Book: Проделки королев. Роман о замках



Проделки королев. Роман о замках

Жюльетта Бенцони

Проделки королев. Роман о замках

Juliette Benzoni

Le Roman des Chateaux de France T2

Copyright © Perrin 2012

© Нечаев С.Ю., перевод на русский язык, 2013

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2014

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

От автора

Первые части своего романа о замках[1] я начала с описания событий, связанных с Елисейским дворцом, немного сумасшедшим и имеющим отношение к главам Франции, – сооружением, стоящим на правом берегу Сены. А теперь, мне кажется, пришла пора рассказать о дворце, расположившемся на левом берегу Сены, тоже немного сумасшедшем и имеющем отношение к тем, кто в основном не согласен с обитателями Елисейского дворца.

Люксембургский дворец (Le Luxembourg)

Слегка безумные дамы и не слишком разумные господа!

Говорят, что в час тот самый,

Когда в Люксембурге гаснут огни,

В его саду все, следуя методе,

Готовы для нежной любви.

Сатирическая песня XVIII века

Через два года после того, как нож Равальяка[2] избавил Марию Медичи от супруга, которого она никогда не любила и не считала себе ровней (регентше Франции при старшем сыне, несовершеннолетнем короле Людовике XIII), она окончательно поняла, что Лувр ей не просто не нравится – он ей ненавистен. Окружавшие комплекс зданий канавы весь год источали отвратительный запах, несмотря на огромные суммы, потраченные Марией Медичи с целью превратить Лувр в жилище, достойное короля, подобное дворцам с берегов Арно. Лувр был очень богат… поэтому она и «вышла за него замуж». Она не могла простить старому дворцу Капетингов неприятного впечатления от первой встречи с ним. В день ее «радостного прибытия» в Париж за массивными дверьми Лувра ее ждала неприглядная картина: грязные полотна известных живописцев, облупившиеся стены, протершиеся до основания ковры и мебель, пригодная разве что для каморки старьевщиков.

Все это безобразие шокировало ее впечатлительную натуру. Мария Медичи была близка к тому, чтобы принять происходившее за нелепую шутку ее новоиспеченного супруга – подвижного коротышки, веселого, но грубого и пропахшего чесноком. Она выскочила замуж в Лионе всего за несколько дней до прибытия в Париж. Супруг не встретил ее: в одиночестве и отчаянии она пробегала по угрюмым залам, стены которых цвели плесенью и отдавали гнилью. Генрих IV предпочел общество Генриетты д’Антранг, маркизы де Вернёй, которая не лишила себя удовольствия отравить супружескую жизнь флорентийке, прежде чем сблизиться с ней. Опять же не без корысти, но лишь тогда, когда назрела необходимость избавиться от властного любовника.

Итак, став вдовой, Мария Медичи решила найти себе новое жилище, которое бы точно соответствовало ее вкусу. Она выбрала левый берег Сены и живописный квартал, состоящий из садов и больших особняков, простиравшихся на склонах горы Святой Женевьевы. Там находился красивый особняк герцога Люксембургского, построенный веком раньше для Арле де Санси – ныне это Малый Люксембургский дворец. Королева-мать купила особняк, и поначалу он стал прибежищем ее детям – она перевозила их туда, когда они болели. Но очень скоро выяснилось, что здание слишком мало. Кроме того, дети быстро росли. Через два года Людовик XIII должен был достичь совершеннолетия и жениться на инфанте Анне – той самой, которая вошла в историю под именем Анны Австрийской. Тогда Мария Медичи не сможет распоряжаться в Лувре, она должна была придумать какой-то достойный выход из ситуации. И она приняла стратегически верное решение построить новый дворец – копию дворца Питти во Флоренции, где прошло ее детство.

Конечно, можно было закончить постройку дворца Тюильри, начатого ее тетушкой Екатериной Медичи, но Мария хотела иметь жилище, которое принадлежало бы только ей. Подумав, что хорошо было бы пригласить архитектора из Флоренции, она все же поручила строительство Соломону де Броссу, который едва ли был вдохновлен образцом Питти.

Было снесено несколько домов и часть Малого Люксембургского дворца. 2 апреля 1615 года Мария Медичи собственноручно заложила первый камень фундамента и три золотые медальона в основание нового дворца. Для полного завершения строительства понадобилось пятнадцать лет, но с 1625 года королева-мать уже поселилась на втором этаже западного крыла дворца, названного дворцом Медичи. Названного королевой, ибо парижане прозвали его Люксембургским дворцом.

Здесь, в комнате Марии Медичи, 16 ноября 1630 года разыгралась бурлескная комедия, которая осталась в истории под названием «День одураченных» и из которой Ришельё, к тому времени уже считавший себя потерянным, сосланным и побежденным толстой и злой королевой, вышел еще более сильным, чем прежде.

Шестью годами позже, по милости своего младшего сына Гастона Орлеанского втянутая в заговор против короля, Мария Медичи оставила свой прекрасный новый дворец, чтобы уже никогда больше в него не возвращаться. Сосланная в Блуа, она умудрилась оттуда бежать и вскоре (в 1642 году) умерла в Кёльне.

Знаменитый «Грязный поэт» Клод Ле Пти посвятил несколько строф брошенному дворцу:

Когда я смотрю на чудесное здание,

Что над самим Лувром, похоже, смеялось,

Себе говорю я: «Возможно ли это,

Чтоб та, кто его возвеличила,

От голода в Кёльне далеком скончалась?

Через год после смерти королевы-матери не осталось больше никого из главных действующих лиц «Дня одураченных». Людовик XIII и Ришельё отправились в мир иной практически одновременно (с разницей всего в несколько недель). Люксембургский дворец перешел к Гастону Орлеанскому, вечному заговорщику, не сделавшему там ничего, а потом – к его вдове, Маргарите Лотарингской, которая прожила там еще двенадцать лет до самой своей смерти.

И кому же потом достался огромный псевдоитальянский дворец? Старшей дочери Гастона, мадемуазель де Монпансье, прозванной Большой Мадемуазель за ее подвиги в годы Фронды, когда она заставила пушки Бастилии стрелять по своему кузену Людовику XIV. Мадемуазель, которая к тому времени уже занимала большую часть замка, была, без сомнения, богатейшей женщиной во Франции: владения Домб и Рош-сюр-Йонн, герцогства Монпансье, Шательеро и Сен-Фаржо «вместе с многочисленными прекрасными землями, носящими титулы маркизатов, графств, виконтств и баронств, плюс кое-какие королевские ренты, а также частные ренты – все это составляло триста тридцать тысяч ливров ежегодной ренты». Но она была еще и совершенно безумной особой! Судите сами!.. Разве не ей в тридцать шесть лет пришла в голову идея выйти замуж за младшего отпрыска семейства Перигор, Антуана Номпар де Комона, маркиза де Лозена, который был на семь лет моложе ее, менее знатен и даже не особенно красив? Маленького роста, с красным носом и редкой шевелюрой, этот самый Лозен не был привлекательным мужчиной… Но он обладал дьявольским умом и рыцарской храбростью, и все женщины были от него без ума. Он уже давно перестал вести счет своим любовным победам. В ловких руках этого молодого проказника бедняга Мадемуазель растаяла, словно воск.

В 1670 году Лозен был на волосок от заветной цели – жениться на богатейшей наследнице Франции. Но в последний момент Людовик XIV отозвал свое согласие на брак, и Лозен, ничего не понимая и совершая одну за другой непростительные глупости, был вынужден присоединиться к обществу суперинтенданта Фуке в донжоне Пиньероль, что в Пьемонте. Там он оставался в заключении десять лет, причем почти все это время его местопребывание держалось в тайне.

Что же касается Мадемуазель, то арест ее «рыцаря» означал для нее конец мечтам о счастье. Ее сердце было разбито! Она плакала, умоляла монарха на коленях. Ничего не помогло, несмотря на благожелательность короля по отношению к ней. Оставшись одна в своем роскошном Люксембургском дворце, она принялась ждать, надеяться, изыскивать разные пути к освобождению того, кого никак не могла забыть. Наконец в 1680 году ей это удалось… Но как? Мадемуазель нашла способ умаслить короля: она пообещала по завещанию оставить свое владение Домб и графство д’Э (d’Eu) молодому герцогу Мэнскому, незаконнорожденному сыну Людовика XIV и мадам де Монтеспан.

