Book: Дар мертвеца



Дар мертвеца

Чарльз Тодд

Дар мертвеца

Купить книгу "Дар мертвеца" Тодд Чарлз

Legacy of the Dead

Copyright © 2000 by Charles Todd


«Дар мертвеца»

© Перевод, ЗАО «Издательство Центрполиграф», 2014

© Художественное оформление, ЗАО «Издательство Центрполиграф», 2014

© Издание на русском языке, ЗАО «Издательство Центрполиграф», 2014

* * *

Глава 1

Глазго, 1916 г.

Две молодые женщины, сидевшие в двуколке, испуганно прижимались друг к другу и, опасливо озираясь по сторонам, разглядывали грязную узкую улочку. В канаве храпел старый пьяница. По сторонам улицы тянулись высокие многоквартирные дома, уродливые, унылые, обветшалые. Ничто не радовало глаз, повсюду отчаяние, мрак и нищета.

— Какое ужасное место! — воскликнула одна из них, чуть постарше на вид.

— Вы совершенно уверены, что нам нужно именно сюда? Как-то не верится, чтобы здесь… — Девушка, правившая двуколкой, растерянно смолкла и опустила вожжи.

Вместо ответа ее спутница достала из сумочки помятый лист бумаги, разгладила его и в очередной раз прочла адрес. Губы у нее дрожали, ее всю трясло и мутило.

— Смотрите сами. Ах… — Листок выскользнул из пальцев. Ей удалось схватить его в самый последний миг, иначе он упал бы в вонючую сточную канаву.

И улица, и дом были те самые, в поисках которых они больше часа колесили по городу.

Тишину нарушал только шелест дождя, где-то вдали просвистел паровоз. Лошадь терпеливо переминалась с ноги на ногу.

— Пожалуйста, не забудьте, — еле слышно продолжала старшая путешественница, — меня зовут миссис Кук. А вас — Сара. У мамы была экономка, которую звали миссис Кук. И швея по имени Сара. Так мне будет легче… — Она посмотрела на дом. — Какое жуткое, Богом забытое место!

— Для меня главное — помнить, как вас сейчас зовут. Но я уже привыкла — ведь я так обращаюсь к вам целый день. Миссис Кук… Не бойтесь так, пожалуйста… а то вы себя до болезни доведете!

— Да. — «Миссис Кук» сбросила намокшую накидку, прикрывавшую колени.

Лошадь фыркнула и помотала головой.

Наконец «миссис Кук» сжала руку своей спутницы:

— Сара, пора… Надо идти.

Путешественницы с трудом спустились на мостовую. Две прилично одетые молодые женщины выглядели здесь совершенно неуместно, и обе это прекрасно понимали. От сточных канав тянуло нечистотами, из открытых окон и дверей пахло переваренной капустой и дымом. От грязных мокрых мостовых шел пар… Миазмы большого города.

Они поднялись на крыльцо. Им пришлось переступить через старую газету и бурую, совершенно размокшую мешковину, под дождем превратившуюся в кашу. Они открыли дверь и увидели перед собой темный туннель. Грязная, заваленная всякой дрянью прихожая показалась молодым женщинам дорогой в ад.

Квартира, которую они искали, находилась за второй дверью слева; на двери они увидели грязную карточку с едва различимой надписью «Номер третий». Они робко постучали, кто-то крикнул: «Войдите!» Они очутились в пустой комнате с высоким потолком, но без окон, в которой стояло с полдюжины поломанных стульев. Здесь было сыро, пахло табачным дымом и пивным перегаром, на их придирчивый взгляд, это помещение много лет не убирали.

Еще одна дверь вела в смежную комнату, из-за двери доносился плач.

Женщина постарше схватила свою спутницу за руку и прошептала:

— Фи… то есть Сара… меня сейчас стошнит!

— Нет, вам это только кажется… от страха. Не бойтесь… Вот, посидите. — «Сара» быстро придвинула своей спутнице самый лучший стул, а потом выбрала сиденье для себя. Стул сильно шатался.

Трудно сказать, в какой цвет были когда-то выкрашены стены и потолок в комнате — краска облупилась, сыпалась на пол, отчего казалось, что пол в комнате пятнистый. Старый коричневый ковер посередине казался таким же безнадежно унылым, как и вся обстановка.

Старшая из двух женщин снова задрожала:

— Я не просто боюсь… я в ужасе!

— Все будет хорошо… вот погодите, сами увидите. — То была ложь во спасение, что прекрасно понимали обе женщины.

Некоторое время они молча сидели рядом, держась за руки. За стеной по-прежнему кто-то плакал, над головой раздавались шум и грохот, как будто двигали мебель. Обе вздрогнули, когда услышали из коридора грубый мужской голос.

Минуты тянулись томительно медленно. Женщины не сводили взгляда с двери, ведущей в смежную комнату. Так прошло полчаса. «Сара» неожиданно для себя пожалела о том, что дверь все не открывается, хотя и боялась того, что ждало их там. Они уже так долго сидели в «номере третьем» — почему же никто не вышел и не заговорил с ними? Им велено было приехать ровно к двум…

Почему плач не прекращается?!

Неожиданно спутница «Сары» встала.

— Нет, не могу! — заплетающимся языком произнесла она еле слышно, но ей самой показалось, что ее голос прозвучал оглушительно громко.

— Надо! Ведь если вы… не доведете дело до конца, он вас убьет!

— Лучше я сама себя убью. Ах, господи, я не могу до конца жизни вспоминать это жуткое место, просто не могу… Зря мы сюда приехали… Я хочу домой! Сара… отвезите меня домой, ради всего святого, отвезите меня домой!

«Сара» сочувственно посмотрела на спутницу и спросила:

— Вы уверены? Нам не придется возвращаться сюда? Во второй раз мне вряд ли удастся взять двуколку, не возбудив ничьих подозрений.

— Нет… поскорее отвезите меня домой!

«Миссис Кук» била дрожь, она была подавлена: выходит, в конце концов ей не хватило духу пройти через этот ужас. Спутница положила руку ей на плечо. Едва они вышли в коридор, «миссис Кук» вырвало, несколько минут она стояла, скрючившись от боли. Ей казалось, что она вот-вот потеряет сознание от слабости и упадет. Голова кружилась, всхлипывая, она прижалась лбом к грязной стене, радуясь, что она такая прохладная.

Из-за других дверей доносились слегка приглушенные голоса, потом они услышали детский плач и грубую брань. Какая-то женщина фальшивя напевала грустную песенку, мяукала кошка, где-то звенела посуда. Издали доносились глухие удары, как будто кто-то выбивал ковер. К счастью, в коридор никто не вышел. И все же могли выйти… в любую минуту…

— Вы сможете дойти до двуколки? — тихо спросила «Сара».

— Попробую… я должна дойти… — Женщина постарше с усилием выпрямилась и вытерла губы платком. — Жаль, что я вообще сюда приехала… жаль, что узнала о таком месте и увидела его! Если бы я умерла, как… я смотрела бы ему в глаза с таким грехом на душе?

— Он бы понял. Обязательно понял. Вот что отличало его… бедного… от других.

— Да. — Они взялись за руки, поддерживая друг друга, и медленно зашагали прочь из этого ужасного места. Но едва они достигли двери, она вдруг распахнулась, и в коридор ввалился мужчина, от которого разило потом и пивом. Увидев их, он сначала многозначительно ухмыльнулся, а затем принялся пожирать их взглядом. Должно быть, здешние жильцы знали, что происходит в «номере третьем». «Сара» невольно вспыхнула от смущения. Но мужчина придержал для них дверь и пропустил, не причинив им беспокойства.

На то, чтобы забраться в двуколку, у женщины постарше ушли все силы. Она почти упала на сиденье, неловко завалилась на бок и уцепилась за край двуколки. «Сара» бережно укрыла ее ноги накидкой и посмотрела с сочувствием.

Что им делать? Что же им теперь делать?!

Она села рядом, но, вспомнив, что забыла отвязать лошадь, снова спустилась на землю. На улице показались прохожие, шлепая по лужам, они спешили мимо. Головы у всех были опущены. Трое детей, грязные и тощие, бежали куда-то по своим делам, но остановились поглазеть на нее. Они сразу увидели, что две женщины здесь чужие. Внезапный порыв ветра взметнул юбки «Сары», у мужчины, шедшего по улице, с головы сорвало шляпу, и та волчком покатилась по улице. Дождь усилился, торопясь влезть в двуколку, «Сара» больно ударилась ногой о колесо. Готовая расплакаться, она взяла поводья и велела лошади:

— Ну, пошла!

Возвращаться туда, откуда они приехали, пришлось очень долго. Они замерзли, вымокли и проголодались. Время от времени «Сара» косилась на свою спутницу. Она заметила, что та тихо плачет, закрыв глаза и прикусив нижнюю губу.

«Не знаю, что бы я сама чувствовала на ее месте, — подумала «Сара». — Она боится… Сердце у нее разбито… Ничего, я что-нибудь придумаю. Помоги мне, Господи, я должна что-то придумать! Во второй раз мы сюда уже не приедем. У нас просто не хватит сил!»

До места назначения они добрались почти к ночи. Небольшой городок окутала мгла, было тихо, только где-то вдали лаяла собака, шелестел ветер, огибая церковную колокольню и надгробные плиты на кладбище, — он будто сообщал мертвецам последние новости, подумала «Сара», направляя старую лошадь к конюшне.

«Я так устала, что мне мерещится всякая чертовщина», — устало подумала женщина.

Она в сотый раз покосилась на свою спутницу. Глаза ее по-прежнему были закрыты, но она не спала.

— Приехали, — негромко сказала «Сара», стараясь не на пугать женщину. Они могли бы отдохнуть в каком-нибудь пабе или гостинице, где останавливались путники попри личнее, но боялись, что их увидят, узнают. И кто-то непременно задумается, почему они возвращаются из Глазго, где им совсем не положено находиться.

— Да. — Спутница «Сары» открыла глаза, увидела кладбище и вздрогнула. Холодные белые надгробные плиты как будто тыкали в нее пальцами. — Я жалею, что тоже не умерла!

Глядя на тропинку между плитами и представляя себя на месте «миссис Кук», молодая женщина с бесконечной грустью прошептала:

— И я.

Глава 2

Данкаррик, 1919 г.

Письма начали приходить в середине июня, в каждом из них было всего по нескольку слов, нацарапанных паршивыми чернилами на дешевой бумаге.

Фиона так и не узнала, кто получил первое письмо. Точнее, вначале она долго не понимала, почему жители городка вдруг так переменились к ней. Неожиданно ее соседки стали уходить в дом, не окончив вешать белье или обрезать кусты, стоило ей выйти в огород. С ней перестали дружелюбно здороваться через забор. Никто не приносил цветы для украшения общего зала, никто не угощал ее мальчика сладостями. Встретившись с ней на улице, местные жители отворачивались. Не здоровались, столкнувшись в магазине. И посетителей в баре было все меньше. Завсегдатаи, прежде часто заходившие выпить кружку пива и просиживавшие в общем зале до ночи, отворачивались и быстро проходили мимо «Разбойников». Такая перемена пугала Фиону. Она не понимала, в чем дело, никто ничего ей не объяснял. Вот уже в сотый раз Фиона пожалела о том, что ее тетки нет в живых.

Алистер Маккинстри, молодой констебль, изумленно покачал головой, когда Фиона спросила у него, что она сделала дурного и чем обидела местных жителей.

— Наверное, я допустила ошибку в чем-то, — продолжала она. — Произошло недоразумение… А может, не выполнила какое-то обещание… Но какое? Сколько ни думаю, ничего такого не могу за собой вспомнить!

Маккинстри тоже замечал, как переглядываются жители Данкаррика за спиной Фионы.

— Не знаю. При мне ничего такого не говорят… От меня как будто тоже отгородились.

Маккинстри криво улыбнулся. Многие в Данкаррике знали, какие чувства он к ней испытывает.

— Фиона, наверняка дело пустяковое. На вашем месте я бы не принимал это близко к сердцу.

Его слова совсем не утешили ее. Она уже приняла случившееся близко к сердцу и гадала, за что местные жители так ополчились против нее. Что плохого она им сделала?

В первое воскресенье июля старуха, которая всегда сидела в церкви в самом последнем ряду, злобно зашипела на Фиону, увидев, как они с мальчиком направляются на свое привычное место. И хотя за звуками гимна она не разобрала слов, по губам поняла, что старуха обозвала ее распутницей. Фиона покраснела, а старуха злорадно ухмыльнулась беззубым ртом. Она хотела сделать ей больно, и ей это удалось.

За бойкотом последовали открытые угрозы.

В то утро священник читал проповедь о Руфи и Марии Магдалине. Доброй, честной женщине, которая не отходила от свекрови, и распутнице, чьи грехи простил Христос.

Священник, мистер Эллиот, не скрывал, кому бы он отдал предпочтение на месте Христа. Его грубый, громкий голос чеканил: «Порядочные женщины — драгоценность в глазах Господа. Скромность — вот их отличительная черта. Такие женщины знают свое место, и души их неподвластны греху». Простить грешницу способен только сам Христос, по его же мнению, она не заслуживает спасения.

«Похоже, мистер Эллиот считает, что лучше Всевышнего знает, как надо поступать с грешниками, — подумала Фиона. — Его бы воля, он бы приказал побивать их камнями!» В подобных вопросах взгляды у священника были вполне ветхозаветные. Фионе так и не удалось проникнуться теплыми чувствами к недоброжелательному, самодовольному пастырю. За все три года, что она прожила в Данкаррике, ей не удалось обнаружить в мистере Эллиоте ни грана великодушия или сострадания. Даже когда умирала ее тетка, мистер Эллиот не давал тяжелобольной женщине покоя. Он все допытывался, во всех ли грехах она покаялась и все ли были прощены. Напоминал ей о демонах и адском пламени. Поняв, что он не способен дать умирающей утешение, Фиона выставила его за дверь. Сидя в церкви, она вдруг подумала: наверное, этого ей мистер Эллиот так и не простил.

Священник все больше распалялся, и Фиона то и дело ловила на себе осуждающие взгляды, которые бросались украдкой. Она знала, о чем думают ее соседи. Мистер Эллиот намекал на то, что в Данкаррике есть своя Мария Магдалина, своя распутница. Но почему? Из-за ребенка?

Фиона ничего не понимала. Когда она переехала жить в Данкаррик, соседям сообщили, что она вдова, ее мужа убили на войне. Даже тетка, стойкая сторонница приличий, крепко обняла ее и заплакала. Потом она повела ее знакомиться с соседями, не переставая причитать, как жаль, что мальчик растет без отца, и недобрым словом поминала бои во Франции, унесшие жизни стольких добрых людей.

Фиона была не единственной молодой вдовой в Данкаррике. Почему же именно ее выбрали для порицания? Почему все вдруг, к тому же без объяснения, так озлобились против нее? С 1914 года она ни разу не взглянула на другого мужчину. Ей не нужен был никто другой на месте того единственного, которого она навсегда потеряла.

На следующее утро местная прачка миссис Тернбулл остановила ее у входа в мясную лавку, потрясла перед ее лицом каким-то конвертом и осведомилась, как ей хватает наглости разгуливать среди добропорядочных людей, подвергая опасности их души.

Фиона выхватила письмо из красных дрожащих пальцев прачки, достала из конверта листок бумаги и прочла:


«Вы стираете ее вещи? Простыни, замаранные ее грехами, покрывала, которых касалась ее мерзкая плоть? Подумайте о своей душе!»


Письмо не было подписано…

От изумления и ужаса сердце Фионы замерло в груди. Она перечитала письмо, и ее замутило. Миссис Тернбулл злорадно смотрела на нее в упор. Ей как будто доставляло наслаждение причинять Фионе боль.

— Мои вещи вы не стираете… — начала Фиона, но тут же сообразила, что это не имеет никакого значения.

Кто мог такое написать?

Сколько злобы! Откровенная злоба ошеломила молодую женщину.

«…простыни, замаранные ее грехами… ее мерзкая плоть…»

Правда, нигде не указывалось ее имени…

Тогда почему миссис Тернбулл решила, что автор письма имеет в виду Фиону? С чего она взяла, что упомянутая грешница — именно Фиона? Потому что Фиона не прожила в Данкаррике всю жизнь? Потому что ее тетка умерла и ей приходится одной управляться в пабе, без компаньонки, без дуэньи? Как будто ей нужна дуэнья! Может быть, здесь считают, что неприлично порядочной молодой женщине самой стоять за стойкой? После войны дела шли не очень хорошо, и они не могли себе позволить нанять помощника…

— Какая ерунда… и сколько злобы! — воскликнула Фиона. — Откуда это у вас?

— Оно лежало у моей двери, под ковриком, — злорадно ответила миссис Тернбулл. — Кстати, я не первая получила такое письмо… И не последняя! Вот погодите — и увидите!

«Не первая… И не последняя…» Значит, были и другие письма! Фиона ничего не могла понять. Неужели все, кто отвернулся от нее, получили такие же злобные анонимные послания? Но как они могли поверить? Почему никто не пришел к ней, не спросил, правду ли пишут в письмах… А ведь многие соседки были ее приятельницами…

Прачка выхватила у Фионы письмо и зашагала прочь, всем своим видом выражая превосходство. Она была недалекая женщина, известная религиозным фанатизмом. Вот почему она набралась смелости и выплеснула на Фиону свой гнев. И страх.

Подобно старухе, сидевшей в последнем ряду в церкви, миссис Тернбулл выразила общее настроение толпы.


В конце июля к Фионе пожаловал страж порядка. Констебль Маккинстри неловко переминался на крыльце с ноги на ногу и покраснел — в форме ему было жарко.

— Не закрывайте дверь перед моим носом, — умиротворяюще начал он. — Я пришел спросить вас… кое-о чем… Речь пойдет о вашем мальчике. Ходят… кхм… в общем, ходят слухи, и я не знаю, что делать.



Фиона вздохнула:

— Входите. Я видела одно из писем. Во всех написано одно и то же, да? Что я — падшая женщина?

Констебль быстро посмотрел по сторонам и, все еще не переступив порога, тихо сказал:

— Те письма — настоящая мерзость, вот что. Мне недавно показали несколько штук. Вряд ли вам захочется знать, что в них написано. Трусливые… без подписи… написаны с целью жестоко оскорбить. Помяните мое слово, их писала женщина, женщина, которой больше нечем заняться, кроме как будоражить всех своими измышлениями.

— Алистер, похоже, все мои соседи верят тому, что написано в письмах. Не знаю, как положить этому конец. Люди шепчутся у меня за спиной… наверное… но никто не подошел ко мне и не спросил прямо. Со мной никто не разговаривает, я как будто стала невидимкой.

— По-моему, вам лучше просто переждать. Ничего не предпринимайте. Пройдет неделя-другая, и все постепенно успокоится. — Маккинстри откашлялся. — Я пришел к вам не из-за писем… точнее, не совсем из-за писем. Фиона… в городе ходят слухи, что мальчик… не ваш.

— Не мой? — Она нахмурилась и посмотрела на него в упор. — Если я падшая женщина, как он может быть не моим? Ведь меня, кажется, обвиняют именно в распутстве!

— Повторяю, я пришел не из-за писем. Меня не волнует злобная чепуха, которая в них написана. Нет, меня к вам привело другое дело. Оно настолько серьезно, что им занимается полиция. — Маккинстри замялся, подыскивая нужные слова, ему было очень не по себе. — Есть подозрение, что… одним словом… что вы забрали чужого ребенка… а его мать убили.

Он увидел ужас в ее глазах. Фиона смертельно побледнела.

— Я вам не верю! — прошептала она. — Нет, не может быть… Снова злобные сплетни!

— Фиона, — взмолился Алистер, — меня прислал сюда мистер Робсон! Учтите, я не хотел идти. Он сказал: «Действуйте без шума. У вас получится лучше». Но я не знаю, как приступить к делу…

Мистер Робсон был главным констеблем — начальником местной полиции. Значит, все в самом деле очень серьезно.

Неожиданно Фиона сообразила, что они так и стоят в дверях, где их могут увидеть соседи.

— Входите. В пабе никого. Сюда больше никто не заходит.

Фиона провела Маккинстри по проходу, ведущему в жилое крыло, пристроенное сто лет назад. Она поселилась здесь незадолго до смерти тетки. И сама управлялась со всеми делами с того времени, как тетка заболела, и до того, как в июне к ней перестали ходить.

Констебль шел за ней, любуясь ее осанкой и тонкой талией. Думая о том, что ему предстоит, он с трудом преодолевал отвращение. Он снял фуражку и тяжело вздохнул. Его сапоги грохотали по деревянному полу. Казалось, что воротник мундира слишком тесен ему и душит.

В комнатке, служившей ей гостиной, Фиона жестом указала констеблю на лучшее кресло.

— Я никому не сделала ничего плохого, — сказала она. — И обвинять меня в таком преступлении — настоящее безумие!

— Откровенно говоря, мне и самому не по душе то, что у нас сейчас творится! — Констебль отвернулся и посмотрел на часы, уютно тикавшие в углу. Садиться ему не хотелось, но и стоять столбом было неловко. Он обязан сделать то, ради чего его сюда прислали. — Говорят, что… — У него перехватило горло.

— Что говорят? Не бойтесь, досказывайте остальное!

Маккинстри густо покраснел:

— …будто вы не были замужем. Что ваше имя не миссис Маклауд, поскольку замуж вы не выходили. — Констебль словно в омут кинулся, торопясь закончить неприятную обязанность: — Будьте добры, покажите ваше свидетельство о браке. Оно сразу прекратит все пересуды, больше мне ничего не нужно.

Фиона уже давно нравилась Алистеру Маккинстри. Ей даже казалось, что констебль влюблен в нее. Взглянув на него, она поняла — должно быть, это правда.

В гостиную вошла кошка, потерлась о его ноги, оставив на темной материи несколько волосков. Белые на синем. Фиона услышала мурлыканье. Кошка всегда выделяла Алистера. Если бы он сел в кресло, она бы тут же запрыгнула к нему на колени и с самым безмятежным видом понюхала бы его подбородок.

Фиона опомнилась. В конце концов, Маккинстри не просто мужчина. Он — полицейский.

— А кому какое дело, если я родила ребенка вне брака? — спросила она. — Я ведь никому не сделала ничего плохого. И не я первая любила, пока могла! Война косила без жалости — таких юных, что многие, умирая, звали матерей. От кого у меня ребенок — мое личное дело. Объясните, почему мы вдруг стали вызывать всеобщее внимание?

На его вопрос она не ответила, но ее слова были равносильны признанию. Алистер опечалился.

— В таком случае… — негромко продолжил он, — вам придется доказать, что мальчик ваш. Вы согласны пойти к врачу? Он осмотрит вас и даст заключение, рожали вы или нет…

Фиона посмотрела на него в упор. Она не отвечала, но по ее лицу он понял все. Помолчав, он продолжил:

— Если вы не рожали ребенка, откуда он у вас? Вот в чем вопрос, Фиона! Многие считают, что его мать похоронена где-то здесь, в пабе, — скорее всего, в погребе… Что вы убили ее, ребенка забрали, а ее похоронили там, где ее не найдут.

— В пабе?! — Она недоверчиво посмотрела на него. — Здесь? Да ведь я приехала в Данкаррик уже с мальчиком. Как я могла убить его мать, да еще похоронить ее здесь? Полная нелепость!

— Так и я им говорил. Объяснял, что тогда ваша тетка была жива и ни за что не стала бы участвовать в таком злодеянии. Но они не желают меня слушать.

— Кто такие эти «они», которые обвиняют меня? Я имею право знать!

— Мистер Эллиот видел несколько писем из тех, что присылали его прихожанам…

— И промолчал? Он ни разу не подошел ко мне, не спросил, правда ли там написана!

— Знаю, Фиона. Мистер Эллиот поступил неправильно, он должен был сделать выговор тем, кто обращает внимание на такие письма. Он ведь обладает некоторым влиянием…

— Я не хотела бы, чтобы он делал кому-то выговор… Он должен был объявить, что в письмах нет ни слова правды! И сказать мне, что сам он не верит наветам! Он должен был прийти ко мне, показать всем, что считает меня добропорядочной женщиной! Вот что стало бы для меня подлинным утешением, Алистер! А он, наоборот, отвернулся от меня!

— Согласен, Фиона… Но послушайте, три дня назад священник тоже получил письмо — его прислали по почте, а не подбросили на порог. Оно не похоже на другие. В нем вас не обвиняли, а, наоборот, пытались выгородить. В письме говорится, что вас нельзя считать… м-м-м… падшей женщиной, что вы ни разу не были замужем и у вас нет своих детей. Судя по всему, письмо писала женщина. Она, похоже, хотела развеять все слухи и пересуды. Она пишет, что, к сожалению, настоящая мать мальчика не может подтвердить ее слова. Мать умерла вскоре после родов, а вы забрали ребенка себе. Автор письма клянется, что не знает, где вы похоронили мать. И в конце утверждает — ваша тетка была обманута и в происходившем никакого участия не принимала.

Фиона сглотнула подступивший к горлу ком, который, казалось, вот-вот ее задушит. Стараясь говорить твердо, собрав всю свою волю, она спросила:

— То письмо… тоже не подписано, как остальные? Или его подписали?

— Нет. Написавшая письмо объяснила, что боится называть себя. Она держала язык за зубами ради вашей тетки, хотя точно знала, что Эласадж Маккаллум обманули. И еще она боится, что теперь на нее подадут в суд.

— А адрес есть? — спросила Фиона, затаив дыхание. — Откуда пришло письмо?

— На конверте стоит штемпель Глазго, но это отнюдь не означает, что письмо не написано кем-то из местных. Его ведь можно было отвезти в Глазго и бросить там в почтовый ящик, верно? Автор может жить в Ланарке… Инвернессе… — Констебль опустил голову и посмотрел на свои сапоги, поэтому не заметил, как изменилось выражение лица Фионы. Он нагнулся, собираясь погладить кошку, но передумал и, выпрямившись, с серьезным видом продолжил: — Мистер Эллиот пошел прямо к главному констеблю. Наш главный констебль не тот человек, который приветствует анонимные письма и всякие там слухи. Он велел инспектору Оливеру выяснить, в чем дело. Инспектор Оливер приказал мне зайти к вам и осмотреть дом… Фиона, я должен проверить, не проводились ли здесь за последние несколько лет какие-то работы… Может быть, где-то меняли фундамент, сносили стены, ремонтировали погреб…

— Никаких работ у нас не велось с самого четырнадцатого года, с начала войны. Питер, старик, которого моя тетка нанимала мастером, может подтвердить это…

— Он уже подтвердил. Его допрашивал инспектор Оливер. То же самое говорят ваши соседи. С другой стороны, мертвую женщину наверняка хоронили бы втайне. Вы ведь не сказали бы Питеру, если бы где-то здесь был спрятан труп. Да и тетке тоже — как утверждается в письме.

— Неправда! И… как-то глупо! Я приехала сюда с мальчиком… Подумайте, каким образом я привезла бы в Данкаррик его умершую мать? В дорожном сундуке? На задке экипажа? Притащила на плече? — с горечью спросила Фиона. Ей стало страшно.

Маккинстри поморщился:

— Мистер Робсон учел то, что вы сейчас говорите. По его мнению, мать могла прийти в себя после родов и захотела забрать мальчика. Она приехала сюда, а вы… сделали все, чтобы ребенок остался с вами. Я получил приказ…

— Теперь паб принадлежит мне. И я не допущу, чтобы его разносили на части в поисках трупа. Никаких мертвецов здесь нет!

— Фиона, я обязан провести обыск, иначе вместо меня пришлют другого констебля с ордером на обыск и топором. Пожалуйста, разрешите мне хотя бы обойти все помещения и собственными глазами убедиться в том, что искать у вас нечего!

— Нет!

Испугавшись ее крика, кошка сжалась и спряталась за тяжелыми шторами у бокового окна.

— Фиона…

— Нет!

Ему нелегко было убедить ее в том, что он — меньшее зло и ради своей же пользы она должна позволить ему обойти паб. Он осмотрит только те помещения, куда Фиона его пустит, и будет действовать крайне осторожно. Когда она наконец нехотя согласилась, Маккинстри мягко произнес:

— Извините. Мне так жаль!

Она сделала вид, что не слышит. С холодностью, какую он никогда раньше в ней не замечал, Фиона провела его по всему жилому крылу. Завела во все комнаты, даже в ту, где в кроватке спал мальчик, подложив руку под щеку. Потом они направились в старую часть дома. В свое время здесь хозяйничал ее двоюродный дед, потом тетка, а теперь вот она сама. Они осмотрели общий зал, бар, кухню, погреб и номера, приготовленные для проезжающих и жителей окрестных городков, которые останавливались здесь в базарные дни. Поднялись на чердак, где пыльный пол загромождали коробки и сундуки, осмотрели старую мебель, забытые детские вещи, из которых владельцы давно выросли, — словом, пожитки семьи, которая на протяжении многих поколений жила под этой крышей. Спустились в погреб, где на полках еще хранились вино, пиво и эль — никто не заходил его выпить. Кухня, кладовая, закуток бармена и погреб оказались почти пусты. Ни мешков с мукой или картошкой и луком, ни банок с мармеладом или заготовками овощей, выращенных на огороде.

Маккинстри старался осматривать все тщательно, но не обижая Фиону. Он осторожно простучал стены, потопал по половицам, заглядывал в трубы и выдвигал ящики в самых больших комодах и шкафах, открывал сундуки и принюхивался к их заплесневелому содержимому. Он старательно делал дело, не выдавая своего состояния, не позволяя страданию отражаться на лице.

Когда Алистер собрался уходить, она проводила его до крыльца и захлопнула дверь, не дав ему сказать спасибо и попрощаться.

Оставшись одна, Фиона прижалась лбом к тяжелой дубовой двери и закрыла глаза. Вскоре проснулся малыш и стал шепелявя напевать себе под нос песню шотландских горцев, которой его научила Фиона. Она велела себе встряхнуться и крикнула:

— Иду, милый!

Но прошла еще минута, прежде чем она начала подниматься по лестнице.

Неизвестно, что Алистер Маккинстри доложил начальству, но через две недели к ней снова пришли. Инспектор Оливер захватил с собой сержанта Янга и обоих констеблей — Маккинстри и Прингла. Инспектор показал ей ордер на обыск. По его словам, Маккинстри, боясь ее обидеть, забыл осмотреть надворные постройки.

Фиона, раздираемая страхом и отвращением, разрешила им искать где угодно и как угодно, захлопнула перед ними дверь и увела ребенка подальше.


Кости нашли в конюшне на заднем дворе, они были хорошо упрятаны между задней стеной и небольшим помещением, в котором раньше жил содержатель конюшни. Необычно толстый слой штукатурки в одном месте заметил инспектор Оливер. Он простучал то место молотком, понял, что там пустота, и постучал снова, с интересом наблюдая, как крошится штукатурка. Подозрительный по натуре, он зашел в пыльную комнатку по другую сторону стены и обнаружил, что встроенный шкаф не такой глубокий, как казалось снаружи.

После того как снесли перегородку, из-за нее выкатился череп, а затем и другие кости, запрятанные в длинное узкое место. Череп лежал на земляном полу и скалился, констебль Маккинстри с трудом удержался, чтобы не выругаться.

Судя по прядям длинных волос, сохранившихся на черепе, останки определенно принадлежали женщине.


Арестовали Фиону в конце августа.

Кости, найденные в конюшне, послужили поводом для нескольких новых версий. Инспектор Оливер старательно изучал прошлое Фионы, стараясь не упустить ни единой детали. Ему удалось кое-что выяснить, новые сведения подтверждали версию, которая казалась ему неопровержимой. Посовещавшись с главным констеблем, прокурор счел нужным возбудить уголовное дело по обвинению в убийстве.

Фиона нашла людей, которые согласились присмотреть за мальчиком, и с болью в сердце отправилась в тюрьму. Она точно не знала, кто ее враг и как ему или ей удалось так ловко накинуть петлю ей на шею. Одно было ясно. Кто-то очень хорошо подготовился и проделал все весьма искусно. Кому-то понадобилось ее убить, причем сделать это враг задумал руками представителей закона…

Кто-то ее очень сильно ненавидит.

Но кто?

Спросить можно лишь одну персону, но к ней Фиона ни за что не обратится за помощью. Даже если ей будет грозить виселица.

В свое время она дала слово и не могла его нарушить.

По ночам она плакала из-за мальчика. Она очень любила его и не стыдилась своих чувств. Что ему теперь скажут о женщине, которую он считал своей матерью? Кто позаботится о нем, кто защитит его, если ее не будет рядом?

Одиночество стало почти невыносимым. Одиночество и праздность. Фиона не привыкла целыми днями сидеть в тишине, когда нечем скоротать время, когда нет ни книги, ни швейной иглы. Еще в детстве, живя в доме деда, она много читала, шила или писала письма. Теперь ей некому писать. Где те многие, кто называли себя ее друзьями, кто привечал ее сначала ради тетки, а потом и ради нее самой? Никто из них не навестил ее, она не услышала ни слова ободрения. Фиона поняла, что все ее бросили. Она сожалела, что нет рядом тетки, которая утешила бы ее.

Ей прислали адвоката, но ему она не поверила. Глядя в его узкие глазки, она поняла, что с ним надо вести себя очень осторожно. Он не из тех, кто доверяет женщинам.

Глава 3

Лондон, 1919 г.

Стоя на дороге, он смотрел на кладбище за низкой каменной оградой, на пологом склоне холма. Ночью прошел дождь, мокрые надгробные плиты чернели в бледном утреннем свете.

Сердце у него билось учащенно. Надгробные плиты притягивали его как магнит. Неожиданно для себя он обнаружил, что пытается разобрать написанные на них имена, зная, что среди них должно быть одно знакомое. Потом он усилием воли заставил себя отвернуться и посмотрел на колокольню, еще окруженную низкими дождевыми облаками, и на высокие окна над дверью. Ему хотелось верить, что он находится перед церковью в Банкоме, в графстве Корнуолл, хотя он понимал, что это невозможно. Он пробовал убедить себя, что стоит рядом с французским кладбищем, но и это тоже было неправдой.

Его отвлекло какое-то движение, и вдруг в тени у церковной двери он увидел девушку. Обеими руками она несла большую охапку цветов. Когда девушка подошла поближе, он заметил, что она смотрит на него. Как будто ждала, что он окажется здесь. Как будто знала, что он в конце концов придет.

Он сразу узнал девушку, хотя лицо ее было скрыто в полумраке. В ее глазах читалось такое горе, что ему стало не по себе.

Придя в ужас, он хотел отвернуться, но не смог. Ноги словно приросли к месту, ее взгляд парализовал его.

Девушка приближалась к нему по дорожке. Что-то произнесла и показала рукой куда-то вбок, на могилу. Но никакого тела под холмиком бурой земли не было — это он понял сразу.

Она плакала, но ненависти в ее лице он не заметил. Ему показалось, что он сумел бы вынести от нее все, даже ненависть… но только не жалость.

Он зашагал ей навстречу — как будто по ее, а не по своей воле, она притягивала его. Он не мог оторвать взгляда от большой охапки цветов, которые она несла на могилу. Его тянуло к могиле. Девушка принесла так много цветов — они вдвоем должны были разложить их, прикрыть уродливую землю. Он отчетливо увидел могильный холм — голый, лишенный красоты, благодати и милосердия времени. Он быстро отвел глаза. Еще один шаг — и он прочтет имя на надгробной плите, но этого он уже не вынесет…




Иен Ратлидж проснулся резко, как от толчка, и хрипло выдохнул.

Он сидел на кровати, подтянув колени к груди, весь в поту, в ужасе, ошеломленный тяжелой, удушающей, ослепляющей чернотой, окружавшей его со всех сторон.

В отчаянии он поднес ладони к лицу, желая убрать вязкую черную грязь, облепившую его, и коснулся… нет, не жирной окопной грязи, а своей чистой кожи.

Удивленный, растерянный, он стал соображать. Если он не во Франции, то где? Похлопав вокруг себя руками, он нащупал простыню… подушку… Он в клинике?

Когда глаза привыкли к непроницаемому мраку, он сумел кое-как разглядеть очертания окружавших его предметов. Дверь… зеркало… столбик кровати…

Ратлидж выругался.

«Я спал! Спал дома, в своей постели… и видел сон…»

Прошло еще несколько минут, прежде чем живой, яркий сон поблек и ему удалось немного отдалиться от всепоглощающего ужаса, охватившего его во сне. У него в подсознании проснулся Хэмиш, заворочался, громко заворчал… Его ворчание напоминало раскаты грома… или канонаду… Хэмиш что-то говорил, хотя Ратлидж отказывался его слушать. Хэмиш снова и снова повторял одно и то же.

Нашарив спички, Ратлидж зажег свечу на столике рядом с кроватью, затем встал и включил свет. На высоком потолке замерцала голая лампочка, в темноте она казалась особенно яркой. Ратлидж радовался свету, который нес с собой ощущение реальности, прогоняя ночь и страшный сон.

Он загасил свечу пальцами, посмотрел на часы, лежавшие рядом с медным подсвечником. Без пяти три. Во Франции он часто засыпал, сжимая в руке огарок свечи. Незажженный — зажигать свечу в окопе было бы безумием — огарок служил символом света. И теперь, вернувшись домой, он по-прежнему держал свечу рядом с кроватью как талисман.

«Я в Лондоне, а не на фронте, и никакой земли у меня над головой нет…»

Он снова и снова повторял одно и то же, взывая к своему здравому смыслу.

Его окружают знакомые, привычные вещи: резной шкаф у двери в гостиную, зеркало — глядя в него, он по утрам завязывает галстук, кресло, в котором сиживал еще его отец, высокие столбики кровати — в ней он спит с детства, шторы винно-красного цвета — их ему помогала вешать сестра. Все такое родное и привычное! Мебель и вещи сохранились с довоенного времени, как и его квартира. Здесь он словно в крепости, которая защищает его от военного ада. Его квартира как будто обещала, что когда-нибудь он снова станет прежним.

«Я слишком много работаю», — подумал Ратлидж, прошел к окну между кроватью и высоким комодом, остановился у стола и раздвинул шторы. Над Лондоном нависли грозовые тучи — серые, нагоняющие тоску. Он отвернулся, и шторы снова сомкнулись. «Франс права, мне нужно отдохнуть. Я отдохну, и все прекратится».

Его сестра Франс выразилась вполне недвусмысленно: «Иен, вид у тебя ужасный! Ты устал, исхудал и по-прежнему совсем не похож на себя. Попроси у своего старикашки Боулса, чтобы дал тебе отпуск. С самого первого дня, как ты вернулся в Скотленд-Ярд, ты работаешь за десятерых, а ведь врачи ясно сказали…»

Да, врачи много чего ему говорили. Но работа помогала ему забыться… пусть и не всегда.

«Неправда, такое не забывается, — возразил Хэмиш, который неустанно ворочался у Ратлиджа в подсознании. — Иногда… довольно редко… на месте воспоминаний появляется только пустота…»

— Я и на это соглашусь. Когда я так устаю, что валюсь с ног, наступает покой… точнее, наступал, — поправился Ратлидж. Повинуясь давней привычке, Иен отвечал вслух мертвецу, слышать которого мог только он. В пустой комнате голос Хэмиша с мягким шотландским акцентом раздавался так же ясно и четко, как его собственный, словно погибший друг стоял у Ратлиджа за спиной. Казалось, стоит Ратлиджу повернуть голову, и он его увидит. Иногда он в самом деле оборачивался, но, разумеется, у него за спиной никого не было. Правда, страх, что он и тут ошибается, иногда становился почти таким же реальным, как и голос.

Ратлидж велел себе забыть то, что видел во сне. Какие-то непонятные обрывки… их невозможно истолковать. Опустив голову, он понял, что стоит посреди комнаты и хмурится, вспоминая.

Тряхнув головой, он подошел к окну и снова выглянул на улицу. «В горах совсем не так мрачно, — заметил Хэмиш, как всегда, откуда-то сзади. — И дожди у нас чистые и свежие».

Благодарный за то, что Хэмиш его отвлек, Ратлидж кивнул.

Доктор из психиатрической клиники, знакомый Франс, говорил ему: то, что называется, за неимением лучшего термина, психической травмой, полученной во время боя, изучено еще не до конца.

— Понятия не имею, как будут развиваться события. Либо однажды вы поймете, что вы здоровы, либо травма останется у вас до конца жизни. Со временем вам либо полегчает, либо станет значительно хуже. Здесь мы ничего не знаем наверняка. Мои немногочисленные пациенты, страдающие так же, как и вы, смогли ужиться со своей травмой. Советую и вам последовать их примеру. О медицинской стороне дела не волнуйтесь. Живите полной жизнью и радуйтесь, что вы в состоянии нормально рассуждать, думать и действовать.

Ратлидж больше не знал, что такое «нормально». С начала 1916 года он переживал приступы неуверенности в себе.

Его война не кончилась ликованием и радостью.

11 ноября 1918 года в одиннадцать часов, когда умолкли пушки, он был в таком тяжелом состоянии, что едва понимал, где находится.

Его нашли только через месяц, оцепенелого, растерянного. В немецкой шинели он бродил по дорогам Северной Франции. Тогда он не мог даже сказать, как его зовут и кто он по национальности. В конце концов его отправили в распоряжение британского командования: один майор французской армии узнал в нем офицера связи, с которым познакомился в 1915 году.

Свои поспешили отправить его в госпиталь, где ему поставили диагноз — «военный невроз». Прогнозы были неясными.

Долгое время он жил как в тумане. Ничто не способно было вывести его из оцепенения и мрачного молчания. Постепенно он вспомнил, кто он и как его зовут. Иен Ратлидж, британский офицер, бывший инспектор Скотленд-Ярда. Он узнал свою сестру Франс, приехавшую его навестить. Вскоре ему ненадолго разрешили увидеться с невестой.

Но свидание с невестой закончилось печально. Когда он с ошеломленным видом попробовал взять Джин за руку, она отпрянула. Врачи подробно объяснили ей, как вести себя с женихом, и она дрожащим голосом рассказывала ему об общих знакомых, но глаза ее были полны страха. После первого свидания Джин приезжала еще раза два, а потом разорвала их помолвку.

Из адской бездны под названием Госпиталь для контуженных и пациентов с военным неврозом его вытащила сестра. По требованию Франс его перевели в частную клинику.

И тамошний врач по фамилии Флеминг безжалостно сломал его.

Ратлидж боролся, на каждом шагу сопротивлялся натиску доктора. Измученный и усталый, он понимал, что ему не тягаться с высоким, ширококостным доктором, который увидел в раздавленном войной человеке личность, достойную спасения, и потому не сдавался и давил, давил, давил…

В конце концов на свет всплыла правда о капрале Хэмише Маклауде. Сначала Ратлидж вспоминал какие-то обрывки, но постепенно все ожило, и он решил, что снова попал на фронт.

Потом Ратлидж чуть не убил Флеминга. Он отчаянно стремился защитить свое внутреннее «я», совершенно неприемлемое для здравого ума. Он возненавидел доктора, обвинил его в том, что тот вытащил его из забвения и напомнил страшные события в его военном прошлом…


Наступательная операция на Сомме 1916 года, в ходе которой англичане понесли огромные потери, началась в июле и тянулась все лето. Погибших было столько, что некому было убирать трупы, и мертвых бросали там, где они погибали. Живым приходилось мириться с удушающей вонью. Никого из тех, кто проводил в боях по нескольку недель, нельзя было считать вполне психически здоровыми. И все же, когда сломался капрал Хэмиш Маклауд, Ратлидж и его подчиненные были ошеломлены.

Ничто не предвещало такого исхода, не было никакого «первого звоночка». Маклауд, принявший командование после того, как умер сержант, раненный в живот, руководил своими солдатами необычайно искусно и храбро, всем им служил примером. Никто не поверил, когда он наотрез отказался вести солдат в очередную атаку на пулеметное гнездо, которое им приказали уничтожить.

На рассвете их полк должен был взять высоту, им предписывалось подавить пулеметный расчет противника. Они все оглохли — всю ночь велась полномасштабная артиллерийская подготовка. По ним били свои, и они дошли до последней степени отчаяния. Вражеских пулеметчиков как будто что-то охраняло. Они хорошо окопались, и к ним невозможно было подобраться.

Измученный, бледный капрал покачал головой и отказался подчиняться приказу. «Не хочу, чтобы наши погибали зря… Я туда больше не пойду. Это безумие». Лица у стоящих за его спиной солдат были мрачные, пустые.

Ратлидж сам не знал, как им с Хэмишем до тех пор удавалось выжить практически без единой царапины. Он понятия не имел, хватит ли сил у него самого в шестой раз перебираться через колючую проволоку. Но другого выхода не было. Один пулемет по огневой мощи превосходил сорок бойцов. Один пулемет скашивал целую шеренгу солдат. Его необходимо было вывести из строя.

Ратлидж уговаривал Хэмиша, угрожал ему, взывал к его патриотизму, но сдержанный горец только качал головой. Его лицо, как и лицо самого Ратлиджа, искажали горе и страдание, он как будто без слов умолял его понять.

На войне нет места состраданию. Нет места жалости. Чтобы спасти тысячу жизней, приходится пожертвовать одной. Ратлидж предъявил Хэмишу ультиматум: либо он через час ведет солдат в очередную атаку, либо его расстреляют за трусость.

Ратлидж точно знал, что Хэмиш не трус, знал и то, что под непрерывным огнем люди ломались.

Ратлиджу пришлось исполнить свою угрозу. Команда, поспешно собранная в предрассветном сумраке, расстреляла капрала Хэмиша Маклауда. Но он не умер, и Ратлиджу пришлось добить его, нанести завершающий смертельный удар. Сразу после этого немцы начали обстрел, и их завалило землей. Похороненный заживо, ослепший, оглохший, Ратлидж выжил только потому, что его защитило тело Хэмиша. Горькая ирония судьбы…

Пулеметчики погибли тоже, за что Ратлиджа, не верившего в происходящее, наградили медалью и снова послали в бой, он должен был служить всем примером. Ему не дали передышки — на войне нужны были солдаты.

После того страшного лета 1916 года Ратлидж воевал еще два мучительных года. Он выполнял свои обязанности, хотя почти ничего не сознавал, кроме неумолкающего голоса Хэмиша в голове. Ратлидж хотел умереть, он много раз искал смерти, но, несмотря на ранения и болезни, остался в живых. Дома его встретили как героя, хотя он почти не мог говорить. Никто не догадывался, что он привез с собой мертвеца.

Доктор Флеминг хорошо сделал свое дело. В июне 1919 года Ратлидж вернулся в Скотленд-Ярд, его признали годным к несению службы. Свою тайну он носил с собой. Даже Франс не знала, как тяжело давались Ратлиджу попытки вернуться в прежнюю форму. Он должен был ловить убийц, но сам считал себя убийцей. И Хэмиш нисколько не облегчал ему жизнь, наоборот, он постоянно нависал у него за плечом и порицал его. Со временем у них наладились своеобразные отношения — если сравнивать с шахматной партией, ситуацию можно было назвать патовой. Хэмиш первым ощущал те мгновения, когда Ратлидж был наиболее уязвим. Иногда Ратлиджу казалось, что капрал мстит ему с того света.

Даже Флеминг, несмотря на все свое врачебное искусство, не сумел убрать страшные воспоминания. И избавить Ратлиджа от чувства вины.

В темную дождливую ночь особенно тяжело проснуться после кошмарного сна и услышать не дающий покоя голос из прошлого… из окопов.

Все же спустя какое-то время Ратлидж заставил себя снова лечь, укрылся одеялом и закрыл глаза.

Над Лондоном занялся серый сентябрьский рассвет, но Ратлидж все никак не мог уснуть.

Позже, при свете дня, он понял, что послужило причиной его сна. Накануне с утренней почтой пришло письмо. Зная, от кого оно и какая просьба в нем содержится, он долго тянул и не вскрывал конверт. Ему казалось, что письмо прожигает дыру в кармане его пиджака и в его совести. Наконец он со вздохом взломал резную печать.

Его крестный, Дэвид Тревор, писал из Эдинбурга:


«Ты все время придумываешь какие-то отговорки. Хватит! Приезжай ко мне в гости. Я скучаю по тебе, Иен. И хочу лично убедиться в том, что ты жив и здоров. Если твой старикашка Боулс не даст тебе отпуска, все равно приезжай. Мой врач напишет, что тебе необходим отдых. Кстати, отдохнуть не мешает и мне. Одиночество — вот что меня губит!»


Меньше всего на свете Ратлиджу хотелось ехать в Шотландию. Он искренне любил и уважал своего крестного, но на север ехать ему совсем не хотелось. Правда, при свете дня его нежелание казалось едва ли не суеверием и лишь ночью превращалось в невыносимо тяжкое бремя. Нет, он вовсе не испытывал неприязни к шотландцам, наоборот. Многие из них во Франции сражались под его началом, и — как ни горько это сознавать — многих из них он повел на смерть. Ратлидж помнил их всех поименно, даже зеленых новобранцев, с которыми он не прослужил вместе и дня.

Кроме того, сейчас ему меньше всего хотелось идти в отпуск. Он очень устал, но праздность пугала его. Когда человек пребывает в праздности, на краю его разума маршируют призрачные армии демонов…

Старший суперинтендент Боулс, возможно, с радостью отправил бы Ратлиджа в отпуск, если бы инспектор его о том попросил. Чем реже Боулс видел Ратлиджа, тем лучше себя чувствовал. Стоило Ратлиджу уехать из Лондона по делам, и Боулс радостно поглядывал на закрытую дверь его пустого кабинета. Ратлидж смущал покой Боулса, старший суперинтендент терпеть не мог умных подчиненных. И совсем невыносимыми для него были умные подчиненные, безукоризненно владевшие родным языком, окончившие университет и непринужденно чувствующие себя в обществе, в котором сам Боулс, несмотря на чин и положение, до сих пор был скованным и неуклюжим. От таких подчиненных Боулс старался избавляться как можно скорее. Он умел так себя поставить, что умные люди сами догадывались — в их же интересах как можно скорее попросить о переводе.

Но проклятый Ратлидж никуда не уходил и успешно раскрывал одно дело за другим. Он был словно заговоренным. Он выжил в мясорубке на Сомме, поправился после тяжелых ранений, хотя несколько месяцев провалялся в госпиталях. А ведь если осведомитель Боулса говорил правду, после войны Ратлидж почти выжил из ума, был совершенно сломлен, даже не мог говорить. Кто бы мог подумать, что он вернется на прежнее место работы? И все же он держится в Скотленд-Ярде вот уже четыре месяца, хотя Боулс изо всех сил старается доказать, что инспектор не справляется со своими обязанностями как положено и растерял навыки, которые прославили его до войны.

По мнению Боулса, Англии пошло бы на пользу, если бы Ратлидж умер вместе с теми, кого писатели стали называть «цветом английской молодежи». Мертвые «цветы» можно вымести вместе с мусором и забыть о них. Те, кто остался в живых, бросали вызов его тщеславию и потому служили для него мишенями.

Боулс вскарабкался по служебной лестнице на такую высоту, какую допускали его способности. Продвинуться по службе помогли успехи, достигнутые во время войны, когда он охотился на немецких шпионов. Но, похоже, ему так и суждено выйти в отставку с должности старшего суперинтендента. О том, чтобы подняться выше, человек его социального положения не мог и мечтать. Прекрасно понимая, что достиг потолка, Боулс постоянно испытывал гнев и досаду.

В то мрачное утро он вошел в кабинет Ратлиджа и придвинул себе второй стул — он всегда стоял у стены напротив двери. Тяжело опустившись на сиденье, он положил на стол папку с делом.

— Нам сообщают о неприятностях на севере, в районе Дарема. Судя по всему, кроме вас, с ними никто не в состоянии разобраться. — Старший суперинтендент открыл папку, достал из нее лист, исписанный черными чернилами, и мрачно воззрился на Иена. — Короче говоря, вот изложение сути дела и свидетельские показания, которые все подтверждают.

Сотрудники шотландской полиции, заручившись согласием своих английских коллег, наведались в деревню в нескольких милях к западу от Дарема, где жила леди Мод Грей. Шотландцы сообщили ей, что в Хайленде, в долине Гленко, найдены останки женщины, которая может оказаться ее пропавшей дочерью. Леди Мод Грей настолько возмутили манеры и речь инспектора-шотландца, что она приказала дворецкому выкинуть его. В свою очередь, поведение леди Мод не пришлось по вкусу начальнику шотландской полиции, и он пожаловался своему английскому коллеге. Ни одному из них не удалось убедить ее светлость принять их хотя бы ненадолго…

— Вас направляют туда затем, чтобы вы, так сказать, разрядили обстановку и выяснили все, что можно, о пропавшей девушке. Шотландская полиция будет вам очень признательна. Насколько я могу судить, читая между строк, ее светлость пользуется большим авторитетом в известных кругах. Кроме того, она умна, энергична и привыкла действовать, как ей заблагорассудится. Вам придется воспользоваться всем своим дипломатическим тактом, чтобы войти к ней в дом, я уже не говорю о том, чтобы побеседовать с ней. Учтите, провал неприемлем. Вы меня понимаете?

Ратлидж прекрасно все понял. Если он выведет леди Мод из себя, она от них мокрого места не оставит. Если он уедет, так и не повидавшись с ней, его могут отстранить от должности за непрофессионализм.

Он взял бумаги, которые придвинул ему Боулс, и стал читать. Старший суперинтендент вскоре ушел. Само по себе дело выглядело достаточно простым. Трудность заключалась в том, что леди Мод Грей отказывалась обсуждать с кем-либо свою дочь. Местный полицейский написал:


«Леди Мод не объявляла дочь в розыск, но, по словам соседей, в начале 1916 г. они с дочерью повздорили и дочь уехала. Позже, в 1918 г., после смерти родственника дочь стала богатой наследницей. Семейный поверенный дал объявления в газетах по всей стране, прося ее связаться с ним напрямую, но девушка так и не ответила ему. Поверенный начал тактично наводить справки о дочери леди Мод, но оказалось, что никто из ее друзей ничего о ней не знает. Поверенный заявил о своих подозрениях в полицию и попросил помочь найти ее. До сих пор поиски не увенчались успехом. Возможно, останки, найденные в Шотландии, принадлежат Элинор Виктории Мод Грей — рост и возраст примерно соответствуют, а время смерти (по мнению специалистов, осень 1916 г.) совпадает с тем временем, когда ее видели в последний раз. Ее мать отказывается давать какие-либо разъяснения».


Шотландские полицейские не сомневались: мать отказывается говорить о дочери из-за того, что та ждала ребенка. Их английские коллеги не были столь категоричны. Возможно, причина ссоры между матерью и дочерью совершенно иная. В отношениях двух ведомств наметилась некоторая натянутость — шотландцы считали, что нашли убийцу Элинор, англичане же не были уверены в том, что девушка умерла.

Ратлидж посмотрел в окно, по грязным переплетам стекали струи дождя, мокрые голуби старались забиться в любое укрытие. Он и на фронте терпеть не мог дождь, дождь мучил и тело, и дух. Мокрая шерстяная одежда, запахи мочи и рвоты, тошнотворная, сладковатая вонь гниющей плоти, запах немытых тел, скользкая, черная, жирная грязь, налипавшая на сапоги, лица и руки… От дождя волосы под касками сваливались. Низкая облачность не позволяла заранее заметить признаки газовой атаки…

Наверное, на севере погода сейчас лучше, чем в Лондоне, подумал Ратлидж. И Хэмишу, родившемуся и выросшему в деревне, поездка казалась вполне сносной. Ратлидж посмотрел на часы. До ночи он вполне успеет добраться до Йорка. Он встал, потянулся, разложил на столе по порядку текущие дела, вышел из кабинета и закрыл за собой дверь.

Боулс в своем кабинете услышал из коридора удаляющиеся шаги Ратлиджа и самодовольно ухмыльнулся.

Глава 4

Леди Мод Грей жила в особняке, который можно было назвать роскошным. Он стоял посреди обширного парка. Из всех окон особняка открывались живописные виды. Парк окружала ограда с массивными каменными колоннами. До ближайшей деревни, Ментон, нужно было ехать по главной дороге милю с четвертью. Деревню перенесли на теперешнее место в восемнадцатом веке. Из мансарды дома не было видно даже церковной колокольни. На прежнем месте, там, где деревня находилась раньше, разбили очень красивую аллею, обсаженную деревьями и окруженную газонами. Аллея вела к зеркальному пруду, в котором отражалось безоблачное небо.

Поднимаясь по дорожке к дому, освещенному солнцем, Ратлидж подумал: наверное, в Средние века здесь находилось укрепленное аббатство, а позже на его руинах возвели богатый загородный дом. В одном крыле угадывались церковные хоры и апсида, скорее всего, там и сейчас размещается фамильная часовня. Арочные контрфорсы плавно перетекали наверх, к крыше, увенчанной башенкой. С ними идеально сочеталась серая каменная облицовка, придававшая всему сооружению старинный вид. Западный фасад с парадным входом украшало высокое крыльцо, посреди парка был сооружен резной фонтан.

«Как здесь одиноко! — проворчал Хэмиш, когда Ратлидж огляделся по сторонам. — Можно услышать ветер и почувствовать пустоту».

Хэмишу, воспитанному в кальвинистской вере, такой дом казался претенциозным и негостеприимным. Он привык к небольшим фермам в шотландских горах, которые часто представляли собой всего лишь сооружения из груды камней на горных склонах. Там, где постоянно приходится бороться за выживание, не до показной роскоши.

Поднимаясь на крыльцо, Ратлидж невольно задался вопросом, как отнесся бы к здешним красотам его крестный. У Дэвида Тревора камень и раствор были в крови. Он обладал верным глазом и отменным вкусом, природный талант помог ему стать одним из самых преуспевающих архитекторов своего времени.

Ратлидж почувствовал себя виноватым: он ведь так и не ответил на приглашение крестного. Он не мог объяснить, почему сама мысль об отпуске казалась ему проклятием. Теперь у него появилась отговорка — срочное дело.

«Да ведь ты и не соврал, верно? — заметил Хэмиш. — Ты сам так решил. Ну а мне все равно, попаду я в родные края или нет…»

Дверной молоток в форме ананаса — символа гостеприимства — ударил по металлической пластинке с тяжелым глухим стуком. Удар эхом прокатился по всему дому.

Дверь открыл величественный дворецкий, он смотрел на Ратлиджа с холодным презрением. Его седые волосы с серебристым отливом и высокий рост сделали бы честь даже хозяину поместья. Однако Ратлидж помнил, что лорд Ивлин Грей был приземистым коротышкой с черными курчавыми волосами и седой бородой со стальным отливом. До войны они несколько раз встречались в Лондоне.

— Инспектор Ратлидж, Скотленд-Ярд, — отрывисто представился он, нарушая тишину. Хэмиш у него в подсознании ощетинился — его возмутил ледяной прием. — Я хочу видеть леди Мод Грей.

— У ее светлости нет никаких дел с полицией, — ответил дворецкий, приготовившись захлопнуть дверь перед носом Ратлиджа.

— Все наоборот. Полиция желает загладить недавнее недоразумение, меня специально прислали из Лондона, чтобы лично принести извинения перед леди Мод. Отказ принять меня сочтут оскорблением.

Дворецкий оглядел Ратлиджа с головы до ног. Ратлидж мысленно улыбнулся. Если дворецкий полагал, что может навести на него страх, он сильно ошибался. Надменность дворецкого лишь отражала надменность его хозяйки. Ему далеко до старшины Макларена, который способен был одним взглядом усмирить целый батальон. Авторитет старшины Макларена никем не подвергался сомнению. Его властность была естественной и досталась ему от природы. Говорили, что Макларена побаивались даже офицеры, и сам Ратлидж часто считался с мнением и опытом старшины.

Дворецкий видел перед собой высокого человека с худым лицом, одетого в хорошо сшитый костюм. Его голос и манеры говорили о несгибаемой твердости. Взглянув в черные глаза гостя, дворецкий сдался:

— Будьте добры, подождите здесь.

Он вернулся почти через десять минут.

— Леди Мод примет вас в библиотеке, — сообщил он, отходя в сторону и впуская Ратлиджа.


Ратлидж вошел в холл с колоннами, напоминавший греческий храм. Мраморный пол казался гладким и скользким как лед. Парадная лестница расходилась на две стороны, изящные пролеты лебедиными шеями изгибались направо и налево от ниши, в которой стояла искусно подсвеченная римская копия греческого Аполлона. Каменное лицо, повернутое чуть в сторону, вдруг напомнило ему Кормака Фицхью. Ратлидж поспешил прогнать неприятное воспоминание.

Хэмиш сказал: «Язычник, тьфу! Как и его хозяйка, не сомневаюсь!»

Интересно, подумал Ратлидж, как относилась к статуе пропавшая без вести Элинор Грей? Играла ли она здесь в детстве, скользила ли по сверкающему полу, слышался ли между колоннами ее звонкий смех? А может быть, родной дом казался ей, как сейчас кажется ему, холодным и неприступным?

В длинных галереях, устланных французскими коврами, на пьедесталах стояли бюсты, а на стенах висели потемневшие от времени фамильные портреты в массивных золоченых рамах.

«Здесь можно целый полк разместить, и еще место останется, — пренебрежительно заметил Хэмиш. — Ну да, а на той лестнице хоть военному оркестру выступать!»

Они поднялись на второй этаж. Библиотека оказалась просторным помещением в конце коридора, несомненно, ее выбрали для того, чтобы привести простого полицейского в состояние благоговейного трепета. Между окнами от пола до потолка в застекленных стеллажах стояли книги. Кремово-розовый ковер на полу был таким старым, что блестел как старинный шелк, и женщина, которая стояла посередине ковра, понимала, что она выглядит на нем настоящей жемчужиной.

Даже Хэмиш замолчал, по-своему отдавая должное хозяйке дома.

Леди Мод оказалась высокой женщиной с серебристо-седыми волосами и царственной осанкой. Она встречала гостя в темно-синем вечернем платье, которое украшало красивое двойное ожерелье из жемчуга, доходившее почти до талии. В свое время она, наверное, была настоящей красавицей, остатки былой красоты еще сохранились в овале лица, фиалковых глазах и длинных тонких руках, которые она соединила перед собой.

— Инспектор Ратлидж, миледи, — пробормотал дворецкий, но она его как будто не слышала.

Дворецкий мягко прикрыл дверь за гостем.

— Инспектор, — произнесла хозяйка, когда он поклонился. Холодно осмотрев его, она продолжила: — Хорошо, что на этот раз им хватило ума прислать приличного человека.

— Миледи, я не знаком с инспектором Оливером, но вполне разделяю его чувство долга. Надеюсь, в силу своего происхождения вы тоже понимаете, что им двигало.

— Я не намерена выслушивать… — начала леди Мод, но Ратлидж осторожно перебил ее:

— Уверяю вас, я не защищаю своего коллегу, а просто напоминаю: едва ли не самым тяжким бременем становится для любого полицейского обязанность сообщать родственникам о смерти близких. Возможно, в Шотландии нашли не вашу дочь, тогда чем скорее наши коллеги об этом узнают, тем скорее найдут настоящих родителей покойной. С горем придется сживаться другой матери. Если вам повезло и в горах скончалась не ваша дочь, пожалейте женщину, потерявшую свое дитя.

Леди Мод наградила его ошеломленным взглядом, Ратлидж не совсем понял, что таилось в ее на удивление выразительных глазах. «А все-таки у нее тоже пропала дочь…» — подумал он. Вдруг она сказала:

— Вы, если я правильно поняла Кентона, приехали ко мне, чтобы извиниться.

— Да. За то, что инспектор Оливер справился с порученным ему делом не так хорошо, как следовало. Произошло недоразумение. Вместо него прислали меня вот с какой просьбой. Если вы поможете установить, что молодая женщина, обнаруженная в горной шотландской деревушке, не ваша родственница, мы сможем перейти к другим именам в нашем спи…

— Она не моя родственница. Моя дочь жива и здорова.

— И вы получали от нее известия в течение последнего… м-м-м… полугода?

— Наши с дочерью отношения не касаются посторонних! — Леди Мод снова пытливо посмотрела ему в лицо и заметила усталость и худобу. Но за ними, как она внезапно поняла, таилась такая же сильная воля, как и у нее.

Ратлидж ненадолго прислушался к Хэмишу. Тот предупредил, что терпеливость не относится к числу достоинств леди Мод. Необходимо срочно сменить тактику.

— Отлично. Ваши соображения мне понятны… Но, может быть, вы поможете нам, ответив на вопрос, который не дает нам покоя… Почему ваша дочь не связалась с поверенным, чтобы подписать наследственные бумаги? Я читал его показания. Он выразил озабоченность в связи с тем, что в тысяча девятьсот восемнадцатом году ваша дочь так и не дала о себе знать. Более того, в последний раз он получил от нее письмо в шестнадцатом году. Год назад он предпринял попытку разыскать ее, но у него ничего не вышло. Он поделился своими опасениями с местными стражами порядка. В этом году, когда нашим шотландским коллегам стало известно о пропавшей без вести девушке, они решили на всякий случай побеседовать с мисс Грей. Хотя бы только для того, чтобы убедить всех, что она ни при чем. Если вы хотя бы намекнете, где ее можно найти, я немедленно закрою дело по ее розыску — я обладаю всеми необходимыми полномочиями. — Иен говорил холодно, как будто Элинор Грей представляла для него заботу лишь в том случае, если была мертва.

— Давно надо было догадаться, что за всем лежит досадная страсть мистера Лидса совать нос в чужие дела! Ну, он еще услышит обо мне! — В глазах леди Мод полыхал гнев, и они из фиалковых стали темно-лиловыми.

«Не хотелось бы мне оказаться на его месте», — резюмировал Хэмиш.

— Он тоже по долгу службы обязан выполнять наилучшим образом то, что от него требуется.

— Вот именно — то, что требуется. Вовлекать в дело полицию было совершенно излишне.

— Не верится, что молодая женщина, являющаяся вашей дочерью, способна пренебречь своим долгом… — Ратлидж помолчал и продолжил: — Ее молчание нас очень беспокоит.

— Чушь! Элинор молода и строптива. Ей вдруг взбрело в голову изучать медицину. Шла война, все мы были подавлены. Но она заявила, что ее цель — стать врачом. Я надеялась, наступит мир, людей перестанут убивать, и она взглянет на свою нелепую мечту в ином свете. Должна признать, что у моей дочери довольно романтичная натура… Совсем как у ее покойного отца.

Ратлидж про себя отметил: «Придется связаться с клиниками при медицинских школах…» Вслух он спросил:

— Значит, ваша дочь записалась на курсы подготовки медицинских сестер?

— Медицинских сестер? Вряд ли! — досадливо ответила леди Мод. Затем она как будто спохватилась: — Садитесь, молодой человек! Вон на тот стул, слева от вас. — Сама она села за стол, словно воздвигая между ними прочную преграду. — Когда моя дочь что-нибудь решит, ее трудно переубедить. И должна сказать, она не умеет мириться с разочарованием. Столкнувшись с препятствием, Элинор всегда выходит из себя. Затем она придумывает, как обойти преграду. — Дав Ратлиджу время обдумать сказанное, она продолжила: — Но предположение, что она уехала в Шотландию… или родила внебрачного ребенка… настолько абсурдно, что я не понимаю, как ваш шотландский коллега мог прийти к подобному выводу. Он просто идиот! Больше я его на порог не пущу, как и нашего, местного, стража порядка — он круглый дурак.

— Ваша дочь никогда не занималась альпинизмом?

— Ни в коем случае. Она не относится к тем грубым женщинам, которые обожают заниматься спортом. Вот теннис ей нравится. И еще она очень любит кататься верхом. До войны Элинор некоторое время училась в пансионе в Швейцарии, но никогда не проявляла желания лазать по горам. Ну а что касается другого… предположения, моя дочь слишком уважает себя и свою семью, чтобы наделать глупостей.

Последние слова леди Мод произнесла с уверенностью. Девушкам вроде Элинор Грей с рождения внушают, что на них возлагают большие надежды. Им полагается сделать хорошую партию — и с социальной, и с финансовой точки зрения. Если им захочется, они, конечно, могут заводить любовников, но только после свадьбы и не слишком открыто. До свадьбы — ни в коем случае.

Чем больше Ратлидж слушал, тем больше соглашался с леди Мод: едва ли останки, обнаруженные в горах Шотландии, принадлежат ее дочери. Слишком многое не совпадает. И все же… рост и возраст примерно соответствуют. А время?

— Леди Мод, нельзя ли взглянуть на фотографию вашей дочери?

«Ничего она тебе не покажет, — пообещал Хэмиш. — Может быть, снимок есть у поверенного».

Леди Мод метнула на Ратлиджа гневный взгляд:

— С какой целью?

— Просто чтобы составить личное впечатление о девушке, которую вы описали. На опыте я убедился — иногда лица говорят больше, чем факты.

Женщина замялась. Ратлидж уже решил, что испортил впечатление и проиграл. Но вдруг леди Мод выдвинула ящик стола, достала серебряную рамку филигранной работы и протянула ему, не взглянув на снимок. Ратлидж привстал, взял снимок и снова сел.

На него смотрело улыбающееся девичье лицо. Одна рука девушки лежала на крупе стоящей рядом лошади, в другой она сжимала кубок — приз, полученный на соревнованиях. Цилиндр скрывал лоб, и все же было ясно видно — девушка очень привлекательна и похожа на свою мать. Ратлидж вдруг нахмурился, разглядывая снимок, ее лицо показалось ему знакомым. И тут же вспомнил, кого ему напоминает Элинор Грей.

Она как две капли воды походила на одну из наследных принцесс… Как будто прочитав его мысли, леди Мод властно протянула руку, и он нехотя вернул ей фотографию. Хэмиш тоже прочитал его мысли и возмутился.

Ратлидж решил расспросить свою сестру Франс: если кто-то и знает что-то о таких делах, то это точно она. Глядя на сидящую перед ним женщину и словно все еще разглядывая фотографию, которую она у него забрала, Ратлидж невольно задумался. Возможно, Элинор Виктория Мод Грей… дитя любви леди Мод и покойного короля Эдуарда VII. Король считался ценителем женской красоты. И нет ничего удивительного в том, что в свое время его внимание привлекла леди Мод…

В таком случае недоверие леди Мод вполне оправданно. Она не допускает и мысли о том, что ее дочь могла умереть в заброшенной шотландской деревушке или родить внебрачного ребенка.

Элинор не суждено сделать карьеру в медицине. Ее удел более высок, тем более если она дочь самого короля. Кроме того, она наследница крупного состояния. И имеет право выбирать себе мужа среди представителей высшей знати…

Но если она в самом деле так строптива, как уверяет ее мать, не могла ли она взбунтоваться против золотой клетки, ожидавшей ее в будущем, и найти какое-то извращенное удовольствие в том, чтобы сбылись не мечты матери, а ее страшные сны?


После того как уехал гость из Лондона, леди Мод еще долго сидела за широким столом и невидящим взглядом смотрела на закрытую дверь.

Как ему удалось вызвать ее на откровенность об Элинор? Подумать только, она призналась простому полицейскому в том, чего никому больше не открывала — Элинор необычайно упряма и строптива, а наследство так мало значило для дочери, что она ушла и ни разу не оглянулась. Вместо достойного будущего она выбрала самое простое, низменное ремесло, где приходится сталкиваться с бедностью, грязью и ужасными болезнями. Элинор поступила невыразимо жестоко и своевольно.

«В моей власти позвонить в Лондон и сделать так, чтобы этого человека понизили в должности…»

Леди Мод еще долго сидела неподвижно, ругая Ратлиджа. Она отталкивала от себя опасения и чувство вины. Элинор не умерла, нет! Полицейские не справляются со своими обязанностями, они глупы. Она не позволит им снова себе докучать.

Вдруг она вспомнила слова, сказанные инспектором: «С горем придется сживаться другой матери…»

«Тогда найдите ту, другую мать и будьте довольны… Скорее бы всему был положен конец!»

Солнце отбрасывало на ковер длинные косые лучи, а она все сидела за столом в библиотеке. Ей не нужна была фотография в запертом ящике стола, она и так ясно представляла лицо дочери, ощущала ее присутствие рядом. Уж мать наверняка почувствовала бы… если бы случилось несчастье…

Вместо того чтобы добросовестно исполнять свой долг, полицейские запугивают ее, хотят, чтобы она делала за них их работу!

Наконец леди Мод встала, глубоко вздохнула и решительно направилась к двери. К тому времени, как она добралась до комнаты, в которую провели телефон, она уже знала, что делать.

Глава 5

Ратлидж доехал до конца подъездной дорожки и повернул на шоссе.

Хэмиш, почувствовав, что напряжение ослабло, заговорил после долгого молчания: «Без толку ты к ней приезжал. Ничего не узнал, зато на нее посмотрел. Даже на меня она нагнала страху… Не хотел бы я перейти ей дорогу».

Может быть, такие же чувства к матери испытывала и Элинор Грей?

«Мой дед был такой же властный, как она, — продолжал Хэмиш, — он способен был повести в бой целый клан, только в другом месте и в другое время. Но у него и другие черты имелись — голос у него был такой звучный… Бывало, стоило ему заговорить, и все сразу умолкали. Он знал много стихов и из Священного Писания читал. Когда доходило до пророков или Роберта Бернса, с ним никто не мог сравниться. Помню, я много ночей не спал на чердаке и все слушал… Знатная дама, наверное, совсем другая…»

Ратлидж задумался и решил, что леди Мод в самом деле «другая». Если она была любовницей сына королевы Виктории, ее муж, скорее всего, знал о том, что он рогоносец, и мирился со своим положением. В отличие от Генриха VIII, Эдуард выбирал замужних любовниц с большой осторожностью, во избежание сплетен или скандала. Он поручал своим друзьям привезти очередную фаворитку на один из его приемов. Иногда избранным тактично сообщали о пожеланиях принца. Тем не менее любовницы наверняка были секретом Полишинеля. Связь непросто было хранить в тайне, как и самим фавориткам непросто было возвращаться к мужьям, когда принц переключал свое внимание на другую женщину.

