, Лиса разочаровало. Накосячили баварцы – выступ на капоте какой-то дурацкий, фары не в тему… Он бы не пересел, честное слово. Даже если бы Хондачев предложил ему заменить авто. Но он не предложил. А теперь срочно улетает…

Морг-морг-морг.

А это уже в его зеркале нетерпеливо мигает дальний свет: дай дорогу!

Лис посмотрел, нахмурился. Черный байк. Щемится, едва не скребет колесом задний бампер. Показывает свою крутость – мол, все дороги мои… Хрен тебе!

Притопил еще.

Байк на секунду отстал, но тут же прилетел снова. Морг-морг-морг.

«И морг тебе будет, и каталка, коли жить надоело… Куда лезешь, джигит?»

Стрелка приблизилась к отметке «130», поползла дальше. Лис рулил расслабленно, не убирая руку с подлокотника. Машины перед ним слетали с полосы как бумажные фантики. Ему беспокоиться нечего колеса цепко держат асфальт и все постовые знают «семерку» начальника Тиходонского уголовного розыска. Ну, а джигит этот что себе думает? Заговоренный, что ли?

Сзади байк прогудел неожиданно громко, басовито: дорогу! Он там, на прежнем месте, у бампера. Лис покачал головой, выпрямился в кресле. «А вот теперь ты меня точно разозлил…»

Над проспектом, набирая высоту, пролетел самолет – огромный, белобрюхий. Он уже прибыл: вон аэровокзал. Елки-палки, чуть не проскочил!

Лис быстро глянул в зеркало, показал правый поворот, сбросил скорость, вывернул руль – меньше секунды. В этот момент справа выскочил черный байк, едва не впечатавшись в борт. Слегка вильнул, улетел вперед. Коренев одновременно ударил по тормозам и клаксону. Идиот!

Следом просвистел еще байк. Еще два. Мощные серебристо-черные машины, крепкие фигуры в шлемах.

Последний байкер, не поворачивая головы, сунул руку за спину и показал Лису средний палец.

«Совсем обнаглели!» – подумал Лис. И отметил, что эта формулировка приходит в голову все чаще и чаще.

* * *

Тиходонский аэровокзал, чуть в стороне – отдельный особнячок, когда-то он назывался «для официальных делегаций», потом «депутатский», теперь без затей – «вип-зал». Все полностью в духе времени: есть список важных должностей, занимающие их лица проходят здесь бесплатно, не занимающие могут заплатить солидную сумму и быть приравнены к рангу больших начальников.

Возле решетчатой калитки, по новым правилам, нес службу не полицейский, а сотрудник САБ[1]. В лицо он подполковника не знал, равнодушно заглянул в удостоверение, привычно спросил:

– У вас оплачено?

Вопрос был понятный: начальника УР нет в списке «виповцев». Но еще пару лет назад его бы никто не задал.

– Я провожаю Хондачева.

Сабовец кивнул и открыл замок, по асфальтированной дорожке, среди клумб с розами, Лис прошел в распластанное одноэтажное строение с большими окнами. Мрамор, ковры, фикусы в кадках – советский шик. Зал почти полон и, конечно, не теми, кто включен в заветный список. Вторая категория ведет себя шумно, раскованно, упиваясь коньяком, виски и властью денег.

В углу, за ширмой из зеленой растительности, у окна – силуэт высокого мужчины в сером костюме. Он держится прямо, как всегда. Костюм безукоризнен – немнущаяся супершерсть-250. Лицо непроницаемо. Седые волосы уложены в аккуратную прическу. Он наблюдает за самолетами, а может, просто думает о чем-то своем. Рядом, по правую руку, – двое крепких парней, две горы мышц, они еле умещаются в удобных креслах вип-зала. Третий дежурит у фикуса. Когда Лис вошел в зал, охранник мгновенно переместился, оказавшись между ним и хозяином.

– Это ко мне, пусть подойдет, – сказал мужчина у окна, не отводя взгляда от летного поля.

Охранник вернулся на свое место. Двое поднялись из кресел и отошли в сторону, чтобы не мешать разговору.

– Хорошая дрессировка, – не удержался Лис.

– Я думал, ты не придешь.

– Еще бы. Ты ведь ничего никому не сказал. И мне ни слова. Шифруешься, Петрович. Это уже по моим каналам весть пришла – вон, Хондачев манатки собрал, с концами за границу…

– Ну, не факт, что с концами…

Лис встал рядом, посмотрел в окно: что там такого интересного? Тягач тянул за собой огромный лайнер с красной стрелкой на хвосте и надписью «Austrian».

– В Вену?

– Да, – кивнул Хондачев. – Потом Мюнхен. А дальше будет видно… От кого ты узнал?

– Да какая разница, Петрович.

– Я не хотел афишировать.

Странное объяснение!

– Твои деньги в целости и сохранности, – сказал банкир, не отрывая взгляда от тягача. – Сейфы неприкосновенны, даже если отберут лицензию. Виноградов там рулит, он полностью в курсе, хочешь, можешь забрать все прямо сегодня.

Очень странно! Когда старый друг держит у тебя в ячейке два с половиной миллиона долларов и евро, сказать ему успокаивающие слова следует загодя, а не когда он захватил тебя перед отлетом. И помогал друг тебе, а не твоему заму, на которого теперь должен рассчитывать! К тому же, сегодня сейфовый зал уже закрыт!

Хондачев словно прочитал его мысли, повернулся, глянул прямо в глаза.

– Думаешь, я хочу тебя кинуть?

Взгляд прямой, честный, с затаенной болью. Лис бы устыдился своих подозрений, но они основывались на сотнях жизненных случаев, которые он хорошо знал по роду работы. И он только пожал плечами. Этот жест мог означать: понимай, как хочешь!

– Просто время было безумное. Я не мог есть, не спал… Да и надеялся до последнего. Я ведь без вещей еду: только вчера вечером принял решение…

Он достал телефон, набрал номер.

– Игнат Васильевич! Сиди на месте, Руслана тоже не отпускай. Сейчас заедет Филипп Михайлович… Коренев. Сделаешь все, что он захочет! Да. Да. Передаю трубку, он тебе все скажет…

Банкир протянул мобильник. Не платиновый «Верту», обычный айфон. Лис машинально взял, поднес к уху:

– Коренев!

– Здравствуйте, Филипп Михайлович! – услышал он исполненный почтительности голос Виноградова. – Сижу на месте, вас жду! Скажите, что мне надо приготовить? Может, инкассаторов вызвать?

Заместитель Хондачева был всегда безукоризненно вежлив и исполнителен. Лис задумался. Надо ковать железо, пока горячо. Но если он сегодня заберет из уже закрытого банка деньги с охраной, то завтра весь город будет знать, что начальник УР хранил огромную сумму налички у сбежавшего банкира, в неделовых связях с которым его неоднократно подозревали. Лучше взять в прикрытие кого-то из своих и тихо, не привлекая внимания, забрать все завтра.

– Спасибо, Игнат Васильевич! Я с утра заеду!

– Ну, как угодно. Жду в любое время…

«А кого “из своих”? – вдруг мелькнула мысль. – Где они, эти “свои”?»

– А что с Литвиновым? – спросил он. – Остался начальником охраны?

– Нет. Уже два месяца, как ушел. Не нравилась ему работа, а тут еще начались бесконечные проверки, нервотрепка… Сам подал заявление. Я назначил хорошее выходное пособие.

Лис не удивился. Только пожал плечами.

– А что ко мне не обратился? Когда-то я был твоей «крышей», и неплохо справлялся…

Хондачев внимательно наблюдал за маневрами красно-белого лайнера.

– Ты мне ничем не мог помочь в этой ситуации, Фил. Не твой уровень.

– Что-то не пойму… То был мой, теперь стал не мой.

– Я тоже не понимал до последнего времени. Не верил, что такое возможно.

Хондачев выдвинул чисто выбритую нижнюю челюсть, подвигал ею, как боксер после пропущенного удара.

– Это машина, Фил. Танковый корпус. Уголовники, рейдеры, вся эта шваль, с которой ты воюешь, от которой нам вместе приходилось отбиваться, по сравнению с ними просто… Не знаю. Дети, которые затеяли драку в песочнице. Даже москвичи эти отмороженные из «Консорциума» – просто приблатненные подростки, Фил. А там – танки. Железо.

Лис недоверчиво хмыкнул:

– Да кто ж тебя так допек, Иван Петрович? Тайные масоны? Инопланетяне?

– А хрен их знает, – Хондачев вздохнул. – В каком-то смысле – да, инопланетяне. Система. Я в нее не вписался. А мой банк в первой десятке страны по активам. Это не хухры-мухры, Фил, семьсот миллиардов. Хороший кус. Значит – что? В расход.

– По-моему, ты драматизируешь, Петрович. И суетишься. Рейдерский захват, наезд, шантаж, что там еще? Ничего нового. Все это мы уже проходили. Ты рано сдулся.

– Поздно, Фил. Если бы знал, лег бы под них с самого начала.

Лис промолчал. Хондачев посмотрел на часы, посмотрел на табло. Подал знак охраннику у двери, тот позвонил куда-то по телефону. Через несколько минут к ним подкатили сервировочную тележку с коньяком и бутербродами. Охранник проворно наполнил рюмки.

– Ну, за все хорошее, что было. Спасибо, Фил.

Хондачев поднял рюмку, посмотрел сквозь нее на Лиса, пригубил и поставил на столик. Лис попробовал коньяк, приподнял брови, посмотрел на этикетку. «Камю», тридцатилетний. Очень хорош. Выпил до дна.

– И что теперь?

– Не знаю. Надо отсидеться вдали… И уже не в высшей лиге, конечно, – печально вымолвил Хондачев. – Если хочешь, приезжай. Будешь работать у меня, как прежде…

– Спасибо, Петрович. Но это не мой уровень. – Лис в упор посмотрел на собеседника. – Раздавать поджопники сытым бюргерам как-то не по мне.

– Что ж, тогда – будь здоров.

Хондачев протянул руку. Лис пожал ее. Он только сейчас заметил женщину, тихо и неподвижно сидевшую в отдалении. Красивое, но очень бледное, мучного оттенка, лицо, круги под глазами – даже возраст определить трудно. Наверное, жена. Она поднялась, подошла к ним.

– Иван, по-моему, начинается посадка… Может, нам…

Она с беспокойством смотрела на Лиса, как будто от него исходила опасность. Или должна исходить.

– Успеем, не волнуйся, – сказал Хондачев каким-то деревянным голосом.

Женщина вернулась на место и застыла в прежней позе. За окном к самолету австрийских авиалиний подали трап. У выхода из вип-зала уже стояли два микроавтобуса.

Хондачев снова посмотрел на табло и допил свой коньяк. Выдохнул. Сжал губы.

– Вот и все, Фил. Пора.

* * *

На обратной дороге увидел их опять – на парковке у «Поляны» в Сельмаше. Четыре байка. Серебристо-черные. А над входом в кафе (ворота с калиткой в казацком стиле) реял наполненный гелием резиновый поросенок с пучком укропа во рту. Лис неожиданно обнаружил, что проголодался.

Рядом с мотоциклами крутился лысый здоровяк в коже. Завидев Лиса, паркующегося на «БМВ», он узнавающе хмыкнул, швырнул окурок и вернулся в зал.

Тесное помещение с низким потолком, деревянные столы-стулья, запах курева и жареного мяса. Посетителей немного, но почти все столики заняты. Байкеры втроем трудились над пивом и шашлыками, только хруст стоял. Скользнули взглядами по вошедшему Лису – здоровенные, татуированные, руки как окорока, – снова уткнулись в тарелки. Рядом с ними пустовал двухместный столик.

Лис подошел, отодвинул стул.

Чавканье прекратилось.

– Занято, папаша, – прогудел один.

– Для «тошнотов» вообще отдельный зал положен, – сквозь зубы бросил второй, глядя куда-то мимо. – А то фаршу наметают, весь аппетит испортят…

Это его Лис видел на парковке.

– А грубить зачем, молодые люди? – живо поинтересовался он.

Ни мстительным, ни обидчивым Лис сроду не был. Обычные бакланы на мотоциклах, обычный дорожный конфликт, каких в Тиходонске по сто штук в каждую минуту. Никто не пострадал, техника цела. Что еще? Он просто проголодался.

– Без обид, папаша! Сейчас Коленвал придет. Он тебя по ходу в блин раскатает. Так что греби лучше, не маячь!

– А на кой мне твои советы, юноша? – удивился Лис. – Засунь их в жопу и сиди ровно.

Байкеры зашевелились. Такого ответа они явно не ожидали. Лысый поднялся из-за стола. Он был на голову выше Лиса.

– Папаша, ты не воткнулся, я вижу.

– Ша! Вон, Коленвал идет! – перебил его кто-то.

Хлопнула дверь туалета. В зал ввалился широкоплечий, стриженный под ноль, с окладистой крестьянской бородой, в темных очках – видимо, Коленвал. Он заметил Лиса, на мгновение остановился. Затем заулыбался во всю пасть и решительно пошел на него, наставив бороду.

– Филипп, здорово! – прорычал Коленвал.

Лис только сейчас узнал его. Не поверил. Его будто огрели чем-то тяжелым.

– Валентин, едрён батон…

Валька Литвинов. Бывший командир Тиходонского СОБРа, бывший начальник безопасности банка «Золотой Круг». Кожаные штаны, куртка, футболка какая-то дурацкая с черепами – Лису сперва почему-то почудилось, что Литвинов играет роль, он «крот», он внедрен в байкерскую банду с целью разработки и тэдэ и тэпэ… Но нет. Конечно нет. Он давно не в органах, к тому же Валька первый узнал его, поздоровался, «крот» бы так не поступил…

– Ну что смотришь? Не узнал?

Хмыкнув, Литвинов-Коленвал крепко пожал Лису руку.

– А ребята мне говорят: тормоза одного на «бэхе» встретили, на Мелеховском, чуть Гориллу не срезал. Ну чего, говорю, надо было по крыше проехать, запомнил бы надолго… А это ты был, оказывается! Ха-ха! Стареешь, Лис!

– Просто не люблю, когда в спину дышат, – сдержанно сказал Лис.

– Это я знаю.

Литвинов повернулся к байкерам:

– Вот, запомните этого человека! Это начальник угрозыска Коренев, мой друг! Воткнулся, Горилла? Еще раз дунешь ему в спину, он тебя «ласточкой» подвяжет и на фонарь повесит болтаться! А я добавлю!

Горилла повел себя неожиданно. Вышел из-за стола, встал – ноги вместе, руки по швам, – резко и низко склонил голову, словно в каком-то самурайском ритуале.

– Прошу прощения за мою грубость и невнимательность, Учитель, – пробубнил он. Поклон в сторону Лиса. – И вы, друг Учителя, пожалуйста, простите меня…

Кажется, он не прикалывался. В кафе сидело немало народу, многие с интересом наблюдали за этой сценой, но Горилле, похоже, на все наплевать. Вслед за ним из-за стола вышли оставшиеся два байкера и слово в слово, жест в жест повторили странную формулу: «Прошу прощения, Учитель… Прошу прощения, друг Учителя…»

– Ладно! Садитесь, жрите! – разрешил Литвинов. Посмотрел на Лиса, улыбнулся, подмигнул:

– А ты чего думал? Где уважение и дисциплина, там порядок! Пойдем к Артему, он нас уютно посадит.

Хозяин «Поляны» освободил для них столик в противоположном углу, пересадив двух узбеков. Официант быстро принес горячие лепешки, бараний шашлык, запотевшие бокалы с пивом. Горилла и остальные байкеры сидели своей компанией, оживленно переговаривались, ржали, покрикивали на хозяина, на узбеков, – в общем, вернулись в прежнее состояние, ни следа прежней почтительности. Очевидно, она у этой публики проявлялась избирательно…

– Так что произошло? – Лис обвел пальцем бородатое лицо командира силовой поддержки. – Тебя не узнать!

Литвинов жевал и широко улыбался. Это не шло ему. Будто на башне танка яркой краской вывели смайлик.

– Как жизнь изменилась, так и внешность! Был СОБР, были захваты, была война на Кавказе, там все ясно. А потом этот хренов «Круг»… Я ведь зарекался – в коммерцию ни ногой, всегда презирал комерсов. А – пошел. Там все другое – ни адреналина, ни драйва… Да ты ешь, Филипп, остывает…

– Ем, – хмыкнул Лис и отправил в рот кусок ароматного мяса.

Они с Валькой были товарищами – не друзья, не собутыльники, просто товарищи по работе. Но на такой работе товарищи ближе друзей. Сейчас Лису показалось, что Валька изменился. Не только приобрел эпатирующую внешность – раньше он не был таким разговорчивым.

– …Вот и купил подержаный «харлей». Погонял месяц-другой, мозги проветрил, и как-то полегчало. С молодыми состыковался. Ты ведь знаешь, как у них. Байкеры – это корпоративная секта, вроде ментовской, какой она раньше была. Незнакомые с тобой здороваются на дороге, все такое. Всегда помогут, если надо. Конечно, корчат они из себя хрен знает что, мне смешно становится… Но с другой стороны – их воспитывать надо. Ты слушаешь хоть?



– Конечно, – сказал Лис. Мясо действительно было вкусным.

– Но вот кончился и «Круг». Что дальше? В пивбар охранником? В супермаркет? Да пропади они пропадом! Вот и стал байкером… И доволен!

– Молодец!

Литвинов похлопал на него глазами, хмыкнул:

– Как там наши?

– Какие «наши»? Жук на пенсии, Волошин, Гусар – тоже. Я один, считай, остался…

Бывший командир СОБРа, а ныне предводитель байкеров вздохнул:

– Да… Гусара я недавно встретил на трассе. Он с семьей на юг ехал. Ну, помахали друг другу, я с пацанами сопроводил его километров пять и развернулся… Ну а ты-то сам как?

– Нормально. Как обычно. Хотя… – Лис махнул рукой.

– Угомонились блатные после всех этих дел?

Во взгляде байкера на миг блеснул прежний острый интерес. Похоже, он знал, кто стоит за «всеми этими делами».

– Да так, по-разному.

Литвинов повозил в пиале с аджикой кусок мяса, глотнул пива. Похоже, криминальная обстановка в городе его мало интересовала.

– А я радуюсь, что с этой темы соскочил… Вон, сегодня вопрос один с «Волками» утрясти надо, бойцы мои попросили. Сел и поехал, – Литвинов оживленно подмигнул. – Теперь у меня другой круг проблем. В Тиходонске несколько группировок – «Степные волки», «Ночные ангелы», «Бандидос», да и еще… А мы – «Коленваловские»! Надо держать марку!

– А как же это ты хлопцев своих натаскал? Они на тебя прямо как на сенсея смотрят…

– Так я им каратэ преподаю, – рассмеялся Литвинов. – Иначе их не воспитаешь!

Он повернулся к столику Гориллы, свистнул тихонько – байкеры сразу прекратили есть, вскочили и стали собираться.

– Ладно, нам пора, – Литвинов взял шлем, встал из-за стола. – В другой раз, может, посидим, потолкуем обо всем.

Глава 1

Профессиональная ликвидация

Точность – вежливость снайпера.

Поговорка

Боцман

Вентиль всегда жил своим умом. И все бы ничего, да ум у него специфический. Ему скажут: делай как люди, а он сделает ровно наоборот. Ему говорят: ты Репкину триста тысяч должен, надо отдавать. А он Репкину ноги переломал, прокатил на капоте своего «мерина», а потом еще бейсбольной битой по черепу заехал. Такой вот он человек. Кто в данной ситуации правее, а кто левее, для него вообще не вопрос. Вентиля не вопросы интересуют, а факты. Боря Репкин, его бывший бизнес-партнер, лежит в Первой градской больнице на растяжках в глубокой коме – это факт. А сам он носится на мощном рубиновом CL-600, здоровый и довольный жизнью, – это тоже факт. Правда, как долго это продлится, Вентиль не загадывал. Такой он человек.

Но что-то ему подсказывало, что он все делает правильно. В свои неполные тридцать два года Вентиль подмял под себя автобазу в Балашихе и десяток павильонов на знаменитом Сиреневом рынке. Построил дворец на берегу Чернавки, раз в месяц мотался в Минск играть в блэкджек и рулетку, отдыхал строго на Мадейре. Пил «Чивас Регал». Строго. Ездил на спортивном «мерине» в кузове купе. Ему говорили: купе – это шило, купе – это засада, там тесно и всего две двери, если охранника шмальнут на переднем, тебя заблокирует, они потом тебя как борова разделают. Вентиль на это только жизнерадостно ржал: на чем хочу, на том катаюсь! Как долго ему осталось кататься, Вентиль, правда, не знал.

Зато знал Боря Репкин, его бывший бизнес-партнер. Все думали, что ему капец, но вечером девятого дня вернулся зрачковый рефлекс, а спустя еще неделю он уже мог худо-бедно говорить. Когда пристяжь собралась у его постели, первыми Бориными словами были:

– Пришить сукина сына… Размазать… Любые деньги… Найдите лучшего киллера…

Бросились исполнять приказ. Искать. Интересоваться в специфических кругах, где за неловкий вопрос могут голову отрезать.

Сказали, есть один, но в Питере. И дорого. Зато лучший киллер во всей России, да и из зарубежья к нему заказы идут. Причем, не только ближнего… Подобные слухи всегда преувеличены, но, как правило, в них содержится немалая доля правды…

Боцмана мало кто знал, но слышали о нем многие. В определенных кругах, конечно. И слышали издалека, вроде, как о снежном человеке. Мол, есть такой спец: очень аккуратный, работает чисто, выполняет все условия контракта.

На этот раз условие было простым: пес должен сдохнуть где угодно, только не в Москве и не в Балашихе. Ну, что ж, так – значит так…

Значит, добро пожаловать на Мадейру. Боцман никогда не был на Мадейре. Посмотрел на карте, оказалось – остров, недалеко от Северной Африки. Пальмы, скалы, водопады, пляжи. Но… Такое жирное «но»: это все-таки остров. Паромное и авиасообщение. Как оружие провезти? И как скрываться? Криминальная обстановка спокойная. Последний случай убийства… Мама родная, в 2008 году. Короче, не годится. На Мадейру он скатается как-нибудь в другой раз, в отпуск…

Остается Минск. Не остров, и даже не заграница по большому счету. Никаких виз, никаких загранпаспортов – садись и езжай.

Это пятый заказ, не считая Питона и Гарика. Но тех ему и не заказывали, зато руку он набил, вот Лебедь и поставил его на рабочие рельсы. Предыдущие заказы были в Саратове, Иваново, Воронеже и Баку. Труднее всего было в Баку, потому что там реальные блокпосты, пограничники-волкодавы, ну и прочие проблемы.

Заказы спускает Лебедь. Боцман не знает никаких подробностей, да ему они и неинтересны. Живет он уединенно, в блатных кругах не светится, как и положено людям его профессии. Потому что, вопреки существующим у обывателей представлениям о высоком криминальном статусе наемных убийц, на самом деле все обстоит ровно наоборот – ремесло это презираемое и опасное. Братва ненавидит киллеров такой же классовой ненавистью, какую испытывали пролетарии к буржуям, а бедные к богатым. И не столько потому, что они «берут деньги за кровь», как обосновывают блюстители «уголовного закона», – им самим на этику плевать, да и сами они белых крахмальных перчаток не носят. Все дело в том, что если завтра какому-нибудь ничтожеству проплатят самого уважаемого и авторитетного члена преступного сообщества, то он плюнет на уважаемость и на авторитет (которые, кстати, защищают лучше бронированных автомобилей и бронежилетов) и вышибет ему мозги так же легко, как какому-нибудь голимому лоху! Значит, если киллера раскроют, то, скорее всего, быстро и без затей убьют, просто для профилактики, поскольку он представляет угрозу для любого солидного преступника.

Поэтому киллеры работают через Диспетчеров. Для Боцмана Диспетчером является Лебедь. У него определенная репутация и обширные связи. Он много с кем встречается и ведет дела. Иногда на него выходят по специфическому вопросу и уважаемый «коллега» говорит: нужен аккуратный серьезный чел. Это значит, кого-то надо ликвидировать. Пришить, стереть, грохнуть, мочкануть… Слово «убить» в этих кругах употреблять не принято. Лебедь прикидывает – брать заказ, не брать… И передает Боцману установочные данные «объекта!». Если все проходит хорошо, если клиент доволен, Лебедь звонит: «Для тебя друзья коньяк передали». Что самое удивительное, коньяк и в самом деле присутствует. Клиенты частенько закладывают пачки долларовых или евриковых купюр в коробку с каким-нибудь «Араратом» или «Хеннеси». Почему, Боцман не знает. Может, это особо сердечная благодарность? Нет, скорее всего, работа киллера для них – это как операция. Удаление чего-то ненужного и вредного. А с хирургами принято расплачиваться коньяком. Но сам он этот коньяк не пьет: вдруг отравлен? Он же не хирург все-таки… Оставляет Лебедю. А тот выливает, даже своей пристяжи не отдает. По тем же соображениям.


Две недели в Минске. Раньше Боцман много слышал про этот город. Чистые улицы, вежливые люди, советский заповедник, все такое. В общем-то, город как город, люди как люди. Только ментов гораздо больше, чем в том же Питере. Очень много ментов, на каждом шагу. И почти нет кавказцев, узбеков и прочих черных. В общем-то, они есть. Если приглядеться. Но для этого надо пожить здесь какое-то время.

Он снимал квартиры, которые сдаются на сутки, жил по два-три дня, потом съезжал в другое место. Частные арендодатели паспорт не смотрят, просто берут залог на случай, если что-то сломаешь или заблюешь. А потом залог возвращают. Это очень удобно, если не хочешь светиться.

Ездил по разным местам, где бывает Вентиль. Таких мест немного. Собственно, даже одно. Это казино «Фагот» и окрестности. В другие казино Вентиль не ходит, потому что «Фагот» считается круче. Там есть зал для конфиденциальной игры, называется ghost-hall (типа «зал с привидениями»), где играют по-крупному. Говорят, при определенном везении здесь можно встретить пьяного в сиську знаменитого шансонье или другую знаменитость. Вентиль тоже в этом зале крутится.

Казино «Фагот». Шестиэтажная «сталинка» на углу Проспекта Независимости и одноименной площади образует в плане квадрат с внутренним двориком и двумя узкими выездами. Здесь же находится отель «Минск», один из старейших в городе. Он очень недешев, пафосен и пользуется дурной славой. Дорогие автомобили, теснящиеся прямо на тротуаре напротив входа, – это не постояльцы отеля. Это игроки. В основном, россияне. Пешеходы осторожно обтекают редкие в этих краях «феррари», «ламбо» и «майбахи», оглядывают их удивленно и настороженно. Все это напоминает десант инопланетян. В общем-то, Москва и Минск и в самом деле – две разные планеты. Одна побольше, другая поменьше, одна побогаче, другая – победнее. Но законы небесной механики для обеих одинаковы, и вращаются они вокруг одной звезды по имени Деньги.

Деньги, деньги, деньги.

Вентиль играет в «Фаготе» каждую первую субботу и воскресенье месяца. Самолетом не летает, предпочитает авто. Иногда, под настроение, сам садится за руль. При скорости под двести километров в час дорога занимает четыре часа – от порога дома в Балашихе до гранитной лестницы под вывеской «Casino Royal» в Минске. Не намного дольше, чем самолетом (с учетом регистрации, ожидания багажа и пробок по дороге в Шереметьево). На выходные он снимает роскошную квартиру на улице Володарского, в двух шагах от казино, с окнами на Русский театр. Водит девок. По утрам опохмеляется в ресторане «Дрожжи» – тоже рядом…

Собственно, где-то вот так. Информация для размышления.

Боцман сразу отсек варианты с казино и рестораном. Слишком людно. Ликвидация с большим количеством случайных жертв, погонями и шумихой в СМИ в профессиональной среде называется «пердёж». Бывает, заказчик хочет именно «пердёж». Но Боцман на такие дела не подписывается. Пусть эти глупости в кино показывают.

Что остается? Квартира, улица. И всякие подробности. Например, заказывает ли он ужин с доставкой?

В «Фагот» можно зайти с парадного хода, а можно и с черного – здесь вход для вип-персон. Вентиль пользуется черным ходом. Его рубиновый «мерин» всегда стоит во внутреннем дворике, на крытой парковке. Он обычный московский раздолбай с кучей «бабок» – не звезда, не спортсмен, не криминальный авторитет. До случая с Борей Репкиным он вообще никому сто лет не упал. Но ему нравится строить из себя вип-персону.

Вывалился из машины – черный смокинг, белый шарф, сигара во рту. Наступил на шарф, чуть не свалился. Охранник поймал его, взял под руку. Второй охранник, он же водитель, остался в машине. В Минске Вентиль за руль почему-то не садится. Наверное, потому что постоянно бухой, а связываться с местными «гайцами» не хочет.

Боцман подождал минут двадцать. Потом выехал из дворика, поставил машину на улице, где нет видеокамер. У него старый «ситроен», он приехал на нем из Питера. Кузов со специальным виниловым покрытием, его можно ободрать за десять минут, и эпатажный голубой цвет изменится на неприметный белый. Есть два комплекта номеров и документов.

Он взял с собой этюдник, прошелся по площади, чтобы убить время. Здесь много людей, ему нужна толпа. Спустился в подземный торговый центр, перекусил в сетевой кафешке. За двадцать минут до начала спектакля он был у входа в Русский театр.

В театре Боцман никогда еще не был. Если его что-то всерьез напрягало во всей этой схеме, так это именно посещение театра. Например, пускают ли туда с этюдниками? И нужно ли как-то по-особенному одеваться? Конечно, будь его воля, Боцман надел бы спортивный костюм с капюшоном и разгрузочный жилет – это лучшая одежда для работы. Но если все зрители будут в вечерних нарядах, он будет выглядеть среди них странновато и наверняка спалится. Поэтому оставалось положиться на избранную роль. Недаром же он отпустил волосы до плеч, бородку! Надел джинсы, темно-серую рубашку, шейный платок, берет, курточку. В таком педерастическом прикиде и этюдник должен смотреться нормально, не бросаться в глаза.

Старое здание с колоннами. С десяток людей прохаживаются туда-сюда вдоль высокого крыльца или просто стоят. Боцман тоже встал, как будто кого-то ждет, – только немного в стороне, чтобы не попасть под камеры. Он смотрел на людей, входящих в здание театра. Было несколько парочек при полном параде – люди пожилые и с виду тоже не очень уверенные в себе. Остальные одеты кто как, попадается молодежь вообще в кедах и майках. И с рюкзаками тоже были – туристы. Боцман немного успокоился.

Тяжеленные входные двери. Сперва показалось, кто-то держит их с той стороны. Он немного оробел, дернул сильнее, чем надо, и чуть не приложил по лбу даме с высокой прической и крохотной сумочкой в руках. Дама с веселым удивлением посмотрела на него, сказала: «Ого!» С ней какой-то седой хрен, он тоже посмотрел на Боцмана, улыбнулся:

– Художники все рассеянные! Но радует у молодежи тяга к искусству!

Боцман извинился, придержал дверь и дал даме пройти.

Смешался с толпой, потолкался в буфете. Вышел в безлюдный коридор, увидел там несколько застекленных дверей с надписью «Служебное помещение». За одной из них – будка вахтера, дальше видна лестница. В будке никого не было, прибитый к стене ящик-ключница пуст.

Вчера он нашел в Интернете несколько планов здания театра и выучил все наизусть. Оставалась пара моментов, которые предстояло прояснить на месте. Присутствие вахтера на входе в служебную зону было одним из них. Но у Боцмана были и запасные варианты…

Пока он стоял, открылась одна из застекленных дверей, в коридор вышли трое странно одетых мужчин, прошли рядом с ним, обдав запахом водки, курева и какого-то тонкого, как стеклянная нить, одеколона, и скрылись в направлении буфета.

– Без вопросов! Без вопросов! Без вопросов! – громко и возбужденно повторял один, словно читал стихи.

Остальные двое ржали. На Боцмана внимания никто не обратил, даже не посмотрели в его сторону. Он подумал, что это, наверное, артисты. Или режиссеры. Или кто-то там еще из этой братии. И они, похоже, неплохо вмазали.

Название спектакля он забыл. На сцене передвигались люди, одетые, как в фильме про гардемаринов, – высокие сапоги, шпаги, пышные платья…

Сперва Боцман не слушал, о чем они говорят. Даже не смотрел на сцену. Он мысленно передвигался по вычерченным в плане коридорам и лестницам. От этого зависело многое. Правильно ли он все рассчитал? Может, проще было бы затаиться на улице? Наверняка никто не скажет. По улице Вентиль передвигается только на машине в сопровождении охраны. От казино до квартиры, которую он снимает, всего тридцать метров, но он всякий раз седлает своего «мерина». Потом он поднимается в квартиру на четвертый этаж и сидит там с одним из охранников, второй едет за девкой. Когда девку привозят, охранники идут спать в квартиру напротив…

Боцман надеялся, что все рассчитал правильно.

Он устал думать об одном и том же.

Постепенно он понял, что один из этих хмырей в высоких сапогах – это сам Петр Первый. Царь. Красивый, породистый, с густым зычным голосом. Он постоянно на всех орал. Боцману показалось, что его лицо он где-то уже видел. В кино. В каком-то старом фильме. Ну, точно. Может, даже в нескольких фильмах.

Больше всех он орал на своего царевича-сына. Но, похоже, и любил больше всех. Сын ходил по сцене какой-то то ли поддатый, то ли обкуренный. А может, он просто по жизни такой. И на отца нисколько не похож.

Странная у них какая-то любовь, думал Боцман. Вон ведь – вроде опять помирились, и все зашибись, но тут на царя какой-то з…ёб находит, дразнит сына, подначивает, пока у того башню не сорвет. Боцману на какой-то момент даже стало жалко царевича Алексея. Глупый он, немощный, бухает и бухает, ничего больше не умеет. Даже противно стало – особенно когда сынок съехал в Италию и стал агитировать против отца. Вот м…к!

Незаметно он переключился мыслями на своего покойника-отца, Валета. Копна черных кудрявых волос, синие татухи на груди и руках, насупленные брови, суровое, жесткое лицо – и вдруг прорежется веселая улыбка… Эх! Но такое он видел, наверное, только раз в жизни. Не помнил уже, когда. А может, вообще приснилось. Куда чаще отец молчал или просто цедил что-то сквозь зубы. В жизни Боцмана он появлялся очень редко.

Валет тоже был сильный и красивый, как этот царь. Все смотрели на него снизу вверх, многие любили, а кто-то ненавидел. Но во всем Речном порту Тиходонска никто не смел его ослушаться. И Гарик в том числе, и Питон – «бригадиры» речпортовские. У каждого по кодле бойцов, но все они работали под началом Валета. Клялись ему в верности, рубахи на груди рвали. И отец им доверял. Они занимали в его жизни куда больше места, чем родной сын или жена. Хотя что сын? Дела с ним не порешаешь, на разборки не подпишешь – ему ведь тогда семнадцать всего было, сопливый пацан, студентик речного училища…



Но все равно обидно.

Именно Гарик и убил отца. «Заказал» его. «Почему?» – думал Боцман. Из-за жадности, из-за подлости и дурости своей… Из-за чего еще? Приехал киллер московский, «исполнил» отца в подворотне на Котовского. А Гарик, хитрый змей, обставил дело так, что все подумали на Питона. И Боцман тоже подумал… И застрелил его…

Ладно, хватит. Он не любил об этом вспоминать. Сейчас он тоже киллер. Вот так повернулась жизнь. А на работе нельзя отвлекаться на посторонние темы. Нельзя радоваться, нельзя расстраиваться, вообще задумываться о чем-то нежелательно. Только дело, ничего больше.


…На сцене вдруг погас свет. Боцман подумал – перерыв, хотел уходить. Но никто не вставал. В зале было очень тихо. И вдруг оттуда, со сцены, донесся замогильный голос царевича Алексея:

– Время проходит, к смерти доводит – ближе конец дней наших!.. Тленность века моего ныне познаваю!.. Не желаю, не боюсь, смерти ожидаю!..

«Опять бухой», – подумал Боцман. И едва не рассмеялся, сам не зная почему.


После антракта «художник» не вернулся в зал, а выскользнул незаметно за стеклянную служебную дверь. Вахтера по-прежнему не было на месте. Может, уволили давно. Или заболел. Вообще, Боцману вдруг показалось, что здесь живут на редкость беспечные люди. Даже избалованные. Даром что по улицам менты толпами бродят, зато где надо – их нет.

Но – тьфу, тьфу…

Второй этаж, третий. Никого. Много дверей. «Мастерская». И еще одна. «Бухгалтерия», «Завлит»… Кто такой «завлит»? Раньше Боцман думал, что театр – это… ну, сцена, и комнатки эти, где актеры ретушь всякую наводят. И все. А тут кабинетов, словно в ментовке.

Дверь без таблички. За ней – непонятный скрежет и хруст, словно работают какие-то механизмы. Следующая дверь. Там громкие разговоры, споры. Пьянка, наверное. Боцман вспомнил трех мужиков в странных одеждах, которых видел перед началом спектакля. Еще удивительнее, что за следующей дверью тоже пили. И даже дрались, судя по звукам. Наверное, сегодня в театре какой-то праздник, подумал Боцман. Может, международный день артиста, типа того? Хорошо, если так.

Он не нашел здесь выход на крышу. Хотя на плане выход был. Вместо крыши он наткнулся на незапертую комнату с окном, которое выходило аккурат на окна квартиры Вентиля. У Вентиля было еще темно. А здесь на столе светился чей-то ноутбук, в длинном шкафу висели то ли плащи, то ли какие-то обшитые золотом шторы, непонятно. Боцман выскочил обратно в коридор, спустился вниз, в подвал. Тяжелый этюдник бил в бок, словно подгонял. Но суетиться нельзя. А выход на крышу все-таки должен где-то быть.

Через подвал прошел к другой лестнице. Наверное, рядом была сцена, потому что он отчетливо слышал голоса артистов на сцене, и какие-то непонятные шепотки, и скрип досок.

Поднялся наверх.

Даже не пришлось заходить в коридор. Вот он, люк.

Навесной замок легко поддался отмычке. Прежде чем выбраться наружу, Боцман нацепил его обратно на одну петлю, придав по возможности закрытый вид.

На крыше первым делом достал из-за пазухи и нацепил на ноги толстые галоши из пористой резины – такие носят шлифовщики каменных полов на стройке. Вещь незаменимая. Под ними и жесть не «поет», и ветка не хрустнет, ходишь тихо, как привидение. И сцепление хорошее, не поскользнешься.

Ждать придется часа два, не меньше.

Боцман осторожно прошелся по крыше, убедился, что выход здесь только один. Нашел пожарную лестницу, но спускаться и проверять не стал – слишком много прохожих. Затем нашел укромное место, откуда, не вставая, можно держать в поле зрения выход на крышу и краешек улицы перед крыльцом театра.

Хорошее место. Открыл этюдник. Он его немного переделал: сломал деревянные перегородки, переставил их по-своему, обклеил поролоном, после чего разобранная «ВСС»[2] идеально туда поместилась. Сверху прикрыл винтовку новенькой палитрой. Он называл ее ласково: «канарейкой».

Сейчас он вынул из углублений детали, неспешно собрал. Ствольная коробка, глушитель, оптический прицел, раскладной приклад, короткий рожок на десять патронов. Всё. На ста пятидесяти метрах Боцман укладывает пять пуль в спичечный коробок. Хорошая вещь, очень компактная – в разобранном виде впихнется даже в женскую сумку. Не в театральную, какая была у той дамы с высокой прической, а в обычную, с какой женщины на работу ходят. У матери его была, например, сумка – туда пара бутылок водки легко помещалась, и буханка хлеба, и огурцы, и помидоры, и еще много чего…

Мамка забухала после смерти Валета. У нее ведь высшее образование, в конце восьмидесятых редактором работала в издательстве. Потом ушла, отец настоял. Никто из знакомых не верил, что она забухает. Легко так скатилась, в полгода. Как капля по стеклу. Сперва отца убили, а потом сына посадили – его, Ваню Кваскова. Вот она и не выдержала, полезла в стакан. Кто-то из знакомых рассказал ему, как однажды увидел ее на автобусной остановке – одета нарядно, будто в театр собралась, платок шелковый на голове и все такое, и сумка эта с ней, а в сумке стекло звенит, и сама еле на ногах держится. Да, вся жизнь семьи пошла под откос из-за блатных гадов! А ведь приходил к нему этот опер, Лис – погоняло, он ни к Валету не мог подход сделать, ни к матери, к нему пришел, подростку… И объяснил по-человечески: дескать, ты не по отцовской дорожке пошел: не пьешь, наркотики не глотаешь, учишься, к честной жизни стремишься, потому к тебе и обращаюсь… А Ваня блатной форс выдавил – типа, с ментом базар вести западло, или что-то такое… Дурак!


…Внизу послышался людской говор. Боцман скосил глаза: зрители выходят, спектакль окончился. Интересно, как там в конце концов сложилось у Петра с его царевичем? Есть известная картина: «Такой-то царь убивает своего сына». Боцман, правда, не помнил, какой именно царь там изображен и какой сын. Вроде, борода у того царя была. А у Петра только усики. Но все равно ничего хорошего там, скорее всего, не вышло. Или сын отца зашмалял, или отец сына. Или кто-то третий нарисовался.

Стало совсем темно. На нагретую за день крышу садились голуби. Наверное, ночевать устраивались.

Приподнял голову, посмотрел. Вентиль еще не вернулся.

А справа, вниз по Володарского, вдруг заметил какой-то замок. Странно, раньше его не видел. Башни такие средневековые, красиво. Потом вспомнил: это минское СИЗО № 1, ему кто-то про него рассказывал. Реальные сидельцы, реальная охрана. Как в этой, как ее… в Бастилии. Совсем рядом. Где охрана сидит, интересно? На башнях? Но заметить его не должны – по соседству нет высоких домов, на крышу не падает свет. И интегрированный глушитель…

Боцману было неуютно от этого соседства, но делать нечего.

Он вытянулся, оперся затылком о какой-то выступ, правая рука на предохранителе. Он не волновался. Если сейчас не сложится, если что-то пойдет не так, рисковать не будет, подловит Вентиля завтра. Или через месяц. В шею никто не гонит. Будь у него напарник, управился бы в два дня: один следит за «телом», второй ждет…

Но киллер-одиночка должен уметь ждать и не дергаться.

К половине второго ночи улица опустела.

Боцман поменял позицию. Теперь он устроился у края крыши, у самой ограды.

Около двух появился «мерин» Вентиля. Он то полз еле-еле, то взрыкивал двигателем, срывался с места – и тут же тормозил в дым.

Хозяин за рулем, понял Боцман.

Можно было бы расстрелять их прямо сейчас, но водитель от него закрыт крышей и охранником справа. Если выстрел окажется неудачным, «мерин» уедет.

Он подождал, когда машина заедет во двор. «Только бы не воткнулся во что-нибудь, а то менты понаедут…»

Минута, другая.

Звук двигателя затих.

Не воткнулся, о’кей.

Потом в квартире загорелся свет. Боцман выдохнул, уложил «канарейку» на левую руку, посмотрел в прицел. Это гостиная, дальше коридор. Да, квартирка богатая, потолки высоченные, паркет, лепнина… В такой гостиной можно и в баскет постучать. Слева широкий кожаный диван, столик на низких ножках, справа – огромная черная панель телевизора. Хорошая позиция.

Не успел Боцман обрадоваться, как по коридору, шатаясь и размахивая руками, прокатился Вентиль – отлить, видимо. А у окна появился охранник. Открыл дверь на балкон, вышел, постоял, оглядел двор. Затем вернулся в комнату и плотно задернул шторы.

Этого следовало ожидать. Но Боцман не расстроился. Все только начинается.

Опять на дороге появился «мерин». На этот раз машина быстро и уверенно выехала со двора и помчалась в сторону проспекта. Водитель отправился за девочкой. Хорошо.

В гостиной за шторами маячили неясные тени, потом зажглось окно на кухне. Вентиль со второго захода забрался на высокий барный табурет. Боцману видно только его туловище и ноги. Охранник плеснул в стакан из темной бутылки. Вентиль чего-то махал рукой – наверное, мало налили.

Боцману он все больше и больше напоминал Гарика Речпортовского. На всю голову отмороженный. Он попытался представить его трезвого и не смог.

Но лучше не представлять. Это просто «тело». А точнее, несколько квадратных сантиметров черепа, куда он должен вогнать шестнадцать грамм свинцово-медного сплава.

«Подойди к окну», – мысленно приказал Боцман.

Вентиль не послушался. Вместо этого он сполз с табурета и опять устремился в коридор. Пропал надолго. Он может блевать сейчас в ванной, а может и просто уснуть где-нибудь по дороге. Тогда придется сворачиваться.

Текли минуты. Без четверти три.

Боцман уже мог представить себе целиком всю квартиру. Окна на одну сторону, две комнаты, но метраж космический. Гостиная – «квадратов» тридцать, не меньше, и коридор такой, что рояль можно пронести. При этом дом старый, еще сталинской постройки. Для кого делали такие квартиры? Для «цековских» работников, для кого еще. Или для главного режиссера того же Русского театра – чтобы перешел дорогу, и уже на работе.

Слева вспыхнули огни автомобильных фар. Вернулся «мерин».

Вскоре на кухне появились Вентиль с девушкой. Боцман удивленно хмыкнул. Девушка напоминала стюардессу с рейса какой-нибудь «Люфтганзы»: прямая, чистая, в короткой синей юбке и светлой сорочке, и улыбается так, будто Вентиль – это слегка перебравший пассажир, которого она обязана доставить в конечный пункт живым, здоровым и полностью удовлетворенным. Раньше Боцман не видел таких проституток. Может, это только в Минске? Надо бы почаще сюда наезжать.

Охранники скоро свалили. Судя по тому, что машина осталась во дворе, они ночевали где-то рядом с хозяином.

Вентиль с девушкой посидели немного на кухне. Боцман не видел лиц. Один за другим полетели на пол два бокала – похоже, Вентиль пытался наполнить их, но потерпел неудачу. Потом он сам оказался на полу. Боцман увидел в прицел смеющееся красное лицо с белыми пьяными глазами. Быстро поймал точку над переносицей, тронул пальцем крючок спуска… Не успел. Девушка склонилась над Вентилем, закрыла узкой спиной, помогла подняться. Конечно, тяжелая пуля прошла бы навылет, но «чистодел» должен сработать чисто – один выстрел, один труп. Да и девчонку жалко – она свой хлеб зарабатывает нелегким трудом…

«Стюардесса» отвела Вентиля в гостиную. Боцман тихо выругался. Шторы и тени. Сейчас они выключат свет, и все закончится…

Но неожиданно стукнула дверь балкона. Штора отъехала в сторону. Вентиль вывалился на балкон с сигаретой во рту, несколько раз торопливо втянул в себя дым, выбросил окурок вниз, сплюнул, широко оскалился и вернулся в комнату.

Теперь Боцман видел их хорошо. На девушке не было ни юбки, ни блузки, ничего; она лежала на диване, раскинув ноги в свободной позе (одна согнута в колене, другая свисает с дивана), и по-прежнему улыбалась. Вентиль скакал перед ней козлом, выдергивая ноги из брюк. Она какое-то время наблюдала за ним, затем приподнялась, встала на колени, на корточки, подползла к нему… Рукой убрала с лица волосы… Вентиль перестал скакать. Выгнулся, напрягся, втянув в себя вислый белый зад, на котором обозначились две темные ямки…

В общем, ясно.

Жирный затылок с прилипшими темными от пота кудряшками, левое ухо, левый висок. Между виском и дульным срезом «ВСС» 100 метров воздуха и оконное стекло. Тяжелая пуля с дозвуковой скоростью сохраняет высокую энергию до четырехсот метров. Интересно: лопнет башка?

«Канарейка» то ли щелкнула, то ли свистнула. Стекло треснуло с сухим щелчком, голова объекта мотнулась, будто по ней ударили молотом. На виске выскочил темный пузырь, лопнул, по волосам, по шее побежал темный поток. Вентиль рухнул прямо на «стюардессу», которая, ничего не подозревая, продолжала старательно обслуживать своего пассажира…

Боцман успел разобрать и уложить в этюдник «канарейку», когда над улицей Володарского, наконец, раздался крик. Это был не крик даже, а что-то вроде удивленного-протяжного «и-и-ик!». Ясное дело: стюардессы ведь не могут вопить, как оглашенные…

Гильза, позванивая, скатилась по железу к бортику для дождевой воды, он поднял ее, сунул в карман. У пожарной лестницы скинул резиновые галоши. До появления охранников у него есть около пяти минут.

Вниз слетел на одних руках. Огляделся. Все спокойно. Девушка там, наверху, продолжала икать – все громче и громче, все испуганнее и испуганнее. Он пробежал десяток метров вдоль улицы, нырнул во двор и вышел оттуда уже рядом с припаркованным «ситроеном». Ноги затекли за время долгого ожидания на крыше, в правом колене что-то дрожало и бултыхалось, словно горячий кисель.

Боцман завел двигатель, включил передачу, выкатился на проезжую часть. Осмотрелся и прислушался. На проспект нельзя, там камеры. В противоположной стороне дорога закладывала широкий вираж рядом с крепостью-изолятором и спускалась вниз. Там темно и тихо. Значит, ему туда.

Глава 2

Возвращение домой

Друзей надо заводить, враги появляются сами.

Пословица

Лис

Лис давно привык к тому, что он – существо беспокойное, постоянно что-то ищущее или кого-то догоняющее. Волк, акула, что-то в этом роде. Даже сомнения свои он переживает в непрерывном движении. И сейчас тоже движется. Двигается. По привычке, по инерции. Не видя цели, не видя смысла, пребывая в каком-то ступоре. Движется. Или все-таки – двигается? Движутся куда-то, а двигаться можно и на месте. Только движение не всегда приближение к цели. Как в старом анекдоте: арестованный бегает взад-вперед по камере и раздраженно говорит соседу: «Ну что ты все сидишь и сидишь? Смотреть противно!» Тот отвечает: «А ты думаешь, что если бегаешь, то не сидишь?»

Да… Так и он бегает, бегает, всю жизнь… Сегодня две встречи с агентами, утверждение оперативных дел, да надо в «Золотой круг» съездить за деньгами. Только кого взять в сопровождение? Оказывается – и некого. Ладно, сам справится: ствол в карман, деньги в портфель и в машину… Да еще это совещание сегодня!

Квартальное совещание – дело серьезное. Приедут генерал, прокурорские, куратор из Администрации края, ходят слухи, что, может, прибудет и сам губернатор… И хотя слухи всегда преувеличены, УВД города гудит, как растревоженный улей. В коридорах ревут пылесосы, гуляют сквозняки – все окна настежь, личный состав прибирается, женщины моют стекла, только скрип стоит. Несколько бомжей, выпущенных из «обезьянника», пыхтя, отдраивают туалеты. «До цвета белой горячки! – покрикивает сержант-помдеж. – Ваш любимый цвет, уроды!»

Начальник УВД Волин – великий чистюля. Туалетная вода «Шанель Эгоист», идеальные ногти под прозрачным лаком, спрей-освежитель для рта. Этим он повторяет своего руководителя – начальника ГУВД Тиходонского края Глазурина. Недавно была история: опер Седов попался тому на глаза в мятой несвежей рубашке с пятнами пота под мышками, так генерал его чуть не уволил. Если откровенно, Седов этот – ноль. Как опер. Как работник. Ничего особенного. Но накануне он участвовал в операции, больше суток жарился в раскаленной «буханке» на бакинской трассе – а потом сразу на доклад. Но кому это интересно? Попался Глазурину на глаза, и вместо доклада – приказ об увольнении. По причине служебного несоответствия. Потом Глазурин то ли сжалился, то ли опомнился, перевел Седова в участковые. Глупость несусветная. Но Волин старается соответствовать требованиям руководства.

Лис приехал перед самым совещанием. Видит – у ворот какое-то скопление. Шум.

– Касымов, что там у вас?

У лейтенанта Касымова лицо перекошено – то ли от удивления, то ли от ужаса.

– Только что Васильева-Пехоту взяли, Филипп Михайлович! Не поверите! Совершенно случайно! В соседнем магазине продавцу по прическе заехал! Наряд выехал по вызову, документы глянули – поддельные, а рожа – один в один!

Пехота – торчок и отморозок, довольно известная в криминальном Тиходонске личность. В федеральном розыске с две тысячи одиннадцатого, после покушения на убийство.

– Взяли, так ведите, оформляйте! О чем сыр-бор? – не понимает Лис.

– Дежурный не пускает, Филипп Михайлович! Говорит, в таком виде в управление нельзя!

– В каком виде?

– Сами посмотрите!

Пехоту держат двое. Стоят на крыльце. Он пьяненький, в заблеванной маечке и мокрых шортах. Рожа в крови. Пехота шмыгает носом, закатывает глаза и бессмысленно орет в пространство:

– Я тр-р-ребую, баля-а-ать! Где моя ноль-семь? Я требую!.. Во-о! Там, где та-анк не проползет! Там пехо-ота прошмыгнет! Во-о-о!

В дверях, расставив руки, стоит дежурный – майор Иващенко.

– Веди его на фиг, Касымов! У меня приказ – в неопрятном виде никого в управление не пускать! С меня полковник Волин голову снимет! А с него генерал Глазурин!

Смотрит мимо: понимает, что делает. Но – готов трупом лечь. Что ж, Лис не против, пусть ложится.

– Во ты какими крупными козырями бросаешься, – чешет он затылок, будто в раздумье. – Ну, раз так – ладно. Запиши его в журнал доставленных – и отпускай на все четыре стороны!

– Как «отпускай»? – таращит глаза Иващенко. – А потом что будет?

– Потом посадят тебя. Что еще? – удивляется Лис. – Но ты расскажешь, что это из-за генерала с полковником. Они это подтвердят, и тебе дадут немного – года два…

Голос у него скучный, но убедительный. Лицо майора стало кислым, он опускает руки и освобождает проход.

– Под вашу ответственность! – буркнул неизвестно кому и слинял. Очевидно, представил, как генерал с полковником за него заступятся.

Пехоту поволокли в управление. Он все продолжал голосить свои юродивые частушки, но, поравнявшись с Лисом, произнес вполне осмысленно:

– Ну и бардак у вас, начальнички! Я офигеваю, баля-а-ать!

Что правда, то правда. Здесь Пехота абсолютно прав.

Совещание началось минута в минуту – все прибыли вовремя. Краевое руководство – генерал Глазурин с заместителем Уфимцевым, городской начальник Волин, его замы, руководители служб, начальники и замы районных отделов, где-то с полсотни оперов, следователей и прочих работников городского аппарата – это полицейские. Прокурорские – Басманный, Вечеркин, из следственного комитета Лунц, Михеев. Его сиятельство господин Каргаполов – куратор правоохранительных органов в краевой администрации. Сам губернатор так и не приехал, хоть и грозился. Волин в печали – все приготовления впустую. Вон, целых четыре корзины со свежими гвоздиками, по одной в каждом углу. Хуже того: Лис подозревает, что перед началом совещания он лично обошел зал совещаний, окропляя стены и мебель любимым «Эгоистом».

Открывает совещание представитель губернатора.

– Знаете, как называют Тиходонск в некоторых СМИ?

Пауза. Упругое поскрипывание новеньких каргополовских туфель. Чириканье воробьев за окном.

– Зона безупречного правопорядка! – страшным голосом пророкотал Каргополов. – Улицы горящих фонарей! У нас нет разбитых лампочек уличного освещения!

И помахал в воздухе какой-то газеткой. Спектакль начался. Ни для кого не секрет, что Каргаполов сам организует эти публикации. Наклоняет редакторов и журналистов, сам строчит какие-то свои «болванки», наработки. Заголовок про «горящие фонари» наверняка он и придумал, гордится. У него это называется «создавать позитивный фон».

– Конечно, это кредит доверия… Аванс! – Каргаполов решает употребить более понятное собравшимся слово. – Конечно, здесь есть доля, так сказать, художественного вымысла! Все далеко не так просто у нас в городе! Но!..

Опять взметнулась газетка, как идеологическая шашка.

– В Тиходонске лучшая статистика по Южному федеральному округу! Я уже не говорю про Москву и Петербург! И это, я считаю, наша общая победа!

Бла-бла-бла. Отличный костюм, отметил Лис. Часы в корпусе из розового золота. Пардон, не часы, а – хронограф. Именно хронограф. Все, что надето на Каргаполова, потянет на двадцать – двадцать пять тысяч евро. Включая также сорочку от «Камичиссима», золотые запонки и туфли. Случай, когда оболочка стоит намного дороже, чем содержимое. Только откуда все это берется?

– …Не в цифрах дело! Не в процентах! Не в показателях! Люди сами чувствуют, что жить в городе стало реально безопаснее! Дышать стало легче! В мэрию и управление приходят благодарственные письма от граждан! Такого раньше не было!

Сплошной мед.

А ведь на таких совещаниях положено драть и драть. Во все дыры. Это не традиция, это способ мышления, как сказал когда-то… Лис не помнил кто. Возможно, он сам и сказал.

Драть, конечно, будут. Когда губернаторский куратор закончит свою торжественную речь (адресованную прежде всего Глазурину, Волину и прочему начальству, а также паре-тройке журналистов), начнется дерёж, пердёж и падёж младшего офицерского состава. Все как положено.

Но это потом. Пока что с ответным алаверды вышел Волин. Он суров, он решителен.

– Мы все, конечно, понимаем, какая на нас ответственность… И готовы, конечно, оправдать… Особенно сейчас, когда ситуация в городе как бы стабилизировалась… Когда люди поверили в нас…

Очень убедительно шевелит бровями.

– …Но, должен сказать, некоторые наши… многие наши подразделения и конкретные товарищи сработали и в самом деле неплохо. Раскрываемость выросла, это объективный факт…

Посыпались цифры. Проценты. Мелкие правонарушения – положительная динамика. Хулиганство – положительная. Автоугоны – положительная. Мелкие кражи… Тут вообще раскрываемость под девяносто.

– …Особенно хочется отметить здесь капитана Глушакова и старшего лейтенанта Гнедина. Благодаря их самоотверженной работе… А вот старая гвардия не оправдывает надежд… Подполковник Коренев утратил былые способности, возможно, ему надо подумать о выходе на заслуженную пенсию…

Лиса будто водой облили. Из того ведра, которым бомжи мыли туалет. Вот тебе итоговая благодарность! Значит, на пенсию… К Вальке, в байкеры? Да его как-то и не тянет к мотоциклам… И к байкерам не тянет!

Он прислушался. Больше никакой конкретики. Бла, бла, бла.

Лис хорошо знает эту схему. «Город правопорядка», «улицы горящих фонарей»… Если здесь что-то и горит, то не фонари. И сгорит. И шарахнет так, что мало не покажется. За последние полгода Тиходонск превратился в криминальную помойку. Не столицу и даже не в криминальный райцентр – именно в помойку. Здесь насилуют, грабят, избивают и убивают куда чаще и больше, и бессмысленней, чем три года назад, чем в том же Степнянске, Красногорске, Придонске… и далее по списку. Все вранье. После смерти Гарика, после взрыва на Северном кладбище, который обезглавил и без того изрядно покоцанную местную братву, все стало даже хуже, чем было. Мелкая шелупень повылазила, повыдавливалась из своих мелких щелей, почувствовала волю и безнаказанность, хлынула на улицы: а-яй, гуляй! Разгул первобытных инстинктов. Двое вэдэвэшников с проломленными черепами на Тимирязевской – изуродованные, втоптанные в землю, будто по ним пробежался лошадиный табун. Девчонка-семиклассница в мусорном пакете на портовой свалке. Массовые драки – в кафе «Солнышко», в Октябрьском парке, в районе старого порта. Стенка на стенку, без всякого повода, без причин. Цепи, кастеты, арматура…

Но есть процент раскрываемости. Вчера был 60 %, сегодня нарисовали 75 % – положительная динамика налицо! Очень хорошо! Город правопорядка! А раскрывают в основном те дела, где париться особо не надо, – мелочовку, бытовуху. Если попадается что-то более серьезное – тянут с регистрацией, пишут отказные материалы, вешают дела на уже находящихся под следствием или осужденных. Отлаженная система, конвейер. Работает как часы – благодаря таким, как те же Гнедин и Глушаков. Эти двое – признанные виртуозы «отказухи». Упади с неба луна – они тебе в два счета докажут, что так и должно быть по всем природным и юридическим законам…

Он все прекрасно понимает. Все менты, как бы их ни называли, работают по одной и той же схеме: выставить «палку». «Глухари» и «гиморы» по возможности отметаются, они никому не нужны. Чего душой кривить, Лис сам так работал… И работает… В какой-то мере, да. Но у всего есть пределы. Если преступление можно раскрыть, но просто не хочется возиться и ты его прячешь – это уже плохо! Переступив какую-то черту, ты оказываешься в одном ряду с ворами, насильниками и прочими сучёнышами. Работаешь уже не на город, не на начальника управления, не на министра, даже не на себя – на них, на преступников! Под предлогом патриотизма и борьбы за авторитет Управления, подыгрываешь им, в конечном счете. И все это прекрасно понимают. Но делают вид, что все хорошо и правильно. Все дружно аплодируют. Глазурин, Басманный, Лунц…

«Ну и бардак у вас, начальнички…»

Бла, бла, бла.

Лис хмуро разглядывал пол под ногами. Чего меня плющит? Чего бешусь? Потому что сам заварил эту кашу, эту помойку. Убийство Гарика, разборки на Северном – он все это организовал, запрограммировал, устроил, сыграл, рассчитал. Чужими руками. Руками самих бандитов. Гарик, Жора Каскет, Итальянец, Карпет – ликвидированы. Ким ушел в тень. До чего красиво получилось, думал…

А оказалось – ничего красивого. Просто глупо. Что он выиграл? Была узда, теперь нет узды, кони понесли. Как в песне одной – «кони беспредела»… А что в личном плане? Пока он там старался, расставлял свои сети, нейтрализовывал бандюков, в Управлении шла другая жизнь, где не выстраивали оперативные комбинации, а строили карьеры, не расставляли ловушки для членов ОПГ, а расставляли на должности своих людей и занимались интригами… Пока он думал, как убрать Каскета и прочих, на пенсию спровадили генерала Ныркова, а за ним ушли последние вменяемые люди – старшие опера Гусаров и Волошин. И с кем он остался? Ни с кем. Выходит, хитроумный Лис обманул сам себя…

«Золотой круг!..» – вдруг ворвалось в сознание, и он, вынырнув из потока невеселых мыслей, вернулся в зал, где на трибуне стоял полковник Величко – начальник Управления по борьбе с экономическими преступлениями – и жонглировал цифрами, подтверждающими успехи его подчиненных.

– Сегодня менеджеры обнаружили, что руководители банка отсутствуют: Хондачев вчера вылетел за границу, а его заместитель Виноградов просто исчез! И активы банка исчезли, а депозитные ящики опустошены! Мои сотрудники выехали на место, разбираются…

Лиса будто по голове ударили тем самым ведром.

* * *

В «Аквариуме» почти все столики были заняты. И за многими сидели люди, которые были ему, мягко говоря, малоприятны. А точнее, в гробу бы он их видел! Он еще помнил времена, когда всякая приблатненная шушера, при входе оперов, быстро рассчитывалась и линяла. А сейчас эта шушера видоизменилась, приняла иной облик, занимает должности, заседает в президиумах. Оборотни! Теперь они хозяева жизни и впору ему уходить, когда их увидит… Наступило их время…

– Давай меня туда, в уголок, – сказал он официанту. Как его зовут? Марат или Артур.

– Да, там у меня как раз резерв для уважаемых гостей, – Марат или Артур проводил его за огромный аквариум, в котором плавали средиземноморские рыбы, а по дну деловито лазали огромные камчатские крабы и сонные омары.

Лис опустился на стул и снова погрузился в тягостные мысли.

«Неужели они так меня развели? Или это Виноградов самостоятельно сработал? Что бы он делал, если бы я вчера приехал? Отдал деньги? Или… Или грохнул бы? Не своими руками, конечно… А может, его самого грохнули? “Положили бревном на рельсы”: любое следствие в него упрется и забуксует… Где же Ребенок? Короче, все, добытое неправедным трудом, накрылось медным тазом. Нет, не все, конечно… Еще наличка в заначке осталась… Но надолго ли ее хватит? На ментовское содержание особенно не разгуляешься… Только на бензин, да на наряды для Катерины… И то вряд ли… А она “домик” просила и “машинку”, чтоб как у всех людей… Скромную такую “машинку” – “мерсик” называется… Лис отговаривался, что, пока он начальник УР, нельзя окружающим глаза рвать… Катя этот довод воспринимала, хотя и с оговорками – мол, никто из начальства не стесняется: на жен сотни миллионов записывают, и вроде как так и надо! А если узнает, что теперь придется пояс затягивать и про «мерсик» забывать, – как она себя поведет?» Лис тяжело вздохнул.

Наконец она появилась. Лис понял это по поведению мужчин за соседними столиками – они притихли, подняли головы и уставились в одну точку где-то за его спиной. Он обернулся и увидел, как Ребенок идет через зал. Тонкая, длинноногая, похожая на школьницу-переростка с развитой грудью, лицом ангела и взглядом опытной женщины. Она слегка покачивала бедрами и улыбалась – немного смущенно, и торжествующе, и заговорщически, будто шествовала по подиуму среди онемевших поклонников. Шла к нему. Выглядела сногсшибательно.

– Вот и я! – Она уселась за столик. – Извини, раньше никак не могла… Ты уже сделал заказ?

Мужские взгляды, провожающие Ребенка, наткнулись на Лиса и быстро сползли вниз, как капли грязной воды по стеклу.

– Сам только пришел, – сказал он.

– А что так долго? Интервью раздавал направо-налево?

– Какие еще интервью?

– По телевизору в новостях показывали. Этот ваш, не помню как называется… Квартальный отчет. Или совещание. Сказали, что в городе самая низкая преступность за последнее время…

Она посмотрела на Лиса, рассмеялась, махнула рукой.

– Ну, или не за последнее время, а вообще… Не помню. Ой, слушай, у вашего куратора из администрации обалденный «Бодджи Милано»!

Лис уточнил:

– Что у него обалденное?

– «Бодджи». Костюм. Итальянский. Ой, Фил, я все мечтаю купить тебе когда-нибудь…

– Это ты про Каргаполова, что ли? Ну, хоть что-то у него обалденное…

– А еще начальника твоего показывали, Волина, – тоже холеный, ухоженный, уверенный. Мы с девчонками просто приторчали. Оператор специально, что ли, камеру на часы его навел – синий циферблат с золотом, «Улисс Нарден», серия «Марин Колексьон», я буквально недавно такие видела в «Космополитене». Я просто удивилась! Оказывается, менты бывают такие… Стильные! Элегантные!

– Наверное, еще сексуальные, – предположил Лис.

– А почему бы и нет? Согласись, мужчина, который носит часы за тридцать тысяч евро, как минимум интересен…

– Ну да. Ведь на нем могут оказаться трусы за пять тысяч евро.

– Я не про это, дорогой. Трусы меня вовсе не интересуют…

– Детка моя, Волину отстегивает процент каждый урюк-нелегал, работающий в городе. И каждая строительная организация, где вкалывают эти урюки. Каждый месяц. Ты знаешь, сколько у нас нелегалов? Хотя это тебя, конечно, тоже не интересует…

– Ну, что ты так взъелся?

– Помнишь, как он пощупал тебя за попку? А я дал ему в морду. И теперь он мой начальник.

Подошел официант, поздоровался. Ребенок тут же переключилась:

– О! Хочу рыбу на гриле… Сделаешь, Марат? И салатик. И бокал кьянти. Сегодня никаких диет… – Она взглянула на Лиса. – А ты что будешь?

– Мне все равно, – сказал он. – Я не голоден.

– Какой-то ты грустный?

Интересно, что бы она сказала, если бы узнала, что его кинули почти на три миллиона долларов? Скорее всего, ничего. Она не вникает в бытовые мелочи…

– Да так, устал. И на деньги попал…

– Премии лишили?

– Вроде того…

– Отличные медальоны из телятины, – пробасил официант.

– Телка-медалистка! – скаламбурила Катя и засмеялась.

Лицо Марата оставалось вежливо-спокойным.

– Телятина новозеландская. Рекомендую, Филипп Михайлович…

Лис посмотрел на него:

– Сто пятьдесят водки. Чистой. Селедочки, картошки отвари, лучок… Все.

Марат все понял, кивнул и ушел.

– Капризничаете, Филипп Михайлович, – улыбнулась Ребенок.

– Да нет, – хмуро ответил Лис. – Что хотел, то и заказал.

– Кстати, о деньгах, – Катя мило закусила нижнюю губку. – Ты мне обещал машинку купить. Не забыл?

– Ты же знаешь, я ничего не забываю. Только…

– Что?!

– В свете того, что я только что сказал, дорогие покупки придется отложить.

Улыбка погасла.

– Извини, я на минуту.

Ребенок встала и прошла в туалет. Вскоре вернулась с волосами, уложенными в аккуратную гульку на затылке. Разложила салфетку на коленях, посмотрела в окно – прямая спина, губы в строгую линию.

– А зачем ты волосы убрала? – спросил он.

– Чтобы не мешали.

– А чем они тебе мешают?

– Вот отрасти себе такие, до плеч, и попробуй наклониться над тарелкой.

Лис провел ладонью по своей бритой голове.

– Долго ждать придется, – сказал он. – Но с длинной прической тебе определенно лучше.

– Спасибо.

Сидели молча. Сидели, пока Марат не принес заказ. Так же беззвучно Ребенок принялась за свой салат и тюрбо на гриле. Лис выпил водки, закусил селедкой с картошкой.

– И чего ты надулась? – сказал он наконец.

– Я не надулась. Устала просто.

Лис вспомнил: «Сегодня отдыхаем, правда?» Прошлой ночью и позапрошлой. Она произносит это сонной скороговоркой, кутаясь в одеяло. Сегодня она устала, ей надо отдохнуть. И вчера, и завтра. И тут же засыпает. Его удивляла эта ее способность – уставать и даже выматываться от каких-то несущественных, непонятных ему вещей. Ну, работа. Четыре часа за компьютером в уютном кабинете, в неспешном ритме, с кофе и приятной музыкой (по правде говоря, он даже толком не знал, чем она там занимается в этой своей архитектурной мастерской). Потом обед с подругами, парикмахерская какая-нибудь. Иногда бассейн, и еще этот, все время забывает название… Пилатес, что ли. И – все. Вечером она уже способна только на легкие развлечения.

– Я вот недавно по службе говорил с одним пацаном-детдомовцем, – сказал он. – Знаешь, какое любимое блюдо у детдомовцев?

– Не знаю, – Ребенок пожала плечами. – Водка и огурец.

– Жареная картошка. Обычная жареная картошка.

Опять смотрит куда-то в сторону.

– Почему?

– Потому что это чисто домашний харч. Ни в одной столовке, ни в одном мишленовском ресторане ее не приготовят так, как дома. На обычной плите, на обычной сковородке…

– Они просто вечно голодные…

– Не в этом дело. Заметь, только картошка. Без котлет, без колбасы, без всякого…

– Слушай, зачем ты мне все это говоришь?

– Так просто, вспомнил.

Она отложила вилку и нож, промокнула губы салфеткой. Теперь смотрит в стол.

– Ладно, – сказал он. – Я это сказал тебе, потому что хотел бы ужинать дома. Чтобы для меня готовил не какой-нибудь усатый хрен, пусть даже трижды итальянец, а родная жена. Чтобы рядом не сидели чужие люди. Чтобы этот Марат не крутился здесь. Ну и вообще, чтобы вечер после трудового дня был каким-то более домашним и уютным. Примерно так.

Она пригубила бокал, потом выпила до дна.

– А ведь раньше ты так не считал.

– Разве? – Лис пожал плечами. – А как я раньше считал?

Ее щеки порозовели.

– Ты говорил, что красивой женщине не место на кухне. Что-то там еще про женские руки, которые должны быть нежными и мягкими. Что это несовместимо с рубкой котлет и теркой картошки. Не помнишь?

– Не помню, – честно сказал Лис. – Но тебе не обязательно сдирать пальцы, ломать ногти и все такое. Можно ведь нанять какую-нибудь помощницу по хозяйству, чтобы она тебе картошку терла, что ли… Что-нибудь всегда можно придумать!

– А зачем? – быстро проговорила она, наклонившись к нему через стол. – Дорогой, я ничего не имею против домашних обедов и всей этой твоей домашней атмосферы, но для этого нужно, чтобы ты тоже по вечерам являлся с работы, как все нормальные мужики – часов в семь, в восемь, да хоть в десять! Но чтобы я это знала, чтобы ждала, а не так, как у тебя это бывает: «Я выехал на происшествие, буду поздно, не скучай!» А я сижу одна, как дура, перед телевизором…

– А когда такое было последний раз? – буркнул Лис.

Она махнула рукой, откинулась на спинку стула.

– Да какая разница? На этой неделе, на прошлой… У тебя все время так. Сейчас, вон, телефон запиликает, и ты исчезнешь до самого утра.

– Я всегда возвращаюсь, – сказал Лис, сдерживаясь. – Рано или поздно. И приношу деньги в семью. Я их зарабатываю своим горбом, своим здоровьем. Своей репутацией. Если бы я, как тебе хочется, просиживал там штаны с девяти до пяти, а сам думал только о каких-нибудь процентах с таджиков, о золотых часах, домашнем борще и прочей мудотени, какой бы из меня был начальник угрозыска к хреням собачьим?! Был бы обычным оборотнем!

Он замолчал. Уже давно он не живет на ментовское денежное содержание, хотя и повышенное. А часы он мог купить себе любые, и костюм любой, просто его не заводили эти новомодные аксессуары престижа. А теперь деньги от банды Колдуна пропали, вот его досада и рвется наружу…

– А-а, так вот из-за чего ты взъелся, – холодно сказала Ребенок. – Из-за часов…

– Мне по барабану эти часы! И Волин твой сексапильный по барабану! – Лис встал из-за стола. – Пошли отсюда.

Сжав зубы, он смотрел на нее:

– Пошли, сказал! Или я сам уйду!

– Подожди.

Она накрыла рукой его ладонь.

– Не злись, Фил. Ты самый лучший мент на свете. И самый крутой мужик. Я в самом деле так думаю. Честно. Я буду тебе жарить картошку на чугунной сковородке, варить борщи с пампушками, даже селедку чистить. Только не скандаль, пожалуйста. Очень тебя прошу.

Рядом деловой походкой прошел Марат, деликатно отвернул лицо в сторону. Лис отвернулся. У Ребенка был испуганный вид. Испуганный и умоляющий. Всего какую-то минуту назад язвила с холодной усмешкой, а теперь…

– Ладно, – сказал Лис и сел на место.

Север

Этот белый «мерс» Север специально заказал из Германии. Чтобы въехать, значит, в родной Тиходонск не как-нибудь, а на белом коне. «Мерс» нулевой, муха не паслась. На одометре две с половиной тысячи километров (чисто дорога от Лейпцига до Кульбак), сиденья еще в новеньких целлофановых чехлах. А запах какой, запах! Перед дорогой Шмель, личный водила Севера, три дня гонял машину по Кульбакам (обкатывал типа), и все это время был словно… Нет, не пьяный. Скорее влюбленный. Это Шмель-то, с его рожей вурдалакской.

А потом Север скомандовал: пора! Мурена, Хобот, Шмель и сам Север – четверо. Никто не обременен никакими семейными и моральными обязательствами, никто ничего не должен ни этому тихому районному городку, ни кому-то еще. Они больше никогда не вернутся сюда.

Ранним солнечным утром белый «мерседес» выехал на донскую трассу и взял курс на север. Шмель заметил, что направление движения странным образом совпадает с погонялом босса. Север и – Север… Вот и хорошо, подумал он. Может, к удаче.


Он появился в Кульбаках зимой прошлого года: легкие туфли в дырочках, белая рубашка и пропахшая солярой фуфайка.

Шмель в ту ночь был у Леночки-Специалистки. Спица ее звали в основном. Для краткости. Ленка истерила, не хотела открывать: зима, снег, темно, а на крыльце покачивается страшный мужик, похожий на оживший труп. Но Шмель узнал его сразу, хотя они не виделись с девяносто шестого. Он проводил Севера в ванную, а потом вышел и сказал Спице, чтобы приготовила антибиотики, бинты, водку… Ну, не знаю, что там еще! Ты баба, должна разбираться в этом!