В марте 1682 года Мадемуазель и Лозен встретились вновь. Ему было сорок девять лет, ей – пятьдесят пять. Он продолжал твердить о женитьбе, и она не мечтала ни о чем другом. Их свадьба состоялась, и с тех пор жизнь Мадемуазель стала настоящим адом! Люксембургский дворец и замок д’Э стали свидетелями ужасных сцен. Лозен быстро освоился, расправил плечи и начал вести себя как полноправный хозяин – причем хозяин чрезвычайно грубый. Он изменял своей жене с кем попало, но требовал, чтобы с ним обращались как с принцем. Мадемуазель превратилась в рабу его прихотей. Если же за непозволительное поведение ему порой и доставалось, то и он, понятное дело, не оставался в долгу. Через два года подобного сосуществования произошел официальный разрыв. Люксембургский дворец обрел прежний мир и покой. Мадемуазель жила там вплоть до смерти 23 марта 1693 года. В свой последний час на смертном одре она отказалась принять Лозена, который, возможно, хотел покаяться… и объявил по ней траур.

После краткого пребывания во владении герцогини де Гиз, сводной сестры Мадемуазель, дворец вернулся к Людовику XIV, который и подарил его Месье, своему брату герцогу Филиппу Орлеанскому. У того был сын, тоже Филипп, рожденный от союза с принцессой Палатинской. После смерти старого короля он-то и стал регентом.

Придя к власти, Филипп уступил настоятельным просьбам своей старшей дочери, Марии-Луизы-Элизабет, вдовы герцога де Берри, которой было тогда всего двадцать лет. Юная и восхитительная герцогиня пожелала жить в Люксембургском дворце. Она хотела иметь все самое лучшее, чтобы все остальные поняли, кто настоящая королева. И поскольку она всецело властвовала над ослепленным отцом, ей не составило особого труда добиться своего и в этом случае.

Регент был хорошо образован, воспитан, был тонким дипломатом и добрым человеком, и из него, без сомнения, вышел бы отличный король Франции. Но, презираемый с детства и пришедший к власти исключительно благодаря стечению обстоятельств, он не верил в себя. Филипп быстро пристрастился к вину и увлекся женщинами, ища в них утешения. К сожалению, дочь разделяла его вкусы, и Люксембургскому дворцу привелось пережить сцены, каких не видывал даже Елисейский дворец в те времена, когда он превратился в обитель порока.

Как и ее отец, мадам де Берри обожала праздники, но праздники особого рода: достаточно, как минимум, сказать, что дворцовый этикет она не признавала. Еще она любила красивых молодых людей. Для остроты ощущений ей было вполне достаточно юношей ее собственной охраны и самых прекрасных дворян отца. Она «потребляла» их в огромных количествах. Скажем сразу: отец и дочь стали товарищами по дебошам. Пили они не закусывая, ели – без ограничений! Их «невинные забавы» не отличались скромностью, а еще они обожали сеансы черной магии по книгам Аретина, которые обычно комментировал один из дворян.

Натанцевавшись всласть, они наконец гасили свечи. Спрашивается – зачем? Яркий свет нисколько не смущал дам: они присутствовали на ужине или в простейших нарядах, или же едва завернувшись в тонкий муслин, который не скрывал аппетитных форм белых холеных тел.

Потакая своим вредным привычкам, герцогиня де Берри, обладавшая отличным аппетитом, стремительно толстела и поправилась до такой степени, что в народе ее прозвали Толстощекой Принцессой. Она страдала несварением желудка и множеством других недугов, но это не остановило ее в обжорстве. Поговаривали даже, что чем хуже она себя чувствовала, тем больше предавалась чревоугодию. И вот в Люксембургском дворце уже жила не прекрасная женщина, а «безобразная толстуха», полностью погрузившаяся в душераздирающие кошмары, что и привело ее к трагическому концу. 21 июля 1719 года герцогиня де Берри умерла, когда ей было всего двадцать четыре года от роду.

Народ сочинил про нее песню:

Прожечь могла надменным взглядом

И, презирая этикет, носила шаровары.

Ей титулы ласкали слух,

Но с таким огромным задом

Она была знатнейшей из французских потаскух.

О, Мессалина дю Берри,

Очами, полными огня, в плен тяжкий забери.

Смерть заставила умолкнуть шутки и песни, спокойствие вновь вернулось в Люксембургский дворец, и глубокая печаль овладела регентом.

Новую эру в старинном дворце Марии Медичи, эру владычества мужчин (да не просто мужчин, а серьезных политиков), открыл младший брат Людовика XVI, граф Прованский, который в 1775 году добился от короля, чтобы тот отдал ему во владение Люксембургский дворец.

Король был недавно коронован в Реймсе, и хотя уже пять лет был женат на ослепительной Марии-Антуанетте, но ребенка у них еще не было. Дело в том, что Людовик XVI страдал «деликатными интимными проблемами». Так что пока его прямым наследником был Месье, то есть граф Прованский. А молодой граф стремился занять место короля как можно скорее. И, конечно же, он предпринимал для этого все необходимые усилия.

Заговоры и тайные интриги плелись быстрее паутины в углах замка. Особенно интенсивно это проявилось, как только Месье осознал, что между ним и столь вожделенной короной Франции нет никого, кроме старшего брата. Однако пока в 1775 году граф Прованский довольствовался созерцанием чужих коронаций, и единственное, что он предпринял, это переезд в Люксембургский дворец. Там граф обосновался с независимым видом будущего наследника.

Конечно же, начало положено – есть жилище, достойное величия короля… Люксембургский дворец, пристанище целой династии коронованных женщин, показался графу вполне подходящим для его будущей роли. Увы, старый дворец хотя и сохранил свой прежний блеск, но сильно сдал от одиночества. Времена блистательных женщин закончились там в 1742 году, тридцатью тремя годами раньше, со смертью королевы Луизы Испанской, вдовы Филиппа V, урожденной принцессы из рода герцогов Орлеанских, которая жила там со времени своего вдовства. А затем – тридцать три года – никого.

Итак, Месье получил роскошную резиденцию, соответствовавшую его амбициям. Но дворец требовал ремонта, который мог бы вернуть ему подлинно королевский вид. Сумма, необходимая для этого, оказалась астрономической, и король, уже имевший жену, которая обходилась ему недешево, не обнаружил ни малейшего желания (равно как и средств) оплачивать пожелания брата, к которому к тому же он не питал особой привязанности. И не без оснований.

Тогда Месье решил сам заняться поиском денег и превратился в строительного подрядчика. Слава богу, владение было обширно, а сады – огромны. Месье отторгнул от него часть с западной стороны – около 13 400 туазов[3] – и продал. Так он получил сумму, необходимую для оплаты работ во дворце. Этих денег хватило даже на постройку восхитительного особняка на улице Мадам, предназначенного для его фаворитки графини де Бальби.

Но не ему довелось воспользоваться результатами этих трудов. Работы велись с таким размахом, что они не были закончены к тому моменту, когда разразилась революция. В ожидании дальнейших событий принц крови поселился на втором этаже Малого Люксембургского дворца – там, где нынешние французские сенаторы оборудовали себе ресторан.

Но надолго он там не задержался, и, едва события начали принимать угрожающий характер, он бросил это жилище, встав на опасный путь эмигранта.

В ночь на 20 июня 1791 года, когда Людовик XVI, Мария-Антуанетта и их дети убегали из Тюильри в желтой дорожной карете, стараясь остаться незамеченными, Месье покинул Люксембургский дворец вместе со своим другом д’Аваре. Мадам (если ее можно так назвать, ибо речь шла о доброй, но некрасивой усатой савойке, которая, однако, прекрасно готовила) отправилась в путь в другой карете в обществе мадам де Гурбийон, своей фаворитки. Жребий был брошен. Королевскую семью задержали в Варенне, но граф беспрепятственно достиг Брюсселя. Люксембургский дворец он увидит через много-много лет, когда ему суждено будет стать королем Людовиком XVIII.