Трудность в том, что ребенок редко видит в своих родителях надежную силу. Его угнетает суровая дисциплина, не допускающая детских прихотей, тем более капризов. Дети часто бунтуют против такого обращения, иногда бунт заканчивается трагедией.

Что бы ни случилось с Элинор Грей, если она решила наказать мать за то, чего ей, по ее мнению, недодали в величественном и холодном родном доме, полиция может возбудить дело лишь в случае ее смерти.

Неожиданно для самого себя Ратлидж понадеялся, что Элинор Грей жива, хотя Хэмиш в этом сомневался.

Возвращаясь в городок, где он провел предыдущую ночь и где оставил свой багаж, Ратлидж думал, что ему предпринять. Он еще может успеть к ночи вернуться в Лондон, но являться с докладом к Боулсу все равно поздно. А сегодня пятница. Пожалуй, лучше всего найти телефон и обо всем доложить устно, может быть, Боулс будет доволен. Инспектор Оливер тоже наверняка ждет его отчета — ему интересно, как леди Мод приняла гостя из Лондона.

В отеле телефон имелся, Ратлидж попросил соединить его с Лондоном.

Боулса в кабинете не оказалось, а сержант, взявший трубку, спросил:

— Вы Ратлидж? Одну секундочку, сэр, меня просили вам передать… Есть, нашел! Вас просят пока не возвращаться в Лондон, сэр.

— Пока не возвращаться? — Ратлидж ничего не понимал. Разве он не покончил здесь со всеми делами?

— Совершенно верно, сэр. Вот что написано в записке: «Передайте Ратлиджу, чтобы оставался на месте. Пусть позвонит мне в понедельник в девять утра». Вот и все, сэр. Больше старший суперинтендент ничего не сказал.

Даже для Боулса сообщение было излишне лаконичным. Но Хэмиш поспешил напомнить Ратлиджу, что Боулс мстителен и часто откровенно бесчеловечен. Ратлидж попросил сержанта еще раз прочесть записку, желая убедиться, что он все понял правильно, а потом сказал:

— А вы, пожалуйста, поручите кому-нибудь выяснить, не проходит ли Элинор Грей обучение в клинике при какой-нибудь медицинской школе. Скорее всего, она выбрала клинику в Лондоне, но может оказаться и в другом месте. Мне сообщили, что она очень хотела стать врачом. Если она где-то учится, нам важно ее разыскать.

Сержант прилежно записал его слова и обещал сразу же поручить кому-нибудь розыски. Ратлидж понимал, он только что испортил выходные нескольким несчастным констеблям, которые за какие-нибудь мелкие провинности угодили к сержанту в черный список. Но они, скорее всего, будут проводить расспросы усердно, хотя бы только ради того, чтобы их фамилии вычеркнули из черного списка.

Ратлидж поблагодарил сержанта и повесил трубку. Еще некоторое время он сидел в крошечной душной комнатке, превращенной в телефонную будку.

«Передайте Ратлиджу, чтобы оставался на месте…»

Неужели Боулс собрался снова послать его к леди Мод, потому что шотландская полиция обнаружила нечто новое и ему нужно вести следствие с английской стороны границы? Или в деле появились дополнительные обстоятельства? Но если так, Боулсу следовало объясниться подробнее. Почему он не передал, когда Ратлидж обязан представить рапорт и чего именно от него ждут?

Возможно, Боулс в силу своей всегдашней недоверчивости решил, что Ратлиджу не удастся встретиться с леди Мод, и он приказывает ему не возвращаться до тех пор, пока не удастся побеседовать с ней. Ратлидж взял с собой всего лишь небольшой саквояж с вещами, если он задержится здесь еще на несколько дней, ему понадобятся свежие рубашки, туфли и еще один костюм.

«А вдруг он тебя уволил? — спросил Хэмиш. — Тогда он просто дает тебе поболтаться в неизвестности, пока лично не объявит новость…» Ратлидж приказал голосу из подсознания замолчать.

Что же ему делать?

Следующие два дня он волен был провести в Линкольне или в Йорке. До войны он бы очень обрадовался такой возможности — в этих краях у него жили друзья, к которым он всегда мог заехать в гости и встретить радушный прием… Теперь двое друзей погибли, а третий ослеп, он лежит в больнице и пытается освоить новую профессию, а жена ждет, когда же он вернется домой. Придется остановиться в отеле…

Неизвестно еще, какой номер ему дадут. Кроме того, он обречен на общество Хэмиша, свои мысли… Ратлидж не очень радовался такой перспективе. Он предпочел бы сразу же вернуться в Лондон и расследовать очередное дело, которое не давало бы ему расслабиться, не давало бы вспомнить о том, что у него вообще есть прошлое, кроме последней недели или даже позавчерашнего дня.

Два дня…

В нем снова шевельнулось чувство вины. Он должен навестить своего крестного. Или хотя бы объясниться. Оказалось, что и первое, и второе для него одинаково трудно.

«Почему он сам не приедет в Лондон?» — спросил Хэмиш.

В последний год войны Дэвид Тревор передал своему компаньону все дела в лондонской архитектурной фирме. Смерть сына подкосила его, и он отправился в Шотландию для исцеления. По словам Франс, он писал книгу по истории британского архитектурного стиля, но, возможно, книга — всего лишь предлог, чтобы похоронить себя в прошлом до тех пор, пока он не наберется сил и не сможет взглянуть в туманное будущее.

«Для него Шотландия — убежище».

«Но не для меня!»

Хэмиш не ответил.

Подумав, Ратлидж снова взял трубку и позвонил Дэвиду Тревору. Он собирался извиниться, облегчить душу. Объяснить, что из-за срочного дела его поездка в Шотландию в обозримом будущем маловероятна. Отложить то, с чем он пока не в силах столкнуться.

А может быть, крестный приедет к нему в Дарем или еще куда-нибудь? Вот компромисс, который устроит обоих — встреча в таком месте, с которым ни у кого из них не связаны тягостные воспоминания…

Пока Ратлидж ждал, Хэмиш сказал: «Он не приедет…»

«Приедет. Ради меня».

И все же через двадцать минут Ратлидж сел в машину и поехал на север. На сей раз к границе с Шотландией. Крестный так искренне обрадовался, услышав его голос! Он решил, что Ратлидж звонит, чтобы предупредить о своем приезде. Ратлидж понял, что отказать старику или предложить встретиться в другом месте просто невозможно. Его согласие было принято как должное. Как если бы ничего не изменилось.

Лучше вернуться в дождливый Лондон в пустую квартиру… лучше поехать в Йорк, Линкольн или Карлайл, чем в Шотландию, где на каждом повороте голоса будут напоминать ему о шотландцах, которыми он командовал. Ему казалось, что он их всех предал…

Во всем Шотландском высокогорье не найдется ни единого крошечного городка, названия которого он не знал бы, потому что там жили солдаты, служившие под его командой.

Сколько лжи наговорил он испуганным мальчишкам, которые в первый раз должны были идти в бой! Сколько лжи написал он горюющим женщинам, только что лишившимся сына или мужа! И все же солдаты ему доверяли. Он выслушивал их рассказы о семьях, о домах, о земле, о маленьких победах, которые они одержали в своей недолгой жизни… Неприкаянные, в окопах, в ночных караулах они вспоминали мирную жизнь. Им приятно было вспоминать дом. Потом они лежали на носилках и старались умереть достойно. Шотландцы хорошо воевали, им не хотелось умирать. И все же они умирали — смерть косила их не десятками и не сотнями — тысячами. Ратлидж по-прежнему чувствовал себя их должником и все еще не мог снять с себя тяжкое бремя. Ему нелегко было бы объяснить, что творится у него в душе, и все же его не покидало чувство долга по отношению к мертвым.

Он ехал в Шотландию, и пути назад не было…

«Я ведь еду не в Эдинбург, — убеждал он себя. — Лодж находится в тихой деревушке… таких полным-полно в любом уголке Великобритании. Все равно рано или поздно мне пришлось бы поехать к крестному. Нельзя всю жизнь отгораживаться от прошлого… как-то надо справиться… Будет настоящей жестокостью по отношению к старику, если я перезвоню и скажу, что передумал…»

Хэмиш не желал ничего слушать, как Ратлидж ни оправдывался. Поездка стала для Ратлиджа настоящим испытанием. Он подумал: Хэмишу очень страшно было умирать во Франции, вдали от родины… Куда он так и не вернулся. Не попадет он домой и сейчас.

Усталость начинала брать свое, Ратлиджу казалось, что он все время упирается в стену.


Подъехав к Ньюкаслу, словно по наитию Ратлидж вдруг свернул в сторону и некоторое время ехал на запад, к Хексему. Остановив машину, он вышел и прошел с милю до того места, где еще змеился по зеленым холмам вал, построенный римлянами при императоре Адриане. Вал из земли и камня призван был сдерживать шотландских варваров, в свое время на нем размещали форты и гарнизоны, лавки и караульные вышки, теперь давно разрушенные. В последний раз Ратлидж был здесь еще в детстве, но он до сих пор все ясно помнил.

Здесь жили, сражались и умирали солдаты, но не из-за этого вал Адриана обладал такой странной притягательностью. Все дело было в невысоких зеленых холмах и бездонном небе. Здесь его окружала атмосфера вечного покоя.

Во время войны во Франции в окопах солдаты стояли бок о бок, и ни у кого не было никакой личной жизни. Даже когда умолкали пушки, эхо канонады отдавало в костях. Даже спустя несколько часов после артиллерийской подготовки все ходили оглушенные. Над головой проносились аэропланы, лошади вязли в болоте, грузовики тащились по склонам, люди днем и ночью ругались, пели и разговаривали. Раненые после атаки кричали и богохульствовали от боли, лаяли собаки, которые искали живых среди мертвецов.

Сам Ратлидж до сих пор не находил покоя. Ему не давал Хэмиш. Ратлидж ни на минуту не оставался один.

Но здесь тишина казалась ощутимой, ее, казалось, можно было потрогать рукой…

Он стоял, глядя в высокое чистое голубое небо, запрокинув голову и раскинув руки, непроизвольно сжав кулаки. И упивался тишиной.

А ветер утих. Хэмиш, проявляя милосердие, молчал. Птицы не пели, птицы улетели зимовать в теплые края. И даже биение его сердца под пальто казалось приглушенным.

Покой.

Он постепенно заполнял Ратлиджа, окутывая его, словно коконом.

Почти четверть часа простоял он в полном одиночестве, слушая тишину.

Когда он повернулся и зашагал к машине, в глазах его стояли слезы.

И все же он обрел силу, которая была ему так необходима.

Глава 6

Ратлиджу показалось, что Мораг Гилкрист открыла тяжелую парадную дверь еще до того, как он постучал.

Она вела хозяйство в большом доме на южной окраине Эдинбурга при трех поколениях семьи Тревор, трудно было сказать, сколько ей лет. Если бы кто-то спросил Ратлиджа о возрасте Мораг, он бы не смог ответить. Спина у Мораг была прямая, как у армейского старшины, глаза орлиные, а руки мягкие и надежные, как у молодой девушки.

— Мистер Иен!

В первое мгновение ему показалось, что она собирается его обнять. На ее лице заиграла такая теплая улыбка, что у него сразу улучшилось настроение. Ратлидж сам обнял Мораг — она не противилась, но тут же оттолкнула его, фыркнув:

— Фу! Вы мне платье помнете, молодой человек! Ну-ка, отцепитесь от меня!

Ее черное платье до пола было почти таким же негнущимся и суровым, как она сама. Платье можно было назвать символом Викторианской эпохи и символом добродетельности, как и тяжелую связку ключей на серебряной цепочке, висевшую у Мораг на поясе.

Дэвид Тревор вышел в прихожую из самой ближней комнаты, он крепко сжал руку Иена. Ратлидж посмотрел крестному в лицо, оба они при встрече заново пережили горечь утраты, о которой ни один из них не заикнулся.

Сын Тревора служил во флоте, его убили на третий год войны. Ратлидж считал Росса почти братом, тем более что родного брата у него не было. Он так и не успел свыкнуться с мыслью о гибели Росса.

Его проводили в гостиную, маленькую, с низким потолком, старомодную, но очень уютную. В очаге весело потрескивал огонь. Собаки, радостно поздоровавшись со старым знакомым, свернулись у его ног, довольно вздыхая. Громко и мирно тикали часы. Стакан с хорошим виски появился у него в руке еще до того, как он уселся на диван напротив любимого кресла крестного. Сразу прошли напряжение и усталость после долгой дороги. Во многих отношениях Ратлидж почувствовал себя дома.

Хэмиш после нескольких часов сердитой перебранки как будто тоже ненадолго успокоился. А может, все было связано с тем, что Ратлидж сам перешел некую мысленную границу, как и невидимую черту на карте? Ратлидж решил, что дело, наверное, и в том, и в другом.

— Как ты доехал?..

Вопрос послужил началом неспешной и нетребовательной беседы, которая продолжалась до тех пор, пока Тревор не услышал, что часы на каминной полке «объявили», что прошло полчаса.

— Мы опоздаем к ужину, и Мораг непременно выбранит меня за то, что я держу тебя здесь, хотя тебе наверняка нужно переодеться. Мы приготовили тебе твою прежнюю комнату наверху.

Комната находилась под самой крышей, но Ратлидж помнил, что она вполне просторна и он не испытает в ней клаустрофобии. Он всегда жил в этой комнате в детстве, когда приезжал в гости к крестному, и позже, став взрослым. Сколько он себя помнил, в этой комнате ему всегда было хорошо.

Когда они выходили из гостиной, Тревор хлопнул его по плечу:

— Как же я рад тебя видеть! Надеюсь, ты у нас задержишься! — Он вздохнул и покосился на камин. — Ты только осторожнее с Мораг, ладно? Она уже не та с тех пор, как… в общем, с тех пор, как нам сказали… Теперь ее возраст стал заметнее, и очень жаль. Ты ведь знаешь, как она его любила… — Он не договорил.

— Да, я знаю, — с трудом выговорил Ратлидж и направился по коридору к лестнице.

От горя у него перехватило горло. Росс был умен и красив, ему суждено было блестящее будущее в отцовской архитектурной фирме. А вместо этого он лежит на дне морском в окружении покореженных металлических обломков… Еще один моряк, чью гибель увековечивает на земле лишь военный мемориал. Ратлидж узнал о гибели Росса во Франции, теплым весенним утром, предвещавшим очередную газовую атаку. Времени на то, чтобы оплакать Росса, у него не было. Такая возможность на фронте выпадала редко.

Мораг принесла ему горячую воду и чистые полотенца. Она стояла на пороге его комнаты, сжав руки перед собой, и ждала, когда Ратлидж поднимется и подойдет к ней. Мораг не сводила взгляда с его лица. Она помнила его совсем маленьким, ругала его за проказы, приберегала для него пирожки после чая, лечила царапины и чинила рубашки, которые он рвал, лазая по деревьям. Ратлидж не имел права отводить взгляд. Он улыбнулся.

— Значит, на войне тебя ранило?

— Все раны вполне излечимы. — Ратлидж допускал ложь во спасение.

Но Мораг, видимо, прочитала у него на лице нечто большее.

— Да, так ты и в письмах писал, но ведь в письмах всего не скажешь, верно? Я хотела посмотреть сама… — Помолчав, она вдруг спросила: — Ты, наверное, грезишь?

Он молча кивнул.

— Да. Так я и думала. Ничего. Это пройдет. В свое время, когда Господь пожелает.

Следом за ним она вошла в комнату, разгладила полотенца на вешалке, поправила занавески, чуть передвинула кресло, обитое английским ситцем. Потом тихо сказала:

— Ты уж поосторожнее с самим-то, ладно? Он ведь до сих пор сам не свой… Наверное, ты уже заметил, как сильно он сдал.

Ратлидж действительно заметил перемену. В волосах крестного появилось больше седины, складки в углах рта углубились, под глазами залегли темные круги.

— Тревор состарился, но не от возраста.

— Вот именно, — кивнула Мораг. — Не позволяй ему сидеть и вспоминать…

— Не позволю.

— Утром спускайся ко мне на кухню.

— Приду, а как же, — ответил Иен, и Мораг широко улыбнулась.

— В воскресенье испеку тебе к завтраку горячие лепешки, — пообещала она. Лепешки были напоминанием о детстве. Она стала спускаться по лестнице, чтобы закончить приготовления к ужину.


В тот вечер Ратлидж и Дэвид Тревор после ужина засиделись за портвейном. Тревор достал книгу, присланную ему молодым архитектором, который поступил на работу в его фирму в 1912 году. А через пять лет, в 1917 году, Эдвард Харпер погиб. Его вместе с полудюжиной солдат разнесло в клочья, когда рядом с ними взорвалась повозка с боеприпасами.

— Скажи-ка, что ты об этом думаешь. — Судя по тому, как крестный бережно развернул книгу и протянул ее Ратлиджу, тот понял, насколько высоко Тревор ценит подарок.

Даже на фронте, во Франции, Харпер ухитрялся рисовать. Он набрасывал акварелью то, что его интересовало, — портреты людей разных званий и подразделений, с которыми он знакомился на войне. Ратлидж любовался африканскими егерями, малайскими кули, французскими драгунами, самоуверенным австралийцем с дерзкой улыбкой. Он долго рассматривал портрет сикха из Восточно-индийского полка в противогазе, его пышная черная борода окаймляла противогаз как пышная оборка. Дальше шли наброски индусов в разнообразных тюрбанах — из всех провинций, откуда на фронт прибывали индийские части. На стороне французов воевали спаги, легкие кавалеристы, — уроженцы Алжира, Туниса и Марокко, они собирали трофеи. Далее Ратлидж увидел шотландцев в килтах и бельгийского пехотинца в необычном шлеме. Все портреты обладали бесспорной индивидуальностью, все давали представление о характере персонажей. Рисунки служили доказательством примечательного таланта.

— Чудо! — восхитился Ратлидж, не кривя душой. Помимо всего прочего, акварели Харпера служили отличными иллюстрациями к парадной стороне войны, радостной и пестрой, без убитых, раненых и ужасов. Такие рисунки спокойно можно послать домой. Правда, этого Иен Тревору не сказал.

Ратлидж листал страницы альбома, вспоминая всех, кто погиб у него на глазах. Сколько же талантов зарыто в землю, сколько несбывшихся надежд! И чего ради? Хотелось бы ему знать…

— Я помещу их в рамки и повешу на работе, — заявил Тревор. — Будет тоже своего рода мемориал… — Осушив бокал, он неожиданно гневно продолжил: — Какая бессмысленная потеря! Господи, сколько же людей погибло напрасно!

И Ратлидж, глядя в лицо крестному, понял, что он думает о своем сыне.


Как ни странно, выходные стали целительными для них обоих. Рано утром они выходили на прогулку, потом сидели у камина и неспешно беседовали, выводили собак в лес побегать и поиграть, по общему согласию оставив ружья дома. Хватит с них смертей и убийств…

Хэмиш, никуда не исчезавший, почти все время помалкивал, как будто и он тоже находил радость в разносторонних интересах Тревора и его мягком юморе. Интересно, подумал Ратлидж, понравились бы они друг другу? И способно ли его драгоценное, пусть и ненадежное, умиротворение удержать Хэмиша на расстоянии вытянутой руки. Но стоило Ратлиджу остаться одному, все возвращалось на круги своя. Сила его духа снова подвергалась испытанию.

Утром в воскресенье, спустившись на кухню, он застал Мораг не одну.

В большой комнате с железной плитой и старомодным очагом приятно пахло свежими лепешками. Из-за стола ему навстречу встал худой блондин в полицейской форме. Констебль полиции Шотландии.

Сняв с плиты вскипевший чайник, Мораг сообщила Ратлиджу:

— Он ни за что не хочет уходить. Его фамилия Маккинстри, и он внук двоюродного брата мужа моей покойной сестры. Он приехал к тебе, хочет с тобой поговорить. — В Шотландии друзья, знакомые и родня значат очень многое.

— Маккинстри, — повторил Ратлидж, беря стул и придвигая свою чашку к Мораг, которая приготовилась разливать чай. — Что привело вас сюда?

— Инспектор Ратлидж, — официально обратился к нему молодой шотландец, — если честно, я и сам не знаю, сэр. То есть приехал-то я по делу, но дело касается меня.

— Может быть, это и к лучшему. Здесь я не уполномочен ничем заниматься. У меня выходной.

— Да, сэр. Мне так и сказали. — Констебль Маккинстри смущенно покосился на Мораг. Она, очевидно, ясно дала понять, что даже ее родственники не имеют права мешать гостю «самого». — Живу я возле Джедборо. Наш городок совсем маленький и стоит вдали от больших дорог… Вряд ли вы слыхали про него, сэр. Он называется Данкаррик.

Хэмиш, который с тех пор, как они пересекли границу, все сильнее нервничал, начал бурно рассуждать, при этом он сам задавал себе вопросы и сам отвечал. Ответы Хэмишу явно не нравились.

Данкарриком назывался городок, откуда приехал инспектор Оливер, так разгневавший леди Мод Грей.

— Нет, я о нем слыхал.

Мораг поставила перед ним тарелку с горячими лепешками и блюдце с маслом. Проклиная Маккинстри, Ратлидж взял нож и из вежливости приготовился слушать. Сам того не зная, констебль напомнил Ратлиджу о деле, которое тот собирался на несколько дней выкинуть из головы. Хэмиш, взволновавшись, как и сам Ратлидж, только добавлял сумбура в его голову.

Лицо констебля просветлело.

— Место у нас тихое, спокойное. И всех жителей я хорошо знаю. Не могу сказать, что они хуже, чем в соседнем городишке или других…

— К делу, Маккинстри! — одернула его Мораг.

Лепешки оказались превосходными. Ратлидж часто вспоминал их на фронте — еда там была ужасная, но спустя какое-то время все переставали замечать это. И все же бывали времена, когда в памяти всплывало что-то любимое, довоенное, домашнее… Россу казалось, что лакомство из его прошлого тает во рту. Ратлидж невольно подумал о Россе, который всегда сидел за столом напротив и широко улыбался, пока они вдвоем уплетали лепешки, опустошая блюдо.

Маккинстри откашлялся, не ведая, что стоит за стулом Росса, он держался за теплую деревянную спинку, пробуждая в Ратлидже печальные воспоминания.

— Вчера вечером инспектор Оливер обмолвился, что из Лондона пришлют человека, который поможет нам расследовать пропажу дочки леди Мод Грей. Инспектор назвал его фамилию — Ратлидж. Утром я приехал к Мораг и спросил, не ее ли это знакомый. Она ответила, что вы приехали отдохнуть, но если я вас не задержу, то можно и обратиться к вам…

Ратлидж сунул в рот очередную лепешку и посмотрел молодому констеблю в лицо. «Из Лондона пришлют человека… назвал его фамилию — Ратлидж…» Он резко развернулся к Мораг, но та стояла к нему спиной, склонившись над духовкой.

Когда в пятницу утром он звонил на работу, его не предупредили о том, что придется ехать в Данкаррик. Неужели он обязан лично докладывать шотландским коллегам, как прошла беседа с леди Мод? Очень похоже на Боулса! Старший суперинтендент с радостью готов был бросить подчиненного в пасть волкам, если чуял неприятности. У него настоящий дар выгораживать себя в нужное время! А может, поступили новые сведения из клиник при медицинских школах? Как бы там ни было, у Ратлиджа возникло неприятное чувство — его собираются сделать жертвенным агнцем…

Опомнившись, он сообразил, что Маккинстри продолжает говорить:

— …И меня волнует, что вам могли порассказать в Лондоне, к тому же она сейчас в тюрьме и ждет суда…

«Кто в тюрьме?!»

— Мы только что говорили об Элинор Грей, — вслух произнес Ратлидж.

— Да, сэр, вы совершенно правы, но у нас в лучшем случае всего одна улика, да и та косвенная. И все равно мне кажется, что даже одной улики хватит, чтобы ее повесили. Если присяжных наберут из Данкаррика, они единогласно признают ее виновной, еще до того, как услышат хотя бы слово. Менять общественное мнение очень трудно, да и нет у меня такой способности, — с серьезным видом продолжал Маккинстри, и Ратлидж расслышал в его голосе внутреннее напряжение. — Но неужели ничего нельзя сделать? Поэтому я приехал к вам… Вы можете подойти к делу непредвзято. По-моему, если нам не удастся ее спасти, грош нам цена как стражам порядка!

Просьба была высказана от всего сердца, хотя очень напоминала нарушение субординации. Констебль, молодой и решительный, прекрасно понимал, что, оспаривая решение, принятое непосредственным начальством в Данкаррике, он рискует своей карьерой. И все же он верил в то, что считал своим долгом, и решил довериться постороннему человеку. В Скотленд-Ярде нашлось бы немало людей, кто охотно обвинил бы Маккинстри… Констеблю не полагается иметь собственное мнение.

Но Ратлидж остался глух к его призыву, пока все его сведения были односторонними.

— Я понятия не имею, о чем вы говорите, — ровным тоном произнес он. — До сих пор мое начальство ничего мне не говорило. Я приехал сюда, чтобы побеседовать с леди Мод Грей и только, ни о каком следствии в Данкаррике речи не было. — Когда Мораг поставила перед ним блюдо с яичницей, Ратлидж посмотрел на молодого констебля и предложил: — Ради всего святого, старина, сядьте и поешьте, тогда и я смогу спокойно позавтракать!

Маккинстри густо покраснел и ответил:

— Я уже позавтракал, сэр… если вы не против, конечно!

— Тогда выпейте чаю. И начните сначала. Констебль выдвинул стул и покосился на Мораг. Та, не говоря ни слова, поставила перед ним чашку. Всем своим видом она давала понять, что Маккинстри перешел границу. Она неодобрительно поджала губы.

Хэмиш, оживившись, заметил: «Он верит в то, ради чего сюда приехал».

Маккинстри налил себе чаю и машинально добавил молока и сахару, как приговоренный, решивший храбро съесть последнюю трапезу. Затем, не прикасаясь к чаю, он довольно сухо начал:

— В нашем городке живет одна женщина. Хорошая женщина… но про нее кто-то стал писать анонимные письма. Их присылали не по почте, понимаете? Подсовывали под двери или прикалывали прищепкой к бельевой веревке, там, где их первым делом заметят утром.

— Ясно, анонимные письма. Что в них? Обычно у анонимных писем бывает тема.

— В двух словах, сэр, в письмах ее называют распутницей. Естественно, среди соседей пошли слухи, разговоры. Никто ни в чем ее не обвинял открыто. И вот что мне труднее всего понять. Никто не дал ей возможности объясниться. Все тут же повернулись к ней спиной. Оказалось, видите ли, что она лгала соседям, и они решили, что она предала их доверие. — Констебль нахмурился. — Наверное, они сами убедили себя в том, что она кругом виновата, чтобы оправдать потом свои поступки… Другого объяснения я не вижу. Дальше — хуже. После обвинений в распутстве ее обвинили в том, что она убила мать ребенка, которого потом выдала за своего. По этому обвинению ее и арестовали. Инспектор Оливер расскажет вам о том, как нашли кости… А мне не дает покоя вот что: присяжные с радостью признают ее виновной и приговорят к повешению. Все решили, что их одурачили, и они хотят за это отомстить. — Маккинстри вспомнил о чае, отпил глоток, обжег язык, но заговорил снова, отчаянно желая, чтобы гость из Лондона его понял: — То, что у нас сейчас творится, напоминает мне времена охоты на ведьм. Тогда многие верили в колдовство и потому посылали невинных людей на плаху или топили. Многих охватила истерия, и никто не прислушивался к доводам рассудка. По-моему, то же самое происходит и сейчас. Не знаю, почему я сам не заразился… — Маккинстри, конечно, знал, только не хотел в этом признаться даже себе — он влюблен в Фиону и считает ее жертвой, а не убийцей. Может быть, он тоже подвержен истерии… Подумав об этом, констебль вдруг испугался.

— Вы были одним из тех, кто вел следствие? Тогда вы должны точно знать, насколько обоснованны выдвинутые против нее обвинения, — заметил Ратлидж. — У нее хороший адвокат? Судя по тому, что вы рассказываете, хороший адвокат ей не помешает.

— Да, хороший… хотя мне он и не нравится. Я все время пытаюсь докопаться до сути, потому что мне кажется, что никто, кроме меня, не занимается делом всерьез. И пусть мы нашли улику, которая изобличает ее… Может быть, найдутся и другие улики, указывающие на кого-то другого! Только я не умею их найти. Даже не знаю, с чего начать. У нас в Данкаррике преступления совершаются нечасто.

— Но ведь вас учили расследовать преступления, — возразил Ратлидж. — В чем же трудность?

Маккинстри пальцем сделал дорожку в горке сахара, которую он, разволновавшись, просыпал рядом с чашкой.

— Я могу найти вора. Могу наказать человека, который бьет жену. Могу сказать, кто вломился в дом Макгрегоров. Стоит мне бросить взгляд на старика, который живет в хижине у ручья, и я сразу понимаю, своего или чужого ягненка он изловил и зажарил… В таких делах я разбираюсь. А в том, о чем я сейчас вам рассказал, — нет. Пересуды и сплетни расходятся по округе, и никто не знает, с кого все началось. Вот что особенно меня тревожит. Непонятно, с чего и с кого все началось. Здесь обронили словечко, там посмотрели, пожали плечами — и совершенно невозможно выяснить, кто за всем стоит. Инспектор Оливер уверяет, что это не важно, что мы-то свое дело сделали, раскрыли убийство. Теперь дело можно передавать в суд. Но, по-моему, важно понять, как и где все началось. Иногда мне кажется, что сплетни живут собственной жизнью! Как будто привидение бегает и нашептывает их всем. Понимаю, сэр, вам мои слова кажутся странными, но я ничего больше не могу придумать.

Странно или нет, в голове Ратлиджа появился четкий образ.

— Слухи способны убить, — согласился он. — Особенно если люди готовы в них поверить. Но, конечно, если бы ничего, кроме сплетен, не было, вряд ли прокурору-фискалу[1]и главному констеблю позволили бы довести дело до суда! Маккинстри с мрачным видом покачал головой:

— Я сам ночами не сплю, все гадаю, как так вышло. Трудно представить, чтобы главного констебля ввели в заблуждение, он не из легковерных. Что такого ему известно? Почему он уверен, что дело можно передавать в суд?

Ратлидж задумался.

— Анонимные письма обычно рассылают трусы. Вот что необходимо принимать во внимание. Постарайтесь выяснить, кто втайне имеет зуб на ту молодую женщину. Возможно, мы с вами и не подумали бы осуждать ее за тот или иной поступок… Наверняка окажется, что она допустила какую-нибудь мелкую оплошность. Скорее всего, задела кого-то. И едва ли ее вина заключается в сознательном искажении истины… Скорее в умалчивании…

— Самый большой жалобщик в Данкаррике — ее сосед. Характер у него скверный, но вряд ли он способен сочинять анонимные письма. Такой не станет скрывать свои чувства, он любит помахать кулаками.

— А может, он воспылал к ней страстью, но она его отвергла? Или он решил, что она предпочла ему другого…

— Хью Олифант в роли отвергнутого возлюбленного? — хмыкнул Маккинстри. — Да ведь ему за семьдесят! И жена следит за ним как кошка за мышкой, хотя он всегда предпочтет хорошенькому личику кружку пива!

— Ну, значит, его жена. Или другая женщина, которая заподозрила, что ее муж испытывает большой интерес к обвиняемой.

— Есть у нас такая Молли Браддок, в девичестве Молли Синклер. Томми Браддок рукастый, он время от времени выполнял для обвиняемой разные поручения. Чинил оконную раму, когда там сломалась задвижка, прошлой весной прочищал трубу — там птицы свили гнездо. Томми человек веселый, у него все ходят в друзьях. А Молли — собственница. — Маккинстри покачал головой. — Имена-то я вам назову, назвать имена — дело нехитрое. А все-таки я не могу представить, чтобы кто-то из соседей день за днем сочинял такие злобные бредни.

«Он хороший полицейский, — заметил Хэмиш. — И человек, судя по всему, неплохой. Спокойный, миролюбивый».

Мысленно согласившись с Хэмишем, Ратлидж намазал маслом последнюю лепешку.

— Тогда давайте пойдем в другую сторону, — предложил он. — Анонимные письма пестрят цитатами из Библии?

— Да, сэр! Как вы догадались?

— Авторы анонимных писем довольно часто прикрываются Священным Писанием. «Тебя карает Господь, а не я! Он тебя судит, не я».

Маккинстри вздохнул:

— Такую склонность можно приписать половине наших жителей. Нравы у нас строгие, мы любим выискивать грехи за каждым углом. А кто ищет, тот, как правило, находит.

— Вы понимаете, — продолжил Ратлидж, внимательно разглядывая молодого человека, — что анонимные письма могут и не иметь отношения к тому преступлению, в котором ее обвиняют? Может статься, что письма просто привлекли внимание к фактам, которым до тех пор никто не придавал значения. А как только полиция что-то заметила, правда всплыла на свет.

— Нет, сэр, — ответил Маккинстри, защищая свои убеждения и невольно сердясь на приезжего из Лондона, на которого он возлагал такие большие надежды. — Пока не представят более убедительные доказательства, я не могу признать ее виновной. Иногда… — он замялся и покосился на Мораг, — иногда все заранее убеждены в том, что человек виновен, и потому не ищут в доказательствах ошибок. Я хочу сказать, что из-за тех писем в Данкаррике все охотно ее обвиняют. Именно письма заложили основу всему, что случилось потом.

Легко подогнать улики под свою версию…

— Да, понимаю, — сдержанно ответил Ратлидж. — Кстати, в том и заключается цель судебного процесса — открыто и беспристрастно рассмотреть все доказательства.

Хэмиш что-то проворчал, как будто не был согласен с Ратлиджем.

— Если присяжные прислушаются, — возразил Маккинстри, — тогда все в самом деле получится честно и беспристрастно. Но что, если присяжные не желают прислушиваться к доводам разума, потому что осудили ее заранее? Вот чего я боюсь, сэр, потому что уж я-то своих подопечных знаю. Стыдно признаться, но я не верю в присяжных, у которых закрыт разум. — Он глубоко вздохнул. — И с мальчиком что будет? Очень его судьба меня тревожит. Насколько мне известно, отца у него нет. — Он смотрел в окно, а не на Ратлиджа. — Она хорошая женщина и хорошая мать. Сказала, что он ее сын, и я ей верил. А теперь говорят, что она убила мать, ребенка забрала, а тетку и всех остальных обманула.

— За ребенка представители закона не отвечают, — сказал Ратлидж, вспомнив о леди Мод Грей. Интересно, признала бы она внебрачного ребенка своей дочери? Правда, леди Мод наотрез отказывается верить в то, что ее дочь умерла. На свете случались и более странные вещи. Почувствовав на себе пристальный взгляд Мораг, он обернулся. Старуха покачала головой, словно ей было все равно, что он ответит, но Ратлидж понял — она разочарована. То же самое испытывал и Хэмиш. По-прежнему имея в виду леди Мод, Ратлидж спросил: — По какой причине Оливер связал молодую женщину из Данкаррика с трупом, обнаруженным в Гленко? Кроме всего прочего, два этих места расположены совсем не рядом!

Маккинстри, которому гораздо проще было отвечать на прямые вопросы, чем разбираться в своих чувствах, немного успокоился.

— Как только стало ясно, что мальчик не может быть ее сыном, мы начали разыскивать его мать. Разослали запросы в Глазго и Эдинбург, даже в Англию посылали. Парнишке скоро исполнится три года, мы не ожидали, что все окажется просто. Инспектор Оливер считал, что нужно вести поиски там, где жила обвиняемая до того, как переехала жить в Данкаррик, — след привел нас в горную долину. В прошлом году там нашли человеческие останки — женские кости. Их так и не опознали. — Маккинстри помолчал, глядя в чашку, а потом вскинул голову и посмотрел Ратлиджу в глаза. — Полиция Гленко почти уверена, что их не было там в марте шестнадцатого года, когда они обшаривали всю долину в поисках старого пастуха, который выжил из ума и пропал. А местные уверяют, что несчастная, скорее всего, оказалась там в конце лета или в начале осени — весной пастухи, перегоняющие овец, наверняка обратили бы внимание на воронов. Мы сообщили им то, что нам известно. И вдруг с нами связался инспектор из Ментона, его интересовали подробности. Жители Данкаррика сразу поверили в эту версию. И инспектор Оливер не считает нужным подвергать ее сомнению… — Он замолчал. Внезапно ему стало не по себе.

Ратлидж решил не торопить молодого констебля. Немного успокоившись, Маккинстри продолжил:

— Как бы там ни было, и полиция, и прокурор-фискал приняли за версию, что матерью мальчика была пропавшая без вести Элинор Грей, которая скончалась в Гленко при подозрительных обстоятельствах. Она была примерно такого же роста, что и… покойная, да и время совпадает. Если она весной поссорилась с матерью, а потом доносила ребенка до положенного срока, родить она должна была в конце лета. Тогда парнишка и родился. Инспектор Оливер получил и другие ответы на свои запросы, но ни один не сходился. — Маккинстри глубоко вздохнул. Хотя в глубине души он был убежден в невиновности Фионы, он понимал, что в доказательствах есть неопровержимая логика.

— Даже если вести дело поручат мне, не понимаю, как я найду то, чего не нашли вы, — возразил Ратлидж. Ему стало ясно, что сам Маккинстри необъективен. Интересно, подумал он, какие отношения связывают молодого констебля с обвиняемой.

— А вы подскажите, — взмолился Маккинстри, — как доказать, что она никому не причиняла вреда! Как пресечь злобные слухи до того, как дело дойдет до суда! Не хочется думать, что она пойдет на виселицу из-за моей ошибки! Но боюсь, случится самое худшее. И я не могу этому помешать!


Как только Маккинстри ушел, Ратлидж сказал Мораг:

— Напрасно он сюда приезжал. Он неправильно поступил. Он услышал, как по лестнице легко сбегает Тревор и свистом подзывает к себе собак. С его приездом крестный явно оживился.

— А что в этом плохого? — Мораг потянулась за сковородкой. — Алистер — парень честный и хочет исполнить свой долг. Или я должна была прогнать его, даже не дав высказаться? Ведь я доверяю твоим суждениям и считаю тебя справедливым!

— Понимаешь… я не веду то дело. Его ведет инспектор Оливер. А меня Маккинстри не знает. Я мог бы создать ему неприятности, доложить, что он обратился ко мне через голову непосредственного начальника. Или, еще хуже, потребовать, чтобы на него наложили взыскание за то, что он пытался повлиять на мои поступки. — Уж Боулс именно так и поступил бы… Неожиданно в голову Ратлиджу пришла еще одна мысль: — А тот ребенок не может быть его?

— Он тоже воевал во Франции. Кстати, он тебя знает. Встречался с тобой на перевязочном пункте или в госпитале… Его тогда ранило в ногу. По его словам, он не встречал в жизни таких храбрецов, как ты. Ты тогда только что доставил в госпиталь троих солдат, отравленных газами, их приняли за мертвых и бросили возле немецких позиций… Ты каким-то образом нашел их и вытащил. Тогда Алистер рад был, что пожал тебе руку.

По коридору шагал Тревор и разговаривал с собаками. Большая кухня вдруг показалась Ратлиджу маленькой, тесной и душной. Хэмиш, оживившись, повысил голос, он как будто стоял совсем рядом. Ратлидж почти забыл тот день на перевязочном пункте и, конечно, не помнил лица солдата, лежащего на носилках и пожавшего ему руку. Ему тоже обработали и вычистили рану на запястье, Ратлидж совсем не чувствовал боли. Это случилось вскоре после гибели Хэмиша, тогда Ратлидж часто сознательно рисковал. Он хотел умереть. Его вела не смелость, а отчаяние — что угодно, лишь бы замолчал голос в голове. Лучше уж смерть!

Мораг что-то говорила, но он не слышал ее слов. Тревор поздоровался с ним, собаки запрыгали у его ног.

— Иен, что с тобой? — спросил крестный.

Ратлидж тряхнул головой:

— Все хорошо. Мораг рассказывала о своем родственнике. Ее рассказ навеял воспоминания, только и всего. — Обернувшись к Мораг, он признался: — Очень жаль, но я его совершенно не помню.


Позже, идя с Тревором к ручью, Ратлидж снова задумался о Маккинстри. Молодой полицейский связывал с ним последние надежды. Он хотел, чтобы Ратлидж пообещал: если дело поручат ему, он постарается рассмотреть его объективно и не позволит чужим суждениям влиять на ход своих мыслей.

Но при чем здесь он? То, что произошло в Данкаррике, его никак не касается. Он закончил свои дела с леди Мод, а остальным пусть занимается суд. Он не хотел задерживаться в Шотландии.


Утром в понедельник Ратлидж позвонил в Лондон из кабинета Дэвида Тревора.

Боулс, которого позвали к аппарату, отрывисто спросил:

— Ратлидж, это вы?

— Да. — Он вкратце описал свою беседу с леди Мод и под конец резюмировал: — Сейчас трудно что-либо утверждать наверняка. Мне показалось, что она не знает, где находится ее дочь. Вполне возможно, что она проходит обучение в какой-нибудь клинике при медицинской школе…

— Мне уже принесли списки студентов. Среди желающих стать врачом Элинор Грей нет.

— Возможно, она поступила на курс под другой фамилией…

— Да-да, я все понимаю, но ни один человек не соответствует тем приметам, какие вы дали сержанту Оуэнсу. По-моему, в чем бы ни состояла причина ссоры, молодая женщина уехала из дома вовсе не ради того, чтобы посвятить свою жизнь медицине. Возможно, она не сказала матери правды. — Боулс помолчал. — Зато мы тут кое-что выяснили про Элинор Грей. Она была суфражисткой. Независимой девицей, ее несколько раз арестовывали за то, что она приковывала себя к изгородям и устраивала публичные демонстрации. По-моему, такая молодая особа рано или поздно попадет в беду. Сержант Гибсон ее вспомнил, он видел ее еще до войны. По его словам, еще тогда у нее были неприятности с полицией. Может быть, с тех пор она переменилась… Или умерла. — Боулс глубоко вздохнул, демонстрируя, что намерен сменить тему. — Леди Мод нам звонила. Вы должны поехать в Шотландию и выяснить все, что только можно, насчет того трупа. Леди Мод особенно просила, чтобы дело поручили вам, а ее семью не примешивали, чтобы не распространяли слухов о ее дочери ни на публике, ни частным образом до тех пор, пока вы не будете совершенно уверены, что труп принадлежит Элинор Грей. Что вы ей наговорили, черт побери?

Глава 7

В то же утро в десять часов Ратлидж расспросил Тревора, как ему доехать до Данкаррика, взял приготовленный Мораг большой пакет с бутербродами, сел в машину и отправился на юго-запад, к Джедборо и Твидсдейлу. Солнце то проглядывало, то снова пряталось за облаками, пару раз он попадал под ливень, после дождя пахло влажной землей. Когда выходило солнце, на холмы ложились длинные тени, они то исчезали, то появлялись вновь, как по волшебству, когда облака меняли свое расположение на небе. В Шотландии небо всегда казалось больше, чем в Англии, оно было другим. Просторным и пустым, как будто Бог на время куда-то вышел.

Ратлидж приехал в Шотландию на выходные, которые обещал провести с крестным, а теперь его здесь удерживал долг. Им овладело предчувствие чего-то дурного, стало не по себе, развеялось спокойствие, обретенное на валу Адриана. И Хэмиш, обитавший на своем привычном месте, за спиной Ратлиджа, так же как и он, волновался из-за того, какой оборот приняли события. Ратлидж слышал его голос так отчетливо, как будто сзади в самом деле сидел пассажир. Он ругался и упрямо отказывался смириться с переменой в их планах.

«И больше я в долину не вернусь…»

Ратлидж пытался утихомирить его, но пал жертвой другого призрака, пробудившегося из-за горя.

В автомобиле вместе с ним находился и призрак Росса Тревора, чье присутствие Ратлидж отчетливо ощущал в Лодже. Во Франции он на время смирился со смертью Росса, но в доме, где Росс прожил более двадцати пяти лет, казалось, что он просто ненадолго вышел — скрылся в коридоре или поднялся наверх, в свою комнату, или катается верхом и скоро вернется… или шутит с Мораг на кухне. Его смех всегда был слышен задолго до того, как Росс быстрым шагом входил в комнату… Присутствие Росса Тревора в родительском доме было ощутимым, Ратлидж не раз ловил себя на том, что прислушивается к тиканью старинных часов или ветру, который завывает под крышей, ожидая какого-то знака. Казалось невозможным, чтобы такой человек исчез безвозвратно, проглоченный морем…

За последние четыре месяца Ратлидж постепенно начал осознавать, сколько тягот вынесло гражданское население за долгие, темные дни, когда росло число убитых и раненых и казалось, что боям не будет конца. Солдаты на фронте относились к смерти по-другому. Правда, там были другие ужасы. «Время плакать…»[2]

Интересно, испытывает ли Дэвид то же ожидание, предчувствие или предупреждение, что и он, и если испытывает, то как справляется с собой. Ему показалось, что для отца Росса и для Мораг такие чувства, как ни странно, могли служить утешением.

«Они ведь не видели, как он умер, — подхватил Хэмиш. — Они не закрывали крышку гроба и не бросали на нее комья земли. Как и я, он просто не вернулся домой. Поэтому они до сих пор ждут…»


В Джедборо, как и в соседних городках, от Бервика до Дамфри, была еще не та Шотландия, где носят килты, играют на волынках и любят Красавчика принца Чарли[3]. Ратлидж очутился в приграничном районе, разделившем Шотландию и Англию. Много веков в здешних городках Шотландской низменности велась другая война: местные жители совершали набеги на Англию за крупным рогатым скотом, овцами и лошадьми. И люди здесь жили суровые.

Англичане тоже совершали набеги на север, они действовали с не меньшим пылом и с такой же хитростью. Так здесь жили до начала семнадцатого века, иногда власти закрывали на происходящее глаза, иногда — нет, но набеги были делом вполне прибыльным и считались едва ли не главной местной отраслью промышленности. Конец им положил лишь союз между Шотландией и Англией.

Необузданные нравы жителей приграничья претерпели изменения благодаря Джону Ноксу[4]. С годами люди здесь стали более чопорными, трудолюбивыми и богобоязненными. Они почитали день субботний, женщины знали свое место, а пресвитерианская церковь Шотландии оказывала на повседневную жизнь гораздо больше влияния, чем Эдинбург и тем более далекий Лондон.

О набегах и их участниках слагали легенды. В балладах и сказках прославляли отважных разбойников Сима-помещика, Джока с горы и Кинмонта Вилли. В конце концов, это была земля, на которой из-за переменчивой политики, войн, междоусобиц и союзов граница часто переносилась в ту или другую сторону. То, что сегодня мое, завтра может стать твоим, и любимым занятием местных жителей стало возвращение «своего».

Когда Ратлидж въехал в Джедборо, снова полил дождь, он с трудом нашел поворот на Данкаррик, оказавшийся маленьким городком среди зеленых холмов между реками Эр и Твид. В центре его находилась площадь неправильной формы, вокруг нее расположились дома, лавки и отель. По одну сторону площади Ратлидж увидел старый памятный знак, установленный в память о том, что в начале пятнадцатого века городок сгорал дотла три раза за тридцать лет. Памятник высился на почетном месте, как одинокий часовой, который охранял прошлое от наступающего со всех сторон нового времени. Остальные дома, некоторые старинные, стояли беспорядочно к западу от центральной площади, среди них Ратлидж заметил скромный паб, который, судя по деревянной вывеске над дверью, назывался «Разбойники». Во всем Данкаррике насчитывалось едва ли больше дюжины улиц, центр городка выглядел заброшенным. Казалось, Данкаррик один сохранял старый уклад, не задетый развитием шерстяной промышленности, как его соседи.

«У нас в горах таких городков нет, — задумчиво заметил Хэмиш. — Но его не назовешь и вашим, саксонским… то есть английским». Хэмиш был прав, здесь в самом деле атмосфера была другой, нежели в английских приграничных городках, куда отсюда было не так уж далеко.

В Джедборо в свое время возвели оборонительные сооружения, стены, башни, замок и аббатство. Данкаррик же так часто сжигали до основания, что от его прошлого сохранилось немного. Ратлидж заметил небольшую дозорную башню, в которой в мирное время просто жили. Башня стояла посреди поля, примерно в миле от последнего дома городка. Годы и непогода превратили оборонительное сооружение в высокую груду камней. Уцелели лишь два нижних этажа. Ратлидж заметил, что дверь, ведущая в башню, приоткрыта, и, проехав мимо, остановился, машину оставил на траве в ста шагах от дозорной башни.

Он вышел, чтобы размять ноги, и решил немного прогуляться, а заодно осмотреть башню.

Дозорные башни часто встречались в семейной истории Ратлиджей, и потому Ратлиджа они очень занимали. В годы, когда люди постоянно опасались за свою жизнь, такие сооружения защищали их от опасности и непогоды. Когда-то предки Ратлиджа тоже жили на границе с Шотландией, только с английской стороны. Мужчины участвовали в набегах. И вот наконец одна женщина, оставшись вдовой с тремя маленькими сыновьями, в поисках мирной жизни подалась на юг. Проницательная и способная, она заложила основы будущего процветания семьи. Жительница приграничья во всех смыслах пришлась ко двору в искушенном и утонченном Лондоне эпохи Тюдоров.

В лондонском доме сохранился ее портрет: безупречный плоеный воротник поднимался вокруг ее головы и был похож на нимб. Решительный подбородок и живые, умные глаза — художник Елизаветинской эпохи изобразил ее очень талантливо. Где бы ни стоял зритель, ему казалось, что женщина с портрета смотрит на него. В детстве Ратлидж, что вполне понятно, путал ее с Богом.

Иен брел по невспаханному полю, окружавшему основание башни. Где-то вдали заблеяли овцы, потом во влажном воздухе он почувствовал их запах. Задрав голову, он смотрел на массивные каменные стены и просевшую крышу башни, где гнездились птицы. В выбитых окнах гулял ветер. Вдруг Ратлидж уловил какое-то движение. Кто-то шел за ним. Обернувшись, он увидел человека с обветренным лицом в грубой крестьянской одежде и низко нахлобученной шляпе.

— Доброе утро! — крикнул незнакомец, заметив, что Ратлидж обернулся. — Что-то ищете?

— Нет, просто подошел полюбоваться башней. — Ратлидж дождался, когда незнакомец подойдет ближе, и продолжил: — Просто поразительно, до чего искусными были мастера, которые построили ее. Сколько лет она здесь стоит — четыреста, пятьсот?

— Около того. Согласен, работа тонкая. Времена тогда были тяжелые, как говорится, отчаянные времена требуют отчаянных мер. Башня принадлежала предкам моей жены. Она знает ее историю лучше, чем я. — Незнакомец снял шляпу и вытер лоб рукавом. — Боже, здесь все пропахло овцами. Раньше я разводил упряжных лошадей… Но почти всех лошадей реквизировали для армейских нужд, и мне пришлось начинать все сначала. Овцы помогают мне продержаться… — Он улыбнулся. — Сам не знаю, то ли я их перережу, то ли они меня загонят в могилу. Глупые создания. Даже собак они раздражают.

Для фермера он говорил слишком хорошо. Его речь выдавала образованного человека.

— Мне бы тоже не очень хотелось иметь дело с овцами, — согласился Ратлидж.

— Вы здесь в отпуске? У нас можно найти хорошие места для прогулок, если знать, чего искать. Главное, закрывайте ворота, которые открываете, чтобы пройти, и оставляйте открытыми те, которые не были закрыты до вас. Иногда попадаются своенравные бараны, но вы заметите их раньше, чем они обратят на вас внимание.

— Спасибо, буду иметь в виду.

Незнакомец кивнул и зашагал дальше, свистнув собакам, которые, вывалив языки, бежали чуть в отдалении. Собаки прижали уши и тут же бросились на свист. Ратлидж залюбовался ими. Он любил собак, восхищался их умом и сообразительностью. Когда им приказывали, они припадали к земле, становясь почти невидимыми. В этих краях чаще встречаются не избалованные домашние любимцы, а рабочие собаки, и они замечательно несут свою службу. Особенно на северо-западе Шотландии, ведь без них с овцами не управиться. Однажды он познакомился с человеком, который дрессировал таких собак. Позже старый мошенник увез свои навыки и свой наметанный глаз в Новую Зеландию, воспитывать собак для тамошних овец.

Ратлидж вернулся к машине, завел мотор и снова направился в Данкаррик.

Он медленно проехал по главной площади, разглядывая ее. Остановившись у отеля, спросил, как добраться до полицейского участка. Портье показал ему дорогу и добавил:

— Правда, вряд ли в такое время вы кого-нибудь застанете. Инспектор Оливер уехал в Джедборо по делу, а констебль Маккинстри дома. Сегодня у него выходной.

Ратлидж оставил машину у отеля и, следуя подробным указаниям портье, прошел короткое расстояние пешком.


Маккинстри жил недалеко от главной площади, в четырехэтажном доме, недавно покрашенном в кремовый цвет. В проходе между этим и соседним домами стояли ведра и стремянка — наверное, маляры ждали, когда снова покажется солнце. Полицейский участок находился на той же улице, через несколько домов. На двери висела аккуратная черная вывеска с белыми буквами. Как и предсказывал портье, в участке никого не оказалось. Ратлидж повернул к дому Маккинстри. На улице наблюдалась довольно бурная деятельность — строго одетые горожане спешили по своим делам. Два возчика на углу громко переговаривались, они посторонились, пропуская медленно ползущий грузовик, привезший товар в аптеку.

Хэмиш, который с интересом разглядывал городок, заметил: «Здесь хватает денег, чтобы поддерживать внешнюю благопристойность. Но никто не роскошествует. Люди здесь простые, и души у них простые».

Ратлидж решил, что вердикт вполне справедлив. Маккинстри оказался прав — в таком месте стражам порядка приходится иметь дело с обычными преступлениями. Правда, к «обычным» иногда можно причислить даже убийство…

Констебль Маккинстри, скрывая удивление при виде Ратлиджа на пороге, пригласил его в гостиную и затаился, ожидая, пока тот объяснит, зачем приехал, хотя в его голубовато-серых глазах сверкнула искра надежды. На нем был заляпанный краской рабочий комбинезон, несколько великоватый. Судя по всему, до войны Маккинстри был плотнее.

— Насколько я понял, инспектор Оливер сейчас в Джедборо, — начал Ратлидж, сев на стул, предложенный Маккинстри. — Давайте кое-что проясним с самого начала. Я приехал, чтобы повидаться с ним. Вы были правы, в Скотленд-Ярде мне поручили вести дело, и я должен как можно скорее ознакомиться со всеми его подробностями. Скажите, пожалуйста, когда инспектор собирался вернуться?

— До вечера не вернется, так мне сказали, сэр. По словам инспектора, он уехал по личному делу.

Или тактично старается не попадаться ему на глаза.

— Если хотите, я провожу вас к главному констеблю… — Маккинстри глянул на свой комбинезон и широко улыбнулся. — Только переоденусь.

— Нет, сначала я побеседую с Оливером. А пока я бы хотел кое-что услышать о городе и его жителях. Вы нарисовали вполне внятную картину, но теперь мне нужно знать больше.

— Я как раз пил чай, сочту за честь, если вы ко мне присоединитесь.

За чаем и пирогом с лимонным кремом, купленным в пекарне, Маккинстри говорил с большой осторожностью, стараясь смотреть на Данкаррик глазами постороннего.

— Вы приехали из Лондона, поэтому вам наш городок наверняка покажется провинциальным. Нам недостает вашей широты… Зато почти все здешние жители знают друг друга с рождения, вместе переживают трудные времена, делят радость и горе. Приходят на свадьбы, на похороны… — Он протянул Ратлиджу кусок пирога на тонкой фарфоровой тарелочке. — Я точно знаю, что, если завтра заболею, соседи принесут мне чай, суп и свежий хлеб. Постирают мое белье, принесут чистые простыни. Кто-нибудь непременно украсит мою квартиру цветами… и даст книгу для чтения. И не потому, что я констебль. Просто у нас так принято. — Маккинстри отрезал кусок пирога и себе, не спеша откусил и спохватился: — Извините, сэндвичей у меня нет…

— Все в порядке, пирога достаточно, — успокоил его Ратлидж. — Продолжайте!

Хэмиш внимательно слушал Маккинстри и комментировал его слова. Почти со всем он соглашался. «Помяни мое слово, — заметил он, — цветы ему наверняка носят девицы. Хотят понравиться».

— Но есть и другая сторона медали, сэр. Мы очень негибкие, если речь заходит о грехах. Для нас существует только черное и белое, без оттенков. Мы бываем ограниченными, мелочными. Любим совать нос в чужие дела. Мне такое только на руку, как я говорил вам в доме мистера Тревора. Я без труда могу установить, кто гонял кошку Янгов или позаимствовал лошадь у Тима Кроусера, когда тот валялся пьяный и ничего не соображал. Лошадь угнал Брюс Холл. Он ухаживает за одной девицей, которая живет на полпути между Данкарриком и Джедборо. Брюс терпеть не может ходить пешком, когда может проехать верхом. Но его папаша не дает ему лошадь, потому что ему не нравится девица.

— Но автора анонимных писем вы вычислить не можете.

Маккинстри нахмурился и поставил чашку.

— Вот что кажется мне самым тревожным, — задумчиво ответил он. — Почему я не могу постучать в чью-то дверь и увидеть вину, написанную на лице хозяина дома? На дежурстве я обхожу улицы и заглядываю людям в глаза. Останавливаюсь, беседую с ними. Наблюдаю, как они идут по своим делам. Ни в ком я не замечаю ничего подозрительного. Я не могу ткнуть в кого-то пальцем и сказать: «Вот так ведет себя женщина, за которой есть вина».

— Почему вы так уверены, что анонимные письма писала женщина?

— А зачем мужчине стращать прачку адскими муками за то, что она стирает белье распутницы? Или предупреждать молодую мать, что ее дочка играет с незаконнорожденным и видит в пабе такое, что не предназначено для невинных детских глаз?

Хэмиш оживился, но Ратлидж отодвинул тарелку и, допив чай, заметил:

— Мужчина вполне может написать такое специально, чтобы сбить вас со следа. А может быть, он прекрасно понимает, что общественное мнение в Данкаррике формируют женщины…

Лицо Маккинстри потемнело.

— Значит, он — гад и трус! Прошу прощения, сэр…

Ратлидж спросил, как развивались события, и Маккинстри приступил к подробному рассказу. На сей раз он не упускал ничего из того, что считал важным. Ратлидж внимательно слушал, обращая внимание и на сами факты, и на нюансы. После того как констебль замолчал, он похвалил его:

— Молодец!

Хэмиш, который до того молчал, заворочался у него в голове. Ратлидж какое-то время думал о своем, а затем продолжил:

— По-моему, автор анонимных писем заранее знал, что им все поверят. Идем дальше. Почему жители Данкаррика так охотно поверили письмам? Почему первый же, кто нашел такое письмо у себя на пороге, не обратился в полицию или не пошел к обвиняемой и не дал ей понять, что ему известно о ней?

Маккинстри глубоко вздохнул:

— Вы намекаете на то, что она… обвиняемая… в самом деле такая, как про нее пишут. Что не бывает дыма без огня. Но я этому не верю. Я скорее поверю, что автор писем очень тщательно выбирает адресатов. Некоторые прямо смакуют скандальные сплетни…

— Составьте, пожалуйста, список всех, кто, по их признанию, получал подобные письма. Укажите, чем они занимаются. Какая у них может быть причина нелюбви к обвиняемой. Насколько хорошо они с ней знакомы.

— Хорошо, сэр. Сегодня же составлю. Прошу прощения, но… я не понимаю, как список поможет вам узнать, чьи кости нашли в горах… и при чем здесь дочь леди Мод Грей. — Маккинстри покачал головой. — Еще один повод для беспокойства!

— Да, — согласился Ратлидж. — Но, по моему опыту, там, где все так замечательно сходится, что-то не так. Сначала появились анонимные письма, которым все сразу поверили. Позже пришло еще одно письмо, его могли бросить в почтовый ящик где угодно, а не только в Глазго, несмотря на почтовый штемпель… В последнем письме автор как будто пробует выгородить обвиняемую, а на самом деле еще больше топит ее. Теперь ее обвиняют не просто в распутстве, а в убийстве. Зачем-то обыскали паб… где тоже нашли кости. Но там точно не мать мальчика. Кто же так хорошо изучил историю «Разбойников», чтобы подтолкнуть инспектора Оливера к обыску? Как бы там ни было, Оливер сразу поверил автору письма и начал искать молодых женщин, которые пропали без вести. В результате мы имеем неопознанные останки и знатную даму, чью дочь начиная с шестнадцатого года никто не видел. Теперь нам уже не до того, чтобы искать автора анонимных писем. Может быть, он как раз на это и рассчитывал?

В глазах Маккинстри появилось замешательство.

— Не совсем вас понимаю, сэр.

Зато Хэмиш прекрасно его понял. «Что за женщина сидит за решеткой — убийца, жертва или мученица?»

Когда Ратлидж уходил, Маккинстри сказал:

— Больше всего меня во всем этом деле беспокоит то, что никто не поднял руки в защиту Фионы. Никто не заступился за нее. Ни мистер Эллиот, ни мистер Робсон, ни мистер Бернс… наш прокурор-фискал. Ни инспектор Оливер. Ее как будто заранее приговорили, а на суде будет просто фарс. Ее признают виновной, и все вздохнут с облегчением: «Мы правильно поступили, что отвернулись от нее. Вот и присяжные так сказали». И правда будет похоронена вместе с ней. Вот отчего я не сплю ночами. — Он принялся загибать пальцы на правой руке: — Священник, главный констебль, прокурор-фискал, инспектор… А если она невиновна, и ее повесят?


Возвращаясь к отелю, рядом с которым он оставил машину, Ратлидж обдумывал все, что сообщил ему Маккинстри. Он невольно заинтересовался делом. Все части головоломки были ловко подогнаны друг к другу.

Как в шахматах, когда игрок заранее просчитывает ходы всех фигур на доске. В шахматы играют двое. Атака, контратака. В жизни в исходе уверенным быть нельзя…

Перед самым уходом Ратлиджа Маккинстри показал ему копию, которую он снял с письма, присланного священнику, мистеру Эллиоту. Он прочел письмо вслух. Слушая, Ратлидж невольно подумал: было бы естественно, если бы священник, получив такое письмо, пошел к обвиняемой и попросил ее объясниться. Священник же предпочел втянуть в дело полицию, тем самым подтвердив, что и он верит злобным наветам, услышанным от прихожан. Пожалуй, стоит пойти по этому следу…

Взяв у Маккинстри копию письма, Ратлидж пробежал текст глазами. Фразы были составлены просто и безыскусно, автор наивно пытался защитить обвиняемую, но, сам того не желая, бросал на нее тень. Бросал или бросала? Многое указывало на то, что письмо писала женщина… Если перед ним мистификация, то очень искусная. Простые слова дышали искренностью:


«До меня дошли ужасные слухи об одной молодой жительнице Данкаррика. Печально, что никто не вымолвил ни слова в ее защиту. Я потеряю место, если расскажу, как мы с ней познакомились. Ее зовут Фиона. Дело было в конце лета 1916 года. Она путешествовала с младенцем, и у нее не было для него молока. Мне еще тогда показалось, что она не может быть его матерью, и в самом деле вскоре оказалось, что мать только что скончалась, а Фиона взяла ребенка и собиралась воспитать его как своего. Мне стало грустно, потому что она была не замужем и у нее не было родных, кроме тетки — старой девы. В ответ на мой вопрос, есть ли у матери родня, которая могла бы помочь, она заплакала и не стала рассказывать, как умерла бедняжка и даже где ее похоронили. Она часто повторяла, что будет хорошей матерью и никому не позволит отнять у нее младенца. Было понятно, что она очень взволнована. Она постоянно оглядывалась через плечо, как будто думала, что увидит там кого-то. Но там никого не было. Все уговоры оказались бесполезными. Меня поразила ее непоколебимая вера в то, что она сумеет воспитать бедного сироту как родного сына. Я не могу поверить в то, что она превратилась в распутницу и предала доверие, которое ей оказали. Пожалуйста, помогите ей чем можете. Неправильно, что ее так мучают. Я поверю, что Фиона убийца, не раньше, чем поверю, что она стала шлюхой…»


Ратлидж перечел письмо во второй раз и решил, что выбор фраз и выражений гораздо интереснее самого содержания.

— Вы так и не выяснили, кто его написал?

— Нет, сэр, хотя сделали все возможное. Письмо пришло из Глазго, но неизвестно, кто бросил его в почтовый ящик. Как видите, автор письма не утверждает прямо, что мать мальчика убили. Но если бы мать умерла естественной смертью, ее бы наверняка лечили, и врач известил бы родных… И сама Фиона сказала бы нам, где найти свидетелей! Мы пока не знаем, где и как родился ребенок. Фиона… обвиняемая… молчит. Она не говорит, где похоронили его мать, если настоящая мать в самом деле умерла.

— Но ведь все случилось довольно давно. Почему главный констебль решил возбудить дело? Причиной послужило письмо… или что-то еще?

— Мне на этот вопрос так и не ответили. — Маккинстри с задумчивым видом дернул себя за мочку уха. Он и сам никогда над этим не задумывался. Приказ есть приказ.

— В конце концов, все началось с обвинений в распутстве, — продолжал Ратлидж. — На самом ли деле обвиняемая — та, за кого себя выдавала, порядочная вдова с ребенком, которого она растила в одиночку? И мистер Эллиот, когда узнал, какие о ней ходят слухи, предпочел ничего не предпринимать. Тем самым он признал, что у него есть основания верить первым письмам.

Неодобрение священника сыграло важную роль!

Маккинстри покачал головой:

— Не знаю, сэр. Главный констебль вызвал к себе инспектора Оливера, а потом инспектор Оливер приказал мне обыскать паб, что я и сделал. Я не обнаружил ничего подозрительного ни в жилом крыле, ни в пабе. Конюшня — надворная постройка, там все время кто-то есть, я никак не мог предположить, что там кто-нибудь решит зарыть труп, пусть даже среди ночи. Рабочие сразу заметили бы неладное. Но инспектор Оливер славится своей дотошностью, и он буквально разобрал конюшню по кирпичику. Тогда-то он и нашел кости за шкафом, встроенным в стену. Признаться, мы все были просто ошарашены!

— И он решил, что нашел тело матери ребенка?

— Ну да. На черепе сохранились пряди длинных волос. Меня послали за доктором Мерчисоном, и он сразу же примчался, осмотрел кости и отругал инспектора Оливера: зачем, мол, вызвал его из операционной. Кости оказались не женскими, а мужскими и пролежали на том месте уже сто лет!

Глава 8

Вернувшись на главную площадь Данкаррика, Ратлидж то и дело останавливался и разглядывал лавки и жилые дома, стоящие по обе стороны. Как верно подметил Хэмиш, местные жители производили впечатление довольно зажиточных, но не выставляли свое богатство напоказ. Разумеется, скромный паб на окраине вряд ли кому-то мешал или мог конкурировать с другими заведениями. В «Разбойниках» в базарный день останавливались приезжие попроще. Ратлидж сомневался в том, что паб мог соперничать с единственным отелем Данкаррика. Паб был предназначен совсем для другой публики, которой не по карману роскошь «Баллантайна». Да и прибыль, которую получали владельцы «Разбойников», наверняка была гораздо скромнее, чем доходы владельцев отеля и лавок на центральной площади. Паб мог худо-бедно прокормить хозяев, но они вряд ли жили на широкую ногу.

Ратлидж прогуливался по площади, наблюдая за местными жителями. Женщины входили в лавки и выходили из них, няня осторожно выкатывала из дома коляску с младенцем, какая-то женщина подметала парадное крыльцо, мальчик играл с волчком, мужчины в темных костюмах выходили из контор, другие, в рабочей одежде, несли инструменты, вереница школьниц шагала за учительницей в толстом пальто и некрасивой шляпке.

Перед ним были самые обычные люди, они старались не смотреть в глаза идущему навстречу незнакомцу. Не выказывали любопытства по поводу его присутствия или его дел. Как будто, однажды обжегшись на молоке, дули на воду…

«А Маккинстри-то прав, — заметил Хэмиш. — Они тут люди суровые!»

Ратлидж подметил у жителей Данкаррика еще одну общую черту. Мрачные, неулыбчивые лица и тонкие, поджатые губы. Как будто жизнь была тяжкой ношей, которую они несли через силу.

Из лавки вышла женщина и украдкой покосилась на него.

Хэмиш заметил ее раньше Ратлиджа. По его мнению, она могла с таким же успехом глазеть на него и из окна. Высокая женщина, красивая своеобразной суровой красотой. Ее густые волосы были собраны на затылке в тугой пучок. На ней были темно-серые джемпер и юбка, единственным ярким пятном служила персиковая шелковая блузка.

Она нарочито внимательно осматривала растения в горшках по обе стороны от двери лавки. Ратлидж узнал герань, лаванду и маргаритки. Довольная состоянием цветов, хозяйка развернулась и быстро вошла внутрь. Он посмотрел на аккуратную вывеску над дверью: «Дамские шляпы. Э. Тейт». Запомнил название на будущее. Если владелица лавки настолько заинтересовалась незнакомцем, что вышла поглазеть на него, возможно, она любит посплетничать…

Ратлидж забрал машину со двора «Баллантайна» и проехал мимо церкви. Остановился напротив «Разбойников» и внимательно осмотрел паб. Подтверждались его первые выводы. Здание было скромным и аккуратным, едва ли паб всегда считался темным пятном на совести Данкаррика. Вряд ли там собирались отбросы местного общества и номера сдавали не пойми кому.

Приземистый и вытянутый паб, трехэтажный в самом высоком месте, принадлежал к числу старых зданий, которые сохранились благодаря тому, что никому не мешали — здесь никому не нужно было разбивать площадь, строить магазин или большой жилой дом.

Ратлидж подумал, что, когда сооружали центральную площадь Данкаррика, скорее всего, пришлось снести целую улицу домов, чтобы расширить пространство. Строители девятнадцатого века думали прежде всего о прогрессе.

И сам паб, и соседние дома, и надворные постройки нельзя было назвать ни живописными, ни уродливыми — они отличались такой же прямотой, как и люди, которые в них жили. Только дом, стоявший на другой стороне улицы, наискосок от «Разбойников», можно было считать сооружением во всех отношениях большим. Четырехэтажное строение вытянулось к тылу, как будто разрасталось с годами, вместе с увеличением жившей там семьи. Окна оказались вполне симметричными и выполненными даже с намеком на изящество.

Приземистый паб словно врос в землю корнями. Выглядел он аккуратно, его белили не далее чем в прошлом году. Дверь, ведущая в бар, пряталась за плетистой розой, которая разрослась за много лет и полностью закрыла крыльцо. Растение, выжившее в таком суровом климате, буйно расцвело, небольшой палисадник тоже был ухоженным и радовал взгляд. В общий зал можно было попасть сбоку, из узкого переулка, через зеленую дверь, выходящую во внутренний дворик. На окнах висели накрахмаленные белые занавески.

Со временем, возможно, «Разбойники» превратятся в низкопробный паб на окраине, но пока пабу каким-то образом удавалось сохранить достоинство. Может быть, все дело в том, что им управляли две женщины?

«Не могу понять, за что местные жители так возненавидели девицу с таким приданым, как паб, — заметил Хэмиш. — Казалось бы, они, наоборот, должны хотеть женить на ней своих сыновей».

Над этим вопросом тоже стоило поразмыслить. И все сводилось к одному: почему жители Данкаррика с такой готовностью объединились против одинокой молодой женщины?

Словно по наитию, Ратлидж заглушил мотор, перешел дорогу и обошел паб с тыла. Он очутился во дворе, напротив конюшни и хозяйственных построек.

Все они оказались во вполне приличном состоянии. Если вспомнить о том, что во время войны дела шли плохо, а после войны ни у кого не было денег на крупный ремонт, хозяйки хорошо справлялись со своими обязанностями.

Он заглянул в конюшню и стал искать встроенный шкаф, за которым инспектор Оливер нашел первые кости. Неожиданно раздался чей-то громкий голос:

— Эй! Вы что тут делаете?

Обернувшись, он увидел в дверях высокого широкоплечего мужчину среднего возраста. Стоял он подбоченившись и смотрел на него с откровенной неприязнью. В тени лицо его казалось темным и уродливым, но оно дышало силой.

Ратлидж, прекрасно понимая, что нарушил чужие владения, миролюбиво ответил:

— Я услыхал, что паб продается.

— Еще неизвестно, продается он или нет, — проворчал здоровяк.

— Понятно. — Ратлидж обернулся, найдя, что он искал, — остатки снесенной до основания перегородки, за которой обнаружился скелет. Глубокий встроенный шкаф перегородили и спрятали за ним захоронение. Поработали на совесть — сто лет назад кто-то взял за труд замаскировать все так, чтобы все выглядело обычно, не вызывало подозрений. Вот, должно быть, удивился инспектор Оливер, когда оказалось, что труп почти ровесник «Разбойников»!

Ратлидж зашагал к здоровяку, который перегораживал ему выход. Он не выносил таких искусственных препятствий, даже в относительно просторной конюшне его сразу охватывала клаустрофобия. Ему стало душно, он начал задыхаться…

— Расскажите о владельце… — Он осекся. После того как он оказался похоронен заживо в воронке от снаряда, заполненной жидкой грязью, а сверху упало тело Хэмиша, Ратлидж не мог оставаться в закрытых помещениях. Поэтому он не ездил в поездах, не спал в маленьких комнатах и не терпел, если ему не давали пройти или спуститься по лестнице. Ему так захотелось глотнуть свежего воздуха, что стало страшно. Лицо покрылось испариной, перехватило горло. Ему показалось, что он сейчас умрет…

— Тогда вам лучше обратиться в полицию, — грубовато ответил незнакомец, но объясняться не стал. Он слегка изменил позу, и она стала намеренно угрожающей, воинственной, как будто он почуял, что Ратлиджу в его присутствии не по себе. Ратлидж невольно напрягся.