У Севера было два огнестрела – левый бок и левое бедро. Весь низ рубашки, брюки и белье были в замерзшей крови и стояли колом. Как он добрался сюда живой из своего Тиходонска, непонятно. Судя по фуфайке, его на трассе подобрал какой-то дальнобой… Хотя и это далеко не все объясняет. Очень большая кровопотеря, он просто белый был, как снеговик…

Снеговик. Снег. Север. Это не казалось удачным совпадением.

Да уж лучше бы он загнулся где-то по дороге, чем такие проблемы.

– Нет, ты вытащи меня, Шмель… Вытащи… Буду должен…

Ленка считалась специалисткой по многим делам. В основном это касалось траха. Что делать с человеком, который должен был дать дуба еще пару часов назад, но по непонятным причинам еще жив, она, конечно, не знала. Промыли раны перекисью водорода, два дня тупо кололи ему пенициллин… А дальше что? Когда Север стал уже не белый, а прозрачный, Спица вспомнила об одной своей знакомой, которая работает медсестрой в райбольнице. Шмель каждое утро и каждый вечер возил эту подругу домой к Спице. Она соорудила в спальне аппарат для переливания крови и воровала на складе кровь в желтоватых пластиковых пакетах. Сейчас Шмель уже забыл, как ее звали. Толстая, лицо в прыщиках, молчит все время, как немая. И постоянно что-то там промывает, перевязывает, колет. А Шмель ее возил – из больницы к Спице, от Спицы в больницу. А Спица их всех кормила.

– И на фига мне это счастье? – вопила она.

– Будет тебе счастье, дура! – говорил Шмель. – В Тиходонске Север в большом авторитете. Наверное, и деньги где-то есть, и немалые. А бросить его умирать, так рано или поздно отвечать придется…

А подруга эта, медсестричка, молчала.


…Как ее звали-то? Шмель никак не мог вспомнить. Нина, Надя… Он потом уже подумал, что у нее, наверное, какие-то планы здесь были. Перспективы. Может, рассчитывала, что Север ее озолотит, если выкарабкается. Ну, или сделает старшей медсестрой в больничке. Хотя нет, откуда ей было знать, кто такой Север… Даже Шмель этого не знал толком, он просто боялся за свою шкуру, боялся, что тиходонские предъяву ему кинут. А эта сестричка…. Тоже боялась, может. Три месяца от Севера не отходила. Взяла отпуск за свой счет, а потом еще один. Ее чуть с работы не поперли. Горшки выносила, мыла, все такое. Какую-то наркоту добывала, когда он на стену начинал лезть от боли. А потом, когда оклемался немного, кормила с ложки, как маленького. По мере того, как состояние Севера улучшалось, присутствие сестрички начинало понемногу напрягать.

– У нее что, своих никого нет, что ли? – спросил как-то Шмель у Спицы. – Родители там, дети? Шла бы она уже домой борщ варить, что ли…

А она не уходила. Север поправлялся трудно, получалось, что и выпроводить эту сестричку вот так, по-простому, было стремно. Выгонишь, а потом глядишь, опять звать придется.

А может, она просто влюбилась в Севера? Да, это многое, наверное, объясняло, но Шмелю думать про это было неинтересно… А Северу тем более. В один прекрасный день он наконец встал на ноги. Потом стал выходить во двор. Потом потребовал водки к обеду. И как-то Спица привела к нему одну молодую шмару с Колесниковских дач. Такая ничего шмара, ухоженная, не чета местным. И вот когда она заявилась к Северу, сестричка как раз перевязку ему делала. Увидела – взбесилась просто, налетела на эту шмару, чуть глаза не выцарапала. Припадочная какая-то. У нее ведь там скальпели всякие, ножницы. Пришлось скрутить ее и выкинуть из дома на фиг… Как ее звали-то? Нина, что ли. Хрен ее знает.

В мае Север сказал Шмелю, чтобы вызвал сюда Хобота и Мурену, и изложил им свои планы на будущее. А планы были весьма серьезные. Никто не поверил сперва, только улыбались. Но Север порожняки не гоняет. Мама моя, больше года прошло с той декабрьской ночи! Ленкина хата провоняла больничкой, запах этот поганый въелся в обои, в мебель, в одежду, во всё. Пора было, пора на воздух, на волю!

Север смотался куда-то на два дня, привез деньги и стволы. Отстегнули Спице за труды, решили вопрос с транспортом, пятое-десятое, попытались и сестричке этой всучить какую-то сумму, но она даже разговаривать не захотела. И хрен с ней. Оставили деньги Спице – отдаст, когда та одумается. Так что никто ничего не должен. Ни городку этому, ни кому-то еще на белом свете. Уехали с легким сердцем.

Почти всю дорогу Север что-то прожевывал про себя, «играл челюстями», как метко выразился Хобот. Обычно люди в дороге как-то раскрываются, тянутся друг к другу, – четыре человека в салоне, впереди ждет неизвестно что, бутылка пива по кругу, анекдоты, истории разные. Но Север молчит. Может, кульбакские пацаны для него не ровня. Или просто волнуется, как там сложится все в Тиходонске. Ну так другие тоже волнуются, чего там…

Едут на север, едут сто пятьдесят, сто восемьдесят, объезжают фуры, бренчит гитара, орет на ухо Миша Круг:

Лёху бабы безумно любили

В Лёхе был озорной огонек…

Гусар

Через открытые окна с трассы влетал горячий воздух. Он игрался с подкрашенными кудрями Вероники, подбрасывал их, сбивал то в одну, то в другую сторону, словно пьяный визажист, и все пытался оторвать прилипшую к загорелому лбу мокрую от пота прядь. На спуске перед Архангельской «жигуль» разогнался до почти смертельных для него ста двадцати, под капотом и в багажнике загрохотало железо. Тогда Вероника сказала: «Ну ты чё, Юр, угробить нас решил, да?» Она сама убрала прядь рукой и вытерла лицо салфеткой. Салфетка стала мокрой, будто ее уронили в стакан с чаем. Температура на трассе «Дон», между прочим, – 42 градуса.

А вот с Витькиными волосами не очень-то поиграешься. Поздний сынок носит прическу «милитари» – головенка почти лысая, а надо лбом короткий чубчик, напоминающий шерстку котенка. Крутая прическа, спецназовская. Это для тех, кто понимает, конечно. А кто не понял, тому он живо разъяснит, не вопрос. Вон, в Сочах один скалился-скалился, так потом весь в соплях домой убежал…

У Гусара прическа точь-в-точь как у сына, только чубчик почти седой. Он не спецназовец, он обычный мент. Бывший. Раньше работал в уголовном розыске с самим Лисом. Лис – легендарная личность, в Тиходонске его все знают и боятся. А батя с ним запросто бандюков ловил, и после работы они пили пиво. Но теперь он уже два года как в большой строительной фирме, в отделе безопасности. Батя говорит: менты бывшими не бывают. Это он намекает, что в фирме скучно и Лиса там нет, а есть одни мудаки. А Вероника говорит, что бывший мент – это как раз и есть самый правильный мент. Потому что он домой вовремя приходит, с сыном занимается и зарплата у него в три раза больше. А еще он летом с семьей в Сочи ездит, как все нормальные люди.

Гусар усмехается:

– А бандюки говорят, что правильный мент – это мертвый мент…

На это Вероника ничего не сказала. Витька тоже молчит. Ему только восьмой год, но он все понимает. В строительной фирме батя на хорошем счету, там в него никто стрелять не будет и ножиком не пырнут. И пусть на фирме скучно, но лучше так, чем как было раньше. Мать психовала, чё. С коней не слезала, орала на батю каждый вечер. Они чуть не развелись под это дело…

Проехали Архангельскую и Кулешовскую.

У Витьки на коленях карта, он следит за дорогой и считает повороты. Батя знает дорогу как свои пять пальцев, ему карта не нужна. Он говорит: ежели ты мужик, то будь ты хоть трижды двоечник, а карту должен читать, чтобы ориентироваться на местности. Вот Витька и учится. Он ведет грязным пальцем вдоль линии с надписью «М4 Дон». После Кулешовской проехали Октябрьскую, потом будет Степная. Витька шевелит губами и вполголоса проговаривает по слогам слово: «Ст… еп… н-н… а-а… я-а…». Буквы читать гораздо труднее, чем водить пальцем по карте. По русскому у Витьки безнадежный трояк. И по остальным предметам не лучше. А вот если бы сделали урок по ориентированию на местности, то он бы всех заткнул за пояс.

Батя держит баранку своим фирменным хватом – два пальца левой руки на верхней части обода – и говорит, что к следующему отпуску продаст этот «жигуль» и купит нормальную машину с климатической системой.

– И давно пора, чё! – скептически говорит Вероника.

– Джип какой-нибудь, чё! – вторит Витька.

– Так не вопрос, чё! – в тон им отвечает Гусар. – «Чероки», чё!

Вероника хмыкает.

Да, в Сочах было хорошо. Теплое море, арбузы, мороженое каждый день. С Витьки кожа два раза успела слезть, сейчас он наполовину черный, а наполовину розовый, как вареная креветка. Раньше он умел плавать только по-собачьи, а теперь еще и кролем – батя научил. Они каждый вечер гуляли по Курортному проспекту и ходили на Морской вокзал смотреть на яхты. А ужинали в кафе «Европа», где окна на набережную. Как настоящие буржуи, чё. У бати теперь денег завались. В следующий год они в Болгарию поедут куда-нибудь. На «джипе чероки»… Только сам Гусар в этом был не очень уверен.

На подъеме за Степной «жигуль» стал чихать и дергаться.

– Это бензин кончается, насос муть всякую со дна бака сосет, – объяснил Гусар Витьке. – Надо залить литров пятнадцать, как раз до дома хватит.

Вскоре показалась заправка, рядом с ней кафе. «Ветерок», – прочел Витька.

– Батя, а ты мне дашь заправить? – попросил он.

– Конечно! Ты уже большой!

Витька сам вставил пистолет в горловину бака и нажал на рычажок. Родители ушли в магазин расплачиваться за бензин, а заодно купить воды и сигарет. Витька стоял и держался за пистолет, чувствуя, как с тихим гулом бежит под его ладонью бензин. А воздух над горловиной дрожал, и в нос шибало резким и сладким – это запах дальних путешествий.

– Смотри, такой молодой, а уже лысый!.. Колись, брателла, где чалился?

Витька не сразу понял, что обращаются к нему. Он поднял голову. У соседней колонки стояла запыленная, даже цвет не разобрать, «приора», рядом – мужик и девчонка. Он по возрасту как батя, чуть младше, на бульдога похож: нос широкий, с вывернутыми ноздрями, и рот большой с опущенными углами. А девчонка еще школьница, наверное. Но уже такая – с грудью и прочими делами. Они смотрели на Витьку и скалились. Девушка жевала жвачку, быстро двигая челюстями.

– Чё? – сказал Витька.

Девушка перестала жевать и рассмеялась, будто он невесть какую глупость сморозил.

– Чё, чё, – жизнерадостно передразнила она. – Х… через плечо!

Витька даже растерялся. То, что мужики и парни ругаются матом, – это привычно. Даже у него в классе некоторые мальчишки уже загибают нецензурщину, но вполголоса и с оглядкой. А это взрослая девушка, и она спокойно, при своем папаше говорит такие слова!

Короче, он вспотел еще больше. И от растерянности повторил:

– Чё?

На этот раз она не рассмеялась даже, а просто заржала, как лошадь. А потом плюнула жвачкой в Витьку. Но не попала. Мужик недовольно поморщился и сказал ей:

– Хватит цепляться к пацану,… – и добавил: – Я быстро смотаюсь, пригляди здесь, если что.

И пошел в магазин. Витька стоял, весь красный, и соображал, что ему надо сделать или сказать. Была бы она мальчишкой его возраста, тут все было бы ясно, она бы уже каталась по асфальту, размазывала сопли и звала своих папу с мамой (этот мужик, наверное, ее отец?)… А тут все было непонятно. Она выше его почти в два раза. И сильнее, наверное. К тому же – девчонка…

Короче, он ничего не придумал, а потом она сказала:

– Ладно, ты не ссы, пацан! – Уже другим тоном, более свойским. – Просто хаер у тебя и в самом деле того, прикольный… Ты откуда едешь? Из Сочей?

Витька стал соображать, что такое «хаер». И отдирать жвачку, прилипшую к крыше «жигулей».

– Ну, из Сочей, – пробурчал он.

– Так мы тоже из Сочей! Понравилось?

Жвачка плохо отдиралась. Крыша была горячая, и жвачка тоже была горячая, липкая и противная.

– Ну, – сказал Витька. Он чуть было опять не сказал «чё», но вовремя сдержался.

– А мне не понравилось! – радостно сообщила она. – Говняный город! И море тоже говняное! Больше хрен когда туда поеду!

– Ну и дура, – вырвалось у Витьки.

Она только ухмыльнулась.

– Я тебя сейчас бензином оболью и подожгу, – сказала она. – Не веришь?

Витька, в общем-то, поверил. Не на все сто процентов, но почти. Такая сможет.

– А у меня батя – мент! – выпалил он. – У него пистолет есть! Он тебя убьет сразу!

Она ухмыльнулась еще шире:

– Настоящий пистолет?

– А какой еще! Настоящий!

– Брешешь и не краснеешь, пацан…

– И не брешу! – распалился Витька. Он сам уже почти поверил в то, что говорит. – Вон, в бардачке лежит! «Макаров»! Полная обойма!

– Покажи.

Девушка уже не улыбалась. Глаза прищурила, и губы у нее как-то искривились, будто она собралась опять плюнуть в него. Витька растерялся, хотел было соврать еще что-нибудь, но тут из «приоры» вышла женщина. Она оперлась рукой на открытую дверцу и сказала:

– В чем тут дело?

– Пацан говорит, у них ствол в машине, – вполголоса сказала девушка, почти не разжимая губ.

Женщина внимательно посмотрела на Витьку. Они чем-то были похожи, эта женщина и эта девушка. И обе они Витьке очень не нравились. Не потому что они какие-то страшные там, некрасивые. Даже наоборот. Он подумал, что у девушки, наверное, много поклонников, которые звонят ей по телефону и просят ее о свидании. А она им, конечно, говорит всякие нехорошие слова, а иногда обливает бензином и поджигает… И у мамаши тоже, наверное, поклонники есть. Только она их съедает живьем, как паучиха. Ей и поджигать никого не надо.

– Да нет там никакого ствола, – сказала женщина, продолжая разглядывать Витьку. – Где твои родители, пацан?

Голос у нее певучий, мягкий, как кошачье мурлыканье. Только у Витьки почему-то задрожали колени.

– Они сейчас придут, – тихо проговорил Витька.

– Что? – переспросила она.

Витька с ужасом понял, что если опять раскроет рот, то обязательно расплачется.

– Он говорил, что его пахан – мент, – тихо прокомментировала девушка.

– Да кончай ты. Сдурела, что ли? Малой штаны обоссал с перепугу, горбатого тебе лепит, а ты ведешься…

– Так я залезу и гляну.

– Я тебе гляну. Садись в машину.

Девчонка что-то тихо ответила, Витька не услышал.

– Я сказала, садись в машину, – повторила женщина.

И тут она коротким ударом, почти без замаха, ударила девчонку по лицу. У той даже дернулась голова. А ее мама сама села в машину и дверцу захлопнула.

Девчонка сплюнула на асфальт, растерла кроссовкой. Посмотрела исподлобья на Витьку.

– Ну, чего вылупился, убогий?

И тут он с огромным облегчением увидел, как из магазина вышли отец с мамой. Лица такие родные и добрые, прямо камень с души свалился.

Батя закинул бутылки с водой в багажник, потом взял из Витькиных рук шланг и вставил на место в колонке. Внимательно посмотрел:

– У тебя все в порядке?

Он не знал, что ответить. Рассказать про эту дуру и ее мамашу? Не хотелось. Батя никогда не грузил домашних своими проблемами на работе – ни тогда, когда служил в угрозыске, ни сейчас… Витька увидел, как запыленная «приора» отъехала от колонки, – видимо, вернулся глава этого странного семейства. И отлично. И скатертью дорога.

– Все нормально, – сказал Витька.

– Ну и хорошо! – отец потрепал его по прическе, которую странная девчонка называла непонятным словом. – Машину заправили, теперь пойдем в кафе, сами заправимся и дальше покатим!

Север

К полудню белый «мерс» остановился у придорожного кафе рядом с заправкой. Пообедали, накатили по сотке, Шмель не пил. Мурена вышел отлить, а когда вернулся, говорит:

– Север, там один мужик на тебя пялится, чуть дырку в спине не проглядел. Может, знаешь?

Север голову повернул. Тот мужик через два столика сидел. С ним баба крашеная и пацан лет семи-восьми.

– Вот блин, – сказал Север. – Это опер из тиходонской уголовки, Гусаров…

– И что? Так за нами ж дел никаких пока нет!

– Не мели, Хобот, чего не знаешь. Дел нет, а светиться прежде времени нам все равно не в тему.

– Фигня какая-то. Так чего делать?

– Ничего. Без кипежа. Жрем спокойно и уходим.

Спокойно не получилось. Через минуту семейство Гусарова закончило обед, расплатилось и двинуло к выходу. Опер продолжал разглядывать Севера – видно, сомневался, точно ли перед ним тот, о ком он думает, а не просто похожий человек. Жену и мальчишку он пропустил вперед, а сам еще притормозил в дверях, оглянулся. И тут Хобот не выдержал.

– Ну, что пялишься? – заорал он. – Я что, блить, на телевизор похож на самделе? Так я тебе щас покажу передачу «Спокойной ночи»!

Он с шумом вскочил из-за стола. Гусар остановился.

– Что ты сказал? – проговорил он удивленно. – Кто на тебя пялится, брателла?

– А кто ж пялится? Ты, блин, и пялишься! – гремел Хобот. – Брателла, блин!! Козел таганрогский тебе брателла!

– Сядь, урод, – сквозь зубы прогудел снизу Север.

– А чего он лезет насамделе? – расходился Хобот. Север взял его за пояс, дернул на себя. Хобот сел, но успокоиться никак не мог. – Нет, ну чего, Север? Чего он сканирует, блин? За нами дел никаких нет, чего сканировать? Думает, раз он мусор на самделе, так все пох, все можно, да?

Из-за стойки показалось напряженное лицо официанта.

– Граждане, граждане, отношения выяснять на улицу, пожалуйста…

Гусар рассмеялся. Он еще раз стрельнул глазом в Севера, контрольным, так сказать. Возможно, даже подмигнул ему по-приятельски. И вышел из кафе.

Наступила тишина. Молодая пара за соседним столиком неслышно заканчивала обед. К окошку раздаточной подошел дюжий парень в поварском колпаке, посмотрел и ушел.

– В следующий раз следи за своим паялом, Хобот, – негромко проговорил Север. – Или я тебе его запаяю.

Хобот открыл было рот. Север резко повернул в его сторону голову – Хобот захлопнулся.

В окно было видно, как Гусар спустился с крыльца, как ему что-то обеспокоенно выговаривала жена, тряся крашеными кудрями. Он отмахнулся, сел в рыжие «Жигули», долго вжикал стартером. В конце концов машина завелась, и Гусар уехал вместе со своим семейством.

– Пошли, – сказал Север.

Нелюди

Небо не голубое даже, белое. Солнце белое. Воздух красно-желтый, как придорожная пыль. Дикие абрикосы вдоль на обочине отбрасывают жидкие серые тени. Витька высунул руку в окно, сжимает-разжимает пальцы – ловит ветер. В ладонь ударилось какое-то крупное насекомое, вроде стрекозы – больно! – он отдернул руку, зашипел.

– А так и камешек поймать можно. Не балуй, – спокойно сказал Гусар.

– К ужину приедем? – спросила Вероника.

– Приедем, куда денемся. Времени куча. Я где-то здесь в посадки еще сверну, там дорога пустая – покажу Витьке, как передачи переключать.

– Какие еще передачи? – возмутилась Вероника. – Какие посадки? Домой поехали, хватит! В другой раз поучишь!

Но Гусара не переспорить. Он подмигнул Витьке и сказал:

– Ничего, десять минут. Пацану наука, мне развлечение. А другого раза может и не быть…

Гусар как в воду смотрел: другого раза и не будет.

– …Еще раз. Смотри внимательно. Левой выжимаешь сцепление… Переключаешь на первую. На себя до упора и вперед. Вот, смотри… Тихонько-тихонько левую ногу отпускаешь, а правой подгазовываешь…

Передачу Витька включил с первого раза, это несложно. Но он слишком быстро сбрасывает сцепление – ноги короткие, приходится носками тянуться. «Жигуль» сотрясается всем своим железным нутром и глохнет. Упрямо сжав зубы, Витька переводит рычаг КПП на «нейтралку», поворачивает ключ. Еще одна попытка.

– Представь, что это качели. Левая нога и правая. Насколько правую ты утопил, настолько левая должна подняться. Как будто они привязаны друг к другу, понял?

Витька понял. Кажется.

– Ну, давай еще раз…

На проселок с шоссе свернула машина. Здесь никто не ездит, людей нет, лишь изредка протарахтит фермерский трактор. Впереди – кукурузные поля, за ними желтые квадраты подсолнечника, дальше опять кукуруза. И так до самого горизонта. Это, по местному названию, «посадка» – ровные ряды серебристых тополей и акаций, предохраняющие поля от эрозии.

Гусар заметил столб пыли, поднимающийся от колес, и сказал Витьке:

– Глуши двигатель.

Он вышел, пересадил Витьку на пассажирское сиденье, сам сел за руль и свернул ближе к обочине.

– Видишь, плавно. Выжал, переключил… Все надо делать плавно. – Он покачал педалями. – Вот так, понял? Ладно, сейчас проедут, еще раз попробуешь…

Машина приближалась очень быстро, над проселком стоял красноватый пыльный гриб, как от взрыва. Вероника насторожилась.

– А вдруг это гайцы?

– Ага, гайцы, – сказал Гусар. – Напугала ежа голой ж… Да, гля, что он делает?!

Взвизгнули тормоза, захрустел под колесами гравий. Несколько камешков ударились в лобовое стекло. Витька поднял голову. Машина остановилась в метре от капота «жигулей». Это была та самая «приора».

– Батя, слышишь… – проговорил он.

Здесь было что-то не то. Отлетела в сторону водительская дверь «приоры», оттуда как ошпаренный выскочил мужик… В руках у него было ружье.

– Ложись!!! – заорал Гусар, сильным ударом сшибив Витьку с сиденья на пол.

Раздался оглушительный грохот. Он почувствовал, как на спину, на голову что-то сыпется. Стекло. Потолок почему-то окрасился черным. Витька не понимал, в чем дело, пока не увидел мать на заднем сиденье. Она сидела и смотрела перед собой удивленным взглядом, а из огромной дыры в ее голове хлестала во все стороны кровь.

Бах! Бах! Дикий нечеловеческий рев.

– Ты что творишь, сука!

Коротко тявкнул автомобильный клаксон… Перед глазами мелькнула подошва отцова ботинка… Машина сотряслась от сильного удара.

Бах!


…И стало тихо.

Витька сидел, скорчившись на резиновом коврике. Смотрел, как на сиденье с потолка капает кровь. Досчитав до десяти, позвал:

– Батя!

Тихо. Он оперся на сиденье, осторожно приподнял голову. В это время открылась дверца с его стороны, в машину заглянул мужик с ружьем. Он даже не посмотрел на Витьку, открыл бардачок. Выгреб какие-то бумаги, провода, тряпки.

– Ничего нет, – сказал он. – Я же говорил.

– Под сиденьем посмотри, – раздался снаружи женский голос.

Мужик схватил Витьку за шиворот и рывком выбросил из машины. Прежде чем упасть на землю, Витька успел вцепиться в его руку зубами.

– Б…дь!

Удар. Он на какое-то время потерял сознание.

Когда очнулся, обнаружил, что сидит, приперевшись спиной к дереву. Прямо перед ним на корточках сидела та девчонка с заправки, жевала жвачку и смотрела в сторону. Рядом стояла женщина-паучиха. У нее в руках какие-то окровавленные бумаги, она их торопливо перелистывала.

– Вот, нашла, – сказала она громко. – Акционерное общество «Стройсервис». Начальник службы охраны…

– Чего? – отозвался откуда-то мужчина.

– Никакой он не мент!

Мужчина выругался. Он вышел из-за машины, держа руки в стороны, чтобы не запачкать кровью одежду. Витька только сейчас увидел отца – он лежал прямо на дороге, неловко запрокинув голову. Рубашка была задрана, оголяя живот, карманы брюк вывернуты наружу. Под ним расплывалась большая темная лужа.

Витька попытался подняться.

– Так откуда я знала? – заныла девчонка. – Этот сученыш говорил, что он мент…

– Заткнись, – сказала паучиха. – Или я тебя сейчас тоже прикончу.

– Надо ехать, – сказал мужчина.

Витька встал, придерживаясь за ствол дерева. В голове гудело. Он хотел броситься на них, вцепиться зубами, отобрать ружье и расстрелять на месте. Но еще сильнее хотелось куда-то спрятаться, убежать. Он не знал, что ему делать.

– А с этим что? – спросила девчонка, кивнув на Витьку.

– Садись в машину, – сказал мужчина. Повернулся к Витьке и сказал: – А ты стой.

Паучиха затолкала бумаги в сумочку, болтавшуюся у нее на плече, и пошла обратно к «приоре». Девчонка хмуро глянула на Витьку из-под низкой челки.

– Сам виноват, дурак, – сказала она. И тоже пошла.

У мужчины сделалось озабоченное лицо. Витька все понял. Он повернулся и, ковыляя на негнущихся ногах, побежал по направлению к кукурузному полю.

Север

Белый «мерседес» въехал в Тиходонск, когда солнце уверенно шло к закату. У Севера был свой дом на Антенном поле, но туда он решил не ехать.

– На Западный давай, там много хат сдают.

Шмель плохо знал город, Север ему подсказывал, а сам параллельно звонил какой-то Тамаре, риэлтеру:

– Участок большой? Нет, мне надо, чтобы большой. Сад там, или просто деревья. Забор высокий. Не хочу, чтобы пялились… Шмель, здесь направо! Ну и дом чтобы солидный, не халупа… Да мне по хрену эти колонны! Нет, ладно. Фрунзе? Шмель, вон там налево и дальше прямо. Какой номер? Шмель, дом номер сорок, по левой стороне!.. Да тут все равно ничего не увидишь. Серый дом, Шмель, смотри! Серый! Двухэтажный! Крыша красная! Ага, кажется, видим. Все, понял.

Этот микрорайон неофициально называется Райский Сад. Старая частная застройка. Узкие разбитые улицы, маленькие убогие домишки за штакетниками и виллы-дворцы за высокими заборами. Сороковой дом, рядом с которым они остановились, не крутой дворец, но вполне приличный двухэтажный коттедж современной постройки. Вокруг забор из металлопрофиля и фруктовый сад. У калитки ожидала полная женщина в шортах и солнцезащитных очках.

Север обернулся, посмотрел на Мурену. Посмотрел на Хобота. Что-то прикинул про себя. Достал из кармана куртки деньги, протянул Мурене.

– Бабу звать Татьяна. Сходи, перетри о чем положено и расплатись за полгода вперед.

– А что положено-то? О чем перетирать? – спросил Мурена.

– Не знаю. Скажешь, строители, на шабашку приехали.

– А если еще чего захочет? Паспорт, к примеру?

– Не захочет, – сказал Север. – Этот дом для блядок снимают, здесь никаких вопросов. Паспорт, на крайняк, засветишь свой. Да, и ключи не забудь взять.

Мурена взял деньги и вышел из машины. Разговор длился недолго – женщина взяла деньги, сунула Мурене какой-то пакет и ушла.

В пакете – ключи. Мурена нашел электронный брелок от ворот, ткнул пальцем в кнопку, ворота лязгнули и разъехались в стороны.

– А пейзаж точь как у нас в Кульбаках, на Сургучном! – сказал Хобот, окидывая взглядом улицу. – Будто и не уезжали насамделе, а точь домой вернулись! – Он хрюкнул носом, хохотнул. – Родиной пахнет!

– Для тебя, может, и точь, – отозвался Шмель. – А для кого-то и в самом деле – Родина, родные места. Верно, Север?

Шмель глянул на своего босса. Босс ничего не сказал. Он прикрыл глаза, оставив узкие щелочки, и сжимал-разжимал зубы, будто перекусывал, перетирал что-то, – есть у него такая привычка. И кожа на висках ходит туда-сюда. Сразу видно, что челюсти у него, как у того тираннозавра, и он все на свете перекусит, перемолотит, разгрызет, если захочет.

Короче, ничего Север так и не сказал. Мурена уже стоял во дворе и махал им рукой: давай, заезжай!

Шмель завел двигатель. Белый «мерседес», тихо шурша резиной, вкатился на замощенную каменной плиткой площадку.

Дом был ништяк. Первый этаж – кухня, столовая, и две спальни наверху. На каждом этаже по санузлу. Не хоромы, но на первое время сойдет. Север не собирался задерживаться здесь надолго. Порешает все вопросы – въедет открыто в свой собственный дом. А может, даже отгрохает новую виллу, как у покойного Креста… Ладно, пока рано об этом.

– Шмель, насчет «жучков» проверь. И веб-камеры тоже. Спальни, сральни, везде. В таких блядушниках всякое может быть… Мурена, чердак и крышу глянь. Хобот, ты на магазин. Спустишься вниз по улице, там точка должна быть, мы ее проезжали. Водки возьмешь, вина и конфет в красивой коробке. У нас вечером гости будут.

– А пожрать? – удивился Хобот. – В брюхе-то с самого обеда точь дятел долбит!

– Он в башке у тебя долбит, – сказал Север. – Ладно, колбасы возьмешь, хлеба. Тушенки какой-нибудь. Ты не жрать сюда приехал.

Север еще раз обошел дом, вышел во двор. Задняя калитка вела к заброшенной грунтовке, за которой открывался усеянный мусором пустырь. Проверил ворота. Хлипковаты, конечно. И забор такой же, из мелкашки пробить можно. Но ему здесь не оборону держать… Вот камер видеонаблюдения нет, это минус. Хотя что взять с обычной хаты? Ладно. Зато особо не выделяется. Снять дворец – слишком наглядно, глаза всем рвать. Этого Северу сто лет не надо. Уж лучше без камер проживет…

Кирпичный гараж. Сарай-мастерская. Деревьев во дворе много, но это все молодые яблони и вишни. С улицы они закрывают обзор, зато из дома, со второго этажа, вся окрестность как на ладони.

Вечером поехали кататься.

– Это вам не Кульбаки ваши сраные, это столица округа, да и вообще центровой город, усекайте!

За окнами мелькали огни привокзальной площади, Магистрального и Южного проспектов… Променад, порт, голубые небоскребы у Покровского сквера, Южный мост, музыка и запах шашлыков над Левобережьем… Север хмуро смотрел в окно, перемалывал что-то своими челюстями, иногда тыкал большим пальцем в окно и давал скупые комментарии.

– Вот этот квартал – «Белый слон», здесь крутые живут. Хаты по миллиону долларов, есть и дороже… А это центральный квартал, здесь лучшие рестораны, клубы, магазины с барахлом… А во, смотрите, отель центровой – «Аксинья», пять звезд. Я в него когда-то тоже вложился, здесь и моя доля есть…

– А чего мы тогда не в отеле живем? – спросил Хобот. Задрав голову, он разглядывал подсвеченную прожекторами стройную высотку. – Там даже по виду все круто! Круче, чем у нас!

Шмель скосил на него глаза: вот придурок этот Хобот, опять не в тему ляпает, босса только злит. Но Север неожиданно согласился:

– Хороший отель. Это точняк… Когда верну своё, ты, Хобот, будешь там хоть месяц кайфовать бесплатно. В представительском люксе…

Возле ресторана «Ривьера» Север велел остановиться.

– Мурена, пойди, спроси Димыча. Это начальник охраны, Димыч звать, запомнил? Скажешь, старый клиент хочет поговорить. Он все поймет. Приведешь его сюда.

Через пять минут Мурена вернулся с пухлым розовощеким мужчиной в костюме. Мужчина двигался степенно, аккуратно – обутые в сверкающие туфли ноги ставил строго в предназначенные для них места, на лицо напустил выражение надменное и настороженное.

Север слегка приоткрыл свое окно.

– Здоров, Димыч.

Тот увидел, и его сразу будто подменили – сперва побелел, потом заулыбался и тут же согнулся вдвое, будто ему в живот дали, почтительно приник к окну.

– Живой, значит! А-а! Я знал!.. Догадывался, кто меня зовет! – прошлепал он своими красными, как мясо, губами. – Я знал, что ты еще вернешься!

– Кто знает, тот молчит, – сказал Север. – А кто молчит, тот жив будет.

– Это без вопросов! Не первый год, как говорится… Ну, как ты вообще?

– Все нормально. Сегодня пацанам вечёрки устраиваю. Бабы нужны. Посвежее, поярче, и чтобы помелом не мели. Найдешь?

– Каких хочешь, такие и будут!

– Сам приведешь. Посидим, потолкуем. Надо обсудить кое-что.

– Конечно! Конечно!

От восторга и почтения Димыч, кажется, готов был впихнуться всем своим дородным туловищем в узкую щель между стеклом и рамкой двери.

– В десять к вокзалу подъедешь, там Мурена ждать будет. Под главным табло. Он покажет, куда ехать. Если он заметит, что тебя пасут, или там какая другая хня – не обижайся, порву сразу. Никто до поры знать про меня не должен, – повторил Север чуть не по слогам. – Бабам втолкуй как положено.

Стекло бесшумно встало на место – Димыч едва успел убрать нос. Разговор окончен. Машина рванула с места, оставив облачко бензинового дыма.


Вечеринка прошла без косяков. Димыч приехал вовремя, водка была холодная, ночь звездная, девчонки ладные – хоть пользуйся, хоть просто смотри, все равно приятно. Но особо засматриваться никто не собирался, пацаны были настроены серьезно. К полуночи в верхних комнатах стоял дым коромыслом, гремела музыка, девчонки отрабатывали по полной программе. В какой-то момент Север позвал Димыча, и они вышли во двор.

– Как в городе дела обстоят? – спросил Север. – Кто за смотрящего? Какие расклады?

Димыч сокрушенно покачал головой:

– Расклады гнилые, обрадовать тебя нечем. Был здесь варяг московский – Жора Каскет, намутил по полной, наркоту и ликеро-водку под себя подмял… Ты, наверное, слышал про него.

Север кивнул.

– Сперва что ни день, то мочилово. Он жестко пёр. Потом, когда наши под него ложиться стали, немного успокоился. Босой у него вроде свадебного генерала стал. С Гариком скорешевался. Но Гарика мочканули – тот, как оказалось, Валета заказал, вот ему счет и выставили. Сам Ванька Боцман, сын Валета, пришил урода…

Север опять кивнул: в курсе.

– Ну и понеслась тогда. На похоронах Гарика весь цвет собрался, а у Карпета граната в кармане. Ну и встал он перед Жорой в позу, начал предъявы кидать. Закончилось тем, что граната рванула, их обоих в клочья, Итальянца на железную ограду отбросило, помер. Корейца тоже порвало хорошо, но Кореец выжил.

– А остальные?

– Остальные просто офигели от такого расклада. Это, считай, как еще одна крестобойня. Ну, как тогда у вас в Екатериновке…

Димыч осторожно посмотрел на собеседника. По слухам, Север был единственный, кто в тот декабрьский вечер живым покинул имение Креста. А как ему удалось спастись и куда он канул потом, так что ни слуху ни духу за все полтора года – все это было неясно, туманно и наводило на всякие размышления. Но Север только сказал:

– Дальше.

И Димыч продолжил:

– Ну и вот что получилось: Итальянца нет, Карпета нет, Гарика, Жоры… В Речпорте, Ленгороде и Нахичевани всякая шелупень повылезала, стали друг дружку рвать, за власть драться. Речпортовские как-то все ж договорились между собой, там старая гвардия еще в силе – братья Корниловы бузу прекратили. А в Нахичевани, к примеру, до сих пор порядка нет. Цыгу-младшего вот подстрелили… Дурево левое ходит по городу, никто за порядком не следит, а нарики звереют…

– Смотрящий кто? – перебил его Север.

– Босой за смотрящего. Но он ничего по ходу не решает. Старый, здоровья ноль. Все ждут, что вот-вот подохнет, только поэтому и не трогают.

– Ждут, говоришь, – повторил за ним Север. – А реальная власть за кем?

– А хрен его знает, за кем. Ни за кем. Анархия.

Наверху стукнуло окно, музыка стала громче. В окне показались Хобот с белокурой девушкой. Вспыхнула зажигалка – Хобот дал прикурить подруге, закурил сам. Она рассмеялась деланым пьяным смехом. Оба были голые.

– Нормально! – тихо подхихикнул Димон, кивнув в их сторону.

– Пусть отдыхают, пока можно, – сказал Север. – Здесь интерес должен быть. Без интереса ничего не складывается, понял?

Димон честно попытался понять, но у него ничего не вышло.

– Точняк. Не бывает, – сказал он на всякий случай.

– Про Антона слыхать что-нибудь?

– Миротворец? В «Ривьеру» иногда заходит. Культурный, по телику выступает. Как всегда, короче!

– А Гуссейн?

– Гуссейн весь в бизнесе. Иногда обеды у нас заказывает с доставкой. Не выходит никуда. Его сейчас шелупень всякая донимает – угрозы, то-сё, на торговые точки нападают. Эту шелупень год назад никто даже в микроскоп не рассмотрел бы, а сейчас – вон, самого Гуссейна за ус дергают.

– Так кто это такие?

Димыч махнул рукой:

– Никто. Биомасса, как сейчас говорят…

– Не гони, – Север нахмурился. – Так не бывает. Есть клички, есть знакомые, есть дворы…

– Ну, точно не знаю! – испугался Димыч. – И никто из наших не знает… Если что-то узнаю, я тебе сразу скажу! А пока – не…

Он замотал головой.

– Ну точно, Север, не гоню!

Север отвернулся, вздохнул глубоко. Ночь пахла степью, асфальтом, рекой. Запах родины, как сказал тогда Хобот.

В тишине слышно, как у Дона гудят буксиры, проплывая между опорами Западного моста, шумит машинами проспект Забастовки, а где-то внизу живет своей жизнью вокзал: покрикивают электровозы, идут-стучат поезда – везут веселые компании на Черное море, в Кисловодск или серьезных деловиков в Москву… Это его, Севера, город. Он ощущает даже через крепкую итальянскую подошву, как если бы стоял босой по щиколотку в прохладном черноземе. Никто другой не знает его, как знает он. Его город. И – точка… Но почему он только сейчас оказался здесь, где он был, где пропадал все это время, когда город топтали московские варяги, когда его заливали мутные воды раздора? Никто не знал. Да Север и сам старался не вспоминать. Что было, то прошло.

– Пошли, Димыч, в хату, – Север мотнул головой. – Ночь красивая, бабы без дела застоялись, водка стынет… А ты тут мне порожняки накручиваешь.

– Какие порожняки? Ты что? – Димыч втянул голову в плечи и опасливо отступил назад. – Я же не блатной и не Штирлиц, я тебе как знаю, так и обсказал…

– Да шучу я, шучу! Не бойся!

Север рассмеялся, положил руку ему на плечо, встряхнул так, что у Димыча клацнули зубы, и повел домой. Тот перевел дух. Хотя вечер еще не кончился…

Глава 3

Свой

Жизнь похожа на собачью упряжку – если ты не вожак, то всю дорогу картина не меняется: впереди чья-то задница…

Лис

– Филипп Михайлович, на трассе в районе Степной три трупа. Похоже на разбойное. Там уже работают из района, вроде бы прокурорские только что выехали. Можем подогнать к вам машину через пять – семь минут…

Голос дежурного в трубке немного заторможен, будто читает по бумажке. Лис потер глаза, зевнул. Темно. Тихо. За окном проступает красноватая полоска рассвета. Она кажется нарисованной на небосводе.

– Степная? Какой километр?

Он сел, медленно спустил ноги на прохладный пол, потянулся.

– Тридцатый километр, Филипп Михайлович. Не городская подследственность, краевая. Но дело такое… Гнилое. В смысле – резонансное…

– Что там?

– Семья: мужчина, женщина и пацан лет семи. Туда все начальство съезжается…

Лис посмотрел на Ребенка. Судя по изменившемуся дыханию, она проснулась. Но глаза не открывала.

– Ясно. Глазурин едет?

– Ему как раз сейчас звонят.

– Хорошо. Высылайте машину. Сейчас выхожу.

Он собрался было нажать отбой, но что-то ему не понравилось – в голосе, в интонации или в том, что дежурный сразу не бросил трубку, как это обычно делают все дежурные.

– В чем дело? – сказал Лис. – В чем гниль?

– Ничего, Филипп Михайлович, – после небольшой паузы ответили на том конце провода. – Машина выезжает к вам.

Он встал, умылся холодной водой, оделся. Прежде чем уйти, заглянул в спальню. Ребенок лежала, отвернувшись к стене, из-под одеяла выглядывала аккуратная розовая ступня. Лис взял с прикроватного столика мобильник.

– Я потом сразу на работу, – сказал он. – Если хочешь, позавтракаем в городе.

Не поворачиваясь, она ответила сонным голосом:

– А? Ага-а…

* * *

Пустая трасса, утренние сумерки. Лис успел вздремнуть в машине, а когда в очередной раз открыл глаза, увидел мигающие «люстры» полицейских машин и городского прокурора Басманного с дымящимся стаканчиком в руке. Другую руку прокурор держал горстью перед собой и смотрел на нее с надеждой и отвращением.

– Вот такая ерунда, Филипп, – сказал он и, запрокинув голову, высыпал таблетки в рот. Пожевал, попыхтел, отхлебнул из стаканчика.

Лис вышел из машины. Кусок обсаженного тополями проселка огорожен желтыми лентами. Два микроавтобуса, полицейская «лада» из райотдела, патрульная машина, две черные «ауди» – Басманного и еще чья-то. Машины бросили прямо на поле, среди смятых зеленых колосков. Человек пятнадцать задумчиво топтались по этим колоскам, стояли, отставив ногу, кашляли, бросали под ноги окурки и негромко переговаривались. Волин, Лунц, знакомые все лица… Замнач УФСБ по оперативной работе Вознюков (чего это «Контора»-то всполошилась?)… А вот кто-то из заместителей мэра (Лис забыл фамилию) в расстегнутой до пупа «гавайке», глаза мутные, волосы обсыпаны фосфоресцирующими блестками – очень странно смотрится. Похоже, его сняли прямо из ночного клуба. В одном из микроавтобусов горел свет, там сидел, понурившись, небритый мужчина. Рядом с ним важняк Баринов из краевого СУСКа[3] что-то записывал в блокнот.

– Полная ерунда, Филипп, – вздохнул рядом Басманный. – Вот так и не знаешь, где найдешь, где потеряешь… Вроде, на гражданке полегче, и безопасней… А оно вон как обернулось. А вот если бы остался у вас, может, ничего и не было бы…

– Кто остался? – спросил Лис.

– Ну кто, кто… – прокурор посмотрел на него. – Ясно кто. Гусаров этот ваш…

– При чем тут Гусаров?

Басманный поморщился, отошел в сторону и крикнул кому-то с раздражением:

– Да выключите вы там фары, наконец! Слепит же, работать невозможно!

Лис вдруг понял, почему мялся дежурный. Не поверил. Нет, не может быть. Хотел окликнуть Басманного, но тот уже был далеко. В горле сдавило. Он ведь вспоминал о нем совсем недавно, когда с Вальком разговаривали. А тот его видел – на море с семьей ехал… Вот и вернулись… Да нет, ерунда! Гусар двадцать лет в уголовном розыске отпахал – и стреляли в него, и с ножами кидались… Невозможно, чтобы вот так просто, в мирной жизни…

Нет. Возможно. Еще как.

Внутри огороженного участка на обочине стоял знакомый рыжий «жигуль». Лис помнил, как они ездили на нем на шашлыки в Казачий хутор, помнил, что задняя правая дверца плохо закрывалась, надо было хлопнуть раз десять. Сейчас все дверцы нараспашку, лобовое выбито, капот усыпан осколками. Рядом с передним колесом лежит труп мужчины, вместо лица – кровавая каша, руки раскинуты в стороны. Кровь успела впитаться в землю, темное пятно похоже на огромного осьминога с щупальцами. Одно из щупалец выползало с противоположной стороны машины, из-под глушителя, и терялось в траве. Рядом сидел на корточках криминалист Карпенко и целился фотоаппаратом в белый оголенный живот трупа. Вспыхнул блиц. Эксперт поднялся, покосился на Лиса.

– В упор стреляли, меньше метра, – буркнул он.

– Дробовик?

– Да. Гильза пластиковая, двенадцатый калибр, под охотничий гладкоствол…

«Жигуль» изнутри залит кровью, на заднем сиденье полулежала женщина с открытыми глазами. Выше лба практически ничего не было, но Лис узнал ее.

– Где пацан?

Карпенко махнул рукой в сторону обочины.

– Ножом добивали…

– Б…дь, – не выдержал Лис.

Ноги сами понесли туда, где за деревьями возились серые фигуры, а по траве шарили пятна света от карманных фонарей.

– Не надо, Михайлыч, там работают сейчас. Да и… Лучше не надо. Точно тебе говорю…

Он вроде бы помнил его пацана, Витьку, но как-то смутно. Сколько – семь лет? Черт. Семь! Это ж… Что-то перемкнуло одновременно в голове и в горле, будто он махнул залпом стакан неразбавленного спирта. Даже в воздухе чем-то таким повеяло, спиртным… Но это всего лишь был судмедэксперт Рачков. У него лицо старого пропойцы и интеллигентная профессорская бородка. И еще печальные глаза сенбернара.

– Ну что, Виктор Самуилович? Может, все-таки не он? – выдохнул Лис, понимая, что говорит глупости. – Может, другой какой-то мужик? Там же лица как бы и нет, а?

Рачков поморщился, махнул рукой.

– Вскрытие покажет, Фил… Чего ты от меня хочешь?

Шаркая ногами, он пошел к машинам.

– А «жигуля» так и не успел поменять, – проворчал над ухом Карпенко, как будто именно в этом было все дело. – Я думал, он там бабки вовсю зашибает в этой своей охране, давно уже пересел на что-то более приличное… Чего ему сдался этот «жигуль», Михайлыч?

– Не знаю, – сказал Лис. – Значит, не зашибал бабки…

Еще одна серая фигура приблизилась к ним, раскачивая в руке горящий фонарь. Это капитан Глушаков, он сегодня в следственно-оперативной группе.

– Ну и утречко выдалось, товарищ подполковник! Надо же, такое зверство! Просто в голове не укладывается…

Он посмотрел на Лиса, замолчал.

– Докладывай, Глушаков, – сказал Лис.

– Ну… Мы тут, значит, осмотрели предварительно… – Глушаков прокашлялся. – В общем, разбойное, к бабке не ходи. Деньги, телефоны – все забрали. Даже мелочь выгребли, похоже. Их местный обнаружил, вон там сейчас сидит.

Он кивнул в сторону освещенного микроавтобуса.

– Говорит, вроде какие-то выстрелы слышал под вечер, но здесь частенько перепелов бьют на поле, ну, вроде как не придал значения. А ночью, под утро уже, наткнулся на машину…

– Что он здесь делал ночью?

– Типа сторожа, говорит. Фермеры нанимают, чтобы поля не потравили…

– А кто травит?

Глушаков пожал плечами.

– Не знаю. Цыгане, может…

Помолчав, он добавил:

– По беспределу все сделано, Филипп Михайлович. Сто пудов наркоманы обколотые какие-нибудь. Вон, даже мальца не пожалели… «Золотую Милю» надо трясти, где у них главный притон… Цыгу там, Василису и всех прочих.

Лис очень хорошо представлял себе, как он заталкивает этому наркоману (или наркоманам) ствол двенадцатого калибра в задницу и нажимает спуск.

– Хватит, – сказал он сам себе и выдохнул.

– Что? – не понял Глушаков.

Лис взял у него фонарь и выключил. Уже рассвело. На востоке, в стороне Степной, поднялся оранжевый солнечный диск, обещая жаркий день. С трассы, сверкая хромом и отполированными черными боками, свернул служебный «мерседес» Глазурина. За ним на почтительном расстоянии пылил фургончик городской службы теленовостей.

– Ну, все, сейчас начнутся пляски с бубном. – Лис повернулся к Карпенко: – Следы все успели снять? Сейчас затопчут…

* * *

Насчет Гусара уже в курсе. Напротив дежурки в уголке поставили столик, там его фотография в траурной рамке и букетик тюльпанов. Только осталось уже мало тех, кто с ним плотно работал. Молодые заходят, смотрят – еще один пенсионер ушел из жизни… Дело житейское. Правда, тут злодейское убийство, это кое-что меняет, но полицейские притерпелись к злодействам.

– Да я на минуту буквально отъеду, Филипп Михайлович! – Глушаков едва поспевал за Лисом.

– Нет. Получишь задание, отработаешь, доложишь – тогда отъезжай!

В коридоре Комаров с Гнединым, обсуждают что-то. Увидели, к стеночке прижались, смотрят.

– Здравия желаем, товарищ подполковник… А почему это дело на нас повесили? Это же за городом, пусть краевики раскрывают…

– Создана бригада, в нее вошли наши сотрудники. Связи-то все замыкаются на город, – холодно объясняет Лис. Но его не понимают.

– А что, у нас своих дел мало…

– Это не обычное дело, – цедит Лис. – Это же свой! Нашего коллегу убили, со всей семьей! Не понятно, что ли?!

– Ну да, ну да…

А что им Гусар? Кто он им? Никто. Гусар был опер, а эти два охламона – куклы фанерные. Когда Гусар еще работал здесь, он их просто не замечал. Не потому, что молодые-зеленые. Они другие. Разный уровень, разные вселенные. Все разное. А вот с Глушаковым они как-то даже сцепились всерьез. По «колдунам» когда работали… Или нет? Или по Валету?

Глушаков идет следом.

– Да мне на рынок только заскочить, Филипп Михайлович! Должок получить нужно!

Лис скрипит зубами. Глушаков крышует кое-что на рынке. И даже не считает нужным делать из этого тайну. Мир перевернулся.

– Ты же начальник отделения по раскрытию убийств! Убили сотрудника! Оперативка сейчас! Какой, на фиг, рынок?!

– Что, и в туалет зайти нельзя?

Прикалывается он, что ли? Лис оглянулся на Глушакова, тот действительно как-то жмется, с ноги на ногу переминается, махнул рукой.

– Иди в свой туалет, Глушаков. Через минуту чтоб все были у меня.

Зашел к себе. Хлопнул дверью. Походил по кабинету, сел за стол. Распирало. Натурально распирало, аж руки дрожали. Глушаков ему сто лет не нужен, на рожу его кислую смотреть… Но надо раскручивать маховик розыска. Гусара убили. Опера бывшего убили, товарища, всю семью его под корень… Надо ухватить след, пока не остыл, отработать все его новые связи, прошерстить этот «Стройсервис», а главное – старые концы поискать: может, освободился кто-то из бывших «крестников», да решил свести счеты… Поднять архивные дела, напрячь участковых, потрясти агентуру, со следаком переговорить. Много дел, очень много! Гладкостволы двенадцатого калибра проверить, владельцев оружия отфильтровать. Если сразу раскрутить колесо, тогда и результаты начнут появляться – по крупицам, по зернышкам… Ну, да курочка по зернышку клюет, а яичко вот какое получается. Беда в том, что никто не хочет бежать и искать по «горячим следам», – у всех свои дела, свои заботы, надо дать под жопу доброму десятку людей, чтобы раскрутить машину розыска…

Тоска смертная. Такого раньше не было. Ничего не хочется. Нет, хочется… Домой хочется! Запах родной квартиры, сонный голос из спальни: «Фил? Ты уже?», что-нибудь ответить по-шутейному, типа «а я еще не уходил»… А потом – запереться, отключить все телефоны. Сесть в кресло. Усадить на колени Ребенка. Выпить кофе. Рассказать про Гусара.

«Понимаешь, я как чувствовал. Только вот подумал: один остался во всем управлении, никого больше нет, в ком уверен, на кого можно положиться. Гусар и Волошин последние ушли, а больше никого! И тут как раз – ёшкин кот, Гусара убивают! За что мне такое, скажи?» Или – нет. Можно ничего не рассказывать. Можно даже без кофе. Просто оказаться в своем углу со своим человеком. Хоть ненадолго…

Он вроде бы и сейчас среди своих. Вроде бы… Только «свои» эти совсем не такие, как раньше!

– Вот, Филипп Михайлович, ровно минута, как обещал…

Вернулся из туалета, вытянулся, стоит. И другие подтягиваются – Комаров, Гнедин, Кленов, Ежов… На лицах озабоченность. И озабочены они не раскрытием убийства отставного майора Гусарова. Просто свои дела срываются и летят под откос!

– Получите задания, лучше запишите, чтобы не было расхождений!

Лис сгреб в сторону бумаги, поставил локти, уселся поудобнее. Распирало по-прежнему. Он взял листок, на котором набросал план работы.

– Комаров! К обеду сними все записи с дорожных камер в районе тридцатого километра. Перелопать их на предмет подозрительных машин в районе между пятью и восемью вечера. Эти гады на машине были, сто процентов. Ориентируйся на гусаровский «жигуль» и на поворот к тем посадкам. Да, и потом, после всего, они наверняка с превышением скорости шли, с неслабым превышением. Это тоже учитывай.

– Есть!

– Кленов! Узнай расписание рейсовых автобусов и маршруток, которые ходят в этом направлении. Всех, кто проезжал в нужном нам отрезке времени в районе Степной, – найди и опроси. Разузнай, чьи поля в посадках. Фермеры или как они там называются. С ними поговори. Пройди по окрестным поселкам, узнай про местных охотников. Говорили, там перепелов бьют и все такое, – может, кто-то был рядом, что-то видел. Про алкашей и наркош местных тоже узнай. У них в посадках могут быть свои места, делянки с коноплей, шалаши какие-нибудь. По-умному расспроси, подключай ребят из райотдела.

– Филипп Михайлович, простите… А куда же мне убийство Полозова девать? Разбой на Садовой? Налет на дом ювелира?

– А у тебя какое дело на раскрытие идет?

– Да пока…

– Вот и паши! – он сорвался, рявкнул в голос, так что стекла задребезжали. Но тут же взял себя в руки. Криком делу не поможешь.

– Ежов! Свяжись со СМИ. Дай объявление, мол, ищем свидетелей, просим отозваться.

– Я думаю, это уже лишнее, Филипп Михайлович, – пробурчал Ежов. – В утренних новостях был сюжет…

– Это не важно. Есть портал, где общаются тиходонские автомобилисты, не помню, как называется. «Гайцы» должны знать, уточни. Прошерсти там все. У многих есть видеорегистраторы, они записи свои выкладывают. Там тоже кинь клич – мол, ищем очевидцев с видеоматериалами. Понятно?

– Да.

– Глушаков! Поднять старые сводки по похожим нераскрытым убийствам. При обнаружении похожих фактов, истребовать материалы или самому поехать в командировку.

Капитан смотрел в стол и озабоченно барабанил пальцами.

– Сейчас главное – скорость! Главное, пока следы не остыли!

– Гнедин! Сгоняй к экспертам, узнай все, что можно, про оружие и патроны. Пройдись по охотничьим магазинам: кто покупал патроны этой партии – они всех покупателей в журнал записывают… Кто покупал ружья такой системы? Загляни к разрешителям – у кого на руках такие ружья?

Старлей с досадой бросил на стол карандаш, которым все записывал.

– Да это на весь отдел месяц работы! Ее надо по районным участковым раскидать! Давайте я лучше в Сочи смотаюсь, узнаю, как он там время проводил, с кем встречался. Может, оттуда ноги растут!

Лис посмотрел на него внимательно.

– В Сочи, конечно, веселее смотаться. Может, еще и придется. Хотя вряд ли оттуда за ним шестьсот километров отмахали, чтобы под Тиходонском всю семью вырезать! Только сейчас мы неотложные оперативные мероприятия проводим. Поэтому, кроме всего прочего, поднимаете агентуру, получаете информацию, ориентируете на поиск преступников. Вопросы есть?

Вопросов не было.

– Тогда – вперед! Чтобы без результатов я никого не видел!

Оставшись один, Лис отправил SMS-сообщение Лешему. Оно состояло из вопросительного и восклицательного знаков: «Предлагаю встретиться сегодня в обычное время на обычном месте. Дело срочное». Ответа не было долго, около часа. Что-то в последнее время агент носом крутит… Потом мобильник звякнул. На экране высветился восклицательный знак и запятая. Первый означал согласие, а что означала запятая, Лис не знал. Наверное, Леший нажал не ту кнопку.

Потом все-таки не удержался, набрал номер Ребенка. «Абонент временно недоступен». Опять забыла подзарядить телефон. Или деньги не положила. Он посмотрел на часы: без десяти восемь. Может, еще дома? Позвонил на домашний номер. Занято. Лис задумчиво побарабанил пальцами по столу. Отсчитал минуту, позвонил еще раз. Ту-ту-ту. С кем она может болтать так рано? Ее подруги, насколько ему известно, дрыхнут до полудня…

Ну что тебе неймется, скажи? Собачье предчувствие. Или дома что-то не в порядке, или… Или непорядок с головой. С его собственной головой.

Лис поразмыслил еще некоторое время, затем решительно встал и направился к выходу. В этот момент зазвонил телефон – внутренняя линия.

– Подполковник Коренев слушает.

– В двенадцать общее совещание собираем по этому делу, – пророкотал в трубке голос Волина. – Надо скоординироваться со следаками, планы представить. Подготовь все, что надо.

– Сделаю.

Волин помолчал, пошуршал чем-то в трубке. Затем выдал:

– Испортил нам твой друг картину. Он не виноват, конечно, но… Только что отчитались, похвастались успехами, а тут такое… Поторопились, значит. – Начальник еще помолчал. – Но ладно, разберемся как-нибудь. Давай, работай!

И бросил трубку.

– Спасибо, товарищ полковник, по вашему приказу будем работать, – пробормотал он. – А без приказа бы сидели и жопы грели!

И выругался.

* * *

После совещания он заскочил домой переодеться в свежее. В квартире пахло табачным дымом.

– Катя?

Сумочки в прихожей нет, ключница пуста. Новых «балеток» тоже нет. Ушла. Видимо, ушла. Но запах непонятный. Ребенок не курит – во всяком случае, при нем. А тут пахнет не табаком даже, а – табачищем, дешевыми сигаретами…

– Катерина? Ты здесь?

Свет в ванной и туалете выключен. Лис прошел в кухню, в спальню, гостиную, открыл книжный шкаф, залез в тайник, где хранилась семейная казна и кое-какие документы. Все на месте. Вернулся на кухню. Кофейник едва-едва теплый и пустой, на дне плещется жидкая гуща. В мойке стоят две чашки. На одной едва заметный след губной помады (Ребенок никогда не садится за стол, не намарафетившись по полной программе). На второй помады нет.

Все это ему очень не нравилось. Позвонил ей на работу. Девичий голос промурлыкал:

– Архитектурная мастерская «Проект-М», добрый день. Чем могу помочь?

– Я хотел бы поговорить с Екатериной Кореневой.

– Сейчас переключу, одну секунду…

Короткий электронный мотивчик отыграл два раза, и опять тот же голос:

– Екатерины Викторовны нет на месте. Возможно, она выехала к клиенту. Ей что-нибудь передать?

Лис молча выругался.

– Мне нужен адрес клиента.

– Извините… – Девушка замялась. – Но мы такую информацию не даем. А кто спрашивает?

– Муж, – отчетливо произнес Лис. – Муж Екатерины Кореневой.

– Я передам ей, как только она вернется. Думаю, она вам сразу перезвонит…

– Что у вас за клиенты? – перебил ее Лис.

– В смысле?

– Кого вы обслуживаете? Частные лица или какие-то организации? Что вы вообще делаете, когда выезжаете к ним? Проекты рисуете? Стены там белите? Или еще что-нибудь?

Девушка хихикнула:

– Думаю, Екатерина Викторовна сама вам все это объяснит. До свидания. Не беспокойтесь.

Черт знает что, подумал Лис. Он уже не чувствовал запах табака. Или привык… или запах выветрился, пока он здесь. Но ведь не могло ему показаться, в конце концов!.. Стоп. Что получается? Получается так, что Ребенок завела себе любовника, какого-нибудь работягу с «Примой» в кармане… Перестань. Это чушь собачья. Значит, кто-то заходил в квартиру, когда ее уже не было. Вот буквально только что. И пил тут кофе? Тоже ни в какие ворота…

Значит, ничего не получается.

Он осмотрел спальню, убрал покрывало с кровати. Два длинных светлых волоса Ребенка на подушке. Больше ничего. Ладно. Он зря теряет время. Надо ехать к Лешему.

Прежде чем покинуть квартиру, Лис зашел в туалет. В унитазе плавал размокший окурок с торчащей из него коричневой табачной бахромой. Лис присел на корточки, наклонился. «Наша Марка». Дешевые сигареты местного производства.

* * *

На портовой свалке воздух смрадный, жирный. Раскаленный бетон жжет ступни через подошвы, в носу свербит от вони, перспектива дрожит и колышется, того и гляди – миражи пойдут…

Ага, пошли. Вот он, первый. Привалившись спиной к сетке забора, сидит на кортах поюзанный жизнью мужичонка в шерстяных штанах и пиджаке на подкладке, пыхтит «беломориной». Треугольное лицо в морщинах, стальная фикса, упрятанные под брови глазки-буравчики, на ногах – тяжелые демисезонные «утюги». Ну не может обычный человек в такую жару спокойно сидеть и не растаять под всем этим спудом! Мираж, однозначно мираж! Причем проецируется он не то что из другого, более прохладного, места, а из другого времени – из далекого советского времени, когда народ не знал еще ни бермудских шорт, ни «гаваек», ни прочих удобных вещей.

– Здоров, Петруччо! Даже смотреть на тебя жарко! Ты бы хоть пиджак скинул, что ли?

Леший поднял голову, будто только сейчас заметил подошедшего. Прищурился, сплюнул, неторопливо распрямился.

– Так это не для форсу, а для жизни… – проговорил он скрипучим голосом, нехотя пожимая протянутую руку.

– И что ж за жизнь у тебя такая, Петруччо? – удивился Лис. – Тяжелая, небось?

– Да уж какая есть, Михалыч, какая есть…

Глаза-буравчики многозначительно сверкнули из-под бровей, как бы говоря, что жизнь хреновая, и стала она такой не без помощи того, кто делает вид, что ею интересуется. И тут же спрятались, показывая, что никакой предъявы никто никому делать не собирается, а глаза могут сверкнуть и сами по себе, без всякого затаенного смысла.

– В маечке и сандалях мне рассекать не по чину… Или как мода нынче пошла – «семейники» какие-нибудь до колена, типа шорты, да еще в узорах, в огурцах каких-нибудь. Тьфу! В мое время если бы кто на улицу в таких показался, его бы офоршмачили в два счета!

– Может, и так, – сказал Лис. – Но сейчас времена другие, Петруччо. Потеть уже не модно.

– А по мне так лучше вспотеть, чем отморозиться. Вон, у меня в пиджаке этом десять карманов – потайные, «обманки», всякие. Ежели в бега, так у меня все с собой, хоть сей момент. И если в поле ночевать или под мостом, так накрыться можно. А на самый крайняк так и загнать за пару рупий.

– От кого ж ты бежать собрался, Петруччо?

– Не важно, – Леший вздохнул. – От себя не убежишь, Михалыч.

Он выплюнул папиросу, растер ногой.

– Говори, чего звал, а то так до самой ночи порожняки гнать будем…

Никакой он на самом деле не Петруччо, как дружески называет его подполковник Коренев. И не Леший, хотя под этим прозвищем он находится на связи у того же Коренева. И даже не Клоп, как его знают представители криминального Тиходонска. Собеседник Лиса упрятан в плотную многослойную шелуху из псевдонимов, прозвищ, кликух и имен – вот как в этот свой пиджак и теплые штаны с «утюгами». Поди разберись, где там что… Хотя где-то внутри под этим спудом вроде бы находится сухая и жилистая сердцевина, некто Петр Васильевич Клищук, неоднократно судимый гражданин пятидесяти с хвостиком лет, неженатый, бездетный, без постоянной прописки и определенных занятий. Но поди докопайся до этой сердцевины, когда он сам порой не помнит, кто он в данный момент – вор, информатор, друг Лиса или… Или он просто сам по себе.

– Мне сегодня не до порожняков, Петруччо, – Лис в упор взглянул на собеседника. Глаза его сузились, голос стал сухим, резким. – Дело у меня серьезное. Гусара убили, товарища моего. Слышал что-нибудь?

Леший выдержал паузу, пожал плечами:

– Да нет. А кто он?

– Старший опер. Бывший.

– Опер, говоришь, – Леший нахмурился. – Это работа опасная…

– Не работа, – оборвал его Лис. – Он уволился. Давно. С семьей по Южной трассе ехал – из отпуска возвращался. Положили всех, даже пацана-второклашку не пожалели.

– Когда?

– Вчера вечером. Повторяю: слышал об этом что-нибудь?

– Он не из моей компании. И с мокрушниками я не вожусь. Что я мог слышать?

Лис оскалился, выдохнул.

– Ты мне дурака не включай, Петруччо! – сказал он голосом, жестким, как напильник для металла. – Завалили-то его не мокрушники, не киллер нанятый! Отморозки какие-то безбашенные, наркоши или тому подобная шепупень! И весь город об этом болтает…

– Отморозков сейчас хватает, это правда, – согласился Леший. – Но про такие дела по пивнякам не баянят, сам понимаешь. Даже отмороженные.

Лис рыкнул что-то, похрустел пальцами, прошелся туда-сюда, как запертый в клетке зверь.

– Ладно. Кто мог это сделать, по-твоему?

– Из блатных, кого я знаю и кто жив еще… Да вроде некому, – сказал Леший. – Получается, что самых дурных отшмаляли, а кто остался, так те вроде бы при мозгах. Смотри: Гарика Речпортовского шмальнули, Батона, Шкета того малохольного… А больше никто под это дело не нарисовывается.

Леший подумал:

– Как там оно все было? Чем валили? Машину обчистили?

– В поле под Степной. Ружье охотничье, или обрез, ножом добивали – все вокруг в крови… Деньги, телефоны забрали, чемоданы со шмотками распотрошили…

– Был бы жив Шкет, я бы сказал, что это он, – проговорил Леший. – Может, его шобла? Ну, те, кто в живых остались… Это, блить, гиены, шакалы голодные! В общем, не знаю, Михалыч. Чтоб серьезный блатной стал мобильники тырить, это нереально. А пацанов обколотых в городе хоть пруд пруди, но я с ними не пересекаюсь. Так что сам понимаешь…

– Ясно, – сказал Лис. – Ладно. Вот моя просьба: потолкайся на Золотой Миле, по пивнякам полазь, по базарам… Базар все равно пойдет, обсасывать это дело будут. Слушай, внимай, впитывай. Какая-нибудь информация, может, проскочит.

– Мне сейчас стремно толкаться среди блатных, – недовольно ответил Леший. – Я, наоборот, зашхерился, на дно лег…

– Я же сказал – это моя просьба, – с нажимом сказал Лис. – Запомни, убили Гусара, Юрку Гусарова, не кого-нибудь! Зверски, вместе с семьей! Он мой человек, пусть он больше со мной и не работает. Вызов лично мне!

– Ага, – пробормотал Леший. – А если мне через это дело уши отрежут и язык, это тоже твой личный вызов будет?

– Почему тебе их отрежут? При чем тут это? – Лис сдвинул брови. – Что ты несешь?

– Да за расспросы мои, за любопытство, за что еще! Объясняю – я на дно лег! Гусара твоего, вон, почикали, а мне через это опять блохой скакать, изображать интерес!

Лис озадаченно молчал. Леший работал на него много лет, случались у него депрессии и сомнения, но с ними он всегда приходил к своему куратору, потому что они были заодно! А вот сейчас совсем другая картина вырисовывается! Нехорошая картина… Бунт на корабле? Тогда капитана первым вздергивают на рее! А ведь известно: когда агент надламывается от вечного раздвоения личности и постоянного предательства, он начинает искать виновного и находит – курирующего офицера! И запросто может завалить его, такие случаи бывали, только давно… Потому что настоящих агентов уже давно нет. Но Леший – настоящий агент…

– Подожди. Я тебя чего-то не понимаю, – нарочито спокойным тоном начал Лис. – Не надо скакать, и изображать ничего не надо. Делай то, что обычно делаешь, ходи туда, куда тебе не стремно… Ты же все равно не среди прокуроров трешься, и не среди артистов, ты среди блатных всегда… Просто включи внимание, фильтруй информацию, вот и все! Что с тобой сегодня, Петруччо? Ты как будто приболел или что? Может, проблемы какие-то?

– Нет у меня никаких проблем, – хмуро отозвался Леший. – Все пучком.

Лис внимательно смотрел на него, ожидая продолжения. И продолжение последовало.

– Хватит на меня рентгеном своим светить. Я все понял, все ущучил и схватил. Давай, что там дальше по программе?

Да он издевается!

Лис хотел что-то ответить, но не успел – зазвонил мобильник. На экране высветилась аватарка Ребенка и номер ее рабочего телефона.

– Черт. Секунду, Петруччо… Алло, Катя! Ты где?

– Я на работе, – голос у нее немного запыхавшийся, как после пробежки. – Ты мне звонил?

– Да. Послушай… – Он оглянулся на Лешего. – Короче, у меня сейчас важный разговор, я перезвоню тебе позже, лады? Только ты… Алло!

Ему вдруг показалось, что линию разъединили.

– Алло! Ты слышишь меня?

Короткие гудки. Лис выругался, посмотрел на экран. Рядом с аватаркой, где Ребенок беззаботно улыбалась ему, появилась надпись «Звонок завершен».

– Ладно, – пробормотал он, пряча телефон в карман. – Какое-то сплошное недоразумение… Так какие новости слыхать, Петруччо? Как ты сам? Это сколько мы с тобой уже не виделись? Месяц? Два?

– Да полгода, считай, – хмыкнул Леший.

– Неужто? – удивился Лис.

– Ага. Ну, или около того… Специально не считал. Вот как Каскета на кладбище тогда положили, так и все. Криминальная обстановка в городе устаканилась…

Леший явно передразнил чей-то официальный голос.

– Органы правопорядка контролируют ситуацию. Все по ништяку ведь, так?

– Ничего там не устаканилось, Петруччо, – отмахнулся Лис. – Но изменилось. И не скажу, что в лучшую сторону.

Леший почесал ухо, зевнул.

– Тебе видней, – сказал он. – А у меня для тебя новостей никаких нет, Михалыч. Я вот всю жизнь крутился вокруг тебя, информацию носил, стучал на своих… И что? Несколько раз пришить хотели, на «правилку» ставили, еле ноги унес. Другие босяки по-другому жить стали, прикинулись, в Турцию ездиют, коктейли пьют… Косой, Воробей… А я что? Как болтался двадцать лет назад, так и болтаюсь. Даже своего угла нет. То на съемных хатах жил, то в мосту, то на базе…

– Да брось, Петруччо! – Лис попытался перевести все в шутку. – Ты что, в Турцию покатишь? А от коктейлей тебя тошнит, сам говорил!

Но Леший не улыбнулся в ответ, не выругался с облегчением, в глаза не смотрит… Значит, действительно бунт! Значит, надо хватать кортик и на него в ответ буром переть!

– Или ты мне предъяву кидаешь? – Лис нахмурился и впился в агента безжалостным взглядом. Он тоже умеет холоду нагонять.

– Может, это я тебя от учебы оторвал, работать запретил, воровать заставил? Может, я тебя на фуфло взял и в зону закатал? Может, я тебя по пресс-хатам гонял, гнул в бараний рог, пока не ссучил? Если я виноват, так и скажи!

– Не заводись, Михалыч! – Леший по-прежнему смотрел в сторону. – Я тебе не предъяву кидаю, а базарю, как есть…

– Да не так все есть, как ты базаришь! Ты сам себе дорогу в тюрьму протоптал! И ко мне ты сам прислонился, по своей воле! И много лет мы с тобой одно дело делали, только с разных сторон! Ты мне помогал, а я тебе… Или не так, Петруччо? Может, не помогал я тебе?

– Было… Что было, то было…

– А чего ж ты тогда меня винишь?! Хочешь, я тебе тему подскажу, как подняться? Косого за пояс заткнешь, да и всех остальных…

– Что за тема? – наконец-то Леший глянул оперативнику в глаза. Взгляд был мутный и не очень добрый.

– Ты же на Электромонтажниках отираешься?

– Ну…

– Кто там Смотрящий?

Агент замолчал, задумавшись.

– Так это… Никого нету.

– А кто там обретается из серьезных блатных?

Снова задумчивость, снова мутный взгляд.

– И тоже нету…

– Как «нету»! – рявкнул Лис. – А ты?! Ты арестант авторитетный, ты один на один Черкеса замочил, о тебе легенды рассказывают!

Взгляд немного просветлел.

– Гля, и то верно…

– Так вот и бери Монтажники под себя! В городе порядка нет, община вся раздерганная. Сам себя поставишь Смотрящим, никто не возразит. Начнешь долю в общак отстегивать, как честному вору положено, постепенно все привыкнут… Я тебя поддержу, прикрою. Потом сходка утвердит.

Агент исподлобья глянул на Лиса.

– Базарить легко. А вдруг на пику посадят?

– Некому сажать. А кто не рискует, тот не пьет шампанского!

– Я эту гадость вообще не пью. Меня от него пучит. Если у тебя все, то я похрял по своим делам.

– Подожди, за мной должок, – Лис похлопал себя по карманам, достал несколько тысячных банкнот, посмотрел на них, добавил еще пару штук и протянул ему. – Это с учетом тех нескольких месяцев. Так я на тебя рассчитываю, Петруччо?

Леший покосился на деньги.

– Косой столько на пасху нищим у церкви раздает…

– Возьмешь район – больше раздавать будешь. Сможешь даже церковь построить в Монтажниках. Только надо самому жопу поднять и пошевелить булками! Ну, мне на тебя рассчитывать?

Отточенным движением опытного карманника Леший быстро выхватил банкноты и сунул себе в карман.

– Ладно. Будет что-нибудь интересное – дам знать.

Он отвернулся и пошел прочь неторопливой, вразвалочку, походкой, как привык ходить еще с тех пор, когда Тиходонск отапливался дровами и углем, а в моде были широкие штаны из китайской плащовки. Но Петруччо уже не тот, и «развалочка» у него получалась какая-то старческая, неуверенная, будто он и в самом деле вот-вот развалится на ходу. А сегодня Лису показалось, что он разваливается не только внешне, но и внутренне. Какая-то новая трещина в нем появилась, обида, что-то невысказанное. В другой раз он, может быть, и постарался бы вникнуть, разобраться… Но не сегодня.

Лис некоторое время смотрел ему вслед, затем взял телефон и стал набирать рабочий номер Ребенка. Он был занят. Ладно, надо ехать к экспертам.

* * *

В чем отличие между начальником отдела криминалистических экспертиз ЭКО[4] УВД города Тиходонска майором Веснянко Вадимом Поликарповичем и сотрудником архитектурно-дизайнерского бюро Екатериной Кореневой (домашнее погоняло Ребенок)? Главное отличие в том, что Ребенку дозвониться трудно, но, в принципе, возможно. А вот Вадиму Поликарповичу звонить бесполезно. И лучше вообще не звонить. Он терпеть не может говорить по телефону, дико нервничает, может нахамить ни с того ни с сего, а чаще всего просто не берет трубку. Болезнь даже такая есть, фонофобия называется. Вадим Поликарпович – типичный случай. Хотя при личной встрече это совершенно нормальный, адекватный, в каком-то смысле даже остроумный человек. И даже открытый к самому тесному общению. Например, он коллекционирует ирландский виски. Великолепное хобби! Просто дар небес, а не хобби! Если тебе что-то нужно от Вадима Поликарповича, можно не ломать голову, а прямиком отправляться в «Зеленый Брендан» на Магистральном, прикупить что-то соответствующее… И явиться сразу пред ясные очи – непременно сразу, без предварительного звонка, разумеется.

Лис так и поступил. Дело у него было важное, дело неотложное, мелочиться себе дороже, поэтому выбор пал на шестнадцатилетний «Бушмилс».

– Такой у меня уже есть, – небрежно заметил Вадим Поликарпович, взвешивая в руке высокую четырехгранную бутылку. – Но продукт достойный. Оприходуем на месте, пожалуй.

В рабочем сейфе начлаба имеется полный набор посуды для виски: «тумблер», «рокс», «тюльпан» и даже обычные рюмки.