Во время его отсутствия судьба дворца была весьма странной. В 1793 году у Конвента, который к тому времени успел заполнить все известные парижские тюрьмы, обнаружилась острая нехватка тюремных помещений. А так как огромное здание Люксембургского дворца пустовало, им решили воспользоваться. И вот дворец переименовали в «Национальный дом безопасности» и превратили в тюрьму.

Сначала там хотели поместить Людовика XVI после разграбления Тюильри, но Парижская коммуна воспротивилась: прежде всего, в этом дворце было слишком уж много королевского, и к тому же его было неудобно охранять. На инаугурацию в «Национальный дом безопасности» 2 июня 1793 года были приведены двадцать два депутата-жирондиста. С первыми представителями французской нации, посаженными тут за решетку, еще обращались с некоторым уважением. Вскоре к ним присоединились оказавшиеся во Франции англичане, а потом – все те, кого уже некуда было деть. Цифры поражают. В течение года число заключенных выросло с 22 до 818. Среди несчастных оказались и носители величайших имен Франции: все семейство де Ноай (старый маршал, его жена, их дочь герцогиня Айенская и их внучка), а также герцог де Леви, президент Николаи, граф де Мирепуа и многие другие. Вскоре те, кто посылал их на эшафот, тоже оказались здесь: Дантон, Эбер, Камиль Демулен, Фабр д’Эглантин (который, однако, уже не распевал сочиненную им песенку «Идет дождь, моя пастушка»), Эро де Сешелль.



После 9 термидора наступили перемены, и какие! Еще больше заключенных! Художники. В частности, Давид, который нашел тут достаточно места, чтобы работать над гигантским «Похищением сабинянок»[4]. Но всему свое время: и вот уже к власти пришла Директория…

Вначале здесь обустроили Зал Заседаний, потом – комнаты для одного из руководителей Директории, Барраса. Остальные четверо заняли Малый Люксембургский дворец, и так продолжалось до того момента, как Бонапарт привел всех к единому знаменателю: сначала разместил во дворце Сенат (после договора в Кампо-Формио), а затем переехал туда самолично.

Именно здесь – поселившись во дворце 11 ноября 1799 года – однажды вечером он принял человека, который причинял Франции наибольшее беспокойство. Это был глава шуанов[5] Жорж Кадудаль.

Бонапарт послал в Бретань генерала Эдувилля, пытаясь договориться с человеком, который, как назло, был самым неподкупным человеком своего времени. На его стороне была мощь, и Бонапарту было необходимо заручиться этой силой, ее лояльностью.

Можно себе представить эту сцену. Первый Консул предстал пред одновременно гневным и восхищенным взглядом бретонца, блондина с бычьей шеей, энергичного и дородного человека, с которым уже столько лет воевали армии Республики. Переговоры были загублены на корню, ибо в то же утро Кадудаль узнал о засаде, в которой погиб другой шуан, маркиз де Фротте, расстрелянный солдатами Консула. И Кадудаль не верил в то, что этот корсиканец, бледный вояка с длинными черными волосами и сверкающими глазами, действительно стремится к миру.

Да и о каком мире могла идти речь? Бонапарт твердил, что время междоусобных войн прошло и французы должны объединиться, чтобы вернуть своей Родине былую славу великой державы и былую военную мощь. Но именно такая Франция шуанов и не устраивала. Для Кадудаля истинной Францией была страна законного короля, страна жившего в изгнании Людовика XVIII. Для Бонапарта, который грезил о золотых лаврах императорской короны, Франция – это он сам… То есть это был диалог двух глухих, однако таких глухих, каждый из которых был способен слышать музыку славы. Объединившись, они стали бы непобедимыми. Но разные представления о собственной стране навсегда разделили их…

Положившись на данное ему слово, глава шуанов покинул Париж, чтобы спокойно добраться до Англии. Посетив Францию еще раз, в 1803 году, для участия в заговоре Пишегрю и Моро, живым на чужбину он уже не вернулся. Арестованный в Париже инспектором Бюффе, Жорж Кадудаль взошел на эшафот, выстроенный, как то бывало в королевские времена, на Гревской площади. Произошло это 24 июня 1804 года, в то время как его собеседник из Люксембургского дворца стал императором. Потом будут говорить, что восшествие на престол Наполеона I не ознаменовалось реками крови. И это после убийства герцога Энгиенского, Кадудаля… и одиннадцати его соратников. Со времен якобинского террора французские эшафоты не видели столько крови.

Люксембургский дворец принадлежал Сенату во все время империи, но Бурбоны, вернувшись к власти, предпочли сделать его Палатой пэров. Работа Палаты была открыта процессом по делу маршала Нея, принца Москворецкого. В зале суда можно было увидеть его бывших товарищей по оружию, вынужденных голосовать за смертную казнь, чтобы сохранить свои земли и состояния. Когда королем стал Луи-Филипп, здесь судили министров Карла X, а потом – принца Луи-Наполеона, который высадился, чтобы поднять страну на восстание в 1840 году. Это предприятие закончилось заключением в Гаме.

Другой громкий процесс конца правления короля-буржуа: процесс герцога де Пралена, обвиненного в убийстве жены, которую он наградил тридцатью ударами кинжала ради красивых глаз гувернантки. Дабы избежать позора и прогулки на эшафот, герцог отравился в тюрьму Люксембургского дворца. Но и теперь иные утверждают, что все судебное дело было подстроено, и герцог прожил свою жизнь кающимся отшельником в полудиких лесах Котантена.

Когда же наконец принц Луи-Наполеон был коронован как император Наполеон III, Палата пэров вновь стала Сенатом, каковым остается и до сих пор.


Часы работы

Одна суббота в месяц с 10.30 до 14.30

Авож (Avauges)

Жюли де Леспинас

Я хотел бы вас увидеть, но нужно умереть.

Какое жестокое предназначение!..

Маркиз де Мора

Однажды в Лионе, в доме на площади Таможни, принадлежащем господину Базильяку, хирургу конного отряда городской стражи, неизвестная дама тайно произвела на свет маленькую девочку. На следующий день ребенка принесли в церковь Сент-Поль: «10 ноября 1732 года была крещена Жюли-Жанна-Элеонора де Леспинас, рожденная вчера, законная дочь Клода Леспинаса, лионского буржуа, и госпожи Жюли Наварр, его супруги. Крестным отцом является господин Луи Базильяк, присяжный-хирург из Лиона, крестной матерью – госпожа Жюли Лешо, представленная госпожой Мадлен Ганиве, супругой вышеуказанного господина Базильяка. Отец не оставил своей росписи, так как отсутствовал в момент крещения. К крестным дополняются также еще два свидетеля…»

Кроме имен крестного отца и крестной матери, все остальные лица, фигурировавшие в этом документе – вымышленные. Лионского буржуа и его жены никогда не существовало, а матерью ребенка на самом деле была Жюли-Клод, графиня д’Альбон, проживавшая в старинном замке Авож, что на дороге между Лионом и Тараром. Что же касается отца, то им был не кто иной, как граф Гаспар де Виши, которого связывал с красавицей д’Альбон весьма нежный роман…

Упомянутая дама унаследовала от своей матери очаровательное имя принцессы д’Ивето, отсылающее нас скорее к дешевой оперетте, чем к древнему знатному роду, к которому она на самом деле принадлежала. Семейство д’Альбон с XII века исправно поставляло губернаторов в Дофинэ, среди которых наиболее известными стали маршал де Сент-Андре, один из героев Религиозных войн[6].

В шестнадцать лет Жюли-Клод Илер д’Альбон вышла замуж за своего кузена, Клода д’Альбона, соединив таким образом две семейные ветви: графов де Сен-Марсель и маркизов де Сен-Форжё, что обеспечило им солидное состояние.