— Насколько я понимаю, хозяйка — женщина, — продолжал он, заставляя себя говорить как ни в чем не бывало. — Что она такого натворила, что ею заинтересовалась полиция?

— Вас ее дела не касаются, ясно? — Наконец-то незнакомец вышел из конюшни, и Ратлидж, тяжело дыша, последовал за ним.

«Будь он проклят! — произнес он мысленно, сражаясь с клаустрофобией, и сказал себе: — Не забывай, ради чего ты сюда приехал!»

Но и Хэмиш реагировал на агрессию незнакомца. «Интересно, — сказал он, — этот тип тоже поверил анонимным письмам? А может, он ненавидит обвиняемую?» Покосившись на незнакомца, Ратлидж так ничего толком и не понял. На лице стоявшего перед ним человека не отражалось почти ничего, такого непросто допрашивать.

— У нее есть родственники? Наследники?

— Нету, — решительно и холодно ответил незнакомец, а затем ворчливо добавил: — Я ни о какой ее родне не знаю.

О мальчике он не упомянул. Но ведь ему ничего не достанется в наследство… не так ли?

— Тогда я поеду. — Зашагав к постоялому двору, Ратлидж чувствовал, как взгляд незнакомца прожигает ему спину между лопатками.

Если все местные так же относились к хозяйке «Разбойников», очевидно, она ухитрилась каким-то образом нажить себе здесь врагов.

Что совсем не соответствовало ее портрету, так подробно и ярко нарисованному Маккинстри.

Противоречивая женщина… и она вполне может закончить свои дни на виселице…

Вдруг Ратлидж сообразил: он даже не знает ее полного имени. Правда, ее имя и фамилия не имели особого значения, и все же косвенно это было знаком. Неясно пока, в чем она виновна — в обмане или убийстве, — но, совершив преступление, она словно перестала быть самой собой. Местные жители словно отказывали ей в праве на имя, довершая начатое еще в июне. Ее бойкотировали до тех пор, пока она не утратила связи с окружающим миром и наконец не исчезла.

Что натворила эта женщина? Почему возбудила такие темные страсти?

Странно, думал Иен, переходя тихую улочку к своей машине. Сначала злобные письма, а потом письмо священнику… как его фамилия? Эллиот… Старые останки, к которым она точно не имела отношения. Еще одни останки… Погибшая вполне могла оказаться жертвой обвиняемой. Упорство, выдержка… Что еще? Удача? Или продуманное преследование?

Скорее всего, последнее. Хэмиш согласился с ним.

Перед тем как завести мотор, Ратлидж остановился и еще раз окинул взглядом паб «Разбойники». Обвиняемая — владелица паба. Может, кто-то очень хочет его заполучить? У нее был маленький ребенок, о котором она должна была заботиться независимо от того, родной он ей или нет. Может, кому-то понадобился именно ребенок? Может, его хотели отобрать, чтобы наказать обвиняемую. Извращенная месть за настоящую или вымышленную обиду. Вот более очевидные причины для того, чтобы желать этой женщине тюрьмы, чтобы убрать ее с дороги. Может, есть и другие мотивы? Может быть, паб содержит какую-то тайну, не известную никому, кроме злоумышленников, и очень важную для них? Или в прошлом обвиняемая вольно или невольно угрожала чьему-то благополучию… Если ее повесят, ей определенно заткнут рот.

Неожиданно Ратлидж снова подумал о мальчике. Оторванный от матери, от единственного известного ему дома, он вынужден жить с чужими людьми. Это жестоко, наконец!

Но почему обвиняемая не солгала ради ребенка? «У меня нет брачного свидетельства… его забрал муж, чтобы предъявить в армии…»

Почему она не уехала из Данкаррика сразу после того, как соседи ополчились на нее? Ратлиджу показалось, что он знает ответ на последний вопрос. Из-за травли количество посетителей в баре сократилось настолько, что у нее, скорее всего, просто не было денег на отъезд. На что, наверное, и рассчитывали ее враги…

Он вздрогнул, услышав за спиной женский голос:

— Вы кого-то ищете?

Ратлидж развернулся и машинально снял шляпу. Хэмиш, реагируя на его удивление, вдруг насторожился и встрепенулся. Перед Ратлиджем стояла высокая и полная молодая женщина во всем черном, на вид ей можно было дать около двадцати пяти лет. Она держала за руку девочку лет шести-семи.

— Я приехал посмотреть на паб. Слышал, что его, возможно, скоро продадут.

— Сейчас еще рано судить! — Его собеседница покачала головой и зашагала к соседнему дому, возле которого Ратлидж оставил машину. Значит, соседка…

— Насколько мне известно, владелицу скоро будут судить…

— Да, — деревянным голосом ответила женщина в черном.

Неожиданно Ратлидж спросил:

— Вы не знаете, как фамилия ее адвоката? Возможно, мне придется с ним потолковать.

— Фамилия его Армстронг, но он живет не здесь, не в Данкаррике. По-моему, он приезжает из Джедборо.

Ратлидж улыбнулся девочке. Та робко улыбнулась в ответ. Может быть, она играла с мальчиком, который жил при постоялом дворе? Он не мог спрашивать ее при матери. И, как будто прочитав его мысли, девочка вдруг звонко произнесла:

— Раньше мы часто играли с мальчиком из «Разбойников». Но он уехал. Я по нему скучаю.

— Тише! Тебе запретили вспоминать о нем! — воскликнула мать, и девочка зарылась лицом в ее юбку, покраснев от стыда, как будто совершила страшный грех.

Женщина открыла дверь и вошла в дом, захлопнув дверь перед самым носом Ратлиджа. Отсекая и самого Ратлиджа, и его вопросы. Она не желала сплетничать… заниматься домыслами… или защищать.

Глава 9

Ночевать Ратлидж поехал к Тревору. Ему не хотелось снимать номер в «Баллантайне» и поселяться в Данкаррике до знакомства и беседы с инспектором Оливером. Он поступал тактично, такие мелкие проявления любезности часто помогают делу. За время долгой поездки он успел подумать. Вечером, за ужином, он рассказал крестному, как провел день.

Тревор улыбнулся:

— Полицейский всегда остается полицейским!

Ратлидж широко улыбнулся в ответ:

— Проклятая человеческая натура! Любопытство — извечный грех человека.

— Ну да, с самого Эдема, — согласился Тревор. — Еву всегда обвиняют в том, что она предложила Адаму яблоко, но, по-моему, Адам просто искал предлога попробовать его на вкус. Через день-другой он бы сам сорвал его… Ну а в том, что ты рассказал, я нахожу кое-что любопытное, — продолжал он. — Дело в том, что я знаю начальника тамошней полиции. Главный констебль Робсон — человек неплохой. И прокурор-фискал тоже, если верить его репутации. Не представляю, чтобы Робсон мог упрятать молодую женщину за решетку по ложному обвинению, если против нее нет серьезных улик. Я знаю, что правовая система Шотландии отличается от английской — у нас, например, нет коронерского дознания. Прокурор и главный констебль вместе с сотрудниками полиции, которые вели следствие, обсуждают все улики и решают, передавать дело в суд или нет. Их решение не основано на вердикте присяжных коронерского суда, они могут быть настроены как за, так и против подозреваемого. И часто исход дела решается на нескольких уровнях — например, не лучше ли будет для всех заинтересованных сторон, если решать судьбу обвиняемой будут присяжные. Иен, ты об этом не задумывался?

Ратлидж доел суп и отложил ложку:

— Задумывался, и вот что мне кажется. То, что ее отдают под суд — конечно, если предположить, что она невиновна в том, в чем ее обвиняют, — ожесточило против нее всех. Возможно, присяжные заранее настроены против нее и вынесут обвинительный вердикт.

Тревор кивнул Мораг, показывая, что можно уносить пустую посуду, и продолжил:

— Иен, они как-нибудь разберутся с делом, а на твоем месте я бы действовал очень осторожно. Я не знаком с инспектором Оливером, но ему вряд ли по душе твое вмешательство. Не забудь, он наверняка еще не до конца пришел в себя после встречи с леди Мод. Кстати, она тоже может стать источником неприятностей. У родителей и детей отношения бывают очень сложные, и я боюсь, если ты докажешь, что Элинор Грей имеет отношение к делу, тебе придется туго. Правда, тебе придется туго, если ты докажешь и обратное, что Элинор Грей не имеет абсолютно никакого отношения к произошедшему.

— Если бы в присяжные выбирали женщин, я бы ни на миг не усомнился в том, что они признали бы обвиняемую виновной. Вопрос в том, сумеют ли они как следует надавить на своих мужей, братьев и отцов и добиться того же исхода. — Ведя следствие, Ратлидж особенно заботился о том, чтобы улики, которые он передавал в суд, не оставляли места для сомнений. Ни у него самого, ни у присяжных. Но присяжные часто ведут себя непредсказуемо. Бывает, обвиняемого признают виновным на основании только косвенных улик или, наоборот, оправдывают в тех случаях, когда доказательства вины кажутся неоспоримыми.

— Бернс… прокурор… хороший человек и не допустит в зал суда присяжных, заранее настроенных против обвиняемой.

Так ли? Владелицу «Разбойников» уже отдали под суд на основании только косвенных улик. Ратлидж задумался. А если удастся доказать, что кости, найденные в горной долине, принадлежат Элинор Грей и что перед смертью она родила ребенка? Можно предположить, что она родила того самого ребенка, которого воспитывала обвиняемая. Допущение вполне естественное, но не обязательно верное. Будет ли суд справедливым, или правосудие не восторжествует? И ради интересов ребенка очень важно, чтобы Ратлидж во всем разобрался. Он чувствовал, как его охватывает усталость, как затекла шея.

«Значит, берешься?» — спросил Хэмиш.

Ратлидж предпочел не отвечать. В конце ужина Дэвид Тревор пытливо посмотрел на него и вдруг спросил:

— Никак не успокоишься? Все думаешь о том деле в Данкаррике? Насколько я понимаю, утром ты от меня уедешь. — В его мягком голосе Ратлидж расслышал едва скрываемые нотки сожаления. — А все-таки хорошо, что ты меня навестил. Ты не представляешь, как много значит для меня твой приезд.

Ратлидж опустил глаза в тарелку:

— Я не был уверен, что у меня хватит сил приехать в Шотландию. Даже думать об этом не мог.

— Да, сейчас все по-другому… — сказал Тревор и, вздохнув, продолжил: — Наверное, настанет время, когда я перестану прислушиваться, ожидая его в конце дня к чаю. Или не спать по ночам, потому что мне показалось, будто он внизу и отпирает дверь своим ключом… Или ждать его утром за завтраком.

Но Ратлидж думал не о Россе Треворе. Его мысли были обращены к погибшим солдатам-шотландцам, которые не вернулись домой.


В ту ночь ему снова не давали покоя тягостные мысли. Он долго ворочался, находясь на грани между бодрствованием и сном.

Прислушиваясь к вопросам, которые перечислял про себя Ратлидж, Хэмиш заметил: «Ты ведь всего не знаешь. Ты не допрашивал обвиняемую и не осматривал место, где нашли жертву. Ты не говорил с ее соседями и даже мальчика не видел. Слышал только точку зрения того констебля, а он настроен в пользу девицы».

Ратлидж ответил вслух, защищая свои сомнения:

— Я расследовал не одно убийство и кое-что понимаю в том, как находят улики. Здесь доказательства вины появляются не разрозненно, как должно было быть. Ну кто бы мог догадаться, что в конюшне за перегородкой лежит скелет? А ведь кто-то об этом знал, готов поспорить! Оливер не просто так явился в «Разбойники» с обыском во второй раз. Если он ничего не знал заранее, то кто знал? — Он перевернулся на другой бок, чувствуя, как сон улетучивается. — Трактир закрыт, мальчика забрали, а хозяйку посадили в тюрьму до суда, — продолжил он себе под нос, не в силах запретить своему мозгу работать. — Беспрепятственно.

«Да, но ведь никто не мог догадаться, что к делу привлекут Скотленд-Ярд», — возразил Хэмиш.

— Почему леди Мод вдруг передумала? Когда я уходил от нее, я был почти уверен в том, что ее дочь жива и здорова. Почему она вдруг передумала?!

«Она не показалась мне ни легкомысленной, ни глупой», — ответил Хэмиш.

Ратлидж, который наконец начал погружаться в сон, решил, что Хэмиш замечательно определил личность леди Мод.


На следующее утро шел дождь. Тревор помог Ратлиджу донести багаж до машины, а затем тепло пожал ему руку. Мораг, накинув на голову платок, вышла следом и крепко обняла его, обхватив руками за шею. Ратлидж невольно пожалел, что уезжает. В доме у крестного он нашел призраков… и любовь. К призракам он уже привык. А к любви — нет.

Дождь был сильным и холодным, он предвещал суровую зиму. На обратном пути в Данкаррик холод пробирал Ратлиджа до костей.


Придя в участок, он снова не застал инспектора Оливера. Дежурный констебль по фамилии Макнаб поспешно вскочил, когда Ратлидж представился, и предложил послать кого-нибудь за Оливером.

— Он уехал на ферму к западу от города, сэр. Там доложили о внезапных мелких пожарах, возможно, их устроили нарочно.

— Нет, пусть сначала разберется с делами. Я буду в отеле, в «Баллантайне». Передайте, что он может найти меня там. — Ратлидж ушел, гадая, способен ли констебль Маккинстри сразу назвать поджигателя.

Отель оказался старомодным, но уютным и по-викториански респектабельным. Молодая женщина за конторкой вскинула голову, когда он, промокший насквозь, вошел в отель, и улыбнулась:

— Доброе утро, сэр! Если, конечно, такое утро можно назвать добрым!

Ратлидж снял шляпу и уныло оглядел мокрую тулью:

— Да, в самом деле. По-моему, мне не помешает выпить. Потом я хотел бы снять номер.

— Рада буду вам помочь, сэр. — Она указала на дверь слева: — Бар вон там.

— Спасибо.

Толкнув дверь, он увидел, что в баре спасаются другие беженцы от дождя. Воздух был спертый, как будто сырость, которую каждый принес с собой, образовала вокруг них облако вроде тумана. В зале смешались запахи мокрой шерсти и табачного дыма. В камине сбоку разожгли огонь, но он еле теплился, не слишком развеивая полумрак. На тлеющий огонь никто не обращал внимания, посетители были увлечены оживленными разговорами.

Ратлидж нашел столик у окна, которое выходило на улицу. У барной стойки раздавался грубый мужской смех. Там стояли рабочие, воспользовавшиеся дождем, чтобы заскочить сюда отдохнуть и выпить пива.

Интересно, сколько из них раньше были завсегдатаями «Разбойников»?

Вошел мужчина с встопорщенными усами, огляделся по сторонам и, увидев Ратлиджа, решительным шагом направился к нему.

— Я Оливер, — сказал он, подходя.

Ратлидж встал и протянул руку. Пожатие Оливера оказалось крепким, но кратким. Он присел за стол и жестом подозвал официантку. Она приняла у них заказ и ушла.

Оливер вытянул ноги, уныло посмотрел на свои мокрые ботинки и тяжело вздохнул. Потом повернулся к Ратлиджу:

— Не стану ходить вокруг да около. Я к такому не привык. Мне не нравится, что сюда прислали кого-то из Лондона вмешиваться в мое дело. Но что сделано, то сделано. Буду помогать вам в чем могу.

— Да и я приехал сюда не по собственному желанию. И все же… Я бы хотел, когда у вас появится время, обсудить с вами улики.

Официантка принесла их заказ. Оливер пил свое пиво не спеша, смакуя каждый глоток. Потом он сказал:

— Улики — не главное. Главная трудность — кости. Вы что-нибудь выяснили у этой мегеры в Ментоне? Если да, поделитесь. Мне нужно все знать.

— Леди Мод отказалась признавать, что поссорилась с дочерью, — ответил Ратлидж, — но, будь я азартен, поставил бы крупную сумму на то, что она в самом деле с ней поссорилась. Вопрос в том, где сейчас Элинор Грей. Никто, похоже, этого не знает. Леди Мод клянется, что ее дочь совершенно не интересовалась Шотландией и не собиралась туда ехать. Она не представляет, что могло привести Элинор в Гленко или вообще в Шотландию в тысяча девятьсот шестнадцатом году.

— Ну да, матери всегда такие — закрывают глаза на то, что им не хочется или неприятно замечать. Взгляните на все по-другому. Если бы какой-нибудь красивый молодой военный предложил ее дочери провести вместе отпуск в горах Шотландии, как вы думаете, она отказала бы ему? Война оказывает на женщин странное действие: стоит мужчине надеть форму, и женщина доверяет ему свое доброе имя и свою жизнь!

— Вряд ли она отправилась бы гулять в горы на девятом месяце беременности. Кстати, вряд ли какой-нибудь военный предложил бы ей в ее положении такую прогулку.

Оливер нахмурился:

— Я просто хочу сказать, что матери не всегда знают, что происходит с их дочерьми. Леди Мод может думать что хочет. Ее мысли и предположения еще ничего не доказывают.

— Почему вы и местные власти арестовали ту молодую женщину? В Лондоне мне рассказали о деле лишь в общих чертах.

Оливер немного подумал и начал:

— Вот как все было. Насколько нам известно, анонимные письма начали приходить в июне. Мне показали десяток таких писем или около того. Меня насторожило, что люди сразу им поверили. Во всяком случае, соседи перестали разговаривать с миссис Маклауд, как она тогда себя называла. Потом кое-кто перешел от слов к делу. Письма показали священнику, мистеру Эллиоту, но не для того, чтобы спросить, правда ли в них написана. Они больше заботились о себе. А мистер Эллиот, подумав и помолившись, пришел в полицию.

— Значит, письма упали на плодородную почву. Почему? Эту женщину не любили, не приняли в Данкаррике?

— Если бы вы задали мне тот же вопрос несколько месяцев назад, я бы ответил: наоборот, все ее очень любили. Ни разу не слыхал ни о каких неприятностях — ни с точки зрения нравственности, ни других. А ведь я многое слышу. Похоже, все решили, что она обманула свою тетку. Эласадж Маккаллум была женщиной честной и добропорядочной, она бы не стала покрывать ложь и обман. Она бы первая сказала: «Моя племянница попала в беду, но я привезла ее сюда, чтобы она раскаялась и искупила свой грех. Это мой долг христианки». И местные жители отнеслись бы к ее поступку с уважением и пониманием.

«Да, скорее всего», — согласился Хэмиш.

«Отнеслись бы с уважением, но без сочувствия, — возразил Хэмишу Ратлидж. — К племяннице отнеслись бы холодно и пристрастно».

Оливер продолжал:

— Затем мистер Эллиот в частной беседе сообщил, что многие спрашивали его о миссис Маклауд… точнее, о мисс Макдоналд. Еще до того, как пошли анонимные письма. Один прихожанин понял, что она его искушает, и испугался за свою душу. Молодая соседка видела в ней орудие зла, потому что из-за нее ее знакомый молодой человек стал чаще заходить в паб. Еще одна соседка считала, что она слишком нежна с ребенком, по ее мнению, так настоящего мужчину не воспитаешь. У нас говорят: «Пожалеешь розгу — испортишь ребенка». И мистер Эллиот несколько раз мягко упрекал мисс Макдоналд за то, что та редко приходит в церковь. Она ответила, что обязанности в пабе иногда задерживают ее допоздна и в воскресенье ей трудно рано вставать на службу. Тогда еще он подумал, что она придумывает отговорки.

— Ясно, — заметил Ратлидж в тишине, понимая, что инспектор Оливер ждет ответа. Из его слов он заключил, что местные жители относились к обвиняемой предвзято. Как будто она не соответствовала высоким требованиям, которые жители Данкаррика установили для себя и, следовательно, для нее.

Оливер смотрел куда-то вбок и, очевидно, думал о чем-то своем. Вдруг он спохватился и продолжил:

— Вскоре после первых анонимных писем пришло еще одно письмо, в котором ее пытались оправдать, а получилось только хуже. Мы с главным констеблем решили, что делом стоит заняться. Как говорится, нет дыма без огня…

Нет дыма без огня…

— И тогда я послал констебля, который хорошо ее знал, чтобы тот мягко расспросил ее, посмотрел ее свидетельство о браке. В разговоре с ним она все равно что призналась, что никакого брачного свидетельства у нее нет. Тогда он предложил отвезти ее к врачу, который осмотрит ее и подтвердит, что она рожала… От осмотра она наотрез отказалась. Маккинстри ничего другого не оставалось, как обыскать помещение, но он провел обыск недостаточно тщательно, и мне самому пришлось туда наведаться. Вместо похороненной женщины я наткнулся на мужчину, который умер сто лет назад, и из меня сделали посмешище. Не представляете, что мне пришлось пережить. Доктор Мерчисон не жалел язвительных слов!

«Да, — заметил Хэмиш, — его гордость задета». Ратлидж подумал: возможно, именно поэтому Оливер так настроен поскорее покончить с делом и осудить несчастную женщину.

— Я разослал в соседние округа запросы о пропавших без вести женщинах и вскоре узнал об останках, найденных в горной долине. Не успел я вернуться из Гленко, как мне позвонили из Ментона и сообщили об Элинор Грей. И я, дурак, отправился в Англию! Надеялся связать концы с концами, а получил одни колотушки!

Он несколько секунд смотрел на Ратлиджа, как будто пытался понять, согласен ли тот с его оценкой. Очевидно, удовлетворенный, он спросил:

— Ну а вы можете сказать, что, по-вашему, нам нужно предпринять дальше?

— Не знаю, — честно ответил Ратлидж. — Вы, несомненно, сделали все, что от вас требовалось, и даже больше. Что говорит обвиняемая?

— Почти ничего. Только повторяет, что она не совершала никакого преступления, и волнуется за ребенка. Не удивлен, что она привязалась к нему. У женщин хорошо развит материнский инстинкт, родили они ребенка сами или нет. Она старалась растить его как можно лучше, что говорит в ее пользу. Мистер Эллиот подробно расспросил парнишку — он много чего знает из Библии. Похоже, особенно мальчику нравится Моисей в камышах. И разноцветный плащ Иосифа. — Оливер улыбнулся. — Эласадж Маккаллум, тетка обвиняемой, сшила парнишке купальный халат из разноцветных полосок, который он очень любит. Мы разрешили ему оставить халат. И маленькую игрушечную собачку, которую обвиняемая сшила ему из теткиного шерстяного носка. В этом тоже никакого вреда нет. С игрушкой ему будет легче… Он плачет чаще, чем положено трехлетнему парню. Правда, он считает ее своей матерью. Пройдет много времени, прежде чем удастся убедить его, что это не так.

Ратлидж невольно подумал о Мораг и о том, какое выражение появилось у нее на лице, когда он сказал, что ребенком представители закона не занимаются. Слова были произнесены в другом контексте — он имел в виду, что представители закона занимаются только обвиняемой в убийстве. Но Мораг очень расстроилась. Она не скрывала от него своих чувств. Мораг всегда питала слабость к молодежи, детям, щенкам, котятам, даже к осиротевшему ягненку, которого семилетний Росс Тревор пытался выкормить из бутылочки. Ратлидж подумал: интересно, что она сказала бы, услышав замечание Оливера: «Пройдет много времени, прежде чем удастся убедить его, что это не так». Оливер не стал продолжать, но Ратлидж и так все понял. К тому времени, как обвиняемую приговорят и повесят, мальчик уже не будет горевать о ней.

А кто будет?

— Как по-вашему, почему она вообще взяла на себя ответственность за этого ребенка? Одинокая молодая женщина… Разумеется, было бы проще отнести его в ближайшую больницу, где принимают найденышей.

— Кто знает? Возможно, она была знакома с его отцом. Мне говорили, когда она выдавала себя за замужнюю женщину, она взяла фамилию своего знакомого солдата, убитого на Сомме. Это нетрудно, ведь он не может вернуться и отрицать, что он женился на ней. Может быть, она ревновала его к другой и хотела вырастить его ребенка, которого не могла родить от него?

— Можно ли мне побеседовать с обвиняемой? — спросил Ратлидж, меняя тему.

— С какой целью? — насторожился Оливер.

— Она, возможно… сама того не понимая… может больше нам сообщить. До сих пор еще никто не произносил при ней имя Элинор Грей?

— Нет. — Оливер вытер пену с губ.

— С этого можно начать, — рассудительно заметил Ратлидж.

— Тогда допивайте и пойдем. Я отведу вас к ней.


Идя следом за Оливером к машине, Ратлидж испытывал дурное предчувствие. Он не мог ничего объяснить логически. Просто у него появилось… предчувствие чего-то плохого. Без всякой причины он вдруг вспомнил сон, который видел в Лондоне накануне отъезда, и ему стало холодно. Отвечая на состояние Ратлиджа, тут же оживился Хэмиш. Казалось, он идет с ним рядом и осуждает его.

И только когда настежь распахнулась дверь камеры и Иен почувствовал запах лаванды, он переключился на обвиняемую, с которой пришел повидаться. От того, что мысли у него в голове путались, он чуть не забыл, что эта женщина — тоже человек.

«Ты просто вспомнил Моубрая… того беднягу из Дорсета», — заметил Хэмиш в виде объяснения.

Так ли?

Женщина встала с единственного в камере стула и повернулась к ним лицом. Она была бледна, с кругами под глазами, плечи ссутулены, как будто она ждала удара. В светло-сером тюремном платье она казалась почти невидимкой на фоне темно-серых стен.

Инспектор Оливер представил их друг другу — и Ратлидж тут же забыл обо всем. Хэмиш в его подсознании взвыл, как ведьма-банши, издал леденящий кровь крик, исполненный горя и страдания.

Ратлидж много раз видел ее фотографию во Франции. Перед ним была любимая девушка капрала Хэмиша Маклауда, на которой он собирался жениться. Ее имя Хэмиш выкрикнул в последний миг перед тем, как его расстреляли и он, истекая кровью, упал на землю. Фиона. Фиона Макдоналд. Которая теперь называла себя Фионой Маклауд.

Ратлидж, не готовый к встрече, почувствовал себя беззащитным.

Откуда он мог знать? Что общего было у некоей Фионы Маклауд из Данкаррика с молодой женщиной, которая, как он считал, жила далеко отсюда? В горах Шотландии такие имя и фамилия — не редкость…

Откуда он мог знать?..

Фиона Макдоналд. Которая на самом деле стала бы Фионой Маклауд, если бы он не убил ее жениха.

Девушка, которую он совсем недавно видел во сне…

Глава 10

Она печально смотрела на Ратлиджа.

На фронте Хэмиш часто рассказывал ему о ней. Трудно было представить ее девушкой, которая косила сено в жаркий августовский день 1914 года. Или шла по улице в высокогорной деревушке рядом с высоким мужчиной в солдатской форме, прощалась с ним. Хэмиш выкрикнул ее имя, когда его расстреливали… Да, он хотел умереть, но не хотел остаться во Франции, вдали от дома, от старинного кладбища, на котором покоились его предки. Он не хотел жить… но хотел вернуться к Фионе.

У Ратлиджа закружилась голова. Чувствует ли Фиона Макдоналд присутствие Хэмиша рядом с собой, как Ратлидж чувствовал присутствие Росса Тревора в доме крестного на окраине Эдинбурга? Странная вещь… некоторые люди способны оставить во времени или пространстве очень яркий отпечаток. И уж кому-кому, как не ей, знать, как сильно Хэмиш любил родные горы. Плакала ли она ночами в подушку, потому что ей больше некуда было прийти со своим горем? А может, она уходила гулять в горы, где Хэмиш казался ей ближе, чем на любом кладбище?

Первое впечатление о Фионе Макдоналд сложилось у Ратлиджа после краткого, безмолвного, но напряженного противостояния. Он невольно задумался о преступлении, которое она совершила — точнее, в котором обвинялась. Он вспомнил, что стал должником Хэмиша Маклауда — ведь капрал погиб из-за него… Тяжкое бремя, принесенное им с войны в глубинах подсознания, стало еще тяжелее.

Он развернулся кругом и, не говоря ни слова, вышел из камеры. Ошеломленный Оливер остался стоять на пороге, нерешительно косясь на женщину, которую так хотел повидать Ратлидж.

Ратлидж задыхался, он почти ничего не видел. Сердце бешено билось в груди. По пути он больно ударился о край стола. С трудом нашел выход, распахнул дверь и вышел на улицу, прямо под дождь.

Он не сразу сообразил, что сзади, в дверях, стоит инспектор Оливер и что-то говорит…

— Извините… — ответил он, не поворачиваясь к Оливеру. Ратлидж боялся того, что инспектор может прочесть у него на лице. Понимая, что Оливер ждет объяснений, он промямлил: — Мне вдруг стало трудно дышать… — От дождя намокло пальто, волосы прилипли к черепу. Сколько времени он простоял здесь? Наверное, долго! Он не мог вспомнить, он был не в состоянии думать, он не мог избавиться от ужаса.

Издав первый ужасный крик, Хэмиш вдруг умолк. Но его присутствие тяжело давило на Ратлиджа.

Ратлидж заставил себя проглотить подступившую к горлу желчь и с трудом развернулся к Оливеру.

— Извините, — повторил он и медленно продолжал, стараясь взять себя в руки: — Наверное… съел что-нибудь…

— Никогда не видел, чтобы человек так бледнел. Мне показалось, вы увидели привидение.

— Нет… — Фиона Макдоналд не была привидением.

«Что же мне делать? — спрашивал себя Ратлидж. — Я должен позвонить Боулсу, потребовать, чтобы меня освободили…»

Но тем самым он заботился о себе. А как же она?

Во имя всего святого, как же она?!

Что, если он бросит ее и ее повесят? Тогда ему придется покончить с собой, другого выхода просто не останется. Он не вынесет дополнительной ноши, ведь и без того постоянно носит с собой груз собственной вины! Какое сокрушительное поражение! А ведь он так старался восстановиться, стать таким, каким был прежде. Он станет жертвой Хэмиша…

Его убьет не немецкий пистолет, а его собственный.

Оливер что-то спрашивал. Не вернуться ли ему в отель? Не выпить ли воды? Он не помнил.

— Нет, не нужно, все будет хорошо…

— Тогда перестаньте стоять под дождем, старина! Даже я здесь промок до нитки! — Дверь захлопнулась.

Ратлидж обернулся, снова открыл дверь и вошел в приемную полицейского участка.

— Мне уже лучше, — сказал он.

— Не похоже. Вот, сядьте.

Ратлидж взял придвинутый стул и попробовал сесть. Мышцы словно окаменели, пришлось приложить усилие, чтобы заставить их подчиняться. Оливер сунул ему в руку стакан с водой. Ратлидж притворялся, будто пьет. Он не мог сделать ни глотка: боялся подавиться и выставить себя на посмешище.

Он пришел в себя далеко не сразу. Постепенно комната обретала очертания, четкость. Ратлидж огляделся. Увидел стены, выкрашенные безобразной коричневой краской, старые письменные столы и стулья — наверное, они старше его… С потолка светила лампочка, в углах плясали тени. Взгляд его упал на лицо Оливера, выжидательное и настороженное. Оливер не понимал, что с Ратлиджем и чего он хочет.

Ратлидж глубоко вздохнул:

— Ладно. Давайте вернемся в камеру. — Хэмиш у него в подсознании оглушительно ревел, и боль, которую он причинял, ослепляла Ратлиджа.

— Вы уверены? Честно признаюсь, я не испытываю желания подтирать за вами полы.

Ратлидж едва не расхохотался — напряжение должно было найти выход. Тошнота — меньшая из бед.

— Не волнуйтесь, меня не вырвет.

Следом за Оливером он вернулся в камеру, которая раньше, наверное, служила кухней. В довольно просторном помещении почти не было мебели, кроме узкой койки, стула и четырех голых стен. Вдоль одной стены тянулась труба, но ее заварили. На полу у очага лежала перевернутая железная плита, ею закрыли отверстие в трубе. За ширмой виднелись ночной горшок и умывальник. В камере было холодно, и Фиона Макдоналдс куталась в шаль.

Она сама побледнела, когда Оливер сухо извинился за то, что они так внезапно вышли десять минут назад. Ратлидж понял — должно быть, она ждет известий о суде. Или… о ребенке. Ее выдавала напряженная поза. И все же она терпеливо смотрела на Ратлиджа, ожидая, что он заговорит первым.

— Инспектор Ратлидж приехал из Лондона, его попросили опознать кости, обнаруженные в горной долине Гленко. Он хочет задать вам несколько вопросов.

— Да, очень хорошо, — тихо, почти шепотом произнесла Фиона.

Ратлидж понятия не имел, что именно он хочет услышать. В голове была пустота, глухая стена. Он не сразу сообразил, что отворачивается от нее. Не хватало сил посмотреть ей в глаза. Каким-то чудом ему удалось заговорить с ней, нащупать почву.

— Мисс Макдоналд, вас уже спрашивали об этом… но не можете ли вы сообщить хоть что-нибудь, чтобы мы могли отыскать настоящую мать ребенка? А если найти ее не удастся, если она умерла, ее родных? Вас, конечно, волнует его благополучие, а ему будет куда лучше с бабушкой или теткой, чем в приемной семье.

— В самом деле? — спросила Фиона. — Я никого не убивала. Надеюсь, что скоро я вернусь домой… к своему сыну. — Говорила она решительно, но в ее глазах застыл страх.

— Если он не ваш ребенок, — мягко возразил Ратлидж, — вряд ли вам позволят оставить его у себя, даже если вас признают невиновной. Молодую женщину, которая живет одна, без мужа или родни, вряд ли признают подходящей приемной матерью.

— Значит, я выйду замуж, — смиренно ответила Фиона. — У него будет полная семья… у него будет отец!

— Вы не имеете права оставить мальчика у себя. Закон вполне определен в отношении попечения сирот… — Он старался не повышать голоса и не выказывать осуждения.

Фиона прикусила губу:

— Я вам не верю!

— Видите ли, все изменилось. Когда вы поселились в Данкаррике, вас считали замужней женщиной, вдовой. Ни у кого не было оснований подвергать сомнению ваши права на ребенка. Теперь же на то есть веские причины.

— Нет. Кроме меня, он не знает другой матери!

Решив сменить подход, Ратлидж спросил:

— Это вы написали мистеру Эллиоту? Анонимное письмо, отправленное из Глазго?

Оливер за его спиной вздрогнул. Ратлидж понял, что такой вопрос не приходил инспектору в голову.

Если у Ратлиджа еще и оставались сомнения, их развеяло ошеломленное лицо Фионы Макдоналд.

— Нет! — В ее голосе угадывалась настоящая страсть, а не просто уверенность. Почему? Она продолжала, словно устыдившись своей вспышки: — В том письме меня обвиняли в преступлении!

— Возможно, вы поняли, что анонимные письма приносят свои плоды, и захотели защититься.

— В таком случае я поступила бы умнее! Я бы… Я никак не могла… То письмо… иногда оно снится мне по ночам. Оно меня пугает. Мне показали его — почерк незнакомый. Я спрашивала мистера Эллиота, знает ли он, кто прислал ему письмо, но он уверяет, что нет. Он велел мне положиться на милосердие суда и спасти свою бессмертную душу. Я спрашивала у полицейских, нашли ли они отправителя, и мне сказали, что им не обязательно его искать. А ведь автор письма значит для них так же много, как и для меня!

— Как по-вашему, могла его написать Элинор Грей? Из лучших побуждений, не представляя, что из всего получится?

Ратлиджу показалось, что имя Элинор Грей ничего не говорит Фионе.

— С какой стати постороннему человеку защищать меня? Никаких Греев я не знаю. И определенно не знаю никакой Элинор Грей. Спрашивайте ее, а не меня.

Ратлидж замялся. У него так болела голова, что он едва мог дышать, не то что здраво мыслить.

— У нас есть веские основания полагать, что ребенка, которого вы воспитываете и называете своим сыном, родила Элинор Грей.

На лице Фионы промелькнула тень, но исчезла так быстро, что Ратлидж не был уверен в том, что именно он увидел. Она пыталась улыбнуться? Нет, что-то другое.

— Чего вы от меня хотите? Лжи? Я не знаю женщину, о которой вы говорите.

— Может быть, вы не знали, как ее зовут. Может быть, она умерла в результате несчастного случая? Например, после болезни… или родов?

Фиона печально улыбнулась:

— Если ваша Элинор Грей умерла, как могла она написать мистеру Эллиоту… или другим?

Туше!

— У Греев есть деньги. Они способны дать мальчику больше, чем вы. Наверное, нам удастся договориться, что бы вы виделись с ним. Вы не совсем оторветесь от него… В переполненном сиротском приюте он не получит той любви и заботы, которые ему нужны. Неужели вам безразлично, что с ним будет?

— Инспектор, его судьба мне небезразлична, — устало ответила Фиона, — но не настолько, чтобы я вас обманывала. Я не знакома с Элинор Грей. Я ничего не знаю о том, где и когда она могла умереть, не могу сказать вам, рожала ли она ребенка. И ее родственникам я ничем не могу помочь, кроме правды. Я говорю правду! — В ее голосе слышалось разочарование. — Вот что, значит, вам нужно… Вы из-за этого приехали сюда? Вам нужно как-то утешить родственников, чья дочь попала в беду? У меня тоже горе, но мне никто не рассказывает о сыне… Я не знаю, здоров он или болен, помнит меня или его заставили обо мне забыть. — Казалось, она вот-вот расплачется, но она сдержалась и взяла себя в руки. Ратлидж заметил в ее глазах слезы.

— Мальчик здоров, — ответил Ратлидж, не обращая внимания на протестующие жесты Оливера. Она имеет право знать. Возможно, она и убийца, но…

Он замер.


Ратлидж не помнил, как вернулся в отель и взял ключ от комнаты.

Девушка-портье сдержала слово и подобрала ему хороший номер. Кремовые стены и белые кружевные занавески оттенялись постельным бельем цвета морской волны, узорчатым ковром и креслами в цветочек. В синей вазе с кремовым ободком стояли искусственные цветы, на единственной лампе, на угловом столике, был кремовый абажур с синей каймой. Правда, Ратлидж почти ничего не замечал. Оба окна в номере выходили на центральную площадь, где мостовая блестела от дождя и витрины отбрасывали веселые разноцветные пятна на лужи.

Он лежал на кровати, глядя в потолок, и вспоминал, что он говорил Фионе Макдоналд и как она ему отвечала. Разум отказывался давать ему то, чего он хотел, а в подсознании бушевал Хэмиш. Его голос казался громче, чем голоса людей внизу, на площади, шорох колес и бой часов на колокольне.

* * *

На следующее утро, придя в полицейский участок, Ратлидж застал там одного констебля Прингла, рыжего и румяного, с лицом, почти сплошь покрытым веснушками. После того как Ратлидж назвался, констебль встал и официально представился.

— Инспектора Оливера сейчас нет…

— Я зашел всего на пять минут. Мы с Оливером вчера допрашивали заключенную. Вечером я перечитывал свои записи, и у меня появилась еще пара вопросов.

— Я не могу покинуть свой пост, — нерешительно ответил констебль.

— И не надо. Я сам найду дорогу.

Прингл взял с полки связку ключей.

— Вот этот. — Он передал Ратлиджу всю связку, выделив ключ посередине.

— Спасибо.

Хэмиш зловеще молчал, нависая над Ратлиджем как темная грозовая туча. Ратлидж шел по коридору в камеру, где содержали Фиону Макдоналд. Рядом с ее дверью пол в коридоре мыла толстуха в синей форме, лицо у нее раскраснелось от напряжения. Она посторонилась, пропуская Ратлиджа, и вернулась к работе, когда он вставил ключ в замок.

Он заметил, что руки у него дрожат.

Фиона встала ему навстречу с встревоженным видом.

— Инспектор… — осторожно сказала она.

— Вчера вечером… — начал он и тут же перестал притворяться, будто читает заметки. Вместо этого он сказал: — Я пришел, чтобы кое-что прояснить. Если хотите, мы пригласим вашего адвоката.

— Мистера Армстронга я боюсь даже больше, чем вас, — призналась Фиона. — Он так смотрит на меня, что я чувствую себя… нечистой. По-моему, он презирает женщин. По его мнению, нам, женщинам, нельзя доверять… и лучше бы мы вообще не рождались на свет. — Она попробовала улыбнуться, но у нее ничего не вышло.

После короткой паузы она пытливо посмотрела на него. Ратлидж задумался. Что она прочла у него на лице? Но знать ответ на свой вопрос он не хотел.

— Вы сами попросились вести мое дело? — спросила она как будто против воли.

— Нет. Я приехал в Шотландию на розыск пропавшей без вести мисс Грей. До тех пор, пока я не вошел сюда… — Он осекся. В ее лице что-то изменилось. Она напряглась, как будто хотела оградить себя от боли. Может быть, вчера, услышав от Оливера его фамилию, она понадеялась — он приехал ей помочь? Каким-то образом он узнал, что ее обвиняют в убийстве, и считает своим долгом заняться ее делом…

Искорка надежды…

Хэмиш наверняка писал ей о своем командире и о том, чем он занимался в мирной жизни. Сам Ратлидж тоже однажды написал Фионе, он сообщил о гибели Хэмиша, предлагал пустые изъявления сочувствия и заботы. «Он часто рассказывал о вас. Вы были его оплотом и щитом в боях. Он бы хотел, чтобы вы знали, как храбро он умер за свою родину…»

Тогда она поверила утешительной лжи. И даже лелеяла ее…

— Нет-нет, никто мне ничего не говорил… — поспешно ответил Ратлидж. — Видите ли, в Скотленд-Ярде не знают, кто вы такая. Мое начальство больше беспокоит семья Грей.

— Вы бы приехали… если бы знали?

Ратлидж предпочел не отвечать прямо.

— Не мое дело решать, приехать или нет… Все зависит от приказа, а не от личных пожеланий.

— Ваше письмо до сих пор у меня, — сказала Фиона. — А он… писал мне перед концом?

Хэмиш в ту последнюю ночь действительно писал письмо, но после оно насквозь пропиталось его кровью и кровью Ратлиджа. Армейское начальство не сочло нужным отправлять такое письмо адресату, о чем Ратлидж узнал примерно через месяц.

Из-за строгой цензуры в тылу не ведали, какие страдания и какое отчаяние переживают солдаты во Франции. Родные и близкие должны были вселять надежду в смельчаков, которых они послали в бой, и вдохновлять их на подвиги. Но это было возможно только в том случае, если они не знали всей правды. Сами солдаты писали домой то, что, по их мнению, было приятно слышать их родным. Порочный круг лжи оправдывался «военной необходимостью»: самое главное — крепить боевой дух.

Написал ли Хэмиш в предсмертном письме любимой правду о своей гибели? Или угостил ее сладкой ложью, которая могла бы подготовить ее к страшной новости? Приговоренные к смерти не всегда осторожны. Возможно, в последние часы жизни Хэмиш писал, что чувствовал и что считал нужным. Бедный Хэмиш разрывался на части — он ведь хотел умереть до того, как его заставят вести солдат в новую атаку, на верную гибель.

Вслух Ратлидж сказал:

— Наш участок сильно бомбили. Потом трудно бывает найти в грязи письма и тому подобное. — Он не добавил, что погибших людей тоже засасывала вонючая черная трясина, что трупы обгладывали крысы, а однополчане шагали по костям как по бревнам…

В ту последнюю осень неожиданно нашелся рядовой из Ская, который уже несколько недель числился пропавшим без вести. Его не могли найти даже с собаками… После того, как окоп затопила вода, сержант обо что-то споткнулся, упал и выругался. Промокший, он поднялся на ноги и дотронулся, как ему показалось, до осколка. Он слишком поздно понял, что перед ним человеческая лопатка. Остальные части гниющего трупа выплывали на поверхность постепенно, они напоминали переваренную курицу, у которой мясо отходит от костей. Им пришлось терпеть невыносимую вонь еще тридцать шесть часов, прежде чем их сменили.

Ратлидж едва ли мог сказать Фионе Макдоналд правду. Он, как командир Хэмиша, написал ей лживое письмо о гибели жениха. Тогда многие командиры писали такие письма. Его ложь призвана была утешить, исцелить и вселить гордость за умершего, внушить, что его гибель оказалась не напрасной. Паутина лжи опутала его самого…

Ратлидж чувствовал гнев Хэмиша и то, как он мучается, как будто Хэмиш был его второй душой.

— Мой сын назван в честь вас, — сказала Фиона. — Вам не говорили? Иен Хэмиш Маклауд. Хэмишу понравилось бы. Он всегда так тепло отзывался о вас… он вами восхищался.

У Ратлиджа закружилась голова, он услышал, как вскрикнул Хэмиш. Слов он не разобрал, но ему вдруг показалось, что и Фиона услышала голос и узнала его. Он гулким эхом прокатился по просторной тюремной камере.

— Что с вами? — Она подошла к нему, тронула его за плечо. — Вам снова нехорошо? Вчера мне показалось…

— Нет, — сухо ответил он одним усилием воли. В тишине он слышал ее учащенное дыхание и скрежет швабры уборщицы в коридоре. В ушах отдавалось биение собственного сердца. Собравшись с силами, он взял себя в руки. — Извините… Я стараюсь не вспоминать войну.

И Хэмиш довольно отчетливо проговорил: «Ты вспоминаешь войну каждый день, каждый час. И всегда будешь ее вспоминать. Ты выжил и должен за это платить».

Так оно и было.

— Я пришел, чтобы поговорить с вами о матери мальчика.

Ратлидж старался сосредоточиться на том, ради чего он сюда приехал, и приказывал себе забыть обо всем остальном. Ни Фиона, ни он не могут себе позволить снова отклониться от курса расследования.

— Вы ведь наверняка понимаете, что, отказываясь сообщить властям какие-либо сведения о настоящей матери, вы подписываете себе смертный приговор. Если она умерла, расскажите, как и почему это случилось, — вы спасете себе жизнь.

— Вот и здешние полицейские говорят то же самое… Да откуда им знать, спасу я себе жизнь или нет? А если я признаюсь, что задушила ее? Или вытолкнула в окно? Или дала питье, из-за которого у нее помутился рассудок, и бросила ее умирать на холоде?

— Вы действительно так поступили?

— Нет! — воскликнула Фиона. — Если бы я в самом деле убила мать, могла бы я любить ее ребенка? Всякий раз, глядя ему в глаза, я вижу лицо его матери. Как я могла бы растить его, помня, что мать умерла от моей руки? Она доверила мне свою самую большую драгоценность! Вы были на войне, — продолжала она, и глаза ее наполнились слезами, — и вы ужасно страдали. Но вы когда-нибудь задумывались над тем, как тут жилось нам в тылу? Как тяжело, как невыносимо тяжело любить того, кто никогда к тебе не вернется, никогда не подарит детей, которые могли бы быть у нас с ним… Он никогда не обнимет меня ночью, не будет веселиться на свадьбе сыновей и дочерей! Не подбросит на руках внука, не состарится вместе со мной! Вы знаете, что такое смертельная тоска? Мне больно видеть его во сне, просыпаться и понимать, что все кончено… — Из глаз у нее хлынули слезы, она сердито смахнула их. — Я тоже отдала родине свой долг… Я пожертвовала своим будущим! И что же я получила взамен? Ребенка, которого родила другая женщина… но вы и его отобрали!

Судя по ее словам, мать мальчика действительно умерла. Но, глядя в темные глаза и видя в них тревогу, Ратлидж прочел в них кое-что еще — страх. Не за себя, он не сомневался, что за себя Фиона не боится. И никакой вины за собой не чувствует.

Он старался сосредоточиться, призвал на помощь интуицию, чтобы навести мост между тем, что он видел, и тем, что это означало.

Его окружило молчание. Ничего, кроме молчания. И вдруг…

Неожиданно он сообразил: мать ребенка, скорее всего, жива. Но Фиона Макдоналд не смеет называть ее даже для того, чтобы спасти свою жизнь.

Глава 11

Заперев за собой дверь камеры, Ратлидж прошел мимо уборщицы, которая собирала швабры в пустое ведро, и вернулся в приемную, где констебль Прингл перечитывал текущие рапорты. Он поднял голову, когда Ратлидж протянул ему связку ключей.

— Значит, закончили с делом? — спросил он.

— Пока да, — ответил Ратлидж.

Он поблагодарил констебля и вышел на улицу. День был погожий, на улицах городка царило оживление. Местные жители спешили по своим делам. Тележки, повозки и фургоны соперничали с автомобилями за место на дороге. Какой-то торговец поднял крик, когда проходившая мимо лошадь выхватила яблоко из его корзины, стоящей на тележке. Ратлидж почувствовал себя одиноким.

Хэмиш бранился не переставая: он умолял, уговаривал, просил за Фиону. Он боялся за нее, но был бессилен что-либо изменить.

На лице Ратлиджа заиграл солнечный зайчик. Он глубоко вздохнул, пытаясь снять напряжение и заставить Хэмиша наконец замолчать. Он все время думал о женщине, которую оставил в темной, мрачной тюремной камере. Прогулка ему помогла — с каждым шагом он все больше примирялся с голосом Хэмиша, удерживая его на расстоянии вытянутой руки… где-то сзади.

Поиски Элинор Грей вылились в сложное противостояние с прошлым и с молодой женщиной, которой грозит виселица — в зависимости от того, что удастся выяснить ему, Ратлиджу.

На его плечах лежала тяжкая ответственность. Кроме того, в этом деле его профессиональные интересы сталкивались с личными.

Ратлидж повернул к отелю: сам того не сознавая, он искал убежище, мир и покой, место, где можно подумать. Все, что он выяснил до сих пор, изменило его точку зрения на происходящее. Плохо, что он не может отстраниться, думать обо всем холодно и спокойно. Неожиданно его внимание привлекли слова, произнесенные Хэмишем. Ратлидж прислушался.

«Сначала ее обвинили в безнравственности, — сказал Хэмиш. — Ты сам так говорил констеблю. И лучше всего расспросить человека, который ничего не предпринял по этому поводу!»

Расспросить мистера Эллиота. Священника.

Пройдя мимо отеля, Ратлидж повернул к церкви, ее темный силуэт высился в глубине квартала. Лишенная украшений, она, казалось, стремится в небо… Церковь построили люди, находившие в своей вере крепкую и неизменную силу, но очень мало красоты. Не увидев кладбища, Ратлидж решил, что оно, наверное, находится позади храма. Он заметил кусок газона, окруженного низкой стеной, сложенной из того же камня, что и церковь. Участок выдавался на соседнюю улицу. Повернув за угол, он убедился, что его предположения были правильными. Надгробные плиты на кладбище стояли ровными рядами.

Он остановился, чтобы прочесть объявления у дверей, и сразу же заметил домик Викторианской эпохи за церковью. На ее двери была прибита деревянная табличка с надписью готическим шрифтом: «Пастор».

Ратлидж постучал. Ему открыла молодая женщина.

— Да, сэр? — неприветливо спросила она.

— Я бы хотел поговорить с мистером Эллиотом. Он дома?

— Только что вернулся из церкви, — ответила молодая женщина. — Входите, а я спрошу, принимает ли он. Как вас представить?

— Ратлидж.

— Спасибо, сэр. — Ратлиджу показалось, что про себя женщина добавила: «Должно быть, вы и есть тот самый полицейский из Лондона». Она скрылась в темном коридоре. Деревянные панели и в коридоре, и в прихожей, где он стоял, были лишены резьбы и украшений, зато отполировали их на совесть. Они слегка осветляли общий мрак. С единственного в прихожей портрета смотрел сурового вида мужчина с седеющей патриархальной бородой, в одежде священнослужителя двухсотлетней давности, а то и старше. Глаза у него были черные и очень суровые, но губы мягкие, почти добрые. Такое лицо обещало не только осуждение, но и сострадание.

Вдали, в коридоре, тихо постучали, скрипнула открываемая дверь. Вскоре молодая женщина вернулась:

— Сюда, сэр. Пожалуйста. — Она провела его в тыльную сторону дома, и он очутился в большой комнате, настолько заставленной мебелью и книжными стеллажами, что, казалось, все вот-вот рухнет.

За заваленным книгами письменным столом сидел человек среднего роста и сложения. На его лице выделялись крупный нос и фанатично горящие глаза. Судя по всему, их обладатель считал, что знает ответы на любые вопросы, которые могут прийти в голову его пастве. Лицо у него было непроницаемое, зато в глазах светилось убеждение в собственной непогрешимости. Хэмиш, кальвинист до мозга костей, буркнул: «Такой сжигал бы еретиков заживо, если бы мог…» Он не хвалил пастора, а предупреждал: с таким стоит вести себя осторожно.

Эллиот протянул Ратлиджу руку, но с места не встал. Ратлидж пожал сухие негнущиеся пальцы.

— Чем я могу вам помочь, инспектор?

— Меня прислали в Шотландию в связи с делом вашей прихожанки, ранее называвшей себя миссис Маклауд, — непринужденно начал Ратлидж. — Возможно, настоящая мать ребенка — англичанка.

— Ясно. — Эллиот нахмурился. — Вполне возможно. Да.

— Насколько я понимаю, мисс Макдоналд посещала службы в вашей церкви. Вы навещали ее после того, как ее арестовали? Ведь вы ее пастор…

— Только однажды. — Священник окинул комнату взглядом. — Правда, с тех пор она не просила меня ни о совете, ни о наставлении.

— Но ведь и она тоже достойна спасения? — негромко спросил Ратлидж.

Священник устремил на него пламенный взор своих светло-голубых глаз.

— Спасение не дается даром. Его надо заслужить. Она отказывается признаться в своих грехах.

Вот так — во множественном числе.

— В грехах?

— У нее их много. Надменность. Гордыня. Распутство…

Примечательно, что убийство названо не было. Хэмиш сразу же ворчливо указал на это Ратлиджу. С первых же секунд он воспылал к священнику неприязнью. Ратлидж попытался сохранять объективность, но неожиданно для себя вдруг подумал: этот человек воспользовался анонимными письмами, чтобы наказать ту, на кого они были направлены, а не отправителя. Странный выбор для священнослужителя…

— Если ребенок не ее, как ее можно обвинять в распутстве?

— У меня на глазах прихожанин, упав на колени, просил Всевышнего простить его за желание, которое она в нем возбудила. Он страдал из-за того, что его душа подвергалась опасности. Он человек порядочный и не может вынести чувства вины.

— Но в искушение введен ваш прихожанин, ему и искупать грех, а не ей!

Эллиот холодно улыбнулся:

— Женщины всегда были искусительницами. Адам съел яблоко по приказу Евы. Он лишился милости Господа, и наш Спаситель пришел, чтобы искупить тот смертный грех. Искупить на кресте своей плотью. Фиона Макдоналд — сосуд греха. Не дух руководит ею. Таких женщин, как она, можно только пожалеть.

— Судя по тому, что я слышал, никто не обвинял мисс Макдоналд в том, что она — плохая мать. Она любит ребенка, которого называет своим сыном. — Неожиданно для себя Ратлидж понял, что ему трудно называть мальчика по имени.

— Тем больше причин держать ребенка от нее подальше. В богобоязненной семье у него скоро сотрутся все воспоминания о ней, там его воспитают добрым христианином. В конце концов, она не имеет на него никаких прав.

— По-вашему, она виновна в том, в чем ее обвиняют?

— О да. Вне всяких сомнений! — Эллиот почесал подбородок. — Я видел, как мои прихожане, один за другим, отворачивались от нее. Они все вынесли ей приговор!

— Значит, ее повесят.

Эллиот оглядел его с головы до ног:

— Вполне возможно. А вы-то почему убеждены в ее невиновности?

Пораженный, Ратлидж ответил вопросом на вопрос:

— Разве я убежден?

— Да, конечно! — Эллиот сложил пальцы домиком. — Прослужив пастором в здешнем приходе тридцать два года, я научился читать в душах людей, которые приходят ко мне. Вы одержимы чувством вины, война до сих пор не дает вам покоя. Вам кажется, что на поле боя вы столкнулись с воплощением зла и научились его распознавать. Но так ли это? Во Франции вы видели покалеченные тела и поврежденный рассудок. А я наблюдаю, как погибают души.

Ратлидж неожиданно вспомнил Корнуолл и Оливию Марлоу.

— Должно быть, гибель души гораздо страшнее, — ровным тоном согласился он. — Но поскольку я не Господь Бог, я не сужу моих собратьев. Мне важно выяснить истину о Фионе Макдоналд. Это мой долг полицейского. Перед ней. Перед вами. Перед обществом.

— Инспектор, подумайте сначала, что движет вами, и истина станет ясна. Принятие желаемого за действительное — еще не правда. Берегитесь! Одиночество — плохой советчик.

Ратлидж слышал Хэмиша, тот что-то враждебно ворчал. Трудно сказать, против кого были направлены его речи — против него или против Эллиота. Он про себя ответил Хэмишу: «Я смотрю на нее твоими глазами…»

Вслух же он произнес, осторожно подбирая слова:

— Мы отклонились от темы разговора. Я пришел спросить: можете ли вы сообщить мне нечто, связанное с обвиняемой, что помогло бы мне отыскать родную мать мальчика?

— Его родная мать умерла. Иначе она непременно приехала бы и забрала его. Всей округе известно о том, что у нас произошло. Пора ей и объявиться!

— А если она… по весьма веским причинам… не может объявиться?

Эллиот взял книгу, потом отложил ее, подавая знак, что беседа окончена.

— Значит, она — ненастоящая мать. Тигрица готова, защищая своего детеныша, драться не на жизнь, а на смерть. Нет, я нисколько не сомневаюсь в том, что бедняжка погибла от рук Фионы Макдоналд после того, как дала жизнь сыну. Упокой Господь ее душу!

Та же молодая женщина — экономка, как решил Ратлидж, — проводила его до двери. На пороге Ратлидж обернулся и спросил:

— Вы знакомы с Фионой Макдоналд?

Женщина замялась, нерешительно оглядываясь через плечо. Покосившись в коридор, она сказала:

— Да. Она и мисс Маккаллум… ее тетка… очень заботились обо мне, когда я болела. Тогда… я едва не умерла. Фиона сидела со мной и всю ночь держала меня за руку до тех пор, пока к утру опасность не миновала.

Ратлиджу очень хотелось спросить, чем болела девушка. Но его остановил ее умоляющий взгляд. Ей и так пришлось набраться храбрости, чтобы замолвить словечко за обвиняемую. И все же она ответила добром на добро.

— Вы знаете ее… ребенка?

— Да, конечно. Такой славный мальчик! И хорошо воспитан. Я волнуюсь за Иена — что с ним будет? Но мне никто не говорит.

— Я позабочусь о том, чтобы за ним хорошо смотрели. — Слова вылетели словно сами собой. Ратлидж вовсе не собирался их произносить.

Хэмиш проворчал что-то непонятное для Ратлиджа. Он сделал вид, что не слышал.

— Хотелось бы верить. Очень жаль, что мисс Маккаллум уже нет в живых. Уж она бы наверняка все уладила. Она умела убеждать людей… Мисс Маккаллум и устроила меня сюда после того, как прежняя экономка мистера Элиота умерла от плеврита.

Ратлиджу хотелось бы подробнее расспросить Хэмиша об Эласадж Маккаллум. Но капрал не упоминал о ней в ту долгую ночь, когда они долго беседовали при мерцающем пламени свечи. Вместо этого Ратлидж с интересом спросил:

— Мистер Эллиот — хороший хозяин?

Лицо молодой женщины пошло пятнами.

— Он служитель Господа. Я стараюсь, как могу, не мешать ему в его трудах… Но иногда я бываю неуклюжей и путаюсь под ногами.

Уклончивый ответ можно было истолковать единственным образом. Эллиот требователен, деспотичен и сделал жизнь несчастной девушки невыносимой. Ратлидж понял, что Хэмиш с ним согласен. Судя по всему, Хэмиш не находил в священнике ничего положительного.

— Вы здесь же и живете? — озабоченно спросил Ратлидж.

— Что вы, сэр, как можно! Это неприлично! Мистер Эллиот — вдовец. Я снимаю комнату через несколько домов отсюда… в мансарде над шляпной лавкой. Мисс Тейт сдала мне ее. — Она указала в ту сторону тонким мизинцем.

— Вы удивились, когда в городе пошли слухи о мисс Макдоналд?

— Мне их не передавали, — наивно ответила экономка. — Только потом я что-то услышала… Со мной не откровенничают… во всяком случае, нечасто.

Видимо, автор анонимных писем выбирал адресатов, способных причинить репутации Фионы Макдоналд наибольший вред. Худенькая, напуганная экономка священника едва ли могла повлиять на мнение жителей Данкаррика по какому бы то ни было поводу.

— Спасибо… К сожалению, не знаю, как вас зовут… — Он не договорил.

— Доротея Макинтайр, — застенчиво ответила девушка. — У вас все, сэр?

— Да. Если… м-м-м… мистер Эллиот спросит… я интересовался, приходили ли и вам анонимные письма.

— Я вам очень признательна, сэр! — Доротея тихо закрыла за ним дверь, и Ратлидж вышел на улицу. «Жертвенный агнец», — подумал он. Она слишком бедна, чтобы занимать видное положение, вынуждена зависеть от чужой милости, боится собственной тени и прекрасно понимает, в чем состоит ее долг: угождать сильным мира сего.


Ратлидж вернулся той же дорогой, что пришел. «Баллантайн» он снова миновал, не останавливаясь до самой шляпной лавки, которую приметил еще накануне. До лавки, над которой жила Доротея Макинтайр.

Когда он толкнул дверь, в лавке мелодично звякнул серебряный колокольчик. Хозяйка, которая раскладывала шляпы на витрине, подняла голову и шагнула ему навстречу:

— Чем могу вам помочь, сэр? — Она быстро оглядела свой товар и, скрестив руки на груди, стала ждать, что он ответит.

Здесь продавали товары для женщин. Торговый зал оказался маленьким, но Ратлидж отметил смелый декор, едва ли не с парижским шиком. Такая лавка совсем не вязалась с общей атмосферой Данкаррика. В интерьере преобладали оранжевые, персиковые тона и оттенки лаванды.

Хэмиш заметил: «Вряд ли мистер Эллиот одобряет хозяйку». Сам Хэмиш, похоже, отнесся к оформлению лавки с некоторым сомнением.

Помимо шляп, здесь продавались кружевные воротнички, перчатки из замши и хлопка, чулки. На прилавке лежало около двадцати шляпок разных фасонов, от простых скромных до элегантных, кружевные носовые платки, английские блузки и дамское нижнее белье, скромно уложенное в ярко расписанные коробки, стоящие вдоль одной из стен.

Сама хозяйка, высокая, отличающаяся своеобразной, дерзкой красотой, казалась полной противоположностью Доротее Макинтайр. Ратлидж задумался. Может быть, Эласадж Маккаллум нашла здесь для девушки тихую гавань — защитницу, которая не даст ее в обиду?

— Инспектор Ратлидж, — представился он, — Скотленд-Ярд. Я вас не задержу. Мне поручили разыскать мать ребенка, которого Фиона Макдоналд называет… — он замялся, — Иеном Маклаудом. Я расспрашиваю здешних жительниц, кто мог бы знать ее, если бы она когда-нибудь им доверилась.

— Вот как, в самом деле? — В глазах хозяйки внезапно вспыхнул гнев. — Ну если Фиона сочла необходимым откровенничать со мной, с какой стати я стану передавать вам то, что было сказано между нами? Нелепо ожидать чего-то в этом роде. Вы полицейский. Вам следует выполнять свой долг без моей помощи!

Хэмиш сказал: «Да, но ведь она тебя не знает, верно? Она не знает, хорошо или плохо ты исполняешь свой долг!»

Ратлидж терпеливо продолжил:

— Я не ищу доказательств ее виновности. Мне нужно разыскать любые свидетельства, которые могут пролить свет на происхождение ребенка. Тогда его удастся вернуть к родственникам матери… или отца, если у матери не окажется родных.

Хозяйка отвернулась:

— У меня хватает дел, и некогда тратить на вас время, пересказывая местные сплетни. Фиона Макдоналд мне никогда особенно не нравилась, спросите кого хотите, вам подтвердят. Но с ней сейчас ужасно обошлись, просто ужасно, и я не хочу примыкать к тем, кто забрасывает ее камнями.

— Почему она вам не нравится?

— Вначале мне казалось, что мы с ней могли бы стать союзницами. Мы с ней похожи в одном… по меньшей мере. Мы обе не вписываемся в стереотипы Данкаррика. Как оказалось, я питала глупые надежды. Она держалась замкнуто. Если вспомнить, что случилось потом, все становится понятно, но тогда мне казалось… что меня предали. Как будто она отвернулась от меня, предпочитая обхаживать знакомых своей тетки. Очевидно, ей так и не удалось втереться к ним в доверие… В конце концов все они повернулись к ней спиной!

— Вы тоже получали анонимные письма?

Хозяйка шляпной лавки расхохоталась, в тишине ее хохот казался особенно громким и грубым.

— Я скорее стала бы темой, чем получателем таких писем! Более того, иногда я гадаю, почему жертвой выбрали Фиону, а не меня. В Данкаррике немало найдется людей, которые с радостью прогнали бы меня из города… — Она обвела рукой стены и вешалки в подсобном помещении, видные в дверном проеме, их яркость казалась почти вызывающей. — К сожалению, приехав сюда, я очутилась в ловушке. Лавка досталась мне по наследству, и у меня нет денег на то, чтобы уехать из Данкаррика и начать жизнь заново в другом месте. Одно время я жила в Лондоне… работала там до войны и первые два военных года. Я выучилась своему ремеслу у одной француженки, которая приехала из Парижа и открыла в Лондоне шляпную лавку. Ей пришлось закрыться, потому что экстравагантные шляпки вышли из моды и их перестали носить. И все из-за войны! Женщины старались обходиться тем, что у них было, а если нужно, переделывали свои головные уборы сами. Я приехала сюда. Лавка пустовала почти три года… Раньше здесь был галантерейный магазин… — Сердито тряхнув головой, она добавила: — И почему я вам все это рассказываю?

Хэмиш заметил: «По-моему, все дело в том, что ты умеешь слушать. Люди забывают, что ты полицейский, — я и сам частенько об этом забывал!»

Ратлидж вдруг спросил, скорее наугад, чем в ожидании ответа:

— Вы, случайно, не были знакомы в Лондоне с Элинор Грей?

Хозяйка лавки пожала плечами:

— Я знаю, кто она такая. Но мы с ней вращались в разных кругах. Мне совсем не хотелось становиться суфражисткой. И не хотелось садиться в тюрьму, где надо мной издевались бы дюжие надзирательницы с садистскими наклонностями.

— Как по-вашему, она до сих пор в Лондоне или переехала оттуда?

— Достопочтенная мисс Грей едва ли стала бы откровенничать со мной — как и Фиона Макдоналд. Почему вы спрашиваете о ней? Вы с ней знакомы? Вы поэтому ее разыскиваете? — Хозяйка с любопытством посмотрела на него, заметив, что, несмотря на худобу и затравленный взгляд, он очень привлекателен. — По-моему, мужчины занимали ее гораздо больше, чем женщины. Странно, она могла бы менять поклонников как перчатки, если бы ей хотелось. В женском обществе она скучала. Элинор Грей была из тех, о ком охотно сплетничали. Обсуждали, чем она занимается, что носит, куда ходит. Вряд ли даже четверть сплетен о ней была правдой, но многие с огромным интересом перемывали ей косточки… Кстати, вы не ответили на мой вопрос.

Ратлидж улыбнулся:

— Нет, я ни разу не видел ее. Вы когда-нибудь слышали о том, что она собиралась стать врачом?

— Нет, но, если бы услышала нечто подобное, я бы не удивилась. Элинор Грей, насколько я помню, отличалась красотой, денег у нее было столько, что она не знала, на что их тратить, а ее род восходит к самому Вильгельму Завоевателю… или, может быть, Альфреду Великому. И вместе с тем… она как-то растрачивала себя впустую. Прожигала жизнь. Львиную долю сил она тратила на какие-то мелкие увлечения… вроде суфражизма. А потом началась война. Она устраивала столовые для солдат, вечно ездила по госпиталям, писала письма за раненых, требовала, чтобы с ними лучше обращались, содержали в достойных условиях. Я слышала, что она превосходная наездница и устроила целую кампанию за то, чтобы на фронте не мучили лошадей…

— Вы довольно много знаете о женщине, которую никогда не видели.

Хозяйка лавки снова пожала плечами:

— Если хотите знать, я ей завидовала. Поэтому охотно слушала, что о ней говорят. Будь у меня ее деньги и ее происхождение, я бы сделала хорошую партию, удачно вышла замуж и не переступала порога этой лавки… Извините, мне нужно закончить шляпку к вечеру. Вы хотите еще что-то узнать?

— Насколько я понимаю, у вас снимает комнату некая Доротея Макинтайр…

— Да, верно, но оставьте ее в покое, слышите? Она смертельно боится половины здешних жителей, и ей не станет лучше, если ее начнет преследовать полиция. Фиону и ее тетку Эласадж она просто боготворит… Точнее, боготворила. По моему скромному мнению, Эласадж следовало бы расстрелять за то, что она толкнула девушку в злобные когти мистера Эллиота!

— В каком смысле — злобные?

— Доротея — глупышка, которая никогда никому не делала ничего дурного, а он только и допытывается, нет ли у нее на душе грехов, в которых она не исповедовалась. Когда речь заходит о грехах, он хуже инквизиции! А она прямо до отчаяния дошла: думает, все, что она делает, недостойно его. Вот почему я сдала ей комнату. Я решила, будет уж совсем жестоко, если ей еще и жить придется под одной крышей с Эллиотом. Хотя мне не очень хотелось селить сюда постороннего человека, я получаю огромное удовлетворение, когда думаю, что Доротее у меня не приходится без конца мыть полы, таскать уголь, готовить, приносить от миссис Тернбулл выстиранное белье… Я уже не говорю о других делах, которые он на нее взваливает. А все потому, что священник из скупости не хочет нанимать еще одну служанку. Видите ли, он принял ее, когда у нее не было работы, и он не дает ей забыть, как она обязана ему за его… доброту! — Глаза мисс Тейт сверкнули.

Ратлидж уже собирался спросить, не Доротея ли Макинтайр — мать ребенка Фионы Макдоналд, но вовремя спохватился. Экономка мистера Эллиота не умела хранить тайны, ни свои, ни чужие.

Глава 12

Работа полиции основана на свидетельских показаниях, оформленных в виде протоколов, и на тщательно собранном доказательном материале.

Зайдя в участок, Ратлидж попросил у констебля Прингла разрешения прочесть показания, которые собрал инспектор Оливер у жителей городка, получавших анонимные письма о Фионе Макдоналд.

Прингл протянул ему толстую папку и робко пояснил:

— Они все оформлены как надо, сэр.

— Не сомневаюсь. — Ратлидж улыбнулся, взял папку и сел за стол, стоящий наискосок, спиной к Принглу, создавая видимость отдельного пространства. После того как он развязал красную бечевку, Прингл вернулся к своей работе, хотя время от времени украдкой поглядывал на Ратлиджа. Как будто, проворчал Хэмиш, Ратлиджу нельзя было доверять!

Сделав вид, будто ничего не замечает, Ратлидж достал из папки документы и начал их читать. «Миссис Тернбулл, прачка.

«Я женщина порядочная. И не желаю иметь ничего общего с такими, как она».

Вопрос: Вы когда-нибудь стирали для нее?

«Нет, не стирала, слава богу!»

Вопрос: Тогда зачем кто-то прислал вам такое письмо?

«Потому что они знали, что я добрая христианка, вот почему. Я потеряю постоянных клиентов, если станет известно, что я принимаю стирку от шлюх!»


Возмущенный Хэмиш выругался.


«Миссис Олифант, соседка.

«Меня просили проследить, где бывает мой муж по вечерам. Но меня не нужно было предупреждать, понимаете? Как будто я не видела, как она выскальзывала из паба поздно ночью, еще при жизни тетки!»

Вопрос: Вы говорили об этом мисс Маккаллум?

«Нет. Она была больна и зависела от Фионы. Не хотелось быть жестокой».

Вопрос: Вам известно, куда ходила мисс Макдоналд, когда поздно покидала паб?

«Я женщина порядочная и не стану рыскать в темноте».

Вопрос: Часто ли она так поступала?

«Я собственными глазами видела ее четыре или даже пять раз».

Вопрос: Куда она направлялась?

«Всегда в одну и ту же сторону, прочь от городка».

Вопрос: Почему вы уверены, что мисс Макдоналд ходила на свидание к любовнику?

«Потому что, как только я нашла у себя на пороге письмо, сразу пошла к дозорной башне — во всем убедиться. Там в одном месте просела часть крыши и в углу было сухо. Так вот, там лежал соломенный тюфяк. И от него пахло лавандой… духами, которыми всегда пользуется она!»

Вопрос: Но вы не подумали бы осматривать башню, если бы этого не предложил автор анонимного письма?

«Нет, я и сама догадывалась! Где же еще шлюха может втихомолку заниматься своим ремеслом?»


«Неужели не понимаешь, они хотят в это поверить!» — с горечью заметил Хэмиш.

А может быть, кто-то шел на шаг впереди миссис Олифант и подготовил декорации к сцене, которую она ожидала найти…


«Миссис Браддок, соседка.

«Я видела, как мой муж на нее пялится! Он часто вызывался сделать какую-нибудь работу в пабе! Но у себя дома не горит желанием наводить порядок. Я полгода прошу, чтобы он покрасил кухню!»

Вопрос: Значит, вы поверили в то, что написано в письме?

«Когда там написали, что моя дочка играет с незаконнорожденным и учится в пабе всяким гадостям? Да, поверила. Раньше я, бывало, брала Иена к себе и присматривала за ним, если у мисс Макдоналд были дела, и она отвечала мне тем же. У меня мальчик ничего плохого не делал, но откуда мне знать, что творилось в ее доме?»