– Ничего страшного. Из рюмок тоже можно. В «Поезде на Юму» бандюки точно из таких бурбон хлестали. Я потом специально узнавал, это «Джек Дэниэлз» производит, их фирменное стекло. Только для нашего случая оно не подходит, как-то простовато…

– Вы самый образованный человек в Управлении, – говорит Лис. Он хочет польстить, но это правда.

Вадим Поликарпович задумчиво хмыкает, затем берет два «тюльпана» на короткой массивной ножке, вытирает салфеткой, наливает немного виски на дно, взбалтывает, нюхает.

– Вполне. Это по статусу.

Кабинет запирается на ключ, на столе появляется баночка консервированных мидий и оливки. Первый бокал выпивается в торжественном молчании. Глоток – пауза. Глоток – пауза. Заключительный глоток… И соответствующий моменту удовлетворенный звук типа «мгм-м». Все должно быть сделано правильно. Если в присутствии Вадима Поликарповича выпить виски залпом, то он сразу потеряет к тебе интерес.

Осушив бокал, Вадим Поликарпович смотрит в пол, вращая глазами. Шумно дышит.

– А? – вопрошает он.

– Да, – отвечает Лис.

– Весьма, весьма, – соглашается Вадим Поликарпович.

Далее следует «минута послевкусия». Разговаривать не рекомендуется. Приветствуется задумчивое выражение лица и покачивание бровями, выдающее возвышенные душевные переживания.

– Ты откуси мидию, чуть-чуть, – прерывает молчание Вадим Поликарпович.

Лис откусывает мидию.

– Я по этому делу под Степной, – говорит он.

Поликарпыч скорбно кивнул.

– Знаю. Бывший сотрудник со всей семьей. Сволочи! От нас Карпенко выезжал, рассказывал…

– Не просто сотрудник, – говорит Лис. – Это мой друг.

– Карпенко – спец толковый, даже не сомневайся, – заверяет Вадим Поликарпович.

Если бы речь шла о сорте виски, Лис точно бы не сомневался.

– Понимаешь, Вадим Поликарпович, там есть несколько вопросов. По трассологическим слепкам, например, – грунт твердый, мелкая галька, след почти не читается. Ну и по баллистике тоже, там ведь не нарезное оружие, гладкоствол какой-то, хрен его знает, как его идентифицировать… Ну, и хотелось бы, чтобы поскорее все это сделали.

– Это без вопросов, – прерывает его эксперт. – Давай за погибших.

Глоток – пауза. Глоток – пауза.

– По гильзе мы систему должны определить, – говорит Поликарпыч. – Хотя бы приблизительно – переломка или многозарядка…

– А еще что?

Глоток – пауза…

– Можно гильзу к патроннику привязать… Это достаточно просто, но не всегда получается, особенно с пластмассой. На папковой гильзе следы хорошо отпечатываются… Даже на латунной неплохо… Короче, гильзы уже в работе…

– А пули?

– По гладкому стволу – дело дохлое. Но есть методики. Если дробь, надо ее всю собрать, чтобы внешний слой сложить, ну тот, который по стенкам скользил… Тогда можно и привязать… Ну, а если картечь и круглая пуля, с ними еще сложнее – площадь соприкосновения маленькая, идентифицирующих признаков не найти… Но у нас пока снарядов нет, сам понимаешь…

Лис понимает. Дробь, пули или картечь в телах убитых…

– Да и привязывать пока не к чему. Когда оружие появится, другое дело! Развернем снимки ствола, снимем следы со снарядов, запустим компьютерную идентификацию…

Поликарпыч – виртуоз экспертного дела, но он не любит говорить о работе. Тройная перегонка, родниковая вода, какие-то там особенности климата в Северной Ирландии, и правильно или неправильно ирландцы делают, что не обкуривают солод горящим торфом, – это его излюбленные темы. Ну, что ж, Лис его всегда внимательно слушает, изображает возвышенные душевные моменты. Он ровным счетом ничего не понимает в виски. Он предпочитает водку. Иногда коньяк. Но иногда приходится послушать эту лабуду. Ведь Вадим Поликарпович – это не самый тяжелый случай. Он всего лишь любитель виски. А не, скажем, раритетных авто, антиквариата или секса с малолетками. К тому же всегда есть возможность обогатиться новыми знаниями. Но сейчас он вникает в детали, и это показатель уважения к визитеру и понимания важности проблемы.

– …Короче, как медики нам снаряды пришлют, мы их сразу возьмем в работу. А сегодня я поговорю с «соседями», может у них совершеннее методики есть…

– И партию патронов быстро установите, – попросил Лис. – Гнедин зайдет, озадачьте…

– Да он заглянул днем. «Есть что-нибудь?» – «Нету». – «Ну ладно, будет – звякните!»

Поликарпыч махнул рукой:

– Гнедин в уголовном розыске все равно, что лед в стакане с виски! Лед – ни в коем случае. Пиндосы любят лед, но это пиндосы. Колу, соки всякие – в унитаз! – эксперт незаметно пересел на своего любимого конька. – Лимон абсолютно противопоказан, он убивает запах. Взболтни-ка. Чувствуешь?

Лис послушно сунул нос в бокал. Кажется, это уже не «Бушмилс». «Бушмилс» они уже прикончили. Но сивуха она и есть сивуха.

– Охрененно, – сказал он. – С коньяком не сравнить…

– Да-а…

Майор не был похож на полицейского: высокий, худой, в очках, которые увеличивали глаза настолько, что в них читалась постоянная задумчивость. Сейчас в глазах ничего не прочесть: он медитировал над бокалом, самозабвенно прикрыв веки. Он снова пересел на своего конька.

– Осенний лес, Филипп Михайлович. Бук, клен, что-то еще, не пойму… Море там, где-то в той стороне, – он махнул правой рукой. – Соленое, холодное… Возьми еще мидию, слышь? А вот солнышко пригрело, запахи раскрываются… Ага, мед пошел. И ванилька – тоненько так, прозрачно, будто стрекоза пролетела.

Позвонила Ребенок. Вадим Поликарпович сразу открыл глаза, неприятно поморщился. Это ошибка. Лис забыл, что, входя в этот кабинет, следует отключать телефон.

– Ну, что?! – рявкнул он в трубку.

– Я дома, – ответила она так, будто пришла домой умирать. – Уже восемь часов. Ты где?

– В Караганде. А что, мы договаривались о чем-то на восемь?

– Нет.

– Ужинай без меня. В «Папе Карло» сегодня рыбное меню. Или тебе уже надоело рыбное меню?

– Слушай, Фил…

– Ты тоже послушай, – перебил он ее. – У меня сейчас деловая встреча. Очень важная встреча. Я сегодня весь день пытался тебе дозвониться, чуть телефон об стенку не разбил, а ты появляешься ровно в тот момент, когда тебе лучше не появляться. Все, пока. Поговорим позже.

Через час виски, наконец, закончился. Лис извинился и сказал, что ему пора. Сев в машину, обнаружил, что у него зверски болит голова, – и вдруг представил, как будет чувствовать себя наутро. Едрён батон! Он мысленно обругал ирландцев с их виски, а также Вадима Поликарповича с его хобби. Но дело того стоило.


…Первое, что он увидел, открыв дверь, – туман на кухне. Или не туман, а что-то типа метели, только в режиме стоп-кадра. Белая пелена. Воняло горелым. Шумела вода. В гостиной надрывался музыкальный центр. Лису почему-то живо представился толстый небритый мужик, развалившийся в его любимом кресле с окурком «Нашей марки» во рту, и голая Ребенок, раскорячившаяся перед ним в позе «четыре кости»…

– Ага, явился!

Она выглянула из кухни – одетая, и даже в кухонном переднике.

– Я думала, ты только под утро заявишься!

Не разуваясь, Лис прошел на кухню. Здесь все было в муке. На столе она была насыпана этаким Везувием, пол припорошен белой поземкой, всюду валялись куски теста (один был впечатан в стену, а другой растекался по оконному стеклу) – такое впечатление, что их расшвыривали в припадке ярости. Самый большой кусок догорал в красиво подсвеченной духовке, оттуда пер удушливый дым. На столе лежал раскрытый том «Хорошей кухни», подарочное французское издание.

– Что за фигня здесь происходит?! – спросил Лис.

– Я мужу ужин готовлю! – раздраженно ответила Ребенок. – Ты же все домашнюю кухню хотел?! Вот тебе русский пирог с говядиной!

Он вышел в гостиную, выключил музыку, захватил в баре бутылку водки. Вернулся на кухню.

– Я приезжал сюда утром. Здесь было накурено, «бычок» в унитазе плавал. Кто здесь был? – Лис старался сдерживаться, вот честное слово. Он взял ее за подбородок, развернул к себе. – Я весь день не мог до тебя дозвониться!.. Ну? Кто это? Отвечай!

Она зажмурила глаза. Открыла. Уставилась на него.

– Ты что?! Ну, сосед накурил, Василий, – проговорила она сквозь стиснутые зубы. – И что?

Он саданул кулаком по дверце шкафа. Вниз посыпались какие-то пестрые пакетики с иероглифами, целый ворох соломинок для коктейлей. Ребенок испуганно втянула голову в плечи.

– Фил, да ты что?!

– Какого хрена Василий приходит, когда меня нет дома?!

– Да что тут такого? Ты уехал тогда, а я не могла уснуть, – она громко шмыгнула носом. – А потом пошла в туалет. А там вода на полу… Хлещет откуда-то, я не поняла. Позвонила в аварийку, там сказали, что подъедут только через час, у них ЧП какое-то на теплотрассе. Что мне делать? Побежала соседям звонить. Петровы в отпуске, Беликовы не открыли: может, испугались, а может, спали… Еще ведь шести не было, ночь, считай…

– А мне не могла позвонить?

– А что толку? Ты ведь все равно фиг знает где, ты ведь не примчишься ко мне с разводным ключом! Ну что ты смотришь, правда ведь! А потом прибежал Василий из восьмой. У него санузел залило… Я ему объяснила, он сходил домой за инструментом, долго тут ковырялся, а потом вышел такой веселый, подобревший. Сказал, что все починил. Там гайка какая-то, говорит, не затянута была…

Лис сверлил ее взглядом.

– А дальше?

– Что дальше? Убрала воду и побежала на работу.

– А сосед?

– Ушел.

– А кофе с кем пила?

– Кофе? А-а…

Она промокнула платком глаза, посмотрела и убрала его в карман.

– Ну, с ним, естественно, с Василием. А с кем еще? Тьфу, Фил, ты меня совсем запутал! Не могла же я его просто так отпустить, надо же было отблагодарить как-то!

– Конечно, – Лис выпрямился. – Конечно, дорогая. Иначе как-то невежливо получается. Дай-ка твой платок.

Он взял у нее платок, вытер припорошенные мукой туфли, швырнул его на пол и пошел прочь из кухни.

– Ты куда?

– К соседу. Поговорю с ним по душам…

– Ну, перестань, Фил! Что ты тут устраиваешь? К сантехнику приревновал! – Ребенок шагнула за ним. – Ты же пьяный! От тебя разит, как из бочки!

Лис развернулся, и она замерла на месте.

– Приготовь пожрать! Если пирог спечь не можешь, хоть колбасы порежь!

Леший

Леший исчез, не успев пройти пятьсот метров, отделяющих свалку от автобусной остановки. Растворился в воздухе. Был и сплыл. На его месте, в тех же штанах и пиджаке, в тех же тяжелых пыльных «утюгах» – возник Клоп. Ох, шельма! Без мыла в шкуру влез, подлец, с шагу не сбился, папироску даже не выронил, пыхтит как ни в чем не бывало!

А вот и автобус. Клоп вскочил в салон, уселся королем у окошка, цыркнул под ноги, растер подошвой, сверкнул на пассажиров стальной фиксой. Холодом повеяло в автобусе, волчьим духом. Пассажиры опустили глаза, будто их всех на «правилку» поставили, огорошили неловким и неприятным вопросом. Тетка с переднего сиденья глаза осторожно скосила, да и пересела от греха подальше. А Клопу и дела ни до кого нет. Голову повесил, глаза закрыл. Вздремнул, вроде. Но когда водитель объявил поселок Электромонтажный, он живо вскочил и вышел.

Здесь окраина Тиходонска, новый спальный район потеснил малоэтажную застройку – все снесли, по окраине еще сохранились садовые участки да небогатые домишки стандарта шестидесятых, а в центре выросли панельные «свечки», изогнутые семиэтажные «баяны», строительные краны, бытовки, разбитые большегрузной техникой дороги, и мусор, и пыль… Уважающий себя вор если и нарисуется в таком унылом месте, то только ради поживы, причем весьма скудной. А что Клопу в таком разе здесь понадобилось? Неловкий вопрос, неприятный. Эх…

Нет никакого Клопа. Через пустырь шагал уже другой человек. Нет, третий… Не Леший, не Клоп, а так, обычный пожилой гражданин, пожилой и не очень здоровый с виду. Ни то ни сё. Походка сделалась медленная, усталая – это расплата за то, каким он гоголем рисовался перед Лисом, гонор держал. А колени огнем горят, а в груди одышка. За пустырем – недавно отстроенный «Гиппер», рядом притулилась пивная палатка «Старый Мельник». Здесь гражданин Клищук почти как дома, только что без тапок. Зато сегодня он при деньгах. Достал аккуратно тысчонку, выложил на прилавок.

– Бокальчик запень, сестренка…

Пристроился в уголке, отпил холодненького, широко оскалился от удовольствия. Стало легче. Ни перед кем не покажет он своей немочи, не дождетесь. Не таков Клоп или кто он там сейчас…

А кто, в самом-то деле? Пустая оболочка, если задуматься. Грязная постылая роба, а внутри – пусто. Потому что… ну какой он Клищук на самделе-то? Клищуком его только мусора в конторах величали, когда документы подписывали. А кто такой Клоп? Клоп отошел от дел уже год с лишним назад, свалил на окраину, подальше от знакомых рож. Здоровье закончилось, кураж пропал, а страх быть разоблаченным братвой стал навязчивой идеей. Клоп забился в щель, теперь он пуще смерти боится тех, с кем раньше кентовался с утра до ночи… Старик он, просто старик. Без имени, без роду и племени. И звать его никак.

Сделал еще пару глотков, и вот уже бокал пустой. Эт-т жизнь!

Он закурил папироску, поднялся и побрел себе дальше.

Его новая жизнь – вот она, вся тут. Бытовка за высоким строительным забором, три склада с цементом, плиткой и прочими матценностями, девятиэтажная бетонная башня с квадратными провалами на месте будущих окон (привезут стеклопакеты, будет новый источник дохода), два компрессора, башенный кран с красивой крановщицей Надькой, горка сухого известкового раствора. И за всем за этим нужен глаз и глаз. Сторож сегодня – одна из самых востребованных профессий, на полном серьезе. Выложенные в свободный доступ вакансии улетают за минуту. Нынче все хотят ничего не делать и получать за это деньги. Так что ему повезло – микрорайон новый, вот и устроился… До этого он работал в охране «Мелехов-клуба», но там другой расклад, там нужны люди помоложе, покрепче, да и сам Клоп был рад свалить куда-нибудь подальше от наглых бандитских глаз, которых там всегда хватало. А тут и подвернулось это теплое местечко. Вообще-то, вору работать западло. Но в советские времена, когда за тунеядство можно было вмиг улететь на зону, допускалось «для отмазки» оформляться сторожем, электриком, кочегаром. А сейчас и вообще не разбери поймешь – что допускается, что запрещается. Каждый делает что хочет, да что может, пока кому-то не помешает…

…Отметился у прораба, пошел к себе, переоделся. Строители частенько работают в две смены, догоняют план – в десять вечера включаются прожектора, народ кантуется на стройплощадке, сам начальник управления может заявиться сдуру. Но проблема решаема. Под утро наступит трехчасовая пересменка, и тогда у Клопа начнется бизнес.

Прошелся по объекту. Перекинулся парой слов с одним, с другим. На вечер у отделочников заказаны десять кубов «грязи» – цементного раствора, то есть. К часу ночи они «грязь» эту раскидают куда положено и разъедутся по домам.

Он вернулся к себе, заварил чаю, выпил, подремал, опять прошелся.

Стемнело быстро. Надька-крановщица промахнулась и задела краем бадьи опалубку на площадке. Приключение, забава. Посыпались вниз доски, площадка взорвалась отборными матами, Надька тоже кроет в ответ, но ее почти не слышно. Прошлым летом вот так кого-то из монтажников размазало плитой перекрытия, но наверху была не Надька, кто-то другой. Говорят, у крановщиков профессиональная болезнь – камни в почках, они могут во время приступа дернуть рычаг сильнее, чем надо, ну или еще чего-то утворить… А болезнь эта оттого, что они не ссут нормально – где на такой высоте отольешь? А вверх-вниз на пятьдесят метров по вертикальной лестнице не налазишься… Вот и сидят, терпят, либо бутылку с собой поднимают… Только как Надька в бутылку-то попадет?

По большому счету все это ему неинтересно. Что для сторожа главное? Сохранить объект в целости и сохранности? Нет, для сторожа главное – убить время. А чтобы убить время, надо ни о чем не думать. Вот только не получается не думать. Он думал. Он вспоминал. Боялся.

Черкес, Митек, Султан…

Клопа уже подозревали, что ссучился. Он тогда в мосте жил. Черкес подослал двух бакланов с бритвой, и жрали бы сейчас Клопа донские раки, но ему в тот раз нешутейно повезло: мост треснул – и выкрутился он – бакланов тех самих топориком порешил… Потом была «правилка» в усадьбе Креста: собрались авторитетные люди, Черкес при всех ему предъяву бросил, а общество решало – на чьей стороне правда. Тот, гад, слюной брызгал, божился, рубаху на груди рвал: он-то знал почти наверняка, хотя никакое не «почти» – уверен был на сто процентов! Только свидетелей не было, и выходило слово против слова… Сходка ни к чему не пришла, сказали – пусть нож решает! Поножуха – дело веселое, пацанам развлечение и урок. Дали каждому по кортику из коллекции Креста – кто живым выйдет – тот и прав! Хорошо, что Клоп знаменитый «ростовский» удар не забыл: вмиг проткнул Черкесу печень, и все дела!

Опять, можно сказать, повезло… Но это было, как он думает сейчас, его последнее везение в жизни. И последний шанс задуматься, прикинуть, так сказать, хрен к рылу. Простая арифметика. Зачем он творит все это? Чего ради вынюхивает, расспрашивает, палит корешей, сам палится? Ради Лиса. Кто имеет навар на этом? Лис, и больше никто. У него-то самого давно все в елочку: немецкая машина, квартира, подруга с длинными ногами. А Клопу перепадают какие-то крохи – «держи тысчонку, Петруччо!»… Хитрожопый этот Лис, ничего не скажешь… Главное, за полгода ни разу не появился, не поинтересовался даже – как он, что он, где он, – вот так, просто, без дела и нужды. А сейчас выдернул на «стрелку», да и то у него интерес только про Гусара своего. Товарищ, видишь ли! А я кто? Хрен с бугра?

А если ему сказать: «Закончилась лафа, гражданин подполковник! Теперича я с криминальным элементом не контактирую, сам иди к ним и вынюхивай, чего надо!» – что тогда будет?


…В два ночи приехал клиент на «Ниве», закинул мешок штукатурки. За ним сразу «газелька» – две упаковки плитки, штукатурка, цемент. Больше никто не приезжал. Навар небогатый, а еще прорабу долю надо отстегнуть. И что? Зато в душе чисто и светло…

Да… Светло, как у негра в жопе.

Утром, с самого ранья, нарисовался шлифовщик Миша – старый, выживший из ума хрен на пенсии, он всегда чуть свет приходит и сразу включает свой «вибратор». Миша уверен, что сейчас пятидесятый какой-то там год и Сталин при власти, – вот и старается, план перевыполняет, чтобы за саботаж не посадили.

– Миша, хреново быть дурным?

– Чего?

Миша с видимым сожалением выключает свою шлифмашинку, тянет голову ухом вперед – он плохо слышит.

– Хреново, спрашиваю, когда в кумполе свистит?

До него доходит.

– А-а! Не, ничего! Но ты потише ругайся, тебя оштрафовать могут за такое дело!

Миша опасливо оглядывается по сторонам, поворачивает включатель и, сотрясаясь вместе с машиной, отползает в другой угол комнаты.

Клоп с презрением и сожалением смотрит ему вслед. Ему кажется, он видит самого себя в недалеком будущем. Съехавший с катушек Клоп… Ничего сверхъестественного. Это происходит не сразу. Это происходит постепенно. Он знает как. Первым делом начинаешь шугаться всего, да во снах видеть покойников – какого-нибудь Черкеса, к примеру…

Кровать сложена из плоских деревянных щитов, которые строители обычно укладывают на леса. Еще в бытовке есть стол и стул. Туалет – в дальнем конце стройки, за забором. И летний душ там же. Если сравнить с жилищем, которое он себе оборудовал когда-то в Южном мосте, то это чисто казарма. Укромности никакой. Все время кто-то шастает рядом, и деньги могут спереть, как пить дать. А то и чего похуже.

Вот, например, явится чужой человек. Чего ему надо, неизвестно. Это ведь стройка, а не колония, конвой по периметру не стоит. Мол, я Клопа ищу… «Да вон там он, – скажут. – В бытовке у себя дрыхнет после ночного дежурства…»

Открыть запертую на щеколду хлипкую дверь не проблема, особливо если ты полжизни только тем и занимаешься, что отпираешь чужие двери. Ни стука, ни скрипа. Только звякнет тихонько щеколда, повиснет бессильно. У человека этого одежда серая, и волос серый, и лицо будто из асфальта слепленное – только никто на это не обращает внимания, строителей ничем не удивишь. Вон, Женька-бетонщик, который раствор крутит на мешалке, он все время такой ходит, и ничего.

А Клоп спит, ничего не слышит и не видит. Серый человек обойдет вокруг его ложа, оскалит зубы. Изо рта серый пар идет, а в боку костяная рукоятка от кортика торчит.

– Вставай, Клоп.

Серый-серый, горячий пар. Клопу горячо, он открывает глаза. Темно в бытовке, окна завешены, и тень рядом с кроватью сопит.

– Зацени, как спалил ты меня, сучье вымя. Давно уже пепел один остался, а все равно жжет. Видишь, какой хожу? – Горячая ладонь касается лица Клопа, прожигает кожу, оставляет дымящийся след. – Ладно, Клоп. Вставай, потолковать нам надо…

Клоп кулем валится на пол, вскакивает…

И открывает глаза. Ф-фух. В бытовке жарко. Уже за полдень. Солнечные столбы упираются в грязный пол, кружится мелкая пыль. На стройке свистит кран, хрустит раствором бетономешалка, слышны голоса.

Он садится на стул, сидит, мнет руками лицо, как будто хочет выдавить, выжать прочь остатки сна. Потом широко зевает и замирает на месте, уставившись взглядом в пол.


Пока дошел до «Гиппера», оклемался. Там купил жратвы, сел в палатке «Мельника», взял пива, спокойно позавтракал. Можно сказать, он привык к своей новой жизни, частью которой были ночные кошмары и постоянная ломота в костях. Ничего, вон, солнышко греет в спину, кругом живые люди, обычные лохи из спального района, многие из них такие же помятые, как он сам… Он здесь как старая щука на отдыхе в карасином садке, и что-то менять ему пока что неинтересно.

Он окончательно решил, что на Лиса больше работать не станет. Пусть обходится без него, такой хитрожопый. И сам он тоже обойдется как-нибудь, здоровее будет.

– Здоровее буду, – повторил он вслух, втянул в себя остатки пива и со стуком поставил бокал на стол.

– Твою мать, Клоп?! – послышался чей-то голос рядом.

На пороге палатки стоял коренастый крепыш с круглой нахальной мордой и синими от наколок руками. Одного взгляда было достаточно, чтобы определить: это не местный карась.

– Ты чё, не узнал меня, бродяга? А мы думали, ты в больничке какой-нибудь загнулся! Или замерз зимой! – Крепыш шаром прокатился по палатке, проскользнул между столиками, бесцеремонно вырвал из-под кого-то стул и уселся рядом с Клопом. – А ты – вона! Пиво тут тянешь, бродяга! Клоп, твою мать!! Ну?

В первый момент ему показалось, что это Черкес. Аж сердце кольнуло. Наваждение какое-то секундное… А потом узнал: Арбуз. Ну, точно – Арбуз. Причем на Черкеса он совсем не похож, ни капли.

– Я у себя сижу, свое пиво тяну, – строго проговорил Клоп. – А ты чего радуешься, словно родной братуха? Чего на рожон лезешь, людей обижаешь?

Он кивнул на ошарашенного толстяка в шляпе, оставшегося без стула.

– А чё, твой кореш? – осклабился Арбуз.

Посетитель испугался такому вниманию, замахал руками:

– Да не, все нормально, мужики!.. Я ж не в обиде! Ничего, отдыхайте!

Но Арбуз насупился, оскалился по-волчьи.

– Какие мы тебе мужики, баклан?! Мужики на зоне лес валят!

Опять плохо! Опять не так! Допил стоя толстяк свое пиво и слинял от греха подальше. И правильно сделал. Хотя Арбуз скалиться перестал.

– Так чего ты здесь паришься, бродяга? Как ты вообще? Где пропадал?

– А тебе какое дело? Зачем выпытываешь? – холодно посмотрел на него Клоп. Он уже взял себя в руки. – Или в ментовку поступил?

– Да ты чего, Клоп? – стушевался Арбуз. – Ничего я не выпытываю… Увидел вот случайно, обрадовался!.. Какая ментовка? Ты ж меня знаешь!

Клоп знал. Году так в две тысячи восьмом они вместе с Арбузом бомбанули квартиру на Замковой. С ними были еще… Кажись, Крашеный. И Батон. Неважно. Главное, Арбуз уже оправдывался, хвост поджал – хотя, если призадуматься, он абсолютно ни в чем не виноват. Но под тяжелым взглядом старого вора думается трудно, мысли сбиваются, как птичья стая под дробовым выстрелом.

– Тебя-то самого кто позвал сюда? – Клоп сверлил Арбуза ледяным взглядом. Тот даже поежился.

– Никто, – Арбуз оглянулся по сторонам, понизил голос. – Работать тут собираемся. В новостройках двери хлипкие, все замки одним ключом открываются… Потом, когда обживутся, сейфовые поставят, а пока слегонца поживиться можно. Мы так на Ливенцовке и в Заполье кое-что подняли, дело непыльное… Вот я и вышел сюда оглядеться. Хочешь с нами в долю, а?

Клоп тяжело молчал. Будь его воля, он бы этого Арбуза позвал прогуляться, да в роще и засадил перо в бочину… Растрещится ведь, раззвонит всей братве об этой встрече! Только как его пришить? Кореша-то наверняка знают, куда пошел этот баклан, не один же он Заполье поднимал… Начнутся поиски, расспросы, а здесь, в палатке, вон, человек десять свидетелей… Косячина наворачивается!

Арбуз о его мыслях, к счастью, не догадывался, а молчание растолковал по-своему и побежал к прилавку, откуда вернулся с пивом и крупной таранкой. Клоп так же молча и важно отпил из поднесенного ему бокала, посмотрел в окошко.

– С кем работаешь? – спросил он, облизнув губы.

– Крашеный и Циркуль, ты ж их знаешь…

– Циркуль – кто такой?

– Из нахичеванских. Правильный пацан, рылом не щелкает. Только у них сейчас полный бардак, так что он как бы сам по себе. Сейчас все сами по себе, время такое…

Клоп небрежно разломил таранку, вырвал тягучую красно-желтую икру, отправил в рот, запил пивком.

– Значит, ты, Крашеный и Циркуль нацелились работать в Монтажниках?

– Ну, да… – Арбуз одним глотком ополовинил кружку.

– Смотрящему местному объявились, как положено?

Арбуз даже поперхнулся:

– Какому Смотрящему, Клопяра? Ты что? Тут и Смотрящего-то нет! Я считаю, мы никому объявляться не обязаны!

– Х…во считаешь! – каркнул Клоп. – Здесь я Смотрящий! Это мой район!

– Как так? А почему никто не знает?!

– Кому надо – знают! – Леший ударил по столу так, что кружки подпрыгнули и пиво выплеснулось на стол. – А ты меня в долю зовешь! Какая, б…дь, мне выгода от того, что три зеленых баклана в моем Электромонтажном пастись будут, а? Я и так в доле! По-любому! Я здесь Смотрящий! И никого сюда не звал!

Разгорающиеся страсти не остались незамеченными, любители пива потихоньку, бочком, незаметно перебрались со своими бокалами и стаканами из палатки на улицу. Арбуз, судя по его потухшей морде, тоже с радостью перебрался бы куда подальше, но его пока что никто не отпускал, а прервать разговор на этой высокой ноте было бы в высшей степени невежливо.

– Но ведь я со всем уважением, Клоп, – пролепетал он и поскучнел. – Пиво вот поднес, со всем, как говорится, уважением…

– Ты что, ох…ел? – Клоп нацелил на него тусклые акульи глаза. – Ты, б…дь, за кого меня принимаешь? За шушеру привокзальную? Хочешь за поллитра поиметь меня на моей делянке?! Наехать на меня решил?! На меня, на Клопа?!

Урвать добычу у вора – это серьезный косяк. Наехать на вора – это, считай, смертный приговор. Арбуз и сам толком не понимал, как получилось, что он и урвал, и наехал, а может, и еще чего-то натворил, чего пока не знает… В голове все перепуталось. А Клоп говорил веско, внушительно, как молот в темя вбивал.

– Ну, что хавальник отвесил? Не знаешь, что правильный вор на чужую землю без спросу не вломится, а? Не слыхал о таком? Сколько хабару успел здесь взять? Ну?

И такое впечатление складывалось, что Клоп, при всей абсурдности выдвигаемых им обвинений, – прав, прав, тысячу раз прав. Это умение обвиноватить ни за что в блатном мире очень ценится. Но мало кто им виртуозно владеет.

– Клоп, извини… Мы ничего еще здесь не подняли, мамой клянусь. А если я скосячил чего, так я просто. Со всем моим уважением, Клоп… Клык даю, даже в мыслях такого…

Арбуз поднялся с места (в знак особого почтения, надо понимать), склонил повинную голову. Круглое его, пышущее здоровьем и нахальством лицо как-то само по себе ужалось, похудело и обвисло. Короче говоря, Арбуз обосрался, чего там.

Зато Клоп неожиданно успокоился. Он успел хорошенько обмозговать ситуацию и решил, что так или иначе он останется в выигрыше: либо Арбуз свалит отсюда и носа казать не станет (очень хороший вариант), либо будет отстегивать ему долю с награбленного (тоже неплохо)… Конечно, может сложиться и третий вариант, когда ему самому приставят перо к горлу и спросят, а с каких это пряников он тут, собственно, короля из себя строит? Могло быть и так. Но рискнуть стоило.

– Так. Сядь, Арбуз, хватит соплями трясти. Сядь, говорю.

Тот послушно опустился на стул.

– В общем, на первый раз косяк тебе прощается. Я не ментяра, понимаю, что братве тоже жрать надо. Поэтому считаю, что ты мне объявился. Сделаем так: вы работаете здесь с Крашеным и Циркулем, четвертую долю отдаете в общак. Район пока небогатый, но тут и строители, и новоселы, короче, лохов иногородних, колхозников всяких – навалом, так что внакладе не останетесь. Понял меня?

Арбуз, преданно глядящий ему в рот, оживленно закивал.

– И второе. Район это мой, но с этого дня я вас беру под себя. Никто, кроме нас, здесь не стрижет, только мы, и больше никто. Никаких там, «а этот со мной чалился», «а это просто хорошие пацаны»! На х… я их видал! Если кто хочет здесь работать, он идет под нас, отстегивает долю, и ша. За этим внимательно следить надо! Я с тобой дело имею, и ты передо мной за все в ответе. Если прознаю, что накосячили, с тебя спрос. А твои пацаны перед тобой отвечают. А новичков подтянем – они перед ними отвечать будут! Что скажешь?

Арбуз широко улыбнулся:

– Благодарствую, братское сердце!

– А главное другое…

Клоп кивнул в сторону окошка, за которым открывался вид на панельные высотки Электромонтажного.

– Здесь жизнь только налаживается. Вон, видишь, торговый центр заканчивают, а там отель с кегельбаном… Скоро все забьет, как из фонтана в горсаду. Магазины, кафехи, мастерские всякие, кустари, шлюхи, каталы… И «крыша» им понадобится, и стричь кому-то надо. Соображаешь? Совсем другая тема попрет, Арбуз. А то по чердакам и квартирам всю жизнь не набегаешься. Это я тебе как старый бродяга говорю.

Клоп посмотрел на пустой бокал.

– Пивка мне еще запень, если не впадлу.

Арбуз поспешно побежал исполнять просьбу. Точнее, приказ Смотрящего.

Глава 4

Розыск Лиса

Недостаточно быть хорошим игроком, надо еще хорошо играть.

Шахматная поговорка

Интернет-форум автолюбителей «Auto-Tihodonsk.ru».

Тема: «Бухой нежданыч в трениках. Чего это было? Засада или хз что?»

(Орфография и пунктуация авторов сохранены.)


12 июля 2013 г.


Sema196222: Из Кабарды вертался, вобщем глухая ночь где-то 3-00. Проезжаю поворот на Степную, иду 150 домой хочеццо не магу. И тут с обочины из темна из мрака вываливается ушатанный в хлам мужик в трениках. Прямо под колеса. (Регистратор был включен, можете заценить на видео как он выскочил.) Вот никого нет обочина, и вот он есть. Сука!!! Руля влево ухожу на встречку тарможу в пол, жопу занесло. А еще чутка и раскрутило бы и точно встал бы на крышу точно. Аварийку включил выхожу киплю весь. Он ломится ко мне, мычит чегото. На ногах не держится почти. Не долго думая всадил ему в пятак, он улетел обратно во мрак на обочину. Чегото кряхтел там. Надо было еще ногами закатать это тело, но домой хотелось. Сел и уехал. Вобщем кто там ездит, имейте ввиду. И рожу эту запомните, хоть видео так себе. Стремный такой нежданыч был. Сильно подозреваю, какая-то подстава.

Upal_Otjalsia: Еще один пешахид. Надо было давить))).

КорольДороги: Ааа!!!! Задолбали уже эти колхозные нежданычи!! Нажрутся чарнил и ходят по округе приключений ищут на свою и чужую голову!

VasiaBMW: Эта был начной матылек. Шол на свет. Шол к удаче.

JMOT: Какие чернила. Какой колхоз. На рожу посмотри. Там анаша и героин, а не чернила ((((Однозначно давить.

Вадим Степанович: Думаю, это подстава. Тебе повезло, что ноги унес. Спс, что предупредил. Удачи на дорогах, форумчане!

JMOT: Там рядом с Степной вроде ферма есть, кавказцы баранов разводят. А может коноплю выращивают. Подозреваю кто-то из них.

Klim_Klimov: Однозначно, джигит. Спецом провоцировали. Чтобы водилу на коня подсадить. А когда выскочит из машины бритвой по горлу. А машину на з/ч. Дурак что остановился. Пока есть такие мудозвоны как Sema196222 они и будут лютовать.

Sema196222: Не знаю, не разглядел толком. Не, вроде русский. Только ушатанный сильно. Духан такой конкретный. Вино-водочный. А как пахнет анаша, я знаю))) ЗЫ. Klim_Klimov, от мудозвона и слышу.


13 июля 2013 г.


КорольДороги: Блеаааааааать!!!! Только что в новостях показали! Этой ночью на повороте за Степной троих убили!!!!! Вот тебе и нежданыч!!!!

ZZZ_ZZZ: Афигеть пацаны. Просто афигеть. Тоже смотрел. Слава России ((((Полный ахерсон кароч. Пойду напъюсь.

JMOT: Тот самый джигит. Сто пудов он. Sema196222, бери флешку с регика и дуй в полицию сдавай джигита.

СытыйПапа: Вот так была семья и в один момент ничего. Из-за какогото гада удолбаного. Своими бы руками придушил.

Вадим Степанович: Так вроде не джигит жеж. Sema196222 писал что он русский.

Klim_Klimov: Ты что сам удолбался??? Посмотри на запись с регика. Джигит! Так внаглую только они могут и БОЛЬШЕ НИКТО!!!!

Kolenval: Не голоси, Клим. На записи ни хренушки не видать, кто это. Портишь воздух только. Зачем нагнетаешь?

Капитан Кук: Джигит 100 %.

Klim_Klimov: О, Коленвал подгреб со своими 5 коп. Еще не нашел свой столб, мацацыклист?

Masha s Uralmasha: Джига! ни каких сомнений.

Lepeshev00: Я сам из Степной. У нас тут все шумят, только и разговору об этом убийстве. Никто ничего не знает. Но у нас нет кавказцев с такой рожей. Живет азербайджанец один с семьей Абаш звать. Приличный мужик. У него два сына. Но это не они на регике, я точно знаю. Про ферму кавказскую тоже слышал, но это вроде далеко на Талой Балке где-то… Хотя хз, здесь летом батрачат многие на фермах у местных. Таджики всякие и тд.

Klim_Klimov: Ты кто сам-то, Lepeshev00? Лепешидзе? Лавашкян? Лавашоев-заде? Заткни пасть!!!!

Kolenval: У Климушки тяжелое утро. Мозга нет, поэтому болит душа (((.

kozyrBuben: Пересмотрел видео пять раз нифера непонял. Очень плохое качество видео. Купите нормальный регистратор.

Капитан Кук: А по-моему, джига…

КорольДороги: Джигаджигаджигаджига

Mb88123: Это – НЕГР!!!!

R_klown: Чукча 100000%

kozyrBuben: Кто больше?

Klim_Klimov: Пашел нах!!

Mb88123: [Сообщение подверглось цензуре]

ясень_пень: Sema196222, ты на тапок снимал, чтоле? Лицо не разглядеть.

ДинамоЧемпион: Пусть засунет регистратор себе в ж…

Капитан Кук: Нет, в ж… джигиту!!!

Reactor: +100500

Kolenval: Какого хрена вы мутилово начинаете? Делать нехрен?!

Upal_Otjalsia: Мочить их надо!

VasiaBMW: Плюсую.

КорольДороги: Точно, мочить!


14 июля 2013 г.


Sema196222: Ходил вчера к полицаям в свой ОВД. Добился встречи с замначальником, хотя это было непросто. Посмотрели видео. Замнач спокойно так сказал, чтоб я обращался в ГАИ, может будут привлекать пешика за нарушение правил. Говорю, какое нарушение? Посмотрите на дату на число, говорю! Он может и есть тот гад который ту семью отстрелял! Посмотрели на меня как на кусок говна. Ладно сказал проверим. Пока в общем все.

Klim_Klimov: Похоже, подсуетились, успели магарыч ментам закинуть!!!!

Kolenval: Кто подсуетился? Чего болтаешь зря!

Fdsu: Черные ментам занесли…

Mb88123: [Сообщение подверглось цензуре]

ZZZ_ZZZ: Ахиреть ахиреть Ахирсон…

Olsha1090: [Сообщение подверглось цензуре]

Klim_Klimov: [Сообщение подверглось цензуре]

Kolenval: У тебя в башке масло есть? Или только черные и менты? Чо нагнетаешь?

JMOT: Вот это насмешили. За нарушение правил… Это убийство нарушение правил?

Doctor Hu: [Сообщение подверглось цензуре]

ясень_пень: Если не вмешаться все вот так на тормозах и спусьтят это к бабке не ходи.

Mb88123: [Сообщение подверглось цензуре]

sw_sw: [Сообщение подверглось цензуре]


16 июля 2013 г.


Sema196222: Сегодня опять в полиции. Вобщем сказали, чтоб не парился. Ошибочка вышла. Мужик, сказали этот на видео, это сторож, он по типу и нашел машину и трупы. А на дорогу он выбегал, потому что помощь искал. Это он так им рассказал, давал показания. Ну и что, говорю. Может, он сам и прикончил их? Мне на это сказали, спасибо за беспокойство, иди отсюда ровно.

Klim_Klimov: Чувствую, пока сами не пошевелимся, никакого порядка здесь не будет. ВСЕ ПОЛИЦАИ ДАВНО СКУПЛЕНЫ ЭТИМИ САМЫМИ ДЖИГИТАМИ!!!!!!!

КорольДороги: Не понимаю. Здесь на АвтоДоне менты целую ветку сделали «Ищем очевидцев происшествия» по этому делу. По типу приходите пишите кто что знает или видел или подозревает, будем благодарны за любую информацию. И вот приходит к ним чел, у него видео где убийца в полный рост, а они не чешутся. И как это понимать объясните???!!!

Sema196222: Я отписывался в той ветке уже. Менты перезвонили один раз, и больше не звонили.

Mb88123: Я там как раз в тот вечер дальнобоя видел с кабардинскими номерами… И джип черный, бандитский, окна черные, без номеров.

Borodach: Какие на фер бандиты и джигиты? Я как-то подъехал на заправку, ну влез перед каким-то лохом. А он мне дал доской по голове так, что я отрубился, да облил моим же бензином, который я же оплатил… А его дочка в меня спичку зажженную бросила! Хорошо, она потухла, а то бы сгорел на фер… Еле ноги унес. А мамаша вслед хохотала. Обычные русаки, семейные, не бандиты, не джигиты…

КорольДороги: ясень_пень: Не, мужики. Надо что-то делать реально так нельзя. Брать за жабры этих джигитов.

Klim_Klimov: Делать, это значит что-то делать!!!! А не сидеть на форуме яйца чесать!!! Надо перекрывать трассу возле Степной. Тогда они начнут шевелиться. Собрать машин 20ть хотя бы. Перекрыть и все, и сказать, пока джигу этого не принесете нам на блюде, х отсюда уйдем!

Borodach: А я эту семейку ищю: папа на бульдога похож, мама прибранная, симпотная лет по сорок, да девчонка лет восемнадцати, наглая… На “Приоре” ездят, то ли серая, то ли белая пылью покрытая… Жаль номеров не запомнил. Кто увидит, подскажет, будет от меня респект и уважуха…

Sema196222: А простава будет?

Borodach: За мной не заржавеет!


18 июля 2013 г.


Klim_Klimov: Собираемся на лукойловской заправке на восточном выезде в 20–00. Будут КорольДороги, Reactor, VasiaBMW, Вадим Степанович, Капитан Кук и другие наши. И еще из Нижне Донской и Приморска. Набирается прилично. Я примерно прикинул что машин 40 как минимум. В 20–10 выдвигаемся к Степной, там зависаем на Т-образном перекрестке на обочине ждем остальных. Потом перекрываем дорогу отсеиваем всех «черных», вбиваем в асфальт!!! Будет весело! Обещаю!!!

Kolenval: При чем здесь черные? Клим как всегда пургу гонит. Мозги включай!

Reactor: ТАК, ПАЦАНЫ!! ВАЖНО! Огнестрел не берем!!!! Будут большие проблемы если повяжут. Только рабочий инструмент типа ключи, монтировки, цепи для ГРМ!!!

Borodach: Надо тех семейных поискать. Раз они меня чуть заживо не сожгли, так что угодно могут сделать…

Mb88123: И дальнобоя кабардинского! И джип без номеров!

Kolenval: Не слушайте Клима, у него с башкой не в порядке)))

Klim_Klimov: Коленвал пусть сойдет в гавно там ему место. Как и всем его макакыклистам.

VasiaBMW: А кто это ваще? Что за фигура?

Reactor: У Коленвала человек 20 на байках, все крепкие хлопцы. С ними лучше не вязаться… Но сам он странный мужик я слышал из ментов бывший…

Klim_Klimov: Во-во. Странный и стремный. Коленвала нах.

Kolenval: Вы дураки только зря волну поднимаете. В деле ясности пока нет. Вас гаевые разгонят еще перед Батайском. А потом ОМОН вязать начнет. Попомните мое слово. Лучше бы на шашлыки махнули, что ли если заняться нечем…

Mb88123: В асфальт закатаем!!!

sw_sw: Уххх, скорее бы!!! Жду завтра!!!

Вадим Степанович: У меня мелкашка охотничья есть. Может, взять на всякий? Как считаете мужики??

Mb88123: Джиги каждый второй с огнестрелом. Иди спроси у них.

Ork_999777: Из Александровки – 10 машин. Кто больше?

Kb_h: Привет из Каменного Брода. Нас мало, но мы в тельниках. Приедем на двух КрАЗах самосвалах!!!!!!! Мало непокажется.

Kolenval: Дураки…

Лис

Это был не ливень, это был настоящий ураган, третья мировая и конец света. Две огромные тучи, переползая по крышам многоэтажек, словно кошмарные гигантские медузы, сошлись над Покровским сквером, столкнулись и закрутились яростным винтом. На минуту стало темно и тихо, будто город заперли в душном чулане. И вдруг среди этой тьмы бешеная белая вода обрушилась на Тиходонск. В воздухе мелькали скрюченные электрической судорогой огромные паучьи ноги молний, они сталкивались, ломались, мчались галопом во все стороны сразу, оставляя за собой грохот и треск, вой автомобильных сирен, всполошное мигание аварийных огней и темные провалы на месте вспышек.

Лис подъезжал к перекрестку с Мелеховского, когда молния ударила в светофорный столб впереди, – он стал на мгновение белым, плоским, почти прозрачным, а потом по глазам полоснула бритвой ослепительная вспышка, брызнул фонтан искр… И грохнуло так, что руль в руках дернулся, а двухтонный «БМВ» едва не улетел на тротуар. Поднимая волны, машина юзом подплыла к краю проезжей части, ткнулась колесами в бордюр и остановилась. Лис включил «аварийку», через мутное от воды стекло посмотрел на перекресток. Ни зги. Вместе со светофором погасли фонари вдоль дороги; пятиэтажка с продуктовым магазином внизу превратилась в серый размытый ком. Он взял телефон.

– Катя, ты уже дома?

– Да.

– Успела? Не вымокла?

– Все нормально.

Ему показалось, что ее голос звучит как-то слишком отчетливо, близко, будто она говорит, прикасаясь губами к микрофону. А где-то позади ритмично пульсирует зажатый ладонью шумный фон.

– Ты точно дома?

Ответ был подчеркнуто вежливым:

– Да, я дома. Точно.

Он не знал, что еще сказать. Или спросить. Главное, что и она молчала. Ее не интересовало, где его носит в эту бурю.

– Мне надо еще заехать кое-куда, – буркнул он. – Буду позже.

Литвинов ждал его в «Поляне». За столом он был один. Мокрая «косуха» на спинке стула, полотенце на шее, потемневшие от влаги усы в виде буквы «П». Он поднялся навстречу Лису, молча пожал руку. На столе уже дожидались графин с водкой, две рюмки и закуска.

– Ну что, за Гусара. Земля ему пухом. – Литвинов поднял свою рюмку, посмотрел сквозь нее на Лиса. – А потом о делах.

Выпили за Гусара.

– Говори, чего звал, – Лис отставил рюмку.

– Замес ожидается на Степной. Если погода, конечно, не вмешается. – Литвинов посмотрел в окно, за которым, словно огни дискотеки, бились молнии. – В общем, сотня оголтелых фанатов собирается завтра перекрывать трассу. Автомобилисты, мотоциклисты, экстремисты… Будут «черных» бить. Вроде они Гусара с семьей убили… Собираются в восемь утра перед Батайском, на «Лукойле»…

– Я знаю, – сказал Лис. – Ни хрена у них не получится.

Литвинов что-то подумал про себя и кивнул.

– Если так, то хорошо.

– Твои туда не собираются, часом?

Бывший собровец раздвинул в улыбке усы-подковы.

– Им папа не разрешает…

Он шмыгнул носом, наполнил рюмки.

– Ну, а ты сам что думаешь по этому поводу? Этот ночной сторож и все такое?

– Ничего я не думаю, – устало сказал Лис. – Сторож не при делах. Его первым делом проверили, выпотрошили, высушили и заново набили. Алиби железное: во время убийства он брагу воровал на ферме, хозяин его за задницу взял.

Он хмыкнул, повозил рюмку по столу, поднял и медленно выцедил водку.

– К тому же он русский. Хотя как по мне, так все алконавты на одно лицо, все одной национальности… Ну их в баню.

– Понятно, – сказал Литвинов и замолчал.

С улицы в кафе вбежали трое молодых людей, вода с них текла ручьем. Один поскользнулся и чуть не упал на пороге.

– Шеф, триста «белой»! По-быстрому!

Они прошли к стойке, оставляя на полу мокрые следы. Бармен показался из кухни, посмотрел на них, сказал: «Щ-щас». И опять исчез.

– У «Ночных ангелов» есть упырок один, Климушкой звать. В миру – Климов Сергей… Не знаю отчества. С ним Бородач и Колян – Ник «Король дороги». Ездят на мощных «ямахах», любят подрезать, в «шашечки» играть, на автофоруме нашем часто выступают, гниль всякую разводят… Гайцы их наверняка знают. Они главные горлопаны и заводилы этого мутилова. Если их аккуратно прикрыть, толпа быстро рассосется.

– Не переживай, там все схвачено, – сказал Лис. – Завтра проводится спецмероприятие «Чистая дорога». Выявление нарушителей, водителей без прав и так далее. Трасса «Дон», Степная и дальше. Гайцов двенадцать экипажей и полсотни омоновцев. Думаю, разберутся. А кстати, это тот Бородач, которого сжечь хотели?

Литвинов поморщился.

– Да его вечно то убить хотят, то байк отнять, теперь вот сжечь… Потому что сам приключений на жопу ищет. Задирается, драки затевает…

– А где его найти?

– Так он же климовский. «Ночные ангелы» каждый вечер на Южной трассе собираются – возле «тачанки»…

Лис кивнул.

– Памятник приметный, место безлюдное, там часто «стрелки» набивают. Ладно, найдем.

– А зачем его искать? Завтра их стопроцентно свинтят, заберешь из обезьянника, и все дела…

– Тоже верно!

Бармен задерживался на кухне, парни за стойкой устали ждать и начали шуметь.

– Эй, на раздаче! Ты где там прячешься? Кончай быковать! Быра мечи водку, пока мы тут не околели!

– А ну, пацаны, тихо! – прикрикнул на них Литвинов.

– А ты что за дрын с горы? – отозвались пацаны.

К стойке подошел бармен, сказал им что-то негромко. Пацаны сразу примолкли, поскучнели, украдкой покосились на Литвинова. Лис услышал, как кто-то из молодых людей шепотом переспросил: «Чё, в самом деле? Коленвал, да?.. Так это его “харлей” на крыльце?» Похоже, Валька Литвинов был местной знаменитостью. И пользовался бо́льшим авторитетом, чем начальник УР…

– Ну что… – Литвинов наполнил по-третьей. – Я Гусара почти не знал, не пересекались. Но он свой! И это главное!

– Вот-вот, – Лис поднял палец. – Молодые этой главности не понимают…

– Давай, чтобы сволочи, которые это сделали, как можно скорее получили по рогам.

– Давай, – сказал Лис.

Он коротким резким движением втолкнул водку в рот, поморщился.

– Только пока мне нечем похвастаться, Валек. Неделя прошла, результата ноль. Как-то не цепляется ничего, будто «собачка» в механизме проскакивает. А тут еще волна пошла в народе, Южный мост, полудурки эти со своим автопробегом… Завтра пойду получать втык от начальства. Вот такие дела.

Литвинов ухмыльнулся, почесал бровь:

– А ты плюнь на все, Филипп, купи приличный байк и топай ко мне в команду. Я тебя обижать не стану. Честное слово.

* * *

Еще в коридоре Лис встретил Баринова, он тоже на планерку. Походка своеобразная, «бариновская» – не идет, а выступает по коридору, подбородок вздернут, и кажется, что вот-вот пристукнет каблуком по паркету, воткнет руки в боки и спляшет какую-нибудь «калинку-малинку». А то еще и запоет. Голос у Барина зычный, будь здоров. И слово «важняк» ему очень подходит – следователь по особо важным делам, твидовый пиджак, трубка! Барин, одним словом! Сейчас все нити сходятся к нему, все рычаги управления в его руках. Он руководит следственной бригадой, у него в оперативном подчинении сыщики, он – мозг, который отдает команды, а руки и ноги эти команды выполняют. Руки-ноги это, в первую очередь, оперативники.

Они поздоровались, перекинулись несколькими словами ни о чем. Детали следствия на ходу в коридоре не обсуждаются.

Все собрались в зале, примыкающем к кабинету начальника УВД.

– Знаете, как в народе прозвали это дело?

Волин, как и генерал Глазурин, любит задавать вопросы из разряда вечных. Для затравки. Ответ как бы не предусматривается. Это типа «Что делать?», «Кто виноват?» и «Кому на Руси жить хорошо?». Как бы ясен перец, но и как бы туман, туман… Поди угадай. А вдруг ошибешься? Правильный ответ знает только один – тот кто спросил. Его свежевыбритые щеки подрагивают. Распирает. Дыхание просится наружу. Для Волина «это дело» – как кучка собачьего дерьма на полированной столешнице рабочего стола.

– Не знаете? Хорошо, скажу! Его называют – «Степная мясня»! – сердито рявкает полковник. – Вот! Коротко и ясно! Это значит что? Это значит – народ следит! Обсуждает! Народ взволнован!.. И через пять, и через десять лет будут помнить: «А-а, Степная мясня, так это же в десятых годах было, после Крестобойни!» Вот такую память мы о себе оставляем, товарищи! О себе оставляем, о нашем времени, о нашем руководстве!.. Так что назвать это дело резонансным – значит никак не назвать! Один из погибших – наш коллега! Бывший коллега, пусть так. Но, как правильно говорят в народе, в нашей работе бывших не бывает! Для нас это дело чести!

Волин с шумом набирает воздух в легкие. Делает паузу. Выдыхает.

– Короче, судя по вялому ходу расследования, для кого-то из присутствующих это только слова. Но выводы отложим на конец заседания…

«Вялый ход» освещают непосредственные исполнители. Эксперт-криминалист Карпенко не привык выступать перед аудиторией, говорит тихо, вытирает левую руку о брюки. Ох, в недобрый час он попал в то ночное дежурство, в недобрый час влез в это дело, твердое и неподатливое, как суглинок на злосчастном крыловском проселке…

– …Идентификация следов протекторов шин и обуви затруднена… по причине твердости и сухости почвы… Дополнительная обработка полученных образцов результата пока что не дала… По другим вещдокам… Три выстрела сделаны разными зарядами: пуля шарообразная, дробь номер один и шестимиллиметровая картечь двенадцать, гильзы пластиковые заводские, выстрелы производились с расстояния одного-полутора метров, предположительно из полуавтоматического охотничьего карабина типа «Сайга-12»… В областной и федеральной пулегильзотеках данные по найденным на месте преступления образцам отсутствуют… Поскольку гладкоствольное оружие не отстреливается, то в базе данных подразделений ЛРС[5] сравнительных материалов тоже не имеется…

– А почему мы не отстреливаем гладкостволы? – вопрошает Волин. – Все стремимся облегчить себе работу? И вот результат – сейчас все развели руками!

– В отличие от нарезного оружия, гладкоствольное не оставляет на снарядах легко идентифицируемых следов, – поясняет Карпенко. – В большинстве случаев идентификация вообще невозможна…

– Вот я и говорю – облегчаете себе работу! – настаивает Волин. Он начальник, и последнее слово – за ним. Но все понимают, что он говорит глупости. Хотя никто не возражает.

– Что еще по оружию?

Встает с места Гнедин. Говорит уверенно, напористо, вроде бы со знанием дела.

– Преступники использовали дорогие патроны. Мною отработаны магазины, торгующие боеприпасами, составлены списки лиц, покупавших патроны из этой партии, списки переданы участковым для дальнейшей отработки… Отрабатываются владельцы карабинов «Сайга» двенадцатого калибра, таковых в городе полторы тысячи человек.

– Хорошо, – кивает Волин. – Но где результаты?

Гнедин разводит руками.

– Будут, товарищ полковник! Вопрос времени! – уверенно говорит он.

– Что ж, ваша уверенность мне нравится! Что еще?

Оперативники встают по одному, докладывают:

– Опрос водителей рейсовых автобусов, обслуживающих трассу «Дон», не обнаружил… Поиск среди жителей Степной и владельцев близрасположенных ферм не выявил… Анализ записей на камерах видеонаблюдения не дал… Сотрудничество с активистами организации автолюбителей «АвтоДон» не принесло…

И так далее, минут на десять. Водители-рейсовики ничего не видели, равно как и обитатели станицы Степная. Ни одной работающей камеры в районе исследуемого перекрестка не оказалось. Тиходонские автолюбители вместо конструктивного сотрудничества затеяли несанкционированную акцию…

– В общем, работали-работали, ничего не наработали, – недобрым тоном произнес Волин, требовательно осматривая свою гвардию. Оперативники опустили головы.

– Подполковник Коренев, что можете добавить?

Лис встал:

– С большой долей уверенности можно предположить, что стрелял не охотник и оружие находится в незаконном владении.

– Вот как? – в голосе начальника угадывается легкий сарказм. – На каком основании сделаны столь далеко идущие выводы?

– Использование разнородных боеприпасов. Охотники – люди очень скрупулезные и не запихнут в магазин три патрона с разными зарядами.

– Так они все рассчитаны на крупную дичь! – возражает Волин. Он тоже вроде бы охотник.

Лис упрямо качает головой:

– Не совсем. Если на кабана – действительно нужен пулевой патрон, только круглая пуля не годится – она легко в рикошет уходит. Картечь на кабана слабовата, а для волка подходит. А дробь первого номера – это зимний заяц, лиса… В общем, не на разную дичь магазин снаряжался. И тот, кто его снаряжал, не охотиться собирался, а убивать.

– Ну что ж, определенная логика в этом есть, – неохотно согласился полковник. – Но почему «в незаконном владении»? Разве не может дилетант в охоте приобрести ружье? Для защиты дома, например?

– Может, – кивнул Лис. – Только зарегистрированное оружие используется в преступлениях очень редко, в единичных случаях. И преступления это совсем другие, очевидные: бытовуха в состоянии аффекта, пьяное хулиганство… По Тиходонску я могу такие случаи по пальцам перечесть.

– Вот тут я с вами не соглашусь! – поднял палец Волин. – А Белгородский стрелок? А расстрел в московской школе? Резонанснейшие дела, они взбудоражили всю общественность!

– Но статистику не изменили, – стоял на своем Лис. – Единичные случаи. Исключения, которые подтверждают правило!

– Так вы что, предлагаете не отрабатывать владельцев «Сайги» 12-го калибра?! – с раздражением спросил полковник.

– Никак нет, этого я не предлагаю, – смиренно ответил Лис.

– В общем, оперативникам похвастать нечем, – подвел итог начальник УВД.

– Зато у следствия есть положительные моменты! – а это уже «важняк» Баринов принял эстафету…

Поехали. Положительное. Версия об убийстве с целью завладения недвижимым имуществом отпадает – семья Гусарова проживала в двухкомнатной «хрущевке», рыночная стоимость такой недвижимости невысока. Из близких родственников – только восьмидесятилетняя бабушка жены Гусарова, и та проживает в Элисте. Профессиональная деятельность, неприязненные отношения на работе тоже не «играют» – с сотрудниками Гусаров общался мало и подчеркнуто ровно, в корпоративах и локальных пьянках не участвовал, конфликтов не было…

Какие-нибудь денежные накопления? На строительство нового жилья, например?

Сто семьдесят тысяч рублей на депозите в банке. По месту жительства крупных сумм не обнаружено.

А соседи? А бытовой конфликт? Это же Первомайка, там пьянь на пьяни!

С самым важным видом Баринов признал, что возможность опросить всех (именно всех) жителей Первомайки ему не представилась. Но есть свидетельства участковых, есть свидетельства соседей… Пусто. Ничего. Гусаров накостылял когда-то гражданину Ковалеву за то, что тот справлял нужду под его окнами. Гражданину Уськову пригрозил сроком – за драку у подъезда. Но это другой масштаб, другие реалии. Там – пьянь, здесь – тройное убийство. Кстати, Ковалев находится сейчас на принудительном лечении, а Уськов умер от сердечного приступа около года назад…

А какие-то давние обиды? Еще со времен полицейской службы?

Снова пришлось встать Лису.

– Гусаров двадцать лет служил в органах, работал хорошо, грамотно… Он очень многих успел «обидеть». Некоторые «обиженные» до сих пор отбывают наказание, но таких немного – несколько человек. Но в связи с гуманизацией судебной практики, остальные уже освободились. Таких, кто мог отомстить за старые обиды, среди них нет… Последние два года он был на пенсии, вращался совсем в другой сфере. Его смерть не влияла на какие-то конкретные дела. Ни на что не влияла вообще.

– Прямо какой-то вечер памяти у нас получается! – перебил Волин. – Не конфликтовал, не пил, работал грамотно… На Доску Почета можно вешать! Только его-то убили! И семью в придачу! Что нам с этим фактом делать?

Начальник управления в упор посмотрел на Лиса:

– Было убийство – значит, был конфликт! Почему возник? Почему дошло до стрельбы? Надо искать! Нужны рабочие версии, а не этот мармелад, который вы мне тут суете! А в городе уже буча начинается! На Южном мосту чуть до поножовщины не дошло! Отморозки на машинах трассу собрались перекрывать! Самосуд устраивают!.. Хорошо еще, что пока нам удается это как-то контролировать, пресекать… Но что будет завтра? Завтра у нас новые трупы будут, вот что! Вдобавок к этим трем! И опять будем затылки чесать! И так без конца! В общем, так…

Волин поднялся, опираясь на сжатые кулаки.

– Я хочу услышать, наконец, что-то внятное. План действий. Логичную рабочую версию. Я хочу быть уверенным, что через два, максимум через три дня преступник или преступная группа будут обозначены и начнется работа по поиску и задержанию конкретных лиц. Если этого не случится, я… Обещаю, я начну применять самые жесткие дисциплинарные меры…

Баринов достал из кармана свою знаменитую трубку, воткнул ее в рот и сосредоточенно посасывал, изображая из себя Шерлока Холмса. Его эти угрозы не касались, и Волину он не подчинялся.

– Думаю, стоит проверить бывших заключенных, которые освободились недавно, в последние месяц-два, – густо пробаритонил он, не вынимая трубку изо рта. – Каждого персонально! Работа, конечно, трудоемкая, но польза может оказаться немалой. Филипп Михайлович, может быть, и прав, что обиженных нет, но это специфическая категория людей. Они могут и без обиды… Встретил случайно, обменялись резкими фразами и… Это же отморозки!

Теоретически, рациональное зерно здесь было.

– Может, Гусаровы все-таки перевозили какую-то крупную сумму? – подал голос Басманный. – Вы уточняли?

Лис вздохнул.

– Нет. Обычно люди возвращаются из отпуска без денег.

– Может, одолжили на покупку жилья, – подхватил Волин. – Мало ли на что!.. Может, наркотики перевозили вообще, решили подзаработать! Версия необычная, но ведь не на ровном месте все это произошло! Была ведь какая-то причина!

– Что ж, можно попробовать реконструировать последний день Гусаровых, – Баринов достал трубку изо рта, вытер мундштук платком и спрятал ее в карман. – Или реконструировать весь отпуск. Распорядок, встречи, связи. День за днем, час за часом. Для этого, конечно, потребуется время…

Лис живо представил себе «важняка» на сочинском городском пляже, в местном кафе… Реконструирование. Море. Пляж. Пиво холодненькое. Опять море. И еще по пиву… Неплохо! Волин, похоже, подумал о том же.

– Да, это надо сделать, – буркнул он. – Идея здравая. Проехаться по заправкам на трассе, опросить работников… Параллельно найти, где они проживали во время отпуска. С кем дружили, с кем ссорились…

– Так я это предлагал! – обиженно выкрикнул Гнедин.

– Вот как? – полковник Волин выпятил губу. – А что, у вашего начальника есть какие-то другие идеи?

Лис встал. Похоже, ему отводят роль мальчика для битья.

– Я считаю, надо поднимать старые дела по вооруженным нападениям на трассах. По пропавшим «дальнобойщикам», по угонам. Правда, времени это займет много, хотя тут есть перспектива. Но я не верю в случайный конфликт, и в версию о мести криминала не верю тоже. Глупости это все. Поверьте, я лучше любого из вас знал Гусарова. Это не тот человек, который даст ввязать себя в какие-то разборки, когда рядом семья. Он старый опер, это прежде всего опыт и чутье, его на мякине не проведешь…

– Но почему он тогда съехал с шоссе? – негромко проговорил Баринов. – Зачем он сунулся на этот проселок? Что он там забыл? Если бы не съезжал, может, все и обошлось. Как-никак люди, свидетели, открытое пространство. Здесь явно была какая-то причина. Что-то такое, чего мы не знаем.

– Согласен! – Волин прихлопнул ладонью по столу. – Сидеть в архиве, поднимать старые дела – на это надо посадить стажера, или стажерку. Но я хочу в первую очередь знать, чем занимался Гусаров перед смертью. Давайте разрабатывать эту линию! Пусть старший лейтенант Гнедин едет в Сочи, отрабатывает его времяпрепровождение, конфликты и все такое. А потом обратную дорогу! Каждый километр прошерстить, каждую заправку проверить!

– Есть, товарищ полковник! – ПепсиКолик от рвения даже вскочил и непроизвольно бросил победоносный взгляд на начальника УР. Но Лис не обратил на это внимания.

Цифра

Она перекрасилась в брюнетку, а может, просто вернулась в свой цвет, и вообще здорово изменилась. Сколько прошло – год? Больше? Ноги, что ли, вытянулись? Может быть. Грудь и раньше была на размер больше, чем у других девчонок… Нет, не то. Значит, в лице что-то. И челка глаза прикрывает. Раньше челки не было… А фиг его знает. Наверное, это называется – повзрослела. Оформилась… А может, это вообще не она?

Ниндзя подошел ближе. Ёханый бабай. Она. У него внутри вдруг словно разорвалась граната. Он слышал, как горячие ошметки сердца, печени и кишок шлепаются изнутри о стенки живота и сползают вниз.

Он кашлянул. Думал, она обернется. Обычно девчонки оборачиваются, когда на них пялятся. Тем более, что когда-то, в другой, «волчьей», жизни он трогал ее за грудь (ёханый бабай! Да неужели?), и даже целовал сосок, но только когда Шкет разрешал. Это была награда, называлась «поднятие волчьего духа»…

Цифра не обернулась. Ниндзя на ватных ногах медленно обошел ее сзади, встал с другого боку.

– Ну и чего? – сказала она, продолжая изучать прилавок с колбасой. Будто обращалась к висящему перед ней кольцу «Чесночной».

– Просто, – Ниндзя прокашлялся. – Давно не видел. Решил вот… Ну… Привет, что ли…

– А кто ты вообще такой есть? – спросила она, не отрываясь от колбасы.

– Ну, как же… Я же из банды Шкета…

– Какого Шкета? – натурально удивилась Цифра. Очень натурально. Ей бы в кино играть.

– Забыла, что ли? Ты же с ним… ходила…

– И где твой Шкет?

– Как «где»? Его же убили. Вместе с другими пацанами.

– А-а, – сказала она как-то непонятно. – И чего?

Он еще раз прокашлялся. Ошметок сердца встал поперек горла.

– Ты ж раньше белой была… Думал вот, ты это или не ты…

Голос его подозрительно охрип.

– И чего надумал?

Ниндзя вежливо хохотнул (нет, хрюкнул). Она сняла с крючка колбасу, посмотрела на ценник, швырнула ее в корзину. И только потом повернулась к нему. Посмотрела из-под челки. Она жевала жвачку, от нее шел фруктово-сладкий запах, детский и одновременно вульгарный, дурманящий. Ёханый бабай, подумал опять Ниндзя. Внутри кипела и пузырилась кровь, в ней плавали шипящие куски ливера. Если открыть рот, пойдет пар. Красный.

– Во, уставился! Ты бухой, что ли?

– А? – сказал он и лихорадочно засоображал. – Э-э… Не, вроде (хрю-хрю)…

Цифра хмыкнула так, будто видела его насквозь. Как если бы он был экспонат в кабинете биологии – заспиртованный в банке, голый, со стоячим членом и вскрытыми внутренностями, и табличка рядом: «Хомо сапиенс во время приступа влюбленности».

– Ладно. Мне еще хлеба купить. И Ящику пойла. Я пошла.

И двинулась куда-то. Ниндзя поплелся следом.

– Ящик пойла? Зачем тебе ящик пойла?.. – проныл он. И вдруг страшная догадка мелькнула в голове. – У тебя свадьба, что ли?

Она даже не улыбнулась.

– Не ящик, а – Ящик. Погоняло такое. Мамкин хахаль. Ему ящик с бутылками на голову упал. Иногда он дурной, а иногда ничего. Он только мамку слушается. Без бутыля лучше не подкатываться. А лучше вообще не подкатываться.

– Да он мне сто лет не усрался…

– А вот он, кстати, стоит. Сейчас сам ему объяснишься. Эй, Ящик!

Он еще ничего не успел сообразить, а Цифра уже махала рукой здоровенному субъекту с фиолетовым пропитым лицом, который изучал стеллажи с дешевым вином.

– Слышь, Ящик! Этот пацан сказал, что ты полное говно!

Субъект задумчиво посмотрел на Цифру, потом на Ниндзя и медленно, словно нехотя, выпростал руки из карманов.

– Сюда, сладкий… – прохрипел он страшным голосом.

Ниндзя отпрянул. Цифра рассмеялась, схватила с полки бутылку «Хлебной» и побежала к кассе.

– Сюда, сказал! – Синюга стремительно надвинулся на Ниндзя, махнул кулаком размером с футбольный мяч.

Нырок. Просвистело. Мимо. Ниндзя выпрямился, саданул, не целясь, ногой в пах. Каким-то шестым чувством понял, что попал. Синий субъект остался стоять на месте, а он метнулся к выходу из магазина. Цифра куда-то пропала, у касс ее не было. Зато появился охранник в белоснежной рубашке, бросился наперерез. Сжатый маленький рот, глаза-точки, руки расставлены в стороны. Ниндзя вскочил на транспортер у кассы, чуть не поскользнулся на чьей-то пачке творога, прыгнул прямо через кассиршу – приземлился на корточки, что-то громко звякнуло (наверное, в голове), и тут же сшиб кого-то… Вскочил. К двери. Крики, суматоха, но это уже за спиной. Стеклянные створы на фотоэлементах, не рассчитанные на то, что покупатели вылетают из магазина на первой космической скорости, приоткрылись в самый последний момент. Проскочил!

Он пришел в себя в соседнем дворе, за бетонной оградой мусорки. Он стоял, согнувшись, опираясь руками на колени, дышал. В правой руке – бутылка водки. Откуда? Главное, целая – ёханый бабай! Наверное, схватил с прилавка, когда побежал… Цифра схватила, и он схватил. Правда, в упор этого не помнил. Он тихо рассмеялся. Нет, ну в самом деле, шиза какая-то! Зато стало понятно, почему его ловил охранник…

– Я пошутила. Это не Ящик был. Я его вообще не знаю.

Цифра стояла перед ним, опираясь плечом о бетонную стену, ноги накрест, в руке пакет с покупками. Глаза прячутся за косой челкой, губы улыбаются.

– Дура ты, – сказал Ниндзя и сплюнул на асфальт.

– Может, и дура…

Она пожала плечами, посмотрела в сторону, за бетонную ограду, и вдруг громко крикнула:

– Эй! Он здесь прячется! Эй, сюда!

Ниндзя мигом выпрямился, готовый бежать.

Цифра расхохоталась. Когда она откидывала голову назад, между шортами и майкой выглядывал голый пупок и край татушки – цветок или какая-то буква. Остальное скрывалось внизу, под шортами.

– Это я опять пошутила!

Вот сучка. Врезать ей, что ли… Но Ниндзя знал, что этого делать нельзя. Не потому, что она девчонка, на которую он запал, и все такое. Нет, там светили какие-то серьезные неприятности. Кости переломают, например. Или просто убьют. И никаких больше шуток…

Раньше Цифра была под защитой Шкета, там все было понятно. Но это было по-другому, не так, как сейчас. Пацанам-«волчарам» разрешалось мечтать о ней, дрочить потихоньку в кулак и ждать своей удачи, чтобы после очередного кровавого «замеса» кого-нибудь из них, полуживого, счастливого, допустили прикоснуться к ее груди, к твердым и темным, как виноградины, соскам… Но Шкет давно мертв, «волки» разбежались кто куда. Да и было в этом что-то детское, глупое, вроде игры в «казаки-разбойники»… А сейчас Цифра повзрослела. Сейчас плюхой или выбитым зубом не отделаешься. Наверное, это и было то самое, что в ней изменилось за последний год, – яма, пропасть, засада стояли там, за прикрытыми челкой глазами. Фиг поймешь, короче…

Ниндзя и сам не знал, откуда взял все это.

Он тоже рассмеялся, просто чтобы не выглядеть дураком.

– Водка! – сказал он, протянув вперед руку с бутылкой. – Посидим?

– Мне домой. – Она надула розовый пузырь из жвачки. – Мать с Ящиком ждут. Убьют, если долго не приду.

– Забоялась! – не удержался он.

– Дурило ты, – сказала она спокойно. – На махан жилплощадь записана, мне рыпаться нет возможности. Когда-нибудь я оболью их бензином и подожгу обоих.

– Зачем?

– Затем, что плохо занимались моим воспитанием, – она помолчала. – Ты что, совсем без мозгов? Чтобы хату на себя переписать, зачем еще?

– А-а. Круто, – промямлил он.

– Ладно. Я пошла.

Она повернулась.

– Так это… Подожди, – он обежал ее, помахал бутылкой «Хлебной», как милицейским жезлом. – Давай вечером тогда, что ли… Посидим, это… Ну, там, пятое-десятое, а?..

– Где? В «Кружке»?

– Ты чего? «Кружка» закрылась давно! Франц на Левбердон слинял, а вместо «Кружки» сейчас мини-магазин… Во дворике где-нибудь приземлимся, а чё?..

Ему показалось, что Цифрины глаза под челкой презрительно прищурились.

– Ну, или к Берцу в гости… – сдался Ниндзя. Он бы предпочел, конечно, обойтись без Берца… Ну да фиг с ним. – У него старики в Придонск уехали, хата свободная…

– Берц. Сейчас вспомню, – она с силой выплюнула жвачку. Та приклеилась к мусорному баку. – Вспомнила. Кривозубый такой?

– Точно! – обрадовался Ниндзя.

– Ладно.

Она обошла его и пошла прочь.

– Так значит, на этом месте, в семь! – крикнул вдогонку Ниндзя. – Договорились?

Кивнула, не оборачиваясь. Истерзанный ливер внутри бурлил, прыгал и стекал по стенкам. Приятно так… Ёханый бабай!

Ниндзя еще какое-то время стоял и пялился на ее шорты. И улыбался. «Неужели прорежет?» – билась в голове сладкая мысль. И он побежал к Берцу.

Вначале все пошло хорошо. Берц поорал, но потом как-то неожиданно быстро сдулся. «Хрен с тобой, – сказал, – помни мою доброту». Он пообещал к семи свалить из хаты, а ключи оставить в электрощитке (литр пива за услугу!). Теперь надо было, чтобы Цифра не обманула. Но она пришла. Опоздала, правда, минут на двадцать, но пришла. Правда, Берц мог подвести и не оставить ключей. Нет, и ключи были на месте. Ниндзя открыл дверь и сделал картинный жест рукой.

– Прошу.

Цифра вошла в прихожую, осмотрелась.

– А где Берц? – спросила она.

– В кино пошел.

Посмотрела на него, вроде как удивленно. Или нет, понимающе. Или… Насмешливо. Ниндзя так и не понял.

– А, ясно…

Лениво пережевывая жвачку, она прошлась по квартире – в гостиную, потом на кухню. На плече у нее болтался крохотный рюкзачок с плюшевым зайчонком на застежке.

– А это что? – она показала пальцем на закрытое марлей ведро в углу. – Чем это воняет?

– Это брага, – пояснил Ниндзя. – У него предки увлекаются. Но у нас получше есть!

Он нашел стаканы и разлил водку. Рука слегка тряслась.

– Теплую будем пить, что ли?

– Теплая полезнее, – сымпровизировал Ниндзя.

– А закусывать?

В холодильнике нашлись котлеты. Они сели на шаткие табуреты (она прилепила свою жвачку к стенке) и молча выпили. Кое-какой опыт у Ниндзя уже имелся, и, будь на месте Цифры другая девчонка, он бы знал, что делать дальше. Но с Цифрой можно обломаться по самый корень, здесь надо быть осторожным.