Первые годы их супружества можно было назвать если не счастливыми, то хотя бы свободными от каких бы то ни было семейных драм. У них родилось четверо детей, из которых выжили только двое: дочь Камилла-Диана и сын Камиль-Аликс, который и стал продолжателем рода. Но странная закономерность: именно с появлением на свет этого мальчика на замок Авож начали обрушиваться несчастья.

Никому не известно точно, что именно произошло, ибо семья держала в тайне всю эту историю. Известно лишь, что все самое плохое исходило со стороны мужа, который совершил ряд непростительных ошибок, очень серьезных и роковых. Неудивительно, что воспитание детей было поручено матери, а сам граф не имел права высказать по этому поводу ни малейшего протеста. Он оставил Авож и обосновался в Роанне, где пребывал «в тени и уединении, всеми забытый и молчаливый, казалось, не принимая никакого участия в жизни своей семьи».

Жюли-Клод, напротив, обосновалась в Авоже и в тридцать лет все еще была молодой, красивой, богатой и свободной женщиной. Гаспар де Виши не замедлил заполнить пустоту в ее разбитом сердце, жаждущем нежности и ласки, и малышка Жюли стала плодом их любви. Имя Леспинас, данное ей при рождении, являлось названием одной из земель семейства д’Альбон.

В противоположность тому, что часто происходило в те времена, Жюли-Клод не бросила свою дочь на пороге монастыря или в приюте. Она забрала ее в Авож, где девочку стали воспитывать под ее присмотром.

А теперь – несколько слов о самом замке. Авож со своими башнями, крепостными валами и рвами представлял собой средневековую крепость, которую «подновили» лишь в XIX веке. Красивейший замок Людовика XV, расположенный рядом, будет построен лишь через несколько лет после прибытия в Авож маленькой Жюли. Ребенку понравилось в этом строгом доме, суровость которого смягчалась великолепным расположением в дивной долине реки Ля-Тюрдин. А на горизонте там простиралась восхитительная панорама Форезских гор.

В этом месте Жюли провела счастливые годы своего детства. Товарищем ее игр был юный Камиль д’Альбон, к которому она всегда испытывала чувство нежной дружбы. Диана, старшая дочь Жюли-Клод, была намного старше. Девушка была в том возрасте, когда уже следовало думать об устройстве ее личной жизни. 1739 год стал переломным для Жюли и ее матери. Сначала Камиль уехал в армию, служить в которой для человека его ранга было делом обязательным. Затем последовала свадьба Дианы. Вы спросите, за кого же вышла замуж Диана 18 ноября 1739 года на роскошной церемонии, проведенной под сводами замка Авож? За Гаспара де Виши, любовника ее матери и отца Жюли де Леспинас! Виши удалось очаровать юную Диану, и свадьба состоялась, несмотря на слезы мадам д’Альбон, которая теперь была вынуждена остаться одна в огромном замке с малышкой Жюли на руках.

Она была одинока и весьма обеспокоена состоянием своего здоровья, которое к тому времени оставляло желать лучшего. И что станет с Жюли, если ее заботливая мать умрет? Она даже не могла перевести ее в разряд законных из-за шума, который поднял Гаспар де Виши, обеспокоенный судьбой части наследства своей жены. И что тогда? Монастырь? Но Жюли, какой бы юной она ни была, разумно отказалась от пострига. В ней было слишком много жизни, любви и свободы, чтобы согласиться на добровольное заточение в монастыре. Все, что могла ей дать ее мать, которая в то время была особенно нежной со своей дочерью, – это назначить ей скромную ренту. Кроме того, она вручила ей ключ от маленького бюро, в котором хранилась некоторая сумма, предназначенная для ее собственных нужд. Но гордая и великодушная Жюли, когда пробил последний час Жюли-Клод, передала этот ключ своему брату Камилю.

Смерть наступила 6 апреля 1748 года. Жюли тогда было почти шестнадцать лет. Ее горе было безмерным и безутешным и не могло не тронуть ее сводных брата и сестру. Настолько, что Диана предложила ей переехать в замок Шампрон, что на границе Маконне и Лионне. Говорят, что Жюли «с большой радостью приняла это предложение», но могла ли она действительно ликовать в час, когда навсегда покидала милый сердцу дом ее детства? К тому же в Шампроне Жюли была счастлива не долго…

Супруги Виши сразу же заметили ее культуру, образованность и обаяние, которые наверняка в перспективе должны были привлечь к ней знатных покровителей. Но господа Виши решили, что из талантов Жюли можно извлечь собственную выгоду. Они сделали из Жюли учительницу для своих детей, причем нещадно эксплуатировали ее, не выплачивая жалованье. В одночасье жизнь девушки стала настолько невыносимой, что Жюли была вынуждена вспомнить совет покойной матери и задумалась: а не уйти ли ей в монастырь? Она даже написала письмо Камилю д’Альбону, в котором просила его сделать за нее религиозный взнос, но тут в один миг все изменилось. И лишь потому, что в парк замка Шампрон в один прекрасный день въехала покрытая пылью карета… В этой карете ехала маркиза дю Деффан[7], младшая сестра Гаспара де Виши.

Каждый знает, что среди светлых умов XVIII столетия едва ли найдется более знаменитое имя, чем имя мадам дю Деффан, подруги Вальполя и Шуазелей. Ей не было равных! Женщине, разумные слова которой повторяли повсюду, а сочинения были нарасхват. Той самой, которая лучше всех умела собрать вокруг своего глубокого кресла весь просвещенный Париж. Кстати, именно у нее Вольтер встретился с мадам дю Шатле.

Что же касается любовников, то их мадам дю Деффан имела предостаточно: от регента до президента Эно, с которым они составляли нечто вроде старой свободной четы, связанной исключительно чувством глубокой нежности и игрой ума.

Милая Жюли понравилась маркизе с первого взгляда, более того – девушка, обладавшая острым и гибким умом, помимо других завидных качеств и добродетелей, заинтересовала ее. А так как зрение мадам стремительно ослабевало, она нуждалась в том, чтобы у нее появилась лектриса. Таким образом, она решила присмотреться к Жюли пристальней. Подолгу беседуя с девушкой, а покинув Шампрон, неоднократно посылая ей письма, она решилась пригласить ее к себе. Жюли долго не могла решиться на переезд в Париж, боясь оказаться там не на своем месте. Но жизнь, которую она вела у Виши, была столь малопривлекательной, что она все же решилась… уехать в Лион, где собиралась некоторое время пожить в монастыре. Мадам дю Деффан приезжала туда, чтобы образумить ее и убедить остаться жить с ней, несмотря на мощное сопротивление Виши, которые стали опасаться появления дополнительного наследника. И вот, во второй половине апреля 1754 года, лионский дилижанс доставил в Париж двадцатидвухлетнюю девушку, «одетую немного провинциально, чуть взволнованную и робкую…». Так Жюли оказалась в доме мадам дю Деффан, которая на самом деле приходилась ей родной тетушкой, ведь она была родной сестрой ее отца.

За несколько месяцев Жюли преобразилась совершенно! С первого дня их совместного проживания маркиза находила удовольствие в том, чтобы делать из своей лектрисы настоящую парижанку и развивать ее артистические и литературные таланты. Мадам дю Деффан посещал весь цвет тогдашней интеллигенции: Дидро, д’Аламбер, который с первого же взгляда и навсегда был очарован обаянием Жюли, президент Эно, мадам-маршальша де Люксембург и многие другие. Все интересовались Жюли, ценили возможность побеседовать с ней… и у гостей вошло в привычку видеться с ней тайком, так как слепота госпожи дю Деффан порой делала общение с ней достаточно трудным. На какое-то время все собирались в комнате Жюли, а уже потом шли в салон…

Тайные посиделки продолжались до тех пор, пока однажды в апреле 1764 года мадам дю Деффан, случайно зайдя к своей племяннице, не попала на них. Охваченная гневом, она выгнала Жюли из особняка, не желая выслушать ни малейших объяснений. Молодая женщина в одночасье оказалась на улице!