Молчание Хэмиша оглушало.


«Мистер Харрис, сапожник.

«Она чинила у меня туфли и всегда разговаривала очень вежливо. Я бы ничего такого про нее и не подумал, если бы не письмо! Эласадж Маккаллум я знал пятьдесят лет — хорошая она была женщина, добрая христианка. Вот она такого ни за что не допустила бы. То, что произошло, просто позор!»

Вопрос: Вы бывали у нее в пабе до того, как получили анонимное письмо?

«Да еще бы мне там не бывать. Почти каждый вечер заходил туда выпить кружечку пива. Там собиралась хорошая компания, можно ведь вечером просто тихонько посидеть да поговорить с друзьями. В «Баллантайне», конечно, все хорошо, только народу больно много. И шум стоит оглушительный, не слышно, что сам говоришь!»

Вопрос: А когда вы были завсегдатаем «Разбойников», ничто, по-вашему, не указывало на то, что мисс Макдоналд могла заниматься развратом в номерах наверху?

«Надо было догадаться, когда Фиона сама занялась баром. Никто из Маккаллумов не стоял за стойкой! Я сразу сказал миссис Харрис, что Фиона неладное затеяла и ничего хорошего из этого не выйдет. Так оно и вышло. Эласадж ни за что бы такого не допустила. Фиона все списывала на войну и нужду, ведь нанять кого-то стало очень трудно, и все-таки зря она сама стала обслуживать посетителей».

Вопрос: Мисс Макдоналд когда-нибудь предлагала вам подняться наверх?

«Я человек женатый!»


«Ясно, — процедил Хэмиш сквозь стиснутые зубы, — тем хуже для тебя!»

Перечитав еще с дюжину похожих протоколов, Ратлидж подумал: тот, кто сочинял письма, в самом деле очень умен. Может быть, даже слишком умен. Он… или она… хорошо знает жителей Данкаррика и тщательно выбирает адресатов для своих посланий. На первый взгляд простой почерк и дешевые чернила и бумага — тщательно продуманные атрибуты. Ратлидж решил, что перед ним — не плод воображения какой-нибудь ревнивой жены или отвергнутого любовника, которые решили нанести ответный удар.

Вдова, чей муж погиб на войне:

«Я думала, раз она сама потеряла мужа, она будет сочувствовать моим страданиям. Но она ничего не желала рассказывать о капрале Маклауде. Теперь я сомневаюсь в том, что он вообще существовал!»

Пожилая женщина, убиравшая церковь:

«Я так расстроилась, что сразу пошла к мистеру Эллиоту. Как она могла сидеть среди нас, проститутка двуличная! А мистер Эллиот сказал, что молился за нее с самого начала — ее вера показалась ему неискренней…»

«А может, все эти мерзости сочинил сам мистер Эллиот? — спросил Хэмиш. — Он ведь уверен, что видит во всех пороки и слабости…»

Ратлидж тоже думал о священнике. Но зачем ему писать такие письма? Чтобы проучить Фиону? Если так, дело зашло гораздо дальше…

Еще одна женщина, мать маленьких детей:

«Малыш Иен был хорошо воспитан. Я бы и не догадалась, кто он такой… но кровь — она себя показывает, верно? В конце концов все тайное становится явным. Как я рада, что дорогая Эласадж не дожила до этого дня. Она бы просто ужаснулась. Она очень обрадовалась, когда к ней приехала Фиона…»

Близкая подруга Эласадж Маккаллум:

«Я ночи не сплю, все думаю, как бы это ранило бедняжку Эласадж. Мы с ней были знакомы с юности, у нее бы сердце разбилось, знай она, как ее… использовали. Не удивлюсь, если Фиона в самом деле окажется убийцей! Посмотрите, как она обращалась со своей близкой родственницей… Она просто бесстыдница, вот что…»

«Это ты бесстыдница!» — рявкнул Хэмиш.

«Мы имеем дело с человеческой натурой, — возразил ему Ратлидж. — Разве ты не понимаешь? Первый камень уже брошен. Когда полиция допрашивает очередного свидетеля, ему хочется, чтобы его считали праведником… Их слова ничего не доказывают, кроме того, что людьми, как правило, легко манипулировать».

Ратлидж сложил протоколы в том же порядке, в каком они лежали раньше, и завязал папку. Показания свидетелей не вызвали у него отвращения. Кто-то — кажется, констебль Маккинстри — сравнил травлю Фионы Макдоналд с охотой на ведьм в начале семнадцатого века. В самом деле, очень похоже! Грех Фионы — если она в самом деле совершила грех — заключался в том, что она была замкнутой. Многие обвиняли ее в закрытости и при первом же испытании не выказывали ни великодушия, ни доверия.

Тщательно выбрав адресатов, автор писем преуспел в своем желании погубить доброе имя Фионы Макдоналд.

Найдутся ли в Данкаррике другие, которые не решаются открыто противоречить сложившемуся общественному мнению, но на самом деле могут помочь Фионе?

* * *

Ратлидж вернулся на площадь и наугад остановил нескольких женщин, которые шли за покупками. Первой встречной оказалась краснолицая седеющая матрона, из ее тугого пучка на затылке выбилось несколько прядей волос.

Представившись, Ратлидж объяснил, что ищет людей, способных предоставить ему сведения о прошлом Фионы Макдоналд — до того, как она приехала в Данкаррик.

Краснолицая матрона заверила его, что она таких людей не знает.

Поблагодарив ее, он пошел дальше. Его выбор пал на женщину среднего возраста в аккуратном синем пальто и шляпке с претензией на изящество. Он принял ее за школьную учительницу, которая соблюдает этикет, требуемый ее положением.

Неожиданный вопрос ее смутил. Ратлидж подумал, уж не знает ли она Фиону лучше, чем ей сейчас хотелось бы.

— Нет… нет. Я не очень хорошо ее знала. Наше знакомство было… шапочным. Я принимала ее, конечно, ради ее тетки, считая, что все родственники Эласадж люди безупречные. И страшно удивилась, когда узнала… Первым делом я подумала: «Как хорошо, что ее тетки уже нет в живых и она не видела, как ее арестовали!»

— Вы ничего не знаете о том, где жила мисс Макдоналд до того, как приехала сюда? Тетка никогда при вас не рассказывала о племяннице?

— Ну… то есть, кажется… раньше мисс Макдоналд жила с дедом, но потом он умер. Видимо, Эласадж что-то говорила. Я… припоминаю, что она — Эласадж, разумеется! — отзывалась о нем очень хорошо. Почтенный человек… Там, в горах, его очень уважали. Тем поразительнее то, что его внучка… скажем, не оправдала надежды своей семьи.

Ей удалось сделать вид, будто она не в курсе ничего конкретно — знает только слухи да полузабытые сплетни. Замигав выцветшими ресницами, она жалобно спросила:

— Инспектор, у вас все?

Ратлидж кивнул и поблагодарил ее.

Хэмиш заметил: «У такой духу не хватит выступить против всех. Она очень боится, как бы и к ней не повернулись спиной».

Затравленная молодая женщина с горластыми близнецами, которые топали, держась за ее юбку, вспыхнула, когда Ратлидж остановил ее, и вначале сделала выговор мальчишкам. На вид им было года по три-четыре, они вполне могли играть с сынишкой Фионы, своим ровесником.

— Иногда я видела ее на улице и ради ее тетки старалась разговаривать с ней приветливо. Но с такой, как она, я бы вряд ли подружилась.

— Ваши дети когда-нибудь играли вместе?

— Ну… иногда, когда я заходила к мисс Маккаллум. То есть, понимаете, обычно они не общались. Но дети… в таком возрасте они не так много играют. Они… чаще просто сидели и смотрели друг на друга и… иногда менялись игрушками.

— Мальчик Макдоналд казался вам неподходящей компанией для ваших детей? В конце концов, его мать служила в «Разбойниках».

— Трактир был очень приличным… респектабельным! Мисс Маккаллум ни за что не допустила бы там ничего неподобающего. Нет… мы просто жили на разных концах городка. И было неудобно… — Она не договорила.

— Вы не знаете, где жила мисс Макдоналд до того, как переехала к тетке? — спросил Ратлидж.

Мать близнецов нахмурилась и отцепила пухлую ручонку одного малыша от своего подола.

— Нет, Доналд, не дергай меня. Мы сейчас пойдем дальше. — Она повернулась к Ратлиджу: — Помню, она говорила, что жила в какой-то семье с тремя детьми и работала няней…

— Вы не скажете, с кем она дружила в Данкаррике?

— Н-нет… разумеется, я с ней не дружила… понятия не имею.

Таким образом, она тоже умывала руки. «Она повторяет то, что внушил ей муж», — заметил Хэмиш.

Ратлидж склонен был согласиться. В ответах молодой женщины не было ни теплоты, ни гнева, только горячее желание держаться как можно дальше от дел Фионы Макдоналд.

Он поблагодарил ее и перешел дорогу. У шляпной лавки он остановил высокую, худощавую женщину, которая шла ему навстречу. Она казалась хрупкой и болезненной, но двигалась грациозно. Когда Ратлидж снял шляпу и заговорил с ней, она любезно остановилась и стала ждать, когда он задаст вопрос.

— Извините, — приятным голосом ответила она, — я долго болела, и приходится заново входить в общество… Не помню, чтобы я была знакома с мисс Макдоналд. Могу сказать, что мисс Маккаллум и уважали, и любили. Она принимала активное участие в работе благотворительных обществ, во всех своих поступках она отличалась честностью и прямотой. Насколько мне известно, мисс Макдоналд считали очень приятной молодой женщиной. Просто не верится, что ее обвиняют в убийстве!

«Да, — заметил Хэмиш, — это уже похоже на правду!»

Внешность и манеры женщины указывали на то, что она, возможно, получила образование в дорогой частной школе. Или какое-то время жила в Англии.

— Знакомы ли вы… Знаете ли вы женщину по имени Элинор Грей? — спросил Ратлидж.

Незнакомка нахмурилась и задумалась.

— Элинор Грей? Нет, не помню, чтобы я знала кого-то с таким именем. Вот с Салли Грей я была знакома.

— Когда вы с ней познакомились?

— В Карлайле, на приеме в честь моего мужа. Правда, это было еще до войны. Я много лет ее не видела. Кажется, ее муж занимался судоходством.

Тупик. Поблагодарив ее, Ратлидж, погруженный в собственные мысли, пошел дальше.

Поняв, что добрался до каменного монумента на площади, он немного постоял там. Хэмиш у него в голове сравнивал Данкаррик с беспорядочно разбросанными домиками его родной деревушки. Подобно многим горцам, Хэмиш привык к тишине горных долин и вытянутым, зеркально-гладким горным озерам. На фронте воспоминания о родине помогали ему выстоять и укрепляли дух, выделяли среди собратьев по оружию.

Рассеянно наблюдая за жителями, спешащими по своим делам, Ратлидж думал о них. Если даже кто-то из местных дружил с Фионой Макдоналд, теперь они в этом ни за что не признаются.

Кроме того, вряд ли Фиона откровенничала с теткой.

Надо отметить, что Фиона скрывала две вещи. Во-первых, что мальчик не ее… и, во-вторых, кто его настоящая мать. По какой-то причине вторая тайна оказалась важнее первой. Фиона пошла на серьезный риск — решилась ради сохранения тайны даже предстать перед судом по обвинению в убийстве.

А если мать мальчика еще жива…

Как весьма проницательно заметил мистер Эллиот, она до сих пор так и не заявила о себе.

Почему? И где она?

Хэмиш вздохнул: «Где угодно… в Англии… или в Шотландии».

Ратлидж повернулся к памятнику и дотронулся ладонью до его поверхности. Утром камень был еще холодным, солнце не успело его согреть. Иену пришло в голову, что памятник холодный, как жители Данкаррика. Им тоже не хватало тепла и света.

Грубо отесанный монолит стоял на мостовой. Его окружали звенья тяжелой железной цепи, прикованные к четырем невысоким железным столбикам, отчего монумент делался похожим на склеп. С той стороны, которая выходила на площадь, на поверхности камня вытесали барельеф: дома, охваченные пламенем, и грабители на лошадях, в узких штанах и коротких кожаных камзолах. Они смотрели, как горит городок. У ног лошадей лежали мешки с награбленным, сбоку толпились перепуганные овцы.

Под рельефом в камне были выбиты три даты — три раза, когда Данкаррик поджигали налетчики из Англии. Впечатление было сильным, Ратлидж невольно прикинул, сколько во время тех пожаров могло погибнуть людей.

А может быть, жителей Данкаррика вовремя предупреждали, и они спасались в полях или за прочными стенами дозорной башни? Оттуда они смотрели на свои горящие дома. К небу поднимался черный дым, и горло саднило от пепла…

Ничего удивительного, что здешние жители отличаются от жителей городков Южной Англии, несколько столетий проживших в покое и процветании, — там неприятельские армии и угроза пожара и меча давно ушли в историю. А здесь… Приезжую молодую женщину принимали ради ее тетки, а не ради нее самой. Ничего удивительного, что здесь так легко оказалось возбудить подозрения и что доверие к ней было утрачено так стремительно.

Кто-то знал, как сыграть на слабостях жителей Данкаррика и, не заявляя о себе, уничтожить Фиону Макдоналд. Но зачем?

С какой целью?

«Когда я уезжал во Францию, она жила со своим дедом, — сказал Хэмиш. — Но когда он умер, она уехала в Брей, ее последнее письмо ко мне было отправлено из Брея».

Да, верно… Ратлидж тоже написал Фионе Макдоналд в Брей о гибели ее жениха.

«Значит, придется ехать в Брей», — мысленно заключил он.

Он приехал в Шотландию, чтобы найти следы Элинор Грей. Если инспектор Оливер прав, дочь леди Мод должна быть знакома с Фионой Макдоналд. Он должен выяснить, где пересекались их пути — и пересекались ли вообще. И почему рождение ребенка — событие, которое произошло не в Данкаррике, — отбрасывает такую длинную и мрачную тень на судьбу двух женщин, у которых на первый взгляд нет ничего общего. Оливеру вряд ли понравится, что представитель Скотленд-Ярда снова вмешивается в его дела…

Как будто в ответ на его мысли Ратлидж вдруг увидел Оливера, тот шел через площадь навстречу ему в обществе человека в хорошо сшитом сером костюме. Присмотревшись, Ратлидж узнал в спутнике Оливера того самого овцевода, которого он встретил в самый первый день у дозорной башни. Они о чем-то серьезно разговаривали, а потом Оливер поднял голову и помахал Ратлиджу рукой. Он попрощался со своим спутником и зашагал к монументу.

— Похоже, вам не мешает пообедать, — заметил Оливер.

— Мне не мешает выпить. Но сейчас меня больше всего интересует другое. Где жила Фиона Макдоналд до того, как приехала в Данкаррик?

Оливер пытливо посмотрел на него:

— По-моему, логично начать с того, куда уехала Элинор Грей после ссоры с матерью в шестнадцатом году.

— Да, логично, — сдержанно согласился Ратлидж. — Но это значит, что придется шире закинуть сеть и привлечь к расследованию больше людей. Можно сузить круг поисков, начав с другого конца.

— Да, понимаю. Что ж, констебль Маккинстри лучше всех расскажет вам все, что нужно. Кстати, я уже побывал и в Брее, и в Гленко. Уверяю вас, там почти нечего выяснять!

— Вы ведь не знали, что там нужно спрашивать об Элинор Грей.

— Ну да, не знал. Зато я спрашивал обо всех других местах, где могла побывать обвиняемая в то время, когда родился мальчик. И вот что я вам скажу. Девушка из такой семьи, да еще с такими огромными деньгами ни за что не поселилась бы в захолустье вроде Брея или Гленко. Должно быть, Элинор Грей и Фиона Макдоналд познакомились в Глазго… или Эдинбурге. Вам снова придется искать иголку в стоге сена!

— Если бы вы были дочерью леди Мод Грей и ждали внебрачного ребенка, — задумчиво ответил Ратлидж, — возможно, вы бы отправились именно в захолустье. Там меньше вероятности, что вас узнают. Чем крупнее город, тем больше риск нарваться на знакомых.

Оливер глубоко вздохнул:

— Может быть, вы и правы. Но, по-моему, такое маловероятно. И все же поговорите с констеблем Маккинстри. Передайте, что я разрешаю прочесть мои записи. — И, словно повторяя ответ, который Ратлидж в тот день уже слышал, он продолжил: — Очень жаль, что ее тетка умерла. А может, это и к лучшему — кто знает?

Он зашагал дальше.


Констебль Маккинстри дежурил в участке, он покачивался на стуле и читал книгу. Присмотревшись, Ратлидж увидел, что констебль читает учебник по шотландскому праву.

Выслушав просьбу Ратлиджа, Маккинстри захлопнул книгу и испуганно посмотрел на инспектора:

— Со мной Фиона не откровенничала. Я расскажу вам все, что знаю… правда, все это уже есть в рапорте, который составил инспектор Оливер. — Он поставил учебник на полку у себя за спиной и спросил: — Это он вас прислал? Да, так я и думал. — Констебль криво улыбнулся. — Инспектор меня так наказывает! Он еще не простил мне фиаско с тем первым скелетом. Если бы я искал тщательнее, то отдуваться за все пришлось бы мне, а не ему.

— Мне нужны достоверные факты. Скорее всего, вы — единственный житель Данкаррика из всех, кто не боится признаться в близком знакомстве с обвиняемой.

— Верно, — вздохнул Маккинстри. Собираясь с мыслями, он посмотрел в закопченный потолок. — Когда Фиона приехала в Данкаррик, я был еще во Франции. Помню, мать написала, что Эласадж Маккаллум болеет, у нее дрожит правая рука, и она попросила свою племянницу приехать и помочь ей с пабом. Позже она написала, что, по ее мнению, миссис Маклауд — порядочная молодая вдова. Хоть ей и приходится одной растить ребенка, она крепкая и прекрасно справляется со своими обязанностями. До того как приехать в Данкаррик, она жила в Брее, и если я узнаю что-нибудь о сослуживцах родом оттуда, она, мать, с радостью передаст новости Фионе.

Маккинстри замолчал, разгладил промокательную бумагу и передвинул чернильницу на другой край стола. Потом рассеянно поставил ее на прежнее место.

— Честно говоря, я ни разу не спросил Фиону о том, как она жила до приезда в Данкаррик. Я, если хотите знать, ревновал ее к мужу. А потом оказалось, что у нее вовсе не было никакого мужа… — Констебль вздохнул. — Насколько мне известно, весной пятнадцатого года Фиона уехала с фермы своего деда. Она не могла вести хозяйство в одиночку. Места там суровые, негостеприимные. Правда, у старика дела шли неплохо.

«Да, — неожиданно согласился Хэмиш. — Лучше его никто в земле не разбирался. — В голосе, звучавшем за плечом Ратлиджа, появились нотки зависти. — Это у него я научился управлять лошадьми и находить воду, когда нужно было вырыть колодец. Я брал раздвоенный ивовый прут, высушенный и очищенный от коры. Он говорил, что у меня есть дар — я чувствовал, как прутик поворачивается и сгибается в руках. И всегда находил источник!»

Тем временем Маккинстри продолжал, не ведая о том, что его перебивают:

— Ферма перешла к каким-то дальним родственникам. На фронт их не взяли в силу возраста, но работать они еще вполне могли. Однажды Фиона сказала: жаль, что отца ребенка не похоронили там, в долине, ведь он так ее любил… Как бы там ни было, своим местом в Брее Фиона была довольна. Оно отвлекало ее от войны. Какая-то миссис Дэвисон искала няню для своих детей… — Маккинстри ненадолго замолчал. — Брей находится южнее Глазго… За Ланарком.

— Да я в общем представляю, где он находится. Продолжайте!

— Когда тетка написала Фионе и попросила приехать в Данкаррик, ей грустно было покидать Брей. Но она обещала приехать сразу, как только миссис Дэвисон найдет ей замену… и привезти с собой мальчика.

— Мисс Маккаллум ничего не рассказывала вашей матери о… прошлом мальчика?

— Ее сначала заботило только одно: что Иен еще мал и может отвлекать Фиону от ее обязанностей в «Разбойниках». Мне казалось, что она рассуждает как эгоистка. Правда, никто из нас тогда не знал, как тяжело больна мисс Маккаллум.

Ратлидж записал фамилию Дэвисон и спросил:

— Что инспектору Оливеру удалось узнать в Брее?

— Почти ничего. Фиона и там держалась особняком, хотя была вполне дружелюбна и усердно работала. Когда она уехала из Брея, никто не знал, что она ждет ребенка. Потом мы проверили записи обо всех детях, рожденных в Брее в тысяча девятьсот шестнадцатом году. Одна тамошняя жительница по фамилии Синглтон весной уехала рожать в Глазго, но у ее ребенка все документы в порядке и еще у троих, родившихся в Брее, тоже. При мне Фиона ни разу не упоминала, что у нее в Брее остались близкие друзья, хотя она часто рассказывала о миссис Дэвисон и ее детях.

— Я как раз собираюсь поехать туда. Вдруг удастся напасть там на след Элинор Грей.

— Прошу прощения, сэр, но вы только напрасно потратите время. Я бывал в Брее. Такую женщину, как Элинор Грей, там бы сразу заметили. Вряд ли она захотела бы спрятаться в таком захолустье.

— И все же с чего-то надо начинать, — возразил Ратлидж. — Ну ладно… Вы можете назвать мне еще какие-нибудь фамилии?

Маккинстри открыл папку. Записав еще две или три фамилии, Ратлидж закрыл блокнот и сказал:

— Перед отъездом я бы хотел еще раз побеседовать с обвиняемой.

— Не знаю… — с сомнением начал Маккинстри.

— Разговор займет не более пяти минут.

И Маккинстри, сдавшись, взял с полки ключи и протянул их Ратлиджу.


Ратлидж во второй раз отпер дверь и вошел в камеру. Фиона Макдоналд сидела на стуле, сложив руки на коленях. Но как только он вошел, она повернулась к нему.

— Сегодня я уезжаю в Брей, — сказал Ратлидж, наблюдая за ее лицом. Он увидел едва заметное напряжение, как будто новость ее не обрадовала.

— Вы, наверное, увидитесь с миссис Дэвисон. Пожалуйста, передайте ей… — Фиона замолчала и опустила голову. — Нет, не думаю, что ее порадует привет от меня. — Сложив пальцы, она разгладила складку на юбке. — Иногда я забываю, что у убийцы нет прошлого. Но если дети спросят обо мне… прошу вас, передайте, что я хорошо себя чувствую и часто думаю о них.

— Хорошо.

Она с трудом улыбнулась:

— Они еще малы, им ни к чему знать об убийстве. Они обрадуются, что я их помню. А я в самом деле часто думаю о них. Это отвлекает меня от… другого.

Не успев как следует подумать, Ратлидж выпалил:

— Жаль, что вы не доверяете мне и не говорите правды.

— Дело не в доверии, — тихо ответила Фиона. — Дело в любви.

— В любви?

— Да. — Она отвернулась. — Я не могу ничего объяснить, скажу только, что любовь бывает разная… многоликая, и некоторые ее лики жестоки. Моя мать любила моего отца так сильно, что после его смерти умерла от горя. И я осталась с дедушкой и теткой, которые заботились обо мне. Меня мама тоже любила, но не так сильно, чтобы жить ради меня… Вот чего я так и не поняла тогда и не понимаю до сих пор. Когда Хэмиша убили, у меня не возникло желания умереть… Может быть, это значит, что я недостаточно его любила? — Она пытливо посмотрела Ратлиджу в глаза, словно моля развеять ее сомнения.

— Дело не в том, что вы недостаточно его любили. Тот человек, которого я знал во Франции, всем сердцем хотел вернуться домой, к вам… — Ратлидж вовремя остановился, прежде чем разрушил утешительную ложь о геройской смерти за короля и отечество. Откашлявшись, он произнес: — И он наверняка хотел бы, чтобы вы жили. Очень хотел! — Впервые он ясно осознал, что говорит за Хэмиша. — И если вы потеряли мать, когда были очень малы, вы должны понимать — неправильно оставлять мальчика без защиты, как сделали вы.

— Вы сами сказали, что мне в любом случае не позволят оставить его у себя!

Да, так оно и было. И все же Ратлидж сказал:

— Вы напрасно допустили, чтобы вас обвинили в убийстве, и напрасно молчите, тем самым усугубляя свою вину. Вы не правы, заранее примирившись с тем, что вас повесят! Возможно, настанет время, когда вы будете нужны мальчику, но вас не будет рядом.

Хэмиш возмутился: нельзя с помощью ее же слов заставлять ее сдаться, какую бы правду она ни скрывала так долго и так успешно.

В тюремной камере она казалась хрупкой и одинокой, но Ратлидж прекрасно понимал, что не должен ее недооценивать. Фиона Макдоналд обладает большой внутренней силой. Ее стойкость восхищала его до глубины души.

— Наверное, умирать на виселице больно, — заметила она, выпрямившись. — Я все время стараюсь представить, что чувствуешь, когда…

Ратлидж понял, что ее срочно нужно привести в чувство, пока еще есть время, пока они одни в тюремной камере и никто не может ему помешать. Не обращая внимания на собственную совесть, которая мучила его, принимая вид голоса за плечом, он хрипло сказал:

— Я видел, как вешают. То, что происходит в последние секунды…

Фиона дернулась, услышав его, и он сразу же выругал себя за то, что не сдержался. Ему захотелось взять свои слова назад, но они как будто повисли в воздухе, и между ними выросла холодная стена.

Ратлидж шагнул было вперед, но тут же остановился, потому что в силу своего положения не имел права утешать ее.

— Извините…

— Тогда я уже не буду жить… и ничего не почувствую, да? — тихо спросила она.

Но, выходя, он видел, как ее глаза наполнились слезами.

Глава 13

Обойдя сначала грузовик, а потом собаку, которая с любопытством обнюхивала мостовую, Ратлидж вернулся в отель. В дверях он столкнулся с Оливером.

— Нашли Маккинстри?

— Да, спасибо. — Ратлидж хотел было пройти дальше, но вдруг понял, что Оливер хочет что-то сказать. Он остановился и стал ждать.

Оливер окинул площадь за спиной Ратлиджа задумчивым взглядом. Ратлидж подумал: он обозревает свои владения.

— Я много думал о нашей Элинор Грей и о том, что могло привести ее в Шотландию. Возможно, отец ее ребенка — шотландец. В таких делах женщины часто бывают сентиментальными, особенно когда они на сносях. Возможно, она решила, что ребенок должен родиться здесь. Или, может быть, такова была воля его отца, высказанная в последнем письме… Кто знает? В таком случае у нее появляется веский повод для поездки на север! Дочь она леди Мод или нет, она ведь женщина и способна на сентиментальность. Вы со мной согласны?

Ратлидж подумал об Элинор Грей, суфражистке, которая приковывалась к оградам и позволяла тащить себя в тюрьму. Такую девушку едва ли можно назвать сентиментальной. И все же в рассуждениях Оливера имелось рациональное зерно. Он кивнул.

— Тогда возникает следующий вопрос. Что произошло между тем временем, когда она пересекла границу между Англией и Шотландией, и тем, когда она встретила Фиону Макдоналд, как она тогда, должно быть, себя называла? Допустим — только допустим, — что наша мисс Грей отправилась в путь слишком поздно и так и не добралась до того места, куда собиралась изначально… Всем известно, что у женщин плохо со временем!

Ратлидж согласился. Но Элинор Грей хотела стать врачом. Неужели она неправильно рассчитала время родов?

— Да, я понимаю, куда вы клоните. Ей могло стать плохо в пути, она остановилась где-то и попросила о помощи. Или в ее планы вмешалось что-то еще. — Он посмотрел на Оливера. — Она ведь не обязательно умерла в Гленко. Если вообще умерла.

— Умерла, не сомневайтесь. И там, в долине, ее кости. Кто же лучше знает, где спрятать жертву, чем человек, выросший в тех краях? Если бы мне нужно было избавиться от трупа, я бы отвез его вот в такое Богом забытое место, куда едва ли кто-то попадет до тех пор, пока не останутся одни кости. Именно так и поступила наша мисс Макдоналд. Местным полицейским в прошлом году не удалось установить, кому принадлежат останки. Если бы не приехали мы, кости так бы и оставались неопознанными.

Хэмиш разозлился. Он долго и подробно высказывал свое мнение о предках Оливера и о том, куда Оливеру, по его мнению, нужно отправиться. Как правило, горцы весьма изобретательны в ругани.

— Опасный выбор, вы не считаете? — Неожиданно для самого себя Ратлидж начал защищать Фиону Макдоналд. — Я бы увез труп подальше от того места, где живу.

— Насколько далеко могла отправиться обвиняемая, обремененная новорожденным младенцем и мертвой женщиной? — задумчиво спросил Оливер. — Или давайте рассуждать так. Шло время, и она чувствовала себя все в большей безопасности, ведь труп так и не нашли, да и за ребенком никто не являлся. Конечно, прежде всего его родным надо было знать, что он родился. И даже в том случае ей наверняка удалось бы выкрутиться. Она сказала бы, например, что нашла его мать уже мертвой. Потом она благополучно уехала с места преступления и поселилась в Данкаррике.

Ратлидж выпалил, не выдержав и понимая, что должен был сдержаться и еще раз подумать:

— Нет, не представляю. Почему она не солгала вам, когда вы только начали ее подозревать?

— Потому что она меня недооценила. Думала, что мы успокоимся, когда обыщем ее паб сверху донизу и уйдем с пустыми руками. — Оливер улыбнулся. — Она так и не поняла, что, дурача меня, совершила большую ошибку! Готов поставить свою надежду на повышение. И теперь нам осталось одно: опознать останки. Ведь за этим вы сюда и приехали. — Оливер высказывал дружеское предупреждение, намекая на то, чтобы Ратлидж не переступал черты и не вторгался в его владения. Он уже не улыбался. — Однако, будь я человеком мстительным, я бы охотно представил надменной леди Мод доказательства того, что ее дочь не только умерла, но и родила внебрачного ребенка от какого-то неизвестного солдата. Не сомневаюсь, в ее благородной семье такое случается впервые.

* * *

Ратлидж торопливо пообедал и сообщил девушке-портье, что ему, возможно, придется уехать на несколько дней, но он хочет сохранить номер за собой.

Хотя Мораг стирала его вещи, он счел, что этого недостаточно, и написал короткую записку Франс в Лондон, в которой попросил ее прислать на север чемодан побольше. Записку он отдал портье и попросил отправить ее. Оказалось, что он все же пробудет в Шотландии какое-то время, нравится ему это или нет. Но будь он проклят, если он отъедет далеко от границы!

Покинув Данкаррик, Ратлидж повернул на запад, а затем на север. Вначале ему пришлось заехать в Ланарк, поскольку прямой дороги между Данкарриком и Бреем не было. Он очутился в крошечном захолустном городке. Листва на деревьях уже окрасилась в коричневато-золотистые сентябрьские тона. Повсюду тянулись широкие поля, не разгороженные живыми изгородями, как в Англии. Ратлидж решил, что здесь, скорее всего, разводят овец, а не выращивают сельскохозяйственные культуры. Небольшие, тесные городки, сильно отличавшиеся от живописных поселений на юге, как будто застыли в суровом прошлом. У здешних жителей, независимых и куда менее скованных классовыми границами, чем англичане, было своеобразное прошлое, оно наложило на них заметный отпечаток. «Поставьте меня по обе стороны границы, — сказал себе Ратлидж, — и я сразу пойму, на чьей земле я нахожусь — английской или шотландской».

Когда Ратлидж отправился в дорогу, Хэмиш ненадолго перестал ругать инспектора Оливера и стал вспоминать, какая была Фиона до войны. Ратлидж пытался не обращать внимания, но слова Хэмиша вторгались в его мысли.


Они, Фиона и Хэмиш, знали друг друга с детства. Она с самых юных лет была живой и умной девочкой, привыкла играть с братьями и их друзьями. Летом бегала босиком, распустив темные волосы, в ее юбке путались вереск и солома. Любимица дедушки, она рано выучилась читать и не стеснялась высказывать свое мнение. Летом четырнадцатого года, когда Хэмиш Маклауд понял, что подруга его детства превратилась в веселую и пылкую девушку, он сделал ей предложение. А через несколько недель его отправили на фронт. В 1916 году он погиб во Франции, вдали от Фионы и родных гор, от всего, что он так любил.

Ничего удивительного, что ей захотелось взять ребенка, оставшегося без матери, и воспитать его как своего, воспитать, как они с Хэмишем могли бы воспитывать своего родного сына. Наследство мертвеца, его сын, пусть не по крови, по имени.

На фронте, когда солдаты вспоминали о доме и о мирном времени, Хэмиш всегда изображал ее заботливой и любящей, он вспоминал ее смех, доверчивость и неизменную нежность, память о которых он пронес с собой через всю войну.

Но Ратлидж увидел в Фионе Макдоналд и другое. У него сформировалось собственное впечатление, на которое не влияли воспоминания Хэмиша.

Он угадал в Фионе большую силу и способность смотреть миру в глаза. Храбрость — и страх. И горячее желание начать новую жизнь на обломках прежней… А теперь у нее отняли и это.

Вдруг Ратлидж понял: Фиона была прямой противоположностью Джин, на которой он сам хотел жениться и которая, как ему казалось, любила его. И впервые с тех пор, как Джин разорвала их помолвку, он понял, что совершенно освободился от ее чар. Как будто с его глаз упала пелена. Ратлидж вдруг осознал, насколько по-разному он и Джин смотрели на жизнь. Она мечтала жить в спокойном, уютном мирке, вращаться в избранном обществе, вызывать восхищение друзей. Муж, который после войны никак не может примириться с самим собой, муж с повредившимся рассудком и неопределенным будущим стал для нее кошмаром.

Фиона Макдоналд знала, что такое любовь и какова ее цена. Она знала, что именно отняла у нее война. Она любила бы Хэмиша, если бы тот вернулся домой израненный, обожженный, без рук и без ног. Она любила бы человека, которым он стал, так же сильно, как того, каким он был.

Она любила бы его даже с психической травмой, мучимого ужасными видениями…

Ратлидж запретил себе продолжать.

Но его одолевали и другие образы: женщины, похожие на Джин, которые приезжали в клиники и с ужасом смотрели на то, что осталось от их мужей или возлюбленных. Однажды он столкнулся с одной такой женщиной в дверях. Она выбегала из палаты, закрыв лицо платком и дрожа от ужаса. А в палате за ее спиной, стиснув кулаки, лежал мужчина с забинтованным лицом. Плакать и кричать он не мог. Были и другие, они с благодарностью принимали искалеченных близких, дорогих им мужчин, искренне считая, что им повезло — ведь те вернулись с войны живыми.

Фиона была в их числе…

Да, она очень храбрая и мужественная. Могла ли она быть убийцей?

Вопрос еще не до конца сформировался у него в голове, но Ратлидж почувствовал негодование. Он не имеет права подозревать Фиону. Он не имеет права предавать Хэмиша и Фиону Макдоналд.

Он запретил себе думать о войне и постарался сосредоточиться на том, что ждет его впереди.

Уехав из горной долины после смерти деда, Фиона отправилась на юг, в Брей.

Почему именно в Брей?

«Потому что там все по-другому, совсем не так, как в горах, — неожиданно ответил Хэмиш. — Там нет воспоминаний. Воспоминаний о деде, обо мне. О братьях, которые тоже погибли».

Ратлидж вспомнил показания, которые зачитывал ему Маккинстри. Когда миссис Дэвисон спросили, не могла ли Фиона ждать ребенка, когда покидала Брей, та недвусмысленно ответила: «Нет, я бы об этом знала… я приглядывала за Фионой — не потому что она, по моему мнению, была из тех, кто легко попадает в беду, но потому что она была одинокой молодой девушкой, которая находилась на моем попечении. Кстати, присматривать за ней было нетрудно — она редко брала выходные и даже по вечерам, когда дети уже спали, чаще всего сидела со мной и что-нибудь шила или читала вслух».

Инспектор Оливер поделился с Ратлиджем своими впечатлениями о миссис Дэвисон:

— Готов присягнуть, что она говорит правду. Как уверяет мой сержант, она прямая и откровенная, даже слишком.

Вполне возможно, миссис Дэвисон говорила правду. Люди часто говорят правду.

Вся правда — дело другое. И здесь многое зависит от того, как следователь берется за дело. Объективно…

Оливер убежден, что Фиона Макдоналд — убийца.

Если она не убийца, откуда у нее ребенок? Вопрос оставался непреодолимой преградой. От ответа на него зависела жизнь Фионы. И Ратлидж собирался найти ответ.


Брей находился к юго-востоку от Глазго, на краю области, которая в прошлом столетии пережила сначала бурный промышленный подъем, а затем такой же бурный спад. Бассейн Клайда превратился в лес сталелитейных заводов, фабрик и шахт. Правда, здешние окрестности никогда не считались живописными. И скромную красоту этих мест давно поглотил прогресс. Ланарк же, наоборот, был симпатичным городком, связанным с шотландским героем Уильямом Уоллесом[5], именно там Ратлидж решил остановиться для позднего ужина перед тем, как ехать дальше, в Брей.

Но в Брее не оказалось места, где можно было переночевать, и он вынужден был вернуться в Ланарк.

Вернулся он только рано утром, и даже Хэмиш не мог найти ничего привлекательного в простых домах, унылом пейзаже и чувстве, что время не пощадило это селение. Немногочисленные тесные улочки выглядели какими-то… усталыми.

Миссис Дэвисон жила в кирпичном доме, за которым хорошо следили. В свое время, когда промышленные предприятия в этих краях росли как грибы, здесь жил управляющий. На чистых окнах висели занавески, в огороженном садике сбоку еще радовали глаз цветы, а за домом на длинных грядках доспевали овощи. Теперь листва побурела и пожухла, выделялись лишь темно-зеленая свекольная ботва и плотные кочаны капусты в дальнем конце огорода. Дом стоял на краю деревни, в глубине, за низкой кирпичной стеной. На дорожке перед дверью валялись мяч, кукла с фарфоровым личиком, но без платьица и ведерко с камнями.

Хозяйка сама открыла дверь, женщина с добрым лицом, но очень проницательными светло-карими глазами. После того как Ратлидж представился, она оглядела его с головы до ног и сказала:

— Да, я Пенелопа Дэвисон. Я уже беседовала с полицейскими из Данкаррика. Почему в Лондоне вдруг заинтересовались нашими делами? Жаль, что я ничем не могу помочь Фионе… — Миссис Дэвисон чем-то напомнила Ратлиджу леди Мод. Ее отличала та же независимость и отказ преклоняться перед стражами порядка.

— И тем не менее я должен задать вам несколько вопросов.

Миссис Дэвисон со вздохом распахнула дверь пошире, пригласив его войти. Она провела его в гостиную, небольшую, обставленную темной мебелью, в ней стояло довольно много растений в горшках, — все здесь было строго и серьезно. На стене висел в дубовой позолоченной рамке сделанный углем портрет мужчины с тонкими усиками и важным лицом. Рядом с ним красовалась небольшая репродукция в рамке из темного дерева, посвященная юбилею королевы Виктории. Под окном стоял книжный шкаф с застекленными дверцами, в нем выстроились тома, переплетенные в кожу, истертую от частого пользования. Книги были тщательно расставлены по высоте, а не по содержанию. И все же, садясь на стул, указанный хозяйкой, Ратлидж отметил про себя, что в гостиной царила атмосфера спокойствия и уюта.

Откуда-то доносились тонкие детские голоса, неожиданно он сообразил, что сегодня суббота и они не в школе.

«Ты должен поговорить с ними — ты обещал Фионе!» — напомнил Хэмиш.

— Итак, вы приехали издалека, — начала миссис Дэвисон. — Что вас интересует?

— Когда Фиона Макдоналд поселилась у вас, она предъявила вам рекомендации? Может быть, письмо с прежнего места службы?

— Она откликнулась на объявление, которое я поместила в газете в Глазго в тысяча девятьсот пятнадцатом году. Ее ответ произвел на меня впечатление, и я попросила ее приехать для предварительной беседы. Она мне сразу понравилась, но я не дура и, перед тем как принять ее, навела о ней справки. Ее дедушка был почтенным человеком, и многие жители Гленко отзывались о ней хорошо. Она поселилась у меня, и я ни на миг не пожалела о том, что наняла ее. Не могу поверить, что она преступница. Но тот полицейский инспектор уверял, что она кого-то убила.

— Д-да… кое-какие улики указывают на это. Но дело еще не доказано. Поэтому я к вам и приехал. Были ли у нее подруги в Брее? Молодые женщины, с которыми она сблизилась?

— Нет. Понимаете, она почти все время горевала и очень редко выходила из дому. Ее братья погибли один за другим, а потом, в шестнадцатом году, убили и ее жениха. У нас жила еще одна приезжая, вот с ней Фиона иногда выходила погулять в хорошую погоду. Но я бы не назвала миссис Кук ее подругой. Скорее их можно считать… сестрами по несчастью. В газетах делали вид, что на войне все идет хорошо, но ведь погибло столько народу! Очень тяжело день и ночь волноваться за своих близких… А когда пришло письмо и Фиона узнала худшее, ей трудно было об этом говорить. Она даже мне рассказала только через несколько недель. Кажется, мы тогда уговаривали ее выплакаться, но она не могла. Миссис Кук не давила на нее. Она как будто понимала, что Фиона чувствует.

— Расскажите, пожалуйста, о миссис Кук.

— Болезненная женщина… кажется, у нее были слабые легкие. Насколько я поняла, врач надеялся, что горный воздух ей поможет. Во всяком случае, в дымном Глазго ей было не выздороветь. В начале шестнадцатого года она сняла комнаты в том белом доме, мимо которого вы, наверное, проезжали, когда ехали в Брей. Дом с левой стороны от дороги. Сыновей миссис Керр послали во Францию, а муж нанялся на кораблестроительную верфь. Ей не хотелось жить одной, и она дала объявление, что сдает комнаты. Все как будто подходило им обеим — миссис Кук была тихой и не доставляла хлопот. Миссис Керр все очень устраивало.

— Вы знаете что-нибудь о прошлом миссис Кук, откуда она приехала?

— То есть где она жила до Глазго? Понятия не имею. Ее муж служил во флоте, а молодой человек Фионы воевал во Франции. Помимо этого, у них как будто не было почти ничего общего. Мне показалось, что миссис Кук родом из состоятельной семьи и у нее были преимущества, которых не было у Фионы. Я не хочу сказать, что Фиона была заурядной. Она очень умная, живая девушка, я находила ее приятной компаньонкой. Дедушка замечательно ее воспитал!

— Долго ли миссис Кук прожила в ваших краях?

— По-моему, семь месяцев. Потом ее муж, раненный, вернулся домой, и она поехала в Лондон, чтобы ухаживать за ним.

— Фиона уже жила здесь какое-то время до приезда миссис Кук?

— Конечно. Больше года. И если вы хотите спросить, не были ли они знакомы до того, как приехали в Брей, я серьезно в этом сомневаюсь. Фиона уехала только после того, как ей сообщили, что заболела ее тетка и больше не может в одиночку управляться в пабе. При расставании она плакала, и мои дети тоже плакали с ней вместе. Я и сама едва не разрыдалась! Вот почему я не просила ее отработать положенный срок.

«Не просила отработать положенный срок…» Но тетке Фиона сказала, что должна остаться, пока ей не подыщут замену!

— Сколько времени тогда прошло после отъезда миссис Кук?

— Месяца три-четыре.

Хэмиш заметил: если миссис Кук ждала ребенка, когда приехала в Брей, значит, она родила его в одиночку, без помощи Фионы. Семь месяцев и четыре будет одиннадцать.

Тем не менее Ратлидж все записал и спросил:

— Вы не знаете, куда уехала миссис Кук? Она не оставила адреса?

— Если и оставила, Фиона ничего об этом не говорила. После отъезда миссис Кук Мэри Керр нашла в ее спальне пару перчаток — они упали под кровать. Мэри хотела отослать их ей, но не знала куда.

— Простите, но почему, по-вашему, женщина такого положения, как миссис Кук, больше полугода прожила в Брее?

Миссис Дэвисон разгладила белую кружевную накидку на подлокотнике кресла:

— Я и сама удивлялась. Но, знаете, здесь у нас ей было хорошо. Один или два раза я задавалась вопросом: может быть, она замужняя женщина, которая завела любовника, а любовник умер. Время лечит, понимаете? Ей хотелось побыть вдали от всего, что напоминало ей о прошлом… — Она пожала плечами. — Может быть, мне все видится в романтическом свете. Причины могут быть совершенно другие. Фиона не подавала виду, что скучает по ней, разве что время от времени роняла замечание, которое способен был сделать кто угодно. Когда у кошки родились котята, она сказала что-то вроде: «Однажды миссис Кук сказала, что у нее никогда не было ни собаки, ни кошки. Жаль, что она сейчас не может взять котенка».

«Не представляю, чтобы девочка играла с собакой в доме леди Мод», — сказал Хэмиш. Да, верно…

Вслух Ратлидж спросил:

— Вы помните, как ее звали? Как звали ее мужа?

— По-моему, при мне она ни разу не называла мужа по имени. Обычно говорила «мой муж». А саму ее звали Мод. По-моему, довольно красивое имя.

Совпадение… Мод — довольно распространенное английское имя.

— Вы что-нибудь говорили инспектору Оливеру о миссис Кук?

— Я не видела смысла. Повторяю, они не особенно дружили, возможно, просто сблизились от одиночества. Не думаю, что они часто беседовали друг с другом! У нас в Брее во время войны все молодые девушки пошли работать на военные заводы. И нам, женщинам с детьми, тоже приходилось туго. Фиона и миссис Кук обе были приезжими, естественно, они потянулись друг к другу.

— Я разыскиваю некую Элинор Грей, так как она может пролить свет на положение мисс Макдоналд. Не приезжала ли к вам молодая женщина с таким именем?

Миссис Дэвисон покачала головой:

— Мы находимся вдали от больших дорог, и приезжих у нас немного. Здесь никогда не было никакой Элинор Грей. Если бы такая была, я бы ее знала.

С разрешения миссис Дэвисон Ратлидж сел за грубый кухонный стол с тремя детьми, за которыми в свое время присматривала Фиона, — девочкой и двумя мальчиками. Девочка оказалась застенчивой, зато мальчики болтали не умолкая.

С их слов у Ратлиджа сложился образ веселой молодой женщины, которая могла сидеть с ними на полу и играть в разные игры, которая читала им по вечерам, если они без капризов ложились в постели, и знала самые страшные легенды о междоусобицах и битвах в горах Шотландии.

— Один раз она провела целую ночь в доме с привидениями, и там был человек, который носил свою голову в руках! Фиона видела его ясно, как вас! — с удовольствием рассказывал старший мальчик. — Он был из Кэмпбеллов, а убил его кто-то из Макларенов, и он хотел отомстить. — Мальчик принялся подробно рассказывать о кровной мести, но его мать с улыбкой сказала:

— Да-да, все это замечательно, но, по-моему, у мистера Ратлиджа мало времени и он не успеет выслушать весь рассказ до конца.

Поговорив с детьми и миссис Дэвисон четверть часа, Иен не узнал почти ничего нового. Зато он передал детям привет от Фионы — Хэмишу не пришлось еще раз напоминать ему об этом. Застенчивая девочка улыбнулась и тихо сказала:

— Фиона к нам приедет?

Миссис Дэвисон посмотрела на Ратлиджа поверх ее головы и ответила:

— Пока еще нет, милая.


Миссис Керр разменяла шестой десяток и выглядела точно на свой возраст, она рассказала ему все, что знала о миссис Кук, но не добавила ничего нового.

Перед самым уходом Ратлидж спросил:

— Как по-вашему, миссис Кук и мисс Макдоналд подружились?

— Близкими подругами они не были, нет. Бывало, иногда гуляли по вечерам. Вот и все.

— Вы не знаете, куда они чаще всего ходили гулять?

— Миссис Кук не привыкла к деревенской жизни, поэтому далеко они не забредали. Чаще всего просто ходили по улицам или шли к церкви. Наверное, потому, что на кладбище тихо, а из-за изгороди не дует ветер. Мне показалось, что им обеим спокойно среди могил. Странно, понимаете, но… что есть, то есть. Как будто они набирались там сил или успокаивались. Я знаю, что Фиона… потеряла молодого человека, за которого собиралась замуж, она один раз обмолвилась, что его похоронили во Франции. Муж миссис Кук служил во флоте. Но о себе она никогда подробно не рассказывала. Сначала я думала, что она задирает нос, считая себя выше нас, провинциалов, но потом поняла, что она просто неразговорчивая. Бывают ведь такие люди, верно? Потому и земля вертится, что мы все такие разные.

Выйдя от миссис Керр, Ратлидж перешел дорогу и направился к маленькой, уродливой церквушке. Ранневикторианское строение из кирпича и камня нельзя было назвать красивым. Зато оно стояло отдельно, в окружении раскидистых старых деревьев, посаженных очень давно. Скорее всего, раньше на том месте стояла другая, более старая церковь. Между могилами разбили дорожки, усыпанные гравием, они казались белыми лентами на фоне зеленых травянистых холмиков. Несколько голых участков говорили о том, что там недавно кого-то похоронили. Ратлидж невольно вспомнил свой недавний сон, и его передернуло.

Он вошел в калитку и некоторое время гулял среди могил, читая надписи на надгробных плитах.

Его внимание привлек камень, стоящий почти в самом дальнем конце кладбища. Он был старый, даты стерлись и были едва различимы, но имя, глубоко вырезанное на сером камне, оказалось вполне читаемым.

Хэмиш Маклауд.

Здесь похоронили не того человека, которого убили по его приказу. Он жил гораздо раньше… лет на сто. И все же Ратлидж, глядя на могилу, невольно гадал, нашла ли ее Фиона Макдоналд. Может быть, эта могила каким-то образом утешала ее. У ее жениха не было надгробной плиты, пусть памятью ему служит хотя бы эта…

Место, где можно было посидеть в траве, пока она вспоминала прошлое, лишенное будущего. Наверное, здесь она получала утешение и могла поплакать в одиночестве.

У него возникло странное чувство, что так все и было.

Но какое имя нашла здесь миссис Кук, если ее муж был еще жив? Какие воспоминания утешали ее?

Он снова зашагал между могилами, ища сам не зная чего. На кладбище покоились Кэмпбеллы и Линдсеи, Макбраи и Макдугалы, длинный список горных и равнинных фамилий, которые ничего особенно для него не значили. Он постоял у могилы какого-то Тревора, вспоминая Росса, затем пошел дальше. Литтл, Эллиот, Дэвисон, Робсон, Прингл, Тейлор, Хендерсон и один Грей — Ивлин Грей. Он умер во младенчестве.

Ивлином звали отца Элинор Грей — точнее, человека, которого она всю жизнь звала отцом.

Был ли он ей ближе, чем мать, несмотря на то что, возможно, не был ее настоящим отцом?

Девочки часто льнут к отцам. Если Ивлин Грей признал ее своей дочерью, наверное, он старался воспитывать ее как мог. Даже если он не любил ее ради нее самой, он наверняка обращался с ней хорошо ради короля Эдуарда. Они были близкими друзьями.

И он, возможно, был единственным утешением в жизни Элинор. Ратлидж как-то не мог себе представить, чтобы леди Мод держала на коленях извивающегося ребенка и рассказывала сказки, как Фиона своим воспитанникам Дэвисонам.

Возможно, он несправедлив к леди Мод. Он встретился с ней после того, как она поссорилась с Элинор. Отказ дочери выполнять свой долг, к которому обязывало ее происхождение, глубоко ранил мать. Возможно, раньше, до ссоры, мать и дочь связывали совсем другие отношения.

В конце концов, леди Мод настояла на том, чтобы он, Ратлидж, занялся опознанием костей.

«Может быть, — сказал Хэмиш, — она хочет защитить честь семьи…»

Глава 14

Ратлидж ехал к Глазго, в голове теснились мысли. Хэмиш тоже не молчал, но Ратлидж старался его не слушать.

Такие мелочи: фамилия на могиле… имя женщины… Фиона сказала тетке, что должна отработать условленный срок в Брее…

Куда она ездила на короткий срок — недели две, — о котором никому не доложила?

И имеет ли ее поездка какое-то отношение к Мод Кук?


Воскресенье Ратлидж провел в Глазго, он расспрашивал тамошних коллег обо всех семьях по фамилии Кук. Ему дали адреса полудюжины семей, но оказалось, что никто не может ему помочь. Все только головами качали, когда он спрашивал о Мод Кук. Как сказал один мужчина средних лет, «имя Мод довольно красивое, но не из наших». И их родня, насколько им было известно, не проводила часть военных лет в деревушке Брей.

— Зачем ей было уезжать? — удивилась одна женщина. — Ведь это так близко отсюда! И потом, я бы послала свою дочь или невестку к родне, а не к незнакомым людям!

Но, как заметил Хэмиш, если Мод Кук была связана с Глазго родственными узами, Ратлидж не знал ее девичьей фамилии и ни за что не смог бы найти ее в перенаселенном городе. Здесь нужно ходить из дома в дом, опрашивать сотни людей. Для такой работы требуется большое число помощников.

Утром в понедельник, на обратном пути в Данкаррик, он остановил машину на окраине Ланарка и потер лицо. Ланарк…

Некоторое время он думал о Ланарке. Ланарк совсем рядом с Бреем. Городок достаточно большой, чтобы женщина, взявшая вымышленное имя, не бросалась в глаза и чтобы о ней не сплетничали. Особенно если она уверена в том, что здесь у нее нет знакомых, которые могут случайно встретить ее на улице и узнать. С другой стороны, здесь не такая глушь и в случае нужды можно найти квалифицированную медицинскую помощь…

Ратлидж поехал в центр городка, нашел полицейский участок и стал искать место, где можно было бы оставить машину. Утро было оживленное, городок переполняли люди, грузовики, телеги и фургоны. Несколько мужчин ставили палатку у церкви — готовились к ярмарке или выставке. Другие несли из отеля пальмы в горшках, ходячие деревья, передвигающиеся по тротуару, как Бирнамский лес, который шел в бой на Дунсинанский холм[6].

Когда Ратлидж минут пятнадцать спустя возвращался назад в толпе людей, он узнал все, что ему было нужно.

Родильный дом находился в тихом переулке, здание было небольшим, но ухоженным, перед входом росли герани. В небольшой приемной сидела женщина в темном платье.

Ратлидж спросил главного врача, вскоре его провели в невероятно холодный кабинет в задней части здания, где его встретил усталый пожилой человек. На столе лежали кучи папок, которые требовалось рассортировать.

— Я доктор Уилсон. Сегодня мы до пяти утра принимали сложные роды. Если можно, постарайтесь изложить свое дело поскорее. Я помогу вам, чем могу, а потом, может быть, успею немного поспать.

— Каких пациенток вы принимаете?

Доктор удивился:

— Мы берем сложные случаи… Женщин, которые не могут рожать дома. Или обеспеченных, которые хотят рожать в удобствах, а не в каморке на верхнем этаже. У остальных наших пациенток какие-нибудь женские болезни, им требуется операция или другие средства. Я имею дело с довольно большим числом больных женщин. Опухоли, кровотечения. Выкидыши. Мертворожденные. Как выясняется, многие мужья не слушают меня, когда я говорю, что их женам больше нельзя иметь детей. Я спасаю женщину, если могу. Кроме того, я имею дело с последствиями недобросовестно сделанных абортов, когда занесена инфекция и женщина слишком долго тянула, прежде чем обратиться за медицинской помощью. Не понимаю, как все это может пригодиться полиции!

— Вы не имеете дело с легочными больными…

— Если они не беременны и у них нет других проблем, связанных с репродуктивной системой. — Доктор все больше досадовал.

— Пожалуйста, назовите фамилии женщин, которые рожали у вас в тысяча девятьсот шестнадцатом году. Я не могу назвать точную дату. Но женщина, которую я разыскиваю, родила здорового сына.

— Нет, не могу, — сухо и отрывисто ответил доктор.

— Тогда скажите, пожалуйста, не была ли в указанный период вашей пациенткой некая миссис Кук? Миссис Мод Кук. Видите ли, мы расследуем убийство, которое может иметь к ней отношение.

— Мои пациентки никого не убивают! — возмутился доктор.

Ратлидж много раз слышал подобные заявления. Реакция распространенная — и вполне естественная. «Никто из моих знакомых не способен ни на что дурное!» Но убийцы бывают разные, любого происхождения, любой расы, из любого социального слоя. И чаще всего у них есть друзья, которые приходят в ужас от такого предположения…

— Не сомневаюсь в этом, доктор. В данном случае она может оказаться жертвой. Речь также идет о трехлетнем ребенке, который остался сиротой. Нам нужно связаться с родителями женщины или с ее мужем.

— Жертвой? — Уилсон посмотрел на него другим взглядом. — Не припоминаю никого по имени Мод Кук. Но погодите, сейчас проверю записи.

Он подошел к дубовому бюро у стены и выдвинул ящик, до отказа набитый папками и бумагами. Доктор пролистал их раз, второй раз и, наконец, покачал головой:

— Не нахожу никакой Мод Кук! Вы уверены, что ее звали именно так? Есть Мэри Кук. И она родила мальчика.

— В шестнадцатом году? Когда именно?

Уилсон показал ему документы. На месяц раньше, чем нужно. И все же…

— Вы не скажете, где она живет? Или кто ее родственники?

Уилсон снова повернулся к документам:

— По ее словам, она жила в Лондоне. Других сведений нет. Отец умер. Погиб на войне. Она заплакала, когда я сказал ей, что у нее сын. Сказала, что он гордился бы… Так говорили мне многие роженицы. Я пытался привыкнуть к этому, но не смог. Детям нужны отцы. В последние годы у нас много детей родилось без отцов. — Доктор потер глаза. — У вас все?

— Страдала ли миссис Кук каким-нибудь заболеванием?

— Нет. Она была молода и здорова. Однако не обошлось без осложнений. Роды были трудные. Долгие, утомительные, и мне пришлось повозиться. Ягодичное предлежание. Все висело на волоске, но я спас и ее, и младенца. Началось воспаление… Ей очень повезло, что она оказалась здесь — иначе она умерла бы. Но факт остается фактом: больше она зачать не сможет. Что ж, один ребенок у нее есть, сомневаюсь, что она снова выйдет замуж. Столько мужчин погибло…

Утешение было слабым, но другого у доктора не было.

— Зачем она приехала рожать в Шотландию, если жила в Лондоне?

— Она путешествовала. Глупость с ее стороны — путешествовать на таком большом сроке, но она уже возвращалась в Лондон, когда у нее неожиданно отошли воды.

Уилсон понятия не имел, что привело Мэри Кук на север от Лондона и долго ли она прожила в Ланарке, прежде чем обратилась к нему.

— У меня нет времени опрашивать своих пациенток об их личной жизни. Кстати, в окрестностях озера Лох-Ломонд живут какие-то Куки. Возможно, она навещала кого-то из них.


Если Мод Кук — мать ребенка Фионы, она родила мальчика в клинике, а не на каком-то продуваемом всеми ветрами горном склоне. И вышла из клиники в достаточно хорошем состоянии для того, чтобы отправиться в путь.

Была ли она на самом деле Элинор Грей? И отдала ли Фионе ребенка, которого не хотела оставлять? В обмен на клятву никогда никому не говорить, кто его настоящие родители.

Все возможно… но маловероятно. Ну а Мэри…

Где они встретились? Почему мать с такой готовностью отдала своего сына почти совсем посторонней женщине?

Не было абсолютно никакой уверенности в том, что Мод Кук и Мэри Кук — одно и то же лицо. Кук, как заметил доктор, фамилия довольно распространенная.

Ратлидж возвращался в Данкаррик. Он устал, много времени проведя за рулем автомобиля, и ему неприятно было сознавать, что после такого долгого пути он нашел лишь какие-то тонкие нити, обрывки сведений. И не было сил выносить постоянное ворчание Хэмиша и его вопросы.

Девушка за стойкой «Баллантайна» улыбнулась, когда он вошел, а затем повернулась к ящику, где хранила записки, предназначенные для постояльцев.

Ему тоже пришло сообщение, но не от старикашки Боулса, как он ожидал. Его очень вежливо просили позвонить леди Мод. Она осведомлялась, как его успехи. А он пока ничего не мог ей рассказать.

* * *

Ее голос на том конце линии был слышен отчетливо — властный и холодный.

— Я ожидала, что вы будете держать меня в курсе дела, — обвиняющим тоном начала леди Мод. — Вы меня разочаровали.

— До сегодняшнего дня я мог сообщить лишь самые незначительные детали. Скажите, знаете ли вы некую миссис Кук, Мод Кук?

— Кто она такая? — спросила леди Мод.

— Точно не знаю, — признался Ратлидж. — Просто я рассматриваю все версии, и это имя всплыло в ходе расследования.

— Никакая Мод Кук меня не интересует!

— У вашей дочери были друзья в Глазго, к которым она могла бы приехать на некоторое время? Люди, которые оставили бы ее у себя на несколько месяцев?

— Разумеется, нет. Не могу придумать ни единой причины, почему моя дочь пожелала бы поехать в Шотландию. Совсем на нее не похоже. Но ведь я уже говорила вам об этом.

— Ваша дочь знала некую Фиону Макдоналд? — спросил Ратлидж.

— По-моему, нет. Во всяком случае, мне это имя незнакомо… — Леди Мод помолчала и вдруг сделала неожиданное — для себя — признание: — Во время войны нарушились все общественные границы. В Лондоне Элинор, должно быть, познакомилась с многими людьми, которые находятся вне нашего привычного круга. И трудно ожидать, чтобы я всех их знала.

Ратлидж понял, что он не может требовать большего. Таким образом леди Мод косвенно признавала: она понятия не имеет, с кем общалась ее дочь последние три года.

Неожиданно за холодностью мелькнула искра теплоты.

— Инспектор, я жду новостей о моей дочери. Вы должны доказать, что она никоим образом не может быть причастна к такому ужасному событию, как убийство!

— Здешние полицейские до сих пор убеждены, что… м-м-м… останки, обнаруженные здесь, могут принадлежать вашей дочери. Я не слишком в этом уверен по ряду причин. Но за несколько дней я ничего не успею доказать. Женщина, которую обвиняют в убийстве, также не идет нам навстречу. Нам приходится выяснять, где она была и что делала последние три года. До тех пор, пока работа не будет завершена, я не могу ничего вам обещать.

Леди Мод задумалась, а потом сказала:

— Жду от вас регулярных известий. — Так она по-своему признавалась в том, что волнуется.

— Понимаю.

Ратлидж повесил трубку и решил зайти в бар, чтобы выпить, но передумал и устало поднялся в свой номер.

Под монотонное бормотание Хэмиша он крепко заснул без сновидений.


— Вы что-нибудь узнали? — первым делом спросил его инспектор Оливер.

Ратлидж задумался. Он решил ответить уклончиво. Оливер ревниво относится к своей работе, и любые факты, противоречащие его тщательно выстроенной версии, сразу же возбудят его подозрение.

— Достаточно, чтобы я убедился, что, если обвиняемая познакомилась с Элинор Грей в Брее, тому нет никаких доказательств.

Утро было холодное, в такие дни жители севера вспоминают, что зима будет долгой, темной и тоскливой. Ратлидж еще не закончил завтракать, когда в ресторан широким шагом вошел Оливер и подсел к нему. Он сразу приступил к делу.

Выслушав Ратлиджа, Оливер сказал:

— Ну, я предупреждал вас, что мы все провели тщательно. — Некоторое время он разглядывал Ратлиджа, похлопывая листом меню, которое ему дали, о гладко выбритый подбородок. — Мы знаем, где была обвиняемая и что она делала в интересующий нас период… за исключением того времени, которое понадобилось ей, чтобы доехать от Брея до Данкаррика. Кроме того, мы не знаем, по какой дороге она ехала. Должно быть, две женщины встретились именно там. Речь идет о нескольких днях!

Ратлидж вспомнил, что Фиона не прослужила в Брее до конца срока, хотя тетке сказала, что должна дождаться замены.

Куда она ездила в те несколько недель? Возвращалась в горную долину, где выросла? Или спустилась в Ланарк, где с кем-то встречалась?

Нет, она не могла ничего запланировать заранее. Она ведь не знала, что тетка вызовет ее в Данкаррик.

Но что, если… что, если она уже некоторое время знала, что должна встретиться с кем-то в определенный день, — и вызов от тетки дал ей прекрасную возможность покинуть Брей в нужное время, ничего не выдумывая и не объясняя? Она любила детей Дэвисонов, она плакала, когда уезжала от них… и все же она их оставила.

Ей не нужно было лгать миссис Дэвисон. Ей не нужно было лгать тетке. Все очень просто. Фионе Макдоналд вдруг подарили время.

Вот где покоится тайна Элинор Грей и ребенка.

Если она не желает рассказывать все, что знает, есть другой способ изучить ее прошлое…

— Если можно, я хотел бы обыскать паб, — обратился Ратлидж к Оливеру. — Как это устроить?

— Чего ради? — удивился Оливер.

— Не знаю… пока не знаю. Но стоит проверить… хотя бы ради мальчика, если не ради нее самой, не оставила ли она что-то, что могло бы нам помочь. Какую-нибудь зацепку, связанную с прошлым ребенка, которую мы упустили, потому что просто не поняли ее значения.

Оливер покачал головой:

— Я перерыл паб снизу доверху. И в жилом крыле, и в залах. Там ничего нет.

Но Ратлидж знал о Фионе Макдоналд больше Оливера. Он очень хотел найти — если, конечно, они еще сохранились — письма, которые Фиона писала своей тетке до приезда в Данкаррик.

Ратлиджу дали ключ, ему позволили осмотреть паб, но приставили к нему констебля Маккинстри в виде наблюдателя.

Маккинстри шел за ним следом с испуганным видом. Полицейский в нем боролся с влюбленным мужчиной. Он показал Ратлиджу, где что находится, а потом навис за его плечом, словно второй Хэмиш. Оба они вели отрывочный разговор с ним, пока он переходил из комнаты в комнату в жилой половине. Когда они покончили с малой гостиной и перешли в столовую, а оттуда на кухню, Ратлидж спросил:

— А детскую вы обыскивали? Если бы мне нужно было что-то спрятать, я бы поместил это среди игрушек или, может быть, на дно ящика в комоде, где лежит старая одежда, из которой мальчик уже вырос…

— Но что ей было прятать? — с несчастным видом спросил Маккинстри. — Если она невиновна, что ей прятать?

Ратлидж зашагал к лестнице:

— Сюда? Хорошо! Мы ищем настоящих родителей мальчика. Если бы с мисс Макдоналд что-то случилось… болезнь… или несчастный случай… у нее нет своих родных, которые могли бы забрать мальчика к себе. Она наверняка оставила какие-то распоряжения для защиты ребенка. Фамилию или к какому адвокату обратиться… к поверенному, который вел ее дела. — Но хватит ли мистеру Лидсу храбрости, чтобы во второй раз навлекать на себя неудовольствие леди Мод?

— Мы искали… — сказал Маккинстри.

— Но ничего не нашли. Да, знаю. Давайте поищем еще раз, имея в виду то, что сказал я!

Маккинстри первым поднялся на второй этаж, где в общий коридор выходило несколько дверей. Ратлидж шел следом. Как он заметил, жилое крыло было маленьким и старым, но содержалось хорошо, в нем было уютно. Все говорило в пользу Фионы. Она хорошо заботилась и о пабе, и о мальчике, оставленном на ее попечение.

Здесь едва ли гнездо разврата, как воображают некоторые!

Из комнаты у лестницы вышла белая кошка, дружелюбная и любопытная. Ратлидж отметил упитанность кошки, она совсем не испугалась их. Кто-то присматривает за ней…

Он зашел в комнату и сразу понял, что здесь, должно быть, жила сама Фиона. На подушке в головах кровати была заметна вмятина и тонкий слой белой шерсти. Наверное, здесь спала кошка.

За кроватью, накрытой вязаным покрывалом, расположились комод, туалетный столик и бюро. У окон стояли два мягких стула, обитых тканью в розочку. Первым делом Ратлидж направился к бюро, но после беглого осмотра отошел. Здесь все стали бы искать в первую очередь. Оливер наверняка изучил все документы. Ящики были заполнены счетами, канцелярскими принадлежностями, перочинными ножами, чернилами, карандашами, конвертами. Кроме того, Ратлидж увидел большую бухгалтерскую книгу и прочее… Ничего необычного!

Хэмишу задание понравилось не больше, чем Маккинстри, он напомнил Ратлиджу, что тот не имеет права здесь рыскать, не важно, полицейский он или нет.

Не обращая внимания на раздражение Хэмиша, он выдвинул ящики комода, в которых аккуратными стопками лежали вещи, и заглянул за них. Ничего.

За занавеской на проволоке висели платья, он увидел две полки для шляп и туфель, но и здесь ничто не представляло интереса. Когда он опустил занавеску, ноздри его уловили сладкий аромат. Он снова поднял занавеску, вспомнив другое время и другое место. Он внимательно осмотрел полки, но ничего не нашел. Но когда он шагнул в нишу чуть глубже обычного шкафа, под ногой скрипнула половица.

Присев, он осмотрел половицу и увидел, что она не отходит. Зато от стены отстает кусок плинтуса. Ратлидж вынул перочинный нож и, найдя стык, попытался вытащить деревяшку.

Ничего не получилось. Плинтус был прочно прибит, и Ратлиджу только показалось, что он неплотно прилегает к стене. Он принял желаемое за действительное.

Ратлидж подошел к туалетному столику, затем отодвинул кровать, стоявшую у стены, по другую сторону которой имелось подобие антресолей.

Здесь плинтус в самом деле неплотно прилегал к стене. Дюймов восемь поддались и отошли, едва он вставил в стык лезвие ножа.

Он быстро выпрямился, услышав, что Маккинстри идет по коридору из комнаты мальчика.

— Там ничего нет, сэр. Я обыскал все возможные места, где она могла что-то спрятать. Где еще поискать?

— Где она хранила пабные счета? Есть ли при пабе кабинет или контора?

— Да, сэр, за барной стойкой. Там не кабинет в полном смысле слова… скорее небольшая каморка, отгороженная занавеской. Там она держала свои бухгалтерские книги.

— Тогда начните оттуда. Я закончу здесь и спущусь к вам, убедившись, что осмотрел все.

Маккинстри кивнул, и глаза его сверкнули. Он как будто радовался, что до сих пор ничего не нашлось.

Но ведь что-то должно быть — Фионе хватало здравого смысла спрятать личные бумаги от полиции. Рискнула бы она безопасностью ребенка, уничтожив их?

Как только шаги констебля стихли внизу, Ратлидж повернулся к своей находке.

Снова присев на корточки, он сунул руку в темную и пыльную дыру и едва не вскрикнул, когда о его ногу потерлась кошка. Заметив его испуг, она отошла, но вскоре снова стала ласкаться. Он почесал кошку за ушами и мягко отодвинул ее в сторону.

Из отверстия он достал коробку, жестяную, как ему показалось, не больше десяти дюймов в длину, восьми в ширину и шести в высоту.

В коробке лежали письма, документы о праве владения пабом, несколько старых конвертов с бумагами, которые, судя по датам, были составлены при жизни отца мисс Маккаллум, и всякая всячина, скорее всего, фамильные драгоценности — мужской перочинный нож из оленьего рога, карманные часы в изящном корпусе, на котором была выгравирована фамилия Маккаллум, два крючка слоновой кости для вязания с таким же наперстком, серебряный флакончик, покрытый тонкой эдинбургской резьбой. И письмо, написанное почерком самого Ратлиджа. Письмо, которое он отправил из Франции несчастной молодой женщине, которая только что узнала, что ее любимый погиб.

Хэмиш снова начал горестно стенать, в его шотландском выговоре слышались гневные нотки.

«Я не мог не написать его, — мысленно оправдывался Ратлидж. — Так лучше, чем если бы она все узнала от армейского начальства, узнала бы, что с тобой случилось».

«Ничего бы не случилось, если бы мы так не устали и не боялись…»

«Да. Я выполнял свой долг. Я не мог поступить иначе… У меня не было выбора».

«Да, теперь я понимаю. Теперь так должно казаться. В безопасности, дома, который не бомбили по нескольку дней зараз!»

«Ты ведь сам хотел умереть», — напомнил Ратлидж, хотя сразу же понял, что его слова — ложь. Никто из них не хотел умирать. Правда, сам он потом напрашивался на смерть, подставлялся под пули или под прицел пулеметов. Все они хотели жить и вернуться домой…


Он доставал все письма по очереди из конвертов и быстро просматривал. Первое было написано рукой Фионы, в нем сообщалось, что умер ее дед. Следующее также было написано для Эласадж Маккаллум, в нем говорилось о гибели братьев Фионы. После этого Фиона сообщила тетке, что поступила на место в Брее. Она подробно описывала семью Дэвисон и то, как отличается природа в окрестностях Глазго от красот северных гор.


«Здесь я буду счастливее, — написала она. — Здесь не так одиноко, и эти люди очень добры ко мне. Дети просто ангелы…»


Но тон следующего письма был другим.


«Милая тетя, у меня печальная новость. Я потеряла Хэмиша. Он погиб во время наступления на Сомме, как и многие другие. Я только что узнала об этом. По-прежнему не верю. Кажется, если я буду ждать, он войдет в дверь и снова меня обнимет. Вчера ночью я не спала и молилась, чтобы это был всего лишь сон, но утром письмо по-прежнему лежало у моей кровати. Я не могу плакать, я ничего не чувствую, не знаю, что делать. Здешний священник заходит меня утешить, а миссис Дэвисон — сама доброта. Мне так больно, что хочется умереть, но у меня есть все основания для того, чтобы жить. Когда Хэмиш в последний раз приезжал домой, мы с ним втайне обвенчались. И теперь я ношу под сердцем его дитя. Ребенок родится осенью и никогда не будет знать своего отца. Но у меня останется его частичка, которую я буду хранить и любить — живое напоминание о моем покойном муже. Надеюсь, вы порадуетесь за меня… и не будете жалеть о моем одиночестве. Теперь я не одна и больше никогда уже не буду одна…»


Ратлидж осторожно сложил листок и положил в конверт, не дочитав. Он увидел все, что ему было нужно.