– А чего у тебя в рюкзаке? – спросил он.

– Презервативы! – сказала она.

Он замер, не веря. Неужели все так просто?

Но Цифра презрительно хохотнула.

– Какое твое собачье дело?

Ладно. Ниндзя постучал пальцами по столу.

– А где пропадала все это время? Ну, после Шкета…

– Ездила. Туда-сюда.

– Одна, что ли?

– Нет.

Пауза. Ниндзя приготовился опять стучать пальцами по столу. Но Цифру, наверное, начало разбирать от водки.

– С мамкой ездила, с Ящиком, – сказала она. – Он прибился к ней… Не помню. Когда «Волки» разбежались, примерно. У него машина. Он не любит сидеть на месте. Он же ящик поймал, у него крыша едет. Встанет утром, орет: поехали! Ну, сели, поехали. На месяц, на два. На полгода.

– Круто. А куда вы ездили?

– По стране. Много где.

– Ну… Море там, путешествия, все такое, да?

Она пожала плечами.

– Так расскажи! – завелся Ниндзя. – Ёханый бабай! Интересно же, наверное! Я весь этот год, как дурак, в хате просидел, а ты, вон, по стране ездила!

– Ничего интересного, – сухо сказала она. – Налей еще.

Они выпили. Ниндзя успел захмелеть и нацелился схватить ее за грудь.

– Сызрань – самый поганый город на Земле, – продолжала она, доставая новую жвачку. Протянула ему, он помотал головой. – Слышал когда-нибудь про Сызрань?

– А? Не, – сказал Ниндзя. Он думал о другом.

– Самая дырища, – она выругалась. – Серая, холодная, скучная. Рыбокомбинат какой-то, пятиэтажки эти… Никогда больше туда… Э-э, ты чего?

В самый последний момент Цифра как-то отпрянула, и он вместо груди схватил ее за живот. Как-то по-дурацки схватил. Живот был холодный, гладкий, но когда он просунул руку под пояс шорт, там было гораздо теплее.

Она взмахнула рукой, как будто хотела ударить по лицу. Ниндзя только зажмурился, но руку не убрал.

– Я все равно не дам… Слышь, пацан? – услышал он над самым ухом.

Это «пацан» прозвучало плохо. Как-то слишком трезво. Жестко. Как будто он дитя, мальчишка, к тому же чужой мальчишка, незнакомый.

– Раньше ты всем давала… – прохрипел он.

– Всем, да не всем. Через одного! Убери грабли.

Она встала, застегнула шорты. Ниндзя успел заметить, что татуха изображала букву «С» с какими-то завитушками. И все. Вжик – и все.

– Если я заложу тебя Ящику, он тебе двадцать первый палец в узел завяжет. И погремушку из яиц сделает.

– Хватит болтать. Иди сюда! – прорычал Ниндзя сквозь зубы. У него и так было чувство, будто между ног затянули здоровенный морской узел…

И тут в коридоре, за спиной Цифры, с грохотом отлетела в сторону дверь ванной. Оттуда вывалились Берц, Лопух и Гвоздик. Именно вывалились. Лопух упал. Гвоздик нервно гыгыкал. Они щурились от яркого электрического света и скалили зубы.

– Привет, мальчики и девочки! – Рожа Берца расплылась в улыбочке. – Ого! Цифра! Сколько лет, сколько зим!

– Привет, – сказала она спокойно. Посмотрела на Ниндзя. – Ну ты и козел…

– А чего я?! – крикнул он не своим голосом. Нет, он натурально офигел. – Пацаны, э! Берц, сука! Тебя здесь быть не должно! Валите отсюда нах! Что за дела?!

Разогнались, ага. Гогоча, пацаны шумно ввалились в кухню. Ниндзя вскочил, загородил собой Цифру.

– И давала! И будешь давать! – объявил радостно Берц, отодвигая в сторону Ниндзю.

– Нет, она Шкета позовет! – пискнул дурацким голосом Гвоздик.

– А Шкета не-е-ету!!! – хором заорали все трое (блин, они репетировали, что ли?).

Цифра дождалась, когда они затихнут, и отчетливо произнесла.

– А вы точно козлы, ребята. И по-козлиному блеете, – она облизнула губы и улыбнулась. – Были волки, а стали козлы…

Берц протянул вперед руку (при этом чуть не заехал Ниндзе в глаз), поймал Цифру за волосы, хозяйским жестом погладил по щеке, потом похлопал.

– Любовь зла, полюбишь и козла, – изрек он с умным видом. – Скидай штаны, Цифра. Сейчас любить нас будешь.

Ниндзя стоял между ними, он видел, как блестит отвисшая нижняя губа Берца, и слышал запах браги и отрыжки.

– Значит, мне раздева-аться? – с ленцой протянула Цифра, перекатывая во рту жвачку.

– Точняк, – сказал Берц. – Поскорее.

– Значит, я раздеваюсь, – повторила она. Стянула с плеча свой рюкзачок с зайчиком…

Ниндзя не выдержал. Он ударил Берца по руке, толкнул в грудь.

– Отвали!!!

Как бы он крикнул. Но голос почему-то был чужой. Цифры голос. Наверное, они крикнули одновременно. Или…

Что-то треснуло его по затылку, перед глазами поплыли желтые шары. Ниндзя пригнулся, зашипел от боли. Когда открыл глаза, увидел, что Цифра держит в руках здоровенный черный ствол, по ее тонким рукам видно, какой он огромный и тяжелый, – и тычет им Берцу в лоб. Берц, офигевший, глаза с яйцо, отдергивает голову назад, как заводной, а она тычет, тычет. Молча. Потом Берц почему-то перестал отдергивать голову, и она ему вчебушила стволом по лобешнику так, что послышался отчетливый стук. И Берц отошел назад. Откатился как бы.

– Убери ствол, – сказал Берц.

– Хрен, – сказала Цифра.

– Он все равно не настоящий, – голос у Берца слегка дрогнул. – Игрушка. У меня дома такая же есть.

– Хочешь, проверим.

Ее челюсть два или три раза сделала жевательное движение, пока Берц думал. Потом он сказал:

– Валяй. Только все равно забз…

Он не договорил. Грохнул выстрел, Берц странно и резко мотнул головой, шея переломилась назад, и он рухнул, как подпиленное дерево. А в воздухе, где мгновение назад находилась его голова, осталась висеть темная запятая, темная капля… И тоже упала, разбрызгалась по полу.

Кровь.

«Писец Берцу!» – понял Ниндзя. Это как-то само собой подразумевалось. Если всадить из такой пушки да прямо в лобешник – то точняком копыта откинешь, и ничего больше. Остро пахло порохом и страхом.

– Кто еще хочет? – невозмутимо поинтересовалась Цифра, жуя свою жвачку.

Она стояла прямая, как струна, выставив вперед голую загорелую ногу. Пистолет она держала как в кино: стволом вверх, согнув локти. Берц лежал на полу. Глаза закрыты, над переносицей торчит что-то черное, в обе стороны по лбу бегут тонкие красные струйки. Лопух и Гвоздик застыли, как два клоуна в пантомиме. А у Цифры сзади под коротенькими шортами прорисовывалась резинка трусов. Трусы она носила очень тонкие. Ниндзя пытался вспомнить, как называются такие трусы (э-э… как-то на «с»… и татуха у нее тоже в виде буквы «с»… О, блин!), пытался и никак не мог. Затык мозга.

Лопух приоткрыл рот, громко сглотнул. Потом спросил вежливо:

– Ты дурная, да?

– Ага, – сказала она и навела пистолет на него.

Но вместо того, чтобы выстрелить, плюнула жвачкой. Лопух отскочил и грохнулся на задницу.


Надо закусывать. Нет, в самом деле. После второго стакана на Гвоздика напала икотка, он полчаса подряд дергался, как кукла на нитке. Лопух сказал, это оттого, что на пустой желудок. Выгребли из карманов все, что было, – оказалось, хватит не только на жрачку, но и на пузырь. Гвоздика отправили в магазин, чтобы не икал под ухом.

– За мои деньги, мне и идти! – возмущался Гвоздь. – Идите… Ик, ик… Идите нах!

– У меня жвачка в волосах, – объяснил Лопух. – А Ниндзя по башке получил. И Берц раненый.

Он продемонстрировал свои волосы с твердым розовым хохолком на темени (хотел выдрать жвачку, тянул вверх, в результате получился хохолок… даже рог скорее). А потом показал на лыбящегося Берца с перевязанной головой.

– Пох! Ик, ик… Нах! Ик, ик…

Гвоздик мячиком подпрыгивал на табуретке.

Но его все равно отправили.

– А помнишь, как мы тогда самого Гарика Речпортовского с охраной на перекрестке отфигачили? – вспомнил Берц.

Ниндзя почесал в затылке. Там была шишка.

– Болит… Рукояткой она мне заехала, что ли?

– Во шмону тогда наделали! – Берц мечтательно закатывал глаза. – Во времена были!.. «Волки» весь город за яйца держали!.. Помнишь?

Он запрокинул голову (почти как тогда, когда Цифра приложила его из травмата), запрокинул и завыл по-волчьи: – У-у-у!..

Лопух тоже завыл. Оба бухие, ясно. Согласно традиции, Ниндзя тоже должен был присоединить свой голос, слиться, так сказать, в общем хоре… В общем вое. Ниндзя тоже был бухой. Но сливаться у него не было настроения.

– Гарика фигачили Хан с Мильонщиком. Тебя там не было, – вспомнил Ниндзя. – И меня тоже не было. Я тогда только-только к Шкету прибился…

Берц захлопнул пасть.

– Шкета завалили. И Крысу, и Бомбу, и Хана, и Мильонщика. Жалко пацанов, – вздохнул он.

И тут же снова завел пластинку:

– А какие в «Кружке» посиделки были, помнишь? Ка-а-йф!

– Да пошел ты! – не выдержал, заорал Ниндзя. – Хебарь колхозный! Насильник фуев! Сейчас она этого Ящика своего приведет! И будет тебе кайф! Завалят нас, как Шкета!

– Думаешь, завалят? – Берц задумался. Потрогал свою повязку.

– По-моему, она нормально так ушла… Без обид. Даже водки маханула. Хорошо так маханула… Думаешь, нажалуется?

Ниндзя только махнул рукой. Он ни в чем не был уверен.

– Вы такую хню упороли, пацаны, такую хню! Я просто офигеваю! Просто в башке не укладывается!

– Мы ж не знали, что Цифра теперь крутая, – оправдывался Лопух. – Со стволом ходит…

– С травматом, – уточнил Берц.

– Ну и что, что травмат? Вблизи он как боевой работает. Попала бы в глаз – и окривел бы…

Лопух покосился на его кое-как перетянутую бинтом голову (бинтовал Гвоздик), на выглядывающие из-под повязки моргающие пьяные глазки. И жизнерадостно заржал.

– Чего? – окрысился Берц.

– А я уже! Подумал тогда! Ты труп!.. – Лопуху было трудно говорить, он ржал и никак не мог остановиться. – Дыц!.. И постелился!.. Дыц!.. Прикольно так!

– Ты тоже постелился, – сказал Ниндзя.

Лопух перестал ржать.

– Вот сука, – расстроился он.

– Как молотком врезала, блить, – сказал Берц, теребя свою повязку.

– Хорошо, там шарик резиновый, – сказал Ниндзя. – Была бы «Оса», она помощнее – черепушка и лопнула! Там в пуле стальной сердечник…

– Не, не лопнет, – покачал головой Берц. – Это же тебе не «ТТ».

– Да легко, – сказал Ниндзя.

– Да не сри мне в мозги.

– Скажу ей, она принесет чего-нибудь помощнее…

У Берца задергалось лицо.

– А я ей скажу, она отсосет, – процедил он.

– Ага. Уже… Ты час валялся без памяти. Еще хочешь?

Берц вскочил на ноги.

– Ты ее привел, козел!!! В мой дом! Чтоб она, в моем доме стволом размахивала! Передо мной, хозяином!!!

Он хотел сунуть Ниндзе в лицо ботинком, но Ниндзя не зря когда-то занимался тэквондо, он легко ушел от удара и подсечкой уложил Берца мордой в пол. Тот немного успокоился, но тут снова закровоточила рана во лбу, пришлось накладывать еще одну повязку. Лопух не вмешивался, опрокинул втихаря под это дело стакан браги.

– В следующий раз надо будет все по-умному сделать… – рычал Берц, бегая туда-сюда по кухне. – Не понтоваться зря… Сунуть по морде… и сразу кинуть на спину… Она меня еще запомнит, сука!

– Да успокойся, дурак! – орал Ниндзя. – У нее отчим контуженый и сама она контуженая! Там все стремно как-то! Во, она еще про Сызрань что-то говорила!..

Берц остановился.

– Про Сызрань? Какая еще к хрену Сызрань?

Ниндзя попытался вспомнить, но у него ничего не получилось, и он просто психанул.

– Откуда я знаю! Гастроли какие-то, ёханый бабай! Говорю тебе, лучше не связываться!

– Да ты просто зассал, парень, – сказал Берц.

– Кто?! Я?!!

– Ну! Точняк!

Тут едва не случилась новая драка, но очень вовремя подоспел Гвоздик со жрачкой и бутылем «Хлебной». Закусывать, закусывать надо, господа! После стакана под увесистый бутерброд из свежего хлеба и селедки страсти понемногу улеглись… Остаток вечера прошел в ностальгических воспоминаниях о золотых временах, когда «Волки» были в самой силе, когда прохожие чуть ли не сами опрастывали карманы с зарплатой, пиво лилось рекой… а Цифра была обычной девчонкой с красивой грудью. Такой же недоступной, как и сейчас.

Лис

Литвинов как в воду глядел. Среди десятка задержанных байкеров и автомобилистов, наиболее активно участвующих в перекрытии Южной трассы, оказался Федор Горбунов, выступающий на интернет-форуме под ником Borodach. Это был широкоплечий низкорослый мужчина двадцати пяти лет с лысиной до макушки и большой окладистой бородой, как бы компенсирующей недостаток волос на голове. Вид у него был угрюмый и настороженный, причем, не потому, что его привели к начальнику уголовного розыска, – он был таким по жизни.

– Гля, вначале сказали – административка, а теперь что? – прогудел он, переступив порог кабинета. – Уголовку шить будете?

Противный тип. Но Лис встретил его приветливо: с улыбкой вышел из-за стола, пожал руку, усадил за приставной столик и сам сел напротив, подчеркивая не официальный, а товарищеский характер беседы.

– Да что ты, Федор! Я узнал, что тебя какие-то враги чуть не сожгли на заправке, вот и решил наказать гадов…

Borodach недоверчиво хмыкнул.

– С чего такая старательность? Ребят калечат, байки отбирают, а до вас не достучишься! Вон, семью постреляли под Степной – кого вы наказали? Нас и наказываете, хотя мы хотели убийц найти…

– Всех виновных накажем, – заверил Лис. – Ты правильно сказал: раз они тебя живьем сжечь хотели, то от них всего что угодно ждать можно! Расскажи, как дело было?

– Да как, обыкновенно, – Федор стал рассматривать свои толстые пальцы. – Дело в мае было, как раз после праздников. Подъезжаю вечерком к заправке по дороге на Новые Шахты, ставлю байк у колонки, вставляю «пистолет» в бак, иду платить… Заплатил, возвращаюсь, только начал заправлять, как меня по затылку – трах! Не знаю чем – доской или битой, только я сразу с копыт свалился, даже сознание на минуту потерял!

Толстые пальцы сжались в огромный кулак.

– Очухался, вижу – стоит какой-то хрен, молча вытаскивает из горловины «пистолет» и на меня – ффрр! Всего окатил – с ног до головы! Одежда насквозь пропиталась, борода, от вони бензиновой дышать не могу, глаза щиплет… А он меня ногой в бок ударил и говорит: будешь знать, как наглеть! И ушел. А вместо него какая-то девчонка, совсем молодая, появилась и спичками чиркает… Они вначале не зажигались, потом одна зажглась… И она ее в меня кидает!

Огромный кулак ударил в огромную ладонь.

– Врут, когда говорят, что вся жизнь перед глазами пролетает… Ничего у меня не пролетало – только все сжалось внутри, да в штаны ссыканул немного…

Borodach поднял голову и тяжело посмотрел Лису в глаза.

– Видишь, начальник, я тебе как на духу рассказываю. Как было, так и говорю. Только ты того, никому…

– Конечно, – кивнул Лис. – А дальше что?

– Погасла спичка на мое счастье… Она опять с коробкой возиться стала, только я вскочил и убежал в степь, даже байк оставил… Они не погнались, да и темно было…

– Сочувствую, Федор, сочувствую, – как можно искреннее сказал Лис. – Только с чего вдруг тебя по чеклану отоварили да сжечь хотели? И почему тот мужик про наглость сказал? Что-то ты недоговариваешь… Что ты сделал перед этим, а?

Гражданин Горбунов провел рукой по лицу, будто стирая тот бензин.

– Что сделал, что сделал… Да ничего особенного! Ну, подрезал лохов при въезде на заправку, ну показал средний палец… Так что, за это живого человека сжигать?!

– Нет, конечно, – примирительно сказал Лис. Картина была совершенно ясная. Отмороженный на всю голову Borodach привык делать все, что захочет, и если бы расклад вышел другим, то это он надавал бы по головам лохам в машине, он бы облил их бензином, он бы спалил им машину, а может, и их вместе с ней. Только в этот раз вышла осечка – он нарвался на такого же отморозка и сам чуть не стал жертвой.

– Расскажи, как они выглядели. Приметы, машина…

– Да быстро все прошло и темно было. Только возле колонки свет. «Приора» серая… Мужик здоровый, может, здоровей меня… А может, показалось. Но рожа зверская, челюсть, как у бульдога… Баба с ним такая, фигуристая, симпатичная, она не подходила, только когда я побежал, засмеялась. И девка стройная, в штанах, рожа злая.

– Ладно, мы видеозапись изымем. Номер заправки помните?

Borodach усмехнулся.

– Спохватился, начальник! Я там уже на следующее утро все прошерстил! Камеры у них не работали. Никого вроде не рассмотрели… А может, встревать в историю не захотели! Но я тех гадов все равно найду, – он заскрежетал зубами.

– Только действуйте в рамках закона! – предупредил Лис. – Найдете, запишите номер машины и обратитесь в полицию…

Borodach посмотрел на него, как на полного идиота.

– Ну, а как же по-другому? – сипло сказал он и вышел.

Глава 5

Тяжелая бандитская работа

Нет клыков – не разевай и пасти!

Блатная поговорка

Хобот

В кино бандитская жизнь – такой веселый заводняк, типа вечный аттракцион: то кенты со стволами всех побеждают, то телки центровые вголяк танцуют, то рестораны, где в три этажа водка и закусь, жри-пей не хочу… В общем, типа не соскучишься. Типа. Ага. А на самделе – скучно. Какой там, в задницу, аттракцион! Какая, к ферам, романтика! Пацаны по лезвию ходят, на измене сидят, ишачат по-черному, то такие же их валят, то менты принимают – вот это и есть бандитская жизнь! Да! Без прикрас! Тяжелая работа, до исступняка, блить! Работа каждый день!

Бывают проблески, конечно. К примеру, заселились мы в эту хату в Райском Саду. Ну, там по первоначалу был проблеск. Короткий такой. Димыч из «Ривьеры» привел центровых телок. Посидели, новоселье отметили, нормально так. А наутро только опохмелились – и все, отрез по полной. Север всех собрал, сказал: кирдец, пацаны, пришла пора ишачить. Мурену отправил двор чистить, а меня – яму под погреб копать. Какой, к рэпу, погреб? Такой, говорит, погреб, типа бункера, чтоб никто не знал. А на кой рэп он нужен? А это не твое хобочье… хоботячье… короче, не твое собачье дело, говорит. Ага. Копать, значит, собачье. А спрашивать – уже не собачье. Ладно.

Север с Шмелем весь день катались где-то, вечером приехали – Север злой и бухой, рулеткой яму мерил, потом этой рулеткой швырялся. Потому что все делается через жопу. Зато спрашивают много. Ну, не знаю. Мурена вообще ничего не спрашивает. Он пробухал весь день, заперся в сортире и на унитазе уснул. Север выломал дверь, полчаса его скирдовал. Потом притащил во двор, держа за одну ногу, точь убитого лося. Подтащил к яме и сказал: закапывай, блить. Копать – это собачье дело. Это ясно. А вопросы задавать, по типу: а на хрена Мурену закапывать? чего он такого сделал-то? – не, это уже не собачье. Ладно. Мурена лежал в яме и лыбился в небо, потому что бухой и ему все пох. И закопали его с этой улыбкой прямо. Быстро закопали. Яма неглубокая насамделе.

А потом Север свой «мерс» загнал на эту яму. И оставил. И сказал: пошли жрать, не хрен тут смотреть. И пошли. Сало, колбаса, помидорцы свежие. Сидим, жрем. А у Мурены в яме воздух закончился. И он стал оттуда вылезать. Выпрыгивать. Точь дельфин. Головой в днище бьется, в глушак прямо. Молча. Бьется так, что «мерс» раскачивается. И ни рэпа не понимает, что такое и в чем дело. Исступняк, короче. А мы сало режем, чай хлебаем, а со двора: тук-тук-тук! Сидите, жрите, говорит Север. Выберется, так выберется, будет жить. А нет, так там и останется. И тут Мурена вбегает, весь в земле, слезах, плюется, ревет: пацаны, я помер, да? Меня «мерсом» переехало?.. Самый исступняк был в том, что в машине лежала бутылка водки, и Мурена, когда выбрался, выжрал ее всю…

Не, серьезно, тяжелая работа. Север назначил дежурства. Теперь каждый день кто-то из пацанов торчит на чердаке или ходит по двору, охраняет, блить, территорию. А еще «колючку» наверх забора велел прицепить… И бункер рыть надо… И жрачку готовить, однако, тоже… Черная работа.

А сам где-то катается. Бухает. Мурена сказал: Север готовится на царство, хочет город под себя взять, вот и бухает с нужными людьми. Мурена – не дурак, как может показаться с первого раза. Точь не дурак. Хоть его закапывали живьем, и глушак от «мерса» он пробил своей башкой, так что сварщика вызывали. Мурена – мелкий шнырь, но не дурак. Насамделе. Иногда он неплохо соображает.

Однажды Север вернулся трезвый. Он, когда злится, челюстями перетирает туда-сюда, зубы ест, что ли. Вот ходил весь вечер и перетирал. Шмель потом сказал, что на трассе нашли труп того опера из придорожной кафехи. Как его… Гусаров. Потом по телевизору про него говорили. И фотку показывали. На фотке опер такой, бдь, орел, и глаза, честные, аж светится, аж чуть не дымится. А я помню, как он тогда в кафехе смотрел, сука. Чисто бритвой кромсал… Я бы их всех в топку, оперов этих гадских!

А какого рэпа Север стремается, мне непонятно. Нечего тут стрематься.

А я, блить, бункер все рою, ага. Ну, исступняк прямо.


Пока мы тут кантуемся, Севера стало не узнать. Бородку отрастил, башку побрил налысо. Ну, не Север, а точь гопник из американских фильмов. И куртец фуфловый прикупил где-то, с капюшоном. Накинет капюшон, руки в карманы и ходит. Север, говорю ему так, по-шутейному, ты скоро рэп начнешь тут читать, да? Рэп, в смысле, – ну, песня такая негритянская. Ну, насамделе пошутил просто. А он не понял. Взял у меня лопату и по голове жахнул. Мурена мне потом все объяснил: оказывается, в городе есть люди, которые походу могут Севера узнать, а это пока ему стремно. Поэтому он внешность изменил и куртец фуфловый носит. А, ну тогда все ясно. Ну и рэп с ним, сказал я, пусть тогда, блить, шорты себе купит, ходит в шортах, как придурок. Тогда, говорю, я сам его узнавать перестану. Сяду тогда в такси и уеду обратно в Кульбаки… Кстати, о Кульбаках. Тетка моя готовит охренительные вареники с творогом. Охренительные. Накидаешь сверху домашней сметанки из холодильника, и еще варенья ежевичного… А потом спать. И никакого дежурства, никакого бункера, никакой яичницы с салом, тошнит уже от этой яичницы. А Мурена ни хрена больше готовить не умеет. Мелкий он шнырь, и больше никто.

Иногда Север стал нас с собой брать. Сели, поехали молча. Приехали в порт, там какие-то склады. Воняет тухлой рыбой. Жарко. Сидим в машине, кондиционер фигачит на полную, потные, как свиньи, но потом Север сказал, чтобы выключили все и сидели тихо, не галдели, потому что он ждет звонка. Кто будет звонить, на фига мы здесь вообще и все такое – Север ничего не говорит. Хотя перед этим он полдня чистил и смазывал свой ствол. Шмель и Мурена как будто что-то знали, но молчали в тряпку. Один я, выходит, блить, опять ничего не знаю.

Здесь всюду мухи, это такие специальные портовые мухи. Размером с синицу, ну точь. Они даже дыма не боятся, ничего. Дуешь на нее, она только крылья поджимает.

В какой-то момент я даже подумал, что лучше бы торчал сейчас во дворе, копал свой бункер.

Но потом Северу позвонили, и мы пошли в один ангар. Там три пацана. Одного звали Водолаз, он хромой и очень стреманутый на вид. Второго – Сержант. Эти двое больше молчали. И третий был с ними, Кащей, он за главного, как я понял. Они с Севером отошли в сторонку и долго там перетирали. А мы с этими Водолазом и Сержантом стояли и пялились друг на друга. Север перед этим предупреждал, чтобы все было очень аккуратно, никаких наездов без его команды, вести себя прилично и доброжелательно. Я про это помнил, ни на секунду не забывал. Шмель курил сигарету за сигаретой, нервничал, Мурена мрачный стоял, ему сегодня не дали стакан засосать из-за этой встречи, он без стакана завсегда мрачный. А я один помнил, что сказал Север, и, блить, улыбался изо всех сил.

Ну, а Водолаз сперва стал шевелить головой. Как будто у него шея чесалась, а почесаться нельзя. Потом задергал глазом. И Сержант очень тихо сказал, как будто дым в сторону выпустил: не дергайся, блить, остынь. Они очень стреманутые, эти речпортовские. Но я их понимаю, я бы и сам таким стал, когда пожил посреди этой вони и мух.

Потом вернулись Север с Кащеем, и мы очень быстро свалили оттуда. Ужинали в «Кренделях», чего-то праздновали как будто, но я опять ничего не понял, если честно. Но это была первая нормальная жрачка в Тиходонске. Я, конечно, вареники заказал.

Потом мы с Муреной курили на балконе, и он мне маленько растолковал, что к чему. Интересно. Север, оказывается, «выходит из мрака», как он сказал. Договаривается с правильными пацанами, чтобы на трон влезть. Чего, говорю, это Водолаз, что ли, правильный пацан? У него же глаз дергается, и вообще он хромой. Мурена сказал, что Водолаз не в счет, он у речпортовских почти никто, потому что его Гарик привел, а ногу ему какой-то Боцман прострелил. Зато Кащей – он из старой речпортовской гвардии, поэтому он в уважухе, даже Корнилов-старший к нему прислушивается. Так. Ага. А кто такой этот Корнилов, спрашиваю? А Корнилов – это главный из речпортовских, их было раньше двое, старший Корнилов и младший Корнилов, но младшего на Северном кладбище контузило, когда там Гарика хоронили, младший сейчас не при делах… Исступняк прямо. Блить, говорю, так почему тогда Север с Кащеем терки терет, а не с Корниловым (не контуженый который), раз он самый главный? А это, говорит Мурена, это стратегия называется… Стратегия! Потому что Корнилову наш Север сто лет не упал, Корнилов и сам бы на трон влез, если бы ему дали. Но Корнилов не воровской масти – обычный бандос, из «спортсменов», ему трон никто не даст, хоть за ним три десятка стволов, а Север – он в законе, его этот трон по праву, но у него подкрепы нет, бойцов, понимаешь? Вот он подкрепу и ищет среди рядовых речпортовских, чтоб они поддержали его на случай разборки, а заодно он у Корнилова силу отбирает таким образом… Понял? И движуха уже пошла, Кащей готов за нас подписаться, а за ним и другие будут, и третьи. В общем, блить, веселье начинается, скоро будем в «Аксинье» номера снимать!..

Для меня все это как-то слишком сложно, насамделе. Вроде я Мурену давно знаю, и Шмеля тоже, и всегда мы думали точь одинаково. Точь в одной, как говорится, струе. А сейчас вот, как переехали в этот Тиходонск, что-то изменилось. Они изменились. А вот я – ни фига не изменился. Это правильно или нет, спрашиваю?

Мурена сходил в зал, засосал еще стакан, вернулся и говорит: я понял, Хобот, говорит, твой уровень – это Кульбаки. Вот какой твой уровень. А здесь не Кульбаки, здесь Тиходонск, южная, блить, столица. Здесь мозгами шевелить надо. Обидно мне такое слышать от кореша.


Потом еще одна встреча. Крепкий такой пацанчик, шустрый. Глаза – как две дырки в электророзетке.

– Босой ничего не решает походу, – быстро соглашается он. – На Босого все кладут. Хоть он и Смотрящий…

Пацанчика звать – Колотуха. С ним Болик, Лелик и Круглый. И все они работают на того самого Босого… По всему выходит, что они суки, а оказывается, что это стратегия… Я этого не понимаю, но молчу.

– У нас тут сейчас не проссышь что, – ведет дальше речь Колотуха. – Даже не двоевластие, а беспредел полный. Он последние полгода даже на улицу почти не выходит, в берлоге своей зарылся, нос не кажет… А город догнивает походу, вразнос идет, и всем пох.

– Это не дело, – Север шевелит челюстями. – Надо исправлять. Я за этим и вернулся.

– Это правильно! Давно пора! – радуется Колотуха.

Перед Севером он сразу встал на цырлы, как только узнал его в этом фуфловом куртеце и с бородкой.

– Я здесь наведу порядок. Беспредельщиков к ногтю… всю гниль, всю моль здесь повычищу и повыжгу… весь город перетряхну, как старый ватник…

Север говорит тихо и ровно, без напряга, ему нет нужды перед Колотухой выделываться, Колотуха и так чуть из штанов не выпрыгивает.

– Крови лишней мне не надо… Босой – хрен с ним – пусть лежит себе дальше на печке, лапу сосет, я его трогать не стану… Вот только бы сам он быковать не начал… Как думаешь?

Колотухе лестно, что у него такой человек совета спрашивает, аж покраснел от счастья.

– Думаю, э-э… Думаю, начнет!

– Это плохо. В смысле, что… Люди-то у меня есть, много людей… и стволы тоже (ну, это Север врет. Стратегия!)… Только я хочу, чтобы все прошло тихо-мирно… А для этого нужно, чтобы честные пацаны, вот как ты, чтобы они подписались за меня, а не за Босого… когда придет время.

– Не вопрос! – ревет Колотуха, честный пацан, из глаз-дырок искры летят. – Мы с тобой Север, если что! Я правильно говорю, пацаны?

Болик с Леликом тоже ревут. И Круглый ревет.

Север накидывает капюшон на голову, садится в «мерс», говорит Шмелю:

– Все на мази. Поехали.


Так и катаемся по «стрелкам». Кто такой Гуссейн, я так и не понял.

Носатый, лощеный, костюм табачного цвета, золотые очки…

Он просто расцвел, когда увидел нас. Обнял Севера, по спине похлопал. Как родной отец.

– Ай-яй, Север, дорогой! Ай-яй, живой, красивый! Как мне приятно видеть тебя снова, ай-яй!

В этом ресторане просторные кабинки с диванами, и телевизор висит в каждой, и девки-официантки все как на подбор, а по центру в главном зале бассейн с подсветкой и пузыри идут. Нам с Муреной и Шмелем поставили бутылку какого-то крутого коньяка, а Север с Гуссейном ушли в другую кабинку.

– Он кто? – спросил я.

Шмель сделал знак: молчи. Это ресторан Гуссейна, здесь лучше метлой не мести по пустому.

Мы с Муреной в два присеста выжрали коньяк, не успели губы вытереть, а тут же прибежала роскошная девочка, принесла новую бутылку, сама разлила нам по бокалам, улыбается:

– Еще чего-нибудь желаете?

– Желаю! – не выдержал, брякнул я.

Она даже не покраснела. Просто улыбнулась мне так приветливо, по-свойски, точь и она бы не прочь тоже, очень даже не прочь, но в другой раз, не сейчас, не сегодня… И ушла. Я таких девчонок раньше только по телевизору видел.

– Давай, – говорю, – Мурена, быстрее оприходуем этот пузырь. Хочу, чтобы она опять пришла.

Но оприходовать мы не успели, потому что вернулись Север с Гуссейном. Теперь уже сияют оба. Просто не разлей вода. И здесь, похоже, у Севера все на мази. И у нас, значит, тоже на мази… Я тут же представил, как мы с той девчонкой весело проводим время в моем личном люксе в «Аксинье». Шампанское рекой, шелковые простыни, все такое. Мы – короли! Во времена настают!


Ночные цикады волнами накатывают, ближе, дальше, опять ближе… точь убаюкивают нас перед «делом». Машины гудят напружно – неподалеку главная улица и площадь какая-то с театром, который на трактор похож. А с другой стороны Дон, только его сейчас не видно, потому как темно. И тихо. Точь у нас в Кульбаках. Место зовется Солянка. Оно вроде как и в центре, но словно не в городе, а в деревне. Домишки хлипкие, улицы темные, фонарей раз-два и обчелся, туалетом воняет… Короче, место захудалое. Если бы кто сказал, что в этой дыре окопался Смотрящий по Тиходонску, я бы не поверил.

Но проблема не в этом. Проблема в другом.

Все пришли в назначенное время, как договаривались.

А Водолаз не пришел.

Ждали его минут десять. Телефон не отвечает. Отправили Болика с Леликом прошвырнуться туда-сюда – может, он напутал чего, может, в другом месте стоит… Болик-Лелик вернулись, разводят руками-лопатами.

Короче, нет Водолаза.

По мне так даже лучше, стремный он какой-то, мне так с самого первоначала показалось. Но Север занервничал, стал челюстями шевелить.

– Это плохо.

Ясен день, что ничего хорошего. А может, и обойдется?..

Стволы у четверых: Севера, Шмеля, Кащея и Колотухи.

У нас с Муреной по финскому ножичку.

У Болика и Лелика бейсбольные биты под куртками спрятаны.

И цепь со свинцовой тюхой на конце – у Сержанта.

– Сержант, где твой гребаный Водолаз? Вы же вместе приходили, вы же дружбаны, так?

– Я не знаю… Он у бабы своей ночевал, потом на СТО машину гонял, отзвонился оттуда, радостный такой… ему там обвес поставили новый, голландский… Сказал, вечером заценишь… И все.

Сержант ничего не знает. Кащей пожимает плечами, он в полной непонятке.

А время идет, вариантов нет, надо делать, что задумали. А вдруг измена? Тогда положат нас всех. Наверное, развернемся да назад поедем…

– Пошли, быстро, – скрипнул зубами Север. Ну, ему видней. Значит, измены нет. Ну, или таки нас положат.

Солянка… цикады… под ногами камешки хрустят… лужа справа – там луна отражается… Красиво.

Калитку снесли со второго удара.

– Всем лечь, суки-и!

Впереди Шмель с «макаром», туда-сюда стволом, остальные рассыпались по двору, Север взбежал на крыльцо, ногой жахнул – скрип! бац! – дверь улетела, какое-то стекло посыпалось… Охраны нет. Вообще никого. Хорош, Смотрящий без охраны! Не то что город, себя прикрыть не может!

На шум выбежал какой-то унылый кекс в майке и тапках. «Уйди, Паяльник!» – страшно зарычал Север. Кекс засуетился, замешкался, Шмель просто в пол его закатал – товарняк на полном ходу! – и дальше пошуровал… Дальше. Комната, коридор… Душный больничный запах, на полках стаканы, посуда тоненько звенит: дз-з-з… Смотрящий, называется! Где этот Смотрящий?!

Босой сидел во второй комнате, большой темной комнате, в круге света от торшера, утопленный в глубокое кресло с подушками, справа и слева подушки такие цветастые, деревенские, и под головой подушка, он там как золотой перстень в футляре упакован. Старый, очень старый хмырь. Сидел, будто ждал нас. Хотя… Рэп его знает. Увидел Севера – глаза выкатил желтые, слюну пустил.

– Что за гнилые дела? Это ты, что ли, Северок, в мой дом без спросу ломишься?

– Он самый, – прогудел Север, откидывая свой капюшон.

– С того света явился? Или в сортире каком отсиживался?

– Щас, бросился тебе рассказывать. Я по другому делу, Босой. С предложением к тебе.

А старый хрен держался бодро, слюни прибрал, остатки зубов оскалил. Даже выклюнулся немного из своего футляра.

– Я слышал разные предложения, Север! – каркнул он. – Но чтобы вот так, с с пердежом таким, это слышу впервые!

– А других предложений больше не будет. Если договоримся по-хорошему, будешь ты, Босой, и дальше жопу греть в этом кресле.

Север подошел к нему вплотную, руки в карманах, там ствол обрисовывается так же ясно, как стоячий рэп у негра в плавках.

– И даже будешь считаться Смотрящим, как и раньше. А я от твоего имени стану город в порядок приводить, говно вычищать, которое ты тут развел…

– А если не по-хорошему? – Босой опять вдавился в подушки и скалился оттуда, старый и страшный, точь баба-яга какая. – Никак ты на честного вора хочешь руку поднять? На луну отправить, да?

– Хрена тебе, – сказал Север. – Если не согласишься, приедут сюда воры московские и питерские, на честную правилку тебя поставят – за беспредел в городе и за то, что ты засухарился[6]. А что там будет по результату, этого я знать не могу. Только, скорей всего, по ушам дадут[7].

– Пытались уже нас московские захомутать, кишка порвалась!

– Порвалась она у не у москвичей, а у тебя, Босой. Ты-то первый в хомут влез и под Каскетом разлегся…

– Гонишь, тварь! – захрипел старик. – Сам-то где был, когда они тут порядки свои наводили?

Север посмотрел на него внимательно, головой покачал.

– Что-то я не пойму, Босой, с чего ты сегодня так раскаркался? Расклад я тебе доложил: или – или, третьего, как говорят, не дано. Можешь каркать хоть до посинения, но прежней твоей жизни пришел капец…

– А кто это решил? Насчет жизни и все такое? – перебил его глухой и низкий голос.

В комнате нарисовался мужик с темным крестьянским лицом, зашел, загребая большими ногами в лакированных туфлях. Он задел Мурену твердым, точь скала, плечом, сдвинул в сторону Колотуху и Шмеля, дал «быка» Сержанту, так что тот осел на ковер. Зашел и встал позади Севера. Север повернулся, посмотрел, челюстью дернул туда-сюда. Минуту, а то и больше они глазами сверлили друг друга.

– Речпорт прибыл, значит, – медленно проговорил Север. – Сам генерал Корнилов-старшой… Тебе Водолаз нажаловался, что ли?

– Про Водолаза и остальных уродов, – Корнилов кивнул на сидящего на полу Сержанта, – базар будет отдельный. Сейчас базар про тебя, Север.

Он махнул большим пальцем куда-то назад.

– Там, за дверью, пять моих бойцов, и возле дома еще столько же. Да еще личная бригада Босого. Хочешь, сам выйди да пересчитай.

– И что делать собираешься?

– Мозги включи, если получится. Вот смотри, Север: ты тут про беспредел говорил, про говно всякое, а сам все пределы давно перешел, обговнялся по самое не могу. Моим пацанам мозги вкручивал, Гуссейна против нас настраивал, а сейчас к Босому вломился с пушкой, за хрип его берешь. Положить тебя на этом самом месте было бы правильнее всего – это так, по справедливости. Но ты в «законе», Север, а мы люди простые, безродные, хотя здоровьем не обижены. Поэтому я предлагаю тебе свалить тихо-мирно. Без крови и кипежу. Прямо сейчас.

В тишине слыхать было, как скрипнули Северовы зубы. Но на губах играла усмешка.

– Давай на разы, Старшой! – предложил он. – Я и ты. Кто кого сделает, того и трон будет!

Корнилов-старший тоже улыбнулся:

– А я на трон не лезу, Север. У нас Босой Смотрящим, его сход выбирал. Когда выберут меня, тогда сойдемся, поговорим. А сейчас – вали по-хорошему.

Я думал, вот оно, начинается: сейчас пальнет через курточку свою фуфловую. И точно, Север пошел на Корнилова, и стволом пошевелил (я видел), будто стрелять собрался… Но вместо этого достал руки, накинул капюшон и сказал нам:

– Уходим, пацаны. Побазарили и будет.

Грачи

Банкомат у промтоварного магазина присмотрели заранее – он со стороны двора, а не с улицы, да еще в таком темном закутке, типа крыльца под навесом. «Промтовары» закрываются в восемь, и химчистка, и строймаркет… Здесь все вымирает после восьми. А продуктовый за углом работает до одиннадцати вечера. Там еще два банкомата есть, но когда собирается очередь, кто-нибудь (самый умный) перебегает сюда. Казалось бы, все просто. Но и здесь, как выразился Лопух, «должны звезды сойтись». Они не сходились очень долго – то на лавочке кто-то сидит, то мужики квадратные косяком идут, то парочки, то… Да просто забодало уже торчать там.

И вдруг все получилось. Случайно. Просто шли на магаз – Берц собирался показать, как пиво от охранников в трусы ныкать, – без четверти одиннадцать, темно, тихо, и Лопух говорит:

– Лох у «шкафа».

Точно. Одинокая фигура сгорбилась перед банкоматом, тычет пальцами в экран и, кажется, собирается мордой туда влезть, прямо носом по стеклу расписывается. Берц сразу сообразил:

– Старый козлик, не видит ни хера. Или бухой. Так еще лучше… Ну что, «серые»? Поможем козлику капусту откачать?

И думать нечего. Лопуха послали вперед, он зарисовался на углу, осмотрелся, кивнул: можно. Берц и Ниндзя за ним быстрым шагом, раз-два – как будто в магаз торопятся, вот-вот закроется! – а когда поравнялись с банкоматом, вдруг нырнули под навес.

Ниндзя успел заметить только жирный затылок… и складка поперек, как улыбка на странном безглазом лице.

Удар. Голова глухо тюкнулась о металл, Берц ловко поймал ее локтевым захватом, точно регбийный мяч, перекрыл козлику глаза и рот, развернул его к Ниндзе: на, гаси! Два удара в солнечное. Хватило бы и одного, но остановиться трудно. Тело судорожно напряглось, ногами засучило, а потом обмякло в руках у Берца, поползло вниз.

– Хватай!

Ниндзя не успел. Козлик сложился вниз, словно мастер спорта по скоростному складыванию, рухнул, опять тюкнулся башкой обо что-то. И хрен с ним.

Берц полез по карманам – только шорох стоял; Ниндзя двумя руками выгреб деньги из лотка банкомата, не глядя сунул за пазуху.

– Двинули, Берц.

– Сейчас…

Треснула ткань, Берц яростно вырвал из кармана огромный «лопатник», на асфальт со звоном полетела мелочь. Оглушенное тело внизу заворочалось, застонало. Лопух уже мчался к ним.

– Валим! Валим! Идут!.. – взвизгнул он не своим голосом и, не притормаживая, улетел во двор.

Побежали. Рассыпались. Ниндзя подумал, что надо завязывать с курением, честно… Дыхалка стала ни к фигу собачьему…

Через пять минут сидели в сквере за домом Лопуха, подсчитывали улов. Три с половиной тысячи банкоматовских, хрустящих, и шестьсот с мелочью рублей из бумажника. Живем! До Лопуха вдруг что-то дошло, он вскинул руку (едва в лоб себе не попал), посмотрел на часы.

– Твою ма-а-а!.. Магазин-то – тю-тю-у-у!.. Закры-ы-ы! А могли бы отметить… как полага-а-а!..

Лопух перевозбужден. Зубы клацают, он не до конца выговаривает слова, рожа белая, какая-то бесформенная, как у подтаявшего снеговика. Он чуть не плачет (магаз! водка!). И в то же время Лопух счастлив, как малое дитя. И остальные счастливы. Громкое, ревущее счастье: ого! у них получилось!!!

– В магаз все равно лучше не соваться пока, – успокоил пацанов Берц. – Есть другое место. Двинули. Только быстро.

Через дворы вышли во Второй Платовский переулок, там недавно открывшийся бар, пока еще без названия, на квадратной вывеске написано просто: «Бар 16–03». Видимо, означает, что заведение работает с четырех дня до трех ночи, хотя местные уже прозвали его «Скорая помощь» (срочно звоните 03!). Народу человек двадцать, но продохнуть негде – барчик крохотный совсем. Они стояли у стойки, ожидая, когда бармен обслужит другую компанию. Лопух суетился, шипел через зубы: «Суки… да я их ногами покачу… сколько можно… щас раскидаю, блин…» Как будто в сортир ему приспичило. Берц то хмурил брови и цыкал на него, чтоб не лез, а то вдруг начинал душиться каким-то беспричинным смехом.

Наконец бармен освободился.

– Очередь у вас, как в СССР за колбасой! – Берц ослепительно улыбнулся ему, посмотрел на часы: – Уже пятнадцать минут тут стоим!

Оглянулся на Ниндзя, подмигнул.

– Какие пятнадцать! Все двадцать! – гаркнул Ниндзя.

Ёханый бабай, а ведь точно – это их алиби на случай какого-нибудь прокола. В смысле, они не у магазина терлись, где козлика загасили, они в баре зажигали… Ха-ха! Не гасили, а – зажигали! Неплохо придумал Берц!

– Чего шумим, молодые люди? – Бармен поднял глаза. Прищурился, навел резкость. – Так… Во времена СССР ваши родители еще в пионерах ходили… Восемнадцать есть? Паспорта с собой?

– О! Конечно! – Берц с неподдельным воодушевлением похлопал себя по карману джинсов.

Бармен хмыкнул. Ну, так… дружелюбно вполне.

– Тогда лучше стойте молча и не грузите. Что пьем?


…Накатили весело. Сидячих мест нет, стоишь, дрыгаешь ногой за длинной стойкой, как в пивняке. После третьей бармен стал называть их – «грачи».

– Эй, грачи, потише там, а?

Ни фига, мы не грачи никакие. Мы волки. Новые волки. Я правильно говорю, пацаны? Давайте за то, чтобы… Не, просто за нас, пацаны. Короче, за нашу дружбу, настоящую пацанскую дружбу!.. Когда мы вместе, мы… Пацаны, мы кого хочешь завалим, реально!!! Да-а-ааа!!! Мы чего хочешь заделаем, любые дела!!! И все будет ништяк!!! И нам все пох!..

Грачи, грачи… Сам ты грач!

Дятел!

Тихо, тихо… Все нормально.

Тш-ш, пацаны-ы…


…А отделение «Вестерн Юнион» на Малосадовой? Охраны, считай, нет, а бабла – море! И никто, ха-ха, не чешется, никто не докумекал еще! (А Лопух – докумекал! Лопух, ты реально молоток!)

А Шкет? А Франц? А старые времена?

Пох Шкет. Пох старые времена. (А новые будут еще круче!)

А Цифра?

Цифра сучка. (Красивая сучка!) Нет, я ее обломаю по самый корень, вот увидите. При вас обломаю, вы будете свидетели. Она у меня с руки кормиться будет… По команде… У левой ноги будет лежать и в глаза заглядывать…

Ёханый бабай. Ниндзя не сразу уловил суть. А когда уловил, она ему показалась гнилой, липкой и странной. Он видел Берца у стойки, как он равнодушно тянет «белую», а рядом (у левой ноги) суетится голая Цифра и пытается заглянуть ему в глаза… Это было глупо. Это было противно… Противо… естес-сственно…

– Она тебе телефон свой дала?

Берц смотрел на него:

– Нет.

– А где она живет, знаешь?

– Слушай, Берц…

– Я все равно узнаю. Думаешь, не узнаю?

Вот только что все было хорошо. Зачем он? Ниндзя ясно видел траекторию возможного удара, она пульсировала зеленой линией в прокуренном воздухе: с левой, по дуге, в открытый висок, он не успеет прикрыться или уйти, у него в руках стакан. Красная неоновая линия показывала, как Берц будет лететь, сшибая посуду… нет, сперва ударится мордой в стойку. Красная линия упиралась в пол и заканчивалась надписью «Конец фильма». Берц уже не встанет. По крайней мере без посторонней помощи.

– Да я по телефонному справочнику… Три минуты! Не веришь?

Лицо Берца расплывалось, ускользало из фокуса.

– На то она и Цифра, чтобы ее вычислить!

Смех. Ха-ха. Точно. На то и Цифра…

Ниндзя встряхнул головой. Он вдруг решил, что бить Берца – это абсолютно лишнее. Ему даже стало жалко его, такого… Ёханый бабай. Берц, дай я тебя обниму, придурок ты сраный… И пошли уже домой. Да, пацаны. Пока мы еще на ногах… Хватит, хватит, сваливаем… Поднимай Лопуха…

Грачи улетели, эй!

Фью-у!

* * *

Смотри, вон та.

– Серая?

– Ну, типа…

Типа – это значит, серебристая, но очень, очень чумазая. Самая чумазая во дворе. Старенькая «Лада» родителей Цифры забрызгана грязью по самые окна. И окна забрызганы тоже. В городе неделю ни капли дождя, где они только такую грязь нашли?

– Так он же охотник, ёксель, по болотам, наверное, шастает, – пояснил Берц.

– Кто?

– Кто, кто. Не Цифра же! Отец ее, кто еще!

– Он не отец, он отчим, – сказал Ниндзя. – Она его зовет Ящик.

– Какая, в ж…у, разница? – сказал Берц.

Они с Лопухом провели настоящее расследование, угробили на это целых два дня. Телефонный справочник «Мой Тиходонск», электронная база данных «Мобилкома», даже службу горсправки подключили! Вычислили Цифру, ёханый бабай!

– Он вчера вечером с колесом что-то делал… Я видел, как он из багажника ружейный чехол доставал, чтобы к домкрату добраться… – Берц наклоняется, сплевывает шелуху от семечек вниз, на асфальт. Шелуха летит, кружась, черно-белыми вертолетиками.

Они на крыше трансформаторной будки. Мягкий, нагретый за день гудрон липнет к подошвам, крыша мелко вибрирует от бурлящего под ней электричества, как крышка кастрюли с борщом. Высота где-то с двухэтажный дом, весь двор как на ладони. Зато самих их не видно из-за растущих рядом тополей. Судя по кучам мусора, местные здесь, на крыше, киряют, жарят шашлыки, чуть ли не именины справляют…

– Никто не станет хранить ружье в багажнике, – сказал Ниндзя. – У охотников, я слышал, сейфы специальные, железные…

– Насрать на твои сейфы, – фыркает рядом Лопух. Он совсем не умеет жрать семки, мокрая шелуха прилипла к подбородку, он ее даже не убирает. – Мой дед тоже охотник был, на Зеленый ходил, на уток. У него по всей хате ружья валялись – двустволка и берданка, какой, к фигу, сейф? И у всех так, не только у него одного!

Лопух энергично почесал глаз, над веком осталась шелуха. Когда глаз открыт, она не заметна, а когда моргнет – мелькает черная точка. Хочется протянуть руку и снять ее, чтобы не действовала на нервы, и вообще послать Лопуха подальше. Но Ниндзя сдерживается.

– Так то в хате! А это – багажник, машина, это – улица, ёханый бабай! Вон, я тебе этот багажник маникюрными ножницами открою, хочешь?

Берц и Лопух обмениваются взглядами. Пауза. До них доходит. Им нравится ход его мыслей. Ружье – это даже лучше, чем отнять четыре тысячи у какого-то козла возле банкомата…

– Хочу! – хором говорят они.

Но радоваться рано.

– «Сигналку» сперва отключите, – говорит Ниндзя. – Тогда я вам не то что ножницами, пальцем открою!

– А двадцать первым пальцем откроешь? – интересуется Лопух.

И ржет. Удивительно здоровое чувство юмора.

– Только тебе по лбу, придурок.

Тема резко затухает. С «сигналкой» никто из них дела не имел. Впрочем, как и с ружьями.

– А вон ее окна, зацени, – Берц показывает пальцем. – Шестой этаж. Синие занавески и голубые – зал и кухня. Видишь? А правее – ее спальня. Вообще никаких занавесок. Мы с Лопухом вчера… Бл-и-иин…

От избытка чувств он осекается, мучительно вздыхает и скалит зубы.

– Чего вы вчера? – напрягается Ниндзя.

– Представляешь, она из душа только вышла… Халат вот посюда, – Берц уверенно отсекает ладонью где-то в районе паха. – Наверное, эпиляцию делала, или что там еще… И вот картина: встала перед зеркалом, халат скинула, рассматривает себя так и сяк… Чуть не раком становится… Мы тут с Лопухом стоим такие, глаза по пять копеек… Я уже думаю: бля-бля-бля, иди ты, дура, иди, одевайся, пока я тут не кончил…

– А у меня в штанах все набухло, – пожаловался Лопух.

Ниндзя посмотрел на него и облегченно вздохнул.

– П…те и не краснеете, дрочилы.

– Чего это п…м? – удивился Лопух.

– Не верит, ёксель! – удивился Берц.

– Слишком много слов, пацаны, – сказал Ниндзя. – А если бы что-то было, вы бы мобильники свои обтруханные сразу подоставали и все засняли. В режиме «дрочащей камеры». Дошло?

Лопух озадаченно моргнул, мелькнув черной точкой на веке. Как будто у него там еще один глаз, неживой.

– Так это… У меня зарядка закончилась просто…

– Я Цифру на пляж позвал, – оборвал его Берц и зло сплюнул. – На Кумженку. Завтра. Сказала, что придет.

Он вызывающе посмотрел Ниндзе в глаза, шумно потянул носом и сплюнул еще раз.

– Просила, чтобы я был один. Вот так. И чтобы пойла принес холодного. Скажешь, опять п…жу?

– Конечно.

Ниндзя растянул губы в улыбке, но внутри почувствовал холодную острую сталь. Кривой клинок вошел глубоко, до самой рукоятки, проткнул сердце, раздробил позвоночник и вышел со стороны спины, выломав лопаточную кость. Берц еще пошуровал туда-сюда, словно прочищая рану, потом медленно извлек катану, дружески подмигнул Ниндзе и облизал окровавленный клинок… Самурай хренов!

Ниндзя хотел сказать еще что-то, но не смог. Боялся, что голос выдаст его. Хотел ударить – и тоже не мог. Он улыбался, как дурак, стоял и улыбался. И умирал. Ёханый бабай, такого никогда прежде не было!

* * *

Ниндзя

Утром он пришел к ее дому один. Серебристой «Лады» уже нет на месте, это успокаивало. Значит, родители уехали на работу. Или один Ящик уехал. Звонить по домофону не стал, дождался, когда из подъезда выползет бабуля с продуктовой тележкой, придержал дверь, проскользнул внутрь.

Шестой этаж. Обычная деревянная дверь, бедненько, грязненько, звонок разболтанный, висит на одном гвозде. Нажал на кнопку… И тут, как нарочно, у кого-то из соседей заработал перфоратор. Он так и не понял, прозвенело или нет. Подождал. Может, звонок испорчен? Нажал еще раз.

А если Берц уже там?

Лезвие катаны завжикало внутри, туда-сюда, рана болела невыносимо. Берц, гад…

Постучал кулаком.

У Берца на редкость отвратная рожа – широкая, красная, ресницы как у коровы, загибаются по-бабьи вверх, и волосы кучерявые (в детстве дразнили Мальвиной, это он потом уже Берцем стал), а еще отметина на лбу от травмата: огромный синячина и подживающая язвочка с горошину по центру. Посмотришь на него, и блевать охота.

Но девчонкам Берц почему-то нравился. По его словам, он уже полрайона переимел, включая продавщиц в универсаме, кассирш в обменниках и суровую, с мужским лицом, капитаншу Нонну Геннадьевну из инспекции по делам несовершеннолетних. Врет. Но он ходил с Малышкиной, ходил со Светкой Карулис, а когда они со Светкой разругались, Светка (красивая девчонка, не страхолюдина какая-нибудь) поджидала его вечерами у подъезда, а Берц матом ее крыл, когда она…

– Ты чего?

Цифра стояла перед ним в мятой пижаме, сонно щурилась.

– Я к тебе, – сказал Ниндзя.

– Чего? – Она зевнула. – Ты с полки упал, что ли? Сколько время?

– Половина девятого.

– Офигеть.

Она приложила ладонь козырьком ко лбу, смешно так посмотрела. И отступила назад, Ниндзя понял, что сейчас дверь закроется у него перед носом. Просто закроется, и все. Но Цифра сказала:

– Ну, чего встал? Заходи.

Странная квартира, с самого порога странная. Старые обои, запах курева и какого-то технического масла, полы дощатые, скрипучие – наверное, с хрущевских времен еще не перетягивались ни разу. В коридоре под вешалкой кучей свалены смятая кожаная куртка, джинсы, женские сапоги на высоких каблуках, пиджак, еще какие-то вещи. Под кухонной раковиной пустые бутылки, здесь же ведро, наполовину наполненное сотовыми телефонами…

– Это чего?

– А-а-а… Ящик испорченные трубки собирает, чинит и продает…

Полы замызганные, доски ходят вверх-вниз, скрипят под ногами, люстра расколота, того и гляди, жахнет сверху осколком. В общем, разруха… Зато телевизор в зале клевый – плоский, здоровенный. «Сони», не хрен собачий. Дюймов шестьдесят, а то и больше. Дорогой музыкальный центр с одной колонкой. Еще какая-то фиговина на столе – латунь, алюминий, ручки, крутелки непонятные. Похоже на кофейный автомат, или…

– Я кофе не пью. Хочешь, сам вари.

Она пришла из ванной, волосы мокрые, никакого такого халата на ней нет, обычное платье до колен – домашнее, наверное. Включила чайник, села напротив, подложив ногу под себя.

– И водки тоже нет, если ты за этим… И денег тоже… Мать выгребла все.

– Мне денег не надо, – сказал Ниндзя.

– Тогда в чем дело?

– Берц сказал, ты с ним на Кумженку идешь сегодня.

Подперла голову кулаком.

– И что?

– Это правда?

– А твое какое дело?

– Не ходи.

Он смотрел на ее согнутое колено, на тонкие золотистые волоски на икре. Вдруг подумал, что на лобке у нее должны быть такие же, только длиннее. И темнее.

– Он всем рассказал. Сказал, чтобы мы спрятались в роще и смотрели, как он будет тебя… Ну, в общем, понимаешь.

Поднял глаза. Цифра смотрела на него сонными глазами, как будто он ей таблицу умножения рассказывал.

– А тебе завидно, да?

– Ты дура, – не выдержал он. – Ты не знаешь, какая Берц скотина. Ты ему в лобешник тогда заехала при всех, он теперь не успокоится, пока какое-нибудь западло тебе не сделает.

Встала, налила себе чаю, ему даже не предложила.

– Сам ты дурак. Ты не понял, что ли? Твой Берц ничего мне не сделает, даже если очень постарается.

– Почему?

– Долго объяснять.

Отпила глоток, поморщилась – горячо. Подула.

– Не надо ходить туда, – пробубнил он, глядя в пол. – Просто не ходи, и все…

– А что мне за это будет?

– В смысле?

– Ну… Что ты мне предложишь взамен?

Ниндзя опешил. Что он ей может предложить? В кино сводить, что ли? Вряд ли она имела в виду кино…

Цифра поболтала пакетик в чашке, достала и вдруг положила ему на руку. Горячий. Дымящийся. Он дернулся, стряхнул его на пол. Вскочил.

– Ты чего?!

– Ничего, – сказала она. – Своди меня в ресторан, раз такой крутой!

– Да не вопрос! – на автомате ответил он.

Хотя потом, когда подумал, вопросы появились. Например – в чем идти? Единственный костюм он прожег сигаретой в прошлом году. Других костюмов нет. Померил отцов – великоват, да и страшный. У пацанов у кого-нибудь попросить? На фиг! Обойдется без них. Раскопал в шкафу какой-то джемпер (мать купила, когда он собирался поступать в политех. Так ни разу и не надел), взял серую отцову сорочку, слишком просторный ворот придушил галстуком. Брюки сгодились от выпускного, там только пиджак пострадал.

Ладно. Главный вопрос – деньги. Но в критических ситуациях главные вопросы решаются легко. Он просто взял пять тысяч из материной заначки. Подумал, и взял еще три, мелкими купюрами. Все?

Нет, не все. Он на тачке должен к ней подъехать или как? Как принято в таких случаях? На тачку денег хватит, не вопрос… вот только как-то глупо это выглядит со стороны. Наверное. А может, и ничего, а?

Ниндзя посмотрел на себя в зеркало и понял, что париться ему, собственно, нечего. Глупо, не глупо – какая, к хрену, разница? В таком педерастическом джемпере это уже не имеет значения.


…Ресторан назывался «Аквариум», она сама выбрала. Их посадили на веранде у входа, рядом сидело человек пять – неслабый такой столик. Семья, что ли. Девчонка лет двадцати, деды какие-то, тетка крашеная. Полный стол жратвы, водка. Кричат что-то друг другу, хохочут, как припадочные…

– Слышь, командир, а другого места нет?

Ниндзя сам испугался своего придушенного неестественного голоса. Но лощеный, с ровным пробором, и бейджиком «Сергей» официант отреагировал очень спокойно.

– А? Сейчас, сейчас…

Положил на столик меню и винную карту и тут же испарился, гад.

Ниндзя осмотрелся, заглянул в окно. На веранде ничего особенного, а в зале богато, ничего не скажешь. Стеклянные стены, перегородки, кругом одно стекло, в общем… свет такой необычный, зеленоватый, как вода, и прозрачные шарики под потолком, их тут, наверное, целый миллион, ну, чисто аквариум с воздушными пузырьками. И публика недешевая. Золотые рыбки. Пираньи. Кстати, в галстуках всего пара человек, зря он парился…

Он что-то хотел сказать Цифре, но когда встретился с ней глазами, сразу забыл. На ней что-то белое и красное надето, такие платья в старых советских фильмах показывают, когда там шпионки иностранные охмуряют наших чекистов. И очки черные еще. Она тоже на какую-то рыбку похожа. Маленькую, хищную. В общем, нормально выглядит. Но свой вопрос Ниндзя все равно забыл. Поэтому он наклонился к ней и сказал:

– Ну что, пивка для разгону?

– Ты в ресторане, а не в пивной! – надменно сказала Цифра, поблескивая темными стеклами очков. – Возьми вина. Французского. И дораду в соли. И креветки. А десерт потом закажем.

Ниндзя провел пальцем по строчкам меню.

– Ни хрена себе, – вырвалось у него.

Ну и цены! К тому же, он понятия не имел, что такое дорада.

– А ты как думал? – Цифра рассматривала его и улыбалась. Так улыбался Берц, когда отрывал голову кузнечику и рассматривал выступившую каплю желтой жидкости.

Себе Ниндзя заказал триста грамм водки и самый дешевый салат «Нисуаз». Он волновался – хватит ли денег? Только креветки стоили полторы тысячи! И вино почти три – что это за вино такое?! Правда, дорада порадовала – «всего» триста сорок рублей! Но потом он досмотрел мелкую приписку – «за сто граммов», и у него окончательно испортилось настроение.

Цифра тоже сидела какая-то – то ли безучастная, то ли недовольная, фиг ее поймешь. Семейка за соседним столиком весело пожирала еду, хлестала водку, орала и хохотала. Если большая часть здешней публики походила на золотых рыбок, то эти скорее смахивали на раков. А сам он чувствовал себя облезлой таранькой.

– А можно как-то перебраться за другой столик? – негромко сказал Ниндзя. – Более уютный, что ли?

– Почему ты у меня спрашиваешь? – скривилась Цифра.

– Не знаю. Ты же здесь не в первый раз, наверное. Ориентируешься, как бы, все такое…

– Я здесь никого не пересаживаю, – сказала она. – Позови Сергея и спроси!

– Какого Сергея?

– Официанта, тормоз!

Ниндзя театрально хлопнул себя по лбу.

– Блин, точно…

Он стал подзывать лощеного Сергея: задирал руку, когда тот появлялся в поле зрения, и сдавленно рычал: «Э-э!» Но аккуратный пробор каждый раз проплывал мимо. Наверное, не слышал.

– Деньги, ватник, – сказала Цифра. – Сунь между пальцев. Как сигарету.

– Почему я ватник?

– Потому. Все вы ватники.

Ему вдруг стало обидно. За себя, за своих родителей, за родной двор, за Лопуха, за Гвоздика, даже за суку Берца.

– Сколько сунуть? Тысячу? Две? – процедил он со злостью. Под мышками было жарко и мокро.

– Пары сотен хватит.

– А если не хватит?

– Он подойдет и подожжет их зажигалкой, – холодно улыбнулась Цифра.

Отступать было некуда. Он сунул между пальцев две купюры и опять прорычал: «Э!»

Как ни странно, в этот раз официант сразу его заметил.

– Мы бы хотели пересесть, – сказал Ниндзя.

– Куда-нибудь в атриум, – уточнила Цифра.

Он продолжал держать перед собой руку со сложенными пальцами, но деньги уже испарились оттуда. Кажется, они сами прыгнули в карман официанта.

– Через пять минут освободится во-он тот, за чайным деревом. Как раз на две персоны.

В воздухе остались улыбка и шорох накрахмаленного передника – а официанта уже нет. Исчез. Прямо колдун какой-то. Семейство ракообразных перестало жевать и тоже озадаченно уставилось на место, где он только что стоял.

Когда пересели за другой столик, там уже ждали вино и водка. Ниндзя налил себе рюмку, выпил. Вкуса не почувствовал. Мыслей каких-то в голове тоже не появилось. Его давила вся эта золотая сверкающая публика, обстановка, и было очень жарко. А Цифра как-то сразу отдалилась, едва они перешагнули порог ресторана. Какого хрена? Воображает из себя… Он налил еще рюмку. Из воздуха опять соткался официант, нацедил Цифре в бокал две капли вина, требовательно посмотрел. Цифра немного смутилась, пригубила, кивнула. Бокал наполнился на треть. Тут же появились тарелки с едой. У Ниндзи – огурцы, кусочки сыра да зеленые листья. У Цифры – какие-то красные гады в кольчатой кожуре, немного похожие на раков.

– А эта… дорада, когда будет? – спросил Ниндзя. Он принялся ковырять вилкой в своем салате. Ясно стало, что этим не наешься, и он решил налегать на хлеб.

– Уже ставят, – туманно ответил Сергей и глянул высокомерно, сверху вниз. На нем была белая накрахмаленная рубашка с черной «бабочкой», черные отутюженные брюки и блестящие лаком черные полуботинки. И лицо такое уверенное, надменное… Этот наряд делал его официальным и строгим, невольно возвышая над всеми окружающими.

«А если его встретить после смены да отмудохать до потери пульса?» – подумал Ниндзя, и настроение сразу улучшилось.

– Что такое атриум? – спросил он у Цифры, которая ловко очищала креветки и с аппетитом отправляла в крашеный рот белые кусочки.

Она наставила свои черные стекла.

– Как что? Мы здесь сидим. Подними башку. Это и есть атриум.

Он посмотрел. Точно. Такой колодец, только стеклянный. Уходит вверх. А они на самом дне.

– Ты что, здесь была раньше?

– Ну.

– А чего ты тогда такая… Напряженная? Что-то не нравится?

– Я очень расслабленная, – сказала она замороженным, как у скумбрии, голосом. – Мягкая. Податливая. Можешь потрогать.

Под мышками у него будто включили горячий душик. А в горле пересохло.

– Что, прямо здесь? – прохрипел он.

– Везде. Где хочешь.

А вот сейчас он просто разозлился. Прямо в груди сдавило. Он не понимал правил этой дурацкой игры, и понимать не хотел.

– Слушай, – он проглотил ругательство. – Слушай, эти твои б…ские очки, почему ты их не снимаешь? Или ты под дурью?

Она вздохнула и сказала:

– Налей мне еще вина.

Ее бокал стоял пустой. Она пододвинула его к Ниндзе. Он взял бутылку и налил, почти до краев. Она вдруг протянула руку, коснулась его щеки.

– Поверни голову. Налево, – сказала она и надавила рукой. – Смотри, вон там. Три телки.

Повернул. Посмотрел. Точно, три телки за столиком. Никакой еды, только бокалы с чем-то желтоватым. Три сногсшибательно красивые девушки, прямо спички в глаза. Артистки или эти, как их… модели!

– И что? – сказал он.

– Это проститутки. Они часто здесь пасутся. Самые центровые проститутки в Тиходонске. Вон та, в белых брючках, – сама Миледи. Слышал?

Ниндзя только покачал головой. Пока он глазел на телок, Цифра успела осушить второй бокал.

– Я иногда прихожу сюда, смотрю на них. Особенно на Миледи. Просто сижу и любуюсь. Им все пох, и они очень красивые.

Цифра сняла очки, положила на столик.

– Я тоже буду проституткой. Когда-нибудь. Убью Ящика и мать, подожгу хату и пойду в проститутки. – Она вздохнула. – Надо только немного потренироваться.

– На мне, что ли? – спросил Ниндзя.

– А ты против?

Она смотрела на него, слегка наклонив голову. Как на рыбку в аквариуме. А Ниндзя не знал, что сказать. Цифра тоже красивая, и он, конечно, не против, он, блин, очень даже за. Если только она не придуривается опять… Фиг ее знает. Ниндзя уже изобразил на лице соответствующую ухмылочку и даже собрался что-то сказать умное. Но не успел.

– Хотя ты совершенно не похож на богатого чела, – сказала Цифра. – Даже вот на столько. Даже если закрыть глаза.

– А ты не закрывай, – ляпнул он. – Просто смотри добрее. А то так зыркаешь, будто людей не любишь…

– Людей не люблю? – переспросила она и оскалилась. – Да я их ненавижу! Дико ненавижу!

– За что? Что они тебе сделали?

Но Цифра оставила вопрос без внимания.

– Иногда делаю вид, что мне пох. Вот как с тобой. Но на самом деле меня аж трясет. Я думаю, это плохо действует на психику, – сейчас она говорила тихо, и вопреки смыслу произносимого ее голос, впервые за вечер, звучал как-то по-человечески – искренне и мягко. Да что там за вечер, за все время, что он ее знал, она впервые говорила с ним дружески и доверительно.

– Надо по дереву постучать, чтобы совсем умом не двинуться…

Она постучала себя по голове, по тщательно расчесанным волосам.

– Ты видел хотя бы раз, как убивают человека? Это всегда грязь, такое жуткое говнище.

– Ты хню какую-то городишь. Прекращай, – недовольно сказал Ниндзя и налил водки.

– Жуткое говнище, – повторила она. – Даже не описать. А они, посмотри…

Цифра кивнула на красавиц.

– Они белые, ухоженные, они смеются и веселятся. Даже когда их трахает в рот какое-нибудь пьяное чмо, им хорошо и весело…

– Может, тебе стоит в киллерши пойти, а не в проститутки? – Ниндзя нервно зевнул.

– Может быть. Я об этом уже думала. У меня бы наверняка получилось. Но мне не хочется. Сказала же – грязища!

Они все быстро съели, разговор не клеился, и Ниндзя не знал, что делать.

– Ёханый бабай, – сказал он и огляделся в поисках официанта. – Где этот гребаный колдун? И где твоя жратва? Ну, я его накажу!

Цифра глянула внимательно и неопределенно усмехнулась.

– А ты умеешь наказывать?

Теперь она говорила своим обычным голосом – холодным, с издевкой.


На обратной дороге немного позажимались на заднем сиденье такси. Цифра не сопротивлялась, но и не активничала особо. Таксист весело поглядывал на них, скалился, подмигивал Ниндзе в зеркало, а потом сказал:

– У моих знакомых есть неплохая квартирка, молодые люди! Чисто, уютно, пивко в холодильнике! Можно снять на ночь, недорого возьмут!

Ниндзя спросил:

– Сколько?

– За две тысячи сговоритесь, думаю.

Ниндзя посмотрел на Цифру. У него перед глазами плавали круги, в штанах будто дыня спрятана. А Цифра дышала спокойно и смотрела на него спокойно, только губы красные горят, и вокруг губ красно.

– Поехали?

Она подумала и выдала вдруг:

– А я сегодня на Кумженку ходила.

– Чего-о?!

Ниндзя чуть не подпрыгнул. Нет, он просто сдулся. Это чувство, когда тебя проткнули, как жука, и наблюдают, как ты дрыгаешь лапками… Холодная сталь. Ей точно киллершей идти работать. А лучше этой… ну, которые пытают, утюги на живот ставят. Садисткой, во.

– Блин, – сказал он тупо. Поморгал, зажмурился. – И что? Уже натрахалась с Берцем? Уже всё?

Она пожала плечами.

– Он не пришел.

– Чего? – сказал Ниндзя.

– Зассал твой Берц, – сказала она. Достала салфетку, стала вытирать губы от помады. – А на квартиру я не поеду. Не хочу. Чего-то настроение пропало…

И у него уже все пропало – и настроение, и дыня. Ну, не поедет, и ладно! Денег все равно не хватит – осталось чуть больше тысячи… Но чего она тогда хочет?!

Когда подъехали к ее дому, он взял и спросил напрямую:

– Зачем я тебе нужен?

Она осмотрела его с ног до головы, будто оценивала. Усмехнулась, открыла дверцу.

– Не знаю. Может, пригодишься…

Вышла и направилась к подъезду, нарочито покачивая бедрами. Но на него это не подействовало. Он уже переключился, теперь у него кулаки стали огромными, как дыни, и нестерпимо чесались.

Расплатившись с таксистом, Ниндзя собрал своих, объяснил задачу.

– А бабки у него будут? – спросил Берц. Узнав, что Ниндзя с Цифрой был в крутом ресторане, он увял и повадки вожака у него поубавились.

– Сто процентов! – кивнул Ниндзя.

– А сколько? – спросил Лопух.

– Карманы вывернем и посчитаем…

«Аквариум» закрывался в час ночи. Они ждали с двенадцати.

– Ну, что там у тебя с Цифрой? Получилось? – завистливо спросил Берц.

– Почти. Только я сам не захотел. Успеется еще. В кабаке красиво посидели, в гости к ней сходил, с предками познакомился…

– И как тебе? – продолжал расспрашивать Берц. Лопух тоже слушал с интересом. Впрочем, делать все равно было нечего.

– Стремно как-то, – честно ответил Ниндзя. – Хата нищая, запущенная, как у бомжей, – мусор, бутылки, люстра разбитая… А телик классный, дорогой. И музыкальный центр клевый. И эта фигня – кофе варить… В кухне ведро, а там телефоны, штук десять… Как будто натащили откуда-то!

– Да ты чо?! Может, у домушников скупают?

– Да вроде, не должны… Вроде порядочная семья. Хотя бухают – сразу видно.

– Гля, это не он? – прошептал Лопух.

Парень как парень. В майке, джинсах и кроссовках Ниндзя не сразу его узнал. Только пробор выдал своего обладателя. Размахивая барсеткой, он шел к остановке такси по узкой, плохо освещенной асфальтовой дорожке между кустами сирени, Ниндзя бесшумно двинулся следом.

– Сергей, – негромко позвал он.

Официант остановился, оглянулся, вглядываясь в темноту. Ниндзя подошел вплотную. Сердце колотилось, но он чувствовал себя гораздо увереннее, чем вечером в ресторане.

– Это ты, пацан? Чего тебе надо? – судя по дрогнувшему голосу, Сергей, наоборот, – чувствовал себя менее уверенно, чем накануне в атриуме.

– Ты мне денег должен! – нагло сказал Ниндзя.

– Ты что, совсем оборзел?! – вспыхнул официант. – Ты мне на чай сотку дал, а все по тысяче и по две! А ну, пошел отсюда!

Он был старше и крупнее, к тому же этот глупый сопляк его разозлил.

– Пошел, я сказал! – он толкнул Ниндзю в грудь так, что тот отшатнулся. Но с двух сторон сквозь кусты выскочили Берц с Лопухом. Берц взмахнул битой, раздался треск, будто футболист ударил по тыкве. Сергей согнулся и боком повалился на асфальт. Ниндзя ударил его ногой в живот – раз, второй, третий…

– Вот тебе за пересадку, вот тебе за выделки, вот тебе…

Он уже не знал, за что еще, и молча месил ногами бесчувственное тело.

– Хватит, хватит, – Лопух нетерпеливо нагнулся, обшарил карманы, схватил барсетку.

– Валим!

– Не туда, там свет! – скомандовал Ниндзя, и его послушались.