Правда, ненадолго. Дело в том, что ей удалось обзавестись таким количеством друзей, что ее судьбой готовы были активно заняться очень многие. Мадам-маршальша де Люксембург обставила для нее квартиру на улице Сан-Доминик, что в двух шагах от дома мадам дю Деффан. Мадам Жоффрен назначила ей пенсию, а д’Аламбер стал ее наставником. Именно он заботился о ней и выхаживал, когда она заболела оспой – болезнью, которая, к сожалению, оставила свои следы. В свою очередь, Жюли стала сиделкой, когда несчастье постигло ее друга. Более того, она перевезла его к себе, в две небольшие комнатки на верхнем этаже, которыми она владела, чтобы он смог чувствовать тепло домашнего очага. Но, несмотря на то, что думал весь Париж, они не были любовниками, ибо сердце мадемуазель де Леспинас было занято совсем другим человеком.

Ее избранником оказался один испанский гранд, молодой маркиз де Мора, сын посла Фуэнтеса. Он был намного моложе Жюли, и в течение шести лет влюбленные предавались горячей страсти, которая, впрочем, не препятствовала частым отъездам молодого человека в Испанию. Во время этих поездок он не оставлял надежду убедить свою семью дать ему согласие на брак с Жюли. Обманутые надежды: высокородное семейство Фуэнтес-Пиньятелли и слушать не желало о его женитьбе на незаконнорожденной, будь она даже самой умной и добродетельной женщиной во всей Европе и королевой энциклопедистов. Впрочем, Жюли, хоть и любила маркиза, не стремилась к замужеству:

– Природа проложила между нами пропасть. И было бы ни хорошо, ни мудро идти против нее.

Но Мора ничего не хотел слушать и губил себя в постоянных поездках. В конце концов его здоровье, подорванное острыми приступами геморроя, рухнуло… начались кровопускания. Например, однажды, перед очередной поездкой в Испанию, его подвергли кровопусканию девять раз подряд.

В Испании в разлуке он испытал океан страданий, чувствуя, как жизнь покидает его. В конце концов, он захотел возвратиться к Жюли и отправился в дорогу, написав ей последнюю душераздирающую записку: «Я хотел бы Вас увидеть, но нужно умереть. Какое жестокое предназначение! Но Вы так любили меня, и Вы все еще заставляете меня испытывать самое нежное чувство. Я умираю ради Вас…» И он действительно умер 27 мая 1774 года…

В тот же день в небольшом салоне при ложе в Опере Жюли стала любовницей графа де Гибера, которого она встретила за шесть месяцев до того в Безонсе, в прекрасном доме финансиста Ватле, и в которого она сразу же без памяти влюбилась, променяв старую любовь на бесхитростную, почти братскую нежность.

Франсуа де Гибер был молодым военным двадцати девяти лет, писательский талант которого восхвалял свет. После выхода в свет «Основ военной тактики», книги, про которую в Париже все говорили, что она гениальна…



Новость о смерти де Мора поразила Жюли как удар молнии, заставив ее одновременно испытать боль и угрызения совести. Первое, что пришло ей в голову, – она убила мужчину, который ее любил, и ничто теперь не сможет избавить ее от этой ужасной мысли и чувства вины. Проведя несколько ночей без сна и несколько дней в рыданиях, она даже пыталась отравиться. И хотя д’Аламбер ее спас, сожаления остались.

– Я чувствую, что рядом со мной не было человека добродетельного и чувственного. Знаю также, что мне не хватало чистоты и добродетели; одним словом, мне недоставало самой себя, ибо я потеряла уважение к самой себе. Судите сами, имею ли я право претендовать на ваше уважение, – откровенно сказала она Гиберу.

Но, возможно, Жюли не так сильно страдала бы из-за кончины де Мора, если бы любовь Гибера была похожа на любовь молодого испанца: взволнованный столь бурным проявлением чувств женщины, которая была намного старше его, этот красавец-полковник посчитал чрезмерными сожаления, адресованные кому-то другому… и быстро нашел себе утешение на стороне. Бедная Жюли испытала тогда невероятные муки.

– У меня душа разрывается! – писала она в отчаянии.

Но вернуться назад невозможно: судьба толкнула Гибера к свадьбе с Луизой де Курселль, семнадцатилетней девушкой, богатой и веселой. Бедная Жюли! Заточенная у себя дома под неусыпным оком удрученного д’Аламбера, она вынуждена была проживать безрадостные дни, отказываясь принимать пищу, выходить из дома, живя мыслями о мужчине, который ускользал от нее и которому она написала самое прекрасное любовное письмо:

«Каждое мгновение моей жизни, друг мой, я страдаю, люблю Вас и жду Вас…»

В подобных условиях здоровье Жюли, никогда не отличающееся особой крепостью, окончательно ослабело. Но ей было все равно: не имея больше желания жить, отныне она не вставала из постели. Взволнованный Гибер писал ей слезные письма:

«Живите, живите! Я не достоин того, чтобы быть причиной Ваших страданий…»

Чтобы хоть как-то ей помочь, он часто приходил навестить ее, но к ее нервным приступам, которые мог облегчить только опиум, добавилось еще и полное истощение организма. Одна из самых сильных конвульсий полностью исказила черты лица бедной женщины, искривила ей рот. И тогда, не желая, чтобы он видел ее в таком состоянии, она указала на дверь человеку, которого так любила.

Во вторник 21 мая 1776 года Жюли де Леспинас умерла на руках у своего друга д’Аламбера, предварительно написав свое последнее любовное письмо:

«Друг мой, я люблю Вас. Теперь лишь успокоительное притупляет боль…»

В два часа ночи сердце этой чудесной женщины навсегда остановилось…

Что же касается замка Авож, то он был реконструирован, украшен и до сих пор принадлежит семейству д’Альбон. Но для посещений, к сожалению, закрыт.

Ане (Anet)

Жилище Дианы

Все, к чему вам доводится прикоснуться, Богиня, становится прекрасным…

Феокрит

В наши дни от чудесного замка, построенного по воле Дианы де Пуатье, госпожи де Брезе, правительницы Нормандии и неприступной фаворитки короля Генриха II, осталось лишь отражение: одно крыло, портал, часовня… но они так великолепны, так хороши в своем истинно французском величии (несмотря на грубое вмешательство итальянцев), что недостающих деталей не замечаешь.

В Париже 29 марта 1515 года, в часовне резиденции Бурбонов, Диана де Сен-Валлье де Пуатье венчалась с Луи де Брезе, великим сенешалем Нормандии. Ей было шестнадцать лет, ему – пятьдесят шесть. Она была прекрасна той ослепительной холодной красотой фарфоровой скульптуры, которая будет с ней до самой смерти. А он был уродлив, горбат, «с гадкой физиономией», но в нем текла королевская кровь. Впрочем, он был лишь побочным сыном: его мать, Шарлотта Французская, – это дочь Карла VII и Аньес Сорель.

Любая девушка была бы огорчена таким союзом, но только не Диана. Обладая не самым пылким темпераментом, который некоторые считали излишне резким, несмотря на ее сумасшедшую страсть к своему королевскому любовнику, дочь неугомонного сеньора де Сен-Валлье и других поместий считала главным достоинством в мужчине социальный ранг, высокое звание, огромное состояние и положение в свете.

С этой стороны она была полностью удовлетворена. Ее супруг был очень богатым и могущественным человеком. На их свадьбе присутствовал Франциск I, который к тому времени был королем лишь два месяца и которому еще предстояло увидеть осенью, как восходит солнце Мариньяно[8]. Он сказал о новоявленной мадам де Брезе, которая никогда не была любовницей этого «короля-рыцаря» (что противоречит легенде, придуманной Виктором Гюго): «Прекрасная, если на нее смотреть, и благородная, если у нее часто бывать…» Он всегда придерживался этого мнения, испытывая к ней глубокочайшее уважение.