Она написала тетке, что ждет ребенка, — но он точно знал, что Хэмиш Маклауд ни разу не ездил в отпуск в тот ужасный год и не мог зачать ребенка. О своей беременности она написала только после смерти Хэмиша.

При обычных обстоятельствах это значило бы, что Хэмиш — не отец ребенка. Что она пыталась приписать ему отцовство. Но обстоятельства были необычными. В ту ночь, когда Фиона лежала без сна и молилась, чтобы новость оказалась страшным сном, она приняла несколько очень важных решений.

И одним из них стало решение сообщить тетке, что ребенок родится осенью.

Бегло перечитав оставшиеся письма, он убедился, что в них не содержится никаких тайн. Молодая женщина подробно описывала свою беременность по мере ее развития. Откуда Фиона Макдоналд знала, как чувствует себя женщина в положении?

Наверное, ей все рассказывала настоящая мать — и Фиона все старательно записывала.

От кого Фиона все узнала? От Мод Кук? Или… может быть, она осторожно расспрашивала миссис Дэвисон о том, как та вынашивала и рожала? Миссис Дэвисон, мать троих детей, наверняка охотно делилась с Фионой как женщина с женщиной, отвечала на вопросы, тронутая ее интересом, явной любовью к ее отпрыскам. Ей приятно было поделиться своими воспоминаниями.

Ратлидж не нашел в письмах Фионы ответов на свои вопросы. Он не понял, почему Фиона так подробно лгала тетке и заставила ее поверить, что она беременна.

Ведь она не была беременна.

Она все продумала. Начала лгать задолго до того, как тетка позвала ее к себе. В последнем письме Ратлидж увидел слова:


«Я должна дослужить до конца срока, как обещала миссис Дэвисон. И Иен сейчас еще не может путешествовать, это будет трудно для нас обоих. Но к концу месяца мы приедем в Данкаррик. С нетерпением жду встречи с вами!»


Фиона Макдоналд не случайно встретила на дороге роженицу, не воспользовалась случаем, не убила ее и не украла ребенка. Она довольно давно знала, когда ребенок должен появиться на свет. Она позаботилась о том, чтобы о родах узнала и тетка. А это значит, что ребенка ей обещали заранее.

Но кто?

А если возникла необходимость убить мать, чтобы оставить у себя ребенка, кто та женщина, чьи кости нашли на горном склоне?

Что еще более важно с точки зрения леди Мод, какую роль сыграла во всем происходящем Элинор Грей — и принимала ли она участие в происходящем? И где Элинор Грей сейчас?

Никто не мог этого сказать.

Хэмиш высказал вслух то, о чем Ратлидж уже думал, только не хотел говорить: что, возможно, ребенка Фионе дали на время, чтобы она ухаживала за ним, пока его мать не поправится и не потребует его назад. Пока она не сделает то, что собиралась сделать, — например, не выучится на врача?

А Фиона привязалась к мальчику, надеялась, что ей удастся оставить его у себя навсегда. Наверное, она решила, что не вынесет расставания с ним.

Хэмиш с болью в голосе добавил: «Они все твердят одно и то же. Все заранее уверены в том, что она виновна… Если только не окажется, что мать жива, и она не даст показания в ее пользу!»

Глава 15

Ратлидж временно поставил жестяную коробку на место, туда, где нашел ее. Он уже спускался по лестнице, когда в голову ему пришла неожиданная мысль.

Его сестра Франс как-то нашла в небольшой шкатулке кедрового дерева, принадлежавшей их матери, две бережно хранимые крестильные рубашки. Обернутые в папиросную бумагу, белые, мягкие, отороченные кружевами по вороту и подолу… К ним прилагались кружевные чепчики с крошечными складочками, которые завязывались длинными лентами под подбородком. Крошечные вязаные пинетки с голубыми и розовыми лентами. Франс, которая редко плакала, тогда сказала ему сдавленным голосом:

— Она так и не дождалась внуков — ни моих, ни твоих. Должно быть, это очень огорчало ее.

Как будто это было последней несправедливостью по отношению к мертвым…

А в центре каждой рубашки, достающей почти до колен взрослого мужчины, не говоря уже о младенце, был большой овал с переплетенными инициалами, вышитыми белой атласной нитью.

Его крестили в рубашке его деда, которая бережно передавалась из поколения в поколение. Франс перешла крестильная рубашка их бабушки. Фамильная традиция, которая очень много значила для людей, гордящихся своими предками…

Даже если Элинор Грей бросила ребенка после рождения, наверняка она позаботилась о том, чтобы его надлежащим образом крестили — в длинной белой рубашке. Может быть, и не в фамильной, переходившей из поколения в поколение, но тоже во вполне приличной. Если только ее не дали взаймы…

Ратлидж развернулся и быстро зашагал назад. Сама Фиона жила в первой комнате, но за ней имелись еще две. Одна пустая, с аккуратно застеленной постелью, накрытой чистыми простынями, чтобы не запылилась, и вторая — царство маленького мальчика, с ящиком для игрушек, комодом для одежды, буфетом и кроваткой.

Сначала Ратлидж подошел к комоду для одежды. Он оказался почти пуст. Здесь остались только рубашки и чулки, из которых он уже вырос, и крошечные ботиночки, оставленные на память. Маленькое красивое одеяльце для младенца, пережившее много передряг. Синее вельветовое пальтишко с такой же шапочкой и вытертая лошадка с оторванным ухом и на трех ногах. На дне, завернутая в папиросную бумагу и пересыпанная лавандой, лежала крестильная рубашка. Он достал ее и осторожно развернул.

Хэмиш все увидел раньше его. Вышитый полукруг, состоящий из переплетенных букв — только не на животе, как у них с сестрой, а на лифе.

Ратлидж поднес рубашку к окну и внимательно осмотрел. Красивые инициалы с крошечными незабудками в промежутках. «МЭМК».

Что обозначают буквы? Мод Кук? Или Мэри Кук? А может, тут скрыто совсем другое имя?

К тому времени, как вернулся Маккинстри, Ратлидж уже положил крестильную рубашку на дно ящика комода и задвинул его.


Когда констебль и инспектор вышли на улицу, они увидели человека, с которым Ратлидж несколько дней назад встретился в конюшне. Маккинстри, с ключом в руке, повернулся и поздоровался с ним. Сбоку от мужчины стоял маленький растрепанный мальчик лет трех-четырех. Он был высоким для своего возраста и крепко сбитым, с темными волосами почти такого же цвета, как у Ратлиджа, и сероголубыми глазами, которые казались темнее на солнце, чем, возможно, при свечах.

— Вот, пришли кошку покормить, — отрывисто объяснил мужчина, неодобрительно косясь на Ратлиджа.

«Значит, теперь ты знаешь, кто я, — подумал Ратлидж, — и тебе это не нравится. Интересно, почему…»

— Не знал, что у вас есть ключ, — удивленно заметил Маккинстри.

— Да, дом нельзя бросать без присмотра. У меня ключ с тех пор, как Эласадж Маккаллум заняла место своего отца.

— Не знаю… — начал Маккинстри, но мужчина его перебил:

— Кошку-то кормить надо. Или вы ее заберете? Парнишка будет скучать без нее. А ведь он и так остался без матери.

Маккинстри сказал:

— Что ж, отлично, только ничего не трогайте.

Мужчина вскинул на него гневный взгляд:

— Я не трогал ничего чужого, когда еще был в его возрасте и ничего не смыслил! — Он покосился на мальчика.

Хэмиш что-то говорил, но Ратлиджу трудно оказалось его понимать, он и сам невольно замолчал под задумчивым взглядом ребенка.

Значит, вот он какой — Иен Хэмиш Маклауд.

Ратлидж почувствовал, как у него сжимается сердце. Красивый мальчик. Совсем маленький и заброшенный…

Ратлидж опустился на одно колено, и мужчина, по-прежнему державший мальчика за руку, сделал шаг вперед, набычился и приготовился защищаться. Но что-то в лице Ратлиджа остановило его, и он снова отступил.

— Ну, здравствуй, Иен! — сказал Ратлидж, хотя у него перехватило горло. Если бы Хэмиш остался жив, это мог бы быть его сын. Или сын Джин, если бы Ратлидж женился на ней в 1914 году… — Хочешь навестить кошку?

Иен кивнул. Он с серьезным видом посмотрел на Ратлиджа, а потом перевел взгляд на Маккинстри. Должно быть, Маккинстри улыбнулся, сказав: «Привет, Иен!» — потому что мальчик ответил ему улыбкой, как будто из-за тучи внезапно выглянуло солнце. Глаза его наполнились светом и теплом, а грусть исчезла.

— А мама здесь? Она вернулась? — тихо спросил он.

— Нет, но я ее видел, — ответил Ратлидж. — Она здорова и скучает по тебе. — Он взглянул в лицо мужчины: пусть только попробует что-нибудь возразить! Но тот ничего не сказал, и, хотя Маккинстри неловко переминался с ноги на ногу, он тоже промолчал.

— Когда она вернется? — встревоженно допытывался Иен.

— Надеюсь, скоро, — ответил Ратлидж. — Я сделаю все, что от меня зависит, чтобы она скорее вернулась домой.

Мальчик снова серьезно посмотрел ему в лицо, словно проверяя, правду ли он говорит. Потом Иен кивнул, повернулся к мужчине, который держал его за руку, и сказал:

— Кларенс!

— Да, мы сейчас покормим ее. Как только эти джентльмены уйдут.

— До свидания! — решительно сказал им мальчик. — Кларенс проголодалась.

— Кларенс? — спросил Ратлидж, когда они отошли и позволили странной парочке выполнить свой долг по отношению к кошке.

Маккинстри прищурился:

— Понимаете, на конюшне родились котята, и Питер, старик, который там работал, принес мальчику одного. Питер назвал кошечку Томазиной, в честь еще одной кошки, которая когда-то жила у него на конюшне. Но Иен дал ей другое имя — Кларенс. Тогда я еще думал, почему он выбрал такое странное имя, а потом как-то забыл.

На вопрос ответил Хэмиш, к которому вернулся дар речи. У детей Дэвисонов была кошка, которую звали так же. Должно быть, Фиона рассказала Иену о котятах, которых так и не увидела Мод Кук…


На обратном пути в отель Ратлидж спросил Маккинстри, кто такой тот человек.

— Его фамилия Драммонд. Он и его сестра — старая дева — живут по соседству с пабом, и Фиона попросила их присмотреть за мальчиком, пока… пока ее не будет. Она сказала, что ему будет не так страшно у знакомых.

И у тех, кому она доверяет? Это стоит запомнить…


Когда Маккинстри ушел в участок, Ратлидж вернулся по собственным следам и остановился у дома, где жили Драммонды.

Значит, вот кто жил в большом доме с неожиданно красивыми окнами! Ратлидж заметил его, когда был здесь в первый раз.

Чутье подсказывало, что Драммонд и мальчик еще не вернулись из паба, где кормят кошку. Интересно, позволяет ли Драммонд мальчику играть в игрушки или сидеть на маминой кровати и гладить Кларенс?

Когда Ратлидж постучал, ему открыла женщина среднего возраста, светлые волосы были зачесаны назад, если не считать нескольких кудряшек на лбу, которые смягчали выражение лица. Словно боясь, что незнакомец сочтет кудряшки признаком слабости, женщина поспешила отбросить их от лица и сказала:

— Если вы к Драммонду, его нет дома.

— Мисс Драммонд? Моя фамилия Ратлидж, и меня прислали из Скотленд-Ярда, чтобы найти родителей мальчика, который находится на вашем попечении.

— Малыша Иена? С чего вдруг в Лондоне заинтересовались трехлетним парнишкой? — резко и недовольно спросила женщина. Но ее светлые глаза смотрели настороженно, почти испуганно. Как будто она боялась, что он отберет у них мальчика.

— Если его мать… то есть женщину, которую он называет матерью… повесят за убийство, будет лучше, если мальчик переедет жить к родне. По-моему, с этим трудно не согласиться.

— Я ни с чем не согласна. — От страха она заговорила стремительно. — Иен не оказался бы у нас, если бы его мать его нам не поручила. И если бы Драммонд не пошел наперекор дураку Эллиоту и не настоял, что мальчик останется у нас, пока… пока все не решится. А ведь Эллиот собирался отправить его в приют!

— Вы хорошо знали мисс Макдоналд?

«Наверное, — ответил Хэмиш. — Иначе Фиона ни за что не доверила бы ей мальчика. Фиона не стала бы рисковать жизнью ребенка!»

Мисс Драммонд не пригласила Ратлиджа войти, а держала на пороге, как какого-нибудь заезжего торговца.

— Ну если уж говорить о том, кто хорошо ее знал… никто ее не знал как следует, так мне теперь кажется. Зато Эласадж Маккаллум я знала. Ради нее я согласилась помочь Фионе. Ну а у Драммонда свои причины. Иен — паренек тихий и славный, нам с ним никаких хлопот. И, наверное, мы можем кормить и одевать его лучше, чем многие прочие, если на то пошло, — не без гордости продолжила она. — До войны Драммонд прилично зарабатывал, он работал у мистера Холдена. Он хорошо управляется с лошадьми, — ворчливо добавила она, как будто ей неприятно было хвалить брата. — Упряжные лошади крупные, но у него они были кроткими как ягнята. Их почти всех забрали в армию, и ни одна не вернулась. Теперь у Холдена разводят только овец. А мой брат овец не любит. Но Драммонд может сделать все, что попросят, миссис Холден часто поручает ему работу в доме. А ведь у него и своих дел хватает! Я одна не справляюсь!

Хэмиш заметил: «Она не одобряет своего брата. Но живут они вместе, привыкли друг к другу».

«Наверное, в том и причина», — ответил ему Ратлидж. Он подумал, что брат и сестра, наверное, унаследовали свой вытянутый дом и ни один из них не захотел отсюда переезжать. Или продавать имущество. Возможно, с годами их взаимное недовольство росло.

— Известно ли вам что-нибудь о родственниках мисс Макдоналд?

— Все знали ее деда. Он был уважаемым человеком. В свое время играл на волынке для старой королевы, когда она впервые приехала в Балморал. И «Разбойниками» владели четыре… нет, пять поколений Маккаллумов. Мы, Драммонды, давно живем по соседству с Маккаллумами. Люди они честные. Богобоязненные. И хорошо знали свое дело. Содержали паб в порядке, не допускали пьянства и скандалов. О самой Фионе я знаю только то, что рассказывала ее тетка, — что она старательная, аккуратная и на мужчин не засматривается. Не спешила она искать Иену другого отца — вы меня понимаете?

— Тогда почему, — тихо спросил Ратлидж, — жители Данкаррика вдруг дружно ополчились против нее?

— Ах! — вздохнула мисс Драммонд. — Если бы мы знали, что послужило причиной, мы были бы умнее, верно? У вас еще вопросы есть?

— Расскажите о мальчике, — попросил Ратлидж. — Он умный? Не капризный?

— Нет, надо отдать Фионе должное, она хорошо его воспитала. Я так и передала дураку Эллиоту, но он видит только то, что сам хочет. По-моему, ничего удивительного, что он вдовец — загнал свою жену в могилу, если хотите знать мое мнение! Эласадж делилась с ним своими сомнениями, а мне на него выдержки не хватает! Прежний священник, который был до него, — вот он был настоящим служителем Божиим. А как он читал воскресные проповеди! Мистер Холл, так его звали, приехал из Данфермлина, а жену себе взял из Кроусеров, из самого Хауика. При нем мы ходили в церковь каждое воскресенье и радовались. А дурак Эллиот ослеплен грехами. Его нисколько не заботит искупление, ему лишь бы обвинять. Что в этом хорошего, я вас спрашиваю?

— Меня уверяют, что Фиона не откровенничала с теткой — например, так и не призналась ей в том, что она не родная мать мальчика. Но ведь, наверное, с кем-то она говорила по душам? С женщиной, которой она доверяла… с подругой, например, с соседкой… или с вашим братом…

Мисс Драммонд задумчиво посмотрела ему в глаза:

— Тайна остается тайной, пока ее хранишь. Вы полицейский, кому и знать такое, как не вам! Фиона держалась приветливо, спокойно, к старшим относилась почтительно. И воспитана хорошо, как будто училась в дорогой школе. Но мне она рассказывала только, как любила своего дедушку, а он был знатным волынщиком. Да, и еще она любила своего солдата, которого убили на войне. А больше я ни о чем ее не спрашивала, а она не говорила. Ну, вам пора идти. Сейчас вернется Драммонд, и тогда нам обоим от него достанется! Он не любит, когда кто-то выспрашивает о Фионе или о парнишке. «Чем меньше говоришь, тем скорее заживет». Так он считает!

— Я сейчас уйду. Последний вопрос, — ответил Ратлидж, не желавший признать свое поражение. — Мне сказали, что мужчин влекло к Фионе Макдоналд. Это правда?

Ответом ему послужило тяжелое молчание. Лицо мисс Драммонд вдруг пошло красными пятнами. Она с трудом справлялась с овладевшими ею чувствами. Что с ней? Она злится? Завидует? Ревнует? Через несколько секунд женщина ответила сдавленно, вынужденно:

— Как говорится, в тихом омуте… Не знаю. По натуре Фиона неразговорчивая, она не из таких, с кем будешь сидеть и сплетничать. Я так и не поняла, что она за человек. Мы с ней не были близки. Зато мужчины видели в ней что-то другое. Даже не могу сказать, что именно. Бывало, смотрят на нее, ловят ее взгляды, ждут, когда она им улыбнется… и сами начинают светиться изнутри. Как будто она их приворожила! И мой брат так же пялился на нее. А уж что он в ней нашел — не могу вам сказать. Я этого не понимаю. Как будто ему казалось, что он понял, какая она на самом деле. По-моему, Драммонд в нее влюблен. И если хотите знать, Эллиот тоже. Недаром он так разоряется насчет грехов. Наверное, сам по ночам сгорает от вожделения!

— Но полицейские-то наверняка не подпали под ее чары…

— Вы так думаете? Маккинстри спас бы ее, если бы смог, он ведь до сих пор надеется жениться на ней. Оливер, бывало, все заглядывал в паб выпить кружечку, перед тем как шел домой, и просиживал часами, а ведь он женатый человек! А главный констебль и фискал больше всего злятся из-за того, что она не хочет подчиниться и признаться в своих преступлениях, и покаяться, как положено женщине. Им кажется, что она расшатывает их авторитет, ее упорство нарушает их веру в собственную важность. Нет ничего удивительного в том, что они так хотят ее повесить. Разве вы не понимаете? Так им проще всего от нее освободиться!


Когда Ратлидж вошел в отель, его сразу окликнул сидевший за стойкой портье:

— Сэр, вам звонили из Лондона.

Ратлидж прочел переданную ему записку:


«Перезвоните сержанту Гибсону».


Гибсон, славившийся своим непревзойденным умением добывать нужные сведения, отличался, кроме того, еще и дотошностью.

Ратлидж зашел в телефонную будку, положил шляпу на стоявший там столик и позвонил в Скотленд-Ярд.

Гибсон подошел сразу:

— Инспектор Ратлидж, сэр?

— Да. Мне очень нужны хорошие новости. Ну что, удалось вам найти Элинор Грей?

— К сожалению, нет, сэр, порадовать вас не могу. Зато я побеседовал с суфражистками, с которыми она дружила и участвовала в маршах протеста. Ее не видели уже года три. Мне рассказали, что как-то она уехала на выходные в Винчестер и после того так и не вернулась в Лондон. По крайней мере, никто ее потом не видел. Почти все ее знакомые решили, что леди Мод надоели выходки дочери и она послала за ней.

— Они точно знают, что она уехала именно в Винчестер? Она ведь могла и солгать им насчет того, куда собирается.

— Совершенно верно, сэр. Я тоже об этом подумал и взял на себя смелость позвонить тем людям, к кому она должна была поехать. Мисс Грей так до них и не добралась. Она должна была приехать с одним офицером, с которым познакомилась в Лондоне. Но в последнюю минуту передумала, позвонила им и сказала, что вместо Винчестера они поедут в Шотландию — он получил отпуск по болезни, который заканчивался только через неделю. Она обещала перезвонить, когда вернется в Лондон, но так и не перезвонила.

В Шотландию!

— Вы спросили, как зовут того офицера?

— Да, сэр, спросил! — Голос Гибсона на том конце линии слышался четко и ясно. — Но подруга мисс Грей забыла его фамилию. Помнит только, что он уже бывал у них в доме. Она не позволила бы мисс Грей привезти с собой совершенно постороннего человека. Да и мисс Грей не стала бы навязывать знакомство.

— Молодец, Гибсон! — похвалил сержанта Ратлидж. — Пожалуйста, скажите, по какому номеру звонить ее знакомым в Винчестер.

На том конце линии послышалось шуршание.

— Сейчас, сэр, вот он! Некая миссис Хамфри Атвуд, в девичестве достопочтенная мисс Талбот-Хемингс. Они с мисс Грей вместе учились в школе и остались подругами. — Последовала пауза. Ратлидж услышал, как закрывается дверь. Понизив голос, Гибсон радостно продолжил: — Старший суперинтендент сказал, что мне не нужно было беседовать с суфражистками. Все они, по его словам, пропащие. Я только напрасно потратил время… — Последовала еще одна пауза. — Мне просто немножко повезло, вот так, сэр!

Если бы Ратлидж не знал Гибсона лучше, ему бы показалось, что сержант улыбается во весь рот, такая радость слышалась в его голосе. Но Гибсон улыбался редко — так же редко, как ошибался в своих находках и умозаключениях. Сержант был из тех полицейских, которые гордятся собой и своей работой и, если нужно, демонстрируют поистине бульдожью хватку. Только его глаза говорили о том, что, помимо крепких мускулов, он обладает острым как бритва умом. Ратлидж всегда подозревал, что старикашку Боулса и Гибсона разделяет давняя вражда.

Нелюбовь к Боулсу, впрочем, еще не делала Гибсона сторонником Ратлиджа. Зато Ратлидж мог надеяться, что Гибсон не исказит его слова и не оклевещет его при старшем суперинтенденте. Кроме того, Гибсон часто добывал для него очень ценные сведения.

Как сейчас.

Ратлидж поблагодарил сержанта, повесил трубку и задумался. Он еще долго сидел в телефонной будке.

Первая зацепка. Свидетельство, что Элинор Грей все-таки поехала в Шотландию… Правда, сведения получены не из первых рук, но это все же лучше, чем ничего.

Зачем мужчине везти в Шотландию женщину на позднем сроке беременности, если он не отец ее ребенка?

«А может, она ехала к кому-то другому, а он ее просто пожалел», — сказал Хэмиш.

«Да, и такое тоже вполне возможно», — подумал Ратлидж, распахивая дверь тесной будки и вдыхая свежий воздух. И все же, скорее всего, тот офицер знал отца ребенка или сам был его отцом. Ратлидж тоже оказал бы такую услугу приятелю, который сражался на фронте.

Он снова закрыл дверь и уже собрался позвонить по номеру, который дал ему Гибсон, когда вдруг понял, что лучше ему съездить в Винчестер лично.

Это означает, что ему придется несколько часов провести в дороге и, не отдохнув, вернуться сюда, но поездка в Винчестер необходима. Телефонный разговор совсем не то, что личная беседа. Глядя человеку в лицо, он заметит мельчайшие оттенки эмоций, интонации и сможет сделать важные выводы…

«С тех пор прошло почти три года, — заметил Хэмиш. — Скорее всего, они и не вспомнят фамилии того офицера».

Поднимаясь к себе в номер, чтобы собраться в дорогу, Ратлидж ответил ему: «Вполне возможно. Но никогда не знаешь заранее, что еще они окажутся способны вспомнить».

Глава 16

Ратлидж переночевал в одном из центральных графств Англии. Он старался убедить себя, что сумеет вести машину еще час-другой, но в дороге его застиг сильный дождь, и он почти ничего не видел. Едва не врезавшись в неосвещенный фургон, он притормозил у обочины, собираясь переждать ливень, и вдруг понял, как сильно устал. На главной улице в следующей деревне отыскался постоялый двор, разбудив владельца, Ратлидж снял номер. Ему принесли чай и сэндвичи. С рассветом он снова отправился в путь. К тому времени, как он прибыл в Винчестер, спина и ноги у него совсем затекли.

Почти все время, что Ратлидж провел за рулем, Хэмиш рассуждал о том, что у следствия на самом деле нет никаких улик против Фионы Макдоналд, и сомневался в том, что Элинор Грей могла сыграть в жизни Фионы какую-либо роль.

Ратлидж не мог толком описать даже доктору в клинике природу Хэмиша, объяснить, насколько реален его голос. Хэмиш не был призраком, призраков можно изгнать. Не был он и бесплотным голосом, который, как попугай, повторяет мысли самого Ратлиджа. Его присутствие ощущалось очень ярко, и мысли его, и манера говорить были самостоятельны и требовали ответа. И Ратлидж, сломленный в 1916 году и духовно, и телесно, решил, что легче отвечать голосу, звучащему в его голове, чем отрицать его существование. Они с Хэмишем вместе прослужили два долгих года. Его воспоминания подпитывались разговорами, которые они с капралом вели на фронте… Наверное, они и стали основой новых тем… новых мыслей… и страхов.

Через пять месяцев после того, как Ратлидж вернулся в Скотленд-Ярд, он постепенно осмелел и начал спорить с Хэмишем, оспаривать его мнение, находить доводы в словесных перепалках. Он снова и снова внушал себе, что таким образом выздоравливает. Он не сходит с ума, а, наоборот, восстанавливает свое психическое здоровье. И все же он до сих пор не мог решиться на то, чтобы открыто противоречить Хэмишу.

Тем временем Хэмиш не умолкал: «Из-за того, что в Гленко нашли какие-то кости, у Оливера появился предлог обвинить Фиону в убийстве. А так ему на эти кости тоже наплевать. Ведь их нашли даже не на его территории! На самом деле Оливеру все равно, чьи они!»

«Верно, но до тех пор, пока мы не узнаем, как умерла та женщина, мы вынуждены принимать в расчет ее останки, — возразил Ратлидж. — Пока дело омрачено ее тенью, кем бы она ни была, она затмевает собой все остальные доказательства».

Хэмиш по-прежнему не соглашался с ним. Он так и сказал. Ратлидж покачал головой.

«Узнав об исчезновении Элинор Грей, полиция Данкаррика получила имя, которое можно совместить с найденными останками. Первое правило при расследовании убийства — необходимо опознать труп. Оливер совершенно уверен в своей правоте. Но даже если его подозрения подтвердятся и окажется, что в горах нашли кости Элинор Грей, ему придется доказать, что они с Фионой были знакомы и встречались. Если Элинор Грей была беременна и приехала в Шотландию, чтобы тайно родить ребенка, дело можно считать закрытым. Если же она не ждала ребенка, ее приезд в Гленко объясняется чем-то другим. А если удастся неопровержимо доказать, что кости все-таки не принадлежат Элинор Грей, Оливер тут же начнет искать, чье еще имя можно им приписать. Мертвая женщина, опознанная или нет, по-прежнему служит препятствием к раскрытию дела».

«Ну да, рассуждаешь ты хорошо. Но как ты не понимаешь? Опознают кости или нет, ту женщину и Фиону связывает случайность! А если Оливер докажет, что кости принадлежат Элинор Грей? А если он докажет, что она была беременна, когда пропала? Он будет считать это доказательством того, что ее убила Фиона!»

«Или любая другая женщина, согласен. Но если мы найдем Элинор Грей в живых, мы вычеркнем ее из списка возможных жертв. Если она умерла и Оливер прав, придется выяснять, как именно она умерла и где. Возможно, ее в самом деле убили. Возможно, она умерла своей смертью… или даже покончила с собой. И не важно, оправдают наши выводы Фиону или, наоборот, приговорят ее. Мы должны найти истину. Если даже выяснится, что Элинор Грей убили, следствию придется доказать, что только у Фионы имелись и мотив, и возможность ее убить. Оливер очень обрадуется, но, по-моему, удовлетворить леди Мод будет не так легко».

«А может быть, кости так и останутся загадкой», — упрямо возразил Хэмиш.

«Тогда тебе лучше надеяться на то, что Элинор Грей оставила ребенка Фионе, а сама уехала доучиваться на врача. Вот единственный способ убедить инспектора Оливера, что никакого убийства не было. Кстати, именно это я и повторяю с самого начала. Элинор Грей — наш ключ к разгадке тайны».

«Не могу сказать, что мне это по душе!»

Ратлидж вдруг задумался над тем, как Хэмишу удалось пережить его внезапное противостояние с Фионой Макдоналд. Хэмиш все время пылко защищал Фиону, ни на миг не усомнившись в ее невиновности. Но на более глубинном уровне Хэмиш сознавал, что жизнь Фионы теперь течет отдельно от него. Все не так, как было у Ратлиджа с Джин, когда Джин бросила его, желая освободиться от всего, что ее пугало. Хэмиш принимал как данность то, что жизнь Фионы развивается отдельно от него, что у нее появились новые чувства, которые она уже не разделит с Хэмишем. Хэмиш ничего не знал о Данкаррике, он не знал о ребенке. Не случайно он молчал во время первой встречи Ратлиджа с Фионой. Молчание Хэмиша служило болезненным напоминанием о том, что время не ждет, что оно не останавливается. Что в смерти есть пустота. И все же в каком-то смысле Ратлиджу казалось, что умерла именно Фиона, потому что Хэмиш горестно оплакивал ее потерю, он отчаянно тосковал по ней. Бремя, которое взвалил на себя Ратлидж, день ото дня становилось тяжелее.

Бороться с действительностью приходилось не Хэмишу, а Ратлиджу. Фиону вполне могли признать виновной в убийстве и повесить. В тюремной камере Ратлиджу пришлось беседовать с усталой, измученной женщиной, у которой под глазами залегли темные тени. Не Хэмиш, а Ратлидж боролся с собственными страхами и нерешительностью. Пока он сам не знал, как отнестись к предъявленным ему доказательствам. Казалось, что дело сшито очень прочно. И в своем отношении к нему он тоже сомневался.

Он так давно привык смотреть на Фиону глазами Хэмиша, что до сих пор она казалась ему чем-то вроде дрезденских фарфоровых статуэток, которые стояли у Франс на полочке, — изящной пастушкой, застывшей во времени и пространстве, оплакивающей своего убитого на войне возлюбленного. На ее жизнь упала тень после того, что он, Ратлидж, вынужден был сделать на поле боя. Ратлидж все время мучился сознанием своей вины. Даже в недавнем лондонском сне Фиона была связана со смертью Хэмиша, а не существовала сама по себе.

Неожиданно он понял, что видит Фиону сквозь призму воспоминаний Хэмиша…

Теперь он мог составить собственное впечатление о ней.

Фиона — не фарфоровая кукла, она женщина из плоти и крови, своеобразная, привлекательная. Неизвестно, виновна она или нет, но она демонстрирует поразительную силу. До сих пор Фиона в одиночку противостоит представителям закона. Она по-прежнему оплакивает Хэмиша и всю свою нерастраченную любовь изливает на ребенка… Откуда у нее такая стойкость? От сознания своей невиновности… или, наоборот, вины? Ратлидж признался себе в том, что хочет защитить Фиону. Он лишь не разобрался, стремится он заступаться за нее ради нее самой или ради Хэмиша. Как бы там ни было, Иен Ратлидж не собирался жалеть сил.

Голова у него шла кругом. Он был в замешательстве, которое усугубляли горечь и одиночество. Вот почему, решил Ратлидж, он сейчас не способен рассуждать хладнокровно и объективно, а ведь надеялся, что будет вести следствие по любому делу, порученное ему, наилучшим образом.

Хэмиш, будь он проклят, прав…

«А где была твоя объективность в Корнуолле… или Дорсете? — язвительно поинтересовался Хэмиш. — Где тогда была твоя ясность ума? Там тоже были женщины, которые растрогали тебя. С чего ты взял, что сейчас судят Фиону, а не тебя самого?»

Ратлидж не нашел что ответить.


Приехав в Винчестер, Ратлидж наскоро принял ванну и переоделся, а затем сразу же отправился к Атвудам.

Они жили в небольшом поместье, их дом из камня медового цвета был построен в начале восемнадцатого века. Архитектор возвел дом на холме, откуда открывались живописные виды. С севера поместье отгораживала от окружающего мира старинная роща, она же защищала обитателей от холодных ветров. По берегам ручья, протекавшего по владениям Атвудов, рос шиповник, на кустах уже появились ягоды. На пруду с царственным видом плавала пара лебедей. Видимо, пруд выкопали для гребной шлюпки, сейчас привязанной к столбику. Пруд заполнялся водой из ручья, он невольно притягивал взгляд. В зеркальной глади воды отражалось небо, оно шло едва заметной рябью, когда лебеди проплывали над своими отражениями.

Дорожка привела его к георгианскому фасаду, облицованному тесаным камнем. Полюбовавшись красивыми фронтонами, Ратлидж вышел из машины, кивнул садовнику, который толкал тачку, наполненную лопатами, кирками и ножницами, и подошел к двери. Медный молоток — похоже, раньше на его месте был более старый, железный, но хозяева изготовили современную копию — звонко ударил по подставке.

Спустя положенное время дверь открыл пожилой дворецкий.

Ратлидж представился и попросил разрешения побеседовать с миссис Атвуд.

Окинув наметанным взглядом его накрахмаленный воротник и костюм, дворецкий ответил:

— Сейчас узнаю, дома ли миссис Атвуд.

Он впустил Ратлиджа в холл, где тому пришлось прождать почти семь минут. Свет проникал сюда из высоких и узких окон, в его лучах мерцали стены, затянутые синим шелком. Французские кресла, удачно оттенявшие мраморную каминную полку, явно поставили сюда для красоты, а не для того, чтобы сидеть в них и беседовать. Ковра на полу не было, при ближайшем рассмотрении оказалось, что шелк на стенах и на креслах вытерт. Зато над каминной полкой висела красивая картина с видом, которым Ратлидж любовался только что, подъезжая к дому. Картина была написана довольно давно, когда деревья еще не выросли, на гладких лужайках паслись овцы, время еще не оставило на доме своих следов. Но мирная, безмятежная атмосфера сохранилась.

Вернувшись, дворецкий проводил его в гостиную, обстановка в которой также свидетельствовала о почтенном возрасте. Вытертая ситцевая обивка, выцветший ковер, на котором, посапывая, спал пожилой спаниель, и общая атмосфера уютной, благородной бедности свидетельствовали о том, что дом много пережил во время войны и еще не восстановил былого благополучия. Окна, выходившие на пруд и ручей, служили словно рамкой к картине и впускали в комнату яркий полуденный свет. Здесь было мирно и покойно.

Миссис Атвуд стояла у незажженного камина. Она показалась Ратлиджу невыразительной во многих отношениях. Стройная, невысокая, светловолосая, белокожая. Даже ее зеленое платье казалось каким-то выцветшим. Как будто долгие годы безупречного воспитания и поведения смыли с нее все яркие краски.

Впрочем, Ратлидж очень быстро понял, что ее характер невыразительным не назовешь. За ее врожденным изяществом угадывалась сталь.

— Я уже беседовала с сержантом… Гибсоном, кажется, — начала хозяйка. — Больше мне нечего сообщить полиции.

— Понимаю, — ответил Ратлидж. — Сержант Гибсон приезжал к вам по долгу службы. Я же приехал как посланец леди Мод Грей.

Миссис Атвуд удивленно посмотрела на него светло-голубыми, точь-в-точь как цветы дельфиниумы, глазами. Радужки почти сливались с белками.

— Я уже несколько лет не имею никаких известий от леди Мод. — Она говорила ровно, не выдавая своих чувств.

«Не любит она твою леди Мод…» — тихо заметил Хэмиш, до тех пор молчавший в подсознании Ратлиджа.

Ратлидж решил запомнить мнение Хэмиша, вслух же ответил:

— Что неудивительно. Леди Мод поссорилась с дочерью. Не знаю, огорчает ее размолвка или нет, но недавно она узнала новость, которая ее расстроила. Вполне возможно, что Элинор Грей умерла. Как и где она умерла, мы не знаем. И я как могу стараюсь это выяснить.

На длинном лице проступило удивление.

— Умерла?! Но ваш сержант…

— Ничего вам не сообщил. Совершенно верно. Он выполнял мои распоряжения.

Он нарочно тянул время, давая ей свыкнуться со своим сухим ответом.

— Не понимаю, чем я могу вам помочь. Мы с Элинор не виделись с середины войны. Я думала… мы с Хамфри были совершенно уверены, что она уехала в Америку, когда поняла, что здесь ей не удастся выучиться на врача. Это так на нее похоже!

— Зачем ей ехать в Америку? Может быть, у нее там друзья… кто-то, способный замолвить за нее словечко?

— Да, пожалуй, такой человек есть. — Миссис Атвуд ненадолго замялась, а потом продолжила: — После того как ваш сержант Гибсон ушел, я позвонила Элис Мортон. Она училась в школе вместе со мной и Элинор. Муж Элис — американец, он служит в американском посольстве в Лондоне. Его брат Джон — профессор Гарварда. Весной шестнадцатого года он по просьбе Элис прислал Элинор письмо, в котором подробно описал программы обучения и все, что ей нужно было знать. Ответа Джон так и не получил, Элис уверяет, что Элинор ничего ему не написала… — Миссис Атвуд пожала плечами. — Она всегда была своевольной. Возможно, не захотела быть никому обязанной, даже друзьям.

— Почему вы вдруг позвонили школьной подруге и стали расспрашивать ее о мисс Грей? Ведь, по вашим словам, прошло целых три года с тех пор, как вы виделись в последний раз…

Прямой вопрос, очевидно, расстроил миссис Атвуд.

— Н-не знаю почему. В самом деле, не знаю. Просто… наверное, мне хотелось лишний раз в чем-то убедиться. Нечасто полицейские спрашивают о наших знакомых. Вот… и все.

«Все ли?» — хмыкнул Хэмиш.

Помолчав, Ратлидж вежливо попросил:

— Расскажите, пожалуйста, когда вы в последний раз виделись с Элинор Грей или разговаривали с ней по телефону.

Его вопрос смутил хозяйку. Первые уклончивые ответы сменились попытками оправдаться:

— Извините, мне почти нечего рассказывать. В самом деле, нечего! Элинор должна была приехать к нам на выходные и привезти с собой друга. А потом она позвонила по телефону и сказала, что передумала. Молодому человеку дали более продолжительный отпуск, чем он думал, и ей захотелось поехать с ним в Шотландию.

— Не знал, что у ее родных есть дом в Шотландии. — Ратлидж нарочно сделал вид, будто неправильно понял свою собеседницу.

— Нет, никакого дома у них там нет! Видите ли, они искали волынщиков… — Заметив его недоуменный взгляд, миссис Атвуд поспешила объясниться: — Элинор очень увлеклась помощью раненым. Мне было… тяжело находиться среди них. Но она старалась делать для них все, что в ее силах. Подбадривала их. Приглашала в госпитали певцов, музыкантов и так далее. Она вбила себе в голову, что, если раненые услышат звуки волынок, им легче будет переносить боль. Может быть, музыка напомнит им о храбрости, которой они отличались на фронте.

— И она поехала в Шотландию, чтобы разыскать волынщиков? — Ратлидж снова нарочно слегка исказил ее слова.

— Нет-нет, вы не понимаете. Она договаривалась с волынщиками и барабанщиками, и те выступали в частных домах или поместьях, в которых во время войны поправлялись раненые. Мы тоже принимали у себя человек двадцать офицеров, в основном с переломами. И Элинор сначала привезла своих волынщиков сюда. Ей хотелось посмотреть, каким будет эффект. И представьте себе, при звуках волынки раненые плакали. Так трогательно… С ней ездили двое молодых офицеров, блондин и брюнет, они помогали ей разыскивать волынщиков. Оба были шотландцами и оба… по-моему, были очень увлечены Элинор. Мне кажется, ей больше нравился брюнет. Она очень расстроилась, когда он вернулся на фронт.

— Вы помните, как их звали?

— Что вы, нет, ведь прошло столько времени! Помню, что блондин очень много времени проводил у нас в конюшне. Лошадей там, конечно, не было, но его интересовало само сооружение. Он любовался старинной кладкой восемнадцатого века.

— А второй? Тот, который, по вашим словам, нравился Элинор Грей?

Миссис Атвуд нахмурилась:

— Его отец, по-моему, банкир или как-то связан с финансами. Точнее не скажу. У нас бывало столько народу, и каждый день очень много всего случалось. Я старалась быть приветливой со всеми гостями, но, по правде говоря, почти не слушала, что они говорят.

— Пожалуйста, постарайтесь вспомнить. — Это был приказ, замаскированный под вежливую просьбу.

Миссис Атвуд покачала головой:

— Все происходило так давно. И вы не представляете, что тут творилось. Полный беспорядок, многие вещи пришлось убрать на чердак, и совсем не было места, чтобы принимать гостей… Хотя, когда у нас было сравнительно мало выздоравливающих, мы все-таки приглашали к себе знакомых.

— Но она ведь не один раз виделась с тем человеком? Может быть, она встречалась с ним в Лондоне, а не только привозила вместе с ним волынщиков?

— Точно не скажу. У всех шотландцев фамилии на «Мак», верно? А Элинор тогда жила в Лондоне, и я просто не знаю всех ее знакомых.

— Но вы только что сами сказали, что он ей нравился и она расстроилась, когда он вернулся во Францию.

Хозяйка дома прикусила губу. Она старалась вспомнить. Развернулась и подошла к окну, где и остановилась спиной к нему. Немного помолчав, она сказала:

— По-моему, брюнета, того, который ей нравился, назвали в честь какого-то поэта. Как странно — я совсем забыла! Да, теперь что-то припоминаю… В первый раз, когда он к нам приехал, мы еще шутили на эту тему. Спросили, не прочтет ли он его стихи — в шутку, конечно! А он ответил: почему бы и нет, после хорошего ужина. Но так и не прочел. Он был симпатичный, и акцент у него такой приятный… Надеюсь, он выжил на войне.

Значит, миссис Атвуд видела его не однажды.

— В Шотландии много поэтов, — осторожно произнес Ратлидж.

— Да, знаю. Ну просто уму непостижимо… Помню, как мы его поддразнивали… Помню, как он улыбался, когда отвечал. Помню, что его отец как-то связан с финансами…

«Роберт Бернс», — довольно неожиданно подсказал Хэмиш. Удивленный Ратлидж невольно повторил имя вслух.

— Да! Его звали Робби! — воскликнула миссис Атвуд, разворачиваясь к гостю. Лицо ее порозовело, что ей очень шло. Ратлидж не понял — то ли она порозовела от облегчения, что ей подсказали ответ, то ли от досады, что он ее поймал. — Он говорил, что у него есть домик в Троссахсе, — ну да, точно, это в Шотландии. Хотя я понятия не имею, где именно. Помню, он говорил, что его должны были назвать Вальтером Скоттом, потому что для Бернса он живет не в том месте. Как странно, что теперь я ясно все припоминаю!

В душе Ратлиджа вспыхнула искра надежды. Долина Троссахс находится в Центральной Шотландии, почти на полпути между Глазго на юге и Гленко на севере. С другой стороны… в Шотландии очень многих зовут Робертами Бернсами. Мужчин любого возраста, положения и происхождения. И все-таки у него появились кое-какие зацепки. Молодой офицер, у которого дом в Троссахсе, — это значительно сужает круг поисков. Да, и отец его как-то связан с финансами.

С финансами? С банками? Он связан с денежными делами… фискальными… Фискальными! Хэмиш бушевал у него в подсознании и почти заглушил его, когда он спросил:

— Случайно, его отец не прокурор-фискал?

Но лицо его собеседницы осталось спокойным, как будто она никогда не слыхала такого титула. Покачав головой, она указала на кресла:

— Прошу вас, садитесь! Хотите чаю или чего-нибудь выпить?

Желая потянуть время, Ратлидж сказал:

— Спасибо, от чая я бы не отказался.

Миссис Атвуд позвонила дворецкому, который, должно быть, ждал неподалеку, готовый выпроводить Ратлиджа, и отдала ему распоряжения.

Усевшись в ближайшее к нему кресло, Ратлидж попросил:

— Расскажите об Элинор Грей. Какой вы ее помните?

— Она знала себе цену. Но никогда не задирала нос. Была надежным другом. И хорошей гостьей. Независимая. Когда-то она призналась, что на самом деле не надеется стать врачом — ее мать позаботится о том, чтобы ее не принимали всерьез. По-моему, поэтому Элинор и стала суфражисткой. Мне ее увлечение казалось ужасно вульгарным, но Элинор смеялась и называла это авантюрой. По-моему, ее мать была в ярости, что очень радовало Элинор. Они с леди Мод никогда не сходились во взглядах.

— Почему?

— Не знаю. Вот отца Элинор обожала и охотно выполнила бы любую его просьбу. Но он никогда не диктовал ей, что делать, а чего не делать. Позволял ей поступать, как ей заблагорассудится. Странно, как она его любила. По-моему, и он был к ней привязан, но любовью я бы его чувство не назвала. Знаете, бывают отцы, которые обожают единственных дочерей. Балуют их и так далее. Но Ивлин Грей был… просто привязан к ней, и все. Просто… привязан. Может быть, у них было мало общего…

Она не договорила, потому что в этот момент дворецкий внес чай. Хэмиш проворчал: «Что-то она разговорилась… Не похоже на нее». Ратлидж с ним согласился.

Миссис Атвуд поблагодарила дворецкого и, отпустив его, стала разливать чай. Когда она протянула чашку Ратлиджу, тот спросил:

— Почему Элинор Грей хотела стать врачом? Странный выбор, учитывая ее богатство и социальное положение.

— Я и сама толком не поняла почему. Хамфри… мой муж… считал ее желание капризом, который скоро пройдет, он уверял, что на нее подействовала война. Но мне так не кажется. Как-то на званом ужине Элинор сказала, что врачи ужасно невежественны и не интересуются причинами болезней. Она спорила и с военными врачами, когда считала, что имеет на это право. Она активно помогала раненым, ухаживала за ними, но вовсе не из сентиментальности. Она была очень практичной и рассудительной. По-моему, из нее получился бы хороший врач.

— И после того, как она не общалась с вами три года, вы решили, что она уехала в Америку? — уточнил Ратлидж. — Если не в Бостон, значит, еще куда-нибудь?

Его собеседница так долго молчала, что ему показалось, будто ей не хочется отвечать. Хэмиш, реагируя на перемену атмосферы, сказал: «Ты правильно решил, что сам сюда приехал».

Наконец миссис Атвуд ответила:

— Вы меня напугали… Вы, полицейские. Сначала сержант Гибсон, теперь вы. В последний раз, когда я разговаривала с Элинор, она звонила из Лондона… Разговор получился странный. Она что-то сказала… мне еще показалось, что в тот вечер она выпила лишнего, и я беспокоилась, что она собирается ехать в Шотландию в таком состоянии. Так вот, она сказала: «Мне хочется умереть». Тогда я поняла ее слова так, что ей хочется умереть от счастья. Но что, если она имела в виду другое… что, если она в самом деле хотела умереть… — Миссис Атвуд посмотрела на него с болью в глазах. — Скажите, она попала в аварию и погибла в результате несчастного случая?

— Нет, — ответил Ратлидж. — Она погибла не от несчастного случая. Скорее всего, ее убили.

Миссис Атвуд так побледнела, что Ратлиджу показалось — она сейчас потеряет сознание. Он даже привстал.

— Нет! — сдавленным голосом сказала она. — Нет… со мной все в порядке… — Миссис Атвуд попыталась дышать глубже, но внезапно всхлипнула. — Никого… из моих знакомых… еще не убивали… ужас… ужас…

— Раз она отправилась в Шотландию с каким-то офицером, наверное, она хорошо его знала?

— Конечно! Элинор была не из тех, кто… кто пользовался войной как предлогом для того, чтобы вести себя как заблагорассудится. Она не поехала бы с совершенно чужим человеком или с человеком, которому она не доверяла, — тихо, но уверенно ответила миссис Атвуд.

— Миссис Атвуд, Элинор Грей поехала в Шотландию с Бернсом?

— Повторяю, я не помню! Можете спросить слуг… вдруг они…

— Если бы вам казалось, что она собирается наделать глупостей, вы… попытались бы ее отговорить?

— Я… — Она замолчала и опустила голову, не вынеся взгляда черных глаз Ратлиджа. Казалось, они смотрят прямо ей в душу.

— Миссис Атвуд, вы должны сказать мне правду. Ложь не поможет ни вам, ни мне.

Когда она заговорила, голос ее был хриплым от стыда:

— Мне… стало обидно, что она не приедет ко мне на выходные, и я внушила себе, что она счастлива в то время, как я несчастна. От Хамфри уже несколько недель не было писем, а в тот день мне сообщили, что его занесли в списки пропавших без вести. Я знала, это значит, что он погиб, просто его еще не нашли. Я даже матери не сказала… невыносимо было верить в это! А Элинор меня сильно огорчила, а ведь я так на нее рассчитывала… Напилась и собирается уехать на север… И голос у нее был какой-то странный… В общем… понимаете, тогда я не стала рассказывать ей о Хамфри, просто не смогла. Я разозлилась… и обиделась на нее. И ничего не желала знать, не хотела знать, чем она занималась! Тогда я желала ей зла, мысленно пожелала, чтобы она чувствовала то же самое, что и я… — Помолчав, миссис Атвуд продолжила, словно против воли: — Вот почему я велела себе не волноваться, когда Элинор так и не приехала и не перезвонила. Я по-прежнему обижалась на нее… твердила себе, что она ненастоящий друг, и лучше, если мы с ней вообще перестанем общаться. Уехала в Шотландию — ну и пусть остается там навсегда, мне все равно. Потом мне передали, что Хамфри жив и здоров, и мне не хотелось думать ни о чем другом… не хотелось вспоминать, как отвратительно я себя вела. — Миссис Атвуд посмотрела на него испуганными глазами, в которых читалась боль. — Если она в ту ночь умерла… значит, в ее смерти косвенно виновата я. Потому что не думала о ней… Не подняла тревогу, когда она не позвонила в конце недели, не приехала, не написала… Я наказывала ее за то, что она, как я думала, счастлива, когда мне плохо. А потом я просто выкинула ее из головы… нарочно!


Направляясь в Лондон, Ратлидж пытался разложить по полочкам все, что ему удалось узнать от миссис Атвуд и ее слуг.

«А все-таки пока неизвестно, как звали спутника Грей», — напомнил Хэмиш.

«Зато наметилась связь между Элинор Грей и Шотландией. Правда, она ехала в другую область Шотландии, но для начала и это неплохо».

«Лучше было бы, если бы никакой связи вообще не возникло. Если бы она уехала в Америку».

«Придется разыскать этого Бернса».

«Да, но у нас нет доказательств, что Элинор Грей поехала в Шотландию именно с ним!»

«Возможно, он знает, как звали человека, который ее сопровождал. Возможно, он сам их познакомил и дружил с ними обоими… — Ратлидж задумался. — Она путешествовала не одна. Но поехала туда добровольно. Когда она покидала Лондон, она была жива».

«Этого ты знать не можешь!»

«Нет, могу — она сама сказала миссис Атвуд, куда она едет и с кем. Все было задумано заранее. И она хотела поехать туда сама».

Но настроение у нее было неопределенным. «Мне хочется умереть…» — сказала она. Умереть от счастья… или от отчаяния? Неужели она звонила подруге после ссоры с леди Мод?

Ратлидж просил миссис Атвуд вспомнить, в какой день они разговаривали. В начале 1916 года. Весной. Время подходило. Если Элинор была беременна, она могла еще скрывать свое положение. Если мать отказалась ей помочь, она все же могла строить другие планы.

Домик в Троссахсе. Убежище?

Нет, скорее всего, место, откуда можно было начинать.

Ратлидж ненадолго заехал на свою лондонскую квартиру и собрал еще один чемодан. В Скотленд-Ярд он решил не заходить.

Возвращаясь на север, он решил, что пора еще раз нанести визит леди Мод Грей.

Глава 17

Леди Мод приняла Ратлиджа холодно и равнодушно, как будто он пришел сообщить ей о состоянии водопровода или крыши в ее доме.

Его снова провели в библиотеку, правда, на сей раз вскоре после его прихода хозяйка распорядилась, чтобы им принесли чай.

— Так и знала, что из вашей нелепой затеи ничего не выйдет, — заметила она, протягивая ему чашку. — Судя по выражению вашего лица, вам не удалось ничего выяснить.

— Наоборот, я добился некоторых небольших успехов. Я еще не раскрыл дело. Но знаю достаточно, чтобы продолжать.

Она улыбнулась, и ее замечательные фиалковые глаза осветились изнутри.

— Тогда рассказывайте. И позвольте мне судить…

— Ваша дочь не уехала в Америку, чтобы изучать там медицину. Один профессор Гарварда, который написал ей письмо, уверен в том, что в Америке ее нет. — Он искусно переплел правду с вымыслом, но заметил на ее лице искру удивления.

Подобно миссис Атвуд, леди Мод, наверное, тоже успокаивала свою совесть тем, что Элинор Грей уехала учиться за океан. И пусть она уехала вопреки материнскому желанию, она наверняка жива и здорова. Леди Мод отказалась выслушать инспектора Оливера, настолько она была уверена в своих предположениях. Но Ратлиджу все-таки удалось пробудить в ней сомнения. И такую новость она совсем не ожидала услышать. Хэмиш, которому леди Мод не нравилась, очень обрадовался.

— Продолжайте, — отрывисто приказала леди Мод.

— В последний раз ее знакомые получили от нее весточку, когда она сообщила, что едет в Шотландию с одним молодым офицером по фамилии Бернс, у которого имелся домик в Троссахсе. После госпиталя ему дали отпуск — времени на поездку хватало.

— Вы ошибаетесь, — холодно возразила леди Мод. — Элинор ни за что не поехала бы куда-то с чужим мужчиной.

— Он не был для нее чужим. Она, очевидно, знала его некоторое время. Ее подруга миссис Атвуд считает, что Элинор… что он ей нравился. Они вместе устраивали концерты волынщиков в разных госпиталях, чтобы подбодрить раненых. У меня сложилось впечатление, что ваша дочь проводила довольно много времени в обществе этого молодого человека и успела к нему привязаться. Пока я не могу точнее сказать, какие отношения их связывали — дружба или нечто большее.

Лицо леди Мод оставалось непроницаемым, как маска. Не дрожали холеные руки, державшие чашку и блюдце. Но на виске запульсировала жилка.

— Инспектор, я попросила, чтобы дело поручили вам, потому что я приняла вас за человека умного и честного. Я не ожидала, что вы станете слушать сплетни и инсинуации. Вы меня разочаровали.

Ратлидж улыбнулся:

— Прошу меня простить, но факт остается фактом. Я побеседовал с подругой вашей дочери, которой она звонила перед тем, как уехать в Шотландию с Бернсом. Раньше они с миссис Атвуд уговорились, что ваша дочь приедет к ней на выходные. Накануне приезда ваша дочь перезвонила подруге и объяснила, что ее планы изменились. Вы хорошо воспитали свою дочь. Она не забывала о хороших манерах даже во время большого потрясения.

Ратлидж поставил чашку на стол. Шах. И мат.

«Молодец!» — воскликнул Хэмиш в наступившей тишине.

Он редко хвалил Ратлиджа. Но у Ратлиджа не было времени радоваться.

— Если ваши сведения исходят от Грейс Талбот-Хемингс… теперь миссис Атвуд… — задумчиво произнесла леди Мод, — уверена, она передала разговор в точности так, как все происходило на самом деле. Она и в детстве была правдивой девочкой, и, не сомневаюсь, стала правдивой молодой женщиной. С другой стороны, нельзя верить всему, что сообщила ей моя дочь. Если Элинор придумала способ, как уехать в Соединенные Штаты, она вполне могла специально навести знакомых на ложный след. Она хотела убедиться в том, что ей не помешают. Тем же объясняется и ее, как вы выразились, большое потрясение.

Ратлиджу пришлось признать, что возможно и такое.

Леди Мод оказалась трудной противницей. Если она в самом деле была любовницей короля, она знала себе цену. Тем горше было ей сознавать, что ее дочь Элинор бежала от всего, что предназначено ей по праву.

Ратлидж подумал: «Для матери Элинор умерла в шестнадцатом году». Ему показалось, он понял, в чем дело. Дочь, ради которой леди Мод забыла о самоуважении и отдалась принцу Уэльскому, оказалась, по мнению матери, недостойна ее великой жертвы. Элинор не понимала, как тяжело живется ее матери, более того, в приступе юношеского неповиновения она относилась к матери насмешливо.

На одно мимолетное мгновение в голову закралась мысль: а что, если сама леди Мод убила свою дочь?

Леди Мод поставила чашку на поднос с суровым и решительным видом, словно подводила некую черту.

— Инспектор, вы должны понять, что ваши… — она негромко кашлянула, — небольшие успехи, как вы их называете, основаны на определенных чертах характера моей дочери, которые я совершенно не одобряю. И вы не пойдете дальше по этому следу.

«Да, она не хочет знать, что ее дочка была беременна, — заключил Хэмиш. — И если тень упадет на Фиону, я тоже ничего не желаю знать!»

— К сожалению, у меня уже нет другого выхода, — возразил Ратлидж. — Теперь я пытаюсь найти этого Бернса. Он должен подвести нас к следующему шагу. В какую именно область Шотландии поехала мисс Грей… и почему.

Леди Мод встала:

— Позвольте поблагодарить вас за то, что вы взяли на себя труд лично сообщить мне о ходе расследования… Вряд ли мы с вами еще когда-нибудь увидимся.

Она его выгоняла. Грубо выгоняла, как подчеркнул Хэмиш. Ратлидж тоже встал:

— Я уважаю ваше мнение. Как мне известить вас об окончании расследования — письменно или по телефону?

Их взгляды встретились. Ее фиалковые глаза полыхали гневом, в его же глазах читалось лишь вежливое любопытство.

Целых двадцать секунд хозяйка дома молчала, словно ждала, что он первый отведет глаза в сторону, потом сухо сказала:

— Инспектор, в моих силах поломать вашу карьеру.

— Не сомневаюсь, — улыбнулся Ратлидж. — Но сути дела это не изменит… и, смею вас заверить, не доставит вам большого удовольствия. Прощайте, леди Мод.

Он стоял на пороге, когда услышал ее голос:

— Вы не найдете ничего, что связывало бы мою дочь с вашими ужасными костями!

Он обернулся и некоторое время оглядывал комнату — такую изящную и такую официальную.

— Я тоже на это надеюсь. Будет большая трагедия, если я все же обнаружу связь. Трагедия для многих.

Когда дверь начала закрываться за ним, он вдруг услышал ее голос, негромкий, но властный:

— Инспектор!

Ратлидж вернулся. На лице леди Мод застыло прежнее выражение. Она сказала:

— Большая удача, не правда ли, что моя дочь обрела в вас защитника. В прошлом меня, к сожалению, очень часто обижали. С годами мне все труднее разочаровываться в людях. Но я попробую.

Он склонил голову в знак уважения к ней. Кроме того, он просил у нее прощения.

Больше она его не остановила.

Услышав последний обмен репликами, Хэмиш заметил: «Не могу сказать, что общение с великими доставляет такое уж большое удовольствие».

«Да, — мысленно ответил ему Ратлидж. — Эта женщина дорого заплатила за близость к сильным мира сего».


Через час после отъезда из Ментона Ратлидж нашел в соседнем городке телефонную будку и позвонил крестному. Подошла Мораг, и он попросил позвать Дэвида Тревора.

Взяв трубку, крестный воскликнул:

— Иен? Надеюсь, твой звонок означает, что ты приедешь к нам ужинать!

— Я не успею вовремя добраться до Шотландии. Уже поздно, а я три дня подряд разъезжал по всей стране. Нет, сэр, мне нужны сведения. Помнится, вы говорили, что знакомы с прокурором-фискалом, который ведет дело Макдоналд. Вы можете что-нибудь мне рассказать о его родственниках?

После недолгого молчания Дэвид Тревор ответил:

— Да, расскажу, что знаю. Он женился на уроженке округа Стерлинг. Насколько я помню, ее отец был адвокатом, а брат судьей; кажется, я один или два раза встречался с ней на каких-то светских приемах. У них трое детей. Кэти, дочь, замужем за англичанином, и они живут в Глостере. Джордж, старший сын, служит в лондонской фирме. Младший, Роберт, умер.

— Кто-нибудь из сыновей был на войне?

— Джордж служил во флоте, комиссован по инвалидности в конце семнадцатого года. Роберт погиб во Франции. Он был артиллеристом. Кажется, его убили в начале шестнадцатого года.

— Роберт был женат?

— Нет, у него была девушка в Эдинбурге, с которой он был неофициально помолвлен. Все знали, что они поженятся, хотя они и не объявляли о помолвке. Потом его невеста умерла от аппендицита. Точно не знаю, когда… но задолго до того, как Роберта убили. Кажется, зимой пятнадцатого года. Откуда такой внезапный интерес к Роберту?

— Пока не знаю, — откровенно признался Ратлидж. — Вы можете описать его внешность?

— Он был красив, хорошо сложен… брюнет. Мне говорили, что он был очень остроумен. Росс слышал, как он произносил тосты на свадьбе, гости покатывались со смеху. Он уверял, что Роберт мог бы пройти в парламент, если бы занялся политикой. Но его интересовало право или банковское дело. Я забыл, что именно… — Ратлидж явственно представил, как улыбается крестный. — Я заслужил гонорар за знакомство с представителями шотландских деловых кругов?

— Вне всякого сомнения! Спасибо. Вы мне очень помогли.

— Иен, ты еще заедешь ко мне до того, как покинешь Шотландию?

В вопросе, заданном как бы небрежно, угадывалась острая тоска.

— Как только смогу, — обещал Ратлидж и попрощался.


Еще одна ночь в дороге — и Ратлидж, усталый и измученный, вернулся в Данкаррик. Первым делом он зашел в полицейский участок и попросил разрешения побеседовать с Фионой.

Дежурил констебль Маккинстри.

— Вы, кажется, уезжали, — робко заметил он.

— Да, у меня были дела в Лондоне.

Маккинстри проводил его к камере, сам отпер дверь и улыбнулся Фионе. Потом с тоскующим видом спросил у Ратлиджа:

— Можно мне остаться и вести протокол?

— Нет, в этом нет необходимости.

Дождавшись, пока Маккинстри отойдет подальше, Ратлидж закрыл за собой дверь.

Фиона молча смотрела ему в лицо. Поздоровавшись, Ратлидж начал:

— У Элинор Грей был знакомый офицер-шотландец, которого звали Робертом Бернсом. Друзья называли его Робби. Вы его знаете?

— Я знаю только одного Бернса, — ответила она, — прокурора-фискала. Но он уже немолод и по возрасту вряд ли мог воевать. Он живет в Джедборо.

— Да, — кивнул Ратлидж. — Ладно, не важно. — Он жестом велел ей сесть. Фиона покосилась вначале на свою койку, а потом на единственный стул. Она осторожно села на краешек койки. Опустившись на стул, Ратлидж как бы между прочим спросил: — Фиона, за что жители Данкаррика вас не любят?

— А они меня не любят?

— Судя по всему, да. Они сразу поверили оскорбительным письмам. Сейчас они верят, что вы способны на убийство. Выбрали бы вы убийцей, скажем, Тейт, хозяйку шляпной лавки? Или молодую женщину, которая ведет хозяйство в доме священника? Легко ли было бы убедить людей в том, что они — шлюхи и даже хуже?

Фиона вспыхнула.

— Но про вас поверили всему. Если я пойму, в чем дело, возможно, я пойму, кто стоит за ложью и клеветой. С чего-то нужно начинать.

— Я уже вам говорила… я не знаю. Если бы знала, меня бы здесь не было, меня бы не заперли в четырех стенах!

— Понимаю. Вы когда-нибудь видели отца мальчика, которого вы называете Иеном?

От неожиданности Фиона широко раскрыла глаза. Но ее ответ был быстрым и на первый взгляд откровенным:

— Нет.

— Вы совершенно уверены?

— Я никогда не видела отца Иена. Клянусь Богом, это правда.

— Значит, — холодно и рассудительно продолжал Ратлидж, — вы очутились в таком отчаянном положении не из-за отца, а из-за матери мальчика…

— Нет! Она умерла. Я вам говорила.

Она так стремительно перебила его, что не дала досказать то, что он хотел: «…или из-за родных матери».

— Она не умерла, — мягко возразил Ратлидж. — По-моему, в том-то и трудность. Она вас боится. Боится, что вы можете рассказать ее новому мужу о ребенке, которого она родила вне брака. Боится, что вам надоест заботиться о малыше и вы решите подбросить его ей. Она боится вас, и она где-то здесь, в Данкаррике. Или поблизости. И это она настроила против вас весь город.

Фиона встала:

— Прошу вас, уйдите!

— Почему? Потому что я слишком близко подошел к правде?

— Нет. — Она посмотрела на него в упор и не отвела взгляда. — Потому что вы так далеки от нее, что мне делается страшно. Я думала… мне казалось, что вы мне поверили. Я думала, вы можете мне помочь.

— Но вы же отказываетесь помочь мне!

Ее глаза вдруг наполнились слезами, но слезы так и не пролились из-за длинных ресниц.

— Я не сделала ничего дурного… Что плохого в любви к мальчику, которого родила не я? Если хотите, чтобы я вам помогла, вам придется обещать, что Иена ничего не коснется. Ничего! Все это время я молчала ради него. Я старалась оградить его, а не себя.

— От чего оградить? Ему грозит какая-то опасность?

— Есть люди, которые заберут его у меня, если узнают о его существовании. И захотят наказать его за то, что сделала его мать. Они заставят его страдать из-за нее.

— Что такого сделала его мать?

— Любила одного человека. Любила очень сильно. Она не имела права любить его, но… так вышло. И от их любви на свет появился ребенок. Женщина в ее положении не могла явиться домой с ребенком на руках и сказать: «Простите меня, я ничего не могла с собой поделать. Позвольте начать жизнь заново, и жить так, словно ничего не случилось!»

— Почему вы не сказали этого полицейским? Или прокурору?

— Они бы захотели узнать ее имя в подтверждение того, что я говорю правду! А я должна охранять, любить и защищать Иена. А не предавать его! — Слезы наконец хлынули из ее глаз и побежали по щекам. — Как бы я ни поступила, мне будет плохо, — продолжала Фиона. — И лучше пусть меня повесят, чем я совершу ошибку. По крайней мере, я умру, зная, что… зная, что сдержала слово до конца.

Ратлидж протянул ей свой носовой платок:

— Если бы мать ребенка была жива, она бы непременно объявилась. И спасла бы вас. Ради своего сына…

— Нет, повторяю, она умерла. Я боюсь ее родных, а не ее! — Всхлипнув, Фиона уточнила: — Мертвых я не боюсь.

Слушая пылкие доводы Хэмиша, Ратлидж тихо произнес:

— Я понимаю, вы взяли мальчика и что-то пообещали его матери. Но что вы сказали бы Хэмишу Маклауду, если бы он вернулся домой с войны и узнал, что у вас есть ребенок, отцом которого вы объявили его?

Она с несчастным видом посмотрела на него:

— Он любил бы нас обоих. Он поверил бы мне и любил бы нас обоих!

Ратлиджу стало стыдно. Сидя в тесной тюремной камере, он понял: именно так все и было бы.


Ближе к вечеру он отправился к прокурору. Джедборо оказался оживленным городком. Центр его был переполнен, в магазинах, пабах и отеле было полно посетителей. Люди высыпали на улицу, по которой ехали тележки и фургоны, заваленные товарами. Утром здесь открывалась ярмарка скота, на которую окрестные фермеры возлагали большие надежды. По мнению Ратлиджа, из-за ярмарки население Джедборо почти удвоилось, и никто как будто не торопился вернуться домой. Ему с трудом удалось найти место, где можно оставить автомобиль, да и то пришлось заплатить ухмыляющемуся щербатому мужчине, который уступил ему свое место.

Прокурор-фискал заседал в центре городка, окна его кабинета выходили на площадь. Комната была обита дубовыми панелями и обставлена мебелью из красного дерева. Над старинным красивым письменным столом расположились полки с книгами, в основном учебниками по праву, научными трактатами или произведениями классической литературы.

Бернс оказался высоким, худощавым и сутулым пожилым человеком. Красивые белоснежные волосы он зачесывал со лба назад, за золоченым пенсне таились проницательные голубые глаза. Ратлидж понял, что этот человек привык к тому, что ему беспрекословно подчиняются.

— Инспектор Ратлидж… Хорошо, что зашли. Хотите чаю или, может, хереса?

Ратлидж, верно оценив своего нового знакомого, согласился на херес и, поднеся к губам золотистую жидкость в узком бокале, обратил внимание на узор в виде чертополоха на ободке.

— Какие у вас успехи по делу Элинор Грей?

— Мне удалось довольно много узнать о ее характере. Она была богатой молодой женщиной с бунтарскими наклонностями и острым желанием изучать медицину. Во время войны она ухаживала за ранеными, старалась развлечь их и всячески заботилась о них. В начале тысяча девятьсот шестнадцатого года ее пригласили на выходные знакомые, которые живут в Винчестере. Она согласилась приехать. Но офицер, которого она хотела привезти с собой, неожиданно выяснил, что у него отпуск больше, чем он ожидал. Поэтому вместо Винчестера она поехала с ним в Шотландию, очевидно собираясь провести несколько дней в его доме. Пока неизвестно, доехала она до места или нет. Но сведения, которые я получил, вполне надежны. Если верить им, мисс Грей оказалась в Шотландии весной, незадолго до того, как родился ребенок. Возможно, узнав о своей беременности, она решила до родов уехать в такое место, где ее никто не знает.

— Да-да, по-моему, все вполне логично. Вы знаете, как звали офицера — ее спутника?

Ратлидж невольно пожалел прокурора-фискала. Какой удар его ждет! На его лице читались вежливый интерес и естественное любопытство. И больше ничего.

— У нас есть основания полагать, что офицер, с которым она к тому времени подружилась, был шотландцем, — осторожно начал Ратлидж. — По словам одной свидетельницы, которой вполне можно доверять, его звали Роберт Бернс.

Прокурор от изумления пролил херес и негромко выругался, когда золотистый ручеек потек на лежащие перед ним документы. Он достал носовой платок, чтобы промокнуть лужицу. В комнате запахло благородным вином. Свой бокал Ратлидж, не выпивший ни капли, поставил на стол.

— Как вам, возможно, известно, Робертом Бернсом звали моего покойного сына.

— Да. Но, по-моему, в ваших краях такие имя и фамилия очень распространены, — ответил Ратлидж.

— Где находится тот дом, куда они направлялись?

— Мне сказали, что он в Троссахсе.

Бернс бросил мокрый платок в корзину для бумаг, стоящую сбоку от стола.

— У моего сына был дом в Троссахсе. Недалеко от Калландера. Но я ни разу не слышал от него имени Элинор Грей. Если бы я знал, что они знакомы, я бы непременно рассказал об этом инспектору Оливеру и главному констеблю. Более того, мой сын собирался жениться. Если бы… если бы остался жив. И едва ли он развлекался бы в Лондоне в обществе других женщин… или привозил их в свой дом!

Ратлидж умиротворяюще заметил:

— Возможно, они были просто друзьями и она попросила его о помощи… Вне зависимости от того, был он отцом ребенка или нет.

Он предложил прокурору выход. Тот поспешил им воспользоваться:

— Да, в таком случае он в самом деле постарался бы ей помочь. Но я не могу поверить, что он поселил бы ее в своем доме. До того, как мы с его матерью поженились, дом принадлежал ее родне. Жена завещала дом ему. Роберт был близок с матерью. Он не стал бы пятнать ее память. — Прокурор с отвращением посмотрел на остатки хереса в бокале, как будто вино само было виновато в том, что пролилось. — И потом, — продолжал он, разрушая эффект своих прежних высокопарных слов, — я бы непременно узнал, если бы в том доме кто-то поселился. Время от времени туда заходит соседка, у нее есть ключ. Она сразу дала бы мне знать! Миссис Реберн очень дотошна.

«Нет, — заметил Хэмиш, — сын наверняка знал, что соседка — старая перечница и все докладывает его папаше… По-моему, Роберт был не дурак».

— В самом деле, — вслух ответил Ратлидж им обоим сразу. — Значит, он, возможно, подыскал ей другой дом, где она могла бы жить до того, как вернется в Лондон. Если в Шотландию она в самом деле приехала с вашим сыном. Скажите, интересовался ли он игрой на волынке?

— В детстве учился играть. Но продолжать не стал. При чем здесь Элинор Грей?

— Кто-то вспомнил, что офицер, с которым она поехала в Шотландию, раньше помогал ей искать волынщиков, которые играли для раненых.

— Для того, чтобы любить волынку, не обязательно играть на ней. Или лично знать волынщиков.

Ратлидж промолчал.

Выждав немного, прокурор Бернс продолжил:

— И при чем здесь молодая женщина в Данкаррике? Если Грей приехала в наши края весной, она могла обосноваться в любой области Шотландии!

— Вы совершенно правы. Но я только в начале пути и надеюсь, что в конце концов мы найдем след, который ведет в Гленко… если мисс Грей умерла именно там. — Ратлидж помолчал и, как будто эта мысль пришла ему в голову только что, добавил: — Не думаю, что мы когда-нибудь узнаем имя отца того ребенка, которого растила Фиона Макдоналд. И очень жаль. Мальчик славный, если бы он был моим и я погиб, я бы надеялся, что мои родные воспитают его вместо меня.

Бернс смерил его холодным взглядом и ничего не ответил. Ратлидж встал.