Все трое неспешно вернулись к «Аквариуму», держась в тени, обошли его, вскарабкались по крутому косогору и под первым же фонарем осмотрели содержимое барсетки. Телефон, ключи, расческа, деньги… Лопух быстро пересчитал купюры.

– Ни фига себе! Пять четыреста! – радостно зареготал он.

– Я на пустое дело не поведу, – сказал Ниндзя.

– Ну, ты это… – не очень убедительно возразил Берц. – Не особо зазнавайся…

Миротворец

Из Москвы прибыл Антон Миротворец. Деловой, подтянутый, быстрый. А он и раньше такой был, Москва тут ни при чем. Москва ничего ему не сделает – не перекрасит, не переломит. Не тот он человек. Настоящий тиходонец.

Миротворец приехал. Все знают. Зачем уезжал, зачем вернулся, надолго ли – этого не знает никто. Миротворец – фигура крупная. Значимая. С ним ничего не понятно. Кто-то говорит, что погоняло у него оттого, что он братву мирил. А кто-то, что это модель кольта такая есть – «Делатель мира». Хотя с кольтом известно – какой мир получается.

Здесь у Антона свои люди, его глаза и уши. Антон в Москве, люди здесь – смотрят, слушают. На черной «вольво» мчится на стрелку Хитрый, перебирает в уме факты. Хозяин должен знать обстановку, его священное право.

Особняк на берегу Щепкинского водохранилища, охотничий домик. Солнце садится в серые воды, степь погружается во тьму, загораются высокие стрельчатые окна. Долгий разговор. Непонятная в Тиходонске обстановка, темная, стремная. Расстреляли бывшего опера Гусарова вместе с семьей, менты на ушах стоят, землю роют. Антон слушает эту историю второй раз за полтора часа. Север объявился, игру свою затеял, на Босого наехал, хочет город под себя взять. В Электромонтажниках, в новостройках, Клоп развернулся, собрал бригаду, «крыши» ставят…

Хитрый старается ни о чем не забыть. Разговор до утра. В полдень баня, шашлык, Хитрый уезжает. И тут же гонец от Босого – его доверенный пацан Паяло на шестисотом «мерсе». Босой в гости зовет, дело есть…

Антон расслаблен после ночной беседы. Конечно, вскочил и побежал сломя голову! Но говорит вежливо, культурно: устал мол, поклонись Босому, я его уважаю… Позже, вечером… Возможно… Мой человек даст знать…

Паяло только развел руками и уехал. А что он скажет? Босой это Босой – он на вершине воровской иерархии. А Миротворец – это Миротворец, он на другой вершине – соседней, среди авторитетов «новой волны», которых с некоторыми упрощениями зовут «рэкетирами» или «бандитами». Они друг другу не подчиняются – как полиция и прокуратура. Но и друг без друга обойтись не могут – тоже, как полиция и прокуратура.

Миротворец – неудобное погоняло. Слишком длинное, фасонистое. Как сам Антон – с его привычкой к дорогому шампанскому, фирменным вещам и итальянским штиблетам. Но он носит, ему не жмет. Он – Миротворец. Пусть каждый понимает, как хочет: миротворец он или кольт «Peacemaker»[8]. Миротворцы уговаривают враждующие стороны, примиряют их. Кольт выводит противников из строя. Но мир наступает в любом случае.

Хотя бывает, что мир этот и на фиг никому не нужен.

* * *

Резко пахнет жарящейся рыбой. В комнате темно, только допотопный торшер бросает тусклый световой круг на кресло, в котором утопает хозяин. Лампочка, наверное, «сороковка». Экономит он, что ли? Вполне станется!

– И как там в Москве-то? Правда, что воры на «роллс-ройсах» раскатывают?

– И на «мазератти». Но не все, конечно.

Босой захрипел одобрительно, со смыслом.

– Скучал по нашим краям?

– Что я, девочка? Где требуется, там и живу. С чего мне скучать?

– Сейчас селедочку подадут, жареную. Доходит, вот-вот…

Антон не отвечает. Достал сигару, понюхал и рассматривает: мол, разжечь или погодить? Остальные двое сидят в полумраке, выдерживают строгое молчание, не дымят, не переговариваются, даже, похоже, не шевелятся… Только овалы лиц белеют.

Громко стучат ходики на стене. Старое кресло под Босым поскрипывает, постанывает – старик волнуется.

– Давно донскую селедочку ты не едал, Антон, вот что я тебе скажу.

Сказано глубокомысленно. Мягкий отцовский упрек.

– Там такие рестораны – все что угодно есть. Закажешь – и селедочку пожарят, и рыбца, и щуку на пару сделают, и сига закоптят, – снисходительно ответил Антон.

– Сра-а-а-внил! Рестора-а-а-ны-ы…

Босой радостно показал из подушек старческий клюв с двумя седыми метлами из ноздрей.

– Хватит п…ть про своих селедочек, – вернул его на землю Антон. – Что там с Севером?

Дерзко, дерзко… Но прикидываться нет нужды, тут расклад ясный. Босой – вроде, как генерал, да еще и «свадебный», а Антон – действующий боевой полковник. И не на хазе отсиживается, а в центре городских событий крутится: то по телевизору выступает, то на трибуне с начальством стоит, то на званых банкетах тосты говорит… И в Москве у него серьезные подвязки, и за границей… Босому такое никогда и не снилось! «Новая волна», короче…

– Север наехал по беспределу, все подтвердят… – он шевельнул рукой, и из окружающего полумрака выдвинулся Корнилов-старший. Утес, скала. Ноги в узких лакированных туфлях – слоны в утлых лодчонках. Голос густой, грозный.

– Его никто не звал. Стволы и перья. Вдевятером. Как на войну пришел…

– Завалил кого-нибудь? – спросил Антон.

– Нет.

– Шмалял? Вверх, по мебели, по тачкам?

– Нет.

– Без крови обошлось, значит, без шума, без ущерба, – подытожил Антон. – И чего хотел?

– В фюреры метил. Над всеми. Втихую. Чтобы свои порядки наводить, но от имени Босого…

– Порядка здесь давно нет, – бросил Антон.

– Так и не стало бы, однако, – вкрадчиво заговорил Гуссейн. – Он же беспредельщик! Я на него даже смотреть спокойно не могу!

Его кресло в темном углу. Можно рассмотреть пальцы в золотых перстнях на подлокотниках, обтянутые дорогой тканью колени, все остальное – бесформенная тень. Голос у него мягкий, сладкий, как рахат-лукум.

– Север искал, как нашу дружбу рассорить. Корниловских пацанов против него настраивал, Кащея в соблазн ввел, Колотухе голову задурил… Ну и прочее. Меня, кстати, уговаривал тоже. Но я перехитрил его…

«Ты и сам себя перехитришь!» – подумал Антон. А вслух сказал:

– Ты молодец, Гуссейн, с тобой всегда приятно иметь дело!

В темном углу что-то блеснуло. Возможно, Гуссейн улыбнулся своей восточной коварной улыбкой.

– Взаимно, дорогой! Ты всегда такой хороший, красивый…

– Так что красную дорожку хотел раскатать Север перед собой, это ясно, – сказал Корнилов-старший. – Я троих потерял. Водолаз и Сержант не в счет – мудаки, фиг с ними… Кащея вот жалко…

– Нечего жалеть! Иудам – иудово! Расход и яма! – скрипнул зубами Босой. – Я по Колотухе с близнецами не плачу!

Корнилов согласно кивнул головой.

– Расчет состоялся правильный. Север крутое мутилово начал. А если бы у него получилось, было бы еще хуже.

Босой опять:

– Куда хуже? Он пушкой перед моим носом вензеля рисовал! Чего тебе еще надо?

– Нарисовал и спокойно ушел, – заметил Антон.

– А как иначе? – мрачно ответил Корнилов. – Ты же сразу расспросил: про кровь, про ущерб… Ничего нет! А у нас нельзя за просто так «законника» валить! Да еще при десяти свидетелях! Если случай подвернется – другое дело. Только вряд ли…

В воздухе вдруг пряно зазудело, разлились аппетитные ароматы – это в кухне раскладывали на белом теплом фарфоре золотистую донскую селедочку, насыпали курганом желтую дымящуюся картошку, заправляли подсолнечным маслом и свежей кинзой, резали овощной салат…

– И где он сейчас? – Антон сглотнул слюну. Жрать, конечно, охота, да и выпить сейчас неплохо, только зачем «синие» его пригласили? Чтобы угостить, накормить и напоить? А заодно свои проблемы обсказать?

– Залег где-то, – сказал Корнилов. – Я пацанов посылал, интересовались – домой не идет, у знакомых не появляется… Стремается… Только он не успокоится, опять начнет воду мутить.

Закивали. Никто не сомневался – начнет.

– У нас тут такая мысля возникла…

Босой окинул взглядом собравшихся, как бы подчеркивая, что высказывает не только свое мнение, но и мнение всей общины.

– …Его бы отстрелить тихо-мирно, Антон. Без пафосу, без злобы. Пока он тут жало на полную не раскатал и дел не натворил… Как думаешь?

Антон, кажется, считал золотые гладиолусы на обоях.

– Дело ваше, – сказал он, сосчитав. – В чем проблема?

– Из своих никто на это не подпишется. Да и заикаться об этом здесь нельзя. Все-таки – Север, не Колотуха… И вообще, ты же знаешь, как с «законником» такой вопрос решать.

– Знаю.

– Надо бы кого-то со стороны. Надежного человечка… Ты как-никак по полгода в столицах мотаешься, Антон. Связи, все такое…

Корнилов пошевелил пальцами в туфлях. Туфли заскрипели.

Антон молчал.

– Дело непростое, – наконец, сказал он. – И скользкое…

– Община скинется, это не вопрос! – В полумраке сверкнули Гуссейновы зубы.

– И вы решили к вашим делам меня подстегнуть?

Босой беспокойно заелозил в кресле.

– Хватит целку строить, Антон! – раздался его наполненный хриплой мокротой голос. – Это я тебе по-свойски, по-отцовски говорю! Это не только наши дела! Это и твое дело тоже! Потому что когда Север развернется, он и на твой кусок рот откроет! Ты его аппетит знаешь! И под понятия все подведет: дескать, ты не блатной, а барыга, а раз так – должен под блатных лечь! Так что лучше подпишись и лишнюю муть не разводи!

Антон повернул к нему лицо, ощерился. У него холеное лицо, хоть в кино снимай. И только когда он вот так щерится, скалится – показываются вдруг наружу кривые длинные зубы. Как акулья пасть. И всем сразу становится ясно, что перед ними не артист, не художник какой-нибудь заслуженный, не миротворец, а обычный бандюган. Не то что палец отхватит – ключ гаечный разгрызет. И пусть зовут его Миротворцем, пусть у него манеры, сигара во рту и смокинг на плечах, но сути его это не меняет.

Поэтому все подумали – сейчас пошлет. Или сам уйдет. Но Антон спрятал зубы и сказал вполне мирно:

– Я думаю, вы все правильно решили.

Наступила пауза. Стучали ходики. Затем Босой удовлетворенно крякнул:

– Ну, вот и хорошо. Тогда по водочке сейчас?

– Только свет нормальный включи! – говорит Антон.

Паяло раскрыл обе створки двери, обслуга внесла стол с селедочкой и закусками. Рыбки лежат аппетитной кучкой – в полторы ладошки длиной, в золотистой кожуре, хрустящие плавники, на изломе белая, паром исходит, томная, как подвыпившая барышня. Графин в ледяной крошке, дохнешь над водкой – пар идет. Все расслабились. Зазвенели стекло и фарфор, началось застолье, пошел другой разговор…

– Север с собой новую кодлу притащил. Значит, потянутся варяги потоком…

– …Сержант как свинья визжал… Башкой об асфальт, истерику изображал… Тьфу! Зато Водолаз достойно так… Просил только, чтобы его машину, с обвесом новым, брату передали…

– А Кащей?

– Кащей железный пацан… Был. Сказал, сам справлюсь… Выйдите, говорит, на минуту…

Смерть и жизнь – рука об руку. Решаются чьи-то судьбы, вспоминаются чьи-то предсмертные слова. А селедочка водочку любит, а водочка любит селедочку… Только правда ли это? Как в одной поваренной книге написано: «Раки любят, чтобы их варили живыми…» Неужели у раков спрашивали?

Аппетит разыгрался… Куда от этого денешься? Босой был похож на мумию, а сейчас, смотри, – ожил, метает в себя все подряд, костями поплевывает, рот утирает… Северу, считай, хана, срок отмерян, а он – живой! До ста лет доживет! Выпьет и смертью чужой закусит… Вот так!

– Беспредел, беспредел!.. – ворчит возбужденно Смотрящий. – Раньше друг за другом поглядывали, всё знали. Теперь, вон, менту бывшему лютый ахерон устроили на трассе… Слыхал?

Антон настороженно кивает. Слыхал – как только прилетел, так и услышал. Через час, как приехал домой, ему Лис позвонил. И встретились они сразу же, еще до Хитрого, в сумерках на берегу. Там и получил Миротворец первое агентурное задание от ушлого опера: разнюхать, кто его коллегу замочил… Если бы сотрапезники узнали – кончили бы прямо за столом, на куски разорвали…

Клоп

К хорошему быстро привыкаешь. Дом быта официально еще не открылся, но ателье на первом этаже уже выполнило первый заказ. Закройщик Арамаис постарался: клифт[9] сработал – загляденье! Коричневый вельвет с серебристым отливом, на двух пуговицах, тонкий рубчик, слегка приталенный, удлиненный… Шкары[10] черные, мягкие, немнущиеся, складкой ложатся на черные штиблеты. Их стачал по мерке айсор Ахмед, устроивший свою мастерскую на втором этаже. От души стачал – не давят, не жмут, не натирают старые мозоли – как домашние тапочки. Арамаис еще подогнал голубоватую рубаху и синий платок на шею – как у пирата в каком-то кино. Леший как подошел к зеркалу, так чуть не сел на пятую точку! «Ты что, офигел?» – спрашивает. А закройщик только улыбается: «Модно! – говорит. – Теперь ты совсем другой человек!» Конечно, Клопа этим не убедишь – мало ли кто что метлой метет… Только он и сам нечто такое почувствовал. Вроде действительно не он это, а какой-то другой Клоп – из кино про красивую воровскую жизнь. И, как ни странно, ему это понравилось. Буркнул вроде недовольно: «Ну, раз модно – ладно, потерплю…»

А жизнь действительно другая настала: вроде как было вначале черно-белое немое кино на блеклой пленке, а теперь запустили широкоформатный цветной блокбастер. Арбуз сходил в новую поликлинику, перетер с главврачом: сходи, говорит, на обследование: давление там, кардиограмма, анализы всякие… Личного врача тебе выделят, будешь под постоянным наблюдением, как олигарх какой… Но Клоп не пошел. Непривычно как-то к «лепилам» ходить, да и стремно: мало ли что они накаркают… А на массажи согласился. Ладная массажистка Лиля с пронзительно голубыми глазами каждый вторник и пятницу терзает, месит, мнет и хитрыми восточными пассами оглаживает уставшее Клопово тело, пробуждая к жизни внутренние соки.

Так, что еще? Крыша над головой. Электромонтажники, как известно, не самый центровой район, с панельной застройкой, однако Арбуз с пацанами нашли в доме-гармошке пентхаус в двух уровнях с винтовой лестницей, камином и двумя огромными лоджиями. Только Клоп туда не пошел. «Что я там буду делать, в этом бетонном цугундере? – пробурчал он. – Ноги на этой вашей лестнице ломать? А если солидные кореша ко мне прихряют и в лифту застрянут? А лифт, вдобавок, обоссанный? А от ментов как уходить с восемнадцатого этажа? Вы что, мать вашу, за фраерка меня держите?» На самом деле, он лифтов побивался, а на последних этажах чувствовал себя, как в мышеловке.

В конце концов ему купили обычный частный дом за веселым сине-желтым забором на самой границе новостройки. Обставили по первому разряду, баньку обновили, камеры всюду повесили, подъездную дорожку выложили противоскользящей плиткой, во флигеле оборудовали пост охраны. И закрутилась новая жизнь.

У него есть офис в новом здании, есть рабочий режим. Утренний сходняк. Бригадирский час. Сегодня, как и каждый день, в 9-00. За отсутствие без уважительных причин Клоп мог запросто изгнать бригадира из группировки. Они должны видеть и слышать друг друга как минимум раз в сутки – на этом держится дисциплина в Монтажах.

Не все еще проснулись. Мямлят. От Дракоши за версту разит перегаром. Это его проблемы, главное – он здесь.

На участках Ломтя, Сашка и Арбуза все тихо, там и говорить не о чем. Донбасс доложил, что возле четырнадцатого дома по Радужной начинают рыть котлован, – будет уплотнение, воткнут еще две девятиэтажки.

– Кто застройщик? – поднимает глаза Клоп.

– «КБС-Дон», Шестое стройуправление.

– Они застраивали два квартала на Радужной, должны знать наши правила и цены.

– Там новый начальник дурачка включает, типа как же так, все было схвачено, за все заплачено…

– Он просто звездит, – роняет Клоп. – Разберись, Донбасс, не тяни. Раз он включает дурачка, ты включи Терминатора…

После бригадирского часа – техническая «пятиминутка» с Бухгалтером, который здесь за бухгалтера и финансового менеджера. Активы группировки довольно скромны по меркам крупного бизнеса, но кое-что уже вложено в хорошие бумаги, и крутится, и работает, и приносит вполне легальный доход. Бухгалтер озвучивает последние биржевые новости, дает какие-то советы: это можно скинуть, это прикупить, хотя и в том и другом случае лучше не дергаться и выждать. Да, конечно, соглашается Клоп. Он слушает вполуха – он не то что не рубит в этом, ему просто неинтересно. Но показать это нельзя. Надо просто крепко держать вожжи в своих руках. Потом прошелся по микрорайону, слегка перекусил, отдохнул.

Ровно в назначенный час пришла похожая на тренершу Лиля с пронзительными голубыми глазами и спортивной сумкой через плечо. Белый топик с обезьянками, белые спортивные брючки в обтяжку. Клопу с ней хорошо. Она часто смеется, показывая ровные и белые зубы, и, кажется, ни к чему не относится слишком серьезно. Это правильно, хорошо. Это сразу снимает напряжение. Спина, шея, воротниковая зона, бедра, икры… Ох. Первые полчаса Клоп кряхтит и стонет под ее руками, потом умиротворенно затихает. По большому счету, ему ничего не надо. Арбуз и остальные пацаны, конечно, думают, что у них тут сплошная камасутра и все такое, но они явно переоценивают его возможности. И, что важнее, его потребности. Всего пару раз Лиля, закончив с обязательными процедурами, скидывала с себя топик и брючки, чтобы разогнать, как она называет, «некоторые застойные явления». И этого Клопу было вполне достаточно.

Но сегодня никаких разгонов застойных явлений. У Клопа сегодня душа не на месте: как бы цветной блокбастер вновь не сменился черно-белой лентой. А то, глядишь, и она оборвется!

– Скажи Буратине, пусть идет в гараж и выгоняет тачку! – командует он Арбузу.

Поскольку в современных тачилах Клоп разбирался плохо (да и не лежала душа, если честно), то в гараже сияла хромом и лаком отреставрированная черная красавица-«Волга ГАЗ-21» с движком от «тридцать первой» и салоном в бордово-золотистой гамме. Чаще всего она стояла там просто для красоты и удовольствия – Клоп не вел шумную светскую жизнь, по ночному шоссе для адреналину не гонял, – но бывало и так, что образовывались у него в городе кой-какие дела, неспешные и не утомительные, как в чистом августовском небе над Тиходонском иногда образуются легкие облачка.

И сегодня у него именно такое дело.

Сегодня день сбора в общак.

– От Автандила пять «косых»… Это за неделю… Пять «косых», это охренеть, ты представь, да? Так это только Автандил, а еще Липа, Дрыщ, сколько их там еще…

– Так они с баб своих дерут по три шкуры. Там по-черному все, как в румынской порнухе, – коровы обдолбанные прямо в сапогах дают, кто на кровати, кто на полу, чуть не друг на друге там все.

– Ну, что ты хочешь – это же, в основном, для гастеров… У них «сухой закон», вкалывают по двенадцать часов, какие еще развлечения? Да еще синева подтягивается из садов, да с Северного… А когда все устаканится и наладят элитные бордели, вот тогда бабло не капать будет, а струей литься…

– А здорово Клоп придумал! Здесь трахаются, там «чарлик» и «спайс», четыре СТО работают, два продуктовых маркета больших, мелких магазинов с десяток, и таксисты, и бары, и пивнухи! И все нам отстегивают! Даже самим хаты бомбить не надо, да гоп-стопы проводить…. А дальше разворот еще больший пойдет!

– В недвижку надо вкладываться, я считаю. Вот если зафигачить что-то типа роскошного отеля, с казино всеми делами. И телки голые там будут танцевать под музыку на такой типа арене, и кругом огни переливаются, и все такое. Но это будут центровые телки, а не эти чмошницы в резиновых сапогах…

– Да какой отель, какое казино?! Ты чё, Арбуз, с жерди упал? Этого кино насмотрелся, с Де Ниро? «Казино» называется? Это не по нашим зубам! И потом, Монтажники тебе – это не Лас-Вегас… У нас вообще это дело запрещено…

– Так все запрещено! Или у Автандила и Дрыща патенты на их вагончики?

– На вагончики за долю малую глаза закрывают! А за отель с казино нас с тобой на куски порубят, как в этом кино!

– Там не порубили, а забили битами…

Буратино за рулем, рядом Арбуз с кожаным портфелем на коленях – чисто бизнесмен. Клоп развалился на заднем сиденье, смотрит в окно, краем уха слушает их треп, кривит губы.

– Один хрен! Нам надо стволы прикупить, да людей еще набрать, – рассудительно говорит Буратино. – Потому что рано или поздно наедут на нас, захотят наше бабло себе забрать…

– Да-а-а, – неопределенно вздыхает Арбуз и замолкает. Некоторое время в машине царит тишина – все трое погрузились в размышления.

«Правильно опасаются, – думает Клоп. – Охотников на чужое добро всегда до хрена. Каждый спит и видит, как у другого отнять и себе в карман засунуть. Да и эти, мои… Как распробуют свободное бабло, так и появится мыслишка: а зачем нам этот старый пес? Правда, им без меня не обойтись, потому что без меня они, как ноль без палочки… Только надо, чтоб они это вкурили…»

– Во, еще один маршрут запустили, – заметил Буратино, обгоняя по встречной еле плетущийся автобус. – И все равно под завязку. Вон, гля, «гармошка» по асфальту скребет…

Он раздраженно обсигналил грузовик, который только что едва не протаранил.

– Не, как народ прется в эти Электромонтажники, я просто офигеваю, – продолжал он как ни в чем не бывало. – Как медом им намазано. Через год вообще не продохнуть будет. А раньше, помню…

– Ты, мать твою, на дорогу смотри! – каркнул сзади Клоп. Забывший на время о его существовании Буратино испуганно дернулся, выпрямился на сиденье, Арбуз сразу отвернулся к окну. – А то будет тебе и отель, и бизнес! И недвижка будет – враскорячку на больничной шконке! Понты колотить научились по-фраерски, а ведете себя, как школота!

– Пардон, шеф, – пробормотал Буратино, сбросил скорость и перестроился в правый ряд.

– Ты передо мной не пардонься, ты живым меня к Босому довези, больше ничего от тебя не надо, понял?

Буратино очень долго обдумывал его слова, а может, просто не решался подать голос.

– Все будет в елочку, шеф… – произнес он наконец.

Ехали молча. Потом Арбуз прокашлялся, спросил:

– А чего мы к Босому едем?

Он посмотрел на портфель, лежащий у него на коленях.

– Чего-то везем, да?

– Едем, чтобы на нас не наехали, – недовольно буркнул Клоп.

Наконец они доехали до Театральной площади, свернули на Солянку, с трудом проехали по узким улочкам, потому что вдоль хлипких заборов стояли машины братвы, приходилось буквально протискиваться – сантиметр справа, пять сантиметров слева. Буратино остался в тачке, Арбуза Клоп взял с собой за носильщика – чтоб солидней.

По виду судя, Босой совсем дошел. Тощий бледный скелет тонул в обложенном подушками кресле, как ложка в густом борще. Вытаращенные глаза, сухие руки судорожно вцепились в подлокотники… Да, старик тонул, уходил на дно, и помощи ему не было. При виде Клопа (Клопу для этого пришлось подойти почти вплотную) он резко и как-то испуганно дернул головой.

– Ты ж помер, вроде, нет? – тихо проскрипел он.

Клоп кашлянул в кулак. Арбуз подошел к старику, поставил портфель на тощие, похожие на кегли, колени.

– Наша доля в общак, – сказал Клоп.

Возможно, до этого момента Смотрящий и в самом деле думал, что к нему пожаловал посланец с того света, чтобы забрать его грешную душу, но, учуяв запах денег, он отбросил в сторону всякую метафизику, проворно открыл портфель и заглянул внутрь.

– Сколько здесь?

Клоп озвучил сумму. Босой пустил слюну и даже слегка зарумянился.

– Толсто живешь, Клоп…

– Работаем, – скромно отозвался тот.

– И где ж ты подписался на такую работу?

– Да в Электромонтажниках делянка у меня…

– Про это слыхал краем уха. Район худой, нефартовый. А доля жирная… Как это выходит? Или там бабки на кустах растут?

– Дак я ж говорю: как умеем, так и работаем, – ответил Клоп. – Стараемся. Так, Арбуз?

– Так, – Арбуз чуть по стойке «смирно» не стал. – Мы Клопа во всем слушаем и капусту собираем нехило…

Смотрящий замолчал, вздохнул, чем-то булькнул.

– Ладно, пацаны, работайте! Кстати, Север тебе нигде не встречался?

Клоп покачал головой:

– Давненько не видал. Давненько…

– Ну, коль увидишь или услышишь – шепни мне на ушко… Община им интересуется…

«Всем шептальщики нужны!» – подумал Клоп. А вслух сказал:

– Да слышал я про его дела беспредельные! Попадется – тут же объявлю!

Босой скривился, подергал старческой клешней – подошел Паяло, взял портфель, куда-то унес. Похоже, на этом запас энергии Смотрящего кончился, будто батарейку из него достали. Он надвинул брови на глаза и сидел неподвижно. Через минуту-другую вернулся Паяло, бросил взгляд на шефа, сказал, не снижая голоса:

– Он ни фига больше не скажет. Спит.

И этот тон, и беззаботный шум за стенкой в кухне, где челядь наливалась пивом, – все говорило за то, что Босому осталось недолго. Честно говоря, Клопу на это наплевать. Он свое дело сделал, Смотрящий его, считай, на Монтажники официально поставил, это главное. А что с каждым из них завтра будет – то никому не ведомо.

Клоп и Арбуз вышли из комнаты, но Паяло не повел их к лестнице, а направил в кухню, где шло гулянье. Стол завален рыбной шелухой, заставлен бутылками, в табачном тумане над ними плавают-сияют красные рожи: Додик, Дюшес, Индеец. Здесь совсем другая атмосфера, иной градус жизни.

– Приземляйтесь, бродяги! Эй, Клоп, бляха-муха, сто лет не виделись! Давай сюда, накатим по маленькой, покалякаем за жизнь! – Индеец вскочил из-за стола, засуетился, пододвинул гостю стул на гнутых ножках. – А мы тут как раз про тебя, Клоп, с пацанами толковали! Помнишь, как ты один, в полном голяке, против Султана с Митьком стоял? И как их потом завалил и в Дон скинул? А как Черкеса на сходке заколол? Никто и глазом не успел моргнуть, а тот уже валяется с пером в печени! Вот это, говорю, легендарный бродяга! Это настоящий вор, не то что нынешняя шелупень!

У Арбуза от такой уважухи даже челюсть отвисла.

– Так что милости просим к нашему столу! Присаживайся, отдохни маленько! Пацаны, это он в мосте жил, перестраивал его внутри, воду лил… Это из-за него мост лопнул и просел! Из-за него второй мост начали строить! Приколитесь!

Клоп ожидал чего угодно от этого визита – недоверия, подозрительности, мрачного игнора. Он давно не корешевался в блатной среде, – сперва выживал как придется в одиночку, потом сидел безвылазно в своих Монтажах… А как «приподнялся», так сразу объявился – принес долю в общак, как положено… Босой, ясен пень, не возражал, так у него и мозгов не осталось – так, сухая мука. А вот насчет остальных Клоп далеко не был уверен: могли начаться неприятные вопросы да подняться вонючий кипеж… И – да! – уже почудилось ему что-то такое, повеяло укрытой парашей, когда зашла речь о Султане и Митьке (мутная и неприятная история, Клоп предпочел бы никогда о ней не вспоминать).

Но нет, Индеец тарахтел без всякой задней мысли – Клоп такие дела просекал четко, жопой чуял. И Дюшес с Додиком скалились на него дружелюбно, даже слегка заискивающе, только что хвостами не виляли, будто нарисовался перед ним опытный арестант из старых песен, которые еще и шансоном не назывались… «Я лежу в одиночке и смотрю в потолочек, пред людьми я виновен, но перед Богом я чист! Предо мною икона и запретная зона, а на вышке маячит надоевший чекист…» Это не шансон, это жизнь, и Клоп действительно такую жизнь прожил…

Короче, Клоп никак не мог просечь, с чего такое уважение и не скрыта ли здесь какая-то подлянка. Поэтому ответил холодно:

– За стенкой хозяин отдыхает, так что бухать и веселиться мне не в жилу.

Радостный рев слегка поутих.

– Так Босой последний год только и делает, что отдыхает, блин, отдыхает, и никак, блин, не отдохнет! – пьяно улыбнулся Дюшес. – Так что нам, плакать здесь все время, что ли?

– Это ваше дело, не мое, – сказал на прощанье Клоп и вышел.

Когда они с Арбузом уже садились в машину, Индеец догнал их.

– Не злись, Клоп, лады? Я ж понимаю, как это со стороны по-гнилому выглядит… Но ты тоже пойми – Босой давно уже полутруп, мы к этому привыкли и не заморачиваемся… Мы как сиделки больничные, блин, всякого навидались, нам все по хрен…

– Ну и хрен с вами. А мне-то что? – сказал Клоп.

– Так это, как бы… – Индеец стрельнул глазами в Арбуза, в сидящего за рулем Буратино, опять заглянул Клопу в лицо (моргнул при этом раз десять).

– Слушай, тут неподалеку место одно есть, хорошее место, шашлычки там, пятое-десятое. Давай присядем на полчасика, потолкуем… Никакого напряга, Клоп, по чесноку. Просто пацанам интересно, как вы в своих Электромонтажниках дела делаете, ну и как бы это… Говорят, Монтажи силу набирают, скоро наравне с Речпортом, Ленгором и Нахичеванью встанут.

Индеец хохотнул тихо и неуверенно.

– Так это серьезно, что ли?

В этот момент Клопу показалось, что он что-то начал догонять. Но еще как-то расплывчато, как в тумане.

– Слушай, друг апачей, – сказал он. – Чем, по-твоему, Монтажи хуже других районов? Знаешь, сколько народу вбилось в эти высотки? Там, блин, скоро как в Мумбаях будет. Знаешь, что такое Мумбаи? Не знаешь, и хрен с тобой. Просто я в этом говне порядок пытаюсь навести, а еще я не терплю беспредела. И это, блин, нравится людям! Когда я начинал, со мной только Арбуз, Циркуль и Крашеный были, а теперь у меня три бригады по двадцать рыл. И они, блин, не разборки друг с другом устраивают, а порядок на районе поддерживают и деньги стригут.

Он остро посмотрел на Индейца.

– Ты хоть что-нибудь понял из этого?

– А чего непонятного… – Индеец оглянулся, облизнул губы и вдруг рявкнул: – Клоп! Кореш! Я всегда тебя уважал! Я ж, блин… Я тебя в натуре за честного вора всегда держал!! Это раньше все думали, что тебе лет пятьсот и ты вообще сдох где-то под забором! Но это раньше! А сейчас…

В глазах у него заблестели слезы, хотя, может, Клопу это только показалось.

– Сейчас я тебе по чесноку скажу! Босой скоро ласты склеит, это факт! И если община будет голосовать за нового Смотрящего, я, блин, да что я – и Додик тоже! И Дюшес! – мы все будем за тебя, Клоп!

Индеец сморкнулся на траву и добавил веско:

– Вот клык даю.

Сперва Клоп подумал, что Индеец просто пьян вусмерть (а где-то так оно и было). Потом подумал, что он просто не расслышал. Или расслышал не так, как надо.

– Какой еще Смотрящий? – проговорил он. – Ты что за пургу метешь, чудо в перьях?

– Никакой пурги, Клоп! Мы тут прикинули, из настоящих воров только ты и Север остались! Но Север никак не пройдет, потому что он много о себе думает и братву не уважает! Остаешься только ты! А то нам опять начнут сватать какого-нибудь хрена московского! Только ни фига не выйдет!.. Пошли выпьем за тебя!

– В другой раз, – сказал Клоп. Не глядя на Индейца и не слушая его вопли, он сел в машину и сказал Буратине:

– Домой.

Они долго ехали молча, только Арбуз с Буратино иногда перешептывались. И когда уже подъезжали к Монтажникам, молчание было нарушено.

– Слышь, Клоп, мы, конечно, слышали, что ты вор авторитетный, но всех твоих подвигов не знали! – сказал Арбуз. – А то, что ты на место Смотрящего по городу пойти можешь, – и подумать не могли!

– Да, – только и вымолвил Буратино. Других слов у него не нашлось. Но и это «да» он вымолвил с невиданным почтением.

Глава 6

Розыск Гнедина

Дураки учатся на своих ошибках, умные – на чужих. Выходит, умные учатся у дураков…

Неожиданное умозаключение

Дверь открыла курортница – молодая женщина с явными следами солнечных ожогов на лице и руках. Сразу видно: на отдыхе первые дни.

– Мы тут посмотрим немножко с молодым человеком, – протараторил хозяин (в рапорте он, для официальности, будет назван арендодателем), без приглашения входя в квартиру. – Буквально три-четыре минуты… Мы совершенно не помешаем…

– А в чем дело? – насторожилась курортница.

– Ничего, все хорошо! Вот, молодой человек хочет снять квартиру в сентябре, посмотреть хочет! Никаких проблем, отдыхайте, не волнуйтесь!

– Но мы как раз на море собирались…

– Пойдете на море, не волнуйтесь! Мы очень быстро!

Из спальни выглянула голова мальчишки лет пяти, улыбка до ушей. Женщина подошла, коротким привычным движением втолкнула голову обратно, а потом последовала за ней и закрыла за собой дверь.

– Ну вот, здесь он жил… – Арендодатель повернулся к старшему лейтенанту Гнедину и широким жестом охватил квартиру. – Я хорошо его помню, коренастый такой, мордатый… Я сразу подумал – из «братков». А что он натворил?

Гнедин посмотрел на него.

– Да, собственно, так… – неопределенно сказал он.

Обычная квартира в сочинской панельке. Прихожая, спальня, гостиная. Кухня. Гнедин прошелся по квартире, посмотрел в окно. До моря далековато.

– Что-нибудь странное замечали? В поведении, в разговорах?

Арендодатель старательно насупил брови, растянул губы и поводил туда-сюда быстрыми южными глазами – маска задумчивости. Гнедин забыл уже, как его звать. Самир, что ли. Сархан… В протокол неудобно сейчас заглядывать. Скорее всего Самир.

– Ничего такого не помню! – искренне, как на духу, признался Самир. – Хотя… Ну, не знаю.

Он опять насупил брови.

– Единственное странно, что он не на Курортном проспекте квартиру снял, а здесь… Это как бы не престижный район считается, заезжие «братки» редко останавливаются. Только, с другой стороны, у него и машины хорошей не было, один «жигуль» какой-то, да?… – Самир вытаращил глаза на Гнедина, словно ожидая, что тот объяснит ему этот поразительный феномен. – И жена у него такая, ничего особенного… И даже ребенка привез с собой! Это да, это очень странно. «Братки» ведь, они как – они с молодыми телками приезжают, на «мерседесах»…

– Почему вы решили, что Гусаров из «братков»? – спросил Гнедин.

– Ну как. Ну… Он такой…

Самир изобразил лицом нечто суровое, недоброе.

– Резкий человек, очень крепкий такой, и шея такая… – Он помахал растопыренными пальцами в воздухе. Видимо, шея у Гусарова была размером с автомобильное колесо. – И говорил так… Резко очень говорил, как приказывал…

– Может, вы оружие видели при нем? Наркотики?

– А?.. Не-ет! Оружие-наркотик не видел, нет! – Самир испуганно помотал головой. – Я бы сразу куда надо заявил! Это нельзя! Здесь люди отдыхать едут, а не стрелять!

– Может, к нему в гости приходил кто-то? Ссоры, драки? Может, соседи жаловались на шум?

Пауза. Маска задумчивости.

– Нет, не было. Давно никто не жаловался. Тихо было… Да и я здесь нечасто прихожу, если до конца честно! Я ведь как – квартиру сдал, квартиру принял, если какие-то жалобы, пожелания или проблемы – я приехал…

Дверь в спальню приоткрылась. Опять показалась лыбящаяся мальчишеская физиономия… Звонкий шлепок – и тут же исчезла.

– Вы скоро? – раздался из спальни женский голос. – Нам идти пора!

– Да подождите вы четыре секунды, в самом деле! – возмутился Самир, воздевая руки. – Здесь дело важное, государственное, понимаешь! Море никуда не уйдет!

Для порядка Гнедин опросил еще соседей по площадке. Это тоже были квартиранты-курортники, и они тоже торопились на море. Нет, они ничего не видели, не слышали, не знают.

По-хорошему надо бы опросить также соседей сверху и снизу. Но Гнедин был уверен, что там тоже квартиранты и… Короче, бесполезно. Пик сезона, теплое море, прекрасная погода. Жарко. Очень жарко…

Гнедин постоял на площадке, достал платок, вытер лоб и лицо. Кстати, в сумке у него, под папкой с бланками, среди запасных рубашек, белья, электробритвы и прочего командировочного барахла, лежат новенькие плавки, ждут своего часа…

Через сорок минут он был на городском пляже.

Сочи… Ох, Сочи в разгар сезона!..

Ох уж эти Сочи…

Мама родная.

Кошмар, если честно.

Но все-таки лучше, чем париться в кабинете в Тиходонске, верно? Или бегать по помойкам за алкашами…

Сплавал до буйков и обратно. Полежал на песочке среди разгоряченных тел. Опять сплавал. Выпил две банки холодной «Балтики»… Кстати, пепси-колу он терпеть не может, даже в детстве своем голожопом предпочитал апельсиновую «фанту»… Непонятно, почему его прозвали Пепси-Коликом. А? Он даже не Коля, а Степан! Потому что, в отличие от старперов типа Коренева и этого Гусарова (царствие ему небесное), он молод, неглуп, целеустремлен и еще не успел нажить себе проблемы с печенью?

Наверное, просто зависть. О, без всякого сомнения. Вот, смотри. Перед оперативным составом города Тиходонска поставлена задача – отыскать следы погибшего опера, прошерстить весь его путь от Сочей до Тиходонска. Не просто там яйца почесать, подшить две-три бумажки, гаркнуть на кого-нибудь из-за стола. Здесь шевелить мозгами надо. Дедукция. Интуиция. Кого послали? Не Дойникова, не Васильченко. Его послали, Гнедина. И правильно сделали. Вот он прямо сейчас, не поднимая жопу с горячего песка, может провести полный этот, как оно называется… спектр… анализ… не важно… Короче, вот как будто не он, старший лейтенант Гнедин, сейчас загорает на муниципальном пляже Сочи, а тот самый бывший опер Гусаров. В окружении жены и ребенка. Та-ак, сейчас наведем резкость… Сейчас, сейчас.

Гнедин устроился поудобнее.

Итак. У жены целлюлит, животик, и вообще не фонтан (он видел фото). У пацана самый трудный возраст – семь лет, руки-ноги функционируют, в башке пусто. Конечно, нормальный мужик на месте Гусарова захочет куда-нибудь свалить. Подальше. Попить пивка, к примеру.

Гнедин поднялся, дошел до ближайшего торгового киоска, взял еще две «Балтики». Ледяные, как из проруби, банки обожгли ладони. От пива заломило зубы. Хорошо. Он устроился поудобнее, навел резкость еще раз.

В черном бикини ничего. Очень приятные округлости. Смуглости-округлости… В розово-белом – м-м, огонь. Тонковата, слегка даже угловата, зато грудь – мама родная… вот-вот вывалится. И задница, блин… И на лицо ничего. Очень даже. Девчонки такой конституции в постели – как гончие на охоте. Такие кренделя выделывают… Там легким перепихоном не отделаешься.

Он поймал взгляд розово-белой, улыбнулся сыто и вальяжно. Она наклонила голову, слегка улыбнулась в ответ. О-о-о… Гнедин знал, что нравится бабам… И, честно говоря, не находил в этом ничего странного. Он одним глотком осушил банку, вскочил на ноги и грациозной походкой леопарда направился к цели. «…Мы будем вместе всегда… Оу-е! Скажи только да!.. Камон, бэби!»… Тут, правда, его ждал облом. Рядом с девушкой неожиданно нарисовался носатый громила с татухой на шее. Мокрый, черный. «Я вишель из моря, биль сильны марос!» Густые мокрые волосы облепляли даже спину, а в районе живота и паха они переходили в настоящие джунгли, в которых терялись тонкие плавки, будто их и нет вовсе. Пока громила обтирался полотенцем, деваха в бело-розовом обернулась. Тайком одарила Гнедина еще одной улыбкой. Ироничной. Издевательской. Типа подколола. Дура. Ну скажешь, нет?

Гнедин прошел мимо, бухнулся в море. До буйков и обратно.

…Выходит, опер мог подцепить бабу, а потом нарваться на неприятности. Скажем, трахнул подругу местного сочинского авторитета и уехал домой. Авторитет прознал про этот косяк, созвал бригаду, прыгнули по машинам – и в погоню. Догнали в районе Степной, взяли в «коробочку», Гусаров свернул на проселок… И так далее.

Фигня все это. Гнедин зевнул. Нет, в самом деле. И вообще, на солнце у него разболелась голова.

Он оделся, вышел на Черноморскую, нашел недорогое кафе с террасой и упал на стул. Еще пива? Или кофе? Пива, пожалуй.

В Сочи ему как бы делать больше нечего. Опрошен хозяин квартиры, которую Гусаров снимал во время отпуска, опрошены соседи… Родственников-знакомых у него здесь, кажись, нет… Местные источники информации исчерпаны. Следующий этап – опрос работников автозаправок и пунктов питания на трассе Сочи – Тиходонск. Сколько их там, заправок этих? Даже думать об этом не хочется.

Но обычный тупица-розыскник сел бы в машину и, согласно предписанию, укатил искать неизвестно что… Гнедин тупицей не был, и покидать веселый курортный город он не торопился. Впереди вечер, и ночь, и много чего… К тому же, в отличие от Гусарова, кой-какие знакомства в Сочи у него имелись. На крайняк это могло сойти за, как пишут в прессе, «неофициальные источники информации»…

Мозги надо иметь. Дедукцию, индукцию!


С Вовкой Плюхиным по кличке Плюха они вместе служили в ПВО под Владимиром. Шустрый пацан. И тогда он умудрялся добывать где-то спирт и водку, и баб крашеных из какого-то санатория приводил. Ну, а здесь, на гражданке, Плюха развернулся во всю ширь… «Ширь», да. Это точно сказано. Ширево, если точнее.

– А ты все еще мент, Степа? – весело удивился Плюха. – Да ну? И даже не майор? И на фига тебе все это надо?

– У ментов тоже бывают свои приятные моменты в жизни…

Плюха понимающе подмигнул.

– Чего, отсасывают потиху?

– Бывает, и не потиху, – с достоинством отвечал Гнедин.

– Ну, тогда другое дело, братан!

Они на центральной «точке», ресторан «Бумбараш». У Плюхи здесь штаб-квартира. Сам он давно ничего не толкает, только решает вопросы, он – бригадир, менеджер, на него работают дилеры. Крэк, «белый», «батарейки», «гондурас»…

– А «гондурас» – что еще за хрень? – спросил Гнедин.

– Отстал от жизни, братан! Новая синтетическая шняга из Тая, полмозга отфигачит в минуту! Ха-ха-ха! – Плюха лыбится, аж пузыри в уголках рта. А глаз продолжает подмигивать, будто сам по себе. – Хочешь, дам травануться на пробу!

Гнедин качает головой:

– Не, я вот лучше коньячку…

Он поднимает рюмку, делает глоток. Плюха с размаху хлопнул его по плечу, зубы звякнули о стекло, коньяк едва не расплескался. Но Плюха даже не заметил.

– И правильно делаешь, братан! Пусть лохи травятся! А я на них бабло поднимаю!! По десять «штук» в неделю, братан!

– Чего? – сперва не понял Гнедин. – Негусто…

– Десять тонн баксов негусто?! – изумляется Плюха.

Гнедин давится коньяком.

– А, м-м… Нормально так… Неплохо.

Для него это, конечно, космические деньги. Десять тысяч долларов в неделю, сорок в месяц. За две зарплаты можно «мерс» купить – новый, в фабричной пленке на сиденьях и с запахом свежей краски. Да, живут ведь люди!

– Мне тоже отстегивают с трех участков в Первомайке, – небрежно замечает он. – Шмары, толкачи, шелупень всякая. Десятого числа каждого месяца – три конвертика. Правда, суммы не такие…

– Так ты в уважухе, братан!

Гнедин пожимает плечами: ну да, он как бы уже привык. А Плюха ржет в голос, смотрит в глаза и подмигивает, подмигивает. Что он при этом имеет в виду, непонятно. Но лучше не уточнять.

– Слушай, у нас под Тиходонском одного бывшего опера грохнули, – говорит Гнедин. – Он отсюда, из Сочей ехал, с отдыха. И странная получилась вещь – типа ни за что пристрелили. И его, и семью… Короче, вообще в мясо раскидали.

– Как звать? – Плюха гасит улыбку, откидывается в широком кожаном кресле. Одним глазом смотрит, сверлит… а вторым – подмигивает. И пустую рюмку по столу возит туда-сюда.

– Гусаров фамилия…

– Не знаю такого.

– Да он неприметный был такой, больших должностей не занимал… – Гнедин морщится. – Не в том суть. Мне сейчас размотать это дело надо, размотать и доложить. И кроме меня некому, понимаешь? Я потому сюда и прибыл…

Он напускает на себя важный вид. Отрезает кусочек бифштекса, отправляет в рот, коньячком запивает. В эту минуту он чувствует себя… ну, как минимум, следователем по особо важным делам. Типа Баринова. Мозг. Дедукция, интуиция, то да сё.

– И чего хочешь, Степка? – хохотнул Плюха. – Чтоб я тебе кентов сдал, которые опера твоего вальнули?

Гнедин издал неопределенный звук, что-то вроде «пф-ф».

– Сдавать никого не надо… Я подумал просто, может, там какой-то мутный темный интерес был… Типа наркоты что-нибудь… Это же как бы твоя область…

– Ты что, дурак? Кто наркоту возит из Сочей? Братан, ты чё?! – Плюха жизнерадостно заржал. – Это сюда ее везут, сюда-а, брата-ан! И здесь все сметают! По четыре сотни за грамм! В вашем Тихожопинске бабло зарабатывают, а здесь спускают! А-афигенное бабло, братан! Курорт!

Гнедин понял, что сморозил глупость. Неприятно. Он потянулся за рюмкой.

– А насчет твоего вопроса… Наши тут не при делах, – Плюха посерьезнел. – Не нужно никому заезжего мента за пятьсот верст от Сочей валить. А если бы вдруг получилось – я бы знал. Я даже знаю, если кто-то из пацанов трепак словил. Так что, можешь насчет этого не париться!

Плюха помолчал, а потом глянул на Гнедина по-другому и холодно добавил:

– Только если бы и знал – тебе бы не сказал! Потому что ты из ментов, а я из братвы, и откровенничать с тобой мне западло! Ты же меня не ссучить приехал?

Старлей даже испугался.

– Да ты что, Вовчик, я же так, по-дружески… Спросил просто…

– А, ну тогда ладно… Давай еще по одной!

– Давай! – Гнедин кивнул, обдумывая, как он напишет в рапорте: «Проведенными оперативно-розыскными мероприятиями установлено, что информацией об убийстве Гусарова местные криминальные элементы не располагают. Более того, считают такую возможность маловероятной…» Красиво получится! А главное – это ведь чистая правда!

– На хрена тебе этот опер вообще сдался? – недоумевал тем временем Плюха. – Грохнули и грохнули! Я бы тем кентам еще премию бы выписал за доброе дело! Опера завалили!

– Он бывший, – напомнил Гнедин.

– Да какая разница!

Гнедину стало почему-то обидно. Немного, самую малость.

– Ну, а если бы меня грохнули? – не выдержал он. – Не его, а меня?

– Так ты ж другой, ты свой мент! Тебя и валить ни к чему! Я б тебя сюда, в Сочи перевел, будь моя воля! Не, честно, братан! Ты бы тут бабла накосил, оно бы из жопы у тебя лезло!

«Десять штук зеленью в неделю, – подумал Гнедин. – Пусть даже пять. Блин, да за такие бабки, да что угодно…»

– Так давай, я сам переведусь!

Плюха поощрительно засмеялся:

– Давай, отдыхай пока! Я тебе программу устрою – по первому разряду…


Наутро Гнедин чувствовал себя, мягко говоря, не очень. Он спал в одежде, на полу. Тесно заставленная мебелью комната – в два-три яруса, – какие-то ковры, узлы. Тусклый утренний свет в окне, наполовину скрытом за комодом. Рядом спала, свернувшись калачиком, какая-то… Он отвернулся – не хотелось даже смотреть. Резко поднялся на ноги. Перед глазами расцвели и пошли кружиться огненно-красные маки.

Он помнил, что это хата одного из Плюхиных толкачей. Где-то в районе дендрария. Еще помнил, что его карьера в Сочах, скорее всего, не состоится, поскольку все менты и так прикормлены, а со стороны никого не пускают, поскольку ценник устоявшийся и нефиг его сбивать (дело глушняк, братан! Плюха знает, о чем говорит). Он мог бы вспомнить еще что-нибудь, но желания особого не было. В голове и так ворочался, перекатывался липкий вонючий ком: обрывки мелодий, обрывки фраз, лица, запахи…

Гнедин вышел из комнаты. Мрак. На ощупь добрался до ванной комнаты, умылся, отлил. И только потом заметил тело, лежащее в ванне. Небритый мужик в трусах и носках – мокрый, обколотый. Он спал. Грудь поднималась и опускалась, губы подергивались. Из открытого рта свисала мокрая сигарета, точнее, половина сигареты. Вторая половина, уже раскисшая, желтоватой грязью растеклась по груди.

Да, Плюха устроил ему «программу» далеко не по первому разряду… Может, по самому последнему. Хотя и называл его «своим». Так подполковник Коренев называет убитого Гусарова – свой. И эти «свои» у каждого разные!

Собрался по-быстрому и, не прощаясь со старым дружбаном, уехал.

В десять утра остановился в Мамайке. Заправил свой «форд», припарковался в теньке, чтобы глотнуть пива и собраться с мыслями.

Итак, количество автозаправок и кафе по дороге из Сочи в Тиходонск явно превышало его возможности – это он уже определил (пытался сосчитать, сверяясь по нескольким картам, и, когда перевалило за полсотни, бросил). Решил, что будет исходить из более-менее правдоподобных посылок. По логике, выезжая из города, Гусаров залил полный бак – скажем, прямо здесь, в Мамайке, – и этого ему должно было хватить… Гнедин почесал в затылке. Получается, хватить должно почти до самого Тиходонска. Пятьсот пятьдесят километров. Если предположить, что у убитого «жигуля» забиты карбюратор и воздушный фильтр, на сорока литрах он дотянет до Степной…

А если не все свечи работают?

Углы колес не выставлены?

Может, в этом «жигуле» вообще ничего живого не было?

Тогда не дотянет. Километров пятьдесят – семьдесят останется…

Так, стоп.

Даже сквозь похмелье что-то забрезжило, засверкало. Какая-то мысль. Степная. Недалеко от Степной Гусаров, получается, заправлялся, и вскоре съехал с трассы… И был убит.

Значит, концы и причины надо искать где-то там. Может, в самом деле повздорил с кем-то из водил?

«И ведь никто до этого не додумался, – подумал Гнедин. – Никто, кроме меня!»

Он взял карту, карандашом пометил несколько АЗС на подъездах к Степной. Получилось пять штук – плюс еще несколько мелких частных станций, которые на карту не попали. Скажем, всего семь. Вполне подъемная цифра.

Ты – молоток, сказал он себе. Дедукция! Интуиция! Мозг!

Правда, мозг болел и нуждался в лечении. Что ж, и у Шерлока Холмса случались приступы кокаиновой абстиненции. А у него, к счастью, обычное похмелье. И лекарство имелось под рукой.


– Вы видели этого человека двадцать пятого июня? Во второй половине дня?

Заправщик смотрит на фото, морщит лоб.

– Какого, говорите, числа?

Гнедин повторяет.

– Давно было, не помню. А что?

– С ним была женщина и мальчик лет семи. Одеты по-летнему – шорты, слаксы, футболки. У мужчины на футболке изображение спортсмена в прыжке и надпись по-английски «НБА – Майкл Джордан».

Мужик смотрит на фото, смотрит на Гнедина.

– Знаете, сколько человек в сутки проходит через нашу кассу?

– Не знаю, – признается Гнедин.

– Я тоже не знаю. Но очень много. Несколько сотен. Если бы этот мужик заправлялся у нас час назад, я бы, может, вспомнил. Или вчера. А тут неделя прошла. Сами поймите.

– У него могла быть ссора с каким-нибудь из ваших клиентов. Драка. Крики. Не знаю что. Конфликт. Может, вспомните?

Вздыхает, опять тупо смотрит на фото. Напарник за кассой поглядывает на них с раздражением: время, время, нам еще работать надо.

– Он убил кого-нибудь?

– Нет, – отвечает Гнедин. – Его убили.

Искреннее удивление.

– Такого лося?..

На каждой заправке повторяется практически одно и то же. Работники в форменных комбинезонах разговаривают неохотно, им что – заправил, обслужил, рассчитал, и до свиданья. Им нет никакого дела до угрюмого мужика на фото. И до опера с помятым лицом и запахом перегара.

Первая станция, вторая…

Пыль, жара. Кондишн не спасает – холодит слабо, надо, видно, фреон менять. А в Гусаровском «жигуле» кондера вообще не было. А что у него вообще было? Хреновая квартира, хреновая машина, всю жизнь он оттрубил на хреновой работе, можно считать, что и жизнь он прожил хреновую. Семья у него, правда, была, только и ей пришлось хреново… Нет, Гусар ему не свой. А Плюха? И Плюха не свой. Хотя, если бы принял его по первому разряду, может, он бы и посчитал его своим…

Четвертая станция…

И башка трещит. Гнедин заехал на площадку для отдыха, отошел к сосне – помнил, что хотел отлить, хорошо помнил, только что… однако почти ничего не вытекло. Все ушло с потом. И пива больше не осталось.

Пятая…

Длинная, бесконечная фура-рефрижератор, синий дракон на серебристом боку. Обгоняя ее, он едва разошелся со встречной машиной, резко нырнул вправо – и чуть под этот чертов рефрижератор не влетел. Тот притормозил, отсигналился густым яростным ревом. «Да чтоб ты сдох…» – подумал Гнедин. В следующую секунду он услышал громкое «кряканье», впереди нарисовались стоп-сигналы патрульной машины, замигала «люстра». Елки-палки, он даже не заметил, откуда они взялись.

– Спешим, на знаки не смотрим? Обгон запрещен, сплошная разделительная, опасный поворот… Документики, пожалуйста.

Гнедин сунул в приоткрытое окно полицейскую «корочку» и твердым голосом сказал:

– Я при исполнении.

У капитана странно вытянулось лицо.

– Ну-ка, еще раз, гражданин…

– Что?

– Дыхните.

– Я ж тебе русским языком сказал…

– Выйдите из машины!

Гнедин вышел. Пыль, жара. Внутри все кипит. Гаец с плохо скрываемым восторгом пялился на него, словно он был пятитысячной купюрой, найденной в придорожной пыли. Из патрульной машины вышел лейтенант, вытер блестящую лысину, устало оскалил зубы.

– Я нахожусь на задании, коллега. Преследую преступника. Что тебе еще надо? Этот хрен на фуре не пускал меня в полосу, видимо, хотел ролик в Ютубе выложить, как мои мозги разлетаются по встречке…

– Ничего не знаю. У вас явный запах. Предлагаю вам пройти тест на алкоголь… – чугунным голосом бубнил капитан. – Вы имеете право отказаться от освидетельствования, но в таком случае…

Над дорогой плыл вязкий, как сироп, раскаленный воздух. Гнедину вдруг все стало по фигу.

– Слушай, коллега, ты правды ищешь, да? Так вот тебе правда: к нам в уголовный розыск чуть не каждый месяц приходят ориентировки на вашего брата-гайца. Наезд на пешехода, пьяный обгон с жертвами, скрылся с места происшествия, местонахождение неизвестно, рост такой-то, одет так-то, телосложение… Блин, телосложение чаще всего плотное! Вот как у тебя, дружок! И приходят ко мне целыми взводами, бубнят что-то про братство, честь и совесть, слезно умоляют отмазать, бабло суют… Точно такие, как ты, братья-гаёвые. Может, и ты у меня был, не знаю…

Капитан слушал, что он нес… а может, не слушал, Гнедин не был уверен. Нет, все-таки слушал. Дернул головой.

– Нет, не был, – сказал. Но как-то не слишком уверенно.

– Это не важно, – сказал Гнедин. – Сегодня я, а завтра – ты. Круговорот говна в природе, понял? Так что не строй из себя целку, капитан. – Гнедин сжал зубы. – И не мешай выполнению важного задания!!!

Он сел в машину, завелся и резко стартанул с обочины. Патрульный на водительском сиденье подобрал выставленные из машины ноги, проводил его взглядом, вскочил, подбежал к капитану.

– Не мешать работать! – прорычал Гнедин, выжимая газ и одновременно прислушиваясь, приглядываясь в зеркало: вот-вот закрякает, замигает…

Не закрякало. И не замигало.

Очередная заправка, рядом кафе.

– «Балтика-тройка» холодная есть?

– Час в холодильнике.

– Пойдет. Неси.

Высокий худой официант вернулся с бутылкой пива. Безразлично спросил:

– Какой-нибудь закуски к пиву желаете?

– Нет.

На стене за стойкой висел кондиционер, но, судя по духоте, царящей в кафе «Ветерок», он не работал. Очевидно, считалось, что название само по себе охладит обедающих. Гнедин достал из кармана семейное фото Гусарова и свое удостоверение, сказал в спину уходящему официанту:

– Стой. Взгляни сюда.

Официант вернулся. У него было вытянутое, как у лошади, лицо с выступающими скулами.

– Эти люди обедали здесь. Они были убиты. Помнишь их?

Ему показалось, что удостоверение заинтересовало официанта больше, чем семейство Гусаровых. А может, его заинтересовало старое пятно кетчупа на столе?

– Нет, не помню, – сказал официант. Ему было лет двадцать, может, чуть больше. Сказал и ушел по каким-то своим делам.

Другого Гнедин не ждал. Позади шесть автозаправок, и на каждой из них он оставил по маленькому ошметку своей надежды на успех операции. Осталось всего ничего. Связь между убийством и неким событием, произошедшим на одной из АЗС под Степной, уже не казалась такой очевидной и даже правдоподобной. Гусаров мог заправиться где угодно, по большому счету. Мог вообще не заправляться. Гнедину живо нарисовалась 20-литровая канистра с бензином в багажнике «жигуля». Короче говоря, он устал, запарился, заскучал. Похмельный синдром вдобавок… Неглупый и, в общем, перспективный сотрудник, Гнедин имел один серьезный недостаток: он быстро зажигался, но так же быстро и потухал. «Шерлок Холмс», сидящий у него внутри, мало походил на описанного Конан-Дойлем героя – это был обрюзгший и малоподвижный джентльмен с неизменным бокалом «Балтики» в руке, просиживающий кресло у камина и в ответ на малейшую неудачу готовый разразиться стонами и жалобами на жизнь. Скорее, Обломов с Бейкер-стрит…

И останавливаться в этом кафе он бы не стал, если бы не дикий сушняк. Это точно. Забыл купить воду на последней заправке, в горле пересохло, и в голову неожиданно пришло: а если Гусаров заезжал куда-нибудь перекусить? Восемь часов пути как-никак, а он ведь с семьей, маленький сын… Возможно?

Нет, невозможно. Гнедин осушил бокал с пивом, вытянулся на стуле, помассировал шею. Такие, как Гусаров, не обедают в кафе. Ссобоечка с курицей и огурцами, расстеленная на крышке багажника газетка – сытно и экономно. И непременная баночка с домашней аджикой. Это их уровень. Это было ясно с самого начала.

И хрен с ними.

Еще две заправки максимум, вопрос-ответ, залить бак, потом – домой. И, кстати, чуть опять не забыл… Он подошел к стойке.

– Мне водички без газа в бутылке. Холодненькой.

Официант о чем-то тихо переговаривался с немолодым грузным мужчиной в поварском колпаке. Оба посмотрели на него. Официант взял из холодильника бутылку «Апшеронской», подошел к Гнедину, взял деньги, выбил чек. Повар остался стоять на прежнем месте, будто чего-то ожидая.

– А можно еще раз взглянуть на фото? – вежливо произнес официант.

– Можно, – сказал Гнедин и выложил фотокарточку на стойку.

Официант взял ее, повернулся к повару, мотнул головой. Тот подошел, вытер руки о фартук и осторожно взял карточку. Хмыкнул. Почесал за ухом – как-то по-собачьи.

– Это ведь та семья, о которой по телевизору говорили? – спросил он. – Убийство под Степной?

– Ну.

– Так это… И мальчишку тоже убили?

Блин, подумал Гнедин. Одно и то же. Одно и…

– И мальчишку убили тоже, – отчетливо произнес он и протянул руку, чтобы взять карточку.

Карточку осторожно, кончиками пальцев, вернули.

– Я бы этим сукам без наркоза печень вырезал, – сказал повар. – А вы что, расследуете это дело? Вы следователь, да?

– А что, не похоже? Что, по-вашему, я просто так хожу и цепляюсь ко всем подряд? Просто от нефиг делать? – Гнедин спрятал фото в карман, взял бутылку. Холодная. – Ариведерчи, мужики. И кондиционер свой почините, а то у вас малые дети без ножа и дробовика скоро дохнуть начнут…

– Подождите.

Повар и официант переглянулись. Гнедин остановился.

– Что еще?

– Мы видели эту семью, – сказал повар. – Не сто процентов, но похоже. Фото у вас такое, размазанное немного. По-моему, это были они.

– Я их обслуживал, – сказал официант. – Я их вблизи видел, вот как вас. За остальных не ручаюсь, но мужик… Очень похож.

Гнедин просто остолбенел.

– Блин, так чего вы молчали? – Он оглянулся на пустой зал, подумал: во повезло, что никого нет. – А ну-ка, где там у вас табличка «Закрыты по техническим причинам»? Повесьте на полчасика, поговорим.

Официант и повар снова обменялись взглядами.

– Ну чего, Сань? – хмыкнул официант. – Я ж говорил тебе, сейчас начнется веселая карусель… То да сё, пятое-десятое… А потом еще проверки пойдут. Вломит нам управляющий по самое не могу…

– Так ведь мальца почикали, как можно молчать? – пробормотал повар.

– Спокойно, мужики! В чем проблема? – сказал Гнедин. – Управляющего я беру на себя! Он вам еще премию выпишет и на Доску почета повесит!

– Повесит, это точно, – сказал официант и пошел за табличкой.

Диктофон на мобильнике включен, ручка летает над бумагой… Слова, междометия, обороты речи – это не важно. Важен главный смысл. Чем дальше, тем он яснее, объемнее, и вот уже можно разглядеть мелкие приятные детали.

– На них вообще никто внимания не обращал. И на тех, и на других… Первыми пришли этот, который на фото, с женщиной и мальчиком. Заказали два комплекса, мальчишке холодник… Мужчина еще пиво безалкогольное спрашивал, у нас его не было…

Смысл в том, что резонансное дело, чирей на заднице тиходонской полиции, сдвинулось с мертвой точки. С его, Гнедина, помощью. Он пишет быстро, уверенно, он забыл про похмелье и жару.

– …Сидели спокойно, обедали. А потом уже подошли те четверо, сели за столик у входа. Тоже с виду обычные люди, не пьяные, не обкуренные, ничего такого. Правда, водку заказали. Но это у нас не запрещается, мы ведь не ГИБДД…

– У нас не запрещается. Точно, – подтвердил повар.

Из кухни тянет подгоревшим маслом, где-то бьется о стекло муха: взз-з, бум, бум. Гнедину некогда отвлекаться, но он успевает подумать: из тысячи мух одна способна найти открытую форточку и улететь, остальные продолжают тупо долбить в невидимую преграду. И сейчас он видел себя такой мухой. Одной из тысячи.

– …К тому же они только три рюмки попросили – значит, водитель не пил. Я обслужил и забыл про них, надо было к другим столикам идти… А потом, это…

Фамилия официанта Ярицкий, он работает в «Ветерке» всего полгода. Повар Крупеня – с самого первого дня, то есть чуть больше двух лет. Оба живут в станице Стародонской, это пара километров отсюда, очень удобно добираться. Хотя работа в придорожном общепите – не сахар, говорят они, – текучка высокая.

– А потом один кричать начал, – сказал Крупеня. – Точно. Я на кухне стоял, услышал.

– Да. Женщина с ребенком уже ушли, Гусаров тоже выходил из кафе, но остановился в дверях. А один из компании встал и начал кричать на него, мол, чего уставился, все такое. Другой его пытался успокоить, сказал: «Сядь, Хобот, остынь».

– Хобот? – спросил Гнедин, не отрываясь от бумаги. – Он его так назвал?

– Ну да, Хобот, или что-то похожее…

– Может, Хоббит, нет? – предположил повар.

Официант покачал головой.

– Нет, на Хоббита он не похож. Встал – высокий такой лось. Хобот, точно говорю.

– Хорошо, – сказал Гнедин. – И что дальше?

– А он все никак не успокаивался, Хобот этот. Гусаров ему ответил, что он, типа, ни на кого не уставился, никого не трогает… Хобота в конце концов усадили, и Гусаров ушел. Сел в машину и уехал. А спустя пару минут и эти четверо тоже уехали.

– В каком направлении?

– Не знаю, не смотрел. Видел, как тронулись со стоянки, и все.

– Машина какая?

– Белая. Большая. Дорогая.

– «Мерседес», – подсказал повар.

– И номер, конечно, тоже не запомнили?

Ярицкий и Крупеня синхронно покачали головами.

– Какие-нибудь угрозы звучали в разговоре?

– Ну, что-то такое, что обычно люди говорят, когда ссорятся. Не помню даже, – сказал официант.

– Значит, все это выглядело как настоящая ссора?

– Ну да. Перепалка такая… Да в этом кафе постоянно какие-то непонятки. Это ведь «придорожка», народ уставший, раздражительный, да и просто стремные типы попадаются…

– Да ладно тебе, – шикнул на товарища Крупеня.

– А чего ладно? Во вторник какой-то мудак пловом в меня метнул, думал, ножи полетят следом. Кстати, плов ты готовил…

– Хорошо, – перебил его Гнедин. – Еще какие-нибудь имена, клички назывались?

Задумались. Крупеня сдвинул свой колпак, почесал голову. Ярицкий сказал неуверенно:

– По-моему, одного из них назвали… то ли Сервер, то ли Север.

– Какой еще Сервер? – хмыкнул Крупеня. – Эти типы понятия не имеют, что это такое. Сервер, тоже выдумаешь…

– А что тут такого? Этот Хобот еще кричал: «чего он сканирует меня?» Это про того, про Гусарова… В смысле, что он смотрит на них. Раз знают, что такое сканер, значит, по идее, и про сервер должны знать…

– Не знаю… Я тогда вообще на кухне был, – пробурчал Крупеня.

– Вот и не выступай. – Официант отвернулся, подумал. – Но скорее всего, Север, конечно. «Сервер» немного по-другому звучит, более заковыристо…

Гнедин насторожился, подобрался. Север – личность известная. Неужели еще одна удача?

– Как он выглядел?

– Мужчина лет сорока, светлые волосы. Одет… Рубашка светлая с коротким рукавом, штаны широкие, такие… Из конопли. Их многие сейчас носят. На шее цепь золотая, где-то с мой мизинец…

Ярицкий посмотрел на свой отставленный мизинец, прикинул, кивнул: да, все верно.

– Сможете опознать его по фото?

– Наверное. Я, собственно, на него так не особо, он тихо сидел… Но попробую.

Гнедин взял телефон, набрал номер своего непосредственного начальника капитана Глушакова.

– Я в кафе «Ветерок», на трассе. Обнаружил следы Гусарова. У него здесь была встреча с Севером. Похоже, они сцепились. Есть свидетели, я с ними сейчас работаю.

– Чего? – охнул Глушаков. – Давай их сюда! Срочно! Я докладываю Волину и Баринову звоню!

Гнедин собрал бумаги, сложил в сумку, Ярицкий и Крупеня молча наблюдали за ним. Повар что-то негромко сказал своему товарищу.

«Ну, мы и влипли», – прочел Гнедин по губам.

– Мужики, извините, – сказал он и встал. Просительный тон сменился приказным, не допускающим возражений:

– Граждане, вам придется проехать со мной!

* * *

Север! – полковник Волин значительно поднял палец. – Волчара еще тот! Вполне возможно, «Степная мясня» – его работа!

Снял очки, отодвинул от себя сколотый скрепкой материал: гнединский рапорт, с десяток объяснений, протокол опознания по фотографии… Придвинул толстую папку с неровной надписью выцветшим шариком: «Старков И.И. (Север)». Открыл, пролистал, закрыл. Краска, разливающаяся по лицу и шее, наглядно демонстрировала, как информация постепенно заполняет все клетки мозга, вызывает новые мысли и ассоциации.

– Волчара! – повторил Волин. – Он знал Гусарова?

Вопрос адресовался Лису.

– Лично они не сталкивались. Но знал, конечно, – сказал Лис.

– Любопытная ситуация получается, – пожевав губы, произнес начальник УВД. – Старков – профессиональный преступник, случайно встречается с бывшим оперативником Гусаровым, между ними происходит какой-то конфликт и вор в законе едет вслед за ненавистным ему ментом… Воры в законе отличаются крайней жестокостью, поэтому то, что произошло после этого, вполне характерно для личности Севера!

Он похлопал ладонью по папке и обвел взглядом присутствующих в кабинете оперативников. Гнедин и Глушаков улыбались и согласно кивали головами, – это была их разработка. Комаров и Кленов особо не радовались, ибо к успеху (если это успех) они не имели отношения. Ежов сосредоточенно чертил что-то в блокноте, будто рисовал схему собственной версии, но на самом деле на листке вырисовывался округлый женский зад. И только подполковник Коренев скептически кривил губы.

– Вы не согласны, товарищ Коренев? – неохотно спросил Волин. Потому что этот Лис настолько дерзкий, что вполне может не согласиться с начальством. И точно – Лис покачал головой.

– Мотива нет. «Законник» – это ведь не пьяная шелупень, которая чуть что за нож да ствол хватается… Север человек сдержанный, серьезный. Да и ссорился не он, а какой-то Хобот…

– Мотив? – полковник наклонился вперед. – Север – единственный выживший участник «крестобойни», мы его давно ищем! А тут Гусаров его увидел, номер машины мог запомнить, описать приметы спутников… Вот вам и мотив!

– А что ему «крестобойня»? Допросят в качестве свидетеля и все, – возразил Лис.

– Вы уверены? – усмехнулся Волин. – А если Север принимал в ней какое-то деятельное участие? Если он организатор этой бойни? Думаете, это не мотив для тройного убийства?

– Я сильно сомневаюсь. Это не похоже на Севера, – настаивал Лис. – Он уважаемый в криминальном обществе человек, не отморозок, не наркоман…

– Ох, Филипп Михайлович, увольте, – махнул рукой Волин. – Он что, справку вам предъявлял из наркодиспансера?

– Нет. Справку не предъявлял. Но я и так знаю.

– Просто знание ничего не стоит. И это знание перевешивают документы, – Волин поднял схваченные скрепкой бумаги. – Официант опознал их по фото. И Старкова, и Гусарова. Они вместе были там, в кафе, это факт. Гусаров встретил Севера за считаные часы до своей смерти. Странное совпадение, не правда ли?

«Очень странное», – подумал Лис.

Но совпадение его ни в чем не убеждало. Север, устраивающий мясню без всякого повода, на пустом месте, из-за словесной перепалки… Крадущий дешевые мобильники, мелочь из бумажника… Да фигня полная! Но сейчас это и не важно. Важно другое: Север жив, он, скорее всего, в городе, и, как правильно выразился Волин, он – единственный свидетель по «крестобойне». Север видел там Лиса, он единственный знает, кто скрывался за маской Колдуна. И это полный абзац! Интересно, скольких свидетелей устранил Север за свою жизнь? И вот теперь он сам свидетель… Да еще, по случайному стечению обстоятельств он оказывается в центре громкого дела, сейчас на него спустят всех собак, и неважно: виновен он или нет!

Вор в законе для руководства – подарок судьбы, возможность одним махом закрыть «Степную мясню» и объявить об очередной победе над криминалом. Конечно, Север заявит, что невиновен, представит алиби, найдет свидетелей… А когда поймет, что на это всем наплевать и что его собираются закрыть по-любому, тогда пойдет в атаку. И в первую очередь расскажет, что таинственный Колдун – это подполковник Коренев, который и затеял всю «крестобойню»… И что делать? Как в том анекдоте про ковбоя: а хрен его знает…

– Линия Севера представляется мне приоритетной! – сказал Волин, нарушив затянувшуюся паузу. – Все работают по этой линии. Хочу поблагодарить наших сотрудников за четкую работу, – он кивнул в сторону Гнедина и Глушакова. – Но успех надо развивать и закреплять! Поэтому составьте фотороботы спутников Севера и ориентируйте личный состав на их розыск. Участковых, ППС[11], ГИБДД, наряды вневедомственной охраны… Передайте их на телевидение, в электронные СМИ. То же самое по автомобилю – перешерстить все белые «мерседесы»!

Волин поднялся из-за стола.

– Надо обложить Севера со всех сторон. Чем скорее он окажется у нас, тем скорее мы раскроем «Степную мясню»… За работу.

Оживленно переговариваясь, оперативники направились к выходу. Через несколько часов вся мощь полицейской машины будет запущена для того, чтобы поразить ложную мишень. Но только один Лис считал ее ложной. И у него оставался единственный выход: найти настоящего виновника «Степной мясни».

Хобот

Тиходонск огромный город, красивый. Точь муравейник, где пацаны малые бензин разлили и подожгли. Все горит, все дымит, все бегают как ошпаренные. С Кульбаками не сравнить, конечно.

Когда мое дежурство, смотрю на него с крыши, точнее, из слухового окна, чтобы внимания не привлекать, уже кой-чего узнаю. Вон там – большая улица, много СТО и складов всяких. Мы со Шмелем там масло с фильтрами в «мерсе» меняли, а хозяин, или, там, главный инженер, не знаю, важный такой, самолично вышел в цех и пристебался: продай, говорит, мерина, да продай! Шмель тогда ему чуть рожу не разбил, он вообще очень нервный последнее время. Потом уже, задним умом, я понял, что надо было продавать, конечно, и сваливать оттуда скорее и без оглядки. Но кто ж тогда мог знать?..

А в другой стороне телевизионная вышка, ночью вся расцвеченная, как новогодняя елка, тоже красивая. Левее – Ботанический сад, темная такая дыра, ни фига интересного. Зато рядом магазин живого пива. Оно завсегда холодное, зубы аж хрустят. И павильон, в котором всегда горячие лепешки, они их там и пекут…

А еще дальше, внизу, – «железка», а за ней ночью какие-то прожекторы светят в небо и гул идет, Мурена говорит, там ночные клубы центровые и ништяк царит полный.