Церемония закончилась, и не гармоничная, но всегда очень дружная пара решила остановиться на какое-то время в Ане, принадлежавшем Луи де Брезе. А там был один очень старый замок, настоящая средневековая крепость, имевшая довольно отталкивающий вид и окруженная ореолом одной трагической истории: в маленьком замке любила проводить свои дни красавица Шарлотта Французская, мать Луи, которая была убита своим супругом Жаком де Брезе, после того как тот застал ее в компании одного юного конюха.

Можно себе представить, какой тусклой и безрадостной была юность Луи! Диане пришлось привыкать к промозглым старинным камням и привидениям Ане. Когда (в 1531 году) ее супруг умер, Диана соорудила ему пышную могилу в Руанском соборе и объявила о вечном трауре. С этого времени черный и белый станут ее постоянными цветами, но ни одну женщину траур не красил так, как Диану!

После смерти Франциска I в 1547 году мадам де Брезе решила построить в Ане замок по своему вкусу. Генрих II стал королем, а она – герцогиней де Валентинуа, и ее власть при дворе значительно превысила власть самой королевы Екатерины Медичи. К ее услугам были самые лучшие мастера. Перед ней все благоговели. Филибер Делорм стал архитектором в Ане, Бенвенуто Челлини и Жан Гужон – приглашенными скульпторами. Леонард Лимезон использовал для часовни, витражи которой создал Жан Кузен, ни с чем не сравнимые эмали. Самая красивая мебель, самые дорогие ткани, самые изысканные драгоценности… вплоть до тех, что находились в короне, которую Екатерина Медичи после смерти короля потребовала для своего сына. В Ане было все, и Диана ни в чем не нуждалась, став еще и владелицей Шенонсо.

После смерти Генриха II, убитого ударом копья в глаз во время рыцарского турнира в Турнелле, Диане пришлось возвратить Шенонсо, взамен которого она получила Шомон, но при этом она сохранила за собой Ане. Именно здесь 25 апреля 1566 года она скончалась в возрасте шестидесяти лет и четырех месяцев, «такая же прекрасная и свежая, словно роза, какой она была и в тридцать лет». На самом деле, с высоты нашего времени Диана де Пуатье не представляет собой какой-то исключительный случай: просто она смогла открыть благотворное влияние диеты, спорта и ежедневного холодного душа. Но для XVI века это, несомненно, были явления необычные и странные.

От дочери Дианы де Пуатье, Луизы де Брезе, владение перешло к Лотарингскому дому, к ветви д’Омалей. Сын Луизы, Карл II Лотарингский, герцог д’Омаль (как и его жена тоже) не обладал талантом гостеприимства, присущим его бабушке. Бедный Сюлли был свидетелем. После того, как его приняли в Ане, он охарактеризовал ужин так: «Блюда были настолько скудными, так плохо приготовлены, мясо – жесткое, хлеб – черствый, вино – кислое, а скатерть – такая грязная и влажная, что я едва смог проглотить кусок».

Благодарение небу, все устроилось, когда Ане из рук Лотарингского дома перешел к дому Вандомскому! Сыновья Габриэль д’Эстре и Генриха IV были людьми достойными. Они переняли от матери вкус к роскоши, а от отца – к хорошему столу. Но свой настоящий благородный вид Ане принял, когда его владельцем стал Луи-Жозеф Вандомский, внук Вер-Галана.

Храбрый солдат, великий главнокомандующий, маршал де Вандом был странным персонажем. Вместе со своим братом, шевалье де Вандомом, они были награждены прозвищем «эпикурейцы». По словам Сен-Симона, они были представителями «низких нравов» и предавались «порокам, заставляющим краснеть за человечество во все времена». Однако Ане мог гордиться их пребыванием в нем! Маршал преобразовал апартаменты, придав им большие размеры, сделав их более комфортабельными, а сады были обустроены роскошно: поверхность водоемов возросла за счет существующего и по сей день канала. Также был создан просторный вестибюль с полом, выложенным черной и белой плиткой, и изящной лестницей, по которой сбегали причудливые перила.

В течение четверти века – периода тяжких репрессий, причиной которых был король Людовик XVI – маршал де Вандом содержал в Ане двор, конечно, не такой огромный, как в Версале, но не менее роскошный и пышный. Там рядом с великосветскими грандами находились артисты и писатели – Люлли, Лафонтен и другие. Их присутствие делало этот замок-убежище одним из самых приятных мест во Франции, а может быть, и на всем белом свете.

Меню, которое маршал предложил однажды вечером Великому Дофину, прославило его: «Тридцать видов супов, шестьдесят закусок, сто тридцать два горячих блюда, шестьдесят холодных блюд, семьдесят два блюда с жарким, триста тридцать четыре блюда из дичи». А на десерт: «Тридцать две миски с апельсинами, пятьдесят различных салатов, сто корзинок со спелыми фруктами, девяносто четыре – с сушеными фруктами, сто шесть компотов и пятьсот блюдец с мороженными фруктами…» И все это примерно для сорока человек! Можно себе представить, какая паника стояла на кухне, когда сооружали подобный памятник.

Когда все это было проглочено, никто не отправился отдыхать, а все поехали «загонять оленя», а вечером снова сели за стол после прекрасной презентации пасторали Люлли «Ацис и Галатея».

Начальник галер, губернатор Прованса, губернатор Каталонии, маршал де Вандом, захатив Барселону, не окончил свое полусказочное существование в Ане. Попав в опалу после своего поражения при Уденарде[9], он поступил на службу к внуку Людовика XIV, ставшего королем Филиппом V Испанским, и принес ему победу при Вильявисьосе[10]. Он был объявлен принцем крови 23 марта 1712 года и умер в Винарозе три месяца спустя. Могилу этого самого странного из владельцев Ане следует искать в Эскориале[11], где он был похоронен по повелению испанского короля Филиппа V в пантеоне Инфантов.

А до этого маршал нашел время для женитьбы на Марии-Анне де Бурбон-Конде, но у него не получилось обзавестись детьми. Поэтому она унаследовала Ане, который затем перешел к ее матери, а потом – к ее сестре, знаменитой герцогине Мэнской.

С нее началась новая побочная королевская ветвь в Ане. Речь идет о герцоге Мэнском, сыне Людовика XIV и мадам де Монтеспан.

Крошечная, блестящая, вспыльчивая, злая и остроумная, смертельный враг регента, находившаяся всегда между двух огней, герцогиня Мэнская влюбилась в Ане почти так же же сильно, как и в свой замок Со. Она проводила там время довольно часто в компании целой армии людей искусства и светлых умов, и на переднем плане там сверкал Вольтер и его подруга Эмилия дю Шателе.

Ее сыновья продали Ане Людовику XV, а Людовик XVI вернул его герцогу де Пентьевру, сыну графа Тулузского… и внуку Людовика XIV и мадам де Монтеспан. Тот, в свою очередь, передал его своей невестке, принцессе де Ламбаль, которая также не осталась равнодушной к очаровательному замку Дианы.

Впрочем, шарм не сохранился на долгие годы. Революция пощадила замок, но этого не сделали банкиры, которые приобрели его сразу после нее: они продали деревянные панели и скульптуры, соскребли золото с обшивок стен. Хотелось бы знать имена этих вандалов, чтобы иметь возможность время от времени их проклинать! К счастью, Лувру удалось спасти наиболее важные комнаты. Как раз вовремя: вопрос о сносе замка был уже практически решен. Но его все-таки сохранили в надежде на то, что последующие владельцы попытаются реанимировать сердце старой Франции. И, мне кажется, они в этом преуспели!

После 1998 года Жан де Итюрб и его супруга Александра провели в замке большие реставрационные работы. Приезжайте и убедитесь сами!


Часы Работы

С 1 апреля по 31 октября с 14.00 до 18.00

(закрыто по вторникам)

С 1 ноября по 30 ноября с 14.00 до 17.00

С 1 февраля по 31 марта (по выходным)

http://www.chateaudanet.com/

Бланди-Ле-Тур (Blandy-Les-Tours)

Замужество Марии Клевской

Она из того мира, где всему прекрасному

Была уготована ужасная судьба.

И, как и положено розам,

Лишь одно утро она прожила.