— Сэр, вы не будете возражать, если я отвезу заключенную на то место, где нашлись кости? — спросил он.

— В законе такое не предусмотрено!

— Да, я прекрасно понимаю, что такое не предусмотрено. И тем не менее мне необходимо узнать правду об Элинор Грей и о том, что общего могло быть у двух женщин. В тюремной камере обвиняемой очень легко молчать и упрямиться. Возможно, вернувшись на место преступления, увидев могилу своей жертвы, она сломается и признается во всем. Ее признание сэкономит нам массу сил и времени. По-моему, в теперешнем положении обвинение против нее будет очень трудно доказать в суде.

— Чушь! Дело вполне обосновано.

— Так ли? Будь я ее адвокатом, к тому же умным, я бы ясно растолковал присяжным: хотя доказано, что ребенок не ее, вовсе не обязательно она убила его мать. И присяжные вполне могут со мной согласиться.

В голубых глазах прокурора-фискала застыло ошеломление, как будто Бернс и помыслить не мог, что Фиону оправдают.

Ратлидж уже собрался уходить, но неожиданно вспомнил, что говорила сестра Драммонда. Та считала, что прокурор злится на Фиону из-за того, что она отказывается идти навстречу инспектору Оливеру.

«Он не желает допустить, что в деле может быть замешан его сын», — заметил Хэмиш.

«Да, я знаю. И все же его сын в самом деле может быть ни при чем. Или прокурор замечательно умеет скрывать собственные подозрения. Нет, я не думаю, что прокурор защищал своего сына, когда приказал отдать Фиону под суд. Очень рискованный шаг… Если бы на имя Роберта Бернса случайно не наткнулся я, его мог обнаружить кто-нибудь другой. Нет, за его отторжением кроется нечто большее».

«Тогда взгляни на дело с другой стороны. Какая цель у судебного процесса? Присяжные ведь не собираются отыскивать родителей ребенка и выяснять его настоящее имя. Они собираются наказать Фиону за убийство его матери. Повесить хоть на кого вину за смерть женщины. Так что никто не собирается искать настоящего убийцу. Такие, как прокурор, главный констебль и их друзья, горой стоят друг за друга!»

Возвращаясь к машине, Ратлидж качал головой.

«Нет, дело в чем-то другом. Прокурор — человек умный, поняв, что его сына подозревают в причастности, он должен был дать распоряжение, чтобы я во всем разобрался. И составил бы список друзей своего сына, его близких знакомых, которые не скрыли бы правду. А он этого не сделал. Вот что кажется мне странным».

Нагнувшись и заводя мотор, Ратлидж сказал:

— Неужели не понимаешь? Маккинстри совершенно прав. Приговор Фионе Макдоналд вынесен заранее.

Глава 18

На следующее утро прокурор-фискал с курьером доставил Ратлиджу разрешение отвезти Фиону Макдоналд в Гленко — при том условии, что их будут сопровождать тюремная надзирательница и констебль.

Он хотел поехать туда совсем не так. Сидя в кабинете прокурора, он представлял себе поездку как искупление. Кроме того, он получал предлог хоть ненадолго извлечь Фиону из тесной, темной тюремной камеры. Имелись и другие поводы поехать в Гленко, впрочем, ни один из них нельзя было назвать вполне логичным.

Но чем скорее он поедет, тем лучше, не дожидаясь, пока кто-нибудь передумает.

Ратлидж попросил, чтобы ему приготовили корзинку с сэндвичами, сел в машину и подъехал к полицейскому участку.

Оливера на месте не оказалось. Прингл сообщил, что он, наверное, поехал на дорогу в Джедборо, чтобы разобраться с кражей из кузова грузовика.

— Похоже, — сухо добавил Прингл, — водитель заснул за рулем и съехал с дороги. Пока он ходил за помощью, чтобы вытащить грузовик из кювета, кто-то поживился содержимым кузова. — Он пожал плечами. — Водитель рвет и мечет, но инспектора Оливера не проведешь. Был у нас случай, когда шофер сам распродал часть товара, а потом заявил, что его ограбили. У инспектора Оливера хорошая память. Дважды его не одурачить!

Ратлидж невольно задумался о скелете в конюшне «Разбойников». Оливеру представился случай оправдаться, когда нашлись кости в Гленко…

Ратлидж поблагодарил Прингла и решил сам поехать на дорогу в Джедборо. Но он еще не успел выбраться за пределы Данкаррика, когда мотор вдруг закашлялся и заглох.

Ругаясь, он вылез из машины, стал крутить ручку, но мотор не заводился. Ратлидж поднял капот. Рядом остановились двое молодых парней, работники с фермы, и с интересом заглядывали через его плечо. Ему показалось, что внутри ничего не сломано. Он попросил одного из парней проследить, есть ли искра. Все было исправно. И бензина полный бак — он только позавчера заправился в Джедборо. Нет, не похоже, чтобы кто-то ковырялся в моторе.

В конце концов Ратлидж послал за лошадью, автомобиль отогнали назад в Данкаррик под веселые замечания старого фермера, который не одобрял двигателей внутреннего сгорания. В Данкаррике машину оставили у кузницы, ее обещал посмотреть механик.

Значит, ни сегодня, ни, скорее всего, завтра он никуда с Фионой Макдоналд не поедет.

«Интересно, кто больше всех этому обрадуется? — с иронией в голосе спросил Хэмиш. — Прокурор?»

«Бернс дал разрешение. Правда, нехотя».

Ратлидж вернулся к отелю и сразу направился к сараю, возле которого он всегда оставлял автомобиль. На всякий случай он решил осмотреться.

Внимательно глядя себе под ноги, он обошел сарай кругом. Почва была пыльная, но он не заметил ничьих следов, кроме своих собственных. Багажник машины находился в тени под навесом. Поздно ночью злоумышленнику не составило бы труда проколоть покрышку. Но покрышки были нетронуты. И, насколько Ратлидж мог судить, мотор также не был поврежден.

Может быть, он просто много ездил последние четыре дня…

Все в Данкаррике знали, чья машина стоит у отеля. Никто в здравом уме к ней не прикоснулся бы.

«Если только ты никому не наступил на больную мозоль», — заметил Хэмиш.

* * *

Ратлидж пешком вернулся в полицейский участок и снова взял у констебля Прингла ключ от «Разбойников». Едва ли он узнает в пабе еще что-то новое, но ему хотелось сходить туда одному и убедиться наверняка.

Кошка Кларенс, как молчаливый белый призрак на мягких лапках, переходила за Ратлиджем из комнаты в комнату. Она шла за ним по пятам и терпеливо ждала. Ратлидж не торопился. Начав поиски, он и сам толком не знал, что ищет.

Он подумал: в таком месте, как «Разбойники», неуютно по утрам. В атмосфере еще чувствовались остатки ночи — смех, громкие голоса… чье-то фальшивое пение… по коридорам плывут запахи пролитого пива, эля и табачного дыма. Здесь ощущались пустота и одиночество, как будто паб ждал, когда двери его снова распахнутся и в них хлынут новые посетители, жаждущие выпить кружку пива в приятной компании.

Сейчас в опустевшем пабе не слышались даже отголоски предыдущей ночи. Трактир так долго стоял без хозяйки, что Ратлидж, проходя по коридорам, чувствовал лишь запах пыли и старого дерева. На кухне от большого очага тянуло пеплом.

Хэмиш, не отстававший от него ни на шаг, обратил внимание на закопченные балки и отполированную барную стойку. От него не укрылись и окна с накрахмаленными занавесками, и небольшие оловянные горшочки на каждом столике, в которых, должно быть, часто стояли цветы. Кровати во всех номерах для постояльцев украшали красивые, связанные вручную дорожки. В таком месте едва ли предавались разврату! В небольшой каморке с каменным полом за кухней Ратлидж увидел аккуратный ряд крючков, на которых висели садовые инструменты. Он распахнул дверцы шкафа, в котором хранилось белье. От него слабо пахло лавандой и розовыми лепестками. В кладовке было пусто, на длинных полках, как часовые, стояли банки с консервами. Кухонная посуда хранилась в большом деревянном ящике, над плитой висели металлические кастрюли. Поблескивала полочка для овощей у раковины — туда их складывали перед тем, как почистить и сварить.

«Я бы хотел здесь поселиться, — задумчиво сказал Хэмиш, — и спокойно жить. С Фионой. Я не тосковал бы по горам, если бы она была здесь со мной… Здесь хорошо, покойно».

Ратлидж попробовал отключиться от тихого голоса за плечом. Интересно, сохранились ли здесь другие следы? Например, следы пребывания Эласадж Маккаллум. Слышны ли еще отголоски смеха маленького мальчика, когда он играл с кошкой или с криками носился из комнаты в комнату на своей игрушечной трехногой лошадке? Почувствует ли он призрачное присутствие самой Фионы, которая занималась повседневными делами? Нет, ничего не слышно… И особенно Фионы.

Даже чисто вымытые полы уже не хранили ее следы, словно дом решили избавить от ее присутствия. Фиона жила здесь, но не пустила корни, которые можно было бы заметить. Она выполняла свой долг перед теткой, поддерживала паб на плаву, растила мальчика. И никого не впускала в свое сердце, даже дом, который она называла своим.


Спустя какое-то время, чтобы нарушить тяжелое молчание, которое как будто пронизывало сами стены, он опустился на одно колено и приласкал кошку. Кларенс потерлась о его руку, зажмурилась и замурлыкала.

— Что бы ты мне рассказала, если бы умела говорить, а? — негромко спросил Ратлидж.

Чей-то голос сказал:

— Ничего бы она не сказала… Она ведь всего лишь глупая скотина!

В комнату, напугав Кларенс, вошел Драммонд, сосед Фионы, а теперь и опекун мальчика. Ратлидж поднялся, а кошка поспешно убежала за стойку.

Его шагов не слышал даже Хэмиш.

— Но ведь глаза-то у нее есть, верно? И лгать ей незачем. По-моему, настало время, когда мне должны сказать правду, — ответил Ратлидж.

— Говорить нечего. Зачем вы вернулись?

— Я пробую заглянуть в прошлое. Стараюсь понять, что так пугает здешних жителей. — Неожиданно для себя Ратлидж понял: он пришел в паб в надежде найти в нем частицу Фионы Макдоналд. Он не улики искал, а старался понять характер женщины, которая казалась неуловимой, как бесплотное видение…

Если она была здесь несчастна, почему она не продала паб и не уехала?

Он вспомнил слова Элинор Грей: «Мне хочется умереть».

— Ну, значит, вы дурак, — неприязненно хмыкнул Драммонд. — Здесь нет того, что вы ищете. Никакого прошлого нет. И никогда не было.

— А вы откуда знаете?

— Неужели я должен учить полицейских, как им делать свое дело? Мальчик-то родился не здесь! Человек поумнее именно с этого бы и начал. С того места, где ребенок появился на свет… Если, конечно, отыщет его. — Он вызывающе ухмыльнулся, как будто загадывал Ратлиджу загадку.

— Там я уже побывал. Я нашел то место, где родился мальчик. Это самая обычная клиника, а у доктора слишком много работы, чтобы запоминать каждую пациентку. По его словам, роды прошли нормально, но потом матери пришлось долго приходить в себя.

Потрясенный Драммонд уставился на него:

— Но как вы все это узнали? Оливер до такого не додумался… да и не хотел, по-моему!

— Я полицейский. И делаю свое дело.

Переварив новость, Драммонд с подозрением спросил:

— И где же находится та клиника?

Ратлидж улыбнулся. Интересно, да?

— В Лондоне. В Карлайле. В Йорке. Выбирайте.

Драммонд вспылил:

— Нечего меня дразнить! И смеяться надо мной не надо. Если вы нашли клинику, значит, знаете, как фамилия ребенка… И имя его матери. Так или нет?

— Да. Мне назвали имя. Но мне оно ничего не говорит.

— И где же она может быть сейчас? В горах, где ее кости расклевали вороны? — Лицо Драммонда неуловимо изменилось. Мышцы напряглись. На скулах заходили желваки.

— В могиле, — ответил Ратлидж, внезапно настораживаясь. Он почувствовал, как напряглось мощное тело Драммонда. Почему он так разволновался? И вообще, с какой стати он так любопытен? Он осторожно продолжил: — Если вам небезразлично, пожалуй, лучше всего оставить ее в покое. В ее могиле.

— Почему? — проворчал Драммонд.

— Потому что там ей безопасней. И ребенку тоже.

— А Фиона Макдоналд из-за этого попадет на виселицу!

— Не обязательно. Да вам-то что за дело? — спросил Ратлидж.

Драммонд бросил на него испепеляющий взгляд.

— Я еще не встретил в Данкаррике ни одного человека, кроме констебля Маккинстри, которому было бы не все равно, что с ней станет, — повторил Ратлидж. — Почему вы так волнуетесь?

Драммонд по-прежнему молчал.

— Может быть, все дело в том, как она склоняет голову, когда слушает вас? — продолжал Ратлидж. — Или в огоньках, которые пляшут в ее глазах, когда она смеется…

Драммонд не выдержал:

— Да я у тебя язык вырву! — Он неожиданно проворно метнулся к Ратлиджу и замахнулся кулаком.

Удар пришелся по касательной, по щеке. Ратлидж, угадав намерения Драммонда, заранее шагнул в сторону, схватил Драммонда за руку и, выкрутив ее, толкнул своего противника к стойке. Тот ударился головой и затих, тяжело дыша. Драммонд прекрасно понимал, что еще может победить Ратлиджа, и снова рванулся к нему. Ратлидж крепко держал его запястье.

— Нет, Драммонд, послушайте меня! Если вы хотите, чтобы Фиона Макдоналд жила… Чтобы спасти ее, потребуется больше, чем можем сделать мы с вами. Понимаете? Она обречена. А мальчика отдадут в приют, рано или поздно он поверит тому, что ему о ней расскажут. Если он вообще запомнит ее, то будет проклинать.

Драммонд заревел и выругался.

— Если хотите помочь ей, помогите мне, черт вас дери! — процедил Ратлидж сквозь стиснутые зубы.

Он отпустил руку Драммонда и на всякий случай отошел подальше. Неуклюже развернувшись, Драммонд снова пошел на него и замахнулся. Ратлиджу удалось уклониться в последний миг.

— Помогу, а как же… помогу тебе лечь в могилу!

— Только тронь, и я арестую тебя за нападение! — таким же тоном ответил Ратлидж. — А если ты окажешься за решеткой, заботиться о ребенке будет некому, кроме твоей сестры! Захочет ли она взваливать на себя такую обузу?

Он видел, какая битва идет в душе здоровяка. Больше всего на свете Драммонду хотелось избить его до полусмерти. Прорвался гнев, который долго копился и нуждался в выходе. И все-таки здравый смысл в конце концов возобладал.

Ратлидж попробовал зайти с другой стороны:

— Послушайте, не сердитесь на меня, я не смогу доверять вам, если вы не будете доверять мне. Неужели не понимаете? Допустим, я расскажу все, что мне удалось выяснить… Могу ли я быть уверен в том, что мои слова не дойдут до чужих ушей?

— До каких еще ушей? — буркнул Драммонд, мрачнея еще больше. — Теперь у меня должок. Скоро я его оплачу!

Тяжело дыша, он протопал мимо Ратлиджа, едва не задев его плечом. Подошвы ботинок, подбитые гвоздями, звонко цокали по половицам.

«Зря ты с ним так, — заметил Хэмиш, почти так же тяжело дыша. — Нажил себе врага!»

«Да, я поступил неразумно. А все-таки какая-то польза в этом есть. Драммонд что-то знает… или боится, что знает. Должно быть, ему известно что-то ужасное, иначе он заговорил бы с самого начала!»

«Он живет по соседству, наверное, увидел то, чего не следует».

Ратлидж покачал головой: «Что бы там ни было, его не заставишь заговорить».

Он нашел кошку, отнес ее в спальню, где заметил вмятину в подушке, и отпустил. Кошка свернулась клубочком и громко замурлыкала в тишине.

— Фиона?

Ратлидж произнес это имя вслух. Кошка обернулась и, прижав уши, посмотрела на дверь спальни. Но на лестнице никого не было. Снова зажмурившись, она принялась мять лапками подушку.

Комната была просторной и светлой, но Ратлиджу вдруг стало душно. Боясь приступа клаустрофобии, он развернулся и вышел.


Отдав ключ от паба констеблю Маккинстри, Ратлидж вернулся в «Баллантайн». До обеда оставалось еще четверть часа, и он поднялся к себе в номер. Всю дорогу он думал о Драммонде, но на пороге своего номера неожиданно замер. Ему показалось, что волосы у него на затылке встали дыбом. Он тихо прикрыл за собой дверь.

«Здесь не так, как было раньше…» — заметил Хэмиш.

У него побывал незваный гость.

Не горничная. Она обычно убирала, пока он завтракал. И даже если позже приносила чистые полотенца или заходила закрыть окно, он бы и не подумал беспокоиться.

Сейчас все было по-другому.

Чутье подсказывало, что к нему заходили не с дружескими намерениями. Он напряженно прислушивался, присматривался. На войне Ратлидж приучился доверять своему чутью…

Он обошел комнату, осматриваясь, но ничего не трогая. Тот, кто здесь побывал, вел себя очень осторожно и старался положить каждую вещь на место. Но незваные гости позаботились о том, чтобы Ратлидж заметил их присутствие. Они намеренно вторглись в его личное пространство. Рубашки в ящике комода. Туфли на полке в шкафу. То, как сложены галстуки… Все передвинули. Каждую вещь положили почти на прежнее место — почти. И все же перемена бросалась в глаза человеку, который искал перемен…

В номере изменилась сама атмосфера. Она стала чужой. Враждебной.

Драммонд?

Ратлидж не выжил бы на фронте четыре года, не освоив навыки охотника — и не развив в себе шестое чувство, которое позволяло ему остаться в живых.

У него ничего не украли. В этом он был уверен. Незваные гости пришли не для того, чтобы что-нибудь украсть. Они хотели продемонстрировать ему, насколько он уязвим.

Ему некоторым образом бросили перчатку.

И не в виде вызова.

Все скорее напоминало холодную, хорошо обдуманную угрозу.

«Я могу до тебя дотронуться — а ты меня тронуть не можешь».

Кто-то совершил первую ошибку в до сих пор очень искусной игре.


За обедом к Ратлиджу присоединился инспектор Оливер.

Вначале он обошел ресторанный зал, здороваясь то с одним, то с другим знакомым, остановился у окна, чтобы кого-то послушать, негромко посмеялся забавной истории.

«У него что-то есть на уме», — заметил Хэмиш.

Наконец, подойдя к столу Ратлиджа, Оливер выдвинул себе стул напротив него и подозвал официантку средних лет, которая работала сегодня. Она подошла с улыбкой и спросила:

— Ну что, инспектор, принести вам меню или сами знаете?

— Спасибо, Мэри. — Он кивнул в знак благодарности, обернулся к Ратлиджу и дружелюбно спросил: — А вы что заказали? Окорок?

— Да. Он у них неплох. А кто вон те люди… у камина? — Там сидел человек, с которым Ратлидж встретился у дозорной башни. Но гораздо больше его интересовала его спутница — ее он несколько дней назад остановил на улице и расспрашивал о Фионе.

Оливер покосился в ту сторону:

— Это Сэнди Холден. Местный землевладелец. Раньше он разводил лошадей, теперь старается кое-как свести концы с концами, вот и занялся овцами… Он поднимется. Хороший человек.

— А женщина?

— Его жена, конечно. Маделин Холден.

— У нее такой вид, как будто она больна. По-моему, у нее не в порядке легкие.

— Боже правый, нет! В прошлом году, осенью, она чуть не умерла от «испанки». Так до сих пор и не поправилась до конца. Доктор говорит, что со временем все наладится, но Сэнди, конечно, переживает. Почти год прошел, а ей не лучше. Очень, очень жаль. Она замечательная наездница… Лучшей, чем она, я в жизни не видел. — Оливер посмотрел в меню. — Ну и я возьму окорок. Или нет… лучше рагу с овощами. Они кладут туда репу, а репу я люблю. — Отложив меню, он продолжил: — Я слышал, вы ездили в Винчестер. По нашему делу или по другому?

— По нашему. Мы нашли школьную подругу Элинор Грей, с которой она регулярно общалась… Точнее, общалась до весны шестнадцатого года, когда Элинор должна была провести выходные в Атвуд-Хаус. Но в последнюю минуту она позвонила миссис Атвуд и сообщила, что вместо этого поедет с другом в Шотландию.

— Ага! — Оливер проницательно посмотрел на Ратлиджа. — Этот ее друг… мужчина или женщина?

— Как будто мужчина. Офицер, с которым она познакомилась раньше. По крайней мере, мы считаем, что это тот самый человек. У него осталось еще много дней от отпуска. Она поехала с ним. С тех пор, насколько мне известно, никто ее не видел и ничего не слышал о ней.

— Вы уверены насчет времени? Элинор Грей не могла родить ребенка… весной! — Оливер покачал головой. — По-моему, ваша миссис Атвуд что-то перепутала.

Ратлидж явственно услышал тихий голос миссис Атвуд, которая повторила слова Элинор Грей: «Мне хочется умереть…» Нет, она ничего не перепутала. Она позавидовала Элинор. А потом почувствовала себя виноватой.

Вслух он произнес:

— Ей нужно было где-то переждать, отсидеться четыре или пять месяцев. Возможно, кто-то предоставил ей дом или квартиру.

— Понимаю, на что вы намекаете. Если бы она осталась в Лондоне, ее маленькая тайна недолго оставалась бы тайной. — Инспектор Оливер задумался. Люди у окна встали, собираясь уходить, и он попрощался с ними. Потом он повернулся к Ратлиджу и сказал: — А знаете, вот что еще пришло мне в голову. Могла ли такая женщина, как Элинор Грей, несколько месяцев жить в какой-то захолустной шотландской деревушке? Не понимаю. Я ведь видел дом, в котором она родилась и выросла. Настоящий дворец! Ей бы больше подошла квартира в Эдинбурге или Инвернессе. И вообще, почему она не нашла в Лондоне врача или акушерку, которые… ну, помогли бы ей избавиться от ребенка?

— В Лондоне ее слишком хорошо знали. Тем более в медицинских кругах.

— Наверняка и там есть места, где такие вещи делаются без лишнего шума.

— За все надо платить. Возможно, она боялась шантажа.

— Тогда почему не поехала в Глазго… в Эдинбург… в Карлайл, наконец? Ей не обязательно было называться своим настоящим именем и сообщать свой адрес. Все очень просто, стоит только захотеть. Шла война, такие истории не были редкостью. Не она первая… и не она последняя.

Ратлидж вспомнил клинику и доктора Уилсона, но вслух сказал:

— А может, она хотела ребенка? Или, в самом крайнем случае, хотела, чтобы он жил. И как только ребенок родился, она его бросила.

— Значит, вы хотите сказать, что обвиняемой не нужно было убивать мать… Та сама отдала ей ребенка, стоило лишь попросить?

Мэри принесла Оливеру заказ, и он с жадностью накинулся на рагу.

— Да. И время совпадает.

— Тогда почему она до сих пор не дает о себе знать? Вы стреляете мимо цели! Элинор Грей мертва, и мы нашли ее кости. — Оливер развалился на стуле и огляделся по сторонам. Не глядя на Ратлиджа, он спросил: — Кстати, а что вы сказали прокурору? Зачем вам вдруг понадобилось везти обвиняемую в Гленко?

Ратлидж понял, что Оливер наконец приступил к делу, которое привело его сюда.

— Она знает местность гораздо лучше любого из нас. Мне бы хотелось свозить ее на место преступления. И понаблюдать за ее реакцией. — Имелись и другие причины, но о них Ратлидж сейчас не позволял себе даже думать.

— Ее адвокат вам запретит.

— Пусть и он тоже едет с нами.

«Прямо цирк!» — вставил Хэмиш.

— Тогда вот что я вам скажу: не бывать этому. Не вижу смысла, — сердито заявил Оливер.

В зал вошел констебль Маккинстри и принялся оглядываться по сторонам. Заметив Оливера, он направился прямо к нему.

Быстро подойдя к инспектору, он нагнулся и тихо сказал:

— Сэр, пожалуйста, зайдите в участок. Пришло сообщение от полиции из Гленко.

— Приду через пятнадцать минут. Черт побери, неужели не видите, я обедаю!

— Да, сэр. — Маккинстри выпрямился и направился к выходу.

Оливер бросил салфетку на тарелку и встал, ругаясь себе под нос.

Ратлидж доедал открытый пирог. Он привстал, собираясь пойти за Оливером, но тот жестом велел ему оставаться на месте:

— Не надо, я сам разберусь.

Ратлидж верно понял замаскированный приказ и остался за столом. Не стоит вторгаться на чужую территорию, даже если чувствуешь себя правым.

«Он еще не высказал все, что у него на душе», — заметил Хэмиш.

«Ну и ладно», — ответил Ратлидж и вдруг испугался. Ему показалось, что последние слова он произнес вслух. Через десять минут Оливер вернулся мрачнее тучи.

— Коллеги из Гленко что-то нашли. Мы едем туда. Где ваша машина?

Ратлидж объяснил.

— Ну тогда присоединяйтесь ко мне, — пригласил Оливер. — Вам тоже, наверное, будет интересно узнать, что у них стряслось.

Разрываемый между чувством долга и страхом, Ратлидж медленно встал.


В истории высокогорной долины Гленко имелось немало мрачных мест. Особенно глубокий след на ней был оставлен резней, случившейся 13 февраля 1692 года. Казалось, что даже горы, нависшие над долиной, хранят долгую и горькую память, запечатленную в голом камне.

1 января 1692 года Макиен, глава клана Макдоналдов из Гленко, не присягнул на верность королю Вильгельму Оранскому. В том не было его вины, он вовремя добрался до Форт-Уильяма, но оттуда его послали дальше, в Инверери. Он не успел вовремя. И его решили наказать.

В домах Макдоналдов разместились солдаты из клана Кэмпбеллов.

Кэмпбеллы мирно прожили в домах Макдоналдов двенадцать дней, они ели их хлеб и соль. И вот темной холодной ночью 13 февраля 1692 года солдаты встали с постелей и зарезали всех Макдоналдов — мужчин, женщин и детей. Некоторых сожгли в своих домах. Те, кому удалось бежать, умерли от холода, голода и ран в пустынных суровых горах. Для горстки выживших имя Кэмпбелл навсегда стало проклятым.

Когда машина Оливера проехала озеро Лох-Левен и покатила вдоль реки, протекающей по центру узкой горной долины, Ратлидж вдруг ощутил, как его охватила тревога. Он от всей души пожалел о том, что поехал. Он-то собирался поехать в Гленко с Фионой, он видел в ней свой щит против горной долины, но теперь понимал, что и придумал он плохо, и сейчас все выходит не так, как надо, неправильно.

Даже Фиона не могла защитить его от образов, теснящихся в его памяти.

Недалеко отсюда родился Хэмиш, в этих краях он рос, мужал. Отсюда он ушел на войну. Это был край, который он так хорошо знал, — ночью, перед смертью, он подробно описывал Ратлиджу свои родные места. Не его фантазия населила воспоминаниями огромную горную долину. Там словно поселилась сохраненная память о целой человеческой жизни. И неумолкающий голос солдата, который тихо, но выразительно рассказывал о своей родине при свече. Лачуга, в которой они сидели, тонула во мраке, Ратлидж слушал долго, пока не выучил все, сказанное Хэмишем, наизусть.

Приближаясь к Гленко, Ратлидж заново переживал ту ночь так ярко и живо, как будто снова вернулся в 1916 год, хотя его глаза продолжали подмечать все изгибы и повороты дороги.

Хэмиш все-таки вернулся домой.

Глава 19

Ехать пришлось долго. К тому времени, как они добрались до места, где их ждал инспектор Макдугал, Оливер и Маккинстри погрузились в усталое молчание, а Ратлидж, сидевший на заднем сиденье вместе с Хэмишем, замер в напряжении. Им обоим путешествие в Гленко далось нелегко. Ратлидж не ожидал, что увидит и узнает вехи, которые теперь так четко выделялись на фоне пейзажа. Здешние бесплодные земли казались жившим на ней людям самыми красивыми. Так было до тех пор, пока гибель далекого австрийского эрцгерцога не стала поводом к развязыванию мировой войны.

Долина Гленко была обворожительной — и жуткой.

Впереди, там, где грунтовая дорога входила в узкое горлышко долины, они увидели у обочины автомобиль. Склоны гор угрожающе нависали над ним. При их приближении с водительского сиденья встал мужчина.

Инспектор Макдугал оказался крепышом с ярко-рыжими волосами, лицо его было так густо покрыто веснушками, что казалось сильно загорелым. Широко улыбнувшись, он поднял руку и, когда Оливер притормозил, крикнул:

— Значит, привезли весь личный состав из Данкаррика?

Взметнув густое облако пыли, Оливер поставил автомобиль на обочину за машиной Макдугала. Других средств передвижения на всем пути они не встретили, кроме стада овец да нескольких повозок с капустой и мешками картошки. Дорога в обе стороны желтела на солнце, как русло пересохшей реки.

Долина выглядела уединенной, но не пустой. Если верить старожилам, долина никогда не пустовала. Хэмиш, отлично помнивший историю родного края, умолк, увидев Гленко. Ратлидж подумал: вот где, наверное, зародились волынки. В таких местах лучше всего играть на них. Исполнять поминальный плач, который разносит ветер, заполнять долину человеческими голосами, которые постепенно вытесняют другие голоса, которые никто не в состоянии расслышать.

Ратлидж заставил себя сосредоточиться. После того как с представлениями было покончено, Макдугал вернулся к своей машине и распахнул дверцу для пассажирки, которую он с собой привез.

Ей было не больше четырнадцати — пятнадцати лет, она закуталась от пронизывающего ветра, который задувал с высоты, в выцветшую клетчатую шаль, доходившую ей до бедер. Юбка закручивалась вокруг лодыжек. Волосы мышиного цвета она кое-как скрутила в пучок. Хорошенькой ее можно было назвать разве что благодаря ее юности.

Но она смело смотрела в глаза приезжим, пока ее по очереди знакомили со всеми, для своего возраста она выглядела собранной.

— А это Бетти Лолор, — представил ее Макдугал. — Ну, инспектор Оливер, кто начнет — я или вы?

Ратлидж поспешил опередить Оливера:

— Вы знаете Макдоналдов, которые живут чуть выше? — Он принялся вспоминать имена, и ему помог Хэмиш. — Меня интересуют родственники Дункана Макдоналда, умершего в тысяча девятьсот пятнадцатом году.

Бетти угрюмо посмотрела на него:

— Да. Я их знаю.

— Значит, вы с ними дружите?

— Нет, дружить не дружу.

— А внучку Дункана, Фиону, вы знали?

— Знала, но не очень хорошо. Она ведь старше, сестры моей ровесница.

Ратлидж огляделся, их окружало огромное пустое пространство.

— Мне казалось, что в таких местах соседи часто навещают друг друга.

Бетти посмотрела на него исподлобья:

— Моего деда сослали в Австралию за кражу овец. С Макдоналдами я никаких дел не веду. Овцы-то были их.

Ратлидж кивнул. Оливер, досадуя, что его перебили, отрывисто спросил:

— Что вы там нашли, мисс Лолор? — Он показал на огромный выступ, нависший над их головами.

— Как-то я поднялась туда и заметила, как что-то блеснуло на солнце. Я нагнулась и увидела вот что!

Она протянула натруженную руку — у нее на ладони лежала брошка. Ратлидж и Оливер подошли поближе, чтобы осмотреть ее.

Брошка была овальная, с крупным камнем в центре и мелкими камешками вокруг в виде цветочных лепестков. На обратной стороне брошки была прикреплена простая булавка.

Камни были дымчато-золотистыми.

«Дымчатый топаз», — сказал Хэмиш еще раньше Оливера.

Камень, который добывают в Шотландии и который часто используют при изготовлении украшений. Им отделывают рукояти скин ду — черных ножей, предмета национального шотландского мужского костюма, — дымчатые топазы можно встретить на застежках кружевных воротников на портретах восемнадцатого века, из них делали броши, ожерелья и кольца, украшавшие пальцы дам. Некоторым образом дымчатый топаз служил символом шотландского высокогорья.

Топазы на брошке были в резной золотой оправе.

Красивая вещь, должно быть, когда-то ею очень дорожили.

— Можно? — спросил Ратлидж и взял брошь, чтобы внимательнее осмотреть ее.

Отполированные камни сверкнули в его руке. Залюбовавшись игрой света, он принялся поворачивать брошь в разные стороны, ловя солнечные лучи. Вдруг он заметил под булавкой какую-то гравировку. Время превратило надпись в расплывчатое пятно.

— Посмотрите-ка сюда. Инициалы, по-моему. — Он указал на них Оливеру. — Возможно, имя. Я не могу разглядеть… — Поворачивая брошь к свету под разными углами, он наконец сказал: — Здесь «М», еще есть «А», «Д»… наверняка «А»… и «Л»…

Оливер взял у него брошь, тоже повертел в руке и покачал головой:

— Разве это «М»? Вы уверены? Может, «Н»?

Он передал брошь Макдугалу.

— Я ее уже осмотрел, — признался тот. — С лупой, до того, как позвонил вам. Там точно «М». — Помолчав, он продолжил: — С лупой можно разобрать всю фамилию: «Макдоналд».

Маккинстри с несчастным видом переминался с ноги на ногу. В наступившей тишине Макдугал вернул брошь Бетти Лолор. Она так крепко сжала ее в кулаке, что костяшки пальцев побелели.

— Как по-вашему, далеко она нашлась от обнаруженного вами тела? — спросил Ратлидж у Макдугала.

— Футах в ста ниже по склону. Но ее могло отнести туда водой. Во время дождя или весной, когда тает снег. В конце концов, если учесть, что она пролежала здесь несколько лет, это совсем неудивительно. — Он снова показал наверх, где на склоне виднелась каменистая осыпь. — По-моему, брошь упала сверху. Туда теперь никто не ходит, слишком опасно. Почти все альпинисты выбирают ту тропу. — Он снова показал пальцем. — Или ту. — Макдугал показал на противоположный склон, через дорогу. — В том, чтобы подняться здесь, нет ничего невозможного, но мне кажется, что такое маловероятно.

«Топазы не слишком поцарапаны, не похоже, чтобы их долго било по камням», — заметил Хэмиш.

Ратлидж повернулся к Бетти Лолор, которая молча слушала их разговоры, переводя взгляд с одного лица на другое. Не слишком общительный ребенок…

— А вы как оказались там, наверху?

Бетти пожала плечами:

— Да я здесь везде гуляю. С самого раннего детства. Я пасу овец. Здесь нет такого места, куда бы я не забиралась.

— А костей, которые нашли выше, вы не видели?

— Может, и увидела бы, если бы овцы забирались так высоко. Но обычно они туда не доходят. Хоть они и глупые, но не настолько.

Пока она говорила, Ратлидж смотрел на ее ботинки и представлял, как она день за днем гуляет по такой пересеченной местности. Детям здесь живется нелегко.

Он обратил внимание на то, что ботинки у Бетти новые и крепкие. Из-под длинной юбки торчали кожаные мыски. Платье явно было с чужого плеча, и шаль тоже. Зато ботинки совсем новые, даже края подошв еще не стерлись.

— Повторите, что вы говорили инспектору Макдугалу, когда принесли брошь, — велел Оливер.

Бетти Лолор посмотрела на него в упор, прикрыв рукой глаза от солнца:

— Я нашла ее почти год назад. Летом было дело. Заметила, как она сверкнула на солнце. Всю неделю были грозы, а в тот день сухо… Сначала я подумала, что брошка… ну, в общем, кого там нашли наверху. И мне стало неприятно. Красивая она, мне захотелось оставить ее себе. Только боялась, что ее найдет отец, решит, что я ее украла, и изобьет меня. Поэтому я пошла к инспектору Макдугалу и попросила замолвить за меня словечко… — Она ненадолго замолчала и встревоженно спросила: — Вы ведь ее не отберете? Ведь вы и сами пока не знаете, чья она… ее или нет!

Оливер добродушно улыбнулся:

— К сожалению, сейчас брошь придется забрать как вещественное доказательство. Но когда мы покончим с делом, я позабочусь о том, чтобы ее вам вернули. — Он покосился на Ратлиджа. Ему не нужно было высказывать вслух то, что было на уме у обоих. Нашлось первое звено, связывавшее Фиону и здешние места. Фиону и останки, которые вполне могли принадлежать Элинор Грей.

Ратлидж ничего не сказал.

Макдугал попросил Бетти отвести их на то место, где она нашла брошь, и девочка, молча развернувшись, начала взбираться по склону резво, как овцы, которых она пасла. Крепкая, несмотря на худобу, и проворная, она как будто летела. Оливер, пыхтя, карабкался следом, ругаясь себе под нос, но не попросил ее подниматься медленнее. Маккинстри остался охранять машины.

Ратлидж, поднимавшийся следом за Бетти, смотрел на подошвы ее новых ботинок, следил за ее почти интуитивным знанием, куда ставить ногу. Она всему научилась у овец…

Макдугал не отставал, но сильно раскраснелся.

— С вершины открываются красивые виды, — сказал он. — Раньше, в молодости, я любил туда забираться с братьями.

— А вы знали Макдоналдов? — спросил его Ратлидж.

— Знал одного из них — наверное, брата обвиняемой. Хороший был парень. Ему оторвало ногу, он истек кровью и умер, не дождавшись, пока его донесут до госпиталя. В тот же день погиб и мой брат… Их всех скосило пулеметным огнем. Мне повезло — трижды ранен, а все-таки вернулся домой. — В его голосе слышалась горькая ирония.

Подниматься пришлось долго, они двигались по диагонали. Иногда Бетти останавливалась и озиралась по сторонам, как будто искала приметы.

Наконец она остановилась и показала на участок камня примерно в десять квадратных футов:

— По-моему, где-то там.

Каменистый участок на первый взгляд ничем не отличался от соседних слева, справа, вверху и внизу.

— Почему вы так уверены? — спросил Оливер, промокая лицо большим носовым платком. — Я не вижу никакой разницы между этим участком и тем — или вон тем, подальше.

— Смотрите сами. Я могу сравнить этот участок с тем, наискосок… — Бетти показала на большой голый валун, следя за ее пальцем, они разглядели небольшую осыпь.

Ратлидж подумал: если смотреть внимательно, можно без труда найти дорогу. Главное — видеть. Для непосвященных здесь голая земля. Небо над их головами заслонял еще один выступ.

Проследив за его взглядом, Макдугал сказал:

— Вон там мы нашли останки. Они лежали в небольшой расщелине, вымытой водой под осыпью. — Помолчав, он продолжил: — О той расщелине надо знать. С дороги ее не видно.

Короче говоря, оставить там тело не догадался бы человек, не знакомый с местностью.

— Хотите подняться? — предложил Макдугал.

Ратлидж кивнул, и они полезли выше, глядя себе под ноги. Наверху пекло солнце, обливаясь потом, оба с трудом нащупывали места, куда можно поставить ногу.

Взбираться по крутому склону, да еще с трупом, совсем нелегко, заметил Хэмиш. А для женщины так почти невозможно. «Если, конечно, не тащить труп на веревке».

Зато здесь, скорее всего, никто не увидит, как в гору затаскивают труп… Посмотрев вниз, Ратлидж разглядел две стоящие внизу машины и людей. Оливер беседовал с Бетти Лолор, вдали виднелся чей-то разрушенный дом. Еще дальше он заметил овец, но пастуха при них не было.

— Женщине тяжело затаскивать наверх мертвый груз, — заметил Макдугал, словно прочитал его мысли. — Но если эта брошь принадлежит покойной, значит, она не ваша пропавшая, не Элинор Грей.

— А если она принадлежала убийце, она сидит у нас за решеткой, — докончил за него Ратлидж.

Они забрались на выступ и увидели лежащие почти рядом три больших валуна. Не таких больших по масштабам здешних гор, но сдвинуть их так плотно человек не смог бы. Под валунами, там, где более мелкие фрагменты камня вымыла вода, в самом деле образовалось углубление. Если положить сюда труп в апреле, его, скорее всего, быстро найдут. Но если спрятать труп в конце лета, когда начинаются осенние бури, останки спокойно пролежат до весны.

Ратлидж присел на корточки.

— Вы ничего не найдете, — предупредил Макдугал. — Мы здесь все тщательно обыскали.

— Так я и думал, — ровным тоном сказал Ратлидж. — Я просто подумал, что здесь идеальное место для того, чтобы спрятать труп. Почему вы так уверены, что кости появились здесь именно в шестнадцатом году, а не раньше?

— Во-первых, из-за их состояния. И потом, я беседовал со всеми местными овцеводами. Они уверяли, что летом здесь ничего не было. Обувь погрызли лисы или собаки, а обрывки одежды, которые мы нашли, нам ничем не помогли. Сначала мы решили, что нашли альпиниста. К нам часто приезжают любители лазить по горам, которые ничего не соображают! В такой погожий день, как сегодня, им трудно поверить, что здесь очень быстро спускаются туманы. Не успеваешь сделать десяти шагов, как заблудишься. А она… покойница… свернулась калачиком, как будто пыталась согреться. Как будто спряталась в камнях от ветра.

— Свернулась? Как?

— Уткнулась головой в колени, обхватила себя руками. Съежилась, старалась согреться. Так лежали кости. Доктор не нашел никаких повреждений. Правда, сейчас уже невозможно сказать, не вывихнула ли она лодыжку или не повредила колено.

Хэмиш сказал: «В скрюченном положении ее удобно перевозить в машине — не видно со стороны».

— Если ее затащили сюда мертвой, трупное окоченение уже прошло, — заметил Ратлидж.

— Да, верно. А может, ее специально так положили. Птицы и лисы за несколько дней обглодали тело… Мы так и не нашли одну кисть и часть стопы. Несколько костей валялись рядом. Череп лежал на коленях… — Макдугал вздохнул. — В наших краях, бывает, пропадают туристы. Но мы всегда знаем, как и когда они к нам приехали. Их видят, о них сообщают. Один оставил велосипед. Другой просил фермера подвезти его. В этом случае невозможно установить, когда и как она сюда попала. Мы не знаем, что спрашивать. Возможно, она пришла с той стороны, через перевал.

— Каково ваше мнение о надписи на броши?

— Нет у меня мнения. Там написано «Макдоналд», а что делать с надписью, это уже ваше дело, нет? — Макдугал ухмыльнулся и пожал плечами. — Брошка могла выпасть из одежды мертвой женщины, если ее убили и затащили сюда. Как правило, туристы украшений не носят. А может, ее обронила убийца, когда волокла труп наверх. Трудно представить, чтобы хорошо одетая, богатая женщина пошла гулять в горы и потеряла брошку!

— Самый крупный топаз не поцарапан, не похоже, чтобы его долго било о камни.

— Да, я понимаю, на что вы намекаете. А может быть, брошка все время лежала где-то в ямке, а потом ее быстро смыло вниз водой, как и говорит Бетти.

Может быть… сплошные «может быть»… Следствие строится и рассыпается на предположениях.

— Нам придется забрать брошь с собой. Инспектор Оливер напишет Бетти расписку.

— Для нее это ценная вещь, — согласился Макдугал. — Я и то удивился, что она принесла ее мне. Но ее отец сущий дьявол, когда напьется. Если бы он узнал, что у нее появилась такая вещица, он бы сначала избил ее за кражу, а потом отобрал брошку и пропил. Наверное, она рассчитывала, что я заступлюсь за нее, если такое случится. Бетти все лето пасет овец, старается держаться от него подальше. Я вижу ее здесь в любую погоду. Совсем одна, с ней только собака.

Ратлидж встал на ноги и огляделся по сторонам. Долина была очень красивой и суровой. Лучше всего ее можно было описать словами «дикая красота». Он подумал о февральской ночи, когда здесь шла резня и солдаты бегали в темноте с факелами, выискивая сбежавших. Их толкала жажда крови. Какая жуткая смерть…

«А разве смерть бывает другая?» — тихо спросил Хэмиш.

Несмотря на жару, Ратлиджа пробил озноб.

«Ты бывал здесь? — мысленно спросил он у Хэмиша. — Поднимался сюда с Фионой, когда не нужно было работать на ферме?»

«Да, мы сюда поднимались. С лошадьми. Иногда лазили выше. Или находили местечко, огороженное от ветра, и ели хлеб, который приносили с собой. Она любила долину. Здесь тихо, если не считать ветра. И близко к ее родне…»

Макдугал спросил, все ли Ратлидж осмотрел, что хотел. Он кивнул, и они начали спускаться, поскользнувшись один или два раза.

— Что за семья у Бетти Лолор? Про отца-пьяницу вы уже рассказали…

— Они бедняки. Она средняя дочка. Все работают с утра до ночи, но все равно им часто приходится голодать.

— Почему она не потянула время и не продала брошку? Ведь за нее можно немало выручить. Даже небольшая сумма позволила бы ей бежать из долины, от отца и от бедности.

— Она еще очень молода, — просто ответил Макдугал. — Через год-другой она, наверное, так бы и поступила. По-моему, она поэтому так беспокоится, чтобы ей вернули брошку. Если вы ее отберете, она будет навечно привязана к этой жизни. Хоть зрение у нее острое, вряд ли она найдет другие украшения… Их на горных склонах не разбрасывают!

Дойдя до Оливера и Бетти Лолор, они спустились на дорогу. Оливер нагнулся, чтобы отряхнуть брюки, на отворотах скопилось немало пыли.

Ратлидж обратился к девочке:

— Красивые у вас ботинки.

В глазах Бетти Лолор вспыхнул страх, но она все же с вызовом заметила:

— Деньги на них я честно заработала!


В Данкаррик возвращались молча. Маккинстри был совершенно подавлен, наверное, он мысленно прикидывал, как находка повредила Фионе Макдоналд. Ратлидж, сидевший на заднем сиденье, заметил морщинки вокруг глаз констебля, как будто у него болела голова. Но машину он вел ловко и следил за дорогой, где бы ни блуждали его мысли.

Зато Оливер выглядел удовлетворенным. Следствие принесло плоды, и он видел свет в конце туннеля. Его лицо лучилось самодовольством, время от времени голова инспектора падала на грудь, и он забывался коротким сном.

Ратлидж вспомнил, как удивилась Бетти Лолор, когда Оливер предложил ей клочок бумаги в обмен на брошь, и невольно задумался, умеет ли она читать.

Адвокат Фионы Макдоналд наверняка заявит, что брошь нашлась в той части Шотландии, где много веков живут представители клана Макдоналдов. Теоретически она могла принадлежать любому из них.

Но присяжные сочтут брошь решающей уликой…

На ночь они остановились в Ланарке, нашли небольшой отель, где им на ужин подали суп из баранины с ячменем и жареную курицу. Оливеру не терпелось поскорее вернуться в Данкаррик — он рано лег спать. Маккинстри, который в любом случае был бы плохой компанией, тоже извинился и ушел.

Когда его спутники поднялись по лестнице, Ратлидж вышел прогуляться. Он испытал облегчение, когда уехал из долины, приятно было остаться одному — если не считать Хэмиша. Ночь выдалась ясная, хотя и холодная, пахло дымом из труб. Ратлиджу не давали покоя мысли об Уилсоне и клинике, о броши и новых ботинках Бетти Лолор, о Фионе.

Жители Ланарка сидели по домам, из окон по обе стороны улицы лился свет. Витрины лавок были темными, из паба доносились пение и смех. В мусорной куче в переулке копалась собака. Мимо прошли несколько человек, а за ними пара — рука об руку, поглощенная тихим разговором. Слышно было, как по главной улице проехала повозка. Задрав голову, Ратлидж посмотрел на усыпанное звездами небо, между звездами появились первые нити облаков.

Хэмишу поездка в горную долину тоже не пришлась по душе. Она пробудила воспоминания, которые, как убедил себя Ратлидж, постепенно начали уходить. А Шотландия неожиданно отомстила ему. Он был прав, когда не хотел сюда ехать.

Думать, что время лечит, — значит, принимать желаемое за действительное. Время редко излечивает, только оставляет шрамы, болезненные, если к ним прикоснуться, и уродливые.

Неожиданно для себя Ратлидж подошел к местному полицейскому участку. Он был здесь в прошлый раз, когда расспрашивал о частных клиниках и больницах. Тогда дежурный констебль отправил его к доктору Уилсону. Ратлидж остановился, глядя на фонарь над дверью, голова еще не до конца поняла, где он очутился.

Кук. Мод или Мэри. Две женщины или одна? Одна жила в Брее, другая рожала в здешней частной клинике… Брей и Ланарк разделяют всего несколько миль…

Он поднялся на крыльцо и вошел.

Дежурный сержант, широколицый, раздавшийся с возрастом, поднял голову и спросил:

— Чем могу вам помочь?

— Инспектор Ратлидж, Скотленд-Ярд. Мне нужны кое-какие сведения.

— Вы здесь по официальному делу? — настороженно спросил сержант.

Кто-то стучал металлической кружкой по тюремной решетке, грохот эхом отдавался по зданию, как сумасшедший, фальшивый колокол. Сержант как будто не замечал шума.

— Косвенно. Я разыскиваю нескольких человек. Что вы мне можете рассказать о людях по фамилии Кук, которые жили в Ланарке или его окрестностях в шестнадцатом году? Точнее, в конце лета.

— Куков у нас несколько. В основном они живут по берегам озера Лох-Ломонд. Скажите, что они натворили, и я отвечу, которые подходят.

— Насколько мне известно, они ничего не натворили. Мы ищем пропавшую женщину. Она называла себя Мэри Кук. Или, возможно, Мод Кук. Кое-что указывает на то, что она в шестнадцатом году несколько недель провела в Ланарке. Потом ее следы затерялись.

Сержант кивнул:

— До войны я бы рассказал вам историю почти всех семей в Ланарке и почти всех, кто живет в окрестностях. Сейчас с этим труднее. Перемены коснулись даже таких маленьких городков, как Ланарк. Но я не помню, чтобы пропадала женщина с таким именем… ни с одним, ни с другим. В шестнадцатом году, говорите? — Он задумался. — Ее пропажа как-то связана с наследством?

— Возможно. Мы ничего не можем утверждать наверняка, пока не найдем ее.

— По-моему, здесь вам ничего не светит. Если никто не объявит ее в розыск, у нас нет никаких сведений о ней.

После обхода улиц вернулся констебль, он кивнул сержанту и скрылся за левой дверью.

— Но если вы еще зайдете утром, я все проверю. На вашем месте я бы не очень надеялся… но я посмотрю.

— Спасибо. — Ратлидж достал карточку и написал на ней телефон отеля «Баллантайн». — Завтра вечером меня можно будет найти вот по этому номеру. Буду очень благодарен вам за любую помощь.

Сержант широко улыбнулся:

— Данкаррик? Там участок инспектора Оливера. Хороший он человек, Оливер. В двенадцатом году мы с ним вместе расследовали одно дело… Серию убийств, которые так и остались нераскрытыми. Он тяжело это воспринял.

— Где произошли убийства? В Ланарке?

— Нет, в Данкаррике. Пяти женщинам перерезали горло… К каждому трупу был пришпилен клочок бумаги. Прямо над грудью. Убитых называли шлюхами. Распутницами. Они, конечно, не были никакими распутницами, просто молодыми и хорошенькими. Обычные рабочие девушки. Бойкие, веселые… Их убивали через равные промежутки, через несколько месяцев, и всегда в один и тот же день недели. Странно! Доложу я вам, тогда весь Данкаррик бурлил. Но убийца потом, наверное, куда-нибудь уехал. Мы его так и не поймали.

— Как реагировали жители на записки, приколотые к трупам?

— Все считали, что дыма без огня не бывает… Знаете, в таких случаях часто говорят, что с порядочными женщинами такого не случается!

— Вы не помните подробностей? — спросил Ратлидж.

— А никаких подробностей нет. Две девушки были горничными, одна служила судомойкой в «Баллантайне», а еще две работали на фермах. Умный подонок, он не оставлял за собой улик. Во всяком случае, таких, которые пригодились бы нам. Только слова на клочках бумаги. И трупы на западной дороге.

Выйдя на улицу, Ратлидж стал слушать Хэмиша, который успел сделать собственные выводы.

Пять убитых женщин никак не связаны с Фионой Макдоналд. В 1912 году она жила в Гленко, у деда, тогда она была еще совсем девчонкой. И тем не менее серийные убийства проложили путь для ее преследования. Жители Данкаррика привыкли к тому, что обвинение в распутстве тесно связано с убийством.

Глава 20

На следующий день, когда Ратлидж вернулся в Данкаррик, его уже ждало сообщение от сержанта Бауэрса из Ланарка.


«В интересующий вас год не объявляли в розыск никого с такими именами и фамилией. Единственной Мэри Кук, которая живет в Ланарке, шестьдесят лет. Никакой Мод Кук в городе и его окрестностях нет. Извините».


Ратлидж стрелял наугад и потому ни на что особенно не надеялся, как и посоветовал ему Бауэрс.


В Данкаррик вызвали адвоката Фионы, ему показали брошь. Адвокат оказался человеком желчным и унылым, на его смуглом лице отчетливо проступали глубокие морщины. И кустистые брови постоянно хмурились. Он больше походил на англичанина, чем на шотландца.

Хэмиш сразу же воспылал к нему жгучей неприязнью и не скрывал своих чувств. «Я не позволил бы ему защищать даже свою собаку!»

Ратлидж поморщился.

Инспектор Оливер спросил адвоката, как здоровье какого-то общего знакомого из Джедборо, Армстронг с нескрываемой радостью ответил:

— По-моему, он и месяца не протянет. Рак прогрессирует слишком быстро. Если хотите застать его во вменяемом состоянии, постарайтесь навестить его как можно скорее. Итак, что у вас за ерунда с какой-то брошью, найденной в горах?

Оливер достал брошь из ящика стола и передал Армстронгу.

Адвокат осторожно осмотрел вещицу, прищурившись и сдвинув очки на кончик носа.

— Говорите, там есть гравировка?

Оливер ткнул в буквы пером:

— «Макдоналд». — Порывшись в ящике, он достал большую лупу. — Вот, смотрите сами.

Армстронг некоторое время разглядывал обратную сторону броши.

— Макдоналд — фамилия в горной Шотландии распространенная. И потом, откуда нам известно, что фамилию нацарапал кто-то другой, а не моя клиентка?

— Ну конечно ее нанес кто-то другой! — Оливер терял терпение. Он нашел то, что хотел, и не допускал противоречия с теми выводами, к которым он пришел в связи со своей находкой. — Гравер!

— Я хотел сказать, — Армстронг с кислым видом посмотрел на него, — что фамилию могли выгравировать на обратной стороне броши перед тем, как подбросить ее в то место… специально, чтобы угодить полиции.

Оливер с трудом сдержался.

— Поэтому мы вас сюда и пригласили, — буркнул он. — Мы хотим показать брошь обвиняемой и спросить, узнает ли она ее.

— Ах да. — Армстронг вернул лупу и снял очки, но брошь оставил у себя. — Вряд ли я это позволю. Она может дать ответ, который пойдет на пользу обвинению.

— Очень на это надеюсь, — ответил Оливер, стиснув зубы. — В том и состоит намерение полиции, чтобы доказать ее вину.

«Полиция не станет ломать голову, доказывая ее невиновность, — заметил Хэмиш. — И церковь тоже!»

— Вы можете показать ей брошь, — сказал Армстронг, дав Оливеру несколько минут покипеть, пока он сосредоточенно разглядывал вещицу. — Но я не позволю вам заманивать ее в ловушку. Вы понимаете?

Оливер встал и взял из-за стола ключ:

— Ратлидж, вам лучше тоже пойти с нами. Возможно, ей найдется что сказать насчет мертвой женщины.

Они прошли к камере, и Оливер отпер дверь. Когда она распахнулась, Фиона встала со стула и посмотрела на них. Сначала оглядела всех троих, потом ее взгляд устремился к Ратлиджу.

Он прочел безмолвный вопрос: «Что случилось?» Армстронг подошел к ней, с елейной вежливостью взял ее за руку и погладил ее ладонь большим пальцем:

— Дитя мое, вам нечего бояться. Полицейские хотят спросить, принадлежит ли вам одна вещь. Пожалуйста, отвечайте на этот и только на этот вопрос.

Он разжал кулак, и свет заиграл на золотой оправе, хотя дымчатый топаз остался темным.

Фиона посмотрела на брошь и сказала:

— Это брошь моей матери.

— Значит, не ваша?

— Нет, я…

Армстронг не дал ей договорить:

— Ну вот, инспектор. Брошь не принадлежит обвиняемой.

Но Оливер тоже умел читать по лицам. Он ясно видел, что, хотя раньше брошь принадлежала матери Фионы, в какой-то момент она перешла к ней.

— Ваша мать жива? — спросил он, заранее зная ответ.

— Она умерла, когда я была очень мала.

— Вы помните ее?

— Нет. Только смутные очертания. Кто-то с ласковым голосом и мягкими руками. Мамины руки я помню.

— Значит, вы были слишком малы, чтобы брошь перешла к вам?

Фиона покосилась на Армстронга:

— Я была… мала, да.

— Кому она досталась после смерти вашей матери?

— Должно быть, моему деду. Больше некому.

— Ваш дед жив?

— Умер в пятнадцатом году.

— И вы были единственной дочерью в семье?

— Да.

— И брошь вашей матери по праву досталась бы вам, а не вашим братьям.

Фиона кивнула.

Хэмиш заметил: «Вывод ясен! Брошь должна была перейти к ней в пятнадцатом году. За год до того, как в горной долине было оставлено тело. Теперь они ее поймали!»

И Армстронгу нечего было сказать в ее защиту.

Глаза Оливера победоносно сверкнули.

— Мистер Армстронг, позвольте мне взять у вас брошь!

Армстронг передал вещицу инспектору и потер руки, как будто ему хотелось поскорее избавиться от следов броши.

Фиона открыла рот, как будто собиралась что-то сказать, но заметила, как Ратлидж едва заметно покачал головой. Она опустила голову и посмотрела на свои руки, сложенные на уровне талии.

— Отныне это вещественное доказательство, — произнес Оливер, словно отвечая на незаданный вопрос. — Спасибо, мисс Макдоналд!

Оливер развернулся и вышел из камеры, Армстронг последовал за ним. Фиона быстро взглянула на Ратлиджа, но тот ничего не сказал, развернулся следом за своими спутниками и оставил ее одну. Но перед тем, как дверь камеры закрылась, она увидела, как Ратлидж обернулся через плечо и ободряюще улыбнулся ей.

Хотя сам он никакой бодрости не ощущал.

* * *

Проводив Армстронга, Оливер закрыл за адвокатом дверь, развернулся к Ратлиджу и сказал:

— Садитесь.

Ратлидж вернулся к стулу, откуда встал, чтобы пожать руку уходившему Армстронгу. Он знал, что сейчас последует.

— Слушайте, — начал Оливер, — по-моему, у нас есть все, что нужно, чтобы передать дело в суд. Брошь — недостающее звено, она подтверждает связь между той женщиной, которую Макдугал в прошлом году нашел в горной долине, и обвиняемой. И приговор будет обвинительный. Я не вижу причины отпускать ее в Гленко. Думаю, вы со мной согласитесь.

При мысли о том, что он снова встретится с духами Гленко вместе с Фионой, у Ратлиджа кровь застыла в жилах. Но он ровным тоном произнес:

— Мы ведь пока не знаем, кому точно принадлежат останки… Еще нет доказательства того, что покойная рожала.

— Зато есть доказательство того, что обвиняемая не рожала ни разу. Если тот труп спрятала не обвиняемая, то кто? Почему ее брошь нашли так близко к импровизированной могиле? Повторяю — не просто безделушку, а семейное украшение, на котором выгравирована ее фамилия!

Ратлидж, понимая, что ступил на тонкий лед, возразил:

— И все же… улики лишь косвенные. Армстронг может заявить, что брошь могла попасть туда когда угодно.

«Не заявит, — возразил Хэмиш. — Ему на нее наплевать».

В тишине Оливер встал и подошел к единственному окну. Стекло было грязным — его много лет не мыли. Отвернувшись от Ратлиджа и глядя на улицу, он продолжил:

— Что вы сделаете, чтобы удовлетворить леди Мод, — это ваша забота.

— Фиона Макдоналд — единственный человек, способный сказать, является ли женщина, в убийстве которой ее обвиняют, Элинор Грей.

— Сомневаюсь, что она признается. Она скорее унесет свою тайну с собой в могилу!

В последнем пункте они сходились.

— Я хотел бы еще раз поговорить с ней. Теперь, после того, как она увидела брошь.

В приливе внезапного великодушия Оливер разрешил:

— Валяйте! Можете говорить сколько хотите. — Он отвернулся от окна, взял со стола связку ключей, передал ее Ратлиджу и повторил: — Сколько хотите. — Но в его голосе слышались нотки уверенности в том, что дело закончено.

— Спасибо. — Ратлидж взял связку и снова зашагал по коридору.

Хэмиш сказал: «Оливеру не так легко будет сбросить со счетов леди Мод. Да и Скотленд-Ярду тоже!»

«Но леди Мод не желает слушать правду о дочери. И так было всегда», — ответил Ратлидж.

Ему показалось, что Фиона Макдоналд так и осталась стоять на том же месте, где они оставили ее четверть часа назад.

Он закрыл деревянную дверь и прислонился к ней спиной. Она почти сразу же спросила:

— Зачем они забрали брошь моей матери?

— Вы уверены, что брошь принадлежала вашей матери?

— Ну конечно уверена! Дед позволял мне надевать ее на ее дни рождения. В ее память. Я носила ее весь день, приколов к платью. И всегда обращалась с ней очень бережно и очень гордилась. Так мне казалось, что я ближе к маме.

Ратлидж явственно представил себе девочку, одетую в лучшее платье, которая осторожно ходит по дому, чтобы не порвать юбку и не запачкать рукава. И дедушку, который по-своему оплакивает умершую дочь, внушая Фионе, что ее мать рядом — пусть хотя бы всего на один день.

Нарисованная им картина получилась очень грустной.

— Где вы ее хранили после того, как переехали в Данкаррик?

— Она лежит в небольшой шкатулке сандалового дерева вместе с браслетом, который подарил мне Хэмиш, и ониксовыми запонками, которые принадлежали отцу. Точнее, лежала… Зачем они рылись в моих вещах и забрали мамину брошку?! — вдруг встревожилась Фиона.

— Когда вы жили в Брее, брошь была у вас?

— Ну конечно! Можете спросить миссис Дэвисон.

— И в Данкаррик она попала вместе с вами?

— Да, я же говорила, она лежит… то есть лежала… в комоде, в моей комнате в «Разбойниках». Во втором ящике сверху. Я не часто надевала ее. Боялась, что потеряю, пока стою за стойкой в баре.

— Кто из жителей Данкаррика мог видеть, как вы надевали брошь? — спросил Ратлидж. — Может быть, констебль Маккинстри?

Она задумалась и глубоко вздохнула:

— Теперь я припоминаю, когда надевала ее в последний раз. На мамин день рождения в июне этого года. Да, и еще в начале июля, когда ходила в церковь. Годится? — Ответ она прочла на его лице. — Но ведь тогда она была на месте! Клянусь, брошь была на месте, когда меня арестовали!

— Но точно вы не помните?

— Я… нет, у меня не было особых причин искать ее. Я бы не стала брать ее в тюрьму!

— Да. — Ратлидж задумался. Что ей можно рассказать о том, как и где нашли брошь? — Почему вы так уверены, что видели брошь вашей матери?

— Да как же может быть иначе… Отец сам ее сделал, подарил маме на свадьбу. Другой такой нет.

— И вам не нужно было читать надпись на обратной стороне?

— Какую надпись?

— Там есть фамилия, «Макдоналд». Под самой булавкой.

Фиона нахмурилась:

— Зачем вы меня обманываете?

— Что вы!

— На броши нет никакой надписи. И никогда не было!

— Шесть человек могут подтвердить, что надпись есть. И один из них я.

Испуганная Фиона взмолилась:

— Пожалуйста, отведите меня в паб! Прошу вас! Позвольте мне сходить туда и посмотреть самой! Она должна быть там!

— Оливер вас не выпустит. Давайте я сам схожу и посмотрю. Вы уверены, что брошь хранится в сандаловой шкатулке?

Она промолчала.

— Я принесу вам всю шкатулку, — обещал Ратлидж. — Не открывая.

Он вышел, запер за собой дверь, а ключ сунул в карман.

Оливер поднял глаза, когда Ратлидж заглянул к нему.

— Все? — спросил он.

— Нет. Мне нужно взять мои записки. Я хотел бы прочесть мисс Макдоналд показания миссис Атвуд.

— Пожалуйста.

Ратлидж вышел из участка и быстро зашагал к отелю. Черт побери… он совсем позабыл, что его автомобиля там нет.

До «Разбойников» он добрался, совсем выбившись из сил, так как всю дорогу подгонял себя. «Господи, только бы Драммонд оказался дома! У него есть второй ключ…»

Ратлидж постучал в дверь дома Драммонда и вздохнул с облегчением, когда тот сам открыл дверь.

— Выходите! Мне нужно с вами поговорить.

— О чем это? — осведомился Драммонд, не двинувшись с места.

— Выходите на улицу, говорю вам! Если не хотите, чтобы всему свету стало известно, зачем я пришел. — Ратлидж намекал на его сестру. Драммонд нехотя повиновался. — Послушайте, мне нужно попасть в паб и еще раз провести там обыск. И я не хочу, чтобы свидетелем был кто-то из полиции. Или человек, который недружелюбно относится к мисс Макдоналд. Вы мне поможете? Отопрете дверь и войдете со мной?

— Нет.

— Не будьте вы идиотом! Мне нужно срочно попасть в паб… времени мало!

— Попросите инспектора Оливера, пусть даст вам свой ключ. — Прочитав ответ на лице Ратлиджа, Драммонд как будто убедился, что тот его не дурачит. — Ну что ж, ладно. Если вы вздумали шутки шутить, учтите, я вас убью голыми руками!

— Я не шучу.

Они быстро подошли к пабу, и Драммонд достал ключ. Отперев дверь, он загородил Ратлиджу дорогу:

— Скажите, где будете искать.

— Наверху, в жилом крыле. В комнате Фионы.

Драммонд нехотя пошел первым. Навстречу им, зевая и потягиваясь, вышла Кларенс. Драммонд не обратил на кошку внимания и остановился на пороге спальни Фионы.

— Я жду!

Ратлидж сказал:

— Пожалуйста, выдвиньте второй сверху ящик комода. Скорее, старина, сейчас не время для лишних вопросов.

Драммонд нехотя подошел к комоду, выдвинул второй ящик сверху:

— Не желаю рыться в ее вещах.

— Вам и не придется. Там есть небольшая шкатулка сандалового дерева. Видите? Наверное, теперь она цвета меда… Или чуть темнее. Небольшая деревянная шкатулка.

— Не вижу, — проворчал Драммонд.

— А вы посмотрите как следует!

Драммонд своим грубым указательным пальцем коснулся содержимого комода:

— Она здесь.

— Достаньте ее. Положите на кровать.

Драммонд сделал, как ему было велено. Шкатулка была дюймов шесть в длину, четыре в ширину и, наверное, меньше четырех дюймов в высоту. Дерево со временем приобрело цвет темного янтаря.

— Отлично. Откройте ее! Я не хочу осматривать содержимое. Вы сами мне скажите, пожалуйста, что находится внутри.

Он услышал тихое позвякивание вещиц, которые выкладывали на покрывало.

— Безделушки, — буркнул Драммонд.

— Назовите их! — Сердце у Ратлиджа забилось чаще, он слышал, как возмущается Хэмиш, когда Драммонд рылся в украшениях Фионы.

— Браслет. Запонки, судя по виду, из оникса. Колечко для прорезывания зубов, по-моему, серебряное — оно потемнело. Пара колец… И брошка. Вот и все.

Ратлидж почувствовал, как сердце у него перестало биться.

— Опишите, пожалуйста… брошку.

— Не умею я описывать женские безделушки…

— Черт побери, расскажите, как она выглядит!

— Золотая, три нити сплетены в три круга. Как будто петли. В середине камушек. Жемчужина. Я видел, как Эласадж носила такую по воскресеньям.

— И все? — Ратлидж снова задышал.

— Больше там ничего нет. Я вам говорил.

— Пожалуйста, положите все на место, в шкатулку, и закройте крышку.

— Зачем вам это?

— Не могу сказать. Если бы вы нашли там то, на что я надеялся, вы спасли бы Фиону от виселицы. Теперь же… — Он сунул шкатулку, протянутую ему Драммондом, в карман и сам задвинул ящик комода.

— Не позволю вам брать ее вещи! — возмутился Драммонд.

— Я несу шкатулку ей. И скоро верну. Она хочет знать, на месте ли брошь ее матери.

— Но здесь-то брошка Эласадж…

— Вот именно, — кивнул Ратлидж, первым спускаясь по лестнице. — То есть совсем не то, что нам нужно!


Двадцать минут спустя Ратлидж снова вошел в полицейский участок. Оливера на месте не оказалось, дежурил констебль Прингл. Ратлидж объяснил, что он хочет, ему разрешили одному пойти в камеру.

Убедившись, что дверь плотно закрыта, он достал из кармана шкатулку сандалового дерева.

Фиона взяла ее дрожащими пальцами и, открывая крышку, улыбнулась ему:

— Так приятно снова трогать свои вещи… Пусть и ненадолго. Ненавижу здешние платья, они унылые и уродливые, как эта камера! От таких платьев даже ангел впадет в отчаяние!

Она подошла к узкой койке и высыпала на нее содержимое, как до нее Драммонд, затем принялась осторожно разбирать его.

И увидела, что брошки ее матери там нет.

Она обернулась и посмотрела Ратлиджу в глаза, не зная, что сказать.

— Одна брошка в шкатулке есть, — заметил Ратлидж. — Как вы мне и говорили.

— Но она не мамина. Она принадлежала Эласадж. Совсем забыла, что она тоже здесь…

— Фиона, вы нарочно солгали мне? Или с самого начала кормите меня полуправдой?

Она вспыхнула и прикусила губу:

— Я вас не обманываю… Но я не могу выдавать чужие тайны.

— Тогда объясните, куда подевалась брошь вашей матери? Почему ее нашли очень далеко от Данкаррика больше года назад?

— Не знаю! Она все время была здесь. В шкатулке. Готова поклясться душой моего деда!

Ему хотелось ей верить. Хэмиш приказывал Ратлиджу поверить ей.

— Можно ли доверять Драммонду? Мог ли он украсть что-нибудь у вас… если бы решил, что брошь послужит хорошей платой за то, что он присматривает за мальчиком, а потом продал ее?

— Нет… что вы! Он не такой!

— Может быть, он действует еще в чьих-нибудь интересах? Способен он взять брошь и отнести ее другому человеку, не понимая, что ею могут воспользоваться, чтобы очернить вас?

— Нет. Нет, я не верю, что он на такое способен! Только не Драммонд.

— Тогда, может быть, его сестра? Могла она взять ключ, пока он не видел, и воспользоваться им… или передать кому-нибудь другому?

Фиона замялась, а потом ответила:

— Н-нет. Она бы не посмела. Нет!

— Фиона, вы совершенно уверены? — спросил Ратлидж. — Все-таки брошь пропала. В то время как, по вашим словам, вы были убеждены, что она по-прежнему лежит в шкатулке.

Фиона отвернулась и принялась собирать разложенные на койке вещицы. Ее пальцы гладили их, она задумчиво смотрела в стену.

— Я уверена.

— Значит, ее взял кто-то еще. Вы не знаете, кто это может быть? Может, уборщица? Завсегдатай, когда вы отвернулись? Или кто-то из соседей пожелал взять вещицу на память о злобной распутнице?

— Ключа больше ни у кого нет. Кроме полицейских…

Полицейские. Но Ратлидж, глядя на нее, не сомневался, что полиция не имеет никакого отношения к пропаже броши. Полицейские лишь забрали ее у девчонки, которая хотела добиться лучшей жизни, чем та, которую она вела до сих пор…

Глава 21

Ратлидж сел на стул и стал наблюдать за Фионой. Она расхаживала туда-сюда, крепко сжав в руках шкатулку. Беспокойная и неуверенная, она несколько раз переспрашивала его, почему брошь имеет такое значение, но он не мог ей ответить. Спустя какое-то время он попросил:

— Пожалуйста, верните мне шкатулку. Не хочу, чтобы Оливер увидел ее у вас.

— Почему? — Фиона нехотя отдала ему шкатулку, и Ратлидж сунул ее в карман.

— Потому что, моя дорогая, мне приходится работать вместе с Оливером, и я не хочу, чтобы он злился на меня за то, что я вмешиваюсь в ход его расследования. Но, похоже, ключ к моему расследованию — вы.

Она промолчала.

— Вы знаете некую миссис Атвуд? — продолжал Ратлидж.

— Нет. По крайней мере, не помню, чтобы слышала такую фамилию.

— А Роберта Бернса?

— Он был поэтом… жил возле города Эр.

— Нет, я имею в виду другого Роберта Бернса. Вашего ровесника. Возможно, вы с ним встречались.

Фиона задумалась.

— Помню, кто-то рассказывал, что прокурор потерял на войне сына… только не помню, как его звали.

— Я разыскиваю женщину по имени Элинор Грей. Возможно, она — та самая, в чьем убийстве вас обвиняют, а возможно, и нет. Возможно, именно ее кости нашли в долине Гленко. Элинор Грей пропала в шестнадцатом году. Она поссорилась с матерью… из-за денег. Вскоре после ссоры она должна была приехать на выходные в Винчестер к своей подруге, миссис Атвуд. Но вместо Винчестера она поехала в Шотландию с этим Робертом Бернсом, который может оказаться сыном прокурора, а может, и нет.

Фиона улыбнулась:

— Может… а может, и нет… возможно, подруга… должна была провести выходные. А Хэмиш считал вас очень умным!