А еще где-то дальше, в центре, – гостиница «Аксинья», где нам обещано по номеру-люксу, и пойло, и жрачка, и девки веселые, и все на халяву и от пуза. Только ни фига у нас пока не срослось: эти местные блатные – Водолаз, Кащей и все остальные в нужную минуту куда-то пропали… Так что у Босого обломались мы капитально – и обломались, и обосрались, и все на свете. Нас чуть не ногами оттуда выкатили… Хотя предполагалось, что выйдем королями. Так Север обещал. Ага, вон у каждого золотая корона… Поэтому сидим мы по-прежнему в Западном и жрем яичницу с салом. А Север по-прежнему где-то гоняет со Шмелем, с утра и до вечера, и без всякого толку. Я Шмеля как-то спросил: а чего вы там делаете весь день-то? Новых бойцов набираете, что ль? А он: да ни фига подобного. Ездим по пивнякам всяким, по кильдюмам, Север там тусуется, знакомых ищет, а я сижу в машине и радио слушаю. Вот такие дела…

А Тиходонск хороший город, это правда. Но только если все у тебя здесь схвачено. И это не наш случай, нет. Ни фига у нас не схвачено. Но могло быть и хуже, конечно. За Корниловым дюжина стволов была, он мог нас в фарш покромсать и на свалку вывезти. Севера бы не тронул, он «законник», а нас запросто! Чего не покромсал – непонятно. Я бы на его месте покромсал. А чего?


…Задолбал, короче, меня этот Тиходонск. И Север тоже. А еще больше задолбала яичница с салом. Мурена ни фига больше готовить не умеет.

Короче, мы с Муреной тогда смотрели эту передачу про жрачку. Ну, которая в одиннадцать часов, по «Домашнему». Там еще этот удод катается по разным странам и жрет в самых дорогих ресторанах всякие деликатесы по сто – двести долларов за порцию, и когда нажрется, у него такая рожа делается, точь ему минет делают, и начинает петь: «Ах, ох, это ну просто крутяк, как а-аафегительно вкусно!» По мне, так я бы лучше на вареники теткины посмотрел, чем на этого удода с его ресторанами. Но ведь хрен их где покажут.

А потом началась рекламная пауза. Пиво, там, подгузники всякие… И вдруг пошла такая заставка: «Тиходонское УВД информирует». Нам с Муреной ржачно сразу стало, типа вот, мусора сейчас перед нами по телеку отчитываться будут, а мы, по типу, доклад ихний будем принимать.

– Валяйте, – говорю. – Рэп с вами! Мурена, наливай!

Мы засосали по стакану и стали смотреть. А там рассказывают эту сказку про мочилово этого опера Гусарова, типа вот, полиция просит содействия в поимке предполагаемых преступников, скрывшихся на белом «мерседесе», перечисляет какие-то приметы… И показывают картинки, а там три каких-то лоха унылых нарисованы, по типу как фотороботы.

Ну, говорю, обосрались эти лохи по полной, с такими рожами их быстро вычислят, это ж удоды дегенеративные. Мурена на это возразил, что раз их сразу за жопу не взяли, значит, не такие они и лохи. Но, говорю, значит, и не искали толком, с таким таблом только на улицу выйдь, там все шарахаться сразу начнут. А Мурена говорит, это, может, фоторобот хреновый, вряд ли бывают на свете такие рожи… Короче, я ему одно, а он другое, точь спецом нарывается. Это после того, как его в яму закопали, а потом он башкой об глушитель бился, точно, Мурена после этого очень упрямый стал, понты колотит на постоянке. Я ему и говорю, блин, ты офигел, что ли, с каких хренов мусора станут показывать какой-нибудь кривой фоторобот? Что толку тогда его вообще показывать, если там никто не похож? Нормальный фоторобот, говорю, я тебе больше скажу, Мурена, я сам где-то этих удодов видел, точно, может, среди местной блататы, может, просто на улице, точно не помню, но, блин, видел, клык даю!

И тут Мурена стал так ржать, так ржать, я подумал, ну точь припадок. Думаю, может, ему глушителем по башке садануть, чтобы в себя пришел, у нас этот пробитый глушак в сарае как раз валяется.

А он орет:

– Я понял, где ты этого удода видел, Хобот! Ты его в зеркале видел! Смотри, вот этот слева… Ой, не могу! Уши, смотри! И паяльник! Это, у одного только человека могут быть такие уши и такой паяльник! Ну чистый Хобот, говорю тебе!

Я посмотрел на того, слева. Ни фига подобного. Да, меня Хоботом прозвали, потому что нос большой, висячий, это у меня в деда, а уши у меня нормальные, в общем, уши, только торчат немного и все, так я этого и не скрываю, я ж не кинозвезда, не хренов певец какой-нибудь… Но там, на фотороботе, был не я, сто пудов даю. Там, блин, вообще какая-то порнуха.

– Ты вон на того лучше посмотри, на второго! – говорю ему. – Ага! Глазки поросячьи и пасть от уха до уха! На маньяка битцевского похож! Это точь ты, Мурена!

Он сразу заорал, типа «ни фига!» и все такое. А потом вдруг перестал орать, уставился в телевизор и сказал серьезно:

– А это, блин, Север…

Короче, там фотку показывают – на весь экран. Не фоторобот никакой, а натуральная фотка, в цвете. И Север там не такой, какой сейчас, с бородкой и лысый, – а какой до этого был. Натуральный, обычный Север.

– Подожди, – соображаю я, – а что это за фигня тогда получается? Получается, это нас на самделе нарисовали? Типа это мы мента мочканули?

Мурена задумался.

– Там три робота показывали, – сказал он. – Я, ты и Шмель… И Север на фотке. Получается, про нас базар идет.

– Шмель точно не похож, – говорю. – На картинке он какой-то красивый больно.

– А это уже никого не щекочет, – сказал Мурена. – Придут и свинтят, и насрать им, что Шмеля неправильно нарисовали.

И тут до нас дошло, что происходит… Сидим, челюсти отквасили и смотрим друг на друга, уже без улыбок. Потому что ничего веселого или смешного тут нет!

Север со Шмелем пришли заведенные: в городе шмон, гаёвые почти на каждом перекрестке, а на вокзале по парковке ходят менты с собаками, проверяют машины. Их хотели тормознуть на Портовой, но Шмель улетел в левый ряд, прикрылся каким-то панелевозом, в общем, еле ушли.

Мурена рассказал про сообщение на «Домашнем». Включили опять телик, а там наши рожи на всех каналах. Даже на МузТВ, там этот Лепс про рюмку водки пел, а сразу после него Мурену показали с закосом под битцевского маньяка – вот это была бы ржака, если бы наших шкур не касалась!

Север и не смеялся. Насупился, внимательно прослушал про убийство, про «мерседес», про разыскиваемых преступников, потом переключился на новостной канал, где всякий криминал показывают, но там ничего нового не сказали, только опять крутили ту же самую объявку. Он сказал Шмелю, чтобы загнал «мерс» в гараж, Мурене сказал, чтобы дежурил на чердаке, поглядывал, как и что. А мне сказал, чтоб я заткнулся.

– Но как же, – говорю, – надо ведь что-то делать, блить, или нет? Или я опять что-то неправильно понял?

– А что ты предлагаешь? – сказал Север.

– Ты извини, – говорю. – Но мне весь этот замес не нравится. Мы и так обломались с твоим Босым, сидим тут, как в заднице, вторую неделю, носа не кажем, хотя ты обещал, что мы будем в «Аксинье» девок тянуть и в шампани купаться. А тут нам еще за мусора этого отвечать вдобавок. Я вообще не понимаю, какого рэпа мы тут делаем. Ты, блить, катаешься со Шмелем с утра до вечера, а я какой-то хренов бункер рою и яичницу с салом жру, от которых меня уже воротит…

– Хочешь свалить отсюда? – перебил Север. – Хочешь обратно в свои Кульбаки?

– Можно и в Кульбаки, – говорю. – Можем разделиться – кто на такси, кто на автобусе… Чтобы не опознали всех сразу по картинкам. Ну, там четверо, и здесь четверо…

– Ни фига себе! – удивился Север. – Ты такой умный, Хобот!

– Ты тоже не дурак, – говорю скромно. – Я теперь понимаю, конечно, зачем ты бородку отрастил и башку выбрил, но, блить, тебя даже младенец узнает!

– Да? А так – узнает?

Север надел на нос черные очки, на голову капюшон накинул.

– Хрен тебя знает, так, может, и не узнают, – говорю. – Но я бы не рисковал, если честно.

И тут он заорал:

– Зато тебя, урода долбаного, все узнают сразу!!! Ты, блин, на картинке дебил, и в жизни ты дебил!

Тут уже Шмель вернулся, и Мурена с крыши прилетел на шум. А Север схватил меня за челюсть, воткнул под горло ствол, курок вздернул, скрипит зубами, глаза бешеные, если честно, то я чуть не навалил в штаны…

– Вот смотри, Хобот, я тебя сейчас мочкану по-тихому, и все у нас будет хорошо, нас тут никто не накроет, и мы будем жить долго и счастливо, потому что дебилов среди нас больше не останется, понял?

– Понял, – говорю. – Всех благ и в руки флаг. Небось, детей еще нарожаете, да?

– Закопать его лучше живьем, как меня тогда, – предложил Мурена. – Так шуму меньше будет.

– А лучше вас обоих, вы друг друга стоите, – сказал Север.

Но ствол убрал и челюсть отпустил.

– В общем, так. Ни в какие Кульбаки никто не едет, – сказал он. – Это мой город, я сюда не за тем приехал, чтобы при первом же шмоне очкануть и слиться. К тому же менты только того и ждут, потому и объяву эту крутят – на испуг нас берут. И выезды из города, я уверен, все закрыты. Начнем дергаться – только сами себя подставим.

– Так что, вообще ни фига предлагаешь не делать? – спросил Мурена. – Сидеть, блин, и ждать?

– Нет, я предлагаю выбежать на проспект и насрать на капот ментовской машины! Ты что, глухой, плохо слышишь? Я тебе говорю: менты только и ждут, когда ты начнешь прыгать и за хвост себя кусать!.. И вообще, какого хрена ты здесь стоишь? Твое место на чердаке! Сиди там на шухере и смотри, чтобы никто не подобрался – ни «шестерки» местные, ни менты! Пошел, живо!

Мурена плюнул и ушел, а Шмель говорит:

– Север, ты все по делу сказал. Но ты врубись: здесь есть соседи, есть люди, которые в одном магазе с нами отовариваются, есть просто всякие долбаки, которые собак своих мимо выгуливают. Ты что, думаешь, никто из них не обратил внимания на четверых кентов, которые на белом «мерсе» рассекают? Думаешь, никто не позвонит мусорам?

Север помолчал, челюстью подвигал, в затылке почесал.

– Может, и позвонят, я не знаю, – сказал он мрачно. – Будь у меня в городе хоть один верный человек, мы бы у него схоронились и переждали. Но таких людей нет. Хожу, ищу, только никто не попадается…

– А Димыч, тот, из «Ривьеры»?

Север только рукой махнул:

– Это просто фраер ушастый… Стол накрыть, телок подогнать, какую-то мелочовку сделать… Доверяться ему нельзя…

– Но он же знает, где нас искать, – сказал я. – Он же на вечерки к нам приходил тогда, сука. На фига ты его приводил?

– Не ссы, – сказал Север. – Пока его никто не напрягает, он ни хрена не скажет. А там… У меня есть в запасе один прикол, пацаны. Посмотрим, что получится.

– Какой еще прикол? – спросил Шмель.

Север глянул на него зверем, и ушел к себе в комнату.

Гнедин

Здания ГУВД, УВД и районных отделов полиции опустели, будто все вымерли. Все силы и средства брошены на поиск убийц. Сам генерал Глазурин совершил торжественный рейд по городу на своей служебной «вольво», который был подробно освещен местными телеканалами.

– Мы обязательно найдем этих нелюдей, где бы они ни прятались, в какие бы щели ни забились. Пусть знают, что возмездие неотвратимо, зло будет наказано, это лишь вопрос времени. Пусть ждут. И пусть боятся…

Судя по всему, никого во время своего рейда Глазурин не нашел и не поймал – во всяком случае, репортеры об этом умолчали… Да все, кому надо, и так знали – генерал не Севера искал, а сотрудникам давал понять, насколько серьезное это дело…

Руководство одной из групп поиска (двое участковых с Райского сада и три срочника из внутренних войск) неожиданно доверили старшему лейтенанту Гнедину. Он понимал, что это неспроста. Это его «продвигают», боевую репутацию создают, послужной список утяжеляют. Но тут и самому крутиться надо! И если раньше, случись ему участвовать в городской операции, он бы просто отшагал положенное количество метров-километров, отбыл необходимые часы, – то теперь работал со всей серьезностью и ответственностью.

Во-первых, внимательно изучил план-схему вверенного района и разработал собственный алгоритм обхода (что-то вроде игры в «крестики-нолики»… Неважно. Фигня, конечно, но выглядит креативно).

Во-вторых, покрикивал на своих временных подчиненных – хмурого капитана, майора предпенсионного возраста и молоденьких мальчишек в не обмятой еще полицейской форме, которым даже оружия не выдали – только палки резиновые. Он даже пригрозил солдатикам гауптвахтой, когда те втихаря покупали колбасу и сникерсы в продуктовом магазине да скалились перед молодыми продавщицами…

И все-таки, все-таки… Тонкий момент: у Севера-Старкова имеется официальный адрес на Антенном поле. Туда послали две усиленные группы – про Гнедина почему-то не вспомнили. Все понимали, что хозяина конечно же не окажется дома (так оно и случилось), но все равно обидно. Все-таки попытка задержания куда весомей, чем просто патрулирование!

И еще. Оперативники наведались к Корнилову и Босому, отработали всякую мелкоту – где-то намекнули, где-то надавили, где-то просто вежливо поинтересовались – и в скором времени стал известен еще один адрес, где Север в былые времена регулярно залегал у подружки. Здесь развернули полномасштабную операцию, но Гнедина опять-таки не пригласили! Он не понимал, почему. Совершенно искренне – не понимал, и все тут.

Как бы в наказание начальству за эту непростительную забывчивость, операция провалилась: Севера не оказалось и на втором адресе. И Гнедин понял: это судьба! Она даст возможность именно ему вытащить козырную карту…

Старые пятиэтажки перешли в частный сектор: крохотные домики, как коробки для обуви, возведенные в советские времена, когда гражданам разрешали только одноэтажную недвижимость, жилой площадью до шестидесяти метров. Кое-где среди этого убогого стандарта возвышались огромные особняки нового времени с высоченными заборами, видеокамерами, охраной… Туда лучше не соваться – только пошлют на три буквы. Если верная наколка будет, туда надо с СОБРом идти…

Узкие немощеные улочки, возле обувных коробок сидят на скамеечках и вынесенных из дома табуретках люди – в основном, старушки, иногда мужчины. Лузгают семечки, замолкают, рассматривая шестерых формовых полицейских…

– Здравствуйте, старший лейтенант Гнедин, уголовный розыск! Вы этих граждан видели? Нет? А белый «мерседес» тут у кого-нибудь есть? А вообще ничего подозрительного не замечали?

Иногда подозрительные типы шли по улице, или выглядывали, облокотившись на забор, из двора, или пытались убежать…

– Гражданин, минуточку… Старший лейтенант Гнедин, уголовный розыск… Ваши документики, пожалуйста… А что в карманах?

Твердый голос, цепкий взгляд. Подозрительное лицо берется в кольцо и на глазах бледнеет… Или, наоборот, наливается кровью и начинает возбухать. Тогда кольцо смыкается плотнее и он успокаивается.

Шелупень. Шесть человек в нетрезвом. Один торговец «спайсом». А-а… Все мимо.

По рации можно отслеживать переговоры координаторов с другими группами поиска. Хлопцам на Яблочковой повезло – поступил сигнал от владельца автомастерской, у которого недавно ремонтировался белый «мерседес», подходящий под описание. Группа прибыла на место, сняла показания. Госномер, внешность водителя и его напарника. Похоже, это и вправду были люди Севера.

И сразу: «Группам Гнедина и Лыськова сосредоточить внимание на квадратах шесть, семь и восемь!»

Это район площади Свободы, рядом трамвайное депо, радиорынок и парк с нехорошей репутацией, недалеко телевышка, внизу, под косогором, – железная дорога. Здесь часто видели белый «мерс», не исключено, что Север окопался где-то неподалеку. Но алгоритм патрулирования («алгоритм Гнедина» – звучит-то как, хоть в учебники вставляй!) ломается к чертям собачьим, надо срочно выдумывать что-то новое. От, блин! И почему так всегда получается? Он старается, из кожи вон лезет, напрягает мозги – и все псу под хвост!

Да не будет он ничего больше выдумывать, больно надо…

Переулки, закоулки, пыльный асфальт. В форме идти непривычно, а тяжелый бронежилет, кажется, набух от пота и стал еще тяжелее…

На кой ему этот бронежилет? Положено, для сохранения личного состава. Железное правило – во время розыска особо опасных преступников только в бронежилетах! Почему не в легких, кевларовых? По кочану! И этих не хватает, вот пацаны защищены лишь тонкой тканью формы…

– Старший лейтенант Гнедин… Ваши документики…

Каждая третья рожа – преступная, чисто по Ломброзо. Даже в фотороботы не надо заглядывать. И в Гнедине они сразу видят чужака, хотя с участковыми нормально разговаривают. Чуют интеллектуальное превосходство, наверное. Напрягаются, смотрят исподлобья, только что зубы не оскаливают. Убийца Север им близок и понятен, он свой, а вот старший лейтанант Гнедин для них – чужой. Как инопланетный монстр из фантастического фильма.

– Минуточку, граждане… Старший лейтенант… А ну, стой, кому сказал!..

…Надоело.

…Хренов бронежилет!

…А участковые, мать их, мирно обсуждают воскресную рыбалку!

…Нет, ну что толку вот так просто ходить, хавальником щелкать?! Все равно толку ноль!..

…Два часа до конца патрулирования. Потом придет подмена – Касымов и кто-то из «линейщиков». Скорей бы уже домой, на диван с холодной «Балтикой» в руке…

…Час остался. Надоело. Нет – задолбало, так точнее! Может, действительно поехать в Сочи, в бригаду к Плюхе?

И тут судьба тасанула колоду и выкинула-таки козырную карту!

– Так я видела этого, – аккуратно одетая старушка ткнула пальцем в лист с рисунками. – И этого, кажется, тоже…

– Где, бабуля?! Где вы их видели?!

– В «Мини-маркете». Вон там, за углом, на Фрунзе…

Ну, и что это – просто везение или оперативный талант?

– За мной, быстро! – командует руководитель патрульно-поисковой группы старший лейтенант Гнедин.

Шестерка полицейских быстрым шагом сворачивает за угол. Вот и «Мини-маркет».

– По одному, по двое заходили… Водка, колбаса, хлеб, ничего больше не покупают. Ну, так я сразу и понял: холостякуют мужики. Думал сперва, строители какие-нибудь, с Украины… А потом увидел, как они на такой роскошной белой машине проезжают, и понял – не, не строители…

– Госномера запомнили?

Хозяин «Мини-маркета» – пожилой армянин в широченных мятых шортах – с достоинством покивал.

– Запомнил. Вроде, наши, российские…

Разговор идет в тесной душной подсобке без окон, так решил хозяин – подальше от лишних глаз…

– А буквы и цифры там какие? – нетерпеливо спрашивает Гнедин.

Хозяин только руками развел.

– Остальное не знаю, не разглядел. Они ж носятся, как бешеные!

– Кто-нибудь из них похож?

Гнедин сунул старику распечатку с фотороботами. Тот вздохнул, полез за очками. Долго разглядывал, то относя бумагу на вытянутой руке, то приближая к самым глазам. Гнедин в нетерпении переминался с ноги на ногу.

– Может, этот, ушастый? – Он ткнул пальцем, неуверенно взглянул на Гнедина. Пожал плечами, почесал голову. – Не знаю. Я вот по телевизору про белую машину услышал, насторожился как-то… Они ведь раньше чуть не каждый день мимо моего магазина проезжали, так, знаете… Ф-р-р-р! Залихватски… А вот вчера не видел. И сегодня тоже.

– Сколько их там всего человек? Где живут?

– У Таньки Косых живут, где еще… Вон, красная крыша в конце улицы, сороковой дом… – Старик приоткрыл окно подсобки, махнул рукой. – Муж у нее серьезный был, и дом серьезный выстроил. Только застрелили его. И началось – пьянки, драки каждый вечер, милиция… Короче, прикрыли это дело, тогда Танька стала в аренду сдавать. Больше никто здесь жилье не сдает, никому это больше не надо, только она одна такая. А сколько их там человек, не знаю. В машине пару раз видел – полный салон. Пятеро, значит. Четверо, как минимум. А на улице вот этот ушастый чаще других ходит. Бывает с ним еще один. Но по этим вашим «мурзилкам» трудно что-то точное сказать…

Он протянул распечатку Гнедину – тот поблагодарил и стрелой вылетел из подсобки. Что-то подсказывало, что наводка правильная, старик не врет, и – видимо, все-таки есть справедливость на свете! – удача вновь улыбнулась ему. Шальное ментовское счастье.

– Только это… Про меня там ничего не говорите, ладно? – крикнул вдогонку хозяин. – А то взорвут магазин или сожгут, да и меня пристрелят. Сейчас с этим просто… Я ведь как лучше хотел, понимаешь, но без афишы…

Но Гнедин его уже не слышал, все внимание сосредоточено на рации.

На полицейской волне – непрерывный гул голосов, пчелиный улей. Охота на Севера идет полным ходом.

«…На Газетном, 6 – припаркован “мерседес” белого цвета, госномер…» – «…На Лесопарковой перед мостом вижу троих мужчин, удаляются в сторону “железки”, бегут в смысле… Преследую!» – «“Тридцатый” на связи, срочно пробейте мне человека!»

Связался с Глушаковым, доложил обстановку. Краски не сгущал, где-то даже разбавил.

– Дом еще не проверяли… Хозяин магазина толком ничего не говорит. Мямлит про каких-то строителей, а может, не строителей, марку машины не знает, номера не разглядел. Ни рыба ни мясо, короче…

Главное, чтобы начальство не направило сюда СОБР. Тогда руководство операцией перейдет к кому-нибудь должностью и званием повыше, и все лавры, соответственно, тоже. Допустить это никак нельзя. Север – здесь, на Фрунзе, сорок, и здесь его обязательно свинтят. Гнедин это чувствовал на сто процентов. А делиться таким успехом он ни с кем не собирался!

– Ну, посмотри там аккуратно, разведай, – осторожно посоветовал Глушаков. – Только если они в адресе – сами не суйтесь, запрашивайте СОБР! И держи меня в курсе!


Дом № 40. Видны красная крыша и окна второго этажа с плотно задернутыми шторами. Все остальное закрывает капитальный забор из металлопрофиля и густая листва деревьев. Гнедин нашел небольшую щелку в заборе – разглядел мощеную площадку, асфальтовую дорожку и брошенную на ней одноколесную тележку-«комсомолку». А на площадке какая-то машина, белая. Только сквозь кусты плохо видно. Калитка заперта. Ворота тоже…

– Так. Ты, ты и ты, – Гнедин поочередно ткнул пальцем в участкового и двух солдатиков. Опять забыл, как их зовут.

– С обратной стороны участок выходит на соседнюю улицу. Мелкой рысью – туда. Никого не выпускать. Если что – действуйте по обстановке. Оружие держать наготове, применять в крайнем случае.

– У нас нет оружия, – робко напомнил один солдатик.

– Значит, будешь применять спецсредство – палку резиновую! – отрезал Гнедин.

Ему нравилось командовать. Он четко представлял себе ход операции, возможные осложнения и все прочее. И, что приятнее всего, он видел себя со стороны – спортивного молодого человека с интеллигентным и в то же время жестким лицом, отдающего четкие приказы, не потеющего, не суетящегося и, в общем, прекрасно выглядящего с любого ракурса.

– Мы на месте, – доложился участковый по рации.

– Оттуда видно что-нибудь?

– Забор такой же. И заросли.

– Всё?

– Как будто да…

– Ладно. Будьте на связи.

Гнедин приказал оставшемуся с ним участковому, чтобы прикрывал сзади, а срочник следил за двором через щель в заборе. И нажал кнопку звонка.

Никто не вышел. Занавески на окнах второго этажа оставались неподвижными.

– Оставайтесь здесь, – сказал Гнедин.

Забор у соседей справа выглядел более хлипким и бедным, поэтому он направился туда. Хозяйка – румяная дама в рабочих перчатках, тяпка в руке, – показала ему двор, огороженный со стороны 40-го дома увитой виноградом сеткой.

– Как чувствовала, что этим кончится! – она бросила тяпку и тыльной стороной ладони вытерла вспотевший лоб. – Что эти орелики утворили?

– Выясняем, – коротко ответил Гнедин. – Сколько их там вообще?

– Да много… Четверо или пятеро!

– Вы общались с ними?

– Какое там общение? У них же рожи бандитские! Однажды встретила, когда они машину выгоняли на улицу, так даже не поздоровались…

– И больше не видели?

– Видела, конечно! Как их не увидеть! То в слуховое окно кто-то смотрит, то блядей приведут, те с голыми цыцками в окне торчат. И орут друг на друга, когда нажрутся…

– Может, слышали такую кличку – Север?

Дама вытаращилась на Гнедина.

– Да чего я только не слышала! И Север, и Мурена какая-то! А еще Хобот – этот все время яму какую-то копает!

У Гнедина подпрыгнуло сердце – но он не понял: радостно или тревожно. Четверо или пятеро матерых бандитов, вооруженных убийц. Как их “винтить”?

– Сейчас там есть кто-то дома?

– Раз машина на месте и не открывают, значит, спят! – уверенно сказала дама. – Нажрались – и спят! Они или спят, или орут, по-другому не бывает!

– Можно к вам на чердак подняться?

Из окна чердака логово Севера было как на ладони: дом, двор, сад, гараж, а перед ним белый «мерседес»! Все в цвет! Ни души. Если спят, это, конечно, хорошо. Но верилось в это с трудом. Городская операция, шум и треск, в эфире постоянные сообщения – а Север ничего не чувствует, эфир не прослушивает, наблюдателя не выставляет… Нажрался и уснул? Слишком хорошо, в жизни так не бывает: он ведь травленый волчара! Скорее, затаились где-то. Но где? Дом, двор, сад, гараж, сарай… Черт. А нас всего шестеро. Три бестолковых солдатика… двое участковых, которые больше привыкли таскать лещей из водохранилища, чем задерживать вооруженных бандитов, и только один оперативник – он сам!

«Будет хреново», – предположил Гнедин. Конечно, слава это хорошо, но если убьют, то даже орден потеряет свою привлекательность.

А еще он вспомнил фотографии с места убийства Гусарова. Кровь, мозги на обивке салона, осколки костей в развороченной выстрелом грудной клетке.

Может, фиг с ней, со славой и прочим? Да, пусть лучше другие их винтят…

Рука сама потянулась к рации.

– Товарищ капитан, Север здесь, на Фрунзе, сорок. Да, точно. И белый «мерин» во дворе. Высылайте СОБР…


И налетел девятый вал! Гнедин в операции не участвовал, стоял снаружи, за оцеплением. Он слышал, как румяная соседка с матами-перематами поносит его и всю тиходонскую полицию за погубленный виноград и вытоптанные грядки. Слышал, как случайные зеваки обсуждают ход операции и оценивают шансы бандитов прорвать оцепление и скрыться. Сочувствие, как ему показалось, было на стороне Севера и компании. Потом прогремели взрывы, из-за забора повалил дым, стоявшие в оцеплении полицейские стали оттеснять людей дальше. Гнедин показал свое удостоверение, попытался что-то объяснить, но на него даже не взглянули.

– Отходим, отходим, граждане! Все по домам! Здесь работает спецназ!

Гнедин послонялся, дошел до конца квартала, увидел у входа в «Мини-маркет» своих срочников. «Слышь, пацан, купи нам водки – в форме не дают!» – уламывали они какого-то студента. Гнедин подошел сзади, рявкнул:

– А баланды на «губе» отведать не хотите? Живо топайте на свое место, пока в комендатуру не сдал!

Солдатики мигом куда-то смылись. Как будто знали, где именно находится это «свое» место. Вот Гнедин, например, не знал. Он сейчас вообще ничего не знал. Участковые его тоже куда-то пропали, Глушаков на связь не выходил. Зашел в магазин, купил воды, жадно напился.

– Эй, ну так что, поймали бандитов? – опасливо окликнул его из-за прилавка пожилой армянин.

– Ловят, – сказал Гнедин.

Хозяин выругался и безнадежно махнул рукой:

– Вам только пьянь да рвань ловить! Я тебе наболтал, а теперь ты их упустишь и пойдешь к себе домой. Да еще проболтаешься про меня. А они тут все на воздух поднимут к такой-то матери!

Через какое-то время вышел на связь капитан Глушаков. Недовольным тоном велел продолжать прочесывание района. До Гнедина не сразу дошло.

– Так что с Севером? Взяли?

– Взяли кота за яйца! – взорвался Глушаков. – Ты что, адрес нормально проверить не мог?! Гнилую наводку дал, я руководству сообщил, СОБР поднял!

«Вот оно как! – горестно подумал Гнедин. – Значит, я виноват! Я личным сыском нашел магазин, оперативным путем установил адрес, выходом на место получил полную информацию… И вот благодарность!»


Когда он вернулся к сороковому дому, спецназ уже грузился по машинам. Сетку, разделяющую два двора, раскромсали вместе с лозой гидравлическими кусачками. Ворота прицепили тросом к грузовику и выломали. Входную дверь выломали тоже. Окна на первом этаже выбили – туда забрасывали газовые шашки и свето-шумовые гранаты. Что-то загорелось в кухне, а потом неожиданно вспыхнул сарай – наверное, тоже от гранаты. Потушили. Двор напоминал поле сражения, даже «мерседес» стоял обугленный, с выбитыми стеклами. Вот только сражения никакого не было. Ни Севера, ни его сообщников на месте не оказалось.

Глава 7

Заказ

Заказные убийства появляются тогда, когда деньги значат больше, чем справедливость.

Умозаключение автора

Миротворец

Антон вылетел в столицу утренним рейсом, как всегда через ВИП-зал. Пристяжь и охрана сопроводила его до самого трапа, здесь распрощались: на этот раз с собой он никого не брал – ни телок, ни помощников. Стюардессы встретили его улыбками – не дежурными, а искренними, так, во всяком случае, ему казалось: ведь его все знали и уважали. Или боялись. Как всегда он развалился в широком кресле бизнес-класса, где чувствовал себя, как дома: разувался, вытягивал ноги, пил дорогой коньяк, даже трахал Миледи прямо здесь, не выходя в туалет, – она садилась верхом и подпрыгивала, словно на коне скакала, а ее сверстницы-стюардессы с подносами шмыгали мимо, держа голову неестественно прямо и не глядя в их сторону. На этот раз он не пил, хотя девчонки предлагали – и коньяк, и виски, и водку… Но серьезные разговоры с серьезными людьми принято вести на трезвую голову, иначе можно эту голову и потерять…

Плотный туман над Шереметьево, три круга над аэродромом, сорок минут в пробке на Ленинградке. И поздний завтрак в лаунж-баре «Лоте-отеля» в компании Фомы Московского. Антон чувствовал себя напряженно и почти не ел, а Фома с аппетитом уплел пельмешки с телятиной, вытер рот крахмальной салфеткой, заказал кофе.

– Ну, говори, – наконец позволил он. Грузный, седой, с обвисшими щеками, в просторных штанах и красной хлопчатобумажной майке, он держался так, будто был нефтяным или газовым магнатом.

Антон поспешно изложил суть дела и настороженно замолчал. Он взялся за слишком деликатный вопрос. Обоюдоострый вопрос. Бывали случаи, когда посредник пропадал бесследно, словно в воду канул. С рессорой на шее… Хотя необязательно, что случалось именно так: иногда его находили с огнестрельными или ножевыми ранениями, а чаще вообще не находили.

– Это тот клоун апельсиновый, который приезжал сюда баблом трясти? – спросил Фома.

– Нет, то был Гарик. Я говорю про Севера. Он у Креста в пристяжи ходил, его правая рука, коронованный…

– Хрен вас поймешь, – Фома шумно отхлебнул горячий американо из чашки. – Раз он правая рука, раз коронованный, почему тогда у вас Босой за Смотрящего? Какой с него Смотрящий? Мы к нему Каскета посылали от всего общества, он его под свою руку обещал взять, и где теперь Каскет? На том свете! Давай лучше Босого исполним!

Антон напрягся. Это могла быть шутка. А может, и нет…

– Север в бега подался после «крестобойни». Где-то отсиживался. А сейчас вернулся и воду мутит, накосячил, общество им недовольно. А Босой вроде на месте. Пока…

Фома с недовольным видом отставил чашку.

– Ну, раз так… Вам там виднее.

Согласился! Антон перевел дух. Ну, раз так, тогда рискнем!

– И еще один заказ в Тиходонске. Чтобы два раза не ездить.

Фома хмыкнул:

– К вам и одной поездки много.

– Да ладно, Сан Саныч, это враги небылицы плетут…

– Второй кто?

– Мусор. Начальник уголовки.

– А с этим что?

– Это мой личный заказ. И я за него отдельно плачу!

Фома глянул, словно рентгеном просветил. Или обжег радиоактивным лучом.

– И чем он тебе так уж мешает?

– С катушек слетел. От него не только община, свои же мусора на стену лезут.

– Так ты с мусорами заединщик, выходит?

Это была шутка. Но на серьезный лад.

Антон простецки улыбнулся. Рубаха-парень, шутки понимает.

– Если за горло берет, с самим чертом заединщиком станешь.

– И чем он тебя за горло взял? – недобро щурился Фома.

– Под бизнес мой копает… И вообще…

– Немного. И за это заказывать?

Антон замолчал. Что он еще может сказать? Какие подробности привести? Что Лис заагентурил его на компре и посадил на такой крючок, с которого не соскочишь? И что если Севера с Лисом одновременно замочить, то непоняток куда больше будет и понять, откуда ветер дует, сложнее…

Рубаха-парень только разводит руками. Мол, обсказал все, как на духу, больше добавлений не имею…

– Ладно, щас прикину.

Фома молча допил кофе мелкими глотками, щуря глаза и отдуваясь. Антон рассматривал огромное подсвеченное панно под потолком лаунж-бара. Где-то он слышал, что оно сделано из настоящего оникса и обладает эффектом хромотерапии. Типа лечит цветом. Но чтобы это точно проверить, наверное, нужно быть каким-нибудь параноиком. Это Антону пока что не грозило.

Закончив завтрак, Фома так же молча вытер губы салфеткой, слегка качнул указательным пальцем: будь на месте, – встал и ушел. Антон остался сидеть. Он внимательно изучил ажурные резные панели в восточном стиле, затем переключился на двух бизнес-вумен за столиком в другом конце бара. Перед ними лежали объемистые папки с бумагами, стояла бутылка виски (опорожненная почти на треть) и две рюмки. Никакой закуски Антон не заметил – только орешки. Одна из дам напоминала Марину Влади в молодости. В другое время он бы, возможно, что-нибудь замутил в этом направлении. Но не сейчас.

Фома вернулся через десять минут.

– Короче, слушай. В Тиходонск ехать никто не хочет. Там завалили Ежа, и вообще беспредел…

Он остановился и уперся взглядом в Антона, как будто Антон лично расправился с этим Ежом.

– Но я мог бы…

– Ни хрена ты не мог бы, – перебил его Фома. – Деньги твои всем побоку. Они не хотят ехать, и они не поедут.

На этот раз Антон выдержал паузу и ничего не сказал.

– Но есть вариант, – продолжил Фома, как бы награждая его за терпение. – Я переговорил с одним челом в Питере. У него есть спец как раз по вашему региону. Спец высшей категории, жрет одну сырую печень, настоящий самурай.

Фома усмехнулся. Возможно, он опять пошутил. А может, и нет.

– По сотке за голову. Передашь через меня фото, адреса, телефоны – все, что есть. И деньги, конечно. И бутылку хорошего коньяка. Очень хорошего.

– А коньяк зачем? – не удержался Антон.

– А хрен его знает. Любит, наверное.

Боцман

Он придумал будто человеку, чтобы быть убитым качественно (быстро, с гарантией, безболезненно), нужно пройти через квалифицированных специалистов высокого уровня. Заказчик ищет этих глубоко законспирированных специалистов, поднимает все свои знакомства, получает необходимые рекомендации, оплачивает услуги. Как если бы человек хотел лечь на операцию к какому-нибудь знаменитому профессору, светилу медицинской науки. Только здесь все делается без личного присутствия пациента, и даже без его ведома. И он не хочет никуда ложиться. Вот в чем вся штука.

Только какое кому дело? Вот направление, вот печать, вот квитанция об оплате – ложитесь на стол и не дергайтесь, а то дольше будете мучиться. Он работает. Он – специалист, золотые руки. Он – светило. К нему записываются в очередь. И обязательно дарят коньяк, который он не пьет.

Лебедю кто-то позвонил. В такие моменты находиться с ним рядом не очень вежливо, да и небезопасно. Разговоры всякие могут быть, и хотя смысл маскируется, вдруг услышишь что-то лишнее… А скорее, и не услышишь, но кто-то подумает, что мог услышать. И в том, и в другом случае будут проблемы.

Боцман вышел покурить на лоджию, прикрыл за собой дверь. Клекот чаек. Гудок заходящего в порт сухогруза. Гулкое шевеление моря, которое слышишь только первую минуту, а потом перестаешь замечать. Внизу, впереди, справа и слева – серая гладь Невской Губы. И такое же серое небо. Будто плывешь на огромном корабле. Потом вдалеке замечаешь Кронштадт, он как огрызок рафинада, почти растворенный в воде. Потом, провожая глазами улетающий вниз бычок, замечаешь красные коробки пакгаузов и Морскую набережную. Это двадцать второй этаж, отсюда есть выход на крышу – там оранжерея и бассейн под навесом. Человека, живущего в такой квартире, сложно убить. Все окна выходят на море, двери в квартире блокируются с пульта, который Лебедь носит с собой, есть несколько изолированных комнат специально на случай непрошеного вторжения – одна из них скрыта где-то в оранжерее.

У Лебедя много врагов. И не потому, что он Диспетчер. При его многолетней разносторонней деятельности врагов и так хватает. Но и то, что он Диспетчер, друзей не прибавляет. Зато его возможности укладывать «больных» на «операцию» добавляют ему важности и значимости. А риска не бывает много или мало – он или есть, или его нет.

Сколько таких квартир у Лебедя? Много. В первый раз он принимал Боцмана за городом, там он запомнил только серебристые статуэтки в парке, очень реалистичные, как артисты, которые изображают «живые скульптуры» на разных праздниках. Или как киллеры, притаившиеся в кустах. Тогда он еще подумал, каково тут Лебедю жить, посреди всей этой жути. Но Лебедь там не живет, как оказалось. И здесь он тоже не живет. Он каждый раз приглашает его в новое место. Наверное, не хочет светить главное лежбище.

Боцман оглянулся, посмотрел через стекло в комнату. Лебедь еще не закончил. Он сидит в кресле, прижимая плечом трубку к уху, что-то записывает. На соседней лоджии, за перегородкой, стоит Окорок, охранник. Он тоже не хочет слышать, о чем говорит шеф, и тоже смотрит на море.

Скорее всего, будет новая работа. По последнему, минскому заказу Лебедь расплатился полностью, он даже не успел вылить выставленный клиентом коньяк. А другого повода для встреч у них с Лебедем не бывает. Это хорошо, деньги ему не помешают. Пора обустраивать собственный угол в этом городе, пора. Он вполне может позволить себе однушку в Кудрово или Заневке, есть неплохие варианты. Хотя лучше всего было бы, конечно, где-нибудь у моря. Вот как здесь. Но, чтобы заработать на такую квартиру, нужно положить кучу народу, целый райцентр выкосить, типа того… Раньше он постоянно держал в голове, что рано или поздно вернется в Тиходонск, замутит там какой-нибудь бизнес, что-то вроде автомастерской, осядет, заматереет, а то и женится… А потом говорил себе: стоп, ты о чем? Какой Тиходонск? Очнись, там все закрыто для тебя, тебе там жизни ровно пятнадцать минут – от аэропорта до первого светофора… И это верно. Здесь теперь его дом, в Питере, между этим серым небом и серой водой. И нечего тут думать даже.

Окорок постучал по перегородке, кивнул в сторону комнаты: шеф закончил, ждет. Боцман сплюнул вниз и пошел получать задание.

Лебедь заговорил, как всегда монотонно и бесцветно, будто обсуждал цвет новой плитки в ванной.

– Два человека, один блатной, один мент, – он как всегда дал подробную вводную, а закончив, глянул как-то по-особенному. – Живут в Тиходонске…

Он бросил на стол две фотографии 10 × 15.

Боцман, который, как обычно, невозмутимо слушал, вскочил, как ужаленный.

– Меня же там знают как облупленного!

Лебедь вяло махнул рукой:

– Не преувеличивай. Ты же не звезда эстрады. И не скандальный депутат. Не появляйся там, где тусуются блатные, меньше рисуйся, меньше перемещайся. Это не Баку, не Минск, не Прага. Ты всю тамошнюю географию знаешь, и объекты тебе хорошо известны. – Лебедь посмотрел на него, как будто вдруг засомневался. – Знаешь ведь, обоих?

– Да, – сказал Боцман, мельком взглянув на цветные портреты.

Север. Видел его всего несколько раз. Перекинулись парой слов – на похоронах отца. «Держись, пацан, не очкуй»… Лебедь сказал, он отпустил бородку, бреет голову, ходит в темных очках. Это не критично. Разберемся. Кстати, Боцману самому придется подумать о своем облике… Хорошо, что не успел сбрить лишние волосы и бороду.

С Лисом все проще. Лиса он ни с кем не перепутает, узнает хоть в полной темноте – по голосу, по дыханию, по электричеству в воздухе. И в то же время все сложнее. Именно Лис навел его на настоящего убийцу отца – Гарика, а потом, когда Боцман с Гариком поквитался, позволил ему беспрепятственно уйти из города. Не по доброте душевной, не из сочувствия он это сделал. У Лиса всегда свои планы, свои цели. Но услуга, которую он оказал, дорогого стоит. Вон, Лебедь тогда только пробил по своим каналам заказ, поступивший от Гарика московскому киллеру, то есть подтвердил уже имевшуюся информацию – и Боцман до сей поры у него в долгу, отрабатывает. Правда, за тот вопрос Лебедь мог лишиться жизни…

– Это твои знакомые? Может, бывшие друзья? – спросил Лебедь, что-то уловив, видно, в его молчании.

– У меня там полгорода знакомых. Это не важно.

– Я просто хочу понять, не будет ли с тобой проблем? Мне нужно знать точно.

Лебедь говорит негромко, неторопливо, голос ровный – таким же голосом он может попросить секретаря принести им чаю. Но над головой будто зависла тяжелая бетонная панель, в каком-то миллиметре.

– А я могу отказаться? – спросил Боцман.

Секундная пауза. Раньше он таких вопросов не задавал.

– Можешь, – сказал Лебедь.

Десять тонн, а может, сто тонн. Голова инстинктивно уходит в плечи, плечи опускаются. Физически он не чувствует никакой тяжести, ничего нет, только тень от нависшей плиты… И даже тени нет. Вообще ничего.

– Конечно, если ты сомневаешься, лучше лишний раз подумать, – сказал Лебедь. – Ты сам должен понимать, что с такими просьбами обращаются не от скуки, не от какой-то пустой прихоти. Я прав?

– Да, – проговорил Боцман.

– Особое доверие, особый спрос…. И то, что они просят именно меня, а я прошу именно тебя, это ведь тоже не просто так, – Лебедь смотрит на него, плита покачивается над самой головой, стальные стропы поскрипывают.

– Ты согласен со мной?

Боцман облизнул губы:

– Да.

– Конечно, ты можешь отказаться. Север и этот Лис, они ведь ни мне, ни тебе лично не угрожают. Ты не обязан на это подписываться…

И вдруг все исчезает. Никакой тяжести. На самом-то деле выбора никакого нет, это ясно как день. Боцман знает о заказе, знает, кто именно заказан. Теперь либо он исполняет заказ, либо ему самому прострелят голову и скинут в Неву. И при чем тут вообще Лис, его подсказки, его услуги и прочие дела? В жопу. Заказ есть заказ, никто никому ничего не должен. Для Боцмана это работа, это что-то вроде клятвы Гиппократа, которой он связан.

– Проблем со мной не будет, – сказал он. – Я подписываюсь на это дело!

– Хорошо! – кивнул Лебедь. – Я знаю: твоя подписка железная!

Ребенок

Сижу дома, пью кофе, одна, Фил на работе, в общем, все как обычно. – Ребенок, округлив глаза, рассказывает, Оксана внимательно слушает. Обе в открытых фирменных сарафанах до середины бедра, дорогих босоножках на высоченных шпильках, тщательно уложенные волосы, макияж, дорогие духи… Ни один из входящих мужчин не обошел их взглядом.

– И вдруг гул… Отчетливый, противный… Потом стук. Что-то тяжелое, как будто стеклянное… Упало, но не разбилось… Чувствую, кожа на темени холодеет и съеживается. Знаешь, говорят: «Волосы дыбом встали»? Так у меня и получилось…

Приглушенный свет, рассыпанный по стеклянным интерьерам. Негромкая музыка. Темные силуэты официантов неслышно мелькают в лабиринтах столиков, как рыбы среди белых кораллов. «Аквариум» – свет, стекло и пространство, – словно специально придуман, чтобы лечить смятенные души от страха, убеждать в отсутствии скрытой угрозы. Все просто и ясно. Но – только в пределах этого пространства. Ребенок представила, как выйдет отсюда, сядет в такси и поедет домой… Тоска. Тонкий противный звук, как ножом по стеклу.

– Может, кошка? – Оксана тоже заинтригованно напряглась и отпила из очередного бокала. Это был уже третий.

– Откуда? У нас ни кошки, ни собаки. Призраки и духи тоже не водятся. Значит, что?

– Что?

– Значит, кто-то вскрыл замок и проник в дом!

– Проник, вскрыл! Нахваталась ментовских словечек! Кто проник? И зачем?

– Да уж не воры! Бандиты. Убийцы. Сквитаться с Филом за какие-то давние обиды…

– А ты при чем? – Оксана деловито оглядывает молодых людей за соседним столиком, разочарованно отворачивается, допивает свой мартини и делает знак официанту.

– Знаешь, что недавно всю семью под Степной перебили?

– Ну, а кто не знает? По телику сколько раз крутили, в газетах писали…

– Это Фила друг был. А расплатился, видишь, не только он! И жена, и ребенок…

– Да-а-а-а, бывает… И что дальше?

– Мобильник на стеклянном столике бросила…

Оксана уже слегка поплыла и упустила нить рассказа.

– А при чем тут мобильник? – не врубилась она.

– От него все и было. Позвонили, включился виброрежим, тр-р-р-р… Трубка поползла, поползла – и грохнулась на пол. Гул – а потом стук! Врубилась теперь? Вот и все! А я чуть в ступор не ушла!

Оксана поняла. Покачала головой:

– Ну, ты и психованная, Кать! Тебе лечиться надо!

Ребенок промолчала. Лечиться еще рано. Но нервы и в самом деле ни к черту. Она взболтала остатки мартини в бокале. Выпила. Мартини был уже теплый.

– А кто звонил-то? – спросила Оксана.

– Ха, – сказала Ребенок. – Фил и звонил.

– А чего хотел?

– Контрольный опрос: «Ты где?» и «Ты одна?».

– А как ты хотела… Муж намного старше, да еще и мент…

На столе появились новые бокалы с мартини, покрытые холодным матовым потом.

– Ты мне не нравишься, Кать, – решительно сказала Оксана. – Надо Илонке звонить.

– Этой рыжей, что ли?

– Ну. Она «человек-праздник».

Ребенок скривилась:

– Она человек-сука.

– Ничего подобного. Она веселая. Она, блин, любую тоску лечит, как не знаю кто…

– Целительница. Хренова целительница.

Оксана прищурила один глаз, прицелилась и ловко проткнула зубочисткой оливку, плавающую в мартини. Достала и съела. Словно индеец, охотящийся с острогой на рыбу.

– Это как зуб лечить – бывает больно, неприятно. Зато потом хорошо. Поплачешься – а она тебя обматерит. И правильно! А еще посмеется! Будет ржать, как лошадь! А ты поймешь, что…

– Слушай, – сказала Ребенок. – Если позвонишь этой суке, ты мне больше не подруга. Поняла?

– Поняла, – сказала Оксана, набирая номер. – А пока давай выпьем!

Сколько раз они успели выпить, Ребенок не помнила. Просто она рассказывала и рассказывала про свои приключения в семейной жизни. И ей вроде бы становилось легче.

– …Я его просила, умоляла: не ходи… Поздно, ночь, все спят… И перед соседом неудобно… – Ребенок прикрыла глаза и покачала головой. – Получается, сперва квартиру ему залила, а теперь еще эта ревность…

– Ну, а он что? – выдохнула вместе с дымом Илона. Она сидит напротив: рыжая, длинноногая, с гладкими детскими щеками. Только взгляд маленьких глазок не детский – холодный, злющий.

– Пошел.

– Бухой? – сочувственно поинтересовалась Оксана.

– Да, выпил где-то. Злющий… Он, когда пьяный, не заметно. Ходит, стоит, разговаривает, как обычно… Даже запаха нет. Только злой, срывается легко…

– Ну, пошел. А что дальше, мать? – Илона скучала. В хорошей истории должны быть трупы. Или безудержный трах.

Ребенок дернула губами, потерла пальцем переносицу. Сдерживалась, чтобы не заплакать.

– Ничего. Пришел через десять минут, – сказала она каким-то неживым голосом. – Говорит: соседу твоему конец, лежит в квартире застреленный!

Оксана округлила глаза:

– Серьезно?

Илона одобрительно оскалилась:

– А что, круто, как в кино!

Зубы у нее были неестественно белые, скорее всего – искусственные.

Оксана шепотом поинтересовалась:

– Но как твой Фил тогда попал в его квартиру? Кто ему открыл?

– Он сам его и прикончил, дура, – доброжелательно пояснила Илона.

– Никого он не приканчивал, – сказала Ребенок. – Пошутил просто. Он пьяный был.

– А потом у тебя начались галюники, – Оксана шумно выдохнула, растеклась по стулу.

Илона пожала плечами:

– Ну, и зачем тебе это надо? Бросай его! Иначе пойдут неврозы, кожа увянет, превратишься в старуху…

– Это она правильно говорит, – влезла Оксана. – Развелась – и никаких тебе хлопот!

– Умная ты больно! – окрысилась Ребенок. – У тебя какой-нибудь муж есть? Хоть плохой, завалящий?

Оксана икнула:

– Зачем он мне? Или мужиков мало?

– А у тебя?

– Аналогично, – зевнула Илона. – Пальцем щелкну и набегут…

– Так вы вначале выйдите замуж, а потом разводитесь! – обозлилась Катя. – Тогда и будете такие советы давать!

– Не хочешь, не разводись взаправду, – лениво говорит Илона. – Проучи его просто. Напиши записку: «Я больше так жить не могу. Ухожу к маме…» Поживешь отдельно с недельку, он и возьмется за ум…

– Во-о-от, – Оксана зажмурила один глаз и прицелилась в Ребенка указательным пальцем с нарощенным ногтем, покрытым бордовым лаком. – Очень умное предложение… Выговоришь себе условия: пусть тебя не достает, жить не мешает… И пусть «мерина» наконец купит!

– Да вот сейчас у него начались с деньгами проблемы.

Оксана насторожилась:

– Это плохой признак!

– Но проучить надо! – настаивала Илона. – Чтобы не докапывался!

Ребенок вздохнула:

– А что… Пожалуй, я над этим подумаю…

Лис

– Три нападения у банкомата, почерк одинаковый, – докладывал Кленов. – Молодые парни, налетают со спины, жестоко избивают, забирают деньги… А тут еще схожий случай возле «Аквариума» – официанта избили и ограбили, руку сломали… Тоже молодежь.

– Выходит, появилась новая разбойная группа? – спросил Лис.

– Не знаю, – пожал плечами Кленов. Грабежи и разбои – это его линия. Но заниматься ими должны районные отделения, если только не появилась шайка, действующая в разных районах. Тогда отдельные факты объединяются и УР города забирает дело в свое производство. А это лишняя головная боль…

– Пока трудно сказать… Может, просто похожие дела… И потом – все эпизоды у банкомата и у «Аквариума» – в Центральном районе.

Лис раздумывает недолго. У них и своих дел выше крыши. А формальных оснований впрягаться в это ярмо нет…

– Ладно, пусть Центральщики занимаются! Скорее всего, это местная шпана…

Закончив оперативку, Лис быстро спустился вниз, сел в машину и поехал в Степную. Точнее, под Степную, в то самое злополучное кафе. Официальная версия следствия исходит из того, что именно там завязался узелок, который был искромсан ножом и расстрелян в упор в недалекой лесополосе. И Гнедин сейчас с воодушевлением строит очередной план поимки Севера. Но это ошибочный путь. Они ищут не того, кого надо. Но, может быть, узелок действительно завязался в «Ветерке»? И есть другой, «тот, кто надо», который именно из этого кафе поехал вслед за машиной Гусара?

На выезде из города была пробка, пришлось полтора часа тащиться между чадящими автобусами, длиннющими фурами и «Жигулями» с опущенными стеклами, за которыми изнывали от жары потные раздраженные люди. Хотя в салоне «БМВ» было прохладно и комфортно, Лис тоже испытывал крайнее раздражение. Потому что выполнял сейчас работу адвоката, или частного сыщика, нанятого подозреваемым, чтобы обеспечить свое алиби. Ведь он фактически защищал Севера! Профессионального преступника, вора в законе, который чуть не убил его на даче Креста!

Лоснящийся от пота водитель справа принялся психопатически сигналить, видно, нервы не выдерживали. «Клаустрофобия, – подумал Лис. – Если его закрыть в камере, может с ума сойти. Но закон никаких снисхождений таким не делает…» И дорожная пробка не сделала снисхождения: окружающие машины не сдвинулись ни на сантиметр.

Он не хотел защищать Севера, но делал это! И только сейчас четко осознал: не потому, что боится его разоблачений. В конце концов, чего только не плетут на ментов – и в дело, и не в дело, а они отбрехиваются как могут, но по большей части вполне успешно. Его причастность к «колдунам» кто только не проверял! И все впустую… Что добавит голословное обвинение вора в законе, обвиняемого в тройном убийстве? Но вряд ли это сомнительное доказательство перевесит чашу весов правосудия! Спрашивается, зачем тогда ему защищать рецидивиста? Пусть летит белым лебедем на зону для пожизненников… На нем и без Гусара трупов видимо-невидимо, так что все будет справедливо… Э-эх… Не будет! Почему? Да потому, что это не простое дело об убийстве… Это дело об убийстве СВОЕГО! И если его повесят на подставную фигуру, пусть даже и очень подходящую, это будет неуважением к Гусару и всей его семье. Это будет предательством! Потому что мразь, которая устроила кровавую мясню в лесополосе, останется безнаказанной! И справедливость в этом деле может быть только одна: взять за яйца эту мерзоту и забросить на остров Огненный…[12] Или, еще лучше, найти повод и шлепнуть при задержании… А повод это животное обязательно даст!

Кафе «Ветерок» выглядело невзрачно и неприметно, как сотни других придорожных закусочных. И не скажешь, что оно вошло во все криминальные сводки… Свидетели работали как раз в эту смену.

Высокий худой официант, увидев Лиса, сразу помрачнел.

– Я ненадолго, – успокоил подполковник. – Просто небольшое уточнение…

Но лицо Ярицкого оставалось мрачным.

– Да что еще уточнять? Уже и ваши уточняли, и следователь, я к вам хожу, как на работу, рассказываю – как они встретились, что говорили, как выглядели, как разъехались… Фоторобот составлял, детали вспоминал. Что я еще нового расскажу?! А знающие люди говорят, что еще в суд вызовут и будут там нервы мотать – прокурор в одну сторону тянет, адвокат в другую…

Лис похлопал его по плечу:

– Я насчет другого. Может быть, Гусаров еще с кем-то общался? Не с этой компанией, а с другой? Или были еще какие-то подозрительные личности – у вас или на заправке?

Ярицкий усмехнулся:

– Значит, лопнула эта ваша версия? И все наши показания псу под хвост?

– Ничего не лопнуло! – нахмурился Лис. – Это скаты лопаются! Просто надо отрабатывать все варианты! Может, он еще с кем-то контактировал?

Официант махнул рукой:

– Да какие тут варианты! Я как раз на крыльце курил, когда Гусаровы на заправку подъехали. Там еще «приора» стояла, тоже с семьей. Ихняя девчонка с Гусаровским пацаном поговорила, потом ее родители из магазина вышли, сели и уехали. Через пару минут Гусаров с женой вернулись, подогнали машину к кафе и пошли обедать… А возле нас кроме того «мерса» черный джип стоял, и две какие-то невзрачные машиненки. Но ни с кем другим, кроме этого Хобота, Гусаров не контактировал!

– Подожди, значит, Гусаровы общались еще с родителями этой девочки? – насторожился Лис.

– Я не видел, общались они или нет. А в магазин в одно время заходили, это да!

– Что про эту семью сказать можешь?

– Да что мне, про всех рассказывать, кого тут видел? – возмутился официант. Но, поймав взгляд Лиса, возмущение пригасил.

– Мужик не очень высокий, лет за сорок, такой круглолицый, крепкий, – нахмурив лоб, вспоминал он. – Жена его такая… Фигуристая, все при ней и одета аккуратно… И девушка на нее похожа – высокая, стройная, лет семнадцати – восемнадцати… Нормальная семья… Хотя…

– Что «хотя»? – зацепился Лис.

– Девчонка, видно, мамаше нагрубила, а та ей сразу – бац по морде! Привычно так… В нормальных семьях так, вроде, не принято.

Лис вздохнул:

– Разные есть семьи. И часто не разберешь – какие нормальные, а какие – не очень… Ладно, спасибо! Зайду в магазин, там поговорю.

Но дородная женщина за кассой, хотя сразу вспомнила «тот самый день», ничего нового не добавила. Никаких конфликтов в магазине не происходило, интересующие Лиса пары даже не разговаривали между собой.

Выходило, что ехал он сюда зря.

Лис

Сорок дней Гусарову. Позвонил Нырков, бывший начальник РУБОПа: «Вечером жду у себя на даче. Хлопцы наши будут. Отговорки не принимаются. Все, до встречи». Что ж, Лис и не думал отказываться. Приказ есть приказ. К тому же, с Нырковым они уже давно не виделись.

Хутор на берегу протока Дона. Новый плетень, новая беседка с огромным столом из распиленного вдоль дуба, сортир в виде мельницы с крыльями. Похоже, весь свой пенсионный досуг генерал проводит на даче.

– Это типа вентилятора, Василий Михайлыч?

– Нет, это я с мельницами воюю от нечего делать…

Нырков молча разливает по рюмкам яблочный самогон собственного производства, топорщит свои знаменитые седые усы щеточкой, из-за которых когда-то он получил прозвище Колорадский Жук. Правда, тогда они были жгуче-черными.

Шутки быстро затихают, гаснут, как искры, упавшие в воду.

Хмурый, неразговорчивый Волошин. Валька Литвинов в байкерских штанах. Вот и все, что осталось от старой гвардии.

– Ну что, хлопцы… Новые времена, новые преступления. Оперов и раньше убивали, но редко. Чаще при задержании, в горячке, когда у бандита в голове и мыслей никаких нет. И все равно гадов расстреливали. А вот так – ни с того ни с сего, всю семью.

С наполненной до краев рюмки, которую держит перед собой Нырков, сбежала прозрачная капля, упала на стол. То ли рука дрогнула, то ли дохнул неосторожно.

– За тебя, Юра, за твою семью. Пусть земля вам будет пухом! – произнес он, обращаясь к кому-то невидимому. А потом едва заметно повернул голову к Лису: – Только живьем их не берите, справедливость в жизни должна быть. Не бумажная, а настоящая…

Выпили не чокаясь. Самогон тройной очистки на антоновских яблоках. Крепкий, дыхание перехватывает, слезу вышибает. Они молча хрустнули огурцами. Со стороны реки прибежал волчьей масти гончак с обвислыми ушами, настороженно обнюхал каждого из собравшихся, на Лиса коротко взлаял, отбежал в сторону.

– Тихо, Лорд! Свои! – прикрикнул Нырков. Пес еще раз обошел вокруг беседки, улегся в ногах у хозяина.

– Мы пенсионеры, мы уже справедливость не устанавливаем, – подал голос Волошин. На темени у него проступила лысина, под глазами мешки. Сменил три места работы. Подрабатывает «бомбилой», но говорит, что вот-вот должны устроить в «Сбербанк», в инкассаторскую службу, подвязки какие-то там нашел.

Литвинов подпер голову кулаком, слушает. Цыкнув зубом, Нырков стал наливать по второй.

– И что, действительно Север к этой теме привязан?

– Считают, что так, – угрюмо говорит Лис. – Все работают на эту версию…

– На палку работают! – со знанием дела кивает Колорадский Жук. – Хотят громкое дело списать…

– Да ну? Неужели так делают? – стебается Литвинов.

– А ты что, уже забыл, как «палки рубить»? – усмехается Волошин.

– У меня особые палки были. Выбил дверь и взял трех вооруженных бандюков. Или завалил. Или они тебя завалили. Вот такие палки! Тут ничего не нарисуешь, ничего не схимичишь…

– Вообще, да, – кивает Волошин.

– Давайте за нас! – поднимает рюмку Нырков. – Мы все свои друг другу. Мент есть мент, как его ни называй: милиционер или полицейский, действующий или ветеран…

– Не скажите, Василий Михайлович, – возражает Волошин. – Вот встретил Ковалева, он еще до переаттестации на пенсию ушел, так и остался милиционером. Он сильно обижается. Говорит: поделили нас на «чистых», которых в полицию пропустили, и «нечистых», которые так и остались коррумпированными милиционерами!

– А что, это он справедливо! – кивнул Жук. – Пенсионеров надо было автоматом в полицейские перевести…

– А как у тебя с этой, как ее… блондинкой? – спросил Лис у Волошина. – Ну, с которой ты на юбилее у Василия Михайловича был?

– А-а-а, Александра… Да нет ее давно. То есть, где-то есть, только я ее не вижу.

– Ясно.

– Ну, а ты как думаешь, Север при делах? Твое-то какое мнение?

Лис отодвинул свою рюмку:

– Ты вот возьми сам, да и впрягись в это дело, раз такой любознательный.

Волошин улыбнулся напряженно:

– Да куда ж я впрягусь? Я теперь обычный «бомбила», меня любой алкаш может послать.

– Вот в том-то и дело.

На этом неприятные для Лиса расспросы закончились. Обсудили, какой памятник на могилу поставить будущим летом – гранит или обычный бетон с мраморной крошкой. Конечно, гранит, ясен пень… Вспомнили, что ни у кого нет нормального Юркиного фото. Поручили Лису поискать в архивах УВД – вроде, его хотели на Доску почета повесить, должны были фотографа приглашать… А раз хотели, так почему не повесили?.. Ясно почему, тогда же как раз Торопыгу оправдали, вся следственная бригада без премии осталась!.. Постой, так ведь гада этого Торопыгу в каком это… в две тысячи первом – к пожизненному приговорили, кажись? Ну, приговорили, так ведь это уже было потом, а потом не считается.

Крепкий самогон. Лису стало жарко. Он подумал, что разговор сейчас опять сползет к его работе, к Гусару и Северу. Встал, прошелся к реке. Небольшая пристань, пляж, маленький, будто игрушечный, домик для переодевания. В проволочном садке у пристани лениво бултыхаются красноперые язи. Неужели еще уха планируется?

– Тук-тук, – сказал Литвинов. – Можно?

Лис подвинулся на узкой скамейке. Литвинов зашел в домик, осмотрелся, провел рукой по резному наличнику.

– Это что, Жук сам, что ли, вырезал?

– Откуда ж я знаю, – пожал плечами Лис.

– Старику точно нефиг делать… Слушай, – Литвинов присел рядом, сложил руки на коленях. – Так это Север все-таки был или не Север?

Лис повернул голову:

– Почему спрашиваешь?

– Меня мысль одна посетила, Филипп… Мои байкеры недавно на сходку мотались в Пензу, а их там гайцы за дорожных налетчиков приняли, полдня в кутузке продержали. Мне самому пришлось ехать, отмазывать. Ну, разошлись кое-как в конце концов… – Литвинов отломил щепку от сиденья, поковырял в зубах. – И вот что я там услышал. В пензенских краях какая-то лютая банда объявилась. Убили дальнобоя и частника с женой на «бэхе», забрали деньги, кольца там всякие, а может, еще что-нибудь, неизвестно. И все в один день. А потом пропали. Про дальнобоя ничего толком не известно, он, возможно, просто случайный свидетель, потому и грохнули. А вот частник – мужик небедный, в Пензе у него площадка на авторынке и несколько киосков с запчастями по городу. И вроде как ехал он в райцентр там какой-то, домик под мастерскую, ну, типа недвижимость, оформлять.

Со стороны дома потянуло шашлыками. Неразборчиво доносился голос Волошина: бу-бу-бу.

– И что, не раскрыли? – спросил Лис.

– Не знаю. К тому времени усиленные патрули уже неделю на дорогах стояли, а бандюки как в воду канули… Зато оказалось, что полгода назад под Самарой было похожее нападение: частный автомобиль, труп, огнестрел, вывернутые карманы. А еще раньше в Воронежской области. И тоже – убили, ограбили, смылись.

– И тоже не раскрыто, – сказал Лис.

– Ага. Понимаешь, о чем я? А вы что, не поднимали похожие дела? Тут же один почерк!

Лис пошевелил затекшей ногой. Все-таки узковатые здесь скамейки – под внуков, что ли, делал их Жук?

– Да давал задание Глушакову… Только он мне ничего не докладывал. А сейчас они в Севера вцепились и в стороны уже не смотрят!

От беседки отяжелевшей походкой к ним приближался Волошин. Опять расспрашивать будет, подумал Лис. Ему было почему-то тягостно со своими бывшими коллегами. Особенно с Волошиным. Как-то он так изменился… Лис не смог бы сказать, как именно. Нехорошо, короче! Он встал, вышел из домика и неожиданно для себя покачнулся. Схватился за косяк.

– Ядерный у Жука самогон, а? – хохотнул рядом Литвинов.

* * *

Так я проверил! – Глушаков оторвался от какой-то сложной схемы с кружочками, квадратиками и треугольниками, соединенными разноцветными стрелками, и искренне вытаращил глаза. – Ни одного похожего случая! Ни в нашем крае, ни у краснодарцев, ни на Ставрополье…

– А в Пензенской области? – с трудом сдерживаясь, спросил Лис. – А в Самарском крае?

– Так это же хрен знает где! При чем они к нам? И как я это проверю? По всей России ездить?!

– Через Москву. По сводкам нераскрытых убийств…

И, не выдержав, добавляет:

– Ты оперативник, капитан полиции, или крыша мясного павильона на рынке?

– Ну, это вы зря, товарищ подполковник! – обижается Глушаков, хотя и не очень искренне.

– К концу дня чтобы документы лежали у меня на столе! Иначе…

Что «иначе», Лис не знал. Доложит руководству? Так Глушаков первый доложит, и еще неизвестно, кого Волин послушает… Точнее, хорошо известно!

Развернувшись, Лис выходит из кабинета и хлопает дверью. Это все, что он может сейчас сделать.


Оперативная сводка УВД по Воронежской области за 22 декабря 2012 г.

«…Лобовое стекло автомобиля разбито. За рулем труп мужчины, на вид 35–40 лет, с огнестрельными ранениями из травматического пистолета в области лица и многочисленными ножевыми ранениями в области шеи и груди. Карманы куртки убитого вывернуты, деньги, ценности и мобильный телефон отсутствуют…»


Оперативная сводка УВД по Самарской области за 3 марта 2013 г.

«В окрестностях с. Варламово (Сызранский р-н) обнаружен автомобиль «Ниссан-Патфайндер» с трупом мужчины на водительском сиденье. Огнестрельные дробовые ранения в грудь и голову. Денег, ценных вещей и документов при убитом не найдено…»


Из оперативной сводки УМВД по Пензенской области за 11 сентября 2013 г.

«В 22–30 зарегистрирован звонок на спецлинию 02 от гражданина Н. (фамилия, год рождения). Звонивший сообщил, что на 63-м километре трассы Пенза – Сызрань – Самара им был обнаружен автомобиль марки «БМВ», который стоял на обочине с распахнутыми дверями, рядом в беспорядке валялись вещи. Подойдя поближе, он обнаружил внутри машины два тела без признаков жизни. На место происшествия выехала оперативная группа. В ходе осмотра установлено, что мужчина 1973 г.р. и женщина 1971 г.р. – убиты из огнестрельного оружия. Денег, ценных вещей, мобильных телефонов при них не обнаружено. Карманы одежды вывернуты, дорожные сумки вскрыты, их содержимое разбросано вокруг. Возбуждено уголовное дело по ст. 105 п. 2 и ст. 162 УК РФ.

В тот же день наряд ГИБДД выезжал по заявлению о ДТП на 112-й километр той же трассы. Фургон МАН опрокинулся в кювет, сбив ограждение. Рядом с машиной обнаружен труп мужчины с огнестрельными ранениями…»


Можно было искать и дальше, но времени жалко. Лучше подключить какого-нибудь Климова, пусть занимается… Убийства на трассах – явление редкое. Чаще всего убивают, чтобы завладеть автомобилем. Здесь другая мотивация. Похоже, это система, серия. Если так, дела могли объединить. Хотя об этом пока что ничего не известно. Второе: по каким-то параметрам убийство Гусарова вписывается в этот ряд – применение огнестрельного оружия, ограбление как главная цель (хотя это еще не доказано), отсутствие свидетелей. Но и здесь, чтобы делать какие-то выводы, нужны подробности, о которых в сводках не пишут.

Покопавшись в справочнике, Лис позвонил в отдел по раскрытию убийств уголовного розыска Пензы.

– Из Тиходонска беспокоят, подполковник Коренев, начальник УР. Просмотрел вашу сводку за одиннадцатое сентября, по убийству на трассе… Там, где мужчина и женщина в «БМВ», а потом еще дальнобой. Так вот, у нас тут чем-то похожий эпизод. Хотелось бы прояснить кое-какие…

– Направляйте запрос, рассмотрим, – перебил его скучный голос. – Чем можем, поможем.

В последнее, судя по тону, верилось с трудом.

– А если я человека к вам пришлю, чтобы он на месте разобрался?

– Это не знаю. Это вам с начальством надо говорить.

– Но какие-нибудь результаты есть?

– Вот когда приедете, там и поговорим. По телефону, сами знаете…

Положив трубку, Лис некоторое время сидел в раздумье. Он мог поехать сам, вот только не было никакой уверенности, что поездка вообще имеет смысл. И город покидать не хотелось, пока где-то здесь сидит Север… Попробовать Гнедина? А что, пусть дерзает. Он довольно борзой в последнее время, носится, активничает, ему должно понравиться.

Вызвал Гнедина, объяснил задачу.

– Я не смогу поехать, Филипп Михайлович, – неожиданно уперся старлей.

– Это еще почему?

– У меня личное поручение полковника Волина. Я должен дать результат по Северу!

– Личные поручения дают адъютантам. Или денщикам!

Гнедин изобразил на лице «от блин!» и отвернулся к окну.

– Товарищ подполковник… Я человек маленький. Вам лучше поговорить с начальником Управления…

– Ты мне будешь указывать, с кем мне говорить? – процедил Лис. – Я твой непосредственный начальник! И посылаю тебя не свой огород копать, а раскрывать преступление! Оформляй командировку и на поезд! Выполняй!

Гнедин пожал плечами, повернулся и вышел. Не прошло и десяти минут, как позвонил начальник Управления. Коротко бросил:

– Зайдите ко мне!

Обычно в кабинете начальника УВД фоном бормотала радиоточка – «Маяк» или «Радио России». Но сейчас царила тишина. Полковник хмуро оглядел вошедшего Лиса.

– Что там у вас за ЧП стряслось в Пензе?

– Никакого ЧП, товарищ полковник. В их сводках есть информация о нападениях с убийствами на трассе. Похоже, почерк схож с делом Гусарова. Поэтому принял решение откомандировать Гнедина, чтобы на месте собрать полную информацию…

– Но у нас же есть фигурант! Мы работаем над розыском вора в законе Севера, на это брошены все силы и средства! Или вы считаете, что Север уже действует в Пензе? Покинул Тиходонск и сейчас вовсю орудует там? Так, что ли?

– Север тут ни при чем, товарищ полковник.

– Это что, вся полиция Тиходонска идет не в ногу, один Коренев шагает правильно? – пренебрежительно улыбнулся Волин. – Причем, на основе каких-то беспочвенных фантазий!

– До приговора суда и Север такая же фантазия. А Пенза – просто альтернативная версия.

Волин стал раздувать ноздри и постепенно повышать голос.

– Тысяча километров от Тиходонска! Вы бы еще в Китае поискали!

– Про Китай у меня сведений нет, товарищ полковник… А вот Самару и Воронеж придется отработать. Там есть преступления, схожие по почерку…

– Все! Хватит! – заорал Волин, приподнимаясь из-за стола. – У нас не клуб путешественников! Надо взять Севера, расколоть его и снять с контроля резонансное дело. А вместо этого вы уводите розыск за тридевять земель!

Он взял себя в руки, сел на место и понизил голос.

– Я понимаю, вы устали. Столько лет на оперативной работе, стрессы, возраст… Да и сложно приспособиться к новым условиям, – теперь начальник говорил даже сочувственно. – Но ничего, подрастает молодая смена, это новое поколение, оно придет вам на смену…

Лис насторожился.

– Глушаков хорошо справляется, Гнедин показал себя умным, инициативным работником. Он вышел на Севера, он установил его логово. И не его вина, что тот сумел скрыться! Вчера я приказал кадрам готовить представление Гнедина к внеочередному званию капитана.

– В обход непосредственного начальника?! – кровь ударила Лису в голову.

– Ну, почему же? – улыбнулся полковник. – Как и положено, вы первый подпишете этот документ.

– Я считаю, для этого нет оснований!

– Ну, не придирайтесь, – почти дружески сказал Волин. – Да, ему не хватает опыта, но это компенсируется старательностью и целеустремленностью. Скоро вам на пенсию, на ваше место я планирую Глушакова, а на его место – Гнедина! Вот и будет обновление органов, которого от нас ждут. Вы же знаете – наступило время модернизаций и инноваций!

– Знаю, – сказал Лис, глядя в пол.

Пропиликал аппарат внутренней связи. Полковник снял трубку, выслушал секретаря, буркнул: «Хорошо. Через пять минут пусть подают машину».

– Рад, что мы нашли понимание, Филипп Михайлович… Зачем нам ссориться? Гнедин молод, и у него впереди большое будущее. – Волин сделал выразительную паузу, как бы подчеркивая, что у Лиса такого будущего нет. – А вы, если вас так интересуют дела в Пензе, можете послать кого-то не очень тут нужного. Кленова, например! А хотите – отправляйтесь сами. Я не возражаю.

Лиса снова будто помоями окатили.

– Спасибо за доверие, товарищ полковник! – глухо сказал он.

Ниндзя

Что такое предчувствие, Ниндзя хорошо знал. Оно появляется ни с того ни с сего, как понос. Вот однажды он возвращался от Гвоздя и вдруг представил, что в беседке за углом его дома обязательно будет сидеть Рустам-старший, которому он должен полсотни. И точно, там сидел Рустам-старший, бухой и злой, как голодный крокодил. И, конечно, он ввалил Ниндзе по первое число, потому что Ниндзя тогда еще не верил ни в какие предчувствия, а то бы точно обошел эту беседку стороной. Но теперь Ниндзя верит, ёханый бабай. Что-то такое определенно есть, он даже не сомневается.

И сегодня, когда зазвонил телефон, он подумал про Цифру. Вот вдруг. Вот тоже ни с того ни с сего. Телефон ведь трезвонит сто раз на дню, и ни разу ничего такого, никаких мыслей, просто берешь трубку и орешь: алло! А тут вдруг раз, и подумал – она! И это точно оказалась Цифра.

– У меня Интернет не работает, – сказала она, даже не поздоровавшись.

– И чего? – сказал Ниндзя как можно небрежней.

– Ну, это, зайди. Может, сделаешь чего.

– Ага. Ты это… За базар отвечаешь? Или опять порожняк прогнать хочешь?

Цифра замолчала. Неизвестно, что она там подумала. А потом рассмеялась в трубку:

– Конечно, отвечаю! На фиг бы мне тебе трезвонить?