Франсуа де Малерб

Находясь неподалеку от роскошного Во-ле-Виконта, замок Бланди возвышается над равниной де Бри и кажется погруженным в сон. Что же ему снится? Может быть, грустная траурная церемония или красивый любовный роман, сломавший жизнь будущему Генриху III? В любом случае, тень Марии наверняка все еще обитает здесь…

Все началось в Лувре одним майским вечером 1572 года, в апартаментах Екатерины Медичи. Неприятная сцена посеяла вражду между королевой-матерью и ее любимым сыном, юным Генрихом, герцогом Анжуйским. Сцена эта была одинаково тягостна для них обоих: как для Екатерины, которая знала, что у нее хотели попросить и в чем она обязана была отказать, так и для Генриха, который понимал, что интересы государства обязывают его усмирить свое храброе сердце.

Судьба преподнесла ему сюрприз в прошлом году, во время бала, который давался в Лувре. На балу блистали три сестры Клевские: Генриетта, герцогиня Неверская, Екатерина, герцогиня де Гиз, и, наконец, Мария, самая юная из них, для которой это был первый бал во дворце. Ее появление поразило молодого герцога Анжуйского и лишило его покоя.

Никогда еще мужчина не встречал подобной девушки: белокурой, нежной и ослепительно красивой, с ангельским личиком и телом сказочной нимфы. Между молодыми людьми вспыхнула любовь. Генрих обладал всеми качествами, которые могли привлечь женщину: высокий, изящный, черноволосый, с огненным взглядом, он обладал знаменитой грациозностью Медичи и имел самые прекрасные руки в мире. Ему было двадцать лет, и он был окружен романтическим ореолом героя, одержавшего победу над протестантами. Кроме всего прочего, он обладал смелостью настоящего странствующего рыцаря и был, безусловно, лучшим фехтовальщиком королевства.

Их встреча могла стать легендой для многих поколений французов, затмить знакомство Принца и Золушки на балу, связавшем их неразрывными узами. Но, к несчастью, Мария Клевская была обручена. С Генрихом де Конде, главой гугенотов, первым человеком государства после Генриха Наваррского, несговорчивым воином, для которого данная клятва была превыше всего!

Конечно, когда ты любишь и любим и тебе всего двадцать лет, для тебя не существует преград, которые невозможно было бы преодолеть. Поэтому в тот майский вечер Генрих Анжуйский сразу пришел к своей матери, чтобы броситься к ее ногам, умоляя разорвать помолвку Марии и отдать девушку ему.

Екатерина молча выслушала мольбу своего любимого сына; она улыбнулась ему сниходительно, как улыбаются капризному ребенку. Однако, поняв, что Генрих вполне серьезен и что речь идет не о мимолетном капризе, она решила объясниться. Да, счастье сына для нее очень важно, но мир, который они только что заключили с протестантами, очень хрупок. Оскорбить принца де Конде – это означало бы снова ввергнуть королевство в пламя гражданской войны…

– Однажды гугеноты станут нашими подданными, сын мой, так как ваш брат, король Карл IX, не имеет других наследников. А поскольку вы не можете помешать браку Конде, не спровоцировав самые ужасные последствия, Мария Клевская должна стать его женой.

Генрих долго умолял, упрашивал: ему казалась невыносимой сама мысль о том, что его нежная Мария перейдет в руки маленького уродца, обладавшего невыносимым характером, и к тому же распутника, приятного в общении, но несносного в быту. Однако он понапрасну терял время. Екатерина никогда не позволяла своим чувствам брать верх над политическими интересами. И если Генрих рассчитывал однажды взойти на трон, он должен был уже сейчас брать на себя ответственность за свои поступки, как настоящий король.

Потеряв рассудок от гнева, молодой человек выбежал из комнаты, громко хлопнув дверью и крикнув, что он убьет Конде, однако Екатерина сохранила спокойствие. Ведь оба они, и мать и сын, прекрасно понимали, что этого не произойдет никогда.

Три месяца спустя (10 августа) весь Париж готовился к празднованию свадьбы принцессы Маргариты де Валуа и юного короля Генриха Наваррского. Однако стычки между католиками и протестантами, несмотря на это, не прекратились. В это же время в Бланди-ле-Туре, что недалеко от Мелуна, состоялась довольно странная церемония.

Замок был уже не таким веселым, как прежде. Это была античная крепость, построенная виконтами Мелунскими и перешедшая позже к Танкарвилям. Во время Столетней войны Карл V значительно укрепил замок, не отобрав его при этом у Танкарвилей. Позже замок перешел к д’Аркурам, затем – к Лонгвилям, совсем не изменившись внешне. Он продолжал оставаться средневековым строением с высоким тридцатипятиметровым донжоном. Кроме того, это был один из самых стойких бастионов протестантов, ибо его владелица, Жаклин де Роан, бабушка принца де Конде, была закоренелой гугеноткой, такой же суровой и непримиримой, как и сам Кальвин. Она настояла на том, чтобы венчание ее внука проходило у нее дома и было организовано особым образом. Все присутствовавшие были одеты в черное. Траур был связан с неожиданной смертью королевы Наваррской, Жанны д’Альбре, которую, как поговаривали, недруги отравили при помощи пары перчаток. Протестанты, уверенные в том, что за смертью Жанны стоит фигура Екатерины Медичи, желая подчеркнуть этот факт, решили соблюдать траур даже на свадьбе своего предводителя.

Жених также был облачен во все черное, подобно своему свидетелю, юному королю Наваррскому, сыну Жанны д’Альбре, который созерцал всю эту церемонию с мрачной миной, крайне редкой для него и поэтому высоко оцененной окружающими.

Еще один персонаж, привлекавший к себе внимание: пожилая дама, герцогиня Феррарская, дочь короля Людовика XII и вдова герцога Эркюля II Феррарского. Эта высокомерная принцесса была католичкой, однако ее симпатии к гугенотам оказались столь велики, что она приняла их веру. Известно было, что она покровительствует поэту Клеману Маро, а также оказывает посильную помощь протестантам, которые в ее замке Монтаржи всегда могли чувствовать себя как дома.

Ну и вот, наконец, серебряные фанфары провозгласили появление невесты! Она была красива и бледна, как никогда. Увенчанная жемчужинами и укутанная в толстые слои кружев, Мария являла собой прозрачное, почти бесплотное создание, что не на шутку испугало ее сестру, Генриетту де Невер, также присутствовавшую на свадьбе. Невеста шла по проходу медленно, и веки ее были опущены. Она ни на кого не смотрела, ничего вокруг не видела, но все заметили, как дрожат ее безжизненные губы.

Она приблизилась к креслу, на котором восседала герцогиня Феррарская, остановилась перед ней, присела в глубоком реверансе, а затем поприветствовала короля Наваррского, который смотрел на нее с горькой симпатией. Генрих любил хорошеньких женщин. Ему нравилось видеть их веселыми, и явное отчаяние Марии не могло не огорчить его, так как оно не предвещало счастья его кузену Конде.

Когда наконец Мария заняла место возле своего суженого, до многих долетели слова герцогини Феррарской, ибо она и не подумала понизить голос: «Рядом с ней он кажется еще уродливее».

Да, жениха назвать красавцем было весьма трудно! Маленький и худой, принц де Конде не был широкоплеч даже в камзоле с набитыми хлопком плечами, специально сшитом по случаю торжества. Не украшали его и чрезвычайно вытянутое лицо с шарообразными глазами и редкие волосы, уже начинающие выпадать, несмотря на то что ему исполнилось всего лишь двадцать лет. Нечего было и сравнивать жениха с прекрасным принцем, образ которого Мария хранила глубоко в своем сердце. Но что поделать, она не могла отказаться от этого брака! Она стала заложницей мира, такой же, какой вскоре предстоит стать и Маргарите де Валуа. Мария понимала это, и любой мог заметить, что она едва не лишилась чувств, когда пастор соединил ее руку с рукой жениха.