Он впервые заметил проблески ее природного чувства юмора, лицо ее словно осветилось изнутри, в глазах заплясали огоньки.

— Иногда я и сам себе удивляюсь, — ответил он, улыбаясь в ответ. — В связи с Элинор Грей самое странное то, что никто как будто не беспокоился за нее. Энн Тейт знала о ней — и завидовала ее положению и успехам. Миссис Атвуд обиделась на нее. Родная мать запретила ей учиться на врача, чего Элинор страстно хотела. Возможно, она умерла в шестнадцатом году, и единственным человеком, который пытался ее разыскать, был ее поверенный. Она должна была подписать наследственные бумаги. Вас обвиняют в том, что вы ее убили, а вы ее не знаете.

— Так и есть. — Фиона снова посерьезнела и начала ходить туда-сюда. — Зачем мне выбирать какую-то женщину наугад, убивать ее и отнимать у нее ребенка? Незнакомку, о которой я ничего не знаю! Полицейским кажется, что в этом есть смысл, потому что они мужчины, они считают, что я захотела ребенка и мне все равно, чей он.

— Вам наверняка ответят: вы знали, что та женщина одна и скрывается. Прекрасный выбор. Такую никто не будет искать.

— Чтобы столько о ней знать, мне наверняка нужно было знать, как ее зовут. Не знаю, как ведут себя люди во Франции или в Канаде. Мы в Шотландии чужакам не доверяем!

— А может быть, вы знали ее под другим именем… — Ратлидж помолчал. — Например, миссис Кук…

Она смертельно побледнела, колени у нее подогнулись… Ратлидж вовремя подскочил, не дав ей упасть, уложил на койку и бережно накрыл ее одеялом.

— Фиона…

Веки ее дрогнули и закрылись.

— Я… не знаю никакой миссис Кук! — произнесла она дрожащим голосом.

— Нет, знаете. — Ратлидж придвинул стул ближе к койке. — Вы точно знаете, кто она такая. Она родила в Ланарке ребенка, которого вы назвали Иеном Хэмишем Маклаудом. Я беседовал с врачом, который принимал роды, его фамилия Уилсон. По словам доктора, роды были тяжелые и она потом очень долго поправлялась. А еще я знаю, что она больше не могла иметь детей. — Он помолчал и добавил последнюю кроху информации, которая укрепила его в его правоте: — Вы сообщили тетке, что должны доработать оговоренный срок у миссис Дэвисон. Но вы не пробыли у нее до конца срока. Миссис Дэвисон вы сказали, что вам нужно срочно уехать… что ваша тетка в Данкаррике больна… и миссис Дэвисон, чуткая по натуре, сразу же вас отпустила. Вы ей настолько нравились, что она отпустила вас без колебаний. Поэтому у вас появилось время, примерно месяц, с того дня, как вы уехали от миссис Дэвисон, и до того, как приехали в Данкаррик с ребенком. Тот месяц вы где-то провели вместе с мальчиком и его матерью. Вы обманули тетку, обманули миссис Дэвисон и, насколько мне известно, обманули миссис Кук. Но мне, Фиона, вы солгать не можете. Я слишком много знаю.

Она схватила его за руки:

— Прошу вас… я не знаю никакой миссис Кук. Женщина, о которой вы только что рассказали… не имеет никакого отношения ни ко мне, ни к моему ребенку! Вы не должны… ее не нужно искать. Потому что ее не существует. — Лицо ее сделалось серьезным, глаза расширились. — И убила я Элинор Грей. Я присягну в этом! Приведите ко мне адвоката… инспектора Оливера… прокурора. Перед ними я расскажу вам все, что случилось. Я не собиралась ее убивать… я не хотела ее убивать. Но она сказала, что я могу взять Иена, а потом передумала. А я уже привязалась к нему… Я хотела оставить его себе. И когда она сказала, что все-таки заберет мальчика, я выдернула из-под ее головы подушку и держала на ее лице, пока она не перестала вырываться. А потом я отволокла ее к лестнице и…

Она замолчала и разразилась рыданиями, Ратлиджу показалось, что ее слезы жгут ему руки.

— Прошу вас… Я убила Элинор Грей! Пожалуйста, возвращайтесь в Лондон и дайте мне спокойно умереть!

— Фиона, послушайте меня!

— Нет, я слушала достаточно. Я хочу, чтобы вы привели ко мне инспектора Оливера и мистера Армстронга. Пожалуйста… С вами я больше разговаривать не буду!

— Если вы убили Элинор Грей, что вы сделали с ее телом?

— Похоронила. В поле, где-то у дороги. Было темно, копать я не могла, к тому же где-то залаяла собака, и я очень испугалась. Потом заплакал Иен, я закрыла глаза и копала, пока не выкопала достаточно, чтобы поместить в яму тело. Кто-то навалил рядом ветки и сучья, наверное чтобы потом сжечь, и я закидала ими свежую могилу. Она была на краю поля, у стены, где не пашут…

— Вы лжете!

— Нет, я наконец говорю правду… Мистер Эллиот предупреждал, что признание очистит мою душу, так и получилось… Я готова умереть… Я хочу умереть!

У Ратлиджа ушло почти десять минут на то, чтобы успокоить Фиону и заставить ее выслушать его. Легонько встряхнув, он заставил ее взглянуть себе в глаза. Он в жизни не видел ничего печальнее ее глаз, покрасневших от слез. Темные озера тоски на ее белом лице.

Ему захотелось обнять и утешить ее. Но он сказал:

— Фиона, если вы признаетесь в убийстве, я уже не смогу вас спасти. Вы понимаете? Вас повесят. И в Данкаррике все будут радоваться и благодарить Небеса. Если я поклянусь, что больше не произнесу имя миссис Кук, вы обещаете ничего не говорить Оливеру и Армстронгу? Ни-че-го!

— Я устала, — ответила она. — Хочу, чтобы все поскорее закончилось. Я не хочу вспоминать Хэмиша, не хочу думать о Иене, и мне невыносимо… — Она замолчала и покачала головой.

— Вам недолго осталось терпеть. Я должен разыскать Элинор Грей. Вы понимаете? И если я ее найду, вам никому не придется рассказывать о миссис Кук. Вы согласны довериться мне еще ненадолго?

Подумав, она сказала:

— Я не хочу вам доверяться. И больше не хочу вас видеть.

— Если не ради меня, то ради вашего деда… и Хэмиша.

— Они умерли. И будет лучше, если я тоже умру. Жить слишком больно. — Оттолкнув его, она продолжила: — Ну ладно. Если вы сдержите слово, то и я сдержу. Но учтите, нет у меня больше сил сидеть здесь одной, в тишине, и бояться! Если уж я умру, хочу умереть до того, как я покрою себя позором! — Она прерывисто всхлипнула. — Ночью трудно быть храброй!

Ратлидж встал. Фиона показалась ему очень маленькой и беззащитной. Он понимал, как трудно ей сидеть в заточении. Но он знал, что сил у нее хватит. И ее мужество тронуло его.

— Я все передам вам, как только смогу. Через Маккинстри. Ему вы можете доверять.

— Ему… да, ему я доверяю.

Ратлидж достал из кармана носовой платок и протянул Фионе. Она взяла его с благодарностью.

Он подошел к двери, хотел что-то сказать — велеть ей держаться или пообещать, что все будет хорошо. Но он не обернулся.

И Фиона Макдоналд не окликнула его.


Оставив ключ от камеры у Прингла, Ратлидж пошел в «Разбойники», по пути прихватив Драммонда, чтобы снова отпереть дверь.

Ратлидж взбежал наверх, перескакивая через две ступеньки, собираясь поставить шкатулку на место.

Драммонд тяжело шагал за ним следом, правда, походка его была гораздо легче, чем можно было ожидать от такого здоровяка.

— Я сделал, что вы попросили. И теперь вы должны объясниться, — сказал он в спину Ратлиджу.

Ратлидж поставил шкатулку в ящик, осторожно разместив ее среди перчаток и носовых платков. Потом обернулся к Драммонду, собираясь ответить. Тот стоял в дверях, перекрывая дверной проем. Кларенс, привстав с подушки, смотрела на обоих настороженно. Одно резкое движение — и она уйдет, скроется из виду.

— Возле того места, где, как считает Оливер, было спрятано тело матери мальчика… в Гленко… нашли вещь, принадлежащую Фионе Макдоналд. Фиона уверяла меня, что эта вещь находится здесь, в «Разбойниках». Но она ошибалась. — Он досадливо выдохнул. — Теперь у Оливера есть все, что ему нужно, чтобы признать ее виновной.

— Хотите сказать, отсюда что-то украли?

— Тамошние полицейские считают, что убийца обронил вещицу, когда пытался затащить тело женщины высоко на горный склон. Ее нашла дочь пастуха. Сам не знаю, что и подумать.

— Второй ключ от дома есть только у меня, и его дала мне сама Эласадж Маккаллум. Фиона передала свой ключ Оливеру, когда ее забирали. Или вы хотите сказать, что вор — я? — Голос Драммонда сделался опасно тихим.

— Нет, черт побери! Я хочу сказать совсем другое. Из-за вещицы, найденной в Гленко, Фиону Макдоналд могут повесить! Как бы она там ни оказалась. А если она говорит правду и еще в июле этого года вещица была здесь, в Данкаррике, значит, кто-то тайно зашел за ней и унес!

— Фиона не лжет. Ни разу не слыхал, чтобы она кого-то обманывала.

— Она солгала насчет ребенка.

Драммонд сердито отмахнулся, и Кларенс плавно соскочила с кровати.

— Это не одно и то же! Вы и сами понимаете, что с ребенком — дело другое!

Ратлидж шагнул к двери:

— Драммонд, мне на время придется покинуть Данкаррик. Приглядывайте за пабом. Никуда не годится, если другие… улики… окажутся перед носом у Оливера.

Хэмиш предупредил: «Ты идешь по краю пропасти! Ты ведь не знаешь, чьи интересы блюдет он!»

Ратлидж ответил про себя: «Назови это отпусканием хлеба по водам, как в Библии. Мне нужно выяснить, друг он… или враг. В конце концов, он сейчас опекает ребенка!»

Драммонд посторонился, пропуская его. Когда они спустились, Ратлидж обернулся через плечо и сказал:

— Если я смогу идентифицировать останки, найденные в Гленко, я это сделаю. Только так можно разбить цепи, которые сковали Фиону Макдоналд.


Придя в кузницу, Ратлидж узнал, что его автомобиль отремонтирован и его можно забрать.

Молодой механик вышел из сарайчика, в котором он работал, вытирая черные, замасленные руки о еще более черную и замасленную тряпку. Широко улыбнувшись, он поманил Ратлиджа к себе:

— Идите-ка, взгляните!

— Не уверен, что мне хочется, — буркнул Ратлидж, идя за механиком следом. — Что там было с моей машиной?

Не отвечая, механик подвел его к козлам, заваленным инструментами, запчастями и всякой всячиной, и достал из-за мотка бечевки захватанную банку. Подняв ее повыше, он велел Ратлиджу:

— Ну-ка, взгляните!

На дне банки была…

— Вода! — воскликнул удивленный Ратлидж. — У меня в бензобаке была вода?!

— Когда ничего не получается, — радостно объяснил механик, — ищите то, чего не может быть. В самом деле, обычная вода. И остановила она вас не хуже артиллерийского снаряда. Я бы даже добавил — куда точнее! Я просушил провода, дождался, пока в банке все успокоится, — и вот, пожалуйста. Механическое чудо. — Он поставил банку назад, на козлы. — Вы что, в своей машине купались?

Ратлидж без единого слова оплатил непомерно раздутый счет.


Когда они выехали из кузницы, Хэмиш сказал: «Вода в бензобаке — не то же самое, что обыск в номере. И если уж кто-то знает, где искать виновного, то это твой констебль».

«Если машину испортили нарочно, — ответил Ратлидж, — злоумышленники отлично рассчитали время. Не нравится мне такое совпадение».

Он заметил Маккинстри, когда констебль выходил из парикмахерской. Ратлидж окликнул его и предложил подвезти до дома. В ответ на вопрос о том, кто из местных жителей замечен в порче чужого имущества из хулиганских побуждений, констебль покачал головой:

— У нас такое нечасто случается. В таком маленьком городке сразу видно, кто на что способен. Мальчишки Максвеллы, конечно, народ буйный, и когда их проделки обернутся чем-то посерьезнее — лишь вопрос времени. Может быть, в армии из них и сделают нормальных людей, но их отцу это вряд ли удастся — уж слишком он любит пускать в ход кулаки. — Констебль не скрывал любопытства: — А вы почему интересуетесь?

— Просто так.

— Тот, кто писал анонимные письма про Фиону, — не хулиган. Если вы на это намекаете!

— Что вы, вовсе нет. — Ратлидж заговорил о другом.

И только когда он высадил Маккинстри у его дома, Хэмиш вдруг сказал: «А ведь он не спросил тебя о броши».

«Да, — согласился Ратлидж. — Ему не хочется говорить о ней и думать о последствиях. Кстати, и мне тоже. Если никто не крал ее в «Разбойниках»…» Он не докончил фразы.

«Не убивала она!» — не сдавался Хэмиш.

Но женщина, сидящая в камере при полицейском участке, — уже не та девушка, которую запомнил Хэмиш. Не та Фиона, с которой они вместе сгребали сено летом 1914 года, когда солнечные зайчики плясали на ее лице и глаза смеялись. В тот день в небольшом городке в далекой провинции Австро-Венгерской империи началась война. Воспоминания о той девушке Хэмиш унес с собой на фронт. Для него время остановилось, но для Фионы оно двигалось дальше. За пять лет люди способны измениться…


Ратлидж оставил машину у отеля, на сей раз на открытом месте, а не в тени у сарая, и направился в лавку Энн Тейт.

Она заворачивала женские трусики в папиросную бумагу цвета лаванды, рядом с ней стояла приготовленная коробка. Подняв клапаны, она аккуратно уложила сверток в коробку и слегка примяла, чтобы лучше уместился. Потом накрыла коробку крышкой и, перед тем как повернуться к Ратлиджу, отодвинула ее в сторону.

— Ну что, нашли свою Элинор Грей?

— Еще нет. Но найду обязательно. К вам я зашел по другому делу. Я беседовал с некоей миссис Кук. Не помню, как ее зовут. Она остановила меня на улице… Пожалуй, с той встречи прошло уже несколько дней. Я должен найти ее снова. Вы можете мне помочь?

Энн Тейт бросила на него задумчивый взгляд:

— Насколько мне известно, в Данкаррике никакой миссис Кук нет. Во всяком случае, такой нет среди моих покупательниц. Как-то я встречала женщину с такой фамилией в Лондоне. Она была пожилой дамой с невыносимым характером. Мне она не нравилась.

— Тогда с кем же я разговаривал? — с беспомощным видом спросил Ратлидж.

— Как она выглядит? Крупная, властная?

Ратлидж облегченно улыбнулся. Он и в самом деле испытал облегчение.

— К сожалению… да.

— Это была миссис Колдуэйт.

— Да, в самом деле. Колдуэйт. Очень вам благодарен. Или… может, я напрасно?..

Энн Тейт сочувственно кивнула:

— Несчастная женщина. Приходит и меряет корсет, который ей невозможно мал, а потом жалуется, что у меня плохие товары. Она живет в доме с островерхой крышей, рядом с булочной. Желаю вам хорошо повеселиться!

Когда Ратлидж вышел на улицу, Хэмиш сделал ему выговор за то, что тот нарушил данное слово.

«Ничего я не нарушил».

«Ты обещал не упоминать это имя!»

«Энн Тейт никому не скажет».

Иен отправился к миссис Колдуэйт.

И дорого заплатил за свое любопытство. Впустив его в дом, указанная дама ясно дала понять, что желает вытянуть из него все лакомые сплетни, которые она могла бы передать дальше. Все делалось изящно, под предлогом заботы о «милочке Фионе». Но глаза у миссис Колдуэйт были холодные, а губы она плотно поджала.

Энн Тейт назвала ее «несчастной женщиной». Хэмиш дал ей другую характеристику — «старая ведьма».

Зато миссис Колдуэйт, сама того не подозревая, сообщила Ратлиджу кое-что, чего он еще не слышал. Вопрос заключался в том, можно ли ей доверять.

— Мы… мы с мужем… неделю назад были на званом ужине в Джедборо. Там присутствовали и главный констебль, мистер Робсон, и прокурор, мистер Бернс. И я явственно слышала, как мистер Бернс говорил мистеру Робсону, что многие грехи Фионы Макдоналд так и не будут разоблачены. «Нам следует судить ее за убийство, а остальные неприятные стороны ее характера предоставить Господу». И когда кто-то… кажется, мистер Холден… спросил мистера Робсона, что будет с ребенком после судебного процесса, мистер Робсон ответил: «Мистер Эллиот уже ведет переговоры с одним детским приютом в Глазго, там детей обучают разным ремеслам. Он попадет туда, если о нем не позаботится семья жертвы». Насколько я поняла, родственники убитой занимают довольно высокое положение, и ребенок… хм… может показаться им обузой.

Ратлидж выругался про себя. Хэмиш в сердцах обозвал миссис Колдуэйт «старой сплетницей».

Она живо наблюдала за лицом Ратлиджа, ее улыбка так и манила больше просветить ее по вопросу о семье Элинор Грей.

Ратлидж вкрадчиво ответил:

— Боюсь, просветить вас по данному вопросу может только инспектор Оливер. Эласадж Маккаллум, как мне говорили, была замечательной женщиной. Вот я и подумал: наверное, она поверяла вам свои заботы, которые у нее могли возникнуть насчет поведения мисс Макдоналд после того, как ее племянница приехала к ней и стала управлять пабом.

Но миссис Колдуэйт ничего такого не знала.

Ратлиджу показалось, что миссис Колдуэйт осталась разочарована его визитом.

Глава 22

Вернувшись в «Баллантайн», Ратлидж пошел в телефонную будку и позвонил в Лондон сержанту Гибсону.

Вместо Гибсона трубку снял сам старший суперинтендент Боулс:

— Ратлидж, это вы?

Ратлидж закрыл глаза. Хэмиш еще злился на него за то, что он нарушил обещание, данное Фионе, относительно имени миссис Кук. Сердитый рокот в подсознании, как головная боль, выводил его из терпения.

— Да, сэр.

— Какого черта вы там копаетесь? Дело давно должно быть раскрыто!

Бесполезно было объяснять, какие в деле возникли сложности, включающие Фиону Макдоналд и миссис Кук.

— Очень трудно найти женщину, которая не хочет, чтобы ее нашли.

— Ваши отговорки меня не интересуют. Меня интересуют результаты! — Старший суперинтендент бросил трубку.

«Теряешь хватку», — заметил Хэмиш.

«Ты не прав…»

Такой спор они вели часто, и со временем его острота не притупилась. Ратлидж потер переносицу, стараясь сосредоточиться. Ему срочно нужен Гибсон…

Он снова позвонил в Скотленд-Ярд, на сей раз трубку взял сержант.

— Мне нужно знать, кто мог заказать надпись на броши… — Он описал брошь очень подробно, продиктовал, что написано на обороте. — Это может быть очень важным.

— Откуда начинать?

— С Эдинбурга и Глазго. Вряд ли мастерская где-нибудь в центре… — Выгравированные буквы казались стертыми, они были выгравированы изящно, но довольно мелко. — Скорее гравер сидит в какой-нибудь лавке средней руки, где брошь из дымчатого топаза не вызовет лишних вопросов. — Он помолчал, обдумывая все варианты. — Сержант, возможно, вам, как в пословице, придется искать иголку в стоге сена, но мне нужен ответ. Одно известно наверняка: надпись заказали в течение последних пяти недель. — Он вспомнил воду в бензобаке. Если не вандализм, то что? Кто-то тянул время? — А скорее всего, в течение последних двух недель. Может быть, это вам поможет.

— Трудная задача… — с сомнением протянул Гибсон.

— Да. — Ратлидж старался сосредоточиться, хотя ему мешал Хэмиш. — Вот что, Гибсон… — сказал он, — пожалуй, вначале поищите в Англии, хорошо? В приграничных городках неподалеку от Данкаррика. Мне кажется, что мастерская найдется там…

— Сэр, когда что-то кажется, это неплохо, но вряд ли тут поможет чутье!

— Сержант, сейчас, по-моему, чутье очень даже поможет!


На следующее утро Ратлидж уехал из Данкаррика, увозя с собой весь багаж.

Правда, номер в «Баллантайне» он за собой сохранил и дал понять констеблю Принглу, которого встретил у входа в отель, что он уезжает всего на несколько дней.

Повернув на восток, он добрался до дома Дэвида Тревора как раз к ужину. Мораг приветствовала его тепло, как заблудшую овцу.

«Заблудшую паршивую овцу», — уточнил Хэмиш.

Тревор тоже ему обрадовался.

— Я-то готовился к одинокой трапезе в обществе Мораг, — сказал он. — Ты закончил дела в Данкаррике? И сейчас наносишь мне прощальный визит перед тем, как уехать в Лондон?

— Нет. Элинор Грей я так и не нашел. И Хэ… — Он собирался сказать: «И Хэмиш не дает мне покоя», но вовремя осекся и с беззаботным видом продолжил: — И в таком настроении вряд ли я составлю вам хорошую компанию!

— Чушь! Ты для меня всегда хорошая компания, Иен.

После ужина они перешли в кабинет и разлили виски, купленное Тревором еще до войны. Ратлидж дождался, когда установится уютное молчание, и сказал:

— Я приехал не просто так. Мне нужно поговорить с умным человеком, который не связан с расследованием.

— С удовольствием тебя послушаю. Правда, не жди от меня особо умных ответов.

— Мне достаточно и того, что вы меня просто выслушаете. — Ратлидж принялся описывать события последней недели и, расставляя их в логической последовательности, сам тоже начал мыслить более здраво. — Вот как обстоят дела.

— Да, я тебя понимаю, — ответил Тревор. — Здесь сплетаются два дела. А может быть, только одно. И если только одно, значит, Фиону Макдоналд признают виновной на основе обнаруженных улик. Если речь идет о двух делах, возможно, женщина, чьи останки нашли в горной долине, никак не связана с Данкарриком. Но ответить на этот вопрос ты не сможешь, пока не выяснишь, кто она. А ведь прошло столько времени, что опознать останки почти невозможно! Я тебе не завидую. Но мне кажется, что ты, проделав долгий путь, все же установил, что Элинор Грей добралась до Шотландии.

— Да. Не будь я таким упрямым, я бы еще вчера пришел к выводу, что Оливер прав, закончил бы здесь все дела и, довольный, вернулся в Лондон.

Тревор бросил на него сочувственный взгляд:

— Та девица Макдоналд тебе нравится. Тебе хочется доказать, что она невиновна.

— Хотите сказать, что я необъективен? — Ратлидж почувствовал, что краснеет. — Я прав?

— Нет, наоборот, ты вполне объективен. Рассуждая со своей колокольни, — ведь я не знаком ни с кем из действующих лиц настолько близко, чтобы быть необъективным, — могу сказать, что тебе, возможно, грозит опасность. Ты не думал о том, что с самого начала кто-то решил принести Фиону Макдоналд в жертву? А твои действия этому мешают. Постарайся не угрожать тому, кто считает, что он… или она… надежно спрятаны за сценой.

— Странное предупреждение! — Ратлидж потер переносицу. Голова еще болела. Но Хэмиш вдруг замолчал. — Не могу назвать ни одной причины, по которой кто-то может так ненавидеть Фиону Макдоналд, что готов отправить ее на виселицу и специально фабрикует улики против нее… А ведь я искал!

— Да, не сомневаюсь. И это еще больше убеждает меня в том, что девушка выбрана кем-то намеренно.

— Кем? Матерью мальчика? Такая мысль тоже приходила мне в голову… Фиона наотрез отказывается говорить, кто она. Если мать умерла, то какое это имеет значение?

— А ты взгляни на все с другой стороны. Кто отец ребенка? Жив ли он? Если да, то разве не нужно сказать ему, что у него есть сын? А если он умер, сказать его родным. Почему так важно держать кого-то в неведении? Настолько важно, что мисс Макдоналд даже готова пойти на виселицу и допустить, чтобы мальчика отдали в приют.

Ратлидж устало ответил:

— Если его мать жива, она жертвует и Фионой, и ребенком. По доброй воле. Чего я тоже совершенно не понимаю!

— Значит, в том-то и заключается тайна. Которую тебе необходимо раскрыть.

О миссис Кук Ратлидж ничего не сказал.

— Прежде чем я найду отца, — ответил он, — я должен разыскать мать. А прежде чем я буду уверен, что нашел именно ее, я должен отыскать следы Элинор Грей.

— Тогда действуй осторожно. Иен, у меня дурное предчувствие насчет этого дела. Действуй осторожно!


Утром Ратлидж поехал на север, в Троссахс. Красивые пейзажи того края Вальтер Скотт сделал местом действия своей поэмы «Дева озера», а потом — романа «Роб Рой». В зависимости от точки зрения рассказчика Роб Рой Макгрегор представал или бандитом, или шотландским Робин Гудом. Но в целом герои и Скотт прославили край озер и гор.

Почти весь день Ратлидж посвятил поискам Роберта Бернса. Будь дело обычным, он спросил бы прокурора, где находится дом его сына, но ему хотелось по возможности избежать вмешательства соседки, миссис Реберн, до того, как придется обратиться к ней за помощью.

Нельзя сказать, что он не доверял прокурору-фискалу, он решил, что тот, по всей вероятности, честен и по собственным меркам порядочен. Но когда речь заходит о семейных тайнах, даже самые честные люди яростно защищают скелеты в своих шкафах.

То, что искал, Ратлидж нашел на третье утро. Заехав в кольцо живописных голых гор, он очутился в небольшом городке под названием Крегнесс. Городок лежал в своеобразной чаше, к востоку от него сливались две реки и стоял мост, такой широкий, что по нему можно было проехать на машине. Высокая и стройная колокольня блестела в утреннем тумане, а дома выглядели скорее английскими, георгианскими, чем шотландскими, отчего весь городок приобретал странное изящество. А севернее высились горы. Здесь Ратлидж нашел адвокатскую контору Бернса, Гранта, Гранта и Фрейзера. Старый дом стоял в ряду таких же старых домов, окно-фонарь на втором этаже выходило на улицу. На темно-красной двери выделялись медные ручки и дверной молоток.

«Дорого им встало подобрать обстановку», — заметил Хэмиш, когда Ратлидж открыл дверь и втянул запах воска, дорогой кожи и еще более дорогих сигар. Здесь чувствовалась атмосфера респектабельности, вечности и хорошего вкуса.

Молодой клерк сообщил, что ни мистера Гранта-старшего, ни мистера Гранта-младшего нет. Зато мистер Фрейзер его примет.

Ратлидж вошел в кабинет, обшитый дубовыми панелями, весь уставленный стеллажами с книгами. Кроме того, книги лежали на всех креслах, столах и других горизонтальных поверхностях, громоздились даже на подоконниках и на красивом ковре на полу.

Человек, сидевший за письменным столом, встал, чтобы приветствовать его, и протянул левую руку, правой у него не было.

— Инспектор Ратлидж! Я Хью Фрейзер. Надеюсь, у нас под носом совершилось отвратительное убийство. Я до смерти устал от завещаний и споров о правовом титуле. — Он лучезарно улыбался, но голубые глаза смотрели на гостя оценивающе.

— К сожалению, ничего подобного. От местных коллег я узнал, что одним из ваших партнеров был Роберт Бернс.

— Да. Робби погиб во Франции в тысяча девятьсот шестнадцатом году. Мы оставили его имя на вывеске из уважения. Хотя, должен сказать, я бы с радостью приветствовал дух своего партнера — он помог бы мне распутать этот клубок. — Фрейзер махнул левой рукой на заваленный бумагами стол.

«Ничего бы ты не обрадовался», — возразил Ратлидж про себя. Вслух же он спросил:

— Вы знаете, когда его убили?

— Весной шестнадцатого. — Фрейзер назвал точную дату. На той же неделе Элинор Грей сказала миссис Атвуд, что уезжает в Шотландию. — Вообще-то я узнал об этом почти сразу от одного нашего сержанта-снабженца. Он не знал, что Робби — мой партнер в фирме. Сказал только, что ему передали — убили кого-то из Троссахса, он решил, что я могу его знать. Ужасно вот так узнавать новости… — Его улыбка улетучилась. — Слишком многих хороших людей мы потеряли… А вы там были?

— На Сомме, — ответил Ратлидж довольно холодно. Ему не хотелось делиться воспоминаниями о войне.

Фрейзер кивнул:

— Там было хуже всего. Почему Скотленд-Ярд заинтересовался Робби? Может, в связи с его личными делами? Мы разобрали все. Завещание у него простое и не допускает неясностей… как и следовало ожидать. Не представляю, почему три года спустя оно вдруг заинтересовало полицию.

— Нет, меня интересует не завещание. Я ищу имущество, которым владел здесь капитан Бернс. Кажется, у него дом.

— Был и есть. Его отец дом не продал. Насколько я помню, он находится в семейной собственности, и мистер Бернс-старший не пожелал с ним расставаться. Неужели передумал?

— Насколько мне известно, нет. Скажите, во время войны друзья капитана Бернса приезжали к нему домой? Гостили там время от времени? — Если Бернса убили тогда же, когда Элинор Грей уехала в Шотландию, она путешествовала не с Бернсом… Сюда ее привез кто-то другой.

— Понятия не имею. Но я бы не удивился. Робби был человеком щедрым, часто проделывал такие вещи. Вам бы лучше поговорить с его отцом. Но я могу объяснить, как найти дом. Крегнесс — городок маленький, дом вы найдете без труда.

— Во время отпуска по ранению капитан Бернс познакомился в Лондоне с молодой женщиной, Элинор Грей. Он рассказывал вам о ней?

— Об Элинор? Конечно рассказывал. Часто! Робби помогал ей искать волынщиков, которые выступали для раненых. Скажу я вам, то еще было предприятие. Он написал мне очень веселое письмо об их поездке, я получил его во время наступления. Тогда всем нам приходилось несладко, и смех пошел мне на пользу. В общем, им с Элинор пришлось много времени провести вместе, прежде чем его послали назад, во Францию. Он даже показывал мне ее фотографию, когда мы с ним в последний раз пересеклись. У меня возникло чувство, что у них все довольно серьезно. Робби, знаете ли, отличался неотразимым обаянием, его все любили. Очень жаль, что он так и не вернулся домой. После войны я пытался разыскать Элинор, но никто не знал, где она. Я хотел, чтобы она знала, как он ее любил.

Могло ли все сложиться иначе, если бы она узнала об этом в 1916 году? Вслух Ратлидж спросил:

— У вас не сохранились его письма?

— К сожалению, нет. Не мне вам рассказывать, каково нам приходилось на фронте. Бумага первая расползалась под дождем, в грязи — там ничего не сохранялось долго, даже сапоги. А что не портила погода, до того добирались крысы. Вонючие гады, — ровным тоном закончил он. Крысы были таким неистребимым злом, что от них не избавлял даже продолжительный обстрел. К ним просто привыкали.

Ратлидж кивнул:

— Тогда… пожалуйста, расскажите, как найти дом, и я поеду.

— Расскажу, если вы пообедаете со мной. Жена уехала на неделю в Эдинбург, и мне, признаться, надоело одиночество!


Улицу, на которой стоял дом, украшали ухоженные сады и чудесный вид на горы. Когда Иен вышел из машины, мимо прошли две няни с колясками, они были поглощены серьезным разговором, пока их подопечные спали. Ратлидж некоторое время разглядывал дом номер четырнадцать, потом подошел к двери пятнадцатого. Ему показалось, что там никого нет. Он постучал в тринадцатый, дверь открыла пожилая женщина в очках, сдвинутых на кончик носа. Очки висели на серебряной цепочке почти такого же цвета, как ее волосы.

— Да? — Она оглядела его с головы до ног. — Если вы к Барбаре, боюсь, она вышла.

— Инспектор Ратлидж, Скотленд-Ярд, — ответил он. — Вы можете уделить мне несколько минут? Меня интересует дом Бернсов. Пятнадцатый.

— Инспектор, вот как? Какое дело инспектору из Лондона до дома Бернсов? В нем никто не живет с тех пор, как погиб бедный Робби.

— Да, мне так говорили. Его убили во Франции. Вы помните, когда это было?

— Весной шестнадцатого года! — обиженно ответила соседка, словно он усомнился в ее умственных способностях. — У меня ноги сдают, молодой человек, а не мозги!

— Я не хотел вас обидеть, миссис…

«Старая перечница», — вставил Хэмиш.

— Реберн. Робби еще дразнил меня. Бернс и Реберн[7], говорил, поэт и художник. Лучшее название для адвокатской конторы, чем «Бернс, Грант, Грант и Фрейзер». — Она посторонилась, пропуская его. — Входите! Я не могу стоять здесь все утро.

Следом за хозяйкой он вошел в гостиную, заставленную стеклянными колпаками с останками мертвых животных. Стены украшали огромные рыбы и оленьи головы. Проследив за его взглядом, хозяйка пояснила:

— Мой покойный муж любил охотиться. И на птиц, и на дичь, и рыбу ловил… Лично я его интересов не разделяла, но что поделаешь? Вон туда, в то кресло, пожалуйста. Там я вас лучше буду слышать. Барбара… моя племянница… называет коллекцию варварской. А я к ней уже привыкла. Знаете, особенно красива вон та лиса, мне говорили, что и некоторые птицы тоже очень славные.

«Интересно, кто убил ее муженька?» — спросил Хэмиш.

Встретившись со стеклянными глазами оскалившейся рыси, Ратлидж сел в кресло, указанное миссис Реберн, и, собравшись с мыслями, начал:

— Я только что беседовал с мистером Фрейзером. По его словам, перед тем, как капитан Бернс уехал во Францию, он дал вам ключ от своего дома.

— Мистер Фрейзер ошибается. Капитан Бернс дал мне ключ от своего дома гораздо раньше, в двенадцатом году, когда стал адвокатом. Я должна была впускать в дом маляров и плотников. Потом, когда они закончили ремонт, он попросил меня оставить ключ у себя — вдруг еще что-нибудь понадобится.

— К нему часто приезжали гости?

— Сначала да. Его невеста и ее родные часто приезжали к ужину. После того как началась война, развлекаться стали реже. Но капитан Бернс приезжал домой когда мог и иногда привозил с собой друзей.

— Вы не помните такое имя — Элинор Грей?

— Он был в трауре. Его невеста в конце пятнадцатого года неожиданно умерла. И других молодых леди рядом с ним не было. Мне капитан никогда не рассказывал о других девицах!

— А своих армейских друзей он сюда привозил? — поспешно сменил тему Ратлидж.

— Да, их он иногда приглашал. Помню, один слепой офицер прожил здесь месяц. Был еще летчик с ужасными ожогами лица и рук. По-моему, лучше бы его убили! И еще пара офицеров, которые приезжали отдохнуть в отпуске, своих домов у них не было.

— Не жил ли здесь какой-нибудь сослуживец капитана Бернса примерно в то время, когда… стало известно о его гибели? Насколько мне известно, тот человек мог привезти с собой женщину.

— Примерно в то время здесь действительно жил один офицер. Из Лондона. Как его зовут, не знаю. Но он приехал один, довольно поздно. Поэтому я его и запомнила.

— Потому что он приехал позже, чем ожидалось?

— Нет-нет. Он разбудил меня, а я крепко спала. Молотил в дверь кулаками. Шел дождь, и он промок насквозь. Я отдала ему ключ и захлопнула дверь от ветра. А сама подошла к окну, чтобы проверить, все ли он правильно делает. В плохую погоду там иногда заедает замок. Если бы с ним была женщина, я бы ее увидела. Я бы заметила, как она входит с ним в дом!

— Долго ли тот офицер пробыл в доме капитана Бернса?

— Должен был прожить неделю, а уехал через два дня.

— Он объяснил, почему уезжает раньше времени?

— Я не спрашивала. Он вернул ключ и поблагодарил меня. Но тогда каждый день лил дождь. Наверное, погода наводила на него тоску.

— Куда его ранило? В плечо? В ногу?

— Иногда трудно сказать, а я и не спрашивала. Он был очень смуглый, и я спросила, где он так загорел. Он ответил, что служил в Палестине.

— Он был шотландцем?

— Да. Он сказал, что англичанин, но он был шотландцем.

— Вы бы узнали его, если бы снова увидели?

Она покачала головой:

— Наверное, нет. Лицо у него было не самое запоминающееся. — Она пытливо посмотрела на Ратлиджа, сдвинув очки на кончик носа. — А вот у вас лицо другое. Вас я бы запомнила.

— Если ключ еще у вас, вы не позволите мне войти в дом и осмотреться? — попросил Ратлидж.

— Зачем вам? — с подозрением спросила миссис Реберн.

— Извините, я не имею права отвечать на такие вопросы.

— Что ж, ладно. Пойдемте. Но предупреждаю, я не могу долго стоять на ногах, так что осматривайтесь поскорее!

Она сходила за ключом и повела его к калитке посреди низкой живой изгороди, разделяющей два участка. Пока они шли к двери черного хода, Ратлидж внимательно осматривал дом снаружи. Если спальни с этой стороны, мисс Реберн, скорее всего, знала, кто здесь живет. Но если окна выходят на другую сторону…

Миссис Реберн отперла калитку и велела вытереть ноги перед тем, как входить в дом. Ратлидж послушно вытер ноги о коврик и следом за ней прошел из небольшого тамбура на кухню.

Как только они вошли, Хэмиш заметил: «Здесь и искать-то нечего».

Он был прав: в доме, скорее всего, много раз прибирали после того, как здесь побывала Элинор Грей — если она вообще сюда приезжала. Но теперь Ратлиджу показалось — он может угадать, почему она захотела сюда приехать. Узнав о гибели Робби Бернса, она захотела взглянуть на дом, где он жил. Где она могла бы жить как его жена. Но куда она поехала бы отсюда?

Ратлидж и миссис Реберн переходили из комнаты в комнату. Столовая, гостиная, небольшой кабинет. Обстановка уютная, удобная. Некоторые предметы мебели были старинными, они явно достались Бернсу по наследству. В гостиной Ратлидж заметил красивый камин. На втором этаже размещались две спальни. Окно первой выходило на дом миссис Реберн, второй — на противоположную сторону, между спальнями поместилась малая гостиная. Судя по всему, Бернс спал в той спальне, что выходила на другую сторону. Ее Ратлидж осмотрел особенно внимательно.

Он увидел большую кровать, платяной шкаф из красного дерева, украшенный резьбой, кленовый стол под окном, несколько удобных кресел и высокое бюро в том же стиле, что и шкаф. Он уже собрался выдвинуть ящик бюро, но миссис Реберн запротестовала.

Она не любила, когда полиция сует нос в личную жизнь, и так ему и сказала:

— Особенно без ордера!

Ратлидж повернулся к книжному шкафу. В основном в нем стояли книги по праву. Он провел пальцами по корешкам. Кроме учебников, он увидел несколько романов, трехтомную историю Шотландии и шесть путеводителей по разным странам Европы. Вытянул один наугад, ожидая услышать выговор от миссис Реберн. Но, очевидно, она не считала книги таким же ценным имуществом, как содержимое бюро.

Тонкий томик оказался путеводителем по Италии, многие страницы в нем так и остались неразрезанными. Ратлидж поставил книгу на место и вытянул один из учебников по праву. На титуле он увидел красивый оттиск с надписью: «Роберт Эдвард Бернс». Романы не представляли интереса… Ратлидж вытащил путеводитель по Франции. Здесь страницы оказались разрезанными, судя по тому, как книга открылась на разделе «Париж», эту главу перечитывали не один раз. Он листал страницы, мельком любуясь иллюстрациями — соборы, замки, статуи… Ему показалось, что и эта книжка интереса не представляет, и он собирался ее закрыть, как вдруг его внимание привлекла надпись на полях. Глава была посвящена путешествию на север Франции. В те места, где во время войны шли бои.

Здесь он увидел краткие примечания, написанные женским почерком. Он поднес книгу к окну и, стоя спиной к миссис Реберн, стал читать примечания.

«Здесь его ранили». На странице было подчеркнуто слово «Ипр». «Здесь он познакомился с одним волынщиком, которого мы уговорили поиграть». Подчеркнуто название деревушки. Ратлидж помнил, что там размещался перевязочный пункт, но потом его перенесли, потому что трупный запах стал просто невыносим.

Ратлидж листал дальше и читал надписи на полях. Все они относились к личным событиям, которые читательница связывала с местами в путеводителе. Маленькие вехи в жизни мертвеца. Возвращение по его следам, когда он двигался к смерти.

На последней странице этой главы он увидел еще одну приписку дрожащим почерком: «Здесь он умер». А под ней — завершающий штрих, берущий за сердце: «Жаль, что я тоже не умерла. Э.Г.».

Элинор Грей побывала здесь.

Ратлидж с победоносным видом захлопнул книгу.

Элинор Грей все-таки добралась до Шотландии. Вопрос в другом. Уехала ли она отсюда?

Глава 23

Миссис Реберн все больше проявляла нетерпение. Ратлидж распахнул дверцу шкафа, не дожидаясь ее возражений, но увидел, что в шкафу ничего нет. Он перешел во вторую спальню, а потом в гостиную.

Больше в доме ничего личного не осталось. Если бы сегодня сюда въехал новый жилец, он бы вряд ли понял, что за человек был его предшественник. Какие у него были интересы, вкусы, что он любил, а что нет — с детства и до смерти. Видимо, все вещи, кроме книг, давно убрали на хранение или отдали миссионерам.

Сохранились ли здесь другие следы пребывания Элинор Грей, не замеченные при генеральной уборке?

«Она не рассчитывала, что здесь что-то найдут», — тихо сказал Хэмиш.

«Да, — про себя ответил Ратлидж. — И это очень грустно».

Вслух он спросил:

— Прокурор… мистер Бернс… часто наведывается сюда?

— Наведывался, когда разбирал вещи сына… потом. По-моему, сейчас дом хранит слишком много воспоминаний, да и дела нечасто позволяют ему приезжать сюда. Если моя племянница выйдет замуж, я, может быть, куплю у него дом… Я уже не так молода, как когда-то, мне приятно будет, если она будет жить по соседству со мной.

«Но не в одном с тобой доме», — заметил Хэмиш, уловив интонацию, с какой были произнесены последние слова.

— Я-то надеялась, что Барбара выйдет замуж за капитана. Но он уехал и нашел себе другую невесту. Жаль. Она… Джулия… умерла от аппендицита. Если бы он вернулся с войны свободным, уж я бы приложила руку к тому, чтобы их сосватать!

Они вышли так же, как и вошли. Пока миссис Реберн запирала калитку, Ратлидж пошел гулять по саду.

— Когда-то здесь было очень красиво, — пояснила миссис Реберн, ковыляя за ним между клумбами. — Теперь садовник кое-как поддерживает все в порядке, но не очень старается. Правда, кто здесь что увидит, я вас спрашиваю!

Она развернулась, намекая, что пора и им уходить.

Притворившись, что не понял намека, Ратлидж пошел дальше. Садик в самом деле оказался красивым — мирным и уединенным. От улицы его отгораживала высокая стена.

Скамейку первым заметил Хэмиш.

Ее вытащили из низкой каменной ниши у стены и поставили посреди клумбы однолетников. Здесь она казалась неуместной, как кит, выброшенный на незнакомый берег. Размеры ее отличались какой-то непропорциональностью, а растениям, посаженным вокруг, недоставало симметрии, отличавшей другие грядки. Неуклюжая скамейка их придавливала.

Кто ее сюда перетащил — садовник или кто-то другой?

Миссис Реберн, охая и кряхтя, остановилась у солнечных часов. Ратлидж обернулся и спросил:

— Давно ли сюда поставили эту скамейку? По-моему, раньше она стояла вон там, у стены.

— Откуда мне знать? Я никогда так далеко не захожу — ноги у меня, знаете ли…

Ратлидж сел на корточки и внимательно осмотрел клумбу под скамейкой. Земля была рыхлая, вскопанная. Похоже, здесь сажают однолетники каждую весну, и они растут себе в тени у стены. Он увидел незабудки, маргаритки и два небольших папоротника, высаженные полумесяцем вокруг скамейки. Но под ней не росло ничего.

Зачем что-то сажать под скамейкой…

Он пошел к сараю за лопатой.

— Ну, молодой человек, вы, наконец, закончили? — жалобно спросила миссис Реберн.

— Извините, что докучаю вам, — ответил он. — Если хотите, возвращайтесь к себе… Через несколько минут я вас догоню.

Она что-то буркнула о том, что он воспользовался удобным случаем, и побрела прочь. Ратлидж слышал, как она что-то бурчит себе под нос.

Для того чтобы передвинуть скамью, особой силы не потребовалось. Она была тяжелая и громоздкая, но ее могла сдвинуть даже женщина, если знала, как стащить ее из ниши и взгромоздить на клумбу. К тому же два последних дня шел дождь…

Ножки глубоко увязли в земле, как будто скамья простояла на одном месте не один год. Ребром совка Ратлидж соскреб слой компоста под растениями. Потом вонзил острие совка глубже в землю и извлек первый ком земли.

Вначале он принял то, что было в земле, за корни. Потом увидел, что он откопал предмет одежды. Точнее, платья, как он понял, взглянув на него поближе. Нет, не платья… он держал в руках истлевший край одеяла. Кусок материи размером два на три дюйма, не больше.

Одеяла в компост не добавляют — они разлагаются не так быстро, как садовые обрезки и сухие сучья, срезанные с живой изгороди. Истлевшие одеяла, как правило, выкидывают в мусорный бак.

Он еще некоторое время копал под скамьей, но больше земля ничего не выдала.

Хэмиш предположил: «Кто-то похоронил здесь домашнего питомца, кошку или небольшую собаку, а потом передвинул скамью, чтобы могилку не потревожили».

Ратлидж, снова севший на четвереньки, нехотя согласился. Животное, завернутое в старое одеяло…

В конце концов, он меньше всего хотел найти здесь Элинор Грей. Тогда его следствие в Шотландии будет окончено.

Раньше он не хотел ехать в Шотландию. Теперь он не хотел уезжать отсюда. Ему еще многое предстояло сделать.


Ратлидж сдержал слово и поехал обедать с Хью Фрейзером. Они пошли в небольшой ресторан, как видно пользующийся особой популярностью у тех, кто приезжал в городок за покупками. Фрейзер извинился за переполненный зал.

— Если бы мы пошли в отель, нам бы не дали покоя. Люди то и дело подходили бы к нашему столику и говорили о делах.

— Мой отец был юристом. Он говорил, что право — обворожительная любовница.

Фрейзер поморщился:

— Право — еще ничего. И позволяет неплохо зарабатывать на жизнь. Мои клиенты приезжают со всей округи, от Лох-Ломонд до Калландера. Просто я больше не получаю от своей работы прежнего удовольствия. Так и не привык к виду смерти. Во Франции нам пришлось туго, но мы ведь отстреливались. С эпидемией «испанки» все было по-другому. Помню, надо мной склонилась медсестра, она меняла мне повязку на руке и вдруг упала на кровать. Санитары унесли ее, как мешок лука. К рассвету она умерла. «Испанка» косила людей как… какая-то средневековая чума. От нее умерли мои соседи справа и слева и еще семеро в другой палате. Помню, как ночью приходили священники, санитаров не хватало, чтобы принести нам воды. На глазах у моего отца два человека упали прямо на улице, не дойдя до дому. — Фрейзер невесело рассмеялся и вдруг сказал: — А вы замечательно умеете слушать, вы знаете?

— Профессия обязывает, — беззаботно ответил Ратлидж.

— Раньше я никогда об этом не говорил. Откровенно говоря, не мог. Видите ли, я остался в живых… и даже смирился с потерей руки. Я был готов жить дальше. А потом словно из ниоткуда — эпидемия «испанки»… Начался настоящий кошмар. И я ужасно боялся умереть от гриппа. «Испанка» очень подкосила меня. Я только сейчас начинаю это понимать.

— У всех нас свои кошмары, — произнес Ратлидж более пылко, чем собирался. — И некоторых они не отпускают даже при свете дня.

— Да, но большинство людей не просыпаются в холодном поту, на грани крика. Со мной такое случалось раз-другой — я до смерти пугал жену. — Судя по выражению его лица, такое случалось гораздо чаще, чем он готов был признать.

К ним подошла официантка и приняла заказ. Фрейзер развалился на стуле, мелкими глотками пил вино. Он немного успокоился, и даже морщины на его лице разгладились.

— Нашли, что искали, в доме Робби? — с любопытством спросил он.

— Возможно. Похоже — учтите, доказательств нет! — что Элинор Грей приезжала сюда в шестнадцатом году, вскоре после того, как узнала о гибели капитана Бернса. И провела две ночи в его доме.

Фрейзер изумленно воззрился на него:

— Старушка Реберн… извините, соседка, миссис Реберн… мне ничего не говорила!

— Она не знала. Элинор приехала в Шотландию с человеком, которому сказали, где можно взять ключ от дома. Скорее всего, с каким-то другом Бернса. Во всяком случае, так мы предполагаем. Возможно, он был другом Элинор и действовал по ее распоряжению. Миссис Реберн его помнит. — Ратлидж вкратце описал того человека Фрейзеру и на всякий случай передал, как выглядел блондин, приезжавший к Атвудам вместе с Робби Бернсом. — Узнаете его?

— Господи… нет! — Подумав, Фрейзер продолжил: — Должно быть, Робби познакомился с ним в Лондоне, когда поправлялся после ранения. Палестина, говорите? — Он покачал головой. — Н-нет… с людьми оттуда я почти не общался. А когда меня комиссовали, я сразу отправился сюда, в Лондоне не задерживался. Интересно, почему там остался Робби?

— Он познакомился с Элинор.

— Да. Наверное, в ней все дело. — Им принесли обед. Ратлидж увидел, что кто-то на кухне заранее порезал для Фрейзера курицу. Кусочки сложили так, чтобы человеку с одной левой рукой удобно было брать их вилкой. — Знаете, он провалялся в госпитале больше месяца и еще два месяца провел в каком-то поместье, где лечили выздоравливающих. Может быть, вам удастся выяснить фамилии других пациентов, которые лечились там одновременно с ним. Поместье находилось где-то в Суссексе. Оно называлось Саксхолл… Саксвуд… как-то так.

— Спасибо. Постараюсь что-нибудь разузнать.

Фрейзер положил вилку и взял бокал.

— Наверное, Робби был ей небезразличен, — сказал он. — Проделать такой путь… Жаль, что их лишили будущего. — Он процитировал строки из стихотворения О.А. Мэннинг:

Мы ушли от тепла и родных очагов

И стояли, дрожа, под холодным дождем,

Стали пушечным мясом и умерли все,

Нашим саваном стала вонючая грязь,

И не руки любимых утешили нас,

А накрыли кости погибших прежде…

Ратлидж узнал слова. Но сказал лишь:

— Мэннинг понимала больше многих.

— Да. — Фрейзер вздохнул. — Что ж, когда найдете Элинор Грей… надеюсь, она счастлива сейчас… пожалуйста, передайте ей, что Робби тоже ее любил. Я искренне думаю, что он любил ее.

— Вы не помните, у капитана Бернса была собака или кошка?

— Нет. Он часто путешествовал. Но его невеста любила кинг-чарлз-спаниелей. — Он улыбнулся. — Джулия повсюду таскала их с собой, маленьких озорников, которые вечно просились ко всем на колени. Не знаю, как Робби с ними мирился! Верно говорят — любовь зла.

— Капитан Бернс хоронил кого-нибудь из песиков в саду?

— Откуда же мне знать? — Фрейзер широко улыбнулся. — Хотите сказать, он сначала его убил? Должно быть, пару раз Робби испытывал ужасное искушение.


Из долины Троссахс Ратлидж отправился на восток, в самое сердце Шотландии.

Молодые солдаты-шотландцы, служившие во Франции под его началом, впервые так далеко уехали от родного дома, за свою короткую жизнь они знали только свои и соседние деревни и городки. Уроженцы Хайленда, высокогорных районов Шотландии, оживленно вспоминали клановые распри, кровную месть, сражения, наложившие свой отпечаток на каждую шотландскую семью, как будто все происходило вчера. И лишь такие события, как битва при Каллодене[8] и зачистка Шотландского высокогорья[9], изменили Шотландию навсегда.

Жителям равнинной Шотландии все представлялось в несколько ином свете. Замок Стерлинг, огромное сооружение на вершине холма у реки Форт, считался королевской резиденцией до тех пор, пока Иаков VI, ставший первым королем как Шотландии, так и Англии, не переехал в Лондон. Теперь Стерлинг, бывшая столица Шотландского королевства и один из старейших городов, жил одними воспоминаниями. Здесь же проходила знаменитая битва при Баннокберне[10], в которой шотландцы одержали победу над англичанами. Здесь помнили Роберта Брюса[11], исполненного решимости освободить Шотландию от власти южного соседа. Теперь же некоторые шотландцы имели самое смутное представление о том, где именно проходила знаменитая битва. Во дворце Линлитгоу в Лотиане родилась Мария Стюарт. Королева по праву рождения, она всю жизнь была бельмом на глазу Елизаветы Английской. Джон Нокс произносил пламенные речи, направленные против Марии, в конце концов ее вынудили отречься от своих притязаний на престол и искать убежища в Англии… Прошлое, богатое на события, яркое, часто жестокое, постепенно превратилось всего лишь в сноску…

После изгнания горцев высокогорная Шотландия опустела, а равнинная стала бедной родственницей. Англия, занятая созданием империи, забыла о Шотландии, прозябавшей в бедности и невежестве. Сыновья Шотландии, которых кто-то назвал ее величайшим богатством, словно кровь, перетекли в колонии. У половины шотландцев, служивших под командованием Ратлиджа, имелись дальние родственники в Австралии, Новой Зеландии и Канаде.

Добравшись до Эдинбурга, Ратлидж повернул на запад. Поразмыслив и послушав Хэмиша, он решил ехать прямо в Джедборо, а не в Данкаррик. И явиться не к Оливеру, а к прокурору.

На четверть часа он остановился в Мелроузе, чтобы полюбоваться знаменитым аббатством, которое, впрочем, могло служить лишь тенью его прежней красоты. Разминая ноги и любуясь алтарной частью и нефом, Ратлидж пытался представить себе аббатство таким, каким его построили цистерцианцы. Оно считалось настолько важным, что здесь похоронили сердце Роберта Брюса, взятое в крестовый поход и затем возвращенное на родину.

Аббатство Мелроуз пало жертвой пограничных войн, в ходе которых неоднократно сжигали Данкаррик и Джедборо и заливали кровью все пограничные районы между Англией и Шотландией.

Но Хэмиш помнил другое: где-то в этих краях родился фельдмаршал Хейг, главнокомандующий британскими войсками во время войны. Хэмиш не любил Хейга и безостановочно ворчал, мешая Ратлиджу сосредоточиться.


Прокурор-фискал Бернс встал навстречу Ратлиджу, но руки не протянул.

— От Оливера я знаю, что можно передавать дело Макдоналд в суд. Хотелось бы, чтобы и вам больше повезло в выяснении судьбы мисс Грей. Брошь — решающая улика, которая доказывает, что обвиняемая побывала в высокогорной долине, где нашли кости. И все же неплохо было бы до суда установить личность жертвы.

— Надеюсь, и на этот вопрос удастся ответить до суда ко всеобщему удовлетворению, — светским тоном ответил Ратлидж. — Сейчас я приехал по другому вопросу. Меня интересует один офицер, возможно, знакомый вашего сына. Позвольте, я опишу вам его внешность. — Не дожидаясь ответа, он передал Бернсу все имеющиеся у него скудные сведения.

Бернс терпеливо выслушал его и сказал:

— Таким приметам соответствует половина британской армии.

— Половина армии не служила в Палестине.

— Да-да, я вас понял. Вы ищете человека, который, возможно, возил мисс Грей в Шотландию. Я по-прежнему не уверен в том, что он знал моего сына. А вы не подумали о том, что он мог быть не другом Роберта, а ее другом?

Ратлидж предпочел не рассказывать о своем визите в Крегнесс. Ему показалось, что прокурору это не понравится. Поэтому он ответил:

— Да, подумал. И все-таки с чего-то надо начинать. Для начала я рассматриваю версию о том, что они оба приезжали к Атвудам в обществе мисс Грей. Отсюда вытекает, что ваш сын с ним встречался. Надеюсь, его вспомнят друзья капитана Бернса.

— Почти все друзья моего сына служили с ним в одном полку, кое с кем он познакомился в отпуске. — Бернс отвернулся и посмотрел в окно. — И многие из них погибли.

— Тот человек, которого я ищу, очень интересовался конюшней у Атвудов. Любовался средневековой каменной кладкой.

— Значит, он занимался строительством. Но вы сказали, он был офицером?

— Или изучал медиевистику.

— Ученый… Преподаватель… — Бернс немного подумал и начал перечислять друзей сына. Он называл имена, фамилии, звания, чем они занимались до войны. Ратлидж быстро записывал.

Из семнадцати человек, которых вспомнил Бернс, девять погибли, трое — еще до 1916 года. Еще двое умерли от ран. Ни один из них не служил в Палестине и ни один не был ни строителем, ни ученым.

— Правда… припоминаю, что Том Уоррен живо интересовался историей. Его отец одно время служил в посольстве в Турции, и семья часто ездила по странам Ближнего Востока.

Тонкая нить, как заметил Хэмиш, когда Ратлидж откланялся.

Придется довольствоваться ею.

Приехав в Данкаррик, Ратлидж узнал, что его ждет сообщение от Гибсона. Ему не удалось разыскать гравера.


Найти майора Томаса С. Уоррена оказалось легче, чем ожидал Ратлидж. После звонка в Министерство иностранных дел он выяснил, как звали отца майора. Он в самом деле оказался дипломатом. Во время войны его снова призвали в строй, поскольку он пользовался большим авторитетом у турок.

Томас Уоррен служил поверенным в Дареме. Как заметил Хэмиш, совсем рядом с леди Мод.

Ратлидж отправился в путь, запасшись пакетом сэндвичей и фляжкой чая, любезно предоставленных ему в «Баллантайне». В Дарем он приехал рано, портье в «Гербе епископа» еще не заступил на смену. Ратлидж принял ванну и побрился. Выглядел он вполне сносно, хотя на него давила огромная усталость.

Дарем построили воинственные епископы, и замок, и собор стояли на укрепленном высоком утесе над извилистой рекой Уир. Кроме того, Дарем связан с одним из первых имен в английской литературе: в Даремском соборе захоронены останки Беды Достопочтенного[12]. До войны у Ратлиджа жили в этих краях несколько друзей, но все они погибли на войне. Странно было ехать по знакомым улицам, зная, что никого из друзей уже нет в живых…

Адвокатская контора помещалась в центре города. Дом, в котором она разместилась, был выстроен в стиле викторианской готики, на прохожих даже скалились две горгульи. Улица была оживленная, и Ратлидж оставил машину возле «Герба епископа» и пешком прошел небольшое расстояние до конторы.

Его принял пожилой клерк и попросил подождать, пока мистер Уоррен не освободится. Ратлидж сел на стул с высокой спинкой у камина. Усталость все больше брала свое. Хэмиш очень заинтересовался двумя портретами восемнадцатого века, висевшими по обе стороны стола клерка. На портретах изображались мужчины с очень мрачными лицами.

«Судьи-вешатели, — решил Хэмиш. — К тому же они были не слишком высокого мнения о человеческой натуре. Я не вижу в их глазах ни жалости, ни милосердия».

Ратлидж невольно поднял голову и взглянул на портреты. Он вынужден был согласиться с Хэмишем.

Томас Уоррен оказался блондином с уродливым шрамом через все лицо, шрам начинался на лбу и скрывался под воротником рубашки. Рана затянулась, но время еще не превратило рубец в тонкую белую линию. Из-за шрама лицо Уоррена казалось зловещим.

Но Ратлиджа он приветствовал вполне учтиво и выслушал его не перебивая.

— Да, — сказал он, — я знал Роба. Он был хорошим человеком. Но в Атвуд-Хаус я ни разу не бывал, к сожалению. И не служил в Палестине. Я воевал во Франции. Куда еще армейское начальство могло послать человека со знанием турецкого языка?

Ратлидж рассмеялся:

— Боюсь, такое случалось повсеместно.

Достав блокнот, он зачитал список имен, которые вспомнил прокурор. Уоррен сложил пальцы и задумался. Когда Ратлидж закончил читать, Уоррен заметил:

— У вас довольно много имен. Сейчас, навскидку, я пока никого не могу добавить к вашему списку. Первые пятеро, кого вы перечислили, погибли во Франции и, насколько мне известно, никогда не бывали на Ближнем Востоке. Поэтому их можно смело вычеркивать. У Моргана волосы огненно-рыжие, он не способен отличить римскую арку от обруча для бочки и уж разумеется не интересуется средневековыми конюшнями. Почти всю войну он прослужил во флоте, а ранило его только один раз — раздробило большой палец руки. — Уоррен покачал головой, как будто до сих пор не мог поверить в такое везение. — Талбот, Стэнтон и Херберт брюнеты, но вам они вряд ли подойдут. Эдвардса я знал не так хорошо и не могу вам сказать, где он служил. Насколько я помню, Балдридж и Флетчер служили в артиллерии, а Макфи — в военно-морской разведке. А в чем дело? Зачем вам вдруг понадобилось их разыскать? Неужели кто-то из них попал в неприятности?

— Нет-нет, просто они, возможно, обладают интересующими нас сведениями. Мы разыскиваем пропавшую женщину, возможно, она умерла. Элинор Грей…

— Так вот оно что! — вскричал ошеломленный Уоррен. — А ведь я встречал ее один или два раза. В Лондоне. Они с Робом собирались на какой-то благотворительный спектакль в пользу военных сирот. Когда я подошел к ним, она убеждала Роба хоть немного посидеть и отдохнуть. В антракте мы вместе выпили. Славная девушка. Помню, я спросил ее, не родственница ли она Греям из Ментона, она улыбнулась и ответила: родственница, но дальняя. В следующий раз, когда мы встретились, она пообедала со мной, и если я когда-нибудь видел влюбленную девушку, это была Элинор. Роб заслуживал счастья. Я радовался за них. И мне неприятно думать, что с ней могло что-то случиться!

— Мы пока не знаем, случилось с ней что-нибудь или нет. Мы выяснили, что из Лондона она приехала в Крегнесс, небольшой городок в долине Троссахс.

— Там у Роба был дом…

— Да. Она приехала во время сильного дождя с каким-то мужчиной. Они провели в доме два дня, а потом уехали. — Ратлидж помолчал. — Мы точно знаем, что Элинор Грей там побывала, потому что она кое-что написала на полях одной книги, принадлежавшей Бернсу. Надписи были сделаны вскоре после того, как она узнала о его гибели. Так что это сужает время поисков. Возможно, она сама умерла в конце лета шестнадцатого года… Во всяком случае, после того времени ее уже никто не видел.

— Хотите сказать, что она покончила с собой? — спросил Уоррен и покачал головой. — Нет! На Элинор Грей такое не похоже.

— Она любила его. Ее последней припиской в книге было: «Жаль, что я тоже не умерла».

— Да-да, многие так говорят, — досадливо ответил Уоррен. — Я и сам много раз такое слышал. Но слова о смерти — скорее желание утешиться, а вовсе не истинное стремление уйти. «Я хочу умереть, чтобы мои страдания закончились… Я хочу умереть и больше не мучиться, не думать». Со временем почти все приходят в себя и продолжают жить. И потом, вы не знали Элинор Грей. Она была невероятно живой, таких, как она, другие женщины недолюбливают, зато мужчины просто боготворят. Их притягивает заключенная в этих женщинах жажда жизни.

Намереваясь уйти, Ратлидж встал и протянул Тому Уоррену свою визитную карточку.

— Если вы вспомните еще что-нибудь, что покажется вам полезным, прошу вас, свяжитесь со мной. В Данкаррике я остановился в «Баллантайне».


Иен проспал почти десять часов, разбудил портье в полночь, попросил принести какой-нибудь еды, а потом проспал еще шесть часов. Утром, проснувшись, он увидел, что небо затянули облака. Но дождя не было.

Ратлидж поехал на север. Хэмиш у него за спиной не умолкал ни на миг. Он сомневался в чувствах Элинор Грей к Роберту Бернсу.

«Может быть, она была просто сильно влюблена, одержима им, и все… Шла война, а он красивый молодой офицер… Форма завораживает женщин. В мирное время она бы на него и не взглянула!» Хэмиш напомнил Ратлиджу о Джин, которая тоже приходила в восторг от его формы, но, столкнувшись с реальностью войны, пришла в ужас. И все же Ратлидж не мог себе представить, чтобы Элинор Грей увлеклась Бернсом только из-за того, что шла война. Она ведь ухаживала за ранеными…

«Одержимость чаще приводит к самоубийству», — настаивал Хэмиш.

«Мать Фионы умерла от разбитого сердца».

«Там совсем другое дело! Она зачахла от тоски».

«Не важно. Если Элинор носила под сердцем ребенка Роберта Бернса, она вряд ли покончила с собой. Если она не была беременна… кто знает?»

«И все равно непонятно, как она очутилась в Гленко».

«Да. На этот вопрос нам только предстоит ответить».

Думая об Элинор Грей, Ратлидж свернул с дороги, ведущей на север, и отправился в Ментон.

Когда он подъехал по подъездной аллее, из-за туч выглянуло солнце и окрасило дом в золотистый цвет, превратив окна в начищенную медь, придав камню теплый персиковый оттенок. Дом был замечательно красив. Ратлидж остановился у крыльца и немножко прогулялся, чтобы полюбоваться домом издали. Такие здания особенно любил его крестный Дэвид Тревор. Он научил Ратлиджа наслаждаться оттенками цвета, игрой света и тени, благородством и изяществом углов и линий.

Ратлидж подумал: «Мы далеко ушли от грубых каменных строений и глинобитных хижин… Мы преуспели в искусствах и науках. И все же по-прежнему убиваем друг друга…»

На его звонок дверь открыл дворецкий и невозмутимо объявил, что сегодня леди Мод нет дома.

Ратлидж готов был поставить свое годовое жалованье на то, что дворецкий лжет.

И все же он смирился с отказом без возражений.

Леди Мод не желала его видеть.

Может быть, боялась, что он привез вести, с которыми ей сложно будет смириться? Ему показалось, что ссора с Элинор глубоко ранила не только дочь, которая уехала, но и мать, которая осталась. Любовь способна ранить очень больно.

* * *

В Данкаррик он вернулся под вечер. Оставив машину в привычном месте и достав из багажника чемодан, он зашагал ко входу в отель, по-прежнему думая об Элинор Грей.

Повернув за угол, он чуть не столкнулся с Энн Тейт и поспешил извиниться.

— Где вы пропадали? — спросила она, узнав инспектора.

Поставив чемоданы на землю, Ратлидж ответил:

— В Дареме. А вы куда?

Она показала ему шляпную картонку, в свете, льющемся из окон, блестела яркая лента.

— Доставляю товар клиентам. Завтра крестины.

Неожиданно Ратлидж спросил:

— Вас ведь не было в Данкаррике, когда здесь убивали женщин на западной дороге — кажется, в тысяча девятьсот двенадцатом году?

— Боже правый, инспектор! Каких еще женщин здесь убивали? — встревожилась мисс Тейт.

— Не важно. Я все время думал, что Данкаррик — тихое захолустье, но оказалось, что именно здесь до войны орудовал жестокий убийца, который расправился с несколькими женщинами.

— Нечего сказать, приятная новость! А ведь мне довольно часто приходится ходить по улицам в темноте! — Она разволновалась, лицо у нее раскраснелось.

— Те преступления совершались давно, сейчас вам нечего бояться. Если хотите, я провожу вас. Только занесу чемоданы…

— И навек погубите мою репутацию? — усмехнулась Энн Тейт. — Завтра же все соседи начнут перешептываться и тыкать в меня пальцами. А я не могу себе этого позволить!

— Простите меня, — сокрушенно ответил Ратлидж. — Я думал, что о здешних серийных убийствах известно всем. Давайте я пойду по другой стороне улицы и буду приглядывать за вами.

Энн Тейт покачала головой:

— Не надо. Я и сама могу за себя постоять. — Она собралась уходить, но в последний момент обернулась. — Предупреждаю, если вы хотя бы заикнетесь о серийных убийствах при Доротее Макинтайр и напугаете ее до смерти, уж я позабочусь о том, чтобы вы дорого заплатили за свою болтливость!

— Я надеялся, что вы можете мне кое-что рассказать, — ответил Ратлидж, — и потому заговорил с вами. Похоже, мы оба блуждаем в потемках. Но Доротея Макинтайр ничего подобного от меня не услышит, обещаю.

Энн Тейт ушла. Ратлидж некоторое время смотрел ей вслед: гордо развернутые плечи, прямая спина. Она сама призналась, что завидовала Элинор Грей. Ратлиджу показалось, что Энн Тейт и Элинор Грей во многом схожи. Обе независимые. Обе стремятся зарабатывать на жизнь своим трудом. Обе прятались за резкостью и бесцеремонностью, потому что такая оболочка спасала их от боли.

В 1914 году канули в вечность белые кружевные платья с атласными поясами и широкополые шляпы, теннис, пикники на Темзе и простая мирная жизнь… Тысячам женщин, подобных Энн Тейт, пришлось искать работу, а сотни женщин, подобных Элинор Грей, стали мечтать о другом будущем для себя. Пять страшных, холодных, тусклых военных лет оказали сильное влияние не только на мужчин, но и на женщин.

Ратлидж подошел к стойке портье. Вместе с ключом портье достал из ящика сложенный листок, адресованный ему.

Поднявшись в номер, Ратлидж развернул листок и прочел короткую записку:


«Сержант Гибсон просит вас позвонить ему при первой возможности».


Ратлидж посмотрел на часы. Сейчас уже поздно звонить Гибсону в Скотленд-Ярд.

Он начал распаковывать вещи, Хэмиш неустанно ворчал у него за спиной.

С Гибсоном Ратлиджу удалось связаться лишь около десяти утра следующего дня.

— Ну и работу вы мне поручили, — проворчал сержант. — А все-таки гравера я нашел!

— Отличная новость! — воскликнул Ратлидж. — Я вам очень признателен.

— Вы не будете так радоваться, когда услышите, что я скажу, — возразил Гибсон.

Гравировку на броши заказали в одном ювелирном магазине на окраине Глазго почти за три недели до того, как ее нашли в Гленко. В том магазине в основном продаются подержанные украшения, и гравера часто просят удалить или изменить надпись на драгоценностях. Поэтому у него редко выдается возможность продемонстрировать свое искусство на совершенно чистых украшениях, где не было предыдущих надписей. Мужчина, принесший брошь с топазами, требовал, чтобы гравер искусственно состарил надпись. Сначала гравер отказывался, но после того, как заказчик оставил щедрый аванс, он забыл об угрызениях совести.

— Гравер запомнил, как выглядел мужчина, который принес брошь?

— Еще лучше. Брошь необходимо было вернуть через три дня, заказчик записал свое имя на карточке.

Настроение у Ратлиджа стремительно повышалось.

— Ну, говорите! Как его зовут?

— Алистер Маккинстри.

Глава 24

Ошеломленный, Ратлидж попросил Гибсона повторить. Тот повторил.

— Я расспросил его и о приметах, но гравер почти ничего не запомнил, кроме имени и фамилии… Потом он сказал, что человек с брошью был шотландцем, среднего роста, средней комплекции. Наверное, он узнает Маккинстри, если привезти его в Глазго. А может, и не узнает… Заказчик его не очень интересовал, только работа, за которую ему хорошо заплатили.

Ратлидж поблагодарил сержанта и медленно повесил трубку.

Он отказывался верить. Ерунда какая-то… Ведь констебль Маккинстри все время, с самого начала, защищал Фиону Макдоналд…

Хэмиш заметил: «Он мог взять ключ от «Разбойников».

По словам Фионы Макдоналд, Маккинстри мог видеть, как она надевала брошь своей матери. Скорее всего, он давно знал о существовании броши. И ему потребовалось бы очень мало времени на то, чтобы обыскать комнату Фионы и найти украшения.

Брошь стала последним кирпичиком в прочной стене улик, воздвигнутой против нее.

Но зачем? Зачем?!

Ратлидж ничего не понимал. Ему, опытному следователю, трудно было смириться с тем, что он услышал. Трудно поверить в то, что он так ошибался в человеке.

Он достал часы и стал быстро соображать. Потом отправился в полицейский участок. Но Маккинстри там не оказалось, он застал только Оливера.

— Где вы были? — добродушно спросил инспектор. — По-прежнему собираете соломинки, чтобы делать из них кирпичи?

— Да, некоторым образом. Слушайте, я еду в Гленко. Хочу получше осмотреть то место, где нашли кости. — На самом деле он собирался заняться совершенно другим делом.

— Вы ведь уже поднимались туда вместе с Макдугалом. Там особенно не на что смотреть. Кости увезли. Подчиненные Макдугала обыскали там каждую пядь земли… По-моему, вы только напрасно потратите время!

— Знаю. Припишите мое желание упрямству. Но у меня к вам большая просьба: позвоните, пожалуйста, инспектору Макдугалу и попросите встретить меня! Буду очень признателен, если он уделит мне некоторое время.

— Хорошо. Если вы так хотите… — Оливер замялся и продолжил: — Удивительно, что вы вернулись в Данкаррик. Не хотите сообщить ничего нового об Элинор Грей?

— Пока нет. Мне нужно найти несколько человек… Но с ними можно подождать до тех пор, пока я не вернусь. Сначала хотелось бы кое в чем убедиться наверняка…

— Хотите сказать — мы что-то упустили? — спросил встревожившийся Оливер.

— Нет. Просто мне хочется взглянуть на происходящее… немного под другим углом. — Ратлидж демонстративно посмотрел на часы. — Извините, перед отъездом мне нужно еще кое-что сделать…

Ратлидж отправился к отелю, а оттуда — в дом священника. Но Доротея Макинтайр сообщила, что мистер Эллиот ушел навестить заболевшую прихожанку.