Хотя, возможно, она ничего и не думала. Возможно, он сам чего-то навоображал. Это с ним бывает.

Вот, например: звонит он в дверь, Цифра открывает и говорит: «Давай, быстро, я вся мокрая!» И на ней вообще ничего нет. Ну, купальник какой-нибудь, на худой случай. Это он так представлял. Думал, что это тоже предчувствие.

Но, конечно, ни фига. В прошлый раз она хоть в пижаме была, а сейчас вообще в джинсах и какой-то кофте. И посмотрела так, будто это поддатый сантехник пришел.

– Я фильм почти скачала, каких-то два процента осталось, а тут бах! И облом!

Она повернулась и пошла куда-то, и он пошел следом, глядя ей в затылок. Вот Берц, тот бы стал пялиться на ее зад, или на ноги, пусть даже там ничего не видно под джинсами и этой дебильной кофтой, это просто натура у него такая поганая. А Ниндзя – нет, он смотрел строго в затылок, потому что у Цифры даже затылок красивый, особенный какой-то. Точнее, сам затылок не видно, потому что там волосы. Но волосы у нее роскошные. Такие называют «цветом воронова крыла». А когда она моется в душе, они от влаги уже не блестят, а становятся матовыми и слипаются… Наверное… Он хотел бы помыться с ней в душе. Вот руку бы отдал, наверное, чтобы помыться. Хотя нет, руку не отдал бы. Палец какой-нибудь – пожалуй. А может, все и так получится, без членовредительства… «Наверное, это любовь, что ли?» – подумал Ниндзя. Вообще охренеть.

– Смотри. Значок на панели есть, только там надпись всплывает: «Без доступа к Интернету», – перебила его мысли Цифра. – И ничего не качается. Ты смотришь или нет?

– Смотрю, – сказал Ниндзя.

– Тогда садись, не стой. Что там за вилы, как думаешь?

Ниндзя сел перед компьютером, повозил мышкой для важности. В голову ничего путного не лезло.

– Ну, ясное дело, что вилы, – сказал он. – На линию техподдержки звонила?

– Звонила.

– И что?

– Сказали, чтобы роутер перезагрузила.

– А ты?

– Перезагрузила. Все равно не работает.

– Значит, компьютер тоже надо перезагрузить.

– Сто раз перезагружала, – она с сомнением посмотрела на Ниндзю. – Слушай, я думала, ты разбираешься в таких делах. А то бы я Ящика попросила, он тоже – чуть что, жмет «reset», а больше ничего не умеет.

– Да все я умею, ты чего! – огрызнулся Ниндзя.

Он проверил роутер и всю линию. Снес все настройки, установил соединение заново. Ни фига не работало.

– В доме есть еще компьютеры?

– Вон, в гостиной стоит какое-то барахло. Ящик на нем в покер иногда играет.

На столике рядом с диваном обнаружился древний семнадцатидюймовый «Хьюлет-Паккард». Ниндзя включил его, со второй попытки подобрал заветный пароль 123456. На экране появилась карта какой-то местности, очень подробная, похожая на военную – дороги, леса, разные непонятные значки. На следующей вкладке – тоже карта, только со спутника. Причем Ниндзя сразу понял, что там изображен тот же самый участок, а на месте непонятных значков оказались крыши маленького селения, деревеньки.

– Этот твой Ящик, он что, охотник, что ли? – Ниндзя вспомнил про ружье в багажнике машины.

– Охотник хренов, – подтвердила Цифра.

Она уселась на диван и воткнулась в телевизор, как будто ее все происходящее не касалось.

На других вкладках «Хьюлета» висели форумы по оружию («увеличиваем кучность стрельбы на “Сайге”»), по ремонту автомобилей, почему-то по судебной медицине и несколько сайтов типа «Poker Online». Только Интернета здесь тоже не было. Поразмыслив, Ниндзя пришел к выводу, что проблема, значит, не в настройках. А в чем тогда? Вот, блин…

– Какой телефон техподдержки? – спросил он.

– Не помню!

Ладно, фиг с тобой. Позвонил в городскую справку, узнал телефон. В службе техподдержки его попросили немного подождать, а потом вдруг выдали:

– Извините, но вашу линию отключили из-за задолженности.

– Как это так? – Ниндзя оторопел.

– На вашем счете минус две тысячи триста рублей. Будьте добры, не задерживайте больше оплату.

Ниндзя бросил трубку и подошел к Цифре. Честно говоря, у него чесались руки.

– Слушай, что ты мне мозги пудришь? У тебя долг на счете, потому и отключили!

– Не знаю. Мне сказали только, чтобы я перезагрузила роутер, – огрызнулась Цифра, продолжая смотреть в экран.

– Врешь! Они первым делом всегда счет проверяют, а потом уже всякие рекомендации дают!

– Ничего не знаю. Не нравится, вали отсюда.

– Чего? А зачем ты меня звала сюда?

– Надо было, и позвала. Не знала, что ты такой тупой, – она оторвалась от телевизора, посмотрела на Ниндзю и добавила, как бы уточняя:

– Клинический дебил.

Последнее слово она сказала через «э» – «дэбил», что окончательно вывело его из себя. Тут и обида, и облом, и чувство законной мести, все разом. Просто в мозгах помутилось. Да в гробу он видал такую любовь, ну ее на фиг! Зато вдруг отчетливо узрел другое: такую дугообразную траекторию, ведущую от его правой руки к ее левой скуле… Хотя нет, баб он не бьет в лицо. Отшлепать ее по заднице, вот самое то. Он бы с удовольствием, только для этого надо было поднять ее с дивана.

– Слушай, Цифра, тебя в детстве точно не роняли?

Ниндзя подошел к ней вплотную, встав между диваном и телевизором.

– Так я тебя сейчас уроню…

Цифра вместо того, чтобы испугаться и закричать, нарисовала на лице презрительную улыбочку.

– Ой. Ой. Ну, урони, попробуй.

– Сейчас уроню.

– Ага. Интересно.

Он схватил ее за кофту, за мягкую теплую ткань, дернул на себя, несильно, он просто боялся, что она пролетит через всю гостиную и вылетит в окно, – а Цифра осталась сидеть, только тряхнула волосами, и больше не улыбалась, смотрела на него в упор.

– Блин, щас так уроню!

Его вдруг словно горячей водой окатило. Такого он не испытывал, даже когда они целовались на заднем сиденье такси и ему удалось забраться под ее платье, хотя и не слишком далеко. Тогда он был бухнутый, все казалось слегка нереальным, неправдоподобным (ну в самом деле, не будут же они трахаться прямо в машине!), к тому же таксист этот пялился, лыбился. А сейчас, ну… Наверное, это от невесть откуда взявшейся уверенности, что вот, сейчас, да, ёханый бабай, прямо сей минут это произойдет. И по остановившимся глазам Цифры он видел, что она тоже это поняла. Поняла и не возражает.

Он потянул ее снова, и она больше не сопротивлялась, поднялась. Он чувствовал ее дыхание, запах сладкой жвачки и еще какой-то другой, именно ее живой запах, который не перепутать ни с каким другим.

– Ты чего делаешь, а? – тихо проговорила она.

– Щас уроню, – как заведенный, повторил Ниндзя.

Она неожиданно ударила снизу его по рукам, высвободилась, оттолкнула. Он сделал шаг назад, но отступать не собирался. Внутри опять шевельнулась злость, и это даже было хорошо, потому что когда он злой, ему на все наплевать, он не думает ни о чем, так легче.

– Стой! – крикнула она полушепотом.

– Я и так стою…

– Убери руки!

И вдруг одним быстрым движением Цифра сбросила с себя кофту и швырнула на диван. Под кофтой ничего не было. Ниндзя громко сглотнул. Раньше, во времена Шкета и «Волков», ему казалось, что у нее груди крупнее и круглее. Сейчас он видел только торчащие вперед набухшие соски… да и то как бы сквозь туман. Он приподнял руку, коснулся ее груди – она была как нагретый на солнце камень, маленькая, твердая, тяжелая. Обхватил, оставив между пальцами отвердевший сосок.

– У тебя руки мокрые…

Очень тихо. Он скорее догадался, чем услышал это.

– И что теперь? – выдавил он. – Плевать…

Левой рукой он взял ее за талию и притянул к себе. Никакого сопротивления. Они соприкоснулись, стукнулись животами, Ниндзя поморщился от боли и понял, что у него там, внизу, все набухло и вот-вот лопнет… Он думал, Цифра отстранится, вырвется, крикнет что-нибудь такое… в своем стиле, короче. Но она только сильнее прижалась нижней частью тела и потерлась об него, и он испугался, что все это напряжение сейчас выплеснется в штаны.

– Надо снять штаны, – прохрипел он. – Я уже не могу…

– Тебе надо, ты и снимай…

Она продолжала тереться, смотрела вниз и дышала через зубы, но губы кривились в издевательской улыбке. Ну да, конечно, она ведь эта… садистка. Ей ведь так нравится мучить людей…

– Я не хочу твою грудь отпускать.

– Ну и дурак.

Сосредоточенно, вверх-вниз, все быстрее. Не прерывая движения, она прошептала:

– Твои штаны… ты и расстегивай…

– Ладно. Я твои расстегну, а ты – мои…

Вверх-вниз.

– Делай, что хочешь.

Он отпустил грудь и потянулся к замку ее джинсов. «Сейчас узнаю, что у нее на татушке», – подумалось ни к селу ни к городу.

А в следующую секунду он услышал, как в прихожей клацнул замок открывающейся двери.

Прямо перед собой он увидел расширенные глаза Цифры и понял: это кирдык. По голове будто горячим феном провели от затылка ко лбу – волосы зашевелились, затрещали, встали дыбом.

Еще секунда – бух.

Другая – бух…

Третья – бух…

Что он успел? Первым делом отскочил в сторону. Инстинктивно. Потом козликом прыгнул к дивану, схватил кофту, набросил Цифре на плечи. Довольно проворно застегнул верхнюю пуговицу. Вдруг оказался в кресле (уже не помнил как). И даже закинул ногу на ногу.

Все это время из прихожей доносились разные звуки – топтанье, приглушенные голоса, шорох одежды, стук ключей. Ниндзя не вслушивался. Последним усилием воли он поднял глаза к потолку и постарался придать лицу задумчивое выражение.

– А это еще что за перец? – послышался голос.

Помедлив еще секунду – бух! – Ниндзя повернул голову. На пороге гостиной застыл невысокий мужик с какой-то слишком крупной (так показалось Ниндзе) головой и пронзительными светло-голубыми глазами. Ящик. Тот самый Ящик, ее отчим. Как квадрат с наскоро приделанной бульдожьей головой.

– Здрасьте, – сказал Ниндзя.

– Чего?

Ниндзя прокашлялся и сказал громче:

– Здравствуйте!

– Это мой знакомый, – отозвалась Цифра, как ни в чем не бывало показываясь на пороге спальни. Все пуговицы на кофте были застегнуты. – Попросила его починить Интернет. А он не рубит ничего.

– Нечего там чинить, – Ящик еще раз внимательно посмотрел на Ниндзю, и тому показалось, что он заметил бугрящиеся спереди джинсы. – Ты бы лучше его попросила деньги на счет бросить. А то вам с матерью все некогда.

– Я не знала. Мне никто не сказал, – огрызнулась Цифра.

Ящик куда-то исчез, на его месте появилась яркая симпатичная женщина в брючном костюме. «Красивая», – сразу подумал Ниндзя, даже растерялся. Она была здорово похожа на Цифру… хотя и с Ящиком тоже что-то общее было, как ни странно. Наверное, такой же сверлящий взгляд, как будто в упор лазерным фонариком светят.

– Да сто раз говорила уже, – медленно и как бы задумчиво проговорила женщина, изучая гостя.

– Я не слышала, – упрямо повторила Цифра.

– Ну-ну… Мальчик только зря время потерял. Как тебя зовут, мальчик?

– Ниндзя его зовут! – рявкнула Цифра. – И он уже не мальчик! Отвали!

– Такой маленький? И уже не мальчик? – женщина хмыкнула, сделала шаг в гостиную (Ниндзя подумал, что сейчас она подойдет к нему, чтобы потрепать по подбородку или еще что-то сделать, и почему-то испугался), но затем передумала и отправилась на кухню вслед за Ящиком.

– Вот уроды.

Цифра пнула ногой дверь спальни, едва не высадив стекло. Зашла, уселась перед компьютером, буркнула Ниндзе:

– Заходи и закрой дверь.

Ниндзя так и сделал. Сел на кровать. Даже не верилось, что каких-то пять минут назад они с Цифрой едва не трахнулись там, на диване в гостиной. Сейчас они бы уже отвалились друг от друга, валялись голые, сытые, он бы, наверное, пялился на ее татуху внизу живота… Да, облом, конечно, эпический. Но, с другой стороны, их могли застать в самый неподходящий момент. Даже страшно подумать, что сейчас было бы.

– Ты что, не знала, что они придут?

Ниндзя протянул руку, хотел коснуться ее колена, но Цифра со всей силы двинула его по руке и оскалила зубы.

– Ты чего?

– Ничего! Грабли убери! – прошипела она.

– Ты же сама…

– Ничего я не сама! Я думала, Ящик увидит тебя, сразу на коня сядет! Убьет или, там, покалечит, не знаю!

– Зачем? – не понял Ниндзя.

Цифра с ненавистью взглянула на него:

– Зачем, зачем! Их бы посадили! Пожизненное дали! А квартиру я бы на себя переписала, вот зачем!

– Ты что, серьезно?

– А ты что, не понял, дурак?

Она хмыкнула, достала из стола жвачку, бросила пастилку в рот.

– Но ты же говорила, что хочешь сама их убить…

Ниндзя замолчал. До него постепенно доходило. Нет, поверить, что она и в самом деле все так распланировала, так тонко и цинично развела его, поверить в это было трудно. Но, с другой стороны, она ведь сама пригласила его – так? Сама спровоцировала его, сама скинула эту кофту… И, похоже, она знала, что родители придут именно в это время.

– Слушай, ну ты и сука, – сказал Ниндзя.

– Да не напрягайся ты так. – Цифра взяла откуда-то салфетку, приложила к носу. – Я ведь могла бы сделать так, чтобы он тебя точно убил. Трусы бы порвала, орала бы, что ты меня изнасиловать хотел… Но ведь не стала же. А так бы он точно тебя… Ну, кастрировал бы, это как минимум. Ему только повод дай.

Дверь распахнулась, в комнату заглянула ее мать.

– Чаю, хочешь, жених?

– Стучать надо! – заорала Цифра.

Мать, не обращая на нее внимания, уставилась на Ниндзю. Он вскочил на ноги, пробормотал:

– Нет, спасибо… Мне пора идти…

– Что ж. Было бы предложено, – холодно сказала она.

Ниндзя бочком прошел мимо нее, почувствовав, поняв, что его просто выставляют за дверь. «Что мать, что дочка, – подумал он, – обе друг друга стоят…»

В прихожей он все никак не мог просунуть ноги в ботинки. Пока он пыхтел, подошла Цифра. Мать убралась в кухню, о чем-то спорила там с отчимом. Было обидно до слез, до колик в животе. Если бы мог, он бы прикончил сейчас всю эту уродскую семейку.

– Ну, в общем, это. Не обижайся. Я тебе позвоню потом, если что, – сказала она.

– Иди в жопу со своими звонками, – просто ответил он.

Она пожала плечами.

Он, наконец, справился с ботинками, выпрямился. Цифра стояла, оперевшись спиной о стену, согнув ногу в колене и как будто нарочно выставив вперед обтянутую кофтой грудь. Ну почему красивые девчонки такие дуры?

И тут его взгляд упал на телефонную полочку, где лежал автомобильный ключ с логотипом ВАЗа. Решение пришло сразу. Рискованное, даже безумное. Еще до того, как оно оформилось в цепочку умозаключений, Ниндзя схватил эти ключи и положил к себе в карман.

– Ты чего это? – уставилась на него Цифра.

– Молчи. Убью, – сдавленно проговорил он. – Сейчас отдам…

Почти не касаясь ногами ступеней, он пролетел по лестничным маршам, выскочил на улицу. Спохватился, подпер камнем тяжелую дверь подъезда.

Уже стемнело. С одной стороны, это даже хорошо. С другой…

На обычном месте серебристой «Лады» не оказалось. Он пробежал в один конец дома, в другой. Нашел машину в узком «кармане» за трансформаторной будкой. Как по заказу – фонарь далеко, и из окон квартиры машину, скорее всего, не видно. Посветив себе зажигалкой, Ниндзя рассмотрел кнопки на ключе. Их было две – большая и маленькая. По логике, большая предназначалась для запирания центрального замка. Сигнализации, насколько он понимал, там нет (если только брелок от сигналки не остался в кармане у Ящика).

– Блин. Ну, чтоб пронесло…

Он нажал большую кнопку. Дважды мигнула «аварийка», раздался негромкий щелчок. Ниндзя замер, подождал. Выглянул из-за будки, посмотрел на окна Цифриной квартиры. Никого. Подбежал к машине, отпер багажник. Черный ружейный чехол был спрятан под тяжелым ящиком с инструментами. Он еле выдернул его оттуда – что еще? – а, патроны… Свернутый патронташ лежал на диске запасного колеса. Теперь все. Захлопнул багажник. Нажал маленькую кнопку – опять щелчок, «аварийка». Огляделся. У дальнего подъезда кто-то разговаривал. Через двор проходила женщина с собакой на поводке. Больше никого.

Ружье и патроны он спрятал за мусорными контейнерами. Взбежал на шестой этаж. Цифра выглядывала из-за приоткрытой двери, будто ожидая чего-то.

– Ну, и чего? – спросила она разочарованно. – Чего ты бегаешь, как в жопу клюнутый, туда-сюда? Вхолостую, причем?! От тебя хоть какой-то толк может быть? Угнал бы тачку, свозил на море…

Он сунул ей в руку ключ.

– Положи на место. Всё. Никому ни слова, – он на секунду задумался. – И больше не звони мне, поняла?

– Да на фиг ты мне нужен, – она сплюнула. – От тебя пользы, как с козла молока!

Ниндзя повернулся и пошел вниз. И ему сразу здорово полегчало. Вот кроме шуток – полегчало, ёханый бабай!

Глава 8

Ссора в волчьей стае

Когда пастух гневается на стадо, он ослепляет вожака.

Восточная поговорка

Хобот

Хобот отсидел сеанс в кинотеатре, смотрел какую-то муру про космос, метеориты и глупую бабу в скафандре, которая в этом космосе смертельно зависла. Примерно так же, как они зависли здесь, в Тиходонске. Чем закончилось, не знает, потому что уснул. Нет, там наверняка все прошло ништяк, потому что это американское кино, там всегда ништяк в конце. А как у них всех будет – неизвестно, потому что это не кино. Они спаслись чудом! У Севера чуйка сработала – сказал:

– Валим, пацаны, пешком, рассыпаемся по одному, потом я вас соберу!

И свалил неизвестно куда. И они за ним по одному, на заднюю улицу… Только куда сваливать? На вокзал нельзя – там патрули, в кабак нельзя – с баблом напряг. По улицам ходить, рылом торговать – тоже не выход. Шмель сказал, надо идти туда, где толпа, затесаться и вести себя как все, это типа сканает. Сам пошел в торговый центр. А они с Муреной пошли в кино. Мурена отдельно, Хобот отдельно, все как полагается. И билеты взяли на разные места.

А когда он в последний раз в кино ходил? Еще в детстве, наверное. Вот блин. Мурена сказал: пива не пей, чтобы не обоссаться, потому что долго сидеть надо, часа два вместе с рекламой. И семки не жри, сказал, потому что найдутся недовольные, а ты сразу в табло, а там мусора набегут, и всё.

А на хрена, спрашивается, такое кино?

Когда проснулся, в зале горел свет и никого не было, а по рядам ходили бабульки с пакетами, собирали мусор и на него косились. Мурена тоже куда-то делся. И на улице его не было. Ага. Вот, блин, дела.

Пошел направо, потом налево. А потом уже не помнил, куда. Купил пирожок, пивом запил. Когда расплачивался, заметил, что рука дрожит. Продавщица ничего не увидела. Здесь друг на друга не смотрит никто, оно и понятно, потому что иначе глаза разбегутся и вообще вылезут на фиг. После Кульбак это, конечно, тяжко. Это первая его самостоятельная вылазка в Тиходонске, и в самом центре к тому же, где вообще не продохнуть, сколько народу, даже не нужно идти ни в какой супермаркет, а где Мурена и остальные, хрен их знает. Главное, как вспомнишь, что ведь реально мечтали, когда ехали сюда, что весь этот гребаный муравейник станет плясать под их дудку, все тут будут процент им отстегивать, мужики будут приседать, а вот эти телки расфуфыренные в диорах и шанелях будут ноги раздвигать им навстречу – ну, блин, просто смешно становится, какой это был тупняк и наивняк!

Ходил, ходил. Добрел до мест, где асфальт гладкий, дома крутые, как на подбор, а в воздухе сплошная парфюмерия и фраера со своими телками прикинуты как вообще парижане или лондонцы какие-нибудь. Ну, как он их представляет, конечно. Сидят себе на верандах ресторанов, деликатесы едят, сигары курят, базары трут, смеются… А ему и жрать охота, и курить, только пирожки здесь не продаются, сигареты все выкурены, а купить новую пачку стремно, чтобы опять руки трясущиеся, да рожу засвеченную не показывать.

Бродит, как дури наглотался, никак не может выбраться – кругом витрины огромные, вывески бронзовые, двери дубовые или стальные, рядом швейцары стоят, охранники… Вон парковка за будкой со шлагбаумом, на ней только «мерсы», «бэхи», «ауди» и прочие крутые тачилы, – туда абы кого ни в жизнь не пропустят… А перед шлагбаумом огромная золотая надпись «Отель Аксинья»!

Ни хрена себе! Его собственный, можно сказать, отель, который им Север обещал, символ их будущей красивой жизни, и вот он стоит тут без копья денег, без крыши над головой, на хвосте мусора висят, а швейцар, такая, блин, горилла в пурпурной ливрее, косится на него, как на бомжа, – типа вали отсюда, пока глаз на жопу не натянул…

Спустя пару часов позвонил Мурена. Спросил: «Ты где?»

– А хрен его знает…

Не ори, говорит, а подойди, говорит, к перекрестку, прочти названия улиц и номера домов. Читать не разучился еще?

Ну, подошел. Ну, прочел.

Хорошо, говорит, садись на автобус номер такой-то и дуй до самых Электромонтажников. Это, говорит, конечная остановка, не ошибешься.

А до этих Электромонтажников ехать, блин, как до Луны. В Кульбаки и то скорее бы сгонял. Чуть не уснул опять. Вышел, кругом остатки садовых участков, дальше почти все снесено – глина и песок, бульдозеры туда-сюда, «высотки» торчат, и пивная палатка стоит неподалеку, на ветру плещется, словно, блин, где-нибудь в пустыне высадилась экспедиция «Старого Мельника». А в палатке той Мурена сидит за бокалом светлого, лыбится. «Добро пожаловать, – говорит, – в мир офигительных грез, в мир самых твоих невероятных фантазий, который называется, блить, коротко и просто: Электро, блить, монтажники…»

* * *

Кругом все серое, гулкое, сырым цементом пахнет, будто кого-то в бетонный фундамент закатывают. На самом деле нет – все тихо-мирно. Паханы сидят на ящиках посредине огромного зала – первый этаж, видно, здесь магазин будет. А пока старшие договариваются, мы стоим, зырим друг на друга.

Тех два качка, звать Арбуз и Крашеный. И старый фраер с ними. Нашел, все-таки, Север «своего» в каком-то пивняке. Корешевались, что ли, когда-то. Вот, собрались в Монтажниках, в недостроенном доме, терки трут.

Фраер козырной, сразу видно – ноги на зоне до ревматизма истоптал и зубы на жидкой баланде до корней стесал. Руками не машет, зря не пыхтит. Но если скажет чего, то голос как бритва, аж спрятаться хочется. А потом подумаешь: а ведь точняк сказал! И прикинут солидно, сразу видно – по высшему разряду. Север рядом с ним в этой курточке своей педерастической и с башкой своей лысой – да просто клоун. Хотя мы-то знаем, что он не клоун.

Спорят о чем-то. Не то что спорят, а вроде как наезжают друг на друга. Они-то, конечно, между собой базарят, мы стоим в сторонке и пристяжь старика – тоже, только напротив. Но кое-что слышим, и все понимаем – не дураки…

Фраер минжуется: мол, типа, у него резонов нет с Босым ссориться. Север свое – про понятия толчет, про то, что он законник, а Босой – фуфло. И что скоро будет большой сходняк и Босому дадут по ушам, а на Тиходонск поставят Севера. И потому с ним лучше дружить. Тем более, что нам и нужно всего-ничего: перекантоваться, пока кипеж уляжется… Короче, трут они, трут, и вроде оба недовольны. Просто Север не любит просить. И фраер этот, видно, тоже не привык, чтобы перед ним яйцами трясли на его собственной территории. Но, наконец, договорились, и мы все пошли…

Три комнаты. Двенадцатый этаж. В туалете душик такой маленький на стенке, непонятно зачем. В унитазе мыться, что ли? Прикольно. Насколько я понял, здесь мы зашхеримся на какое-то время. Это его квартира, фраера того. И весь этот дом его. И все Электромонтажники тоже. Звать его Клоп. Даже как-то странно, на клопа он точно не похож. Иногда кажется, он древний, как идол какой-нибудь, не знаю. А иногда ничего, задорный такой, особенно когда на коня присаживается.

Не нравится, говорит, воткни этот душ себе знаешь куда?

Ага. Я говорю, да ничего, просто у нас в Кульбаках в унитазе никто не моется, у нас там в баню ходят, ну, или воду греют и в корыте…

Все на меня посмотрели, особенно Арбуз тот. Как сожрали живьем. А Мурена заржал в голос. Он, пока по городу скитался, коксу нюхнул где-то. Веселый такой.

«Так, – сказал Клоп. – Сроку вам две недели. Будете сидеть в этих трех комнатах, никуда ни ногой. Жрачку будут носить. По телефону не тарахтеть. В окно не светиться. Не орать, ногами не топать. Звукоизоляция в доме никакая, а на десятом этаже пенсы столетние живут, муж и жена, могут в полицию позвонить, если что. По этой причине водку пить тоже нельзя. С бабами аналогично. Что еще? – Тут Клоп посмотрел так внимательно. – Если, блин, кто-то не умеет пользоваться современной сантехникой, тот может сразу ехать в свои Кульбаки, потому что, если затопите соседей, вместе с сантехником приедет ОМОН, а я вас отбивать у них не стану, мне своих забот хватает.

Ну, зашхерились, стали жить-поживать.

День – нормально. Два – ну, туда-сюда. Попросил Крашеного, чтоб вареников замороженных принес. Мурена их в микроволновку затолкал, сказал, там на упаковке так написано. А они, блин, рванули так, что дверцу вышибло. По всей кухне потом это тесто отскребали. Мурена считает, это Крашеный спецом так прикололся – пороху внутрь насыпал. Я подумал, а ведь точно, это ж логично, сами-то вареники взорваться не могут. Ну да. Хотел пойти Крашеному в морду дать, но тут пришел Шмель и сказал, что вареники надо было сперва из упаковки достать, а потом уже в печку совать. Типа там какая-то напруга внутри образовалась, потому и рвануло. Хрен поймешь. Но вареников я так и не пожрал.

Короче, два дня еще терпимо. А три дня – это, блин, уже ни в какие ворота. Без баб. Без бухла. У Мурены коксу было на пару понюхов, все выжрали сразу. Выйти никуда нельзя. Дверь стальная, три замка. Мурена хотел раскрутить их как-то ночью, сломал свой швейцарский нож.

Четыре дня.

Пять, блин, дней.

Сидим целыми днями, телевизор смотрим. Утром и вечером приходит Крашеный, жратву несет. Север почти ничего не ест, все скрипит зубами, ни с кем не разговаривает. Лично мне как-то стремно, что вот он ходит туда-сюда, чернеет день ото дня, скрипит зубами, а что у него на уме, хрен его знает…

Мы с Муреной те замки все-таки сковырнули, вышли за бухлом. А там у подъезда бакланы какие-то дежурят. Сказали: «Клоп велел никому не выходить». Мурена, недолго думая, ногой в яйца и подорвался бежать. Я за ним. Мало того, что догнали, так еще по башке настучали. Север, когда увидел нас, его, блин, всего сразу прорвало. Одного баклана хотел с лестницы в окно выкинуть, но тот не пролез, а потом их еще больше набежало, и нас всех закатили обратно в квартиру, у Севера отобрали ствол, а Шмелю глаз расфигачили кастетом, так что вместо глаза у него теперь сплошная шишка.

Потом пришел Клоп, и с ним какой-то дед, типа слесарь. Пока дед новые замки ставил, Клоп с Севером на кухне терки терли.

«Ты нас здесь держишь, как кур в морозильнике, чтоб потом сожрать». Это Север так орал. Очень сильно орал.

«Вас, долбаков, надо было сразу в топку, как только вы на горизонте нарисовались». Это уже Клоп. «Зачем, – говорит, – я только подписался за вас, это как стаю макак приютить, а потом говно за ними прибирать и от бешенства колоться».

«Ага, – заорал Север. – Перед кем ты за нас подписывался? С кем договаривался? Кому сдать нас хочешь?»

«Да ни фига подобного, на фиг ты сдался тебя сдавать», – сказал Клоп.

«Да затем, что неспроста Черкес базарил, будто ты сдавал корешей по рублю за штуку! Он, конечно, конченый отморозок был, но просто так метлой не мел…»

– Ты базар-то фильтруй! – сказал Клоп, да так что у меня мурашки по спине побежали. – Нас с Черкесом фарт рассудил и сходка с ним согласилась! Так что не нарывайся, от греха…

Когда Клоп вышел из кухни, белый как стена, у него зубы клацали от бешенства, он даже губу прокусил, кровь шла, я видел. А потом, когда они все ушли, Север нам с Муреной еще по щам надавал. Даже Шмелю перепало. Это заклин у него такой в мозгах случился.

Семь дней, бдь!

Крашеный принес горячих вареников, в ресторане каком-то заказал. Он тут единственный нормальный пацан. Сам принес, его никто не просил. Север сказал, на фиг иди со своими варениками, Клопу их скорми, пусть подавится! Они маленькие, аккуратные, как детские ушки, тесто тонкое, творог сквозь него светится белый, и теплой росой покрыты. А сметана в отдельной посуде – розовая, крепкая и сладкая, как положишь ее, так и лежит, не растекается.

Пришлось мне одному вареники жрать. Все отказались. А я от вареников отказаться не могу, не умею, не знаю, как это делать.

Зря на Клопа бочки катим, несправедливо это. Крашеный так сказал. Клоп хотел как лучше. Все для нашей собственной пользы. Руку помощи типа протянул. А оно вон как все обернулось. Север ваш крупный косяк упорол, что с Клопом поссорился. Вы его не слушайте, а с Клопом помиритесь. Это, говорит, мой вам хороший совет.

А Мурена сказал: ты бы, гад такой, лучше водки принес бы.

На кухне был уксус. Мурена его нашел и втихаря бодяжил там чего-то – разбавлял чаем, грел на плите, добавлял сахар, соль, даже головки от спичек. Сказал, что там восемьдесят процентов уксусной кислоты, остальное – чистый спирт. Вот этот спирт он и хотел оттуда выгнать. Бодяжил, бодяжил, набодяжил полстакана какой-то мутной дряни. Ему сказали: не вздумай! А он взял и маханул. Минуту стоял с открытой пастью, все вздохнуть не мог. А потом его вчетверо сложило, как этот, блин, бумажный кораблик. Он грохнулся на пол, ногами засучил и орет, как сирена.

Прибежал Крашеный, потом Арбуз, и остальные бакланы тоже сбежались. В хате не протолкнуться, мат-перемат, а что делать, никто не знает. «Скорую» ведь не вызовешь, это сразу всем нам кирдык будет. А у Мурены уже судороги какие-то пошли. Вот блин, Север психанул, схватил кого-то за горло, башкой об шкаф, их типа разнимают, но ни хрена, попробуй Севера разними, когда он почти все зубы свои сжевал. И постепенно так, постепенно все это замутилось в конкретное побоище. Я уже и сам кому-то в череп долблю, а мне кто-то коленом в печень, кулаком в морду, а там Шмеля битой по ребрам охаживают, и все такое. А потом вдруг – бах! бах! Из ствола пальнули. И все сразу прекратилось.

Я ни хрена не понял. Лежит Мурена, застыл, не дрыгается. Баклан какой-то рядом вытянулся. И лужа кровищи под ними, целое болото. И Север стоит, ствол в руке, жует свои зубы. Говорит, уходим отсюдова. А чего с Муреной-то, говорю? Мурена никуда не идет, сказал Север. Мурену убили, говорит, его убили эти суки, поэтому он останется здесь навсегда.

И тут Крашеный влез:

– Ты тоже останешься! Когда Клоп решит, тогда уйдешь!

– Клоп, говоришь? – Север усмехнулся, как волк оскалился, не хотел бы я, чтобы на меня кто-нибудь так скалился. – Клопа я сейчас замочу! Фуфло он, твой Клоп! Ни он мне не указ, ни ты!

А Крашеный – пацан крепкий оказался. Ему и оскал этот, и пушка, которой Север размахивал, – до барабана. Как стал на свое, так на своем и стоит.

– Никуда ты не уйдешь. Ты нашего пацана положил, за это ответить надо! – и руку в карман сунул.

Север удивился:

– Ты это серьезно? – типа так, по приколу, спросил. – Ну, раз так…

И в упор его бах!


Темно, холодно, всего два-три окна в домах горят. Фонари не работают. Электро, блин, Монтажники, блин, мир офигительных грез, как говорил еще недавно покойный Мурена. Но нам все это даже на руку. В смысле, что темно… Вспомнил: такая песня еще была, там две малолетки пищали: нас не догонят, нас не догонят. Ага. Хочется надеяться.

Север шурует впереди, камни летят из-под ног. Какие-то сады, овраги, заборы. Шмель давно отстал, в пустой домик схоронился, отлежаться… Да боялся, что на Севера опять заклин найдет и он его пристрелит. Шмель все равно не боец – один глаз не видит ни хрена, к тому же ему битой, видать, ребра сломали и ногу перешибли. Я ничего не сказал: пусть делает, как хочет. Отсюда до Северного объезда недалеко, может на попутке до Кульбак доехать, если повезет.

А я? А мы?

Мы идем куда-то.

– Куда идем? – спрашиваю.

– Ссученного Клопа, – говорит Север, – на куски будем рвать.

Ага. Ясно. Ну, раз так, идем Клопа рвать. Хотя лично я считаю, что он нам ничего плохого не сделал, кроме хорошего. Но Северу лучше не перечить, поэтому иду молча.

Но он сам передумал – говорит: нет, там нас ждать будут. С Клопом потом разберемся. Есть еще один перец, он мне кругом должен! И все наши беды от него! От него вся вонь идет, вот кто главный сучара, его первого и мочканем… Если, конечно, на нас не сработает…

– А кто этот гад?

– Лис, – говорит. – Начальник городского уголовного розыска.

И зубы жует.

Офигеееть! Приехали на крутом «мерине», на большой фарт нацелились, Север рот раскрыл весь город заглотить, и деньги впереди маячили, и телки, и отель «Аксинья»… Вон там дорога, там свет, фонари горят, уходят вдаль. Если тачилу подогнать – можно рвануть в Кульбаки, родные замшелые Кульбаки. Могу вернуться и Шмеля подобрать… Потому что Тиходонск нас так и не принял, наоборот, хочет нас сожрать, уже жрет, большие куски отхватывает. Где наш «мерин»? Где «Аксинья»? Где Мурена? Нету ни фига. Есть только Север, у которого все рамсы попутались, все задумки псу под хвост пошли: заклин в башке и ствол в руке, а все, чего он сейчас хочет, это убить главного городского мента! Ясно, что это уже не заклин – это крыша съехала. В дурдом его надо…

И куда мне идти? В какую сторону?

Вот, блин, задача…

Клоп

Деревянный домишко на окраине Монтажей, среди старой постройки, веселый желто-синий штакет… Эх, не захотел Клоп селиться в бетонных апартаментах, не по душе они ему. А зря.

Заборчик-то всего по грудь, ни «колючки», ни напряжения. Перемахнул играючи, прошел тихо под окнами, не кашлянул, камешком не хрустнул, и вот уже крыльцо, и вот ты уже, считай, у Клопа в гостях. Камеры эти, видеонаблюдение, оно все, конечно, хорошо. Но только когда есть кому следить за ними. А если во флигельке вся охрана лежит мордой в пол и постепенно остывают до комнатной температуры – тогда хоть с камерами, хоть без них, один хрен.

Темно, душно, беспокойно. Ворочается Клоп с боку на бок на деревенской перине в мелкий лиловый цветочек. Болит живая совесть, память ломит, лиловые цветочки жгут Клопа, в самый мозг впиваются раскаленными своими корешками. Эх, незабудка, горе-цветок, как же вырвать тебя, каким ядом извести?

Сел Клоп на кровати, закурил в темноте. Забирала б его водка, выпил бы. К дури он непривычен, и привыкать уже поздно. Сидит, хрипит, сосет папиросу, пялится в темноту. Не надо никакого воображения, чтобы увидеть перед собой сотканный из дыма призрак Черкеса. Висит, колышется, скалит зубы, тянет похожие на щупальца руки.

Дунул – и нет его.

Зато появится Митек с дыркой в виске. Митька-Скворечник. Только вместо голосистой птицы из дыры лезут, падают на пол белые черви.

Дыши глубже, Клоп…

А за ним – Султан с перерубленной переносицей. Меж лбом и носом зияет широкая щель, где горят две красные точки.

Сколько ни дуй, сколько ни дыши, все без толку. Но привычка – великое дело. Клоп выкурит папиросу-другую и ляжет, промучается на своей незабудковой перине до шести утра, провалится в короткий сон. И – ладно. Ему многого не надо. Он буром войдет в очередной будний день, разрулит мелкие непонятки, поощрит, накажет, подумает обо всем наперед, встретится с кем надо, разнежится под ласковыми и умелыми руками Лили-массажистки, перехватит еще часок дремы после обеда, потом…

Дверь скрипнула.

Клоп вздрогнул, сбрасывая остатки сна.

Кто там?

Тихие шаги.

Дым рассеялся, призраки исчезли. Тот, кто приближается к нему, – существо из плоти и крови, оно опаснее любых призраков.

– Здравствуй, Петруччо.

Так зовет его только один человек на свете. Но Клоп не торопится откликаться. Холодный пот выступил на спине и под мышками. Не нравится ему этот голос.

– Чего молчишь, Петруччо? Не узнаешь старого друга? Или голос от радости потерял?

– Какой я тебе Петруччо? – прохрипел он в ответ. – Я – Клоп, старый тиходонский вор, хозяин Монтажей!

Гость рассмеялся, старательно обошел пятно лунного света в середине комнаты – расплывчатый силуэт, шорох ткани, край широкого кожаного плаща – и застыл у дальней стены.

– Да знаю я, кто ты такой… Даже знаю, чем ты сейчас занимаешься – призраки стережешь… Но призраки бывают только в дешевых романах, Петруччо! Здесь никого нет, только ты и я!

– Всегда умел в душу влезть, пронырливый мент, – проворчал Клоп (и гость опять рассмеялся). – Зачем пришел?

– Принес тебе пару тысчонок, Петруччо.

– На кой они мне?

– Хочу, чтобы сдал ты мне еще одного дружка своего… Севера, который у тебя в Монтажниках хоронится. Хочу, чтобы проделал это элегантно, с огоньком, как и раньше…

– Перетопчешься! – выкрикнул Клоп. – Я никого больше не сдаю!

Стало тихо, как в гробу. Силуэт у дальней стены расплывался, как чернильное пятно – Клоп встряхнул головой: неужели опять сон? Но тут раздался голос, совсем рядом, и ухо обдало горячим дыханием.

– Не смеши меня, Петруччо. А как же договор?

– Какой еще договор?

– Кровью скрепленный. Что ты, Петруччо Васильевич, обязуешься поставлять мне души грешников-уголовников, а я тебе за это…

Гость сделал паузу и продолжил каким-то гнусавым, мерзким голосом, словно передразнивал кого-то:

– …А я тебе за это пару тысчонок!

Клоп отшатнулся, едва не упал с кровати.

– Ты кто? – прошептал он.

– Я? – удивился гость. – Я – тот, кому ты служишь. Ты что, до сих пор не понял?

В пятно лунного света вонзилась короткопалая когтистая рука-лапа, застыла на несколько мгновений, словно позволяя рассмотреть себя. Затем пальцы вздрогнули, согнулись, зашевелились в приглашающем жесте – и лунное пятно послушно сдвинулось с места, поползло по руке, постепенно выхватывая из темноты одетое в потертую кожу предплечье, плечо, мощную длинную шею, похожую на серебристый шланг, раздувающуюся и опадающую в такт дыханию, покрытую то ли блестками, то ли струпьями, то ли змеиной чешуей.

Бляха-муха…

Клоп вдруг ясно понял, что в следующую секунду увидит нечто такое, на что смотреть нельзя, невозможно, что просто разнесет на клочки его мозг. Старый вор зажмурился что есть силы, съежился на кровати…

И проснулся. В глаза бил яркий свет, кто-то теребил его за руку.

– В чем дело, Клоп?

Над ним нависло лицо встревоженное Севера – капюшон, бородка, черные очки.

– Север? – рявкнул на него Клоп. – Ты что здесь делаешь, мать твою?

Тот отстранился, озадаченно потер ладонью лицо, будто и сам толком не знал, как тут очутился. Потом медленно стянул с носа очки. Клоп все старался заглянуть ему в глаза, удостовериться, что это именно Север, а не какая-нибудь жуткая тварь с раскаленными камешками в глазницах. Но Север отворачивался, смотрел в сторону, кривился как-то странно… Клопу показалось, он улыбается. Ну, точно. Север смеялся. Ржал в голос.

– Ну что, Петруччо, обосрался? Ха-ха! Сел в говно? Как я тебя ловко разыграл! Теперь-то я точно знаю, что ты падла ссученная, а не вор!


Теперь Клоп проснулся точно. Сердце колотилось где-то под самым горлом, словно комок рвоты, просящийся наружу. Он посмотрел на часы. Три, начало четвертого. В доме было тихо и темно. И никакой луны. Встал, подошел к мониторам наружного наблюдения, включил экраны. Подъездная дорожка, кусты, ребра штакетника. Пусто. Во флигеле охраны горит окно. Клоп нажал кнопку вызова, через несколько секунд на одном из экранов появилась искаженная широкоугольным объективом камеры рожа Буратино.

– Чего, шеф?

Голос хриплый – видно, дремал. Клоп некоторое время разглядывал его, на полном серьезе ожидая, что тот вдруг обратится каким-нибудь чертом… Нет, не обратился.

– Все спокойно? – спросил Клоп.

– Все в норме, шеф, тихо. Скоро Дерево с Мутным подойдут, их смена. А что?

Клоп подождал еще. Буратино, закрывая пол-экрана своим носом, смотрел на него, хлопая сонными глазами.

– Ничего, – сказал Клоп и отключил экран.

Неспешно достал готовую «мастырку»[13], зажег, неспешно втянул характерно пахнущий дым. Он не признавал «ширева» и «колес»[14], но анашу иногда курил. «Для баловства, чтобы лучше спать», – успокаивал он сам себя, чтобы дистанцироваться от презираемых братвой «торчков»[15], которые за дозу мать родную продадут. Хотя в последнее время курил он все чаще, а особого спокойствия это не приносило – вон какие кошмары снятся… «Ничего, многие “садят”[16], лишь бы ум не прокурить…» Успокоить себя очень легко, только на этот раз анаша не помогла. Беспокойство какое-то жрало его изнутри, предчувствия какие-то, тут еще эти сны дурацкие! И он догадывался, с чем это связано. Точнее, с кем…

Вчера говорил с Крашеным. Как чувствуют себя гости? Лупятся в буру, дрыхнут, опухают от скуки. Север сидит в отдельной комнате, ни с кем не разговаривает. Крашеный высказывает осторожное мнение, что добром это не кончится. Надо водки пацанам дать, баб каких-нибудь для разрядки, иначе… Клоп и сам все прекрасно знал. Но там обычной разрядкой не кончится. Эти придурки сожгут дом и выбросятся в окно. Когда-нибудь, возможно, он что-нибудь придумает…

Зачем вообще он запустил сюда этот гребаный цирк? Зачем? Ответ был, простой ответ, только Клоп не мог облечь его в слова. Вместо слов он видел злые цветки-незабудки на своей подушке… И провалился в тревожный сон, но ненадолго.

Через десять минут в дверь заколотил взволнованный Буратино:

– Арбуз звонил, там эти, залетные, кипеж подняли… Дикого насмерть завалили, Арбуза и Ломтя покалечили, Крашеного в больничку повезли… И свалили с концами! Тебя пошли искать – вальнуть хотят!

У Лешего челюсть отвисла. Если Север решил кого-то вальнуть, то вальнет обязательно! И на хрена он повелся на эти гнилые базары: «Босого раскоронуют, Севера на трон посадят…» И что теперь делать? К Босому идти, виниться: «Мол, укрывал Севера, которого вся община ищет, теперь раскаиваюсь, извиняйте за косячок…» Неубедительно выйдет… Вряд ли извинят. Ой, вряд ли… А какие еще варианты? Своими силами обойтись? Тоже не выйдет… Потому что никаких «трех бригад по двадцать рыл», о которых он насвистел Индейцу, у него нет. Рыла есть – постоянных, близких, штук десять, да у них на подхвате «шестерок» столько же… Только вся эта кодла против Севера – все равно, что стая кусачих псов против матерого волка… Вон, скольких он положил – вживую и вмертвую…

Леший прижал челюсть, поставил на место. И чё делать?

Хотя ему с самого начала было ясно – есть только один выход. Привычный. Которым он не хотел пользоваться.

Но обернулось так, что придется…

Лис

В командировку поехал Кленов и через неделю вернулся не с пустыми руками.

– Оказывается, в Воронеже ружья не было: в водителя из травмата стреляли – в упор, в лицо, – доложил он. – А потом, раненого, оглушенного, ножом добили. Оказалось, что он с собой возил для самозащиты «Сайгу» двенадцатого калибра. Вот она и пропала… А в Пензе и Самаре уже из «Сайги» лупили, причем, по два-три выстрела в человека, да еще ножом ширяли, уже мертвых… Садисты какие-то!

Он положил на стол несколько прошитых степлером листков.

– А вот список пропавших вещей…

Лис быстро пробежал перечень.

– Джинсы синие, пятидесятого размера, зимние сапоги тридцать девятого размера, куртка кожаная коричневая пятьдесят второго размера, набор столовый дорожный…

Он пролистнул списки, заглянул в конец.

– Поразительно! Такого я лет десять не видел! Одежду в разбоях забирали после войны… Ну, джинсу, кожу, золото, хрусталь и всякие фирменные шмотки брали в семидесятых – восьмидесятых… Но потом это закончилось! Шли спецом на наличные деньги, особенно валюту… Ну, еще электроника, компьютеры на продажу… А за сапоги и столовый набор убивать – не понимаю! Такое кусочничество характерно для бомжей… Но и они за сапоги не убивают, особенно из огнестрела…

Кленов только руками развел.

– Ладно, пиши подробный рапорт, копию передадим следователю, а на эти вещи готовь ориентировку… Хотя где они могут всплыть? Комиссионок давно нет, вещевых рынков тоже, разве что старушки от безысходности стоят возле базара со старыми вещами…

– Раз брали, значит знали – зачем, – сказал Кленов, поднимаясь. И он был прав.

В половине второго пришло сообщение от Лешего: через час на обычном месте. Он даже удивился. Уверен был, что агент по своей инициативе на связь не выйдет. И не по своей – тоже. Придется его отлавливать, прессовать, душить, загонять в угол… Только и тогда от него не будет никакого толку…

И Леший тоже удивлялся. Он был уверен, что больше не вернется к этому менту и никогда не пойдет на его вызовы… А оно вон как обернулось, приходится идти…

– Поеду сам, – буркнул он Буратине.

Автобус, знакомый маршрут… Отвык от автобусов. От всего прежнего отвык. Никто не косится на него опасливо, никто не проверяет в сумке кошельки и бумажники, не слетает пугливой ласточкой, освобождая для него теплое место. Не боятся люди Клопа, одетого в приличный костюм, сытого, подстриженного, побритого, промассированного от макушки до пяток. Конечно, до тех пор не боятся, покуда через глаза в душу не заглянут. Но на такой случай он теперь очки темные носит, фасонистые, так что душа воровская надежно замаскирована. Так и должно быть. Ведь раньше он был кто? – никто, стареющий вор-одиночка. А теперь он хозяин Монтажей, удельный князь криминального Тиходонска! А если верить всяким Индейцам и Додикам, так еще и кандидат в Смотрящие! Это уже уровень не преступника, а бизнесмена. Значит, и внешность должна быть соответствующая!

Уже приближаясь к портовой свалке, чуя знакомую вонь, подумал, что новая внешность не подходит старым местам конспиративных встреч. Либо надо старую одежку надевать, только ее уже сожгли под бочкой, в которой смолу плавят… Либо в другом месте стыковаться: в «Аквариуме» каком-нибудь, или в театре, или еще где… Только он по таким местам не ходит и вести себя там не умеет. Хотя ничего хитрого в этом нет, он уже убедился… Сейчас время воров, только крупных! Те, кто в хорошей одежде, больше украсть могут, да и не сажают их почти. Особенно если много украдут…

Брезгливо глядя под ноги, чтобы не запачкать «колеса»[17], Клоп вошел на огороженную дощатым забором территорию и в очередной раз превратился в Лешего. Только сесть на корточки и закурить, подпирая спиной забор, как в прошлый раз, в таком наряде было невозможно. И он принялся прогуливаться на пространстве, свободном от куч битого кирпича, досок и другого строительного мусора. Через несколько минут на свалку зашел Лис – в рабочих штанах, оранжевом жилете дворника, ботинках-говнодавах и с метлой в руке, он бросил недовольный взгляд на постороннего и принялся обходить груду мусора, но вдруг остановился и вернулся.

– Петруччо? Убиться веником! Ты ли это?

– Я, Михалыч, я, – хрипло отозвался Леший.

– Да ты просто франт! Слышал я, что дела твои в гору пошли, но думал, что старый пиджачок ты не выбросил… Знал бы, что так вырядишься, я бы тоже в костюме с галстуком пришел, и встретились бы в мэрии…

– Да не подумал я как-то…

Оба чувствовали себя неловко и шуточным разговором оттягивали разговор серьезный, который неизвестно как мог сложиться.

– Узнал что-нибудь про Гусара? – спросил куратор. Солнце, сползая к западу, зависло над головой Лиса, обрисовывая четкий темный силуэт с отставленной в сторону метлой. Словно рыцарь с копьем стоит на страже у входа в замок секретов.

– Ничего нет! – покачал головой Клоп, закуривая. Теперь он пользовался зажигалкой «Зиппо», только курево осталось прежним – ББК[18].

– Так, болтают, обсуждают, и то несильно. Это же ваш интерес, не наш…

– А что, интересы у нас теперь разные? – Лис сделал шаг вперед и теперь нависал над агентом, как гранитный утес. Хотя и был не намного выше. Может, дело в солнце за спиной, может, в чем-то еще…

Клоп опустил глаза, чиркнул безымянным пальцем по папиросе, стряхивая пепел.

– Да нет, – через силу вымолвил он. – Как было, так и есть… Просто сказал неправильно…

– Ну, а если ты мне в клюве никаких вестей не принес, значит, от меня что-то нужно?

– В клюве? – Клоп поежился, дернул плечами, словно стряхивая с себя чью-то руку. – На дятла[19] намекаешь?

– Да нет! – дружески улыбнулся Лис.

Актерская игра давалась ему гораздо лучше, чем агенту. Может, потому, что он привык играть разные роли на публике, а Леший всю свою жизнь играл одну, тайную, роль.

– Просто говорят так: птичка весточку в клюве принесла. А какой породы птичка – неизвестно. Может, голубь, может, воробей… Можешь сам выбрать, кем быть. Я предлагаю – голубем, птицей мира. Как, Петруччо, тебе голубь нравится?

Он нарочно провоцировал Клопа и выводил его из себя. Если тот «на взводе» и готов идти на конфликт, то пусть взорвется сейчас, чтобы все стало ясно и можно было сразу принять необходимые меры. Так оно и было. У агента все кипело внутри, но страх перед Великим Лисом сдерживал кипение, и он терпел, хотя и с трудом. Ведь всего какой-то час назад он был авторитетный вор, хозяин Монтажей, а теперь с ним обращаются как с дрессированной мартышкой! И он не собирался сносить такое обращение.

– Знаешь что, Михалыч, ты эти свои шуточки бросай, – глядя в сторону, каркнул Клоп. – Никакой я тебе не Петруччо! Сдох Петруччо!

– Ну, ладно, царствие ему небесное. Хочешь, буду называть тебя – Педро Мантильский? Или – Хулио Арагонский? Тебе как больше нравится?

Леший пропустил очередную шутку мимо ушей.

– Вопрос к тебе есть, Михалыч! Сколько я должен участковому платить? Он тридцатку «зелени» в месяц хочет. А потом, когда район развернется, – больше. Говорит, что наверх отдает, начальству. В натуре так или туфту гонит? И по сумме как – нормально?

Лис вздохнул:

– Знаете, Петр Васильевич, я в эту систему так и не вписался, но боюсь, что правда. А по сумме не могу сориентировать. Думаю, это еще очень скромное требование. У вас ко мне больше нет вопросов?

– Вопросов нет, есть проблема. Север моих людей побил, сейчас меня вальнуть хочет…

– Север? – быстро спросил Лис. – А где ты его нашел?!

– Он меня нашел. Точнее, случайно в пивняке встретились, в «Театральном». Я рыскал по вашему делу чего-нибудь разнюхать. Ну, он и прицепился, попросил помочь зашхериться… Я не хотел, но пришлось согласиться.

– Ни фига себе! – изумился Лис. – Весь город на ушах стоит, Севера ищет, а его спокойно мой человек укрывает! И мне ничего не сообщает!

– А ты на него задания не давал. Только по Гусару работать велел…

Леший понимал, что оправдания не убедительны, но другого варианта у него не было.

– Так Севера и ищут по этому делу! – воскликнул Лис.

– Да ты что? – изумился Леший и отрицательно покачал головой. – Не-а-а… Семью перебить, с мальчонкой малым, бабло обобрать… Не его это тема, зуб даю…

– А ты что, теперь адвокатом подрабатываешь?

– Да нет, просто головой думаю.

– Короче, и что теперь? От меня чего хочешь?

– Теперь меня прикрыть надо! Раз вы его ищете, так еще и лучше. Посади своих в Монтажниках… В эту… Засаду.

– Ты, прямо, как мой начальник, – усмехнулся Лис. – Тот тоже любит глупые приказы отдавать. Где в Монтажниках засаду ставить?

– Да сейчас он свалил куда-то… Но за мной-то придет рано или поздно…

– Так что, теперь тебе охрану выделить на всю жизнь? У нас так не делается!

Лис отошел на несколько шагов, с раздражением похлопывая себя по бедру.

И тут Клоп взорвался. То, что бурлило внутри, все-таки выплеснулось наружу, прорывая обручи страха. В горле что-то треснуло, лопнуло от натуги, но он заставил себя открыть рот и выпустить слова, которые никогда не собирался бросить в лицо самому близкому в этой жизни человеку.

– Знаю я, как у вас делается! Как подставить меня под ножи и пули – это пожалуйста, сам выпутывайся. А как я помощи попросил – так иди на фиг! Все, разошлись дорожки! Я больше никого не сдаю… Вычеркивай меня из своего списка, или что там у тебя… И Леший сдох! Только Клоп остался! Бывай здоров, подполковник!

Будто обломками кирпичей обосрался. Какой-то гипноз, честное слово. Лис даже еще не шевельнулся, бровью не повел, а внутри у Клопа все перевернулось. Еще страшней стало. Как тогда, ночью.

– Конец нашей дружбе!

Он облизал губы, опустил глаза, зачем-то хлопнул себя по лбу.

– Извиняй, Михалыч…

И чуть не расплакался.

Застыв на месте, Лис смотрел на него. Просто стоял и смотрел. Столько лет они в одной связке, столько опасностей пережили, сроднились как братья, ближе, чем братья… Клопу стало стыдно, погано, хоть падай на колени и землю ешь.

И тут он увидел, как Лис похлопывает себя ладонью по ноге. Хлоп, хлоп, хлоп. Поднял глаза. Лис зубы сжал, косится на часы нетерпеливо. Он еще не понял. Не дошло. Как будто пса подзывает. Ждет, когда тот капризничать перестанет.

Но и Лис еще не знает, на кого напал. Он ничего не знает. Это не Леший перед ним, это даже не Клоп, хозяин Монтажей, это кто-то другой, незнакомый, внутри у него уперся, напряг жилы, и с места теперь его никуда не сдвинешь.

– Да брось, Петруччо.

Лис схватил его за подбородок, воткнулся острым носом в самое лицо. Подышал. Оттолкнул.

– Мы же с тобой сколько лет заодно!!

Клоп повернулся и, пригнув голову, поплелся в сторону реки. Он чувствовал себя, как наполовину раздавленный червяк. Ничего, сейчас вернется в Монтажи, зайдет в пивную, прогуляется по своей территории, перетопчет эту горькую отрыжку в душе. А Лис за его спиной рос, рос, ширился, разбухал, заслоняя собой небо, давил, пригибал к земле.

– А что это на тебе за костюм, Петруччо? – раздался позади веселый, беззаботный голос. – Ты знаешь, на кого в нем похож? На клоуна!

Не останавливаться, не оглядываться, ничего не говорить в ответ. Клоп ускорил шаг, хотя отяжелевшие ноги заплетались и он едва не упал.

– Нет, не на клоуна! На обезьянку при клоуне! Старую, морщинистую в человеческом костюме! Публика не над клоуном смеется, над обезьяной!

На миг он обернулся.

– Я твоей обезьяной был всю жизнь! – крикнул изо всех сил. – Значит, ты и есть клоун! Только все – обезьяна убежала в лес!

– Не в лес, а в Монтажи! Бабки появились, какое-никакое влияние, авторитет небольшой… И обезьяна забыла про дрессировщика… И решила, что она сама человек! А кто тебе подсказал, как жить, а, Петруччо?

Теперь догоняющий его голос был другим – чужим, неузнаваемым, вроде даже нечеловеческим. Клоп почти не сомневался, что, оглянувшись, увидит чудовище с когтистыми лапами и покрытым змеиной чешуей телом. Быстрее, быстрее вперед…

Он побежал. Лис сзади заулюлюкал, засвистел.

– Стой, дурак! Стрелять буду!

«И хрен с тобой, – подумал Клоп. – Стреляй!» Он поверил угрозе.

– Стой!

Он уже бежал со всех ног. Быстрее и быстрее.

– Задание остается прежним! – крикнул Лис. – Попробуй не выполнить!

Боцман

Купейный вагон «Санкт-Петербург – Адлер». Мама с пятилетней дочкой, мужик в синем галстуке и он, четвертый в этой компании, претендующий на звание Самого Молчаливого Пассажира.

Тридцать четыре часа в дороге. Долгий путь. Разговоры. Синий Галстук едет в командировку на «Горизонт», где производят смесители. У мамы в Тиходонске заболела родственница. Дочка объелась кукурузными палочками, у нее болит живот. А что четвертый пассажир?

Он спит, отвернувшись к стене.

Еще лет десять назад он бы ехал в плацкарте, где меньше перегородок, все пассажиры на виду и внимание попутчиков не так сконцентрировано на твоей персоне. Или в «СВ», где можно надежно спрятаться от посторонних взглядов. Но сейчас времена изменились: в плацкарте могут обворовать, а в «СВ» легче попасть в сеть антитеррористических мероприятий. Но десять лет назад он еще не был тем, кем стал. Поэтому выбрал средний вариант: вроде и не уединяется, но и не в самой гуще народа. Попутчиков, считай, двое – девочка не в счет.

Синий Галстук принципиально не пьет пиво и вино. Водочка, только водочка! – ведь недаром шведы зовут ее «водой жизни»!.. Молодая мамаша к водочке относится отрицательно, ей хватило проблем с первым мужем, который пил и виски, и водочку, и коньяк, а под конец и самогоном не брезговал. Дочка, кстати, от него, от первого, и что из нее вырастет, еще неизвестно…

А как относится к водочке Самый Молчаливый Пассажир?

Он спит, все время спит. Странно даже. У него все в порядке? Он живой?.. Живой, живой. Он может лежать без движения ровно столько, сколько надо. Может не есть и не пить, может не ходить в туалет. И не спать. Сейчас он лежит с закрытыми глазами, слушает. Ждет. Ждать он умеет как никто другой. Он ждет, когда его попутчики заткнутся. Когда поезд, наконец, прибудет в Тиходонск.

Но дорога долгая, хочется поговорить.

Вот Синий Галстук, например, работает агентом по продажам. Разговорить человека, расположить его к себе – это его профессиональный навык. Он ездит по стране, заключает договора, продвигает товар. Металлообрабатывающие станки, памперсы, стиральные порошки, навигационные приборы. Сейчас будет продвигать отечественные смесители. Объездил всю страну, перезнакомился с кучей людей. Хорошая, интересная работа!..

Молодая мама работает копирайтером. Сидит дома, составляет тексты для женских сайтов. Деньги небольшие, но удобно – варишь, к примеру, холодец на ужин, и одновременно копипастишь про одуванчиковую диету…

А Молчаливый Пассажир – он, наверное, художник? Вон, ящик у него такой интересный, кажется, мольберт называется?

– Простите за любопытство, у вас там, в ящике вашем – что? Краски, кисти?

Молодая мама, шепотом:

– Может, не надо беспокоить человека, спит ведь.

Но Синий Галстук так просто не сдается, ведь не зря же он занимается продвижением товара.

– Или это шахматы у вас такие гигантские, как на площадке в санатории? – Он смеется, довольный собственной шуткой (уметь пошутить – это тоже профессиональное). – Я, кстати, неплохо играю, мы могли бы с вами скоротать партейку-другую…

Боцману наконец надоело. Он поднял голову, приподнялся, сел, посмотрел в упор на Синего Галстука, на маму и на ее пятилетнюю дочку. И сказал:

– Это не шахматы, и не мольберт. Это называется этюдник. Там действительно краски. А я действительно художник.

Лицо, как электрорубанок, жесткий взгляд, тело крупное, крепко сбитое. Не очень похож на художника. Хотя, с другой стороны – остроконечная бородка, длинные волосы подвязаны кожаным ремешком, зашел в купе в берете… Кто еще так ходит?

– Еще есть вопросы?

А говорит, будто железо режет. Где вы видели художников, которые так говорят? Всем стало не по себе, даже Синий Галстук не нашелся, что ответить. Одна только пятилетняя девочка не растерялась – подняла руку, как на уроке, спросила:

– Вы меня нарисуете, дядя художник?

Боцман посмотрел на нее долгим тяжелым взглядом. Никто не пошевелился, только обеспокоенная мама осторожно подвинулась к девочке, заслоняя собой.

– Я детей не рисую, – сказал Боцман твердо.

Это прозвучало, как: «Я детей не ем».

– Почему?

Мама зашикала на дочь: не приставай к дяде, как не стыдно.

– Потому что они слишком маленькие, – сказал Боцман.

– А кого вы рисуете? – спросила девочка.

– Людей. Взрослых.

Девочка подумала.

– Нарисуйте тогда маму.

Мама потупилась, покраснела, захихикала.

– Ой, спасибо, вы что… Я не… Ой. Не надо. Болтает всякую ерунду, просто никакого сладу с ней…

Боцман, не издав больше ни звука, снова лег на полку и отвернулся к стене.

– А когда я вырасту, вы меня нарисуете? – спросила девочка.

– Будет зависеть от твоего поведения, – буркнул Боцман в стенку.

Закос «под художника» получился как-то сам собой, перед работой в Минске. Он просто менял внешность: отпустил волосы до плеч, бородку. Это надежней, чем пользоваться париками и театральным реквизитом, – не соскочит, не отклеится… А главное: побрился, постригся – и полностью изменил внешность!

А Лебедь, увидев его в таком виде, сказал:

– Под богему косишь?

И подал хорошую идею. Богема. Питер. Эрмитаж. Художник. Это уже не просто длинные волосы – это новый облик.

Пару раз прогулялся по Университетской набережной, посмотрел на студентов Художественной академии. Особенно ему понравились их этюдники. Он купил себе такой же, только слегка усовершенствовал. Узнал значение слова «пленэр». Это когда художники выезжают на природу или на какие-нибудь живописные развалины. Они едут, обвешанные барахлом, они надевают штаны-сафари и разгрузочные жилеты, потому что условия жизни на пленэре приближены к походным. И все это очень удобно. В Минске, во всяком случае, прокатило отлично!

Теперь он возвращается в родной город, где многие его хорошо знали как сына Валета, а еще больше помнили как Боцмана – отчаянного парня из речпортовской «бригады», застрелившего Питона и Гарика Речпортовского. У них остались друзья-приятели, может, родственники. Новый имидж должен помочь избежать мгновенной расправы.

Он даже придумал себе легенду – шолоховские места, южнорусские станицы, что-то типа того. Ну, еще архитектура, наверное. Серия полотен под общим названием «Дон казачий, Русь купеческая». Он посещал художественные выставки, чтобы набраться каких-то названий и фамилий, просто поглазеть. Пришел к выводу, что современному художнику вовсе не обязательно уметь рисовать. Это его здорово успокоило. Обратил внимание на одного бомжа, который бродил по залам и громко ругался матом, пока тетушки-смотрительницы не взяли его под руки (очень бережно) и не проводили на выход. Оказалось, это какой-то известный художник, народный или, там, заслуженный. Нормально. Боцману это понравилось. Художники – обычные люди. Алкоголики, раздолбаи, мудаки, эти, как их, мизантропы. Главное, можно расслабиться и не строить из себя интеллигента. А лучше всего просто не лезть ни в какие базары. Что он и старался делать всю дорогу.

Ниндзя

Первые несколько минут было весело. Легкость в ногах, дыц-дыц в голове. Как-то все получилось спонтанно, быстро, ловко, он сам не успел сообразить, что сделал. Только что был обиженный пацан, которого развели и выставили за дверь, а теперь – дыц-дыц, оба-на! – пацан со стволом! Идите все на..!

Похоже, Ниндзя удивил не только себя, но и Цифру, эту холодную суку, которую вообще невозможно пробить на какие-то нормальные чувства. У нее ведь вот такие шары были, когда он схватил ключи с полки! А как она на него посмотрела, когда он сказал ей больше не звонить ему, а? Ёханый бабай! Да она чуть не вырубилась на месте. Она была потрясена до этого самого… До глубины души типа, или что там у нее внутри.

Ага. Здорово. Ёханый ба…

Но вот он спустился вниз, добежал до мусорного контейнера, схватил ружье и патронташ… Черный чехол, типа брезентового, патронташ из толстых кожаных таких макарон… Схватил. Ага. И все настроение разом куда-то ушло.

Они тяжелые, громоздкие. Ружье то ли на части разобрано, то ли просто сложено вдвое, но все равно чехол здоровый. Привлекающий внимание. Как его нести? Сунул под мышку. Неудобно. Попробовал по-другому: ружье – в правую руку, патронташ на плечо. Видок у него, наверное, странный. Пошел через двор – а что делать? Надо было пакет какой-то взять, что ли… Только где?

Вдруг услышал собачий лай за спиной. Оглянулся. Большой лохматый пес, привстав на задние лапы, рвал поводок из рук хозяйки. Метров за двадцать где-то. Гав-гав-гав! – хриплым басом. А хозяйка – школьница сопливая, раза в полтора его ниже и легче. По крайней мере так ему показалось. Пищит оттуда:

– Не бойтесь! Извините! Он просто играть хочет!

«Вот и играй с ним сама, дура!» – подумал Ниндзя. Но промолчал. И ускорил шаг.

Пожилая пара навстречу.

Пацан с наушниками.

Вроде, не смотрят.

Блин: опять тёлка с собакой (у них что тут, клуб собаководов, мать их так?!). Маленькая такая шавка, белая, игрушечная. Но увидела Ниндзю и тоже вдруг взбеленилась, расчесанная на пробор шерстка встала дыбом, слюна из пасти: гав-гав-гав!

– Кэнди, фу!

Тёлка болтала по телефону и едва взглянула на Ниндзю.

А пожилая пара остановилась, ага… Старушка что-то провякала. Ниндзя даже не понял, к кому она обращалась – к нему или к этой гребаной собачнице… Он уже почти бежал.

Пересек спортивную площадку, школьный двор. Взмок. На заднем школьном крыльце, где раньше разгружали фургоны с кефиром и всякой жратвой, заметил огоньки сигарет. Только бы не Рустам-старший, только бы не он…

А ведь еще надо пройти парковку перед магазином, там фонари и народу куда больше, чем здесь.

Ниндзя совсем расстроился. Запаниковал даже. А на фига ему вообще это ружье, что он с ним делать собирается?

Вдруг метнулся к аллее, что рядом с детским садом, швырнул ружье в кусты. И патронташ. На фиг! Тоже как-то неожиданно у него получилось, само собой вроде. Ну, ты, Ниндзя, даешь! Ну, ты орел!

Отошел. Постоял как дурак посреди этой аллеи. Вернулся. Опять постоял. И тут его осенило. Сбросил куртку, резко выдохнул, воткнул ружье в штаны, как в детстве, когда тырил кока-колу в магазине…. Правда, набухшие причиндалы отозвались болью… Вот сука, эта Цифра… Пришлось расстегнуть пуговицу на джинсах и приспустить «молнию» (надеюсь, не упадут?). Потом кое-как наклонился, подобрал патронташ, обмотал вокруг пояса… Пришлось еще раз наклониться, за курткой… Как все сложно, блин. Но зато настоящая пушка! Главное, не споткнуться: если упадет, точно оторвет себе яйца…

Кое-как застегнул куртку, осмотрел себя. Наверное, со стороны похоже, будто яблоки воровал. Колхозный сад обчистил.

И тут Ниндзя не выдержал, тоненько засмеялся. Нет, завизжал, как щенок, которому отдавили хвост. Ничего не мог с собой поделать. Он просто представил, как идет через парковку в этом во всем, переваливается, как заржавевший Робокоп, и тут с него падают штаны… Ы-ы-ы-и-и-иииии!!! А-ха-хаааа!!! Ы-ы-ы-ы!!!

От смеха и икотки его трясло и колотило, как в лихорадке. А еще мочевой… Ха-ха-ха! Чтобы не обоссаться, он попытался согнуться, присесть, но не смог. Из глаз ручьем текли слезы. И – да, он все-таки обоссался. Немного совсем. Это нервное. Он просто здорово перенервничал. Все из-за Цифры. Вот же сука…

Цифра, ты – су-у-ука!!!

Ы-ы-ы-и-и-иииии!!! А-ха-ха-хаааа!!!

Но это был не смех. Нервный припадок – вот что это было!

Утром мать просила принести ведро картошки из подвала, – он сперва хотел тихо проигнорить, как обычно, но потом чего-то сжалился и даже в качестве бонуса выбрал из ямы несколько подгнивших картофелин и выбросил на помойку.

Теперь Ниндзя был вознагражден за свою доброту и великодушие: ключи от подвала остались у него в кармане. Иначе он просто не представлял, куда скинул бы свое богатство. Выбросил бы, наверное. Или отдал Берцу.

Над картофельной ямой стояли стеллажи со всяким банками и прочим барахлом – их мастерил еще покойный отец, Ниндзя даже помнил, как они с матерью ругались, что полки получились слишком узкие, только два ряда банок становится, а вот у соседа дяди Лёши целых четыре. И на кой им эти банки, спрашивается? Вон, стоят, пыльные, мутные, уже и не разобрать, огурцы там или помидоры, закисло все давно, поди, все равно никто не ест.

Он пристроил ружье и патронташ у самой стенки, чтобы не на виду. Нет, перед этим еще открыл чехол, посмотрел, потрогал, понюхал… Вещь! Даже настроение поднялось. Реальный ствол – магазин как у «калаша», пистолетная ручка, съемный приклад. Ниндзя взял его в руки, подрыгался немного, представляя, как он направляет его кому-нибудь в грудь.

– Стой, чудила! Щас вальну!

Неплохо. Жалко, зеркала нет. Зато этот дурацкий вечер он промучился не зря. Определенно.

Пришел домой, заперся у себя в комнате, есть не стал. Мать что-то вопила из-за двери – адью, полный игнор. Дико хотелось спать, как с перепою. Уснул прямо в одежде. Сон приснился ясный, четкий, яркий, странно живой. Как это называется… альтернативная реальность.

Будто он спустился тогда от Цифры к контейнеру, взял ружье, но не потащился домой, а снова поднялся к ней в квартиру. Причем это было для него как дважды два, как если бы он с самого начала так и задумывал. Или они с Цифрой так сговорились. Короче, он поднялся наверх, успев по дороге прицепить приклад и загнать в магазин пять патронов. Вроде, можно было загнать и больше, но у него не хватало времени. А чехол он бросил на лестнице, потому что он ему больше не нужен.

Цифра ждала у двери, смотрела на него серьезно, исподлобья.

– А мне показалось, ты ничего не понял, – сказала она.

– Ха! Что я, дебил, что ли? – сказал он, снимая предохранитель.

– Хорошо, что ты вернулся, Ниндзя. Я тебя ждала. Ты реальный пацан, не сойти мне с этого места.

– Лучше все-таки сойди. Целее будешь.

Она отошла в сторону, и он вошел в квартиру. На кухне стояли Ящик с ее матерью и ругались, потому что Ящик сделал неправильные полки, куда влезает только один патронташ и одно ружье.

– Вот поучись лучше у него! – заорала Цифра-мать и показала на Ниндзю.

Только у нее в руке был пистолет. Блестящий, маленький, как зажигалка. Но она не успела выстрелить. Ниндзя саданул по ним прямо с бедра. Бах! Бах! Бах! Мать просто рухнула на пол, а Ящик как в кино улетел в стену, расставив в стороны руки и ноги, а потом осел на пол, оставляя на кафеле жирный красный след. Ниндзя подумал, что вот, как все быстро и просто получилось, он прямо не ожидал. Главное, меньше думать и напрягаться, тогда не будет никаких косяков.

И тут сзади подошла Цифра и сказала:

– Хорошая работа. Теперь квартиру перепишут на меня, и мы можем заниматься здесь, чем хотим.

– Так давай прямо сейчас, – сказал Ниндзя. Она растянула рот в улыбке и стала расстегивать свою кофту, что-то напевая сквозь зубы и слегка покачивая бедрами. У него опять заболело в паху, и он крикнул:

– Да скорее же ты!

– А что такое? Приспичило?! – спросила она.

– Да!!!

И она распахнула кофту… А внутри, под кофтой, ничего не было. Темнота, темнота и холод, как будто открыли дверцу морозильника…

Он проснулся и сразу побежал в туалет, чтобы отлить. Потом полез под душ, сменил белье и одежду. В квартире было темно и тихо. Он прошел на кухню, посмотрел на часы. Только начало первого, в кухне еще не выветрился сигаретный дым – мать, видимо, недавно легла.

В груди – тук, тук, тук, – колотилось сердце. И какое-то разочарование было. И еще ему казалось, что, наверное, Цифра и в самом деле тогда ждала, что он поднимется и прикончит ее родителей. «Во дает, сука холодная», – подумал он. Интересно, успели бы они трахнуться до приезда полиции?.. Да ни фига. Ничего бы не было вообще. Она бы заперлась в ванной, а потом все свалила на него, еще бы и изнасилование приплела…

Ниндзя отрезал себе колбасы, вернулся в свою комнату, включил по сети какой-то ужастик, но не выдержал и десяти минут.

Ружье внизу, в подвале, не давало ему покоя. Хотелось еще раз потрогать его, подержать в руках… И в то же время оно пугало его. Он впервые задумался, что будет делать с ним дальше. Ящик завтра-послезавтра заметит пропажу. Если ружье у него зарегистрировано, как полагается, он заявит в полицию. Если нет, то будет искать сам… Насколько сложно вычислить, что приличный парень, пришедший в гости к его дочери, вдруг взял и забрался в багажник машины? Наверное, все-таки сложно. Ведь парень был у них дома, а машина стояла на улице, там полно всякого сброда… А с другой стороны, пока этот парень не появился, ружье всегда было на месте, а как только появился, оно тут же куда-то исчезло…

Блин. Так можно до чего угодно додуматься.

Лучше не думать. Вообще не думать. А что делать?

Что?

Пока ничего не успело прийти в голову, Ниндзя взял телефон, быстро набрал Берца.

– Спишь, нет?

Сонным голосом с подвываниями Берц ответил в том смысле, что конечно же, мать твою, он уже не спит, хотя только что, мать твою, спал.

– Вот только честно, Берц: ты хочешь упиться до усрачки? А перед этим денег срубить по-взрослому?

Берц ответил в том смысле, что пошел он в задницу. То есть да. То есть однозначно.

– Тогда давай, через десять минут возле строймаркета. Где козлика нахлобучили в последний раз. Да, Гвоздя прихвати, если хочешь. И Лопуха тоже.

Ниндзя взял на лоджии спортивную сумку через плечо, из-под мойки в кухне достал рулон пакетов для мусора. И пошел обуваться. Он очень торопился. Он ни о чем не думал. Главное – не думать. Скользить по действительности, как сноубордист на горном склоне, вопя от избытка адреналина. Обернешься, испугаешься – свернешь шею. Однозначно.


Когда он показал ружье, у Берца сразу отвалилась челюсть. Это надо было видеть. Он даже спросил:

– Можно взять?

Хотя сроду таких вопросов никому не задавал. Он всегда и все брал, не спрашивая.

Ниндзя сказал:

– Можно. Только, блин, не урони. У тебя руки, вон, трясутся.

Берц взял расчехленную пушку бережно, почти торжественно, словно собрался присягу принимать.

– Ого, тяжелый!

– Это ж тебе не игрушка и не травмат. Это настоящее оружие!

Понюхал, заулыбался. Крутил, вертел, щелкал затвором, вздыхал и шепотом матерился.

– Вылитый «калаш». А патроны где?

– В магазине, где еще.

– В Гастрономе, – сострил Гвоздь.

Лопух хихикнул. Идиоты. Ниндзя показал им рожок, в который только что загнал пять патронов.

– Блин, учитесь! Вот это называется магазин. Смотрите.

Он взял у Берца винтовку, вставил рожок, передернул затвор.

– Ясно? Теперь направил, нажал курок – и человек становится трупом!

Никто не произнес ни слова. Лопух шмыгнул носом. Даже Берц, этот горлопан и подлюга, который привык считать себя пупом земли, даже он стоял, как пришибленный… Собственно, за этим Ниндзя и позвал их. Он был доволен.

Он расставил ноги, упер приклад в плечо, медленно повел стволом поверх голов притихших товарищей.

– Машина – зверь, пацаны. Если с такого расстояния садануть, бошки посносит начисто. Мозгами все вокруг забрызгает. – Он опустил ружье. – Так что теперь весь город наш. Что будем делать, пацаны?

– Эта… Пошли на пустырь, что ли, – неуверенно сказал Гвоздь. – Постреляем, попробуем, как оно…

– Там, наверное, отдача офигенная? – предположил Лопух и сам как-то разом побледнел, поблек, так что веснушки высыпали на носу. – Если неправильно держать, то вывих плеча заработаешь… А то и ключицу сломать можно… Не, пацаны, я думаю, надо назад положить. Или выкинуть, а? Пока не поздно…

– Ты что, козлина?! – взревел рядом Берц. – Иди домой, к мамке, чмо, упилок, если тебе страшно! Слышал, что Ниндзя сказал? Город наш! Можем делать, что хотим! У нас волшебная палочка, блин, которая выполняет желания! Ты чего-нибудь хочешь, Лопух, в этой жизни?

Лопух молча потер нос. Потом стал тереть глаза. Потом просто стоял, уткнувшись в асфальт.

– Так вы хотите что-нибудь, лохи? – повторил за Берцем Ниндзя.

– Ну… Денег хочу, – пробормотал Лопух.

– Так и я тоже, ясен пень, – улыбнулся Гвоздь.

– Тогда пошли, – сказал Ниндзя.

Слова сами выскакивали из глотки, ноги сами несли его знакомой дорогой – через дворы к Платовскому переулку, – а он слышал и смотрел на самого себя как бы со стороны и только диву давался: реальный пацан отжигает реальные вещи, ёханый бабай!

И все пошли за ним. Ниндзя спецом не смотрел по сторонам, но слышал, как рядом дышит Берц и Лопух с Гвоздем где-то сзади плетутся, перешептываются.

– А куда мы идем-то? – заныл в какой-то момент Лопух. – Ночь же, второй час! Все закрыто!

– Ночь – самое лучшее время для реальных пацанов! – заверил его Ниндзя.

Не думать, не думать. Говорить и делать все на долю секунды быстрее, чем поймешь, осознаешь, скажешь «ой» и этим все испортишь – вот первое и последнее правило. И все обязательно получится!

В мусорных пакетах проделали по три дырки – для глаз и рта. Попробовали, не понравилось. Дышать плохо, пакет все время шевелится на голове, неудобно. Проделали еще по дырке для носа.

– Лопуха сразу опознают, у него веснушки, – сказал Берц.

Он пошутил, в общем-то, но Лопух реально испугался, потребовал себе еще пакет и четвертую дырку делать там не стал.

На входе в бар поменяли вывеску, точнее, просто обвели светящимся шнуром надпись «БАР 16–03» – получилось что-то вроде автомобильного номера. У входа никого не было. Они затаились под деревом.

– Может, по наружной камере зафигачить? – Берц кивнул на винтовку.

– Нет, – сказал Ниндзя уверенно. – Лучше обойтись вообще без выстрелов.

– Тогда надо было пистоль у нее взять, – опять заныл Лопух, и его пакет громко зашуршал от дыхания. – Помнишь, тогда она Берцу в лобешник из травмата пальнула? С пистолем удобнее, не надо в сумке таскать…

– Травмат – говно! – закипел Берц.

– Тихо. В багажнике лежало только ружье. Что было, то и взял, – Ниндзя облизнул губы. – И хватит шебуршить.

Он выдохнул и опустил рычажок предохранителя.

– Так… Я пошел первый. Лопух и Гвоздь – ломитесь сразу за мной. Орите, руками размахивайте, нагоняйте страху. Берц – ты прикрываешь.

Он сплюнул, но слюна повисла на пакете. Вытерся рукавом.

– Блин… Ладно. Все. Грачи налетели – так, пацаны?

– Чего? – не понял Гвоздь.

– Грачи налетели, говорят тебе! – повторил Ниндзя в полный голос. – Теперь мы «Грачи». Пошли, грачи!

В тот момент, когда Ниндзя вплотную приблизился к двери бара, оттуда вышел человек. Никто даже не успел рассмотреть его – мужчина, женщина, пацан…

– С дороги!!! Убью!!!

От собственного вопля у Ниндзи мурашки пошли по коже. Как стакан водки хлопнул. Он без замаха ткнул посетителя прикладом в подбородок и сразу оттолкнул ногой, чтобы тело не забаррикадировало вход.

Ступеньки, коридор. Звуки музыки. Такое впечатление, что он уже видел все это во сне.

– Всем лежать, суки!!! Валю без предупреждения!!! На пол, блин!!!

В этот раз тесный прокуренный бар показался ему просто огромным, давящим, угрожающим. Люди – много людей, все больше крупные брюхатые мужики с мутными рожами. Таксисты, что ли? Портовые рабочие?.. «Братки»?! Кто-то посмотрел на него, сморщив лицо в недовольной гримасе, – короткая стрижка, похож на матерого красноглазого кабана, – остальные даже не среагировали, занятые выпивкой и разговорами.

Ниндзя не выдержал. Палец сам нажал на спуск. Раздался оглушительный взрыв, будто по ушам врезали лопатой. Ружье в его руках прыгнуло, едва не высадив нижнюю челюсть. Под потолком разлетелся светильник, посыпалось стекло, бутылки, стаканы. Музыка смолкла.

– Всем на пол, козлы!!!

Теперь он едва слышал себя. Красная непонятная пелена прошла перед глазами, а потом все исчезло, и Ниндзя увидел, как мужики послушно валятся на пол. Как кегли в боулинге. Офигеть просто. Эти кабаны, эти, блин, динозавры зассали, как обычная шпана из ПТУ…

– Все лопатники, все деньги – держать перед собой на вытянутой руке! Головы вниз! Один дернется – завалю пятерых! Поехали!

Кто-то взревел дурным голосом. Ниндзя поймал взглядом мужика за стойкой, который упрямо мотал головой, отталкивал чьи-то руки, никак не хотел на пол. Бухой, не соображает. Ниндзя в два прыжка очутился рядом, сунул стволом в солнечное, прикладом по затылку. Мужик рухнул вместе с табуретом… И сразу зашуршало – шу-шу-шу, – весь бар наполнился этим дружным шуршанием, потянулись руки с бумажниками и скомканными купюрами.

Пластиковый пакет на голове топорщится, мнется, постоянно куда-то смещаются прорези для глаз. Ниндзя разорвал нижнее отверстие, натянул его на подбородок. Гвоздь и Берц уже шустрили среди посетителей, собирали деньги, телефоны, часы. Берц ходил прямо по спинам, покрикивал, что-то шутил даже, кажется.

Ниндзя оглянулся – где Лопух? Тот стоял столбом, подпирая дверь, черный пакет на голове надувался и опадал, надувался и опадал.

– Очнись, эй! Иди в туалет, там проверь!

– А где тут туалет? – проблеял Лопух.

– В жопе!

Лопух заплетающейся походкой протанцевал к стойке, врезался в табурет. Казалось, он вот-вот потеряет сознание. Ниндзя поймал его за шиворот, толкнул к двери с надписью «WC». И тут увидел бармена. Тот и не думал ложиться на пол, спокойно смотрел на него, и руки находились где-то внизу. Ниндзя вдруг подумал о тревожной кнопке.

– Убери грабли! – крикнул он.

Бармен пожал плечами, медленно приподнял руки над головой и даже пальцами пошевелил.

– Открывай кассу!

– Давно открыта. Иди, бери, – спокойно сказал бармен, отходя в сторону.

Кассовый аппарат был похож на старый громоздкий калькулятор, под ним из стойки торчал выдвижной ящик с ячейками для купюр. Как-то негусто, подумал Ниндзя, заглянув внутрь. Перехватив ружье в одну руку, он оторвал мусорный пакет от рулона, протянул бармену.

– Сгружай. И из карманов тоже.

Бармен переложил деньги в пакет, двумя пальцами достал из джинсов тысячную купюру, помахал ею в воздухе и отправил вслед за остальными.

– Да не колотись ты так, грачонок. Вон, пакет сейчас с башки сдуешь, – сказал он почти ласково. – Опрокинь стаканчик, сразу полегчает. За счет заведения, а?

Грачонок, блин, потрясенно подумал Ниндзя. В прошлый раз он тоже называл их грачами: «Эй, потише, грачи…» Он что, узнал их? Значит, надо его валить! Но как, вот так просто взять, и завалить?!

Ниндзя растерялся. На какую-то долю секунды.

– Ложись на пол! – рявкнул он.

Бармен наклонил голову.

– А зачем?

И тут из туалета с грохотом вылетел Лопух – вместо черного пакета на нем почему-то был надет красный. Нет… просто Лопуху разбили башку. Кровь заливала волосы и лицо, стекала по куртке и штанам. Лопух упал и заревел тонким телячьим баском…

Сразу вслед за ним показалась чья-то нога, обутая в сапог с длинным загнутым носом, вышел высокий как башня мужик в кожаном пиджаке. Посмотрел на Ниндзю, моргнул.

– Что за фигня тут происходит? – спросил он удивленно.

Ниндзя не думал, не целился, даже не успел испугаться. Ружье выстрелило само. В ушах нестерпимо зазвенело. Мужик в пиджаке просто покачнулся, а не улетел к противоположной стене, как в кино, сказал громко «га-а!» и неловко опрокинулся назад.

– Лежать! – зачем-то сказал Ниндзя.

Сзади что-то навалилось, пригнуло его к земле. Он качнулся, инстинктивно пригнул плечи и голову, упал на колено. С него скатилась шумная горячая тяжесть, грохнулась в стойку. Бармен. Ах ты сука… Ниндзя ударил его головой в лицо, но руки не слушались, тело не слушалось – его крепко держали. У бармена длинные цепкие руки, как клещи, как стальные манипуляторы, он скалится, гад, своим окровавленным ртом…

– Отпусти, козел!!! Стреляю!!!

Ему показалось, ружье выстрелило куда-то в сторону, совсем не туда, куда надо. Но хватка тут же ослабла, и он вскочил. Бармен точно так же смотрел и скалился на него снизу, и как-то странно, неестественно болталась размозженная выстрелом левая ступня с остатками ботинка.

Ниндзя почувствовал, что сейчас вырубится. А перед этим его вырвет.

Он оперся на ружье, постоял несколько секунд. Над стойкой показалась рожа в сползшем набок черном пакете. Берц.

– Вон тех пару бутылок, а? – гаркнул он и показал пальцем на полку с выпивкой.

По залу антилопой прыгал Гвоздь, размахивая мешком. Лопух стоял на карачках и тряс головой…

– Сваливаем… – еле выговорил Ниндзя.

Шатаясь, он вышел из-за стойки и поплелся к выходу. Ему вдруг показалось, что пол накреняется, уходит вниз, как крутой горный склон. А он скользит по нему, скользит… Как на сноуборде. А сзади с грохотом и воем несется снежная лавина…

– Ниндзя, ты что?

Он остановился, удерживая равновесие. Сорвал с головы пакет. Дышать сразу стало лучше. Они уже поднимались по лестнице – впереди маячила задница Гвоздя.

– Я в порядке, – сказал Ниндзя. – Где Лопух?

– А фер его знает, – прогудел сзади Берц.

Лопух был уже на улице. Гвоздь поливал ему на голову виски из бутылки, Лопух визжал от боли и подпрыгивал на месте. Окровавленное лицо с вытаращенными глазами было страшным и одновременно жалким, смешным.

– Уходим, уходим. Быстро!

Торопливые шаги эхом отдаются на пустынной улице. Берц, Гвоздь, Лопух. Кто-то возбужденно смеется, кто-то плачет.

Не останавливаться, не думать.

У Ниндзи ощущение, что он забыл что-то там, внизу. Что-то важное. Да, кажется, он забыл посмотреть, жив ли тот мужик из туалета…

Дикий страх накрыл его, расплющил, закрутил, как снежная лавина: «Что ты наделал, блин, придурок?!!»

Но Ниндзя упрямо тряхнул головой. Не думать, не думать. Главное – не думать…

Глава 9

Розыск Глушакова

Чудеса случаются там, где в них верят.

Пословица

Мужчину с простреленной грудью увезли сразу – ранение средней тяжести, но будет жить, скорее всего. Обколотого промедолом бармена уложили на каталку во дворе, ждали, когда подгонят второй реанимобиль. Он был в сознании, капитану Глушакову даже удалось переброситься с ним парой слов.

– Это были местные, – сказал бармен. – Потому что других здесь просто не бывает. Может, я и видел их раньше. В основном, здесь тусуются мужики постарше, а это были совсем молодые грачата… Он ствол на меня наставил: «Выворачивай кассу!» А я в дырки эти смотрю… ну, которые в пакете у него на голове… И вижу: сейчас уссытся пацан со страху…

Ночной бар, разбойное нападение, сопливые отморозки. Такие дела чаще всего раскручиваются стремительно, как катушка спиннинга, на который попался безмозглый окунь, – только успевай выбирать леску.

Гнедин записывал свидетелей, некоторых кратко опрашивал. Все обращали внимание на молодость и неопытность налетчиков. Они даже называли друг друга по кличкам: Лопух, Гвоздь…

Вскоре приехал Коренев – мрачный, круги под глазами.

– Ну, что?

– Местная гопота, Филипп Михайлович, сопляки. Видно, на выпивку элементарно не хватило. Пакеты для мусора на головы напялили, ружьишко взяли, пошли грабить… Свидетели, видео с камеры, вон, Карпенко, гильзы, кажись, нашел. Проблем быть не должно, пойдет на раскрытие!

К ним подошел эксперт-криминалист Карпенко, стянул зубами резиновые перчатки, закурил.

– Опять гладкоствол, – буркнул он, рассматривая тлеющий кончик сигареты. – И гильзы похожие – итальянские, «Фиоччи»…

– В смысле «похожие»? – Лис поднял бровь. – Ты про Степную толкуешь?

Карпенко кивнул.

– Там такие же были.

– И?

– Не знаю, Филипп Михайлович. Такие патроны, конечно, в любом оружейном магазине купить можно… Только дорого, вряд ли все охотники такие берут. У нас и «мазератти» тоже продаются, только вот катаются на них единицы. – Он крепко присосался к сигарете, выдохнул, сплюнул. – На экспертизу их надо, там видно будет. А вдруг?

Криминалист поднял глаза, наткнулся на жесткий, напряженный взгляд начальника уголовного розыска.

– Действуй, действуй, Карпенко, – сказал Лис своим фирменным тоном, будто эксперт-криминалист уже давно должен был сидеть в своей лаборатории и корпеть над этими гильзами, а не стоять здесь. – И ты, Глушаков, не спи. Добудь мне этих отморозков свежими…

Сказано – сделано. Пятерых самых трезвых посетителей капитан Глушаков допросил на месте, остальным выписал повестки.

В общем, все сходилось примерно в одной точке.

«Тот пацан, которому башку разбили, он наш, с бульвара, в соседнем от меня доме живет, его Лопухом зовут. Как настоящая фамилия, не знаю, только по кличке. Они за автомастерской собираются, их там целая гоп-компания, такие же отморозки… Жена там проходила как-то, ей так от остановки ближе, а эти пацаны чего-то сказали ей по пьяни, я потом ходил разбираться. И этот Лопух там был, и другие, их у нас все знают, каждый вечер их видим…»

«В мешках они были, это для маскировки, чтобы не узнали. И одежда такая, что у каждого второго на районе, – джинсы, куртки неприметные такие… Но потом, когда они ушли, я вышел следом на улицу, видел, как они мешки срывали, перекрикивались между собой. Наши пацаны, бульварские. Они раньше в “Кружке” тусовались, когда Шкет был еще живой, а потом поразбредались, иногда на станции “Пежо” тусуются, там закуток такой есть за забором…»

«Тот, с разбитой мордой, он как раз под фонарем стоял, а другой ему из бутылки поливал на голову и орал на него: “Лопух, стой, придурок!”»

Подключил участкового. Поднял учетные списки РОВД. Что-то дополнили алкаши c Багратионовского бульвара и местный уголовник Паша Рябина, у которого когда-то были трения с бандой Шкета.

К восьми утра Глушаков знал имена, фамилии и адреса всех четверых предполагаемых налетчиков.

Цифра

Ящик с матерью опять ругаются. Где-то далеко. Через прикрытую дверь спальни, сквозь теплый сон влетают ярко-желтые огненные вопли, превращаются в злых птичек из «Ангри Бердс», потом в огни машин, бегущих по горному серпантину где-нибудь в Сочи, или нет, лучше в Монако… А-а, нет, уже не машины, это снежинки, метель, пурга… Снег летит, снег насыпал над ней белый уютный сугроб, внутри тепло, ей не страшно. Да ей вообще по фигу, ага.

– Что за фигня, а?!! Ты мне скажи, что это значит!

– Чего ты ко мне вяжешься? Я при чем?!

– Дура!!! Где ствол?!! Ствол где?!!

– А я откуда знаю?

– А кто знает?!!

Стук-стук, бах-бах. Ящик в припадке. Барабанит в дверь ванной. Значит, мать там. Интересно, она специально заперлась или просто не успела выйти после душа? Она его не боится, в общем-то. И правильно. Он совсем дуреет, когда его начинают бояться. Из носа волосищи, из башки рога, пасть раздвигается, раздвигается, сейчас проглотит… Только она под сугробом спряталась, фиг он ее найдет.

– …хто-хто, конь в пальто! Ну, я закрывал!!! Так и замок на багажнике целый!

– Да по фигу твои замки! Пацаны сопливые банкоматы вскрывают, «лексусы» угоняют, счета в Интернете взламывают! А твой багажник ржавый любой даун спичкой откроет! Сто раз тебе, валету, говорили, не храни добро на улице! А тебе все похрен!!! Ты бы еще в почтовый ящик его засунул!

– Ни хрена!!! Мою машину здесь знают!!! Никто, блить, не посмеет открыть мою машину!!!

– Все знают, что ты валет обдолбанный, ага!

– Пошла на …!!!

– Сам пошел в …!!!

Гав, гав, гав. Две собаки сцепились. Черная злая дворняга – это Ящик. Сука доберманша – мать. Визг, рычание, клочьями шерсть, брызгами слюна, брызгами кровь. Вау-у, круто… И ее снежный домик постепенно тает. Шипит, окутывается паром, тает, тает, до свиданья. Все в тумане. Далекое эхо. Лес, осень, опушка, домик лубяной… Она в домике топит печку. Ей все по фигу. Раньше, очень давно, когда ее лифчик легко прятался в задний карман джинсов, она после таких вот воплей могла всю ночь не спать от страха, от всяких дурных мыслей – про мать, там, про жизнь и прочее. Малолетняя дура (гав-гав-гав). Ссыкуха. А теперь они хрен ее достанут… В домике печка, в домике (гав-гав-гав) пироги, кренделя… вензеля… штепселя…

– Где этот крендель, твой дружок?!

И этот домик рассыпался. Ящик сидит на ее кровати, схватился за подушку, трясет.

– Это он свинтил мой ствол? Ну? Где он? Отвечай, быстро!

– Я сплю. Не знаю.

Рожа черная от злости, хотя это он еще сдерживается…

Хлоп. Пощечина. Ага, уже не сдерживается.

Ладно.

Цифра уперлась затылком в изголовье, толкнула его обеими ногами в живот. Ящик потерял равновесие, улетел, соскользнул, упал. Пока возился, пока вставал, она вскочила на кровати, схватила лампу со стола, грохнула об стену – плафон и патрон снесло начисто, – выставила перед собой, завизжала:

– Не дергайся, сказала! Всажу в брюхо все двести двадцать, сразу сдохнешь!

Ящик сверлит глазами на расстоянии. Подойти не пытается. Опытный, знает…

– Этот твой вчерашний хрен… Это он, да?

– Откуда я знаю?

– Зато я знаю. Как его звать?

– Козлик лоханутый его звать! Выйди и крикни: «Козлик, бе-е»! Прибежит, наверное!

И вдруг улыбочка прорезалась. Ящик улыбается, как принц Уэльский на балу у королевы. Это он умеет. Мать когда-то повелась на его улыбочку, с тех пор сидит в говне.

– Ого. Так здесь, наверное, любовь. Втюхалась в козлика, да?

Цифра оскалила зубы.

– Отвали, а?

– Ладно, ладно. Страдания, переживания, сиськи-письки, я понимаю. А винт ему зачем? Застрелиться хочет? Или мочкануть кого? Соперник, что ли?

– Вот у него и спроси.

– Ага, – улыбочка еще шире. – Значит, признаешь, что все-таки он взял. Ключи с полки спер, говнюк, да?

– Сам говнюк!

Он замахнулся, дернулся. Цифре надоело, она выбросила вперед руку с торчащими голыми проводами, но Ящик начеку – скользнул в сторону.

– Ты, мелкая сучка, блить, ты как с отцом разговариваешь?

– Ты мамкин ё…рь, а не отец! Пошел отсюда!

Его аж перекосило от злости. Только улыбочку свою снять забыл, так и висит на нем, как застывшая маска, – а остальная рожа прямо ходуном ходит, будто черви под кожей копошатся. Вот уж точно, ящиком пришибленный. Как только мать с ним трахается? Да еще кусает, синяки насасывает… А он их носит гордо, как награды.

– Может, хватит уже собачиться, эй?

А вот и она. Губы накрасила, ногти навела, прическа, макияж, шелковый халат с вишнями, который в Сызрани отжали у того дальнобоя. Он его жене, наверное, в подарок вез, а теперь мать его носит, и ей пох абсолютно. Увидела разбитую лампу, поджала губы.

– Ты что, Светка, совсем охренела?! Зачем стекло бьешь в доме? Кто подметать будет?

– Да Ящик пусть и подметает! Это из-за него все! Он меня изнасиловать хотел!

– Что?! – мать по-змеиному смотрит на Ящика и тут же усмехается.

– Ты ври, да не завирайся! Завтрак остывает, пошли.

– Опять овсянка какая-нибудь? – ворчит Ящик.

Но когти втянул. Когда мать рядом, он на Цифру возбухать побаивается – как-никак, две бешеные суки, они и порвать могут запросто.

– Нет, блин, я тебе жюльену в серебряном горшочке сготовила! – мать с издевкой усмехается.

Цифра с превосходством переводит взгляд с нее на Ящика и обратно.

– А вы хоть видели эти жульены? Или дораду в соли? Вы вообще хоть раз в ресторане были? Не были! Вот то-то!

* * *

Не зуди, пожалуйста. Он ведь не всегда такой был. В кино тебя водил, мороженое покупал, помнишь? Нормальный был мужик, как все.

– Мне по барабану его кино и его мороженое. Я же видела, он подмазывается просто, доброго папашку из себя корчит. Да и то лишь потому, что ты ему так велела. Из него папашка, как из меня, не знаю… председатель сельсовета какой-нибудь…

– Он старался, как умел. Ты ведь тоже, девочка моя, не цветик-семицветик, не ромашка полевая. От тебя любой свихнется, не то что этот, который и так жизнью контуженный…

– Да вы оба контуженые, блин, – Цифра уткнулась в чашку с чаем и бубнила туда, как в рупор. – Он-то, ясно, шлеп-башка, несчастный случай, а тебе кто на голову ящик ронял?

Мать хмыкнула, взяла зубочистку из пластикового стаканчика, слегка прикусила кончик.

– Ты ж могла семью нормальную создать, ну. Не дура ведь и не уродина. А ты чего? Меня забросила на фиг, воспитанием не занималась, в кружки не записывала, зато с уродами всякими хороводилась… Ну, что, не так? Я, блин, из своего счастливого детства только и помню какие-то рожи ублюдочные и «Владимирский централ» из матюгальника…

Ящик куда-то свалил, они остались в квартире одни. Мать с утра тоже торопилась по делам, а теперь вдруг передумала, сидит, чай пьет в своем шелковом халате. Решила поговорить с дочерью по душам. Ага. Но это тебе не два пальца об асфальт, дорогая, тут надо железные нервы иметь… Хотя у нее они, возможно, из титана. Фиг ее знает.

– Ну, и что ты улыбаешься? Просто зло берет. У всех родители как родители, посмотри! Вон, даже у Ниндзи того. Тоже безотцовщина, кстати. Так его мать почему-то по трассам не таскается с уголовниками, а ходит на какую-то там работу, как все нормальные люди. И ребенка своего не вовлекает в криминал!

– А тебя никто и не вовлекал, милая. Сама туда рвалась. Забыла, как заявить на нас грозилась, если не возьмем тебя в Ставрополь? И что нам оставалось делать?

– Да придушить, что еще! – Цифра фыркнула в чашку. – Как того птенца-малолетку в Степном! По-моему, вас это никогда не напрягало.

– Не говори ерунды, а?

– Никакая не ерунда. Если бы я не была вам нужна, точно придушили бы давно. А так вместе мы создаем впечатление нормальной семьи – папа, мама, дочка, никаких подозрений… – Цифра вдруг громко расхохоталась. – Вам бы еще старушку какую организовать в свою банду, на роль бабушки! Это было бы совсем зачетно!

Мать тоже улыбнулась. Одними губами.

– Значит, твоего парня зовут Ниндзя? – сказала она. – А как его фамилия?

Цифра замолчала, насупилась.

– Без понятия, – бросила она. – И никакой он не мой парень. Прихвостень обычный, сопляк.

– Этот сопляк может спалить нас, как мух в спичечной коробке. Зачем ты ему разрешила взять ружье?

– Ничего я ему не разрешала! Он сам схватил ключи и убежал! Что мне, в полицию звонить надо было?

– Могла бы сказать нам…

– Да не парьтесь вы так! Вернет он ваше ружье, когда наиграется! Оно ему сто лет не сдалось!

– Мы не можем ждать сто лет, дорогая. Может, хотя бы позвонишь ему?

Цифра подумала.

– Вы же пацану кишки выпустите, так? – она настороженно посмотрела на мать.

– Не факт, дорогая.

Что-то мгновенно переменилось в этой утренней атмосфере, хотя внешне все осталось по-прежнему: чай в зеленых чашках, горка печенья в миске, солнечный день за окном, мать и дочь по обе стороны стола – чем-то похожие, как две представительницы семейства кошачьих, и в то же время разные, как опытная самка-львица, для которой вспороть брюхо быку – дело привычное, и злющая сиамская кошечка, способная максимум выцарапать глаза.

– Ладно, позвоню. – Цифра потянулась, широко зевнула, встала из-за стола. – Только не калечить его, ладно? Среди местной шоблы Ниндзя самый адекватный, жалко его. Да и на морду симпатичный.

– Его морду мы постараемся для тебя сохранить, – сухо сказала мать. – Давай, звони.


Ящик поджидал возле обменника.

– Ночью кто-то бомбанул бар на Платовском. С ружьем.

Он с размаху опустился на пассажирское сиденье, грохнул дверцей. Сигарету не выбросил, хотя она не разрешала курить в машине. Окурок воинственно торчал изо рта, зубы сжаты, глаза бешеные. Лучше не трогать.

– Думаешь, они?

– А хрен их знает! – проорал он. – Орали, стреляли. Бармена зацепили, и еще одного… Сказали, какие-то наркоты зеленые.

Она нервно постучала пальцами по рулевому колесу.

– Кого-то задержали?

Он только выругался.

– Ладно, ладно, без паники. Сейчас попробуем что-то сделать.

– Ты, блин, с девкой своей сделай что-нибудь! Отверткой в мозги, блин! Она всех нас раком поставила, сучка мелкая!

– Сам виноват, дурень, – она включила зажигание, резко повернула к нему голову. – И хватит, захлопнись. Я сейчас подъеду к этому ублюдку, переговорю с ним. Ты будешь ждать где-нибудь неподалеку, пока я не позову или не подъеду к тебе. Ни звука, ничего. Если дернешься, обоих размажу…

Ящик со злостью врезал кулаком по бардачку. Крышка отлетела, упала под ноги, на пол посыпались магнитофонные кассеты, бумаги, сигаретные пачки, упаковки с влажными салфетками.

– Всё, всё, езжай уже! – прокаркал Ящик, собирая барахло трясущимися руками и заталкивая его обратно. – Я уже успокоился, не видишь, что ли, блин?!!

* * *

Ниндзя

В арке было не то что темно, но как-то сумрачно, и Ниндзя сперва не узнал ее, а когда понял свою ошибку, делать ноги было уже поздно. Да и неудобно бегать от красивой женщины – особенно когда тебя колотит и подклинивает после бурной ночи.

– А где Цифра? – буркнул он.

– Ее зовут Света, между прочим. А тебя как звать, мальчик?

Мать Цифры одета в обтягивающие джинсы и кожаную куртку, волосы свободно падают на плечи, улыбается приветливо – на вид не дашь больше тридцати, приятная и аппетитная мадам.

– Чего? – Ниндзя очнулся, вспомнил. – А-а, меня, это… ну, Димой, – буркнул он. – Так где Цифра? Тьфу, Света?

– Она ждет в машине. Попросила меня поговорить с тобой.

– О чем?

– Ну, во-первых, ты взял без спроса одну нашу вещь.

– Ничего я не брал! – Ниндзя вытаращил глаза, попятился. – Я просто… перепутал ключи! Думал, это мои! А потом я все вернул!

– Перестань. Света мне все рассказала…

– Она ничего…

– Во-вторых, – перебила его женщина. – Я хотела бы узнать, кто ограбил ночной бар на Втором Платовском переулке.

У Ниндзи отвисла челюсть.

– Это не мы…

Хотя правильный ответ можно было без труда прочесть на его лице – казалось, Ниндзя вот-вот разрыдается.

– Хорошо, Дима, – не стала спорить она. – Пусть будет так. Света мне сказала, что ты хороший парень… И симпатичный.

Она сделала полшага, приблизившись к нему вплотную. Ниндзя больше не отступал.

– Я и сама теперь вижу это. Очень симпатичный пацанчик, – повторила она с какой-то новой, волнующей интонацией и дотронулась до его щеки.

Прикосновение было легким и уверенным. Пальцы скользнули ниже, обхватили его шею. Ниндзя обалдело уставился на ее губы, оказавшиеся совсем рядом.

– Где лежит ружье? – тихо проговорила она.

– В подвале, – выдавил он. – Я хотел принести… Вернуть… Честно…

– Я верю. Что ж, давно не спускалась с мальчиками в подвал. Это даже интересно. Пошли.

– Чего? Куда? – Ниндзя был буквально загипнотизирован.

– Туда, мой хороший. Туда, куда ты и хотел с самого начала.

Она обхватила его за плечи и подтолкнула. Ниндзя, загипнотизированный этой взрослой опытной женщиной, послушно поплелся к своему подъезду. Его бросало то в жар, то в холод. Может, она хочет перепихнуться с ним в подвале? Он вспомнил, когда впервые увидел ее, – это ощущение, когда с тобой могут вытворить что угодно в любой момент. Страшно. Любопытно. Страшно.

Но пока он возился с замком на двери подвала, она, похоже, передумала.

– Иди, я подожду здесь.

– Разве вы не спуститесь? – промямлил вчерашний грозный грач-налетчик.

– Боюсь крыс, – улыбнулась Цифрина мать. – Иди, иди. Только быстро.

В спортивной сумке, где лежали ружье и патронташ, он обнаружил бутылку «Джим Бима», в которой еще что-то плескалось на дне. Он выпил остатки, постоял, тупо пялясь на лампочку и прислушиваясь к бардаку в своей голове. Выхода не было. Если он не выйдет, она, конечно, спустится за ним – но Ниндзя сомневался, что это будет волнительное романтическое приключение. К тому же ему и вправду следовало избавиться от ружья, пока не нагрянули менты. Он опять приложился к бутылке, высосал последние капли и, взяв сумку, пошел наверх.

– Вот. Все на месте, как и было.

Он поставил сумку перед ней. Заглядывать внутрь она не стала, только тронула острым носком сапога.

– Неси в машину.

Ниндзя взял и понес. Сумка, казалось, потяжелела с прошлой ночи, она стучала по ногам и мешала идти. Может, где-нибудь в карманах остались еще позабытые бутылки? Вроде бы, они все выжрали… Сидели в беседке в соседнем дворе, орали песни. Теперь они назывались не «Волки», а «Грачи». Лопуху новое название не понравилось, его столкнули со скамейки и чуть не отметелили, но потом вспомнили, что Лопух пострадал в налете, значит – инвалид войны, участник боевых действий, и пожалели… Главным «грачом» назначили Ниндзю, даже Берц был «за», и они потом с Берцем братались и резали предплечья осколком стекла, чтобы скрепить дружбу кровью – уже не чужой, а своей…

Теперь все это казалось глупым и смешным. Да так оно и было на самом деле. Ниндзя решил, что если пронесет, если их не сгребут в первый же день, то дело проканает. И в следующий раз он все обставит по-другому, по-умному. Подготовится, составит план, четко распределит роли. Похоже было, удача на его стороне – вон, от главной улики он, считай, избавился…

И, ёханый бабай, эта красивая тетка, Цифрина мамаша, определенно положила на него глаз. Ну, в смысле, он ей понравился. Это еще ничего не значит, все-таки она гораздо старше и все такое, но и он с этой ночи уже не зеленый пацан…

– А как вас зовут? – спросил он небрежным тоном.

Она обернулась, приподняла бровь.

– Меня? Елена Николаевна.

– Вы тоже симпатичная… И ноги у вас красивые! – выпалил он неожиданно для себя. И тут же подумал: «Вот дурак».

Она как-то рассеянно улыбнулась.

– Я знаю, Дима…

Он узнал знакомую серебристую «приору» на парковке в конце двора. Только в машине никого не было.

– А где Цифра?

– Наверное, в магазин пошла. Я ей велела к столу что-нибудь купить. Ты ведь зайдешь к нам?

Ниндзя помялся.

– Знаете, наверное, в другой раз…

Она посмотрела ему в глаза, открыла заднюю дверь и указала наманикюренным пальцем.

– Другого раза может и не быть… Пацанчик.

И Ниндзя, как загипнотизированный, послушно сел, куда она показала. Он и сам не понял – почему это сделал, зачем и на что рассчитывал. Елена Николаевна поощряюще кивнула и, перед тем, как захлопнуть дверь, вроде случайно потрепала его по щеке. Он заулыбался, как дурак.

Мать Цифры грациозно скользнула за руль, завела двигатель и привычно включила передачу. Выехав со двора, машина повернула на улицу и сразу за перекрестком остановилась. Там стоял Ящик, отчим Цифры… Ниндзя все еще продолжал улыбаться, когда он плюхнулся рядом с ним и мертвой хваткой схватил за шею.

– А теперь я с тобой плотно потолкую, сученыш!

Грачи

С обратной стороны станции техобслуживания, за забором, – укромный пятачок замусоренного пространства. Это – «Курилка», «Гавайи», «Доски»… Место сбора по умолчанию. Если Лопуха, к примеру, нет ни дома, ни у магазина, значит, где искать Лопуха? – правильно, «на Гавайях».

По вечерам здесь бывает весело и шумно, звенит стекло, звучит задорный подростковый мат, поэтому жильцы ближайших домов стараются обходить это место стороной. До детского сада можно прекрасно дойти и через соседний двор, а к остановке выйти, дав небольшого крюка через улицу, – нет проблем! Единственное исключение составляют владельцы собак бойцовых и служебных пород, которых не пугают ни компании, ни мусор, ни общая мрачная атмосфера этого места. Многие четвероногие питомцы даже любят справлять здесь нужду.

Лопух пришел первым, в начале седьмого утра. Голова перевязана бинтом, который уже успел запачкаться, под глазами проступили темные полукружья. Уселся на бетонное основание забора, закрыв глаза, кутался в курточку и дрожал. Ночь он провел без сна, но и теперь уснуть не получалось. Голова болела, хмель бродил внутри, тяжелый, мутный, тревожный.

– Парень, тебя что, побили? Ограбили?

Девушка с овчаркой – возникли ниоткуда. Стоят, смотрят. Как во сне.

– А? Не-е… Ничего…

На самом деле Лопух хотел ответить чем-то сложносочиненным, с матами-перематами, но язык плохо слушался, и мозг скрипел.

А потом появились Берц с Гвоздем. Посмотрели на опухшую рожу Лопуха, на перевязанную голову.

– Твои старики видели? – спросил Гвоздь.

Лопух кивнул.

– Мать видела, вот перебинтовала. Сказал – хулиганы напали. А пахан спал. Да им все равно пох… Мы и не общаемся почти…

Пацаны тоже сели. Молча. Три серых сгорбленных столбика в утреннем тумане. Кто-то закурил, выругался и тут же отшвырнул сигарету. Они походили на детей, заблудившихся в «Комнате ужасов», где вместо пластиковых Дракул и Франкенштейнов обнаружили живых, настоящих чудовищ… Или это им только померещилось?

– Думаю, недельку надо где-то пересидеть, – первым нарушил тишину Гвоздь.

Лопух глубже втянул голову в ворот своей курточки.

– Я вот думаю вообще к бабке в Оренбург. Насовсем, – он шмыгнул носом. – Мои только рады будут.

Слова эти уже несколько часов жили в его голове, пустили там корни и густую крону, образовав целую биосферу, целый параллельный мир. А сейчас, прозвучав в холодном утреннем воздухе, показались какими-то мертвыми, глупыми. До Оренбурга этого пилить и пилить, а с бабкой уже сто лет никто не общался, может, померла давно… Бомжевать там, что ли? Да и что это даст? Захотят найти его, так найдут хоть в Петропавловске…

– Не ссыте, все будет нормально! – хрипло проговорил Берц. – Нас никто не опознает! Мы ведь в мешках были!

– С Лопуха мешок содрали, – сказал Гвоздь. – Тот мужик в толчке…

Лопух возразил:

– Да ничего с меня не содрали…

Но как-то вяло. Остальные ждали, что он чем-то подкрепит свое утверждение или хотя бы просто скажет: «Да я отлично помню, вы что! Мешок все время был на мне!» Но так ничего и не дождались. Лопух замолчал.

– Там все бухие были, – сказал Берц. – Не запомнили…

Гвоздь повторил:

– Пересидеть надо. Свалить на время.

– Бляха муха!.. – тихо простонал Лопух.

Гвоздь:

– Ладно, пусть Лопух был в мешке. Предположим. Но нас ведь могут опознать по голосам, так? Все же орали, как павианы!

– Я не орал, – быстро вставил Лопух.

Берц:

– Говно. Нас никто на диктофон не записывал…

Гвоздь:

– По отпечаткам найдут. Мы ведь без перчаток были.

Берц:

– Какие отпечатки? Я только за «лопатники» хватался. А «лопатники» все у нас.

«Лопатники». И тут все вдруг вспомнили, что прошлой ночью они не просто напились, подрались и ранили из огнестрела двух человек. Они совершили вооруженный разбой, или бандитизм, как оно правильно называется… Можно сказать, помимо неприятностей они огребли энную сумму денег. Или наоборот… Хорошо это или плохо, никто еще не просёк.

– Бабло у тебя? – спросил Гвоздь.

– У меня.

Берц полез во внутренний карман, достал оттуда толстую пачку купюр, сложенных вдвое и перетянутых резинкой.

– Вот… Часы и мобильники в ведро сложил, заныкал на чердаке. Потом можно толкнуть по одному…

– Сколько здесь?

– Тысяч сорок… Что-то около того.

Гвоздь посмотрел на пачку, на Берца. Он надеялся, будет больше. Из-за сорока тысяч, может, и не стоило рисковать.

– И это всё? – спросил на всякий случай.

Берц обиженно насупился.

– Ты что, блить, подозреваешь, что я общие деньги заныкал? Хочешь проверить? На, блить, обыщи!

Гвоздь махнул рукой. Сил не было ни на споры, ни даже на то, чтобы всерьез расстроиться.

– Что-то у Ниндзи, возможно, – предположил Лопух. – Сумка-то ведь его…

– А где Ниндзя?

– Трубку не поднял, – сказал Берц. – Спит, наверное.

Они опять замолчали. Берц принялся пересчитывать деньги – а вдруг ошибся?

– Сваливать надо, пока не загребли, – в который раз озвучил Гвоздь. – Причем всем вместе. Если одного из нас менты выцепят, всем остальным тоже хана.

– Куда сваливать? – с тоской протянул Лопух.

– Можно в Кабарду автостопом… Или в Осетию. Там в ауле каком-нибудь пересидеть… На сорок тысяч в этой глуши хоть целый год прожить можно.

– Ну представь: вот мы вчетвером вдруг куда-то пропали, уехали. Учебу бросили, работу, все такое… Менты ж сразу просекут, что это неспроста. Прикинут: ага, бар подняли четверо, и тут четверо куда-то смылись. Значит, они самые и есть…

– Сорок две четыреста, – сказал Берц.

– Чего? – не сразу понял Гвоздь. – А-а… Вот, блин!

– Главное, пацаны, не признаваться. Я – не я, и хата не моя! – сказал Берц, изображая бывалого преступника. – И ни фига они не докажут! Сейчас многие так отмазываются…

Лопух и Гвоздь с сомнением переглянулись.

– Хватит ссать! Давай пива возьмем, раз бабки есть, – Берц похлопал пачкой себя по колену.

– Ну, давай, – без особого энтузиазма отозвался Гвоздь. Лопух молча кивнул.

Труднее всего было добрести через бесконечный сквер до закрытого гастронома, выждать несколько томительных минут перед стеклянной дверью в очереди таких же страждущих грешников.

А потом двери открылись и их всех впустили. И все упростилось, как в школьном примере, где жуткую развесистую дробь обкорнали до одной-единственной цифирки.

Сладкая горечь «Жигулей», пузырьки в горле, пузырьки в голове…

Еще по одной?

Время побежало быстрее. Веселее…

Ух!

Вот идут люди по своим делам, никто не оглядывается, всем до лампочки.

Хорошо!

Вот проехал полицейский «луноход». Тихо-мирно – проехал и скрылся…

Зашибись!

Вот завалились в «Подорожник» (это через квартал от «Ноль-Три»), посидели. Никто не показывает на них пальцем, не кричит: «Хватай!».

Гвоздь, который еще недавно мечтал свалить в горный аул, по-хозяйски заметил, что здесь зал хорошо простреливается от входа… Да и касса наверняка будет посолиднее.

Лопух, без пяти минут оренбургский бомж, обратил внимание на отсутствие камер видеозаписи.

Берц подсчитал количество посетителей, что-то прикинул в уме и пришел к выводу, что здесь они могли бы снять как минимум тысяч сто.

– Все. Замётано, – сказал он, покачивая в воздухе указательным пальцем. – Грачи прилетели и… Что?

– Грачи налетели! – дружно подхватили Гвоздь и Лопух. – Ка-ар! Ка-аррр!!!

Ниндзя

Ящик избивал его, словно выполнял любимую работу, – деловито, привычно, короткими точными ударами – в грудь, в живот, в солнечное, в бок… Будто половик выбивал. Ниндзя, чемпион двора по кун-фу, сопротивлялся только первую минуту. Потом он просто сполз на пол, скрутился кренделем, прижал подбородок к коленям, но и тут они его достали – Мамочка перегнулась через сиденье, дернула за волосы, едва скальп не сняла. Она держала его, а Ящик бил. Потом она озабоченно огляделась:

– Надо уезжать. Люди кругом.

– Людям пофиг, – сказал Ящик.

Он будто завис, никак не мог остановиться.

– Пацан сейчас блеванет или обоссытся. Будешь отмывать.

Ящик ударил еще несколько раз, пока что-то не хрустнуло в груди. И только тогда сказал:

– Ладно. Давай за Светкой. Потом на дачу.

Загудел двигатель. Куда-то поехали. Ниндзя лежал на полу и пытался вдохнуть, а у него ничего не получалось. Внутри что-то не пускало. Глаза полезли из орбит, руки-ноги-пальцы стали выкручиваться, как бешеные, потом ударился головой обо что-то, а может, его ударили – и тогда отпустило. Как хорошо стало, какой восторг, ёханый бабай. Всю жизнь дышал и не замечал, не задумывался, какая это классная вещь.

Все это время они о чем-то переговаривались, ругались. Потом Ящик усадил его на сиденье, поднес к лицу большой ржавый гвоздь и сказал:

– Сиди тихо, пацан, иначе воткну в глаз. В окно не смотреть. Смотри на меня.

В руке у него оказалось яблоко, он стал грызть, а Ниндзя смотрел. Ящик отрывал от яблока большие куски вместе с сердцевиной и семечками, перемалывал своими крепкими челюстями и вытирал тыльной стороной ладони сок. Мамочка посмотрела в зеркало и сказала:

– Жрешь, как свинья.

Она ошибалась. Ящик не похож на свинью. Ниндзя видел в «Планете животных», как львы рвут пойманную антилопу, еще живую – она поднимала голову, изгибая полосатую шею, перебирала передними ногами, а ее кишки уже летели в стороны. Вот примерно так Ящик жрал яблоко.

«А вдруг они каннибалы, как этот маньяк из “Молчания ягнят”?» – подумал Ниндзя. И осторожно перевел глаза в сторону, не поворачивая головы. Тут он с удивлением обнаружил на переднем сиденье Цифру. Она что-то искала в бардачке, потом достала оттуда солнцезащитные очки, нацепила на нос и сидела тихо и очень прямо, как на уроке. Он, хоть убей, не помнил, как Цифра садилась в машину. Выходит, на какое-то время терял сознание. Какая-то фигня с ним происходит, честное слово…

Ехали где-то в районе Северного кладбища. На светофоре рядом остановилась машина, где громко играла музыка. «Последний герой», группа «Кино». Доброе утро, последний герой. Доброе утро тебе и таким, как ты. Доброе утро, последний герой. Здравствуй, последний герой…

Потом выехали за город. Ниндзя считал повороты и запоминал указатели. «Откормочный», «Зарядье», «Боханы». Он никогда не был в этих местах и не слышал таких названий. В фильмах, когда везут заложника на какую-нибудь хату, всегда прячут его в багажник или завязывают глаза. А ему ничего не завязывают. Значит, собираются кончать. Ящик догрыз яблоко и выбросил хвостик в окно. У Ниндзи вдруг скрутило живот.

– Кажется, блевану, – сказал он.

– Попробуй, – сказал Ящик и наставил на него свой ржавый гвоздь.

Наконец они приехали к Ящику на дачу. Дача так себе. Скорее, садовый домик. Раньше здесь был нормальный деревенский дом, но его разобрали, и бревна лежат штабелем под кусками полиэтилена. А вместо него поставили временную коробку из фанеры и сарай для стройматериалов. Рядом вымерший хутор – покосившиеся заборы, полуразвалившиеся хаты. Худое место. Внутри домика тесно и пахнет плесенью. В углу целая гора всякого барахла: пальто, пиджаки, куртки, туфли, сапоги, коробки какие-то… Старьевщики они, что ли?

Ящик долго возился с газовой плиткой, никак не мог подключить баллон. Ниндзю, чтобы не сбежал, посадили на землю у старой яблони, заставили ее обнять и обмотали руки скотчем. Ниндзя, пока они там возились, тоже не спал в тряпку и почти освободился от скотча – возможно, потому что обматывала Цифра. Но немного не успел. Ящик, впрочем, ничего не заметил, чиркнул ножиком по скотчу и повел в дом.

– Кто был с тобой в баре на Платовском?

– Никого. Я один.

– Не свисти, пацан.

– Я честно. Я в такие дела никого не впрягаю…

Ящик вздохнул, посмотрел на Мамочку, потом на Цифру. Мамочка что-то готовила на плите, а Цифра смотрела телевизор. У них на даче старенький квадратный «Горизонт», весь облезлый, и там почти ничего не видно – какие-то мутные фигуры сквозь снег, шипение сплошное – а ей пофиг.

– Да врет, конечно, – сказала Цифра. – Он без Берца вообще никуда. Гвоздь какой-нибудь еще. Они всегда кодлой пузырятся, по одному не ходят. Да перестаньте вы, как дети, честное слово! Выбросьте это ваше поганое ружье в речку и не парьтесь!

– Заткнись, тупица безмозглая! – рявкнул Ящик. – Они экспертизу сделают и привяжут ружье к Степной! И неважно – выброшу я его или нет!

– Не ори на девочку! – неожиданно фальцетом взвизгнула Мамочка. – Это не она пушку в багажнике хранила! И не она бар грабила! Так что разбирайся с этим ублюдком!

Ящик упер локти в колени, положил голову на сжатые кулаки, как будто зверски устал от всей этой хреноты, и спросил, глядя в пол:

– Ты говорил своим придуркам, где ружье взял?

– Никто и не спрашивал, – сказал Ниндзя. – Какая им разница?

Ящик молчал, молчал, не двигался. По телевизору, судя по доносившимся звукам, шел «Камеди Клаб», и пахло жареной картошкой.

«По идее, каннибалы картошку есть не должны», – подумал Ниндзя. Он даже приободрился немного.

– Позвони им. Скажи, что надо встретиться, – произнес Ящик, не поднимая голову.

– Кому?

– Придуркам своим. Берцу этому.

Он протянул Ниндзе телефон, который перед этим отобрал вместе со всеми деньгами, ключами, расческой, и даже результатом флюорограммы для военкомата.

– Зачем?

Ящик тяжело вздохнул. Поднялся. Положил телефон на стол. Взял стул, на котором сидел, и с размаху опустил его на Ниндзю. Он точно какой-то свихнутый. Ниндзя успел прикрыть голову, но стул попал по спине, и не плашмя, а каким-то углом или ребром. Офигенно больно, до самых печенок достал. Мамочка сразу заорала на Ящика, что он сбил плафон на люстре. Цифра, не глядя ни на кого, встала и прибавила звук в телевизоре. Тогда Ящик ударил еще раз по тому же самому месту. Ниндзя понял, что он будет так бить много раз подряд, как машина.

– Хорошо!!! – заорал он тоже, откуда только голос взялся. – Я все сделаю!!!

Мамочка раскладывала картошку по тарелкам. Тарелок, естественно, было только три.

– Надо сказать, что мы их приглашаем на пикник. Вроде как ты объяснился с нами, попросил прощения, мы пошли на мировую и решили это дело отметить. Водка, шашлыки, что там еще, – сказала она, взяла плоскую лопатку и стала отскребывать пригоревшее от дна сковородки. У Ниндзи дома была точно такая же лопатка, а пригоревшее мама всегда отдавала ему.

– Эти голодранцы любят выпить на халяву. Думаю, сработает. Света, где у нас банка с крысиным ядом?

Цифра громко засмеялась. Это она с Гарика Харламова, который по телевизору нес какую-то херотень.

– Светка, где крысиный яд?!

– В погребе был… Не мешай.

– Принеси сюда!

– Там крысы. Пусть Ящик туда лезет!

– Они придурки, это да. Но не идиоты, – сказал Ящик. – Не поедут они ни на какой пикник. Надо что-то более реальное пробить…

Цифра снова засмеялась.

– В общем, смотри, пацан. Сыграем, типа на тебя вышел какой-то авторитет и предлагает работать в доле, – сказал Ящик. – Какой-нибудь долбаный Магомед, к примеру. А ты типа сказал, что работаешь только со своей кодлой. И вам поэтому надо встретиться и перетереть, понял? Там тоже, смотри, про водку и баб наплети что-нибудь. Чтобы клюнули и в машину сели. Потому что, если не сядут, если я этих придурков не заполучу, тебе жестокий капец, пацан.

– Вы их убьете? – спросил Ниндзя.

– Нет, в задницу расцелую. Звони!

Грачи

У Берца зазвонил телефон.

– Ниндзя объявился, – бросил он, глянув на экран. – Алё, ну ты где, мать твою?

Ниндзя что-то говорил ему, говорил. Берц пьяненько улыбался, потом перестал улыбаться. Он несколько раз вставил: «Чего-о?» и «Да тут, на Гавайях…» Потом пробормотал как-то неуверенно:

– Ладно, я с грачами тут переговорю… Отзвонюсь потом.

Положив трубку, Берц нервно дернул глазом.

– Короче… Ниндзя сидит в резиденции у какого-то, блин, Магомеда…

Он озадаченно почесал в затылке, будто услышал собственные слова и понял, что сказал полную хреновню. И снова дернул глазом.

– Он, это… Жрет шашлык, пьет «Чивас Регал», щупает девок и…

– Ни хрена себе! – Лопух вытаращил глаза.

– …и приглашает нас, это… Присоединиться, короче. Сказал, чтобы через полчаса мы были на нашей остановке за сквером… За нами подъедут на машине. Сказал, Магомед каким-то боком прознал про наш налет. Он хочет, чтобы мы работали на него… Крышевали тот бар и еще две точки на Платовском…

Берц полез в карман за сигаретой.

– Вот так, дорогие мои грачи.

– А сколько нам будут платить? – выпалил Лопух.

Берц пожал плечами, прикурил.

– Так а чего мы сидим? Пошли на остановку!.. – Лопух запнулся. – Подожди, а чего ты тогда сказал ему, что мы на «Гавайях», а не здесь? Может, они бы подъехали прямо сюда?

Они с Гвоздем вопросительно уставились на Берца, а тот будто забыл про них. Он смотрел на мужика с короткой стрижкой «ежиком», который только что вошел в кафе и сразу направился к стойке. Обычный мужик. С похмелюги, наверное. Болтает о чем-то с барменом.

– Ты чего, Берц?

Берц отвернулся, положил сигарету на край пепельницы. Взял рюмку с водкой, выпил.

– Я думаю, никакого Магомеда там нет, – сказал он почти трезвым голосом. – Все это фуфло. Там или ствол наставили, или яйца прищемили, не знаю… Короче, п…т Ниндзя чего-то.

– Да откуда ты это взял? – пробормотал Гвоздь.

Берц скосил глаза на «ежика» у стойки. Тот продолжал общение с барменом.

– От верблюда. Он, блин, неживой там совсем, полутруп, еле языком ворочает. Какие, в жопу, бабы? Какой «Чивас Регал»?

– Так может, просто бухнутый?

– Может. Не знаю, – Берц ожесточенно поскреб пальцами лоб. – По-твоему, я бухого Ниндзю не видел? Слушай, Гвоздь, если хочешь проверить, топай на остановку, я тебя держать не стану. Только я туда не пойду, ну на фиг.

Он с озабоченным видом наполнил опустевшую рюмку, выпил. И едва не подавился. Стриженый мужик уже сидел за соседним столиком, лицом к ним. И в упор, не таясь, рассматривал Берца.

– Ну а вдруг там все по чесноку? – предположил Лопух. – Магомед приедет, туда-сюда, а нас нет, грачи зассали, прокинули – что тогда?

Берц хмурил брови, покусывал ноготь на большом пальце.

– Не переживай, найдут… – бросил он с пугающей уверенностью. И понизил голос. – Я думаю вот что, грачи. Или это мне кажется, или в самом деле какая-то фигня происходит… В общем, если Ниндзю менты повязали… а оно скорее всего так и есть, нам надо заранее сговориться, что и как у нас было этой ночью. Чтобы потом косяки не пороть на допросах…

– Ты чё, Берц? – Лопух испуганно оглянулся. – О чем ты?

– Я же говорил, сваливать надо, – вспомнил любимую присказку Гвоздь.

«Чиж» за соседним столиком уже названивал по телефону.

– Правильно говорил. Грачи, блин, улетели… – Берц вдруг скорчил страшную рожу, вскочил на ноги. – Уходим! Быстро!

Они не успели даже выйти из-за стола. Взвизгнула, стукнула о стену входная дверь. Как вода в лопнувший батискаф, в зал стремительно хлынули темно-серые фигуры в балаклавах, с автоматами наперевес.

– Полиция! Всем оставаться на местах!

Кто-то из посетителей заорал не своим голосом.

Но темно-серые, похоже, точно знали, кто им нужен. Треснули ножки стула под Лопухом, взметнулись вверх руки, он начал заваливаться спиной вперед, ему не дали упасть – подхватили и аккуратно уложили лицом вниз. Берца, который попытался оказать сопротивление, вбили в стол, распластали, как тушку цыпленка-табака. Гвоздя отшвырнули к стене – уперли головой, раздвинули ноги, руки в стороны.

– Где ствол, говори! Ну?!

Стриженный под «ежик» мужчина помог их обыскать, потом взял Берца за подбородок, приподнял.

– Вас четверо было, – сказал он, дыша в лицо табачным перегаром. – Где ваш четвертый, Ниндзя?

Рука, сжимавшая подбородок Берца, была сильной, безжалостной. Он кое-как приоткрыл рот и пробормотал:

– Ничего не знаю…

Глушаков

Отрицать все, как учил Берц, не получилось. Потому что разговаривали с ними не так, как в кино, где добрый дяденька-полиционер вежливо перевоспитывает оступившегося подростка. Нет, здесь все было по-другому. К откровенности располагал толстенный телефонный справочник, который держал в руках капитан Глушаков, описывая круги вокруг стула, на котором сидел Гвоздь и плел что-то типа: «Я не я, и хата не моя…» Только перевоспитывать оперативник никого не собирался. Просто вдруг трахнул справочником по голове, так что Гвоздь слетел на пол и не сразу очухался. А когда очухался, то сразу все понял и немедленно «запел»:

– Я не знаю, откуда у него ружье… Но это не мое, точно. И я не стрелял! Это Ниндзя! Он позвонил мне вчера поздно вечером, давай, говорит, прогуляемся, развлечемся… Ну, я пошел, я ничего такого не подозревал даже… Это потом, когда мы уже к бару подошли, он мне ружье показывает, говорит, давай кассу возьмем! Я сказал, зачем, нет, я на такое не пойду… А он: тогда я тебе ногу прямо сейчас прострелю! Он уже принял где-то на грудь, такой не слишком адекватный передо мной стоит… Ну, я и пошел с ним. А что мне было делать? Без ноги потом ходить, как этот бармен?

Гвоздь даже прослезился, рассказывая капитану Глушакову свою историю. Правда, спустя примерно час Берц, сидя на его месте, озвучил несколько иную версию событий.

– Ружье не мое. Ружье Ниндзя принес. Спер где-то. У кого – не знаю. Мы не собирались никого убивать. Хотели сперва в рощу пойти, пострелять по бутылкам, а потом чего-то в этот бар потянулись… Я не стрелял. Я это ружье в руках не держал даже ни разу.

– А кто же стрелял? – спросил Глушаков.

– Не знаю…

– Как же ты не знаешь? Ты ведь был в баре вместе со всеми?

– Я не смотрел. Я вообще не люблю этих… взрывов там всяких, выстрелов, драк…

– Ты пацифист, что ли?

– А?

– Объясни мне, зачем вы тогда пошли в бар с ружьем?

Берц уткнулся взглядом в пол.

– Ну… Не знаю. Мы не думали, что так все получится…

– Так может, это ты и стрелял?

– Нет, вы что… Я точно не…

– А кто?

– Ниндзя… Наверное…

– Что еще за Ниндзя? Он японец, что ли? Имя? Фамилия?

– Дима… То есть, Дмитрий… Колесников…

– Где он сейчас находится?

– Не знаю…

Еще спустя час настала очередь Лопуха. У него было больше всего времени, чтобы обдумать свою версию, однако получилось как-то совсем из рук вон.

– Да мы тут вообще ни при чем! И ружье это не наше! Ниндзя с девчонкой одной познакомился, это она дала ему это ружье, сказала, что оно незаряженное! Мы хотели просто попугать, мы не знали, что оно выстрелит! А я вообще не хотел никуда идти, я спал уже, когда мне Берц позвонил!

– Кто эта девчонка, у которой вы взяли ружье?

– Цифра, она со Шкетом раньше ходила… Имя настоящее не знаю, все ее Цифрой зовут, она на Александровской живет с матерью и отчимом. А Ниндзя в нее втюхался, мы на окна ее смотрели с трансформаторной будки…

– Адрес можешь назвать?

– Адрес не знаю, показать могу…

Ниндзю искали, и пока что безуспешно. Позвонили матери на работу. О том, что сын куда-то пропал, она не в курсе. «Да он постоянно шляется где-то, потом найдется, когда оголодает!.. А что такое случилось?» Дворы, «Гавайи», магазины, бары, одноклассники… В квартире Цифры, которую указал по окнам Лопух, никто не открыл, не отозвался.

Одновременно отрабатывалась причастность «грачей» к убийству Гусарова. Отпечатки пальцев сравнили с теми, что были обнаружены на дверцах и в салоне гусаровских «Жигулей», а также на гильзах, найденных на месте убийства. Мимо. Обыски по месту жительства – мимо. Сами «грачи» утверждали (и родственники им дружно вторили), что в момент трагедии под Степной находились в городе, и это могут подтвердить свидетели. На то, чтобы выяснить, так это или нет, требовалось время. Глушаков был уверен, что оно того стоит, пацанов надо гнуть и ломать дальше, а девочка Цифра – это так, для отвода глаз, глупые сказки…

Но в показаниях «грачей», противоречивых и явно нестыкующихся, эта девочка была чуть ли не единственным общим знаменателем: ружье якобы украдено у нее. Точнее, у ее родителей…

Что за родители? Что за девочка такая?

Глава 10

Киллер для антикиллера

Снайпер не промахивается – он дает шанс…

Поговорка профессионалов

«Скорый поезд “Санкт-Петербург – Адлер” прибыл на третий путь ко второй платформе. Номера вагонов начинаются…»

Даже голос диктора показался знакомым. Воздух, напоенный южными ароматами, отличался от атмосферы Питера, как отличается выдержанный кальвадос от воды из-под крана. Даже запах Дона вплетается неуловимой ноткой… А может, это ему только кажется…

Боцман поправил на плече этюдник, который был тяжелее обычных, подхватил сумку и медленно пошел вдоль состава. Трещины и латки на асфальте перрона тоже казались знакомыми. И южный говорок встречающих, и безалаберная сумятица вокруг, искренние объятия – все было знакомо блудному сыну, возвратившемуся домой. Нет, не возвратившемуся. Просто заехавшему по делам. Он отработает заказ и умотает отсюда как можно скорее. Без ностальгии и каких-либо эмоций от встречи со своим прошлым. При его профессии эмоции вообще недопустимы.

Он не стал проходить через вокзал, где стоят рамки металлодетекторов и дежурят полицейские, стопроцентно проверяющие входящих пассажиров и выборочно – выходящих в город приезжих. Прошел в конец перрона, поднялся на переходной мост и через пять минут оказался на улице Вокзальной, под крутым спуском, на котором теснились домики, домишки и дома Райского Сада. Любой желающий мог таким же образом попасть на вокзал. Или просто прийти по путям – хоть с севера, хоть с юга и без всякой проверки сесть в вагон… Вот вам и входной-выходной контроль! Взяли систему безопасности аэропортов, перенесли на вокзалы, запалили немерено денег, доложили по начальству – и успокоились… Как будто поезд – это самолет, и войти в него в обход постов досмотра невозможно! И будто бы он потом взлетает и летит по воздуху, а не мчит тысячи километров по неохраняемому полотну! И будто бы был хоть один подрыв поезда изнутри!

Дураки, показушники! Боцман сплюнул. По узкой улочке он вышел к проспекту Забастовки, остановил частника на старой проржавевшей «Волге».

– Южный проспект, угол Тельмана, две сотни!

– Поехали!

По дороге он проверялся, но «хвоста» не обнаружил. Приехав на место, подошел к стоящему на углу киоску, купил газету с объявлениями. Просмотрел предложения квартир в аренду, выбрал дом в двух кварталах отсюда, подошел, осмотрел. Новая двенадцатиэтажка из красного кирпича, своя парковка, неподалеку парк Островского. Позвонил по телефону, встретился с хозяином, отдал деньги, взял ключи. Задернул шторы, застегнул цепочку, спрятал этюдник на шкаф, положил рядом с собой маленький «браунинг» 6,35 – дополнительный инструмент для решения попутно возникающих проблем, достал ноутбук, открыл карту, прикинул нужные адреса. Впрочем, он и так все помнил.

Захватив только то, что нужно, налегке вышел на улицу, отошел на два квартала, взял такси, съездил в автомагазин, купил аккумулятор и моторное масло, потом на другом такси отправился на Береговую, к гаражам. В боксе номер 6 стоял подаренный когда-то отцом «фольксваген». Замок открылся с трудом, внутри пахло пылью и мертвым железом, лампочка не зажигалась – скорее всего, электричество отключили за неуплату. Поэтому он оставил ворота открытыми и при проникающем внутрь свете произвел беглый осмотр. Прошло полтора года с тех пор, как «фольксваген» заводили в последний раз. Машина покрыта толстым слоем пыли, задние колеса заметно приспущены. Боцман открыл капот. Здесь пыли было еще больше, к ней добавлялась паутина. Он поменял аккумулятор, долил масла, подкачал колеса. Сел за руль, повернул ключ зажигания. Весело зажглись огоньки приборной панели, двигатель нехотя провернулся, но завелся со второго раза.

Боцман вспомнил, как зажигал в этой машине с Иркой, как ее… Сейчас даже не помнил фамилию. Ирка, Ирка. А тогда казалось, что она цель всей его жизни, что у него к ней любовь всерьез и навсегда. Ревность, восторг, отчаяние, бешеный кроличьий трах вот на этих, уже порядком поистертых и пыльных сиденьях. Он и Питона-то завалил потому, что тот с ней спал, возил с собой на Кипр, слюнявил ее своими погаными губами… Если бы не это, он бы, может подумал, а действительно ли именно он заказал отца? И может, разобрался бы, что его просто подставляют. Но тогда Ирка все застилала – и ум, и рассудительность, и способность анализировать… Как же он был молод, мама родная. И как глуп! Был бы поумнее, может, послушался бы этого мента, Лиса, он давал хорошие советы. И тогда жизнь пошла бы по совсем иному руслу… Но что толку говорить о том, что было бы? Если бы да кабы, во рту выросли грибы…

Дежурившие на выезде из гаражей мальчишки за двести рублей вымыли машину снаружи и внутри – теперь она приобрела вполне респектабельный вид, только запах затхлости и застоявшегося воздуха остался. Прокатился по набережной, поднялся по Богатяновскому спуску. Тормоза держали отлично, двигатель работал ровно. Задняя подвеска постукивала на ямках, но это было и полтора года назад, не страшно.

Пересек Магистральный проспект, доехал до ипподрома, повернул налево и, обогнув школу, заехал на Антенное поле. Когда-то здесь была окраина и стояла высоченная вышка городского радиовещания на двух рядах тросов-растяжек. Этого Боцман не помнил, знал только понаслышке. Но годы шли, город разрастался, радиостудию перенесли в район Райского Сада, рядом с телецентром, а огромный квадрат земли в самом центре оказался пустым и зарастал травой-муравой да злой амброзией до тех пор, пока не наступили новые времена, когда ничего не имело права стоять, не принося пользы тем, кто этим «ничем» управляет. Землю нарезали на участки и распределили, вроде бы бесплатно, «своим людям». И поднялись на бывшем Антенном поле частные особняки – от скромных коттеджей до настоящих дворцов. Так в козырном месте миллионного города образовался небольшой поселок, в котором жила старая советская номенклатура и новая внезапно разбогатевшая «элита». Она-то и придумала скромное название своему месту жительства: «Тиходонский Беверли-Хиллз». Официально единственная улица этого поселка называлась «Школьной», и дом преступного авторитета Севера, который в нынешние толерантные времена именовался предпринимателем Старковым, имел на ней номер пятнадцать.

Боцман медленно проехал по улице, развернулся и выехал обратно к школе – это не должно было привлечь внимания: иногда сюда заезжали заплутавшие гости города, не знающие, что впереди тупик. Дважды проехав мимо шикарного двухэтажного особняка под номером пятнадцать, он рассмотрел, что дом производит впечатление нежилого: клумба у забора заросла бурьяном, на воротах и калитке – потеки ржавчины, посредине двора раскачивалась большая ветка, отломившаяся от старой яблони и висящая в неустойчивом равновесии, грозя упасть в любую минуту. Конечно, ни один хозяин такого бы не потерпел.

Пообедав в ресторане «Скачки» и дождавшись, пока стемнеет, Боцман повторил свою поездку и убедился, что ни окна в доме, ни фонари во дворе и над воротами не горели. Где же теперь искать Севера? Можно, конечно, связаться с инициатором, но это глупо. Во-первых, он сообщил все, что знал. А во-вторых… Вот Еж связался с заказчиком и отправился вслед за своими «объектами». А уж об осторожности Ежа ходили легенды…


Лиса искать не пришлось. Он по-прежнему жил на Магистральном, на прежней квартире, с прежней женой, в прежней должности, номера телефонов не менял.

Боцман наблюдал за его подъездом, сидя на лавочке в глубине двора. Опер изменился. Сдал. Лицо потемнело, застыло в напряженной гримасе, знаменитый «лисий» нос, казалось, еще больше заострился, на голове – короткий ежик седых волос. Видно, служба в ментовке не такая уж сладкая…

Раннее утро. Выходит из подъезда. Свежевыбрит. Костюм, галстук, портфель. С ним высокая стройная девушка, причем, не просто девушка, а жена. Определение «он ей в отцы годится» здесь кажется слишком мягким. Лис почти вдвое старше. Уставший, вымотанный жизнью мент, рядом с шикарной фотомоделью…

Машина резко трогается с места, едва не тараня бампером припаркованный впереди «хюндай». Стремительно уносится со двора. Чувствуется в этом старте какая-то нервозность… Опаздывает? Или поссорился с женой? С самого утра? А что здесь странного? Большая разница в возрасте, детей нет. Почему бы им и не ссориться по утрам, в самом деле?

«Прицепить под днище гранату, – автоматически прикидывает Боцман. – Тросик к чеке и карданному валу. Поехал – бах! Аут. Даже понять ничего не успеет. Хотя нет, раз он жену возит…» Это этический вопрос профессии: что делать, если с объектом оказывается жена, мать, ребенок? Большинство киллеров не задумываются над такими мелочами. Во-первых, это не имеет отношения к делу, а во-вторых, даже поговорка такая есть: «В земле всем места хватит…» Но Боцман считал, что убивать просто так, «за компанию», могут только дешевые фуфлометы. Да и вообще, взрывчатка – не его специализация! Он снайпер и работает чисто: один выстрел – одна жертва, и это всегда «объект»!

Пару дней Боцман «водил» Лиса. Приходилось быть осторожным и держать «объект» на большой дистанции, чтобы не вызвать подозрений. Но ничего, управлялся. Только один раз отстал. Они попали в пробку на Театральной площади: впереди стояла поперек улицы машина ГАИ, и хмурый сержант, как фокусник, направлял полосатой палочкой автомобильный поток влево или вправо – кому как нравится. Но это почти никому не нравилось, потому что всем надо было ехать прямо. Водилы теснились, нажимали на клаксоны, матерились сквозь зубы. Лис нацепил на крышу «маячок», включил «крякалку» – и проехал. А Боцман остался стоять. Думал, впереди серьезная авария. Минут через десять движение возобновилось, и оказалось, что у въезда в парк снимали кино.

Прижавшись к кованой ограде, на тротуаре стоял трейлер с логотипом какой-то студии, рядом стационарная камера, нацеленная на въездную аллею, где растопырился открытыми дверями какой-то суперкар типа «феррари» с разбитой в хлам мордой. Со стороны водителя с асфальта вставал человек, стягивающий через голову покрытую красными пятнами фирменную рубашку-поло, от которой тянулись проводки к толстой, похожей на пулезащитный жилет майке с такими же пятнами. Лицо человека было знакомо, как и лицо второго, который помогал ему разоблачиться, держа в свободной руке пистолет с глушителем. Чуть в сторонке наблюдала за происходящим группа людей в полицейской форме и гражданской одежде. А возле дороги ругались в голос два мужика в шортах, бейсболках и темных очках, один из них держал в руках переносную, но увесистую камеру – вот-вот, казалось, заедет в голову оппоненту. Но киношники обошлись без драки – только матом крыли без всякого стеснения. Боцман не понял, в чем там дело. Может, из-за разбитой машины, или пленку засветили, или в кадр посторонние попали… А если испортили – надо все заново, еще один дубль снимать…

И вдруг он подумал, что его ремесло похоже на работу кинооператора. Он тоже ищет правильный ракурс, расстояние, освещение, тоже формирует свой кадр и смотрит на него через рамку оптики. Только у оператора эта рамка прямоугольная, а у него круглая. Со светящейся прицельной меткой посередине. И у него есть всего один-единственный дубль. После которого уже не встают, не смывают красную краску и не переодевают одежду… Да и повторных попыток у него не бывает…

Маршруты начальника УР были темны, извилисты и непредсказуемы: утром в УВД города, поздно вечером, ночью или утром – домой. Между выходом из дома и возвращением он накручивал сотни километров: места происшествий, ГУВД края, прокуратура, следственный комитет, Центральный рынок, порт, многолюдный универсам… Иногда он грамотно отрывался от наблюдения, и маршрут обрывался, иногда водил жену в хорошие рестораны, но каких-либо закономерностей в его передвижениях установить не удавалось. Только две точки привязки: работа и дом. Двадцать пять метров от подъезда до машины. Около сотни метров от Управления до кафе, где Лис иногда перекусывает в обед. Немного, конечно, но в принципе, достаточно.

Боцман занялся поисками снайперской точки. Составил список адресов, откуда удобно вести прицельный огонь, прошерстил Интернет и газеты объявлений в поисках сдачи квартир в аренду. Нашел два подходящих варианта, но после осмотра на месте отмел их. В одном случае обзор ограничивал рекламный билборд, в другом ему не понравился хозяин – похож на отставного гэбиста.

Крыши, чердаки…

Питерский художник интересуется исторической архитектурой южной России, ищет необычные ракурсы.

Новостройки, реставрируемые здания…

Нашел подходящее место: автостоянка на шестом этаже супермаркета, наискосок от входа в Управление, днем она пустует. Но стрелять надо было под большим углом, да и расстояние – метров пятьсот. Для такой дистанции нужна другая винтовка. И другой стрелок: военный профессионал. Городские снайперы-самоучки стреляют на семьдесят – сто метров, максимум – на сто пятьдесят. А те ребята в боевых условиях работают и на пятьсот, и на семьсот. Говорят, есть и «тысячники» – с километра цель валят… Правда, Боцман в эти слухи не очень верит…

В конце концов он выбрал точку – чердак старого двухэтажного здания, стоявшего ка