— Ничего страшного. Если не возражаете, я зайду и оставлю ему записку.

Покраснев, девушка поспешно впустила его в дом. Какая невежливость с ее стороны — ей не пришло в голову самой предложить инспектору написать записку!

— Я ненадолго, — с улыбкой пообещал Ратлидж.

Доротея подошла к столику под окном и достала лист бумаги из выдвижного ящика, в котором, судя по всему, хранились канцелярские принадлежности. Порывшись в ящике, она достала и ручку и радостно, по-детски улыбнувшись, протянула все гостю.

Ратлидж написал:


«Я заходил утром, но вас не застал. Должен на весь день уехать из города. Когда вернусь — если у вас найдется для меня время, — хотел бы задать вам несколько вопросов».


Сложив записку, он передал ее Доротее и спросил:

— Вы хорошо знаете Алистера Маккинстри?

— Что значит — хорошо знаю? — испуганно переспросила девушка.

— Он посещает службы в церкви? Он добрый человек?

Испытав облегчение оттого, что Ратлиджу нужны только самые общие сведения и он не намекает на то, что между нею и констеблем возможны какие-то особые отношения, она застенчиво ответила:

— Да, он в самом деле регулярно посещает церковь. И по-моему, он добрый. Ко мне он всегда добр.

— Да, не сомневаюсь. — Ратлидж направился к двери. Настало время задать вопрос, ради которого он пришел в дом священника. — Вы рассказывали, что мисс Маккаллум и ее племянница ухаживали за вами, когда вы болели… Вы не помните, не носила ли Фиона очень красивую брошь с топазом?

Доротея наморщила лоб, задумавшись.

— Не помню, чтобы Фиона носила брошь. Она даже обручального кольца никогда не носила. Оно висело на цепочке у нее на шее, чтобы не потерялось. Я замечала кольцо, когда она наклонялась, чтобы поправить мне подушку или протереть лицо.

— А брошку не замечали?

Изо всех сил стараясь ему угодить, Доротея Макинтайр серьезно ответила:

— Вот у мисс Маккаллум была очень красивая брошка с жемчужиной посередине! Она позволила мне надеть ее… для храбрости… когда я пришла наниматься в экономки к мистеру Эллиоту.

— И как, помогло? — спросил Ратлидж, не желая обрывать ее краткого приступа воодушевления. Когда ее лицо освещалось изнутри, Доротея делалась почти хорошенькой. Становилась заметна ее хрупкая, болезненная красота.

Но, видимо, он задал неверный вопрос. Доротея сразу поникла:

— Мистер Эллиот узнал брошку и велел мне снять ее. Сказал, непристойно подражать тем, кто лучше.

Хэмиш выругался. Ратлиджу ужасно захотелось задушить Эллиота. Он решил, что священник проявил намеренную жестокость.

— Вы передали мисс Маккаллум его слова?

— Нет, что вы! — испуганно воскликнула Доротея. — Как можно? Я постеснялась… Сказала лишь, что он был очень добр.

Только что она почти то же самое сказала о констебле Маккинстри.

* * *

Выехав из Данкаррика, Ратлидж стал думать о том, можно ли полагаться на слова Доротеи Макинтайр. Он решил, что, наверное, девушка говорила честно и бесхитростно. Сначала ее смутили вопросы о Маккинстри, потом неприятно было вспоминать о встрече со священником… Рассказывая Эласадж Маккаллум о том, как она приходила устраиваться на работу, Доротея солгала из укоренившейся в ней боязни разгневать собеседника. Девушке отчаянно хотелось всем угодить. Вот в чем заключался ее главный — и единственный — недостаток.

Неожиданно Хэмиш заговорил о другом:

«Я никогда не дарил Фионе кольца. Понимал, что не имею права привязывать ее к себе, потому что уходил на войну. На память я подарил ей браслет, но браслет ни к чему не обязывает».

По той же причине сам Ратлидж не женился на Джин в 1914 году, из-за войны им пришлось отложить свадьбу, которую наметили на октябрь. В конце концов оказалось, что все к лучшему. Он невольно похолодел, представив, как жил бы с женщиной, которая его ненавидит, точнее, того человека, в кого он превратился в ее глазах, в сломленного чужака.

Интересно, жалела ли Элинор Грей о том, что не вышла замуж за Робби Бернса, пока он был дома в отпуске…

Проезжая мимо дозорной башни, Ратлидж заметил у дороги женщину. Она сидела, согнувшись пополам, по ее позе Ратлидж догадался, что она плохо себя чувствует.

Он попытался вспомнить, как ее зовут. Миссис Холден. Ее муж разводит овец… Ратлидж притормозил и остановился рядом с ней.

— Что с вами? — спросил он. — Вас куда-нибудь отвезти?

Миссис Холден жалобно улыбнулась:

— Врач велит мне гулять, чтобы восстанавливать силы. Но у меня нет сил гулять…

— В таком случае позвольте отвезти вас домой… или, если хотите, к доктору.

Выйдя из машины, Ратлидж помог миссис Холден подняться — она сидела на низком камне. Желая поддержать ее, он обнял ее рукой за плечи, и она как-то осела.

Подсадив миссис Холден в машину, он постарался поудобнее устроить ее на пассажирском сиденье. Даже от такого небольшого напряжения сил она побледнела.

— Извините, что причиняю вам столько неудобств! — еле слышно произнесла миссис Холден. — Как неловко получилось… я переоценила свои силы и вынуждена затруднить вас!

Захлопнув дверцу с ее стороны, Ратлидж вгляделся в лицо своей пассажирки. Ее состояние внушало ему тревогу.

— Позвольте, я отвезу вас в Данкаррик. По-моему, вам нужно к врачу.

Она закрыла глаза и кивнула:

— Да. Мне нужно немного полежать… Доктор охотно позволит мне отдохнуть у него.

Ратлидж сдал назад, развернул машину и спросил:

— Может быть, вы хотите, чтобы я разыскал вашего мужа и привез к вам?

— Нет, благодарю вас. Он уехал в Джедборо. Домой меня отвезет доктор Мерчисон или кто-нибудь из знакомых. Поговорите со мной, пожалуйста… Расскажите что-нибудь, а я послушаю. Так я отвлекаюсь от своей слабости.

Как полицейскому вести светскую беседу с женщиной, которая вот-вот потеряет сознание?

— Я любовался вашей дозорной башней, — сказал Ратлидж. — Она очень интересно построена. Насколько я понял, она находится на вашей земле. Наверное, многое повидала на своем веку? Какую роль она сыграла в пограничных войнах?

Его спутница едва заметно улыбнулась:

— На эту тему вам стоило бы побеседовать с моим отцом.

— Он писал историю Данкаррика? — Сельские джентльмены, удалившиеся от дел, или священники часто собирали местные легенды и предания, переходившие из уст в уста на протяжении нескольких поколений, и составляли из них своеобразную хронику.

— К сожалению, не успел…

Еще несколько фраз — и тема дозорной башни будет исчерпана. Ратлидж нашел другую:

— Трактир, мимо которого мы проезжаем, называется «Разбойники». Интересно, кто его так назвал? Неужели предки Маккаллумов участвовали в набегах на английские земли? Такое название — живое свидетельство кровавого прошлого края.

Ратлидж увидел, как из паба выходят Драммонд и Иен Маклауд. Наверное, ходили кормить кошку. Мальчик с сияющим видом поднял голову и взволнованно показал на машину. Ратлидж помахал ему, но не остановился.

Драммонд мрачно смотрел вслед.

Миссис Холден, глядя перед собой невидящим взглядом, прикусила губу. Она явно была не в той форме, чтобы отвечать на его пустяковые вопросы.

— Держитесь, — мягко попросил Ратлидж, чувствуя, как ее трясет мелкой дрожью. — Мы почти на месте.

Но в приемную доктора Мерчисона ему пришлось внести ее на руках, она бессильно привалилась головой к его плечу. Женщина оказалась легкой как перышко.

Им навстречу вышла медсестра, заметившая в окно, как они подъехали. Миссис Холден с трудом улыбнулась и извинилась за то, что из-за нее у всех столько хлопот. Медсестра отнеслась к ней тепло и сочувственно.

— Дорогая моя! — сказала она шутливо-ворчливым тоном, словно обращалась к ребенку. — Неужели мы опять переоценили свои силы? Полежите, отдохните немножко, а потом доктор отвезет вас домой.

Она провела Ратлиджа по коридору, но не в приемную, которую он увидел лишь мельком через приоткрытую дверь, а в соседнюю комнату, где под окном, выходившим в сад, стоял старый диван. Пока медсестра ходила за подушкой, Ратлидж осторожно уложил миссис Холден и укрыл ей ноги легким одеялом, висевшим на спинке. Когда сестра приподняла ей голову и подсунула под нее подушку, миссис Холден снова сокрушенно улыбнулась.

— Простите меня… — снова начала она.

Ратлидж взял ее руку:

— Перестаньте. Выздоравливайте!

Он вышел из комнаты. Медсестра, что-то сказав миссис Холден, последовала за ним. Она поблагодарила инспектора за то, что тот сыграл роль доброго самаритянина, и открыла ему дверь.

— Меня не за что благодарить, — возразил Ратлидж. — Она в самом деле очень слаба. У нее что-то серьезное?

— Доктор считает, что нет. Весной она участвовала в благотворительном базаре, простудилась и долго кашляла… В прошлом году перенесла грипп. Болезнь протекала тяжело, с тех пор она никак не может выздороветь до конца. Доктор Мерчисон старается восстановить ее силы. Иногда ей становится лучше, и она приходит в город. «Испанка» косила людей тысячами… Ужас, ужас.

— Да. Ужас… — Он вспомнил слова Хью Фрейзера: «…как какая-то средневековая чума».

Снова развернувшись, Ратлидж поехал прочь от городка, в сторону Гленко.

Он сделал еще одну короткую остановку в Брее, ему нужно было кое о чем спросить миссис Дэвисон. Она очень волновалась за Фиону, но, поскольку Ратлиджу нечем было ее порадовать, он сказал только:

— Уверяю вас, мы делаем все, что можем.

— Тогда… раз у вас нет хороших вестей, что привело вас сюда?

Они сидели в гостиной, и мальчики, обрадовавшись ему, уселись на подлокотники его кресла, а девочка доверчиво забралась к нему на колени. Миссис Дэвисон хотела снять ее, но Ратлидж сказал:

— Нет, пусть сидит. Я не против.

Девочка прижалась к его груди и начала играть с его цепочкой от часов.

— Мне нужно спросить вас об одном украшении, принадлежавшем Фионе Макдоналд. Брошь с крупным топазом посередине…

Миссис Дэвисон закивала, не дав ему договорить:

— Да, я ее помню. Красивая вещица. Кажется, ее отец подарил брошь ее матери на свадьбу. Фиона нечасто ее надевала. Она боялась, что брошь упадет или потеряется, когда она будет играть с детьми. А еще у нее был браслет — подарок жениха, она разрешала дочке мерить его, когда та хорошо себя вела. — Миссис Дэвисон добродушно улыбнулась. — Такая малышка, а разбирается в драгоценностях!

Ратлидж посмотрел на светлые кудряшки, прижатые к пуговицам его жилета, и улыбнулся:

— Это естественно… А вы не помните, жених дарил Фионе кольцо?

— Если и дарил, она ничего не говорила об этом.

Осторожно отделив кудряшки от пуговиц, а пальчики от цепочки, он поставил девочку на ноги и встал.

— Вы мне очень помогли, — сказал он. — Еще раз спасибо вам.

Должно быть, миссис Дэвисон что-то угадала по его голосу. Она встала, но не проводила его к двери, а спросила:

— Брошка — это важно?

— Возможно, — признался Ратлидж. — Я как раз собираюсь это выяснить.

— Тогда, надеюсь, вы скоро вернетесь к нам с добрыми вестями!

На пороге он остановился и спросил:

— Как по-вашему, когда Мод Кук уезжала из Брея, она ждала ребенка?

— Мод Кук? — Миссис Дэвисон покачала головой. — Нет, я уверена, что не ждала. Беременность была бы заметна.

— Вряд ли… если она уехала на пятом месяце.

— Да, наверное, вы правы. Но ведь она, кажется, собиралась вернуться в Лондон и ухаживать за мужем. Он вернулся домой инвалидом… как бы он отнесся к тому, что она ждет ребенка от другого? — Миссис Дэвисон помолчала и продолжила: — Иногда мне казалось, что у нее есть любовник… Нет, не могу поверить. Она не сумела бы скрыть свое положение от миссис Керр. А миссис Керр наверняка насплетничала бы всему Брею. Нет. Возможно, но маловероятно, — решительно закончила она. — Передайте Фионе от меня привет, хорошо? И скажите, что мы молимся за нее.

— Она будет вам благодарна, — ответил Ратлидж, направляясь к машине.

«Ты опять нарушил слово!» — укорил его Хэмиш.

«Нет. Я спросил, могла ли миссис Кук ждать ребенка. Я никого не подверг опасности!»

«Неправильно давать слово и забирать его обратно, когда тебе это выгодно!»

«Будет неправильно, если Фиону Макдоналд повесят», — мрачно возразил Ратлидж.

«Да, но она не заслуживает того, чтобы ты обманул ее доверие!»


Ратлидж приехал в Гленко раньше инспектора Макдугала и решил подняться в горы.

Как могла женщина затащить на такой крутой склон труп?

Во время смертельной опасности люди, бывает, проявляют сверхъестественную силу. И все же такая задача требовала неимоверных усилий. И времени. Скорее всего, труп прятали ночью, темнота дала убийце девять часов, а то и больше, за которые он мог довершить свое черное дело.

А если труп уложить на одеяло и тащить волоком…

Что, если в саду в Крегнессе, под скамейкой, зарыты истлевшие углы того одеяла? Убийца заранее отрезал их, чтобы края были прочнее…

Над головой Ратлидж услышал орлиный клекот и задрал голову, прикрыв глаза рукой. Он увидел, как орел кружит, набирая высоту, в теплых потоках воздуха. По дороге ему навстречу ехала машина. Ратлидж начал осторожно спускаться со склона.

Откуда-то донеслись звуки волынки — одинокий пастух коротал время. Играли так далеко, что Ратлидж не сумел разобрать мелодию. Наверное, пиброк, решил он. Такая музыка очень идет к здешним краям, где горы усиливают звук и удваивают басы. Он остановился и прислушался.

Послышался глухой треск. Выстрел! Эхо прокатилось по скалам по обе стороны дороги.

Ратлидж инстинктивно пригнулся, за долгие военные годы у него выработался быстрый рефлекс. Каменистая осыпь у него за спиной заскользила вниз. Он выругался.

Здесь негде укрыться… совершенно негде… он стал для кого-то легкой мишенью…

Где спрятался стрелок?

Пригнувшись, он разглядывал скалы по ту сторону дороги, но никого не увидел.

У него не разыгралась фантазия! Он прекрасно знал, как стреляет ружье, звук был ясным и четким…

Неожиданно он заметил вспышку среди камней и снова метнулся вбок.

Но ничего не последовало. Подъехала машина Макдугала — Ратлидж, присевший на корточки, явственно слышал рокот мотора. Инспектор, возможно, тоже слышал выстрел…

Ратлидж прикрыл глаза ладонью, вглядываясь, ища движение.

Но снайпер исчез, скрылся среди скал, растворился.

Догнать его невозможно… Разгневанный Ратлидж стал искать пулю. Он внимательно осмотрел тот участок, где видел небольшую осыпь камней. Должно быть, пуля попала в камень и рикошетом отскочила от него.

Он искал очень старательно, но пули так и не нашел.


Когда Ратлидж спустился на дорогу, инспектор Макдугал, выйдя из машины, заметил:

— Вы замечательно лазаете!

— Неплохая тренировка, — ответил он, вспомнив миссис Холден.

— Уж лучше вы, чем я! Кстати, что вы там ищете? Зачем мне нужно выступать в роли гида?

— Я уже увидел на горе все, что мне нужно было увидеть. Теперь мне хотелось бы еще раз побеседовать с той девочкой… Бетти Лолор.

— С той, что нашла брошь? У вас есть особая причина, чтобы говорить с ней? — Макдугал бросил на него задумчивый взгляд.

Ратлидж решил не отступать от неписаного правила: не лезть со своим уставом в чужой монастырь.

— Да. Мне очень интересно, как ей удалось накопить деньги на новые ботинки.

— Насколько я помню, она сказала, что заработала их.

— Да, она их несомненно заработала. Меня интересует — как.

— Как ее ботинки связаны с находкой?

— Возможно, так с ней расплатились за то, что она согласилась отдать брошку вам. По здравом размышлении мне как-то не верится, что такая бедная девушка придет к полицейскому инспектору и спросит, можно ли ей оставить брошь у себя.

— Конечно, я тоже об этом задумывался. Но ее семья — люди честные. Отец, конечно, пьяница и бездельник, зато мать горда как павлин. И детей она, насколько мне известно, тоже воспитала честными. И потом, каким образом кто-то мог узнать, что Бетти Лолор нашла брошь в такой глуши? Ратлидж, ваши доводы притянуты за уши! — И все же Макдугал пожал плечами и показал куда-то на дорогу: — Их ферма в самом конце долины. Поедем каждый на своей машине или оставим одну здесь?

Ратлиджу не хотелось, чтобы ему в бензобак снова налили воды.

— Лучше каждый на своей.

— Здесь вполне безопасно. — Макдугал пожал плечами. — Но как хотите.

Он поехал впереди, показывая дорогу.

«Осторожно!» — предупредил Хэмиш.

«Нет, — ответил Ратлидж. — Он не рискнет и не станет снова стрелять. Ведь впереди едет Макдугал. Откуда кто-то узнал, что я еду сюда? Я говорил об этом только инспектору Оливеру…»

Кто угодно мог подслушать разговор Оливера с Макдугалом. Кто угодно мог спросить Оливера: «Я видел, как Ратлидж уезжает из города. Куда это он отправился?»

«А кому сказал Оливер?» — спросил Хэмиш.

«Или за мной могли следить от Брея».

«Но если он знал, куда ты направляешься, и опередил тебя, пока ты был в Брее, ему хватило времени забраться наверх».

«Понимаю». Ратлидж больше ничего не возразил. Сейчас он все равно ничего не мог поделать.

По дороге брели овцы, впереди маячили белые курчавые горбики, вскоре они остались за машинами. Он слышал, как Макдугал кричит пастуху, чтобы тот отогнал отару, услышал, как пастух свистит собакам. Овец перегоняют на нижние пастбища до начала осенних ураганов.

Вскоре после того, как они обогнали отару овец, Макдугал свернул с дороги. Вдали, у подножия холма, стояла небольшая каменная хижина.

«В ней всего две комнаты в лучшем случае, — подумал Ратлидж, — и никакой воды рядом». Бетти Лолор в самом деле живет очень бедно.

«Где-нибудь рядом течет ручей, — возразил Хэмиш. — Им хватает».

Оборванный мальчишка лет семи высунул голову за дверь и быстро скрылся внутри, позвав кого-то. Потом он вернулся и встал на пороге. Широко раскрыв глаза, он стал глазеть на два автомобиля, которые разворачивались в их дворе.

Макдугал зашагал по утоптанному двору. Дверь распахнулась шире, и на крыльцо вышел мужчина среднего роста, но широкоплечий, в грязной нижней рубахе, порванной на спине. Штаны у него держались не на подтяжках, а просто были подвязаны веревкой. Остальное досказали мутные глаза и мясистый красный нос.

— Добрый день, мистер Лолор. Если вы не против, я хотел бы поговорить с Бетти.

— Я думал, вы ее привезете.

— Где же она? Пасет овец?

— Сбежала.

— Сбежала?! — Макдугал обернулся через плечо на Ратлиджа. — Куда? Слушайте, нам очень нужно с ней поговорить. Скажите, где она, и мы сразу уедем.

Унылая физиономия Лолора-старшего побагровела от гнева.

— Говорю же, сбежала! Что, непонятно разве? Плевать мне, живая она или мертвая.

За мужем на порог вышла усталая женщина в линялом платье. Макдугал снял шляпу, увидев ее, но женщина ничего не сказала.

— Что вы ей сделали, мистер Лолор? — спросил Ратлидж. — Из-за чего она убежала? — Он, впрочем, догадывался, в чем дело.

Ему показалось, что хозяина дома сейчас хватит удар, — так он побагровел от ярости.

За него ответила жена:

— Она не хотела ему говорить, откуда взяла деньги на ботинки. А он считал, что имеет право знать. Подозревал, что у нее есть еще. И избил ее так, что она даже плакать не могла. В ту же ночь она сбежала.

— Я имею все права на те деньги! Я кормлю и одеваю всю свору. Латаю крышу над их головами. Все, что у них есть, — мое!

— Лолор, тронете своих детей хоть пальцем — и я вас арестую за пьянство и нарушение общественного порядка! Вы у меня сгниете за решеткой! Ясно? — ледяным тоном сказал Макдугал. — Вам ясно?

— Ничего хорошего из этого не выйдет, — устало возразила его жена. — Когда он в таком состоянии, он сам себя не помнит.

Лолор погрозил жене кулаком, но она легко увернулась — видимо, сказывалась многолетняя практика.

Ратлидж подумал о том, как тот же кулак избивал тощую девчонку, которую он видел совсем недавно. Что бы ни сделала Бетти, чем она дальше от дома, тем ей лучше.

— Верните ее домой! — захныкал Лолор. — За овцами некому ходить.

— Надо было раньше думать, прежде чем вы избили дочь, — сурово ответил Макдугал. — Миссис Лолор, дочь сказала вам, как она заработала деньги на ботинки?

Миссис Лолор покачала головой:

— Да ведь она день и ночь проводит в поле, с овцами. Кто знает?

— Шлюха, вот она кто! Проститутка. Торгует собой. Точно вам говорю!

— Нет, Лолор, она не торговала собой. Она сообщила полиции весьма ценные сведения, — возразил Ратлидж. — Миссис Лолор, известно ли вам об украшении, которое находилось у вашей дочери несколько месяцев? Меня интересует брошь с дымчатым топазом.

Миссис Лолор рассмеялась:

— Нет такого места, где бы отец ее не нашел! Где ей прятать украшения? В будуаре, что ли? Я никогда не видела на ней ничего, кроме крашеной пряжи, из которой она делала браслеты для сестры и себя. Если думаете, что у моей Бетти есть дымчатый топаз, вы ошибаетесь.

Макдугал и Ратлидж переглянулись. Ратлидж снова обратился к хозяйке дома:

— Я ошибся. Должно быть, что-то не так понял.

Макдугал дошел с Ратлиджем до его машины. Мальчик спустился с крыльца и как завороженный трогал капот, потом провел пальцами по мягкому кожаному сиденью.

— Брошь была у нее, — говорил Макдугал. — А мать могла не заметить… В нашем случае это не важно.

— Ту же самую брошь несколько недель назад видели в Глазго. В лавке гравера. Вы можете себе представить, чтобы ее туда отвезла Бетти Лолор?

— Боже правый, мне никто не говорил! Интересно, как Оливер это выяснил?

— Оливер пока ничего не знает. Я лучше сам ему скажу. Я сам только что узнал новость от моего сержанта из Лондона. — Ратлидж улыбнулся мальчишке и посадил его на водительское сиденье. Мальчик тут же ухватился за руль, как заправский гонщик, и затарахтел. — И выходит, что Бетти нас обманула… Она не прятала брошку у себя целый год или даже больше… и не нашла ее в горах. По-моему, человек, который дал ей брошку и научил, что говорить в полиции, дал ей и деньги на ботинки. И у нее еще оставалось достаточно, чтобы она могла сбежать от отца и вообще отсюда. Наверное, она долго торговалась. Свою роль она сыграла замечательно. И пусть теперь Оливер думает, как выследить ее и доставить на суд, где она будет давать показания. Не сомневаюсь, он ее найдет.

— Невероятно! Вы хватаетесь за соломинки!

Мальчик нажал на клаксон. Ратлидж и Макдугал вздрогнули от неожиданности.

— Вы занимаетесь домыслами, — продолжал Макдугал. — Вы не знаете, та ли это самая брошь! Нет, пока не будет доказательств противного, я предпочитаю по-прежнему верить Бетти.

— По-моему, доказательств уже накопилось достаточно, чтобы посеять сомнения у присяжных, — возразил Ратлидж и, помолчав, спросил: — Вы будете ее искать?

Макдугал жестом указал на каменную хижину, родители Бетти по-прежнему стояли на крыльце.

— Чтобы вернуть ее сюда? — Он глубоко вздохнул. — Наверное, придется. Но найти ее будет трудновато. Правда, пешком она далеко уйти не могла, пусть и в новых ботинках… Скорее всего, она добралась до Инверери, а там попросилась в какую-нибудь повозку. — Он отвернулся и снова надел шляпу. — Я сообщу Оливеру, когда она объявится.

— Спасибо, — сказал Ратлидж мальчику. — Ты посидишь здесь, пока я заведу мотор?

Мальчик пылко закивал. Ратлидж завел мотор и позволил мальчику задержаться еще ненадолго, чтобы тот почувствовал мощь автомобиля. Макдугал уже развернул свою машину и медленно покатил обратно. Ратлидж ссадил мальчика на землю.

Улыбаясь во весь рот, он воскликнул:

— Я себе тоже такую куплю!

— Обязательно купишь, — кивнул Ратлидж.

Вдруг мальчик приподнялся на цыпочки и доверчиво наклонился к нему, как будто хотел расплатиться за доставленное удовольствие:

— Бетти разговаривала с каким-то мужчиной… Я его видел. Хотя она и уверяла, что я видел просто тень.

— Как он выглядел? — быстро спросил Ратлидж, насторожившись.

Мальчик попятился. Он уже пожалел о своей несдержанности.

— Гладкий, — буркнул он и побежал к двери. Он проворно шмыгнул между материнской юбкой и отцовскими ногами и скрылся в доме.

Ратлидж кивнул Лолорам на прощание и развернул автомобиль. Обратно пришлось возвращаться одному… Но дело того стоило.

Глава 25

Подозревая, что за ним следят, Ратлидж не стал ночевать в Ланарке, как собирался. Меньше всего ему хотелось навести кого-то на маленькую клинику и доктора Уилсона. Он решил, что проведет за рулем всю ночь и к утру доберется до Данкаррика. В пабе он запасся лепешками, пирогами со свининой и чаем, а Хэмиш помогал ему не заснуть. Ровный рокот мотора составлял фон его мыслям. В свете фар высвечивались указатели и темные дома, когда он проезжал городки и фермы. Ратлидж мысленно вспоминал все, что ему уже известно, стараясь взглянуть на дело свежим взглядом.

Точнее, относительно свежим, сказал он себе, доев последнюю лепешку. По пути он несколько раз останавливался и выходил из машины, чтобы размять ноги и прогнать сонливость. Ночной ветерок приятно холодил лицо, в лунном свете плясали темные тени, перемежаемые более светлыми пятнами. Это отдаленно напомнило ему Францию, где не было четкой линии фронта, из земли торчали искореженные деревья, а поля были изрыты воронками от снарядов, затянуты колючей проволокой… Страшный черно-серый мир, в котором выживали только стервятники.

Если не считать пары грузовиков, зайцев, которые ускакали прочь, ослепленные фарами, и один раз фургона, нагруженного ящиками с курами, которых везли на базар, по пути он никого не встретил.

«Все порядочные люди в такой час дома, в своих постелях!» — заметил Хэмиш.

Но Ратлиджу нравилась ночь. Ночь казалась ему своего рода убежищем, в котором никто не услышит голос, звучащий в его голове, не подслушает их споры с Хэмишем, когда его очень часто тянет ответить вслух…

Он не боялся, что злоумышленник снова будет стрелять в него. Ночью даже меткому стрелку невозможно попасть в движущуюся мишень, в шину или радиатор, если кто-то хочет устроить аварию. Но мысли о снайпере помогали не заснуть, приходилось учитывать и его.

«Стрелять в полицейского… он совсем дурак… или отчаялся».

«Он меня предупреждал, — возразил Ратлидж. — Я слишком близко подошел к чему-то… или к кому-то. И начал ломать возведенные им укрепления».

«Женщина не могла забраться так высоко, да еще с ружьем», — заметил Хэмиш.

«Доказать это невозможно. Но, по-моему, ты прав. Я бы дорого дал, чтобы узнать, когда именно он меня испугался… — Ратлидж улыбнулся. — С радостью прорву его оборону!»


Вернувшись в Данкаррик, он принял ванну, побрился, лег в постель и проспал два часа. Затем отправился искать констебля Маккинстри.

После долгих поисков Ратлидж настиг его на обходе. Маккинстри шел в центр с восточной окраины городка, за ним плелась стайка мальчишек. Вид у всех был виноватый. Судя по всему, они прогуливали уроки. Маккинстри довел их до школы, где их встретил суровый учитель. Юные нарушители вошли в дверь с обреченным видом, еле волоча ноги.

— Будущие преступники, — заметил Маккинстри, поймав на себе взгляд Ратлиджа, стоявшего в дверях магазина. — Нет, на самом деле они неплохие, просто нет у них желания учиться. Я в их возрасте был таким же… Жаль, что у них нет отцов. Им тяжелее живется.

— Это только предлог… Если часто внушать мальчикам, что им тяжело живется, потому что их отцы погибли, они это запомнят.

— И все же мы иногда смотрим на их проделки сквозь пальцы. — Констебль сокрушенно улыбнулся. — А вот учитель… от него поблажек не жди! — Посерьезнев, он добавил: — Я думал, вы у нас все свои дела закончили.

— Нет, не закончил. — Они зашагали рядом. — Я как раз вспоминал нашу первую встречу. Помните, что вы говорили мне на кухне у Мораг? Мол, вы хорошо знаете всех местных жителей и часто сразу можете сказать, кто украл лошадь… или убил овцу… и почему.

— Да. Так и есть…

— Но с Фионой все по-другому. Вы никак не можете понять, с чего все началось и почему соседи вдруг отвернулись от нее.

— Совершенно верно. Знания-то у меня есть, а вот опыта не хватает.

Они перешли площадь и обогнули телегу молочника, с грохотом проезжавшую мимо.

— Я тоже столкнулся с одним затруднением, — признался Ратлидж. — Элинор Грей тащит меня в одну сторону, а Фиона Макдоналд — в другую. Я никак не могу понять, что их могло связывать. Я имею в виду — в жизни. Как они встретились, почему, когда и где. — Он глубоко вздохнул. — Если Фиона не убивала Элинор Грей, тогда чьи кости нашли в Гленко? А если те кости принадлежат Элинор Грей, как вышло, что она умерла в глуши через четыре или пять месяцев после того, как приехала в Шотландию?

— Брошь…

— Да. — Ратлидж остановился у входа в отель. — Брошь. Решающая улика! Но брошь не помогает нам опознать кости, верно? Она указывает только на убийцу.

Маккинстри потер глаза:

— Я ночи не сплю, все пытаюсь найти ответ. Инспектор Оливер говорит: она сама призналась, что вещица принадлежала ее матери. Позже он приходил ко мне и спрашивал, видел ли я, как Фиона надевала брошку после того, как приехала в Данкаррик. А я никак не могу вспомнить! Не получается!

— Почему? — сухо, обвиняюще спросил Ратлидж.

— Потому что мне очень хочется все вспомнить, и я уже не понимаю, видел я что-нибудь или нет. Очень хорошо помню, что она носила зеленое платье. Но я не помню, был ли у нее шарф на шее или та проклятая брошка! А иногда она надевала теткину брошь. Мужчины обычно не обращают внимания на всякие безделушки, да и не разбираюсь я в таких вещах… Вот зеленое платье очень шло к ее глазам. Было еще розовое, оно подчеркивало ее темные волосы. А летом она, бывало, носила такое мягкое кремовое платье с широким воротником и узором в какие-то мелкие цветочки… сиреневые, кажется. Может, лилии или гелиотропы. Но я не могу сказать, какого покроя было платье и что она еще носила. И была на ней та брошка или нет… — Маккинстри досадливо поморщился.

— И что же вы ответили Оливеру?

— Правду… что я не помню!

— Вы ведь могли бы солгать ради нее.

— Да, — подавленно ответил Маккинстри. — Я тоже об этом подумал. Но меня приучили, что долг превыше всего. — Он зашагал было прочь, но снова обернулся: — А вы бы солгали, чтобы спасти ее? — Неизвестно, что он прочел на лице Ратлиджа, но продолжил: — Если придется, я изменю свои показания на суде. Я-то надеялся… я думал, вы что-нибудь выясните. А вы… ничего не сделали и уезжаете. Проклятие, и у вас тоже ничего не получилось!

— Оливер ясно дал мне понять, чтобы я не лез в его дела. — Ратлидж криво улыбнулся. — Кроме того, я занимался Элинор Грей. Я ведь вам говорил.

— Ну да… Если Элинор Грей умерла, она уже не явится. Если она жива, больше всего на свете я хочу, чтобы она объявилась, пока не поздно!

Он развернулся и зашагал прочь.

Ратлидж посмотрел ему вслед.

«Ты, значит, побоялся рассказать ему, что узнал про брошку!» — язвительно заметил Хэмиш.

Зайдя в вестибюль, Ратлидж мысленно ответил: «Нет. Для меня полезнее было проверить, заговорит ли он первый о броши… и в каком контексте. Как тебе показалось, он был искренен?»

«Он сбросил всю тяжесть на тебя. Я бы не назвал его храбрецом, который хочет спасти обвиняемую!»

«Значит… если, конечно, не он передал брошь Бетти Лолор, он, должно быть, почти перестал сомневаться в виновности Фионы после того, как девчонка рассказала о своей находке! Помнишь, когда мы возвращались из Гленко, он всю дорогу молчал… Ему и сейчас нечего сказать!»

«Если брошку подбросил он, значит, он очень умный и хитрый. Постарался втереться к тебе в доверие и сделать тебя своим союзником. А сам выспрашивал тебя о деле, и, как только ты намекнул, что в обвинении есть пробелы, он принялся их заполнять!»

«Тогда зачем он назвал граверу свое имя? — возразил Ратлидж, поднимаясь по лестнице. — А может быть, это Маккинстри возил Элинор Грей на север?»

«В шестнадцатом году он был во Франции».

Ратлидж остановился на верхней ступеньке.

«Нет. Он говорил Мораг, что видел во Франции меня… До сих пор у меня не было причин сомневаться в его словах. Но теперь придется все проверить».

«А ведь он и вправду мог стрелять в тебя там, в горах. Чтобы не дать тебе допросить Бетти Лолор».

«Да, возможно. — Ратлидж отпер дверь и бросил шляпу на стул за кроватью. Подойдя к окну, он стал смотреть на тучи, медленно ползущие с востока на запад. — Не знаю. По-моему, я все-таки немного разбираюсь в людях и такому, как Маккинстри, трудно меня провести… — Он покачал головой. — Дело еще не закрыто. Возможно, оно так и не будет закрыто».

«От твоего вмешательства никому никакой пользы».

Ратлидж отвернулся от окна и глубоко вздохнул.

«Если дело не в Фионе и не в пабе, то в чем? Или в ком?»

«В мальчике».

«Да, — медленно произнес Ратлидж. — Наследство мертвеца. Но зачем кому-то понадобился мальчик?»

У Хэмиша не нашлось что ответить.

* * *

Наскоро пообедав, Ратлидж пошел в полицейский участок, чтобы повидать Фиону Макдоналд.

Прингл, дежуривший в тот день, не хотел его пускать:

— Не знаю, сэр, имею ли я право давать вам ключ от камеры! Инспектор Оливер говорит, что свою часть расследования вы закончили.

— Я и сам так думал, — беззаботно ответил Ратлидж. — Но теперь у меня появился список людей, которые могли знать Элинор Грей. Мы еще не спрашивали мисс Макдоналд, знакома ли она с кем-то из них. Если Оливер будет возмущаться, валите все на меня.

Прингл достал ключ и передал его Ратлиджу.

Фиона встретила его стоя, похоже, до его прихода она расхаживала по камере туда-сюда. Она привыкла работать с утра до ночи и теперь маялась от безделья. Обвиняемые часто жалуются на нестерпимую скуку в ожидании суда.

Ратлидж закрыл дверь и тихо сказал:

— Позавчера я видел мальчика. Он кормил кошку вместе с Драммондом.

— Он здоров? Не плакал? — встревоженно спросила Фиона. — Я часто гадаю, высыпается ли он. И не видит ли страшных снов…

— Вид у него был вполне довольный.

Ратлидж достал свой список и медленно зачитал Фионе фамилии, следя за ее лицом. Но та лишь покачала головой:

— Я никого из них не знаю. Извините.

Закрыв блокнот, Ратлидж продолжил:

— Фиона, если вы не убивали мать мальчика… если вас преследуют по какой-то другой причине… невольно напрашивается вопрос: чьему существованию ваш мальчик угрожает настолько, что они пытаются добраться до него, утопив вас.

— Как может такой маленький мальчик кому-то угрожать? — возмутилась Фиона.

— Не знаю. Но чем глубже я погружаюсь в вашу тайну, тем больше убеждаюсь в том, что ключ к разгадке — он.

— Иен всего лишь маленький мальчик, который считал меня своей матерью. Он не знает, кто его настоящая мать, да ему это все равно… и своего отца он тоже не знает. И никакого состояния у него тоже нет, если ему не позволят унаследовать паб после того, как меня… как я умру.

— И все же кто-то им очень интересуется. Вначале мне казалось, что все дело в состоянии Греев. Или в защите доброго имени семьи. Теперь я уже ни в чем не уверен. По-моему, злоумышленник тоже ничего не знает наверняка насчет мальчика и либо хочет во всем убедиться… либо ждет, что его тайна будет похоронена вместе с вами. Похоже, кто-то надеется: если полицейские будут искать достаточно тщательно, они выяснят, кто его настоящая мать. И избавят их самих от необходимости поисков. А вас тем временем повесят, избавив их от хлопот и страха, что вы заговорите.

Что-то в ее глазах подсказало ему, что он близок к разгадке, однако до истины еще не докопался. Он еще не знает тайну Фионы.

Как будто разговаривая сам с собой, Ратлидж пробормотал себе под нос:

— Ребенок, который неожиданно появился на свет, способен лишить кого-то наследства. Или помешать родным договориться о выгодной партии. Или разоблачить тайную связь, которую до сих пор тщательно скрывали. — Помолчав, он продолжил: — А может быть, кто-то очень хочет получить его, но не хочет выходить вперед и признаваться в том, что мальчик — ее… или его… сын. Если Иен попадет в приют, его можно будет усыновить, не разоблачая родственных отношений с ним самим… или с вами.

Фиона осторожно ответила:

— Имя отца Иена… вам ничего не объяснит. Он был обычным человеком. Очень добрым и очень хорошим. Но самым обычным.

— Если отец умер, остается еще мать.

— Зачем его матери… которая наверняка знает, кто такой ее ребенок… по какой-то причине бояться его?

— Тогда почему она его защищает — ценой вашей жизни?

— Его мать умерла. Она никого не способна защитить, даже саму себя.

— Давайте рассмотрим еще одну версию, — не сдавался Ратлидж. — Допустим, все именно так, как вы говорите, и Иен самый обычный ребенок, и отец у него самый заурядный. Его существование никому не угрожает. И его мать умерла. Что, если… Имейте в виду, я только предполагаю, и все-таки выслушайте меня до конца. Что, если кому-то только кажется, что мальчик играет важную роль в их жизни? И необычайно важно лишить вас опеки над ним, чтобы мальчика никогда не опознали. Что, если кто-то уже довольно давно ищет пропавшего ребенка, примерно ровесника Иена? И этот кто-то почти не сомневается, что пропавший ребенок живет здесь, в Данкаррике.

— У вас прекрасно развито воображение. — Неожиданно для себя Фиона улыбнулась. — Или вы убедили себя, что мать Элинор Грей пытается помешать Иену погубить ее доброе имя?

— Воображение часто бывает самым лучшим и быстрейшим способом пробраться сквозь чащу лжи. — Быстро приняв решение, Ратлидж сменил курс: — Чье обручальное кольцо вы носите на цепочке на шее?

Она вспыхнула:

— Кто вам это сказал?

— Доротея Макинтайр. Она не собиралась вас выдавать. О кольце она обмолвилась случайно, вспоминая, как вы о ней заботились, когда она болела. Она считает кольцо вашим по праву.

— Оно принадлежало моей бабушке. Я… выдавала себя за вдову, поэтому у меня должно было быть обручальное кольцо. Но бабушкино кольцо оказалось мне велико и сваливалось с пальца. Поэтому я носила его на шее, на цепочке, а тетке сказала: мол, боюсь, что оно упадет и потеряется. Вы найдете его в пабе. Если кто-то не унес и его тоже! Я убрала его в шкатулку, когда больше не могла называть себя миссис Маклауд. — Фиона отвернулась. Воспоминание оказалось болезненным.

— И все-таки скажите, какая из моих догадок ближе всего к истине, — попросил Ратлидж. — Мне легче будет спасти вас, когда я все пойму. Я сумею защитить и ребенка.

— Но вы не сумеете вернуть мне его, когда все закончится! — воскликнула Фиона. — Вы ведь сами сказали: как бы все ни закончилось, мне его не вернут.

Ратлидж долго смотрел на нее, пытаясь понять, о чем она думает.

— Если хотите, давайте заключим сделку… Допустим, я гарантирую, что вы снова получите ребенка. Тогда вы, наконец, скажете мне правду?

Она прикусила губу, разрываемая между чувством долга, любовью и надеждой.

Ратлидж понял, что наконец нашел ключ от молчания Фионы Макдоналд. Кое-что было для нее дороже жизни — даже ее собственной жизни. Мальчик. Ребенок.

Он очень удивился, когда Фиона вдруг спросила:

— Вы способны убить кого-нибудь ради меня? Если нет, любые обещания бессмысленны.

Ответ она прочла на его лице.

— Да. Вряд ли вы убьете… — с бесконечной грустью проговорила она.

Он ждал, но Фиона больше ничего не сказала. Не объяснилась, не стала извиняться за свой вопрос.

— Вы доверяете констеблю Маккинстри? — спросил Ратлидж, нарушая затянувшееся молчание.

Фиона удивилась:

— Да… наверное. Почему бы мне не доверять ему? Он хотел на мне жениться.

Хэмиш сказал: «Если он женится на ней, то получит опеку над ребенком. Может, с этого все и началось — с ее отказа?»

— Почему вы не вышли за него? — спросил Ратлидж. — Тогда у Иена появился бы настоящий отец.

— Я не хотела замуж. Не хотела просыпаться утром и видеть его лицо рядом на подушке. Как и чье-нибудь еще лицо. Я не люблю его. Свое сердце я отдала только однажды. И больше не хочу. Мне слишком больно!

Ратлидж невольно подумал о Джин. Да, любовь ранит гораздо больнее, чем следует.

Фиона сложила ладони вместе:

— Вы когда-нибудь строили карточный домик? Я строила… когда жила у Дэвисонов. Рано или поздно такой домик падает. Вот в чем трудность, Иен Ратлидж. Как не дать домику рухнуть? Как я ни стараюсь, у меня ничего не получается. Мальчику будет лучше, если он вырастет, ненавидя меня… или даже забудет мое имя и лицо. Я не хочу, чтобы карточный домик рухнул.

— Вчера кто-то пытался меня убить, — неожиданно для себя признался Ратлидж. Он не собирался ничего говорить Фионе. — Кто-то стрелял в меня, и не случайно. Он целился и чуть не попал. Может быть, таким образом меня хотели предупредить. А я не могу ответить тем же, потому что не знаю, кто это был! Чьей еще жизнью вы готовы рискнуть ради вашего сына?

Фиона зажмурилась, потом заставила себя успокоиться:

— Вы взрослый человек. И можете дать сдачи, даже в темноте. А маленький мальчик не может. — Ее глаза наполнились слезами. — Не хочу, чтобы вы умирали. И сама не хочу умирать. Но придется… Помоги мне, Господи!


Ратлидж вернулся в отель, на него черной тучей навалилась тоска. Спустившись в телефонную будку, он приступил к долгому и утомительному делу. Ему предстояло найти поместье в Суссексе, где во время войны размещали раненых. Саксхолл или Саксуолд.

Саксхолла в справочнике не нашлось, зато Саксуолд был.

Целый час он разыскивал тех, кто служил в госпитале. Главным образом его интересовали старшая медсестра или главный врач. Сначала он нашел одну медсестру, которая дала ему телефоны еще трех. Последняя навела его на след Элизабет Эндрюс.

Еще через полчаса Ратлидж говорил с мисс Эндрюс. Во время войны она была старшей медсестрой в отделении тяжелораненых, теперь она служила в госпитале в Кембридже.

Ее голос на том конце линии раздавался четко, как будто она находилась совсем рядом.

Ратлидж объяснил, что ему нужно:

— Я ищу людей, тех, кто дружили с капитаном Робертом Бернсом, который лечился в Саксуолде в тысяча девятьсот шестнадцатом году. Он пробыл там почти месяц, а потом выписался и уехал восстанавливать силы в Лондон.

— Да-да, я помню капитана Бернса, — ответила Элизабет Эндрюс с легким йоркширским акцентом. — Очень он был симпатичный. Потом говорили, что он вернулся на фронт и его убили. Как жаль!

— В самом деле жаль. В Лондоне или в Саксуолде капитан Бернс познакомился с некоей Элинор Грей. Вы ее помните?

— Я думала, вас интересуют другие раненые, которые дружили с ним! Понятия не имею, кто такая Элинор Грей, инспектор. Я не могла тратить много времени на посетителей. На моем попечении находились тяжелораненые.

— Вообще-то меня интересует один конкретный человек, и я должен выяснить, сам ли капитан Бернс познакомил с ним Элинор Грей или, наоборот, Элинор Грей познакомила с ним Бернса. Если они познакомились через Бернса, возможно, тот человек тоже проходил лечение в Саксуолде.

— Теперь понятно. Ну, поскольку той женщины я не знаю, давайте начнем с пациентов. В то время у нас в Саксуолде на излечении находилось довольно много офицеров в тяжелом состоянии, они друг с другом почти не общались. Во всяком случае, недостаточно для того, чтобы подружиться. Следовательно, вас должны интересовать люди, которые могли передвигаться самостоятельно и принимать посетителей. По-моему, их было человек двадцать. Из них капитан Бернс дружил с тремя или четырьмя.

Она назвала ему имена и рассказала, куда каждый из них был ранен. У трех недоставало руки или ноги. Их Ратлидж сразу вычеркнул. Миссис Реберн сказала, что не могла сразу определить, куда был ранен мужчина, который постучал к ней в дверь. Четвертый был слеп.

Стараясь скрыть разочарование, Ратлидж попробовал зайти с другого конца:

— У вас проходили лечение военные, которые служили в Палестине?

— У нас в самом деле лечился один офицер из Палестины… разведчик. Он был офицером разведки, его отправили домой в тяжелом состоянии. Кажется, он попал в плен к туркам, его зверски пытали. Откровенно говоря, мы больше опасались за его рассудок, чем за тело. Он не помнил, кто он, и то буйствовал, то молчал, то настороженно смотрел на всех исподлобья. Стоило ненароком дотронуться до него, и он мог наброситься, молниеносно, как змея. Наверное, думал, что снова попал в плен. Мы держали его в отдельной палате наверху, под крышей, где он не мог беспокоить других пациентов. Как только капитан Бернс стал лучше ходить, он стал заботиться о самых тяжелых больных, писал за них письма и так далее. Капитан пробовал включить в число своих подопечных и майора Александера, хотя после тяжелого ранения в спину ему трудно было подниматься по лестнице.

— Его фамилия Александер? А как его звали, вы не помните?

— Извините, нет. Он несколько раз говорил мне, что его зовут Зандер Холланд, но, когда его к нам привезли, на его именном жетоне было написано только «Александер». Мы не удивлялись, тогда доставляли многих вообще безымянных. Позже, когда майор пошел на поправку, его перевели в другой госпиталь. Мне говорили, что он совсем поправился. Приятно было слышать. Один врач, который приезжал к нам консультировать ожоговых больных, потом занимался им в другой больнице…

— У него были ожоги?

— Да, наверное, остались после пыток… Ожоги по всему телу.

«Бедняга!» — подумал Ратлидж.

— Вы не помните, в каком полку он служил?

— Я же вам сказала. Как только ему стало лучше, армейское начальство сочло нужным его перевести.

— Александер поддерживал отношения с Бернсом после того, как его перевели в другой госпиталь?

— Не могу сказать. Но сомневаюсь. Капитан Бернс непременно сообщил бы мне, если бы узнал новости. И встречались ли они в Лондоне, тоже не знаю. Хотя капитан Бернс вполне мог разыскать майора Александера. Уж такой он был человек. Веселил других, даже когда самому было тяжко. Такая уж была у него натура.

И больше она ничего не смогла рассказать Ратлиджу о пациенте по имени (или фамилии?) Александер.

На всякий случай он продиктовал Элизабет Эндрюс свой номер телефона:

— Если вспомните что-нибудь еще, пожалуйста, свяжитесь со мной. Я буду очень вам признателен.

— Хорошо, инспектор, — ответила она и повесила трубку.

Еще час Ратлидж беседовал со своими знакомыми из военного министерства. Но там ему не повезло. Один чиновник сообщил, что вроде бы помнит того человека, о котором спрашивает Ратлидж, — по слухам, после того, как его сочли годным для возвращения в строй, он уехал во Францию.

— Только не уверен, что его фамилия Холланд. А единственный Александер, которого я помню, был старшиной стрелковой роты. Поскольку у тебя, старина, нет практически никаких сведений, найти его почти невозможно. У меня нет времени играть в догадки. А раненых во время войны было очень много!


Ратлидж подошел к стойке портье и спросил дежурившую молодую женщину:

— Скажите, пожалуйста, кто из жителей Данкаррика носит имя Александер? Во время войны он был офицером. Я бы хотел навестить его, если он здесь.

— По-моему, в городе никого нет с таким именем. — Девушка-портье очаровательно нахмурилась, играя с ручкой.

«А может, он не в городе живет», — предположил Хэмиш.

Но Ратлидж уже задал тот же вопрос вслух.

— Извините… Наверное, вам лучше спросить констебля Прингла или инспектора Оливера. Они лучше знают. Или, может быть, мистера Эллиота.

Ратлидж начал с констебля Прингла. Зайдя в участок, он нашел Прингла на дежурстве и сразу же задал ему свой вопрос. Прингл задумался.

— Один Александер живет на дороге в Джедборо. Только он не воевал, сэр. Ему уже за семьдесят.

— А дети у него есть?

— Две дочери, вроде больше никого. Обе они старые девы.

Еще один тупик.


Ратлидж пошел прогуляться, он волновался и злился.

«Ты не виноват!» — заметил Хэмиш.

«Слабое утешение!» — парировал Иен, широким шагом направляясь в «Разбойники». Он прошел мимо, не глядя, и довольно далеко прошагал по западной дороге, а потом развернулся и вернулся в город. «Фиона сидит в камере и ждет суда, скорее всего, ее признают виновной. Мне только и нужно было узнать имя. Одно мне сказали. Если Александер не живет в окрестностях Данкаррика, его никак не найти. Черт бы его побрал!» Но проклинать кого-либо было бессмысленно. У него оставались и другие имена, другие люди, которых нужно было разыскать.

Возле главной площади Ратлидж столкнулся с Оливером. Вид у инспектора был невеселый.

— Опять вы лезете в мои дела! Сказали, что хотите еще раз осмотреть место, где нашли кости, а сами поехали искать девчонку Лолор. А она пропала! — Оливер говорил так, словно в этом был виноват Ратлидж.

— Место я все-таки осмотрел, — ответил Ратлидж. — И в горах в меня кто-то стрелял… Кому вы рассказывали, что я еду в Гленко?

— Что значит — кто-то стрелял? — Оливер остановился и посмотрел на Ратлиджа в упор. — Я позвонил инспектору Макдугалу, как вы и просили. Не знаю, кто мог подслушать наш разговор. Когда я звонил из участка, Макдугала на месте не оказалось. Поэтому я подождал до обеда и снова позвонил ему из отеля.

Из той самой душной телефонной будки. Где Оливер, сам о том не думая, мог оставить дверь приоткрытой, чтобы можно было дышать. И кто был в полицейском участке, когда инспектор в первый раз дозванивался до Гленко? Маккинстри? Прингл?

— Где вчера находился Маккинстри?

— Вчера у него был выходной. Так что спрашивайте его самого.

«Невозможно доказать, что дело в телефоне, — заметил Хэмиш. — Тебя могли видеть в Брее или еще где-нибудь по дороге и проследить за тобой».

— Что вы там выдумываете? — раздраженно продолжал Оливер. — С чего вы взяли, что Бетти нашла брошь не год назад? Просто чушь какая-то!

— По-моему, нет. — Ратлидж немного подумал и продолжил: — В Глазго есть гравер… он работает при ювелирном магазине. Пошлите туда Маккинстри с брошью, и пусть владелец скажет, узнает ли он ее.

Оливер уставился на него в упор:

— Хотите сказать, что моя главная улика — фальшивка?!

— Нет. Я хочу сказать, что все не так, как выглядит.

— Учтите, я никаких фокусов не потерплю! Бетти Лолор давала показания при свидетелях… да вы и сами ее слышали! И в зале суда вам придется подтвердить ее слова. Иначе я привлеку вас за лжесвидетельство!

Ратлидж назвал фамилию владельца ювелирной лавки и попросил:

— Пошлите Маккинстри во всем разобраться. Возможно, это неправда. Если так, я сниму все возражения против броши как улики.

— Почему Маккинстри? — с подозрением спросил Оливер.

— Ему такое задание не понравится. Но выполнит он его добросовестно. Ради обвиняемой.

— Ладно, пожалуй, так я и сделаю! — ответил Оливер, несколько смягчившись.

«Если констебль отвозил брошь в Глазго, он не вернется сюда и не доложит Оливеру, что на карточке стояла его фамилия!» — заметил Хэмиш.

«Да, — согласился Ратлидж. — А интересно будет посмотреть, как он пройдет по такому минному полю. Если он назовет Оливеру верную фамилию, инспектор тут же размажет его по стенке… А если решит соврать, то будет выглядеть еще хуже, когда правда всплывет на поверхность».

Он вошел в вестибюль отеля. Приятный аромат печеных яблок и корицы напомнил ему о том, что он еще не обедал. Из столовой доносился звон посуды, значит, обед еще подают. От голода у него заурчало в животе.

Он дошел до половины коридора, когда его окликнула девушка-портье:

— Инспектор Ратлидж? Вам только что звонили по телефону, просили перезвонить, когда будет удобно. — Она достала записку из ящика и протянула ему.

Поблагодарив ее, Ратлидж пошел дальше к столовой, по пути разворачивая записку.

Ему звонили из Дарема. Из юридической конторы.

Он понял, кто это.

Томас Уоррен.

Забыв об обеде, Ратлидж спустился в телефонную будку и плотно закрыл за собой дверь.

После того как он назвался, его сразу соединили с Уорреном.

— Ну как, нашли что-нибудь? — спросил Уоррен. — Нашли человека, которого ищете?

— Еще нет. Зато нашел старшую медсестру из Саксуолда. Она назвала мне еще одну фамилию. Майор Александер. Она вам о чем-нибудь говорит?

— Александер? К сожалению, нет. Нет, извините.

— Он служил в Палестине. Был там серьезно ранен и находился в Саксуолде одновременно с Бернсом.

— Нет. Послушайте, мне тоже есть что вам рассказать! С тем человеком, о котором вы говорите, я незнаком, но я нашел письмо, которое получил от Роба, когда его перевели в Лондон. Он поздравил меня с днем рождения и написал… — зашуршала бумага, как будто Уоррен переворачивал страницы: — «…Я собрал хорошую компанию, семерых знакомых, с которыми мы решили отпраздновать твой день рождения. В их числе Элинор, разумеется, и еще одна девушка, за которой меня просил присматривать Джеймс… Еще пришел Эдвардс тоже был с Талботами, хотя у них настроение не самое радужное. Второй брат, Хауард, числится пропавшим без вести, естественно, они боятся худшего. Эдвардс решил, что их нужно подбодрить! А еще я пригласил Алекса Холдена, который живет — не представляешь себе! — в Данкаррике, буквально рядом с Шотландией. Он болтался без дела, и ему не хотелось ничего праздновать. Нога у него все не заживает — проклятые турки! — и ему грозит еще одна операция. Мы выпили за тебя, за победу и снова за тебя, а потом потеряли счет тостам. Что-то съели, все напились в стельку и забыли о том, ради кого мы собрались. На твое место я поставил бокал…» Ну, остальное вам слушать не обязательно. Алекс Холден. Можете добавить в список и его.

Глава 26

Ратлидж долго сидел в душной будке, мысли у него в голове скакали галопом. Хэмиш, который вначале опережал его, утомился и замолчал. Все кусочки головоломки постепенно вставали на место.

Алекс Холден из Данкаррика. Сэнди Холден… из Данкаррика.

Алекс или Сэнди. Сокращения от имени Александер. Зандер Холланд — майор Александер. Фамилии на бирках и жетонах часто писали с ошибками. Или теряли…

И ведь он встретил Сэнди Холдена в первый день, когда приехал в Данкаррик. Он проходил мимо дозорной башни со своими овцами! После той первой встречи они еще несколько раз виделись в городе.

— Готов поспорить на что угодно, это он! — произнес Ратлидж вслух.

Как часто человек, которого ты ищешь, находится под самым твоим носом!

Сам прокурор-фискал не счел нужным назвать его имя Ратлиджу!

«А Бернс мог и не знать о том, что Холден и его сын были знакомы», — возразил Хэмиш.

«Да. Возможно. Но ведь естественно предположить, что Холден, вернувшись с войны, навестит прокурора — хотя бы для того, чтобы выразить ему свои соболезнования… «Мы с вашим сыном встречались на званом ужине в Лондоне. Прискорбно слышать, что он не вернулся домой из Франции».

«Если только ему не нужно было что-то скрывать…»

«Например, то, что он провел две ночи в доме капитана Бернса в Крегнессе с Элинор Грей, которая пропала без вести? Да… если он приложил руку к ее исчезновению. Даже в том случае, если он просто дал ей деньги на поездку в Америку».

От духоты у него разболелась голова. Ратлидж распахнул дверь и поднялся к себе в номер. Мысли по-прежнему теснились в голове.

Маккинстри уверял, что никак не может найти автора анонимных писем, хотя он отлично знает всех местных жителей. Как и любой хороший констебль. Но с местной знатью констебль редко имеет дело. С местной знатью общается инспектор или начальник полиции… Кроме того, Холден вернулся из Франции только весной 1919 года. За пять месяцев у Маккинстри не было ни времени, ни возможности как следует познакомиться с ним, добавить в свою мысленную картотеку, где он хранил сведения о жителях Данкаррика.

«Ты послал его в Глазго непонятно зачем! — укорил Ратлиджа Хэмиш. — Насчет той брошки. А все-таки со стороны Холдена глупо называться фамилией констебля!»

«Если Холден служил в Палестине, в армейских архивах должны сохраниться об этом сведения. Если Холден был в Саксуолде, его вспомнит Элизабет Эндрюс. Если миссис Реберн узнает его через три года, мы докажем, что он побывал в Крегнессе».

«Но нет доказательств, что там умерла Элинор Грей!»

«Знаю, — ответил Ратлидж. — Но если Холден отвез Элинор туда, скорее всего, он же и увез ее оттуда. И может сказать нам, куда она поехала после Крегнесса».

«Ее-то миссис Реберн не видела…»

«Той ночью лил проливной дождь. Элинор могла ждать в машине, пока он не утихнет. Она вошла в дом, когда миссис Реберн снова легла. А потом, у нас есть улика: надписи на полях книги».

«Они без даты!» — напомнил Хэмиш.

«Нет, дата как раз есть — пусть и косвенно. Примечания были написаны после того, как погиб капитан Бернс. Она записала, что он погиб».

«Где был Холден, когда ты ездил в Гленко?»

«По словам его жены, в Джедборо».

«Так ли? Миссис Холден не может знать наверняка, куда поехал ее муж, что бы он ей ни говорил».

«Верно. — Ратлидж провел рукой по волосам. — Ну ладно».

«Маккинстри сказал, что он знает все про всех жителей городка. Холден тоже без труда может узнать все, что ему нужно, если захочет».

«Да, я сам несколько раз видел, как он беседовал с Оливером…»

«А Оливер, наверное, ничего не заподозрил, когда Холден начал его расспрашивать… Он добропорядочный гражданин, которому небезразлично, что творится в городе».

«Ну да, все возможно, — согласился Ратлидж. — Но если не удастся доказать, что он имеет отношение к останкам, найденным в горах… если никто не знает, чьи там кости… я не понимаю, почему он все время ворошит прошлое, преследуя Фиону. И время он выбрал неудачное. Фиону начали травить задолго до того, как нашли кости и узнали об исчезновении Элинор Грей. Если Фиону преследует Холден, то зачем?»

Хэмиш смотрел на дело по-другому.

«Если он бросил мертвую Элинор Грей в горной долине, он целых три года боялся, что рано или поздно ее кто-нибудь опознает».

«Нет. Если он настолько умен, он бы не стал рисковать…»

Ратлидж перестал расхаживать туда-сюда и выругался.

«Холден потерял всех своих лошадей — их реквизировали на войну! Сейчас ему приходится поднимать хозяйство, начинать все с нуля. Но если он докажет, что он отец мальчика, а его матерью была Элинор Грей, — правда это или нет, не важно! — Иен Маклауд станет наследником огромного состояния, которое должно было достаться Элинор Грей. Возможно, Холден знает о наследстве… Элинор могла обмолвиться, когда они ехали на север… Возможно, он хочет заполучить деньги через мальчика…»

Ратлидж снова принялся расхаживать туда-сюда. Стены как будто сжимались и давили на него. Он отпихнул с дороги стул.

«На самом деле не важно, чьи кости нашли в горах… и чей на самом деле сын Иен Маклауд. Самое главное — заставить всех поверить в то, что ему выгодно. И если Фиону Макдоналд повесят за убийство Элинор Грей, ребенка, которого она воспитывала, признают сыном Элинор Грей. По крайней мере, он будет считаться сыном Элинор Грей в глазах закона. И когда не останется в живых ни одного человека, способного указать на настоящего отца мальчика, Холдену останется сделать последний шаг! Как сознательный гражданин, он робко предложит взять мальчика — в семье ему, конечно, будет лучше, чем в приюте».

«Да. Вряд ли он захочет, чтобы его опрометчивый поступок ранил его жену, — нехотя согласился Хэмиш. — Так на это посмотрит половина городка».

«Двойные стандарты существовали всегда, — ответил Ратлидж. — Фиону сразу объявили шлюхой, едва зародились первые подозрения, но никто не упрекнет мужчину, у которого есть незаконнорожденный ребенок».

Глава 27

Все казалось правдоподобным.

Но для того, чтобы арестовать подозреваемого, нужны доказательства, а не домыслы.

Служа в Скотленд-Ярде первый год, Ратлидж с удивлением понял: если улики кажутся вескими и стройными, они не всегда указывают на истину.

«Первым делом необходимо выяснить все, что только можно, о Сэнди Холдене. Гибсону придется заняться его прошлым из Лондона. Начать с армии и его истории болезни… А мне пока нужен очень хороший предлог для того, чтобы снова нанести визит прокурору!»


Ратлидж позвонил в Лондон и велел сержанту выяснить, где был и что делал некий Александер Холден с конца 1915 года.

— Особенно меня интересует, когда и в течение каких периодов времени он находился в Англии. Возможно, следы майора Александера приведут вас в госпиталь в поместье Саксуолд. Может быть, речь идет о разных людях, но, скорее всего, мы имеем дело с одним и тем же человеком.

Старший суперинтендент Боулс, заранее радуясь тому, что Ратлидж, возможно, разгадал тайну Элинор Грей, воскликнул:

— Молодец!

— Мы пока не можем утверждать, что Холден в чем-то виновен. Мы не можем найти следов мисс Грей после весны тысяча девятьсот шестнадцатого года. Даже если он в самом деле довез ее до Шотландии, он мог расстаться с ней где угодно, от Бервика до Джон-о-Гротс. И она тогда могла быть жива. Если мать ребенка — Элинор Грей, той весной она не умерла!

— Тогда допросите его, выясните, что ему известно. Уж для этого у вас есть основания, так?

Ратлидж подумал: если Александер пережил турецкий плен, он расскажет только то, что хочет, и больше ничего.


Приехав в Джедборо, Ратлидж столкнулся с прокурором-фискалом у дверей его кабинета. Удивленный прокурор любезно посторонился со словами:

— Инспектор… что привело вас сюда?

— Сэр, найдется у вас минутка? Дело довольно важное.

— Вам удалось что-нибудь выяснить по тому списку, который я вам дал? — Бернс нехотя развернулся и повел Ратлиджа к себе в кабинет. Проходя мимо приемной, он попросил клерка принести им чаю. — Я как раз собирался пить чай. — Устроившись за столом, он жестом пригласил Ратлиджа сесть напротив и осведомился: — Итак… в чем дело?

— Я уже довольно давно ищу человека, который привез в Шотландию Элинор Грей. Связать ее с Фионой Макдоналд мне пока так и не удалось.

— Старина, ведь нашлась брошь. По-моему, этого достаточно!

— Брошь доказывает, что обвиняемая имеет какое-то отношение к останкам, найденным в Гленко. К сожалению, она ничего не говорит нам о том, чьи там кости.

— Рост и возраст совпадают, кроме того, примерно подходит и время смерти. Мы знаем, что Элинор Грей пропала весной шестнадцатого года. И вы же сами говорите: весьма возможно, что весной шестнадцатого года она приехала в Шотландию. Чтобы дождаться здесь родов, наверное, пересидеть в таком месте, где она не увидит никого из друзей и родных.

— Да. Надеюсь, мне удастся проверить, где она была и что делала до и после родов… — Ратлидж помолчал. — Если этот ребенок — внук леди Мод Грей, дело имеет далеко идущие последствия. Для нее. И для поверенных, которые ведут дела ее дочери. Леди Мод… — Он замялся. — Леди Мод обладает существенным влиянием и обширными связями.

— Да, действительно. — Клерк принес чай, тарелку с сэндвичами и пачку печенья. Ратлидж взял чашку и сэндвич. Бернс продолжил: — Я уже подумал над тем, что обвинительный приговор на суде наверняка установит происхождение мальчика. Это одна из причин того, что я пока разрешил ему остаться там, где он сейчас находится.

— А я пока проверяю ваш список. У вашего сына есть друзья здесь, в Джедборо? Возможно, мне придется добавить одно или два имени.

— Первые двое из моего списка были местными. Как я вам сказал еще тогда, они погибли и вряд ли чем-то вам помогут.

— У вашего сына имелись знакомые в Данкаррике?

— Робби учился в Харроу, до самой войны большинство его друзей были либо оттуда, либо представляли юридические круги. Пару раз он ездил в Данкаррик, но я не помню, чтобы там у него были друзья… Гораздо больше друзей в Данкаррике у меня. Но я, естественно, сразу сказал бы вам, если бы что-то вспомнил!

Хэмиш согласился с Ратлиджем: если прокурор не лжет, Холден не сказал ему, что был знаком с Робом Бернсом в Лондоне.

Доев сэндвич, Ратлидж с благодарностью взял второй. Они были маленькими, но очень вкусными. Прокурор уже съел оба своих сэндвича и вскрыл пачку печенья. Сейчас Ратлидж испортит ему аппетит…

Он мысленно слышал голос Фионы: «Отец обычный человек. Самый… заурядный человек…»

Хэмиш пытался его остановить, но Ратлидж произнес вслух:

— Должен признаться… вот какая мысль пришла мне в голову. Если Элинор Грей ждала ребенка, возможно, его отцом был ваш сын. А если суд отнесется к Фионе Макдоналд снисходительно… она назовет имя отца. У меня сильные подозрения — она знает, кто он. Перед смертью Элинор доверилась ей.

Прокурор мрачно насупился:

— Если у моего сына был роман с такой женщиной, как Элинор Грей, вряд ли его устроила бы тайная интрижка. Робби приехал бы прямо ко мне и к леди Мод и недвусмысленно заявил бы о своих намерениях! Он поступил бы как честный человек!

— Простите меня, сэр, за прямоту. Вы не были на фронте. Воевали в основном молодые люди, которые по необходимости или из страха совершали вещи, немыслимые для них до тысяча девятьсот четырнадцатого года. Они любили, где и когда могли, понимая, что завтра их могут убить. Если бы ваш сын мог уладить свои дела до возвращения во Францию, не сомневаюсь, он бы так и поступил. Элинор очень хотела учиться на врача. Возможно, она попросила его подождать…

— Нелепая чушь! — воскликнул прокурор, испепеляя его взглядом. — Не желаю больше об этом слышать! Мой сын еще носил траур по умершей невесте…

«Ты нажил себе врага, — заметил Хэмиш. — Очень неразумно…»

— Вот, по-моему, еще одна причина подождать, — ответил Ратлидж, делая вид, что не слышит Хэмиша, но тут же пошел на попятный: — Я вовсе не пытаюсь убедить вас в справедливости моих умозаключений. Друзья вашего сына уверяют, что он любил Элинор Грей так же сильно, как она любила его. Мне говорили об этом его сослуживцы, им он не стал бы лгать о своих чувствах. Элинор и ее мать поссорились незадолго до ее исчезновения. Судя по времени, это было уже после того, как ваш сын вернулся на фронт, но до его гибели. Может быть, Элинор сказала леди Мод, что хочет выйти замуж за провинциального юриста, а не за представителя высшего общества… Сама леди Мод наотрез отказывается говорить о ссоре с дочерью.

— Не желаю больше слышать ни слова! Я не верю, что мальчик из Данкаррика — внебрачный ребенок моего сына! Мне все равно, кто его мать!

Подобно многим отцам, понесшим тяжкую утрату, прокурор Бернс хранил в душе светлый образ убитого сына — верного долгу, порядочного молодого человека, который пал смертью храбрых за короля и отечество. Воспитанный в другую эпоху, верящий в другие идеалы, он не мог даже представить, что любовь затмила чувство долга в последние дни жизни его сына. Ему не хотелось чернить светлый образ сына, который на глазах у прокурора вырос, возмужал и ушел на войну. Рыцарь Теннисона в хаки.

— В том, что произошло, нет ничего постыдного. Ваш сын, несомненно, женился бы на Элинор Грей. Он погиб, не успев узнать, что у него будет ребенок… Если честно, другое не представляется мне возможным. — Ратлидж встал, поблагодарил прокурора за чай и, словно эта мысль только что пришла ему в голову, добавил: — Не знаю, что случится с ребенком в Данкаррике. Но если его все бросят, будет печально. При таком происхождении…

Выходя из кабинета и стараясь не слушать Хэмиша и тяжелое молчание за спиной, Ратлидж вздохнул. Хорошо, что ему удалось посеять семена сомнения! Развернув машину, он вернулся в Данкаррик.

Он внушал себе, что разгадал план Алекса Холдена. Если леди Мод все же признает внука в конце процесса над Фионой, ей придется выбирать отца мальчика из двух кандидатов… Чем их будет больше, тем лучше.


Вернувшись в Данкаррик, Ратлидж стал обдумывать следующий ход.

Если Алекс Холден в самом деле так умен, как кажется, для того, чтобы вывести его из равновесия, понадобится не просто инспектор полиции, а нечто большее.

С другой стороны, люди бесхитростные и простодушные часто становятся жертвами собственных предубеждений. Именно предубеждения — их самая большая слабость.

Удобный случай представился лишь под вечер следующего дня.

Ратлидж лежал в засаде в грязной, полуразвалившейся дозорной башне, откуда видна была дорога, ведущая на ферму Холдена.

Когда по дороге на полной скорости пронесся автомобиль и повернул к городку, Ратлидж явственно разглядел, что в машине сидит только Холден.

Он осторожно выбрался из башни, отряхнулся и зашагал к ферме.

Ее окружал просторный и красивый парк, деревья отгораживали дом от больших конюшен, которые стояли в ряд у пастбищ. Дом, построенный в эпоху короля Иакова I, окружала большая терраса, подводящая к двери и красивым фронтонам над старинными высокими окнами. Сто лет назад усадьбу облагородили: разбили лужайки, клумбы, площадки, откуда открывались прекрасные виды. Но основа была гораздо старше.

Он широким шагом прошел по террасе и постучал в дверь. Ему открыла пожилая женщина в черном платье, она оценивающе осмотрела его с головы до ног. Ратлидж сообразил, что на плечах у него осталась солома. Широко улыбнувшись, он сказал:

— Я пришел повидать мистера Холдена. Моя фамилия Ратлидж.

— К сожалению, мистера Холдена нет дома. Он вернется часа через два, не раньше.

— Ага! Тогда, может быть, можно поговорить с миссис Холден? — Он говорил любезно, но решительно, явно не рассчитывая, что на его просьбу ответят отказом.

— Сэр, сегодня она неважно себя чувствует.

— Я ее не задержу.

Горничная пригласила его в прохладный холл с высоким потолком, после яркого солнца там казалось темновато. Ратлидж понял, что очутился в настоящем шотландском баронском доме: сверху, с потолка, свисали знамена, на стенах красовались небольшие круглые щиты, окруженные пистолетами, длинными кинжалами и мечами, они блестели, как лучи солнца на камне, между узкими высокими окнами. Мебель здесь была сравнительно удобной. У двери стоял длинный стол, у незажженного очага, занимавшего полстены, составили несколько кресел. Горничная попросила его подождать, и Ратлидж стал осматривать коллекцию оружия. Ему показалось, что здесь все настоящее — не викторианские копии утерянных семейных сокровищ.

Он увидел клейморы — обоюдоострые мечи шотландских горцев. Таким мечом можно разрубить воина пополам. Лезвия местами зазубрились, как будто ими часто пользовались. Мечи явно боев