Однако церковная церемония не была самым страшным этапом посвящения в жены для новобрачной. Настоящая пытка была устроена тем же вечером, когда ее уложили в огромную покрытую шелками кровать рядом с ненавистным ей человеком.

Как рассказывают очевидцы, Мария, ссылаясь на крайнюю усталость, в ужасе пыталась умолить Генриха де Конде дать ей возможность заснуть одной в первую брачную ночь. Увы, нескончаемые войны, в которых принц провел свою юность, наложили отпечаток на его характер. Будучи влюбленным без памяти в белокурую красавицу, которая теперь принадлежала ему безраздельно и навечно, подогреваемый ревностью (ему доложили, что она влюблена в того, кого он считал своим врагом), новоявленный муж ничего не пожелал слушать. Он схватил одну из подушек и запустил ею в свечи, освещавшие альков, в бессильном бешенстве прокричав: «Вот так лучше? Теперь, моя милая, вы не увидите моего уродства?!» После, несмотря на немое сопротивление, он овладел ею, действуя с напором, жестокостью и умением худшего из солдат завоевательной армии, действующей на вражеской территории.

В последующие дни Конде не отпускал от себя жену ни на шаг, и стены замка Бланди начали казаться бедной Марии тюремными застенками. День и ночь супруг ласкал новобрачную, осыпал ее знаками внимания и излияниями своей безудержной страсти, которые казались ей неиссякаемыми. Замужество, о котором она так мечтала с детства, стало для молодой женщины настоящей Голгофой.

Неудивительно, что 16 августа она с невероятным облегчением приняла приглашение присутствовать на свадьбе Генриха Наваррского и Маргариты де Валуа: новоявленная принцесса де Конде по этикету должна была нести шлейф невесты.

По правде говоря, высокородная невеста была столь же несчастной, как и некогда невеста в замке Бланди-ле-Тур. Несмотря на ужасную жару, новая королева Наваррская была бела, словно смерть. Узнав о том, что Маргарита тоже не питает теплых чувств к своему суженому, Генриху Наваррскому, добрая и великодушная Мария приняла сторону своей кузины. Тем более что за несколько минут до начала церемонии она уловила на себе пылкий взгляд по-прежнему прекрасного герцога Анжуйского. Она также прочитала в этом взгляде непреодолимое желание убить ее супруга Конде. Герцог был готов испепелить своего соперника. И точно, именно о смерти Конде мечтал принц, когда началась торжественная церемония. Скопившись возле помоста, где происходило пышное действие, парижане начали рычать, словно псы, готовые укусить в любую минуту.

Несколько дней спустя это рычание превратилось в истошный лай. В ночь на 24 августа колокол Сен-Жермен-л’Оксерруа призвал людей Лиги к смертоубийству. Так началась Варфоломеевская ночь.

Находясь в предоставленных им в Лувре апартаментах, Мария и ее муж услышали колокольный звон, первые крики, а затем и первый выстрел. Упав на колени, Мария принялась молиться перед своим распятием, в то время как Генрих де Конде тщетно пытался открыть дверь, запертую снаружи.

Неожиданно дверь распахнулась, и на пороге показался капитан гвардейцев короля. Он пришел за принцем де Конде. Карл IX ждал его. Не захватить ли на аудиенцию также и принцессу? Нет, принцессе нечего было опасаться. В этом Конде был абсолютно уверен: она была не нужна, вызывали только его, ее мужа. Появившись в королевских покоях, он обнаружил там и Генриха Наваррского.

Король встретил их в своем оружейном кабинете. Он находился в состоянии «черного гнева» и был похож на разъяренного зверя. С аркебузой в руке он набросился на принцев и потащил их к окну, из которого открывался вид на Бастилию… и на усыпанную трупами набережную Сены:

– Смерть, месса или Бастилия? – прорычал он.

Конде ответил первым. Он был смел и дерзко дал отпор гневу короля:

– Мой король и мой господин, Господь не позволяет мне выбрать мессу. Остальное – на ваше усмотрение и по воле Божьей.

Через миг он смог прочитать в налитых кровью глазах короля свой смертный приговор, но тут вошла королева и силой своих женских слез выпросила помилование двум гугенотам. Когда Конде возвратился в предоставленные им покои, он нашел Марию без чувств.

На следующий день бывший министр-протестант, насильно обращенный в иную веру, предпринял попытку образумить Конде, который не имел ни малейшего желания расставаться с жизнью и который выслушал перебежчика с мнимой покорностью. Более того, 3 октября он написал письмо Папе, дабы засвидетельствовать свою покорность и испросить новое благословение для своего брака. Генрих Анжуйский был готов лопнуть от ярости, однако и на этот раз он ничего не мог поделать: кардинал де Бурбон снова благословил брак Марии в Сен-Жермен-де-Прэ. После чего молодая женщина возвратилась в Бланди: Конде должен был отправиться на войну, чтобы сражаться на стороне короля. И надежда снова возвратилась к принцу Анжуйскому. В конце концов, на войне довольно часты несчастные случаи…

Немного погодя принц принялся писать Марии длинные страстные письма, которые ей передавали через ее сестру Генриетту. Молодая женщина читала все эти послания со смешанным чувством счастья и вины. Хотя ее сердце и принадлежало принцу, осознание того, что ее мужа могут в любую минуту убить, не позволяло ей отвечать на послания любовника. Юный принц был подавлен.

«Посудите сами, – писал он герцогине де Невер, – заслуживаю ли я такого отношения от той дамы, которая имеет полную власть надо мной?»

Единственное, что ему оставалось, это ждать конца. Но тщетно. Смерть никак не забирала Конде. Более того, герцог Анжуйский сам вынужден был уехать: польский сейм избрал его своим королем, и несчастный влюбленный отправился в Варшаву. Сделал он это очень неохотно: единственной интересующей его короной была корона Франции, тем более что здоровье Карла IX уже оставляло желать лучшего. Неужели он должен был отказаться от французского трона, чтобы жить среди каких-то дикарей?

Его несколько успокоила Екатерина Медичи, пообещав немедленно послать гонца в Польшу, если здоровье короля вдруг резко ухудшится. Корона Франции не могла ускользнуть от Генриха ни при каких обстоятельствах!

Конде должен был сопровождать новоявленного короля до самой Польши, однако Карл IX, который терпеть не мог своего младшего брата, лишил его такой возможности. Конде немедленно был назначен губернатором Пикардии и вынужден был уехать в Амьен. Марии также надлежало отправиться туда, пусть ненадолго, однако это не помешало ей вернуться оттуда беременной.

А в это время в Варшаве Генрих изо всех сил пытался править народом, язык и нравы которого были ему совершенно чужды. Чтобы хоть как-то отвлечься от государственных дел, он вместе с поэтом Филиппом Депортом начал ежедневно слагать стихи в честь несравненной принцессы де Конде. Эти творения, в основном написанные Депортом, Генрих старательно выводил на бумаге пером, смоченным в своей собственной крови.

Но вот наконец и долгожданная весть! Карл IX скончался 31 мая в Венсенском замке. По закону первородства королем Франции становился Генрих III… если, конечно, ему удалось бы сбежать от поляков, зорко следивших за ним. С горсткой верных ему людей ему все же удалось покинуть территорию Польши…

И вот Генриху стало казаться, что счастье наконец-то пришло к нему. Он собирался попросить у Папы разрешение на расторжение брака Марии. Он уже видел ее своей женой и королевой Франции, а себя – самым счастливым человеком на свете.

Он был так уверен в том, что выстраданные желания рано или поздно исполняются, что не очень-то торопился. Известно, что Франция – в руках его матери, а значит, в очень надежных руках. Почему бы не предпринять приятное путешествие в Вену, затем – в Венецию?

Увы, когда он наконец прибыл в Париж, до него дошла страшная весть: не дождавшись его возвращения, всего за несколько дней до его приезда, принцесса де Конде 30 октября умерла при родах, подарив жизнь девочке, которую назвали Екатериной.

Отчаяние короля было безмерным и безутешным. Порой даже казалось, уж не сойдет ли он с ума от горя? По его приказу тело Марии было перевезено из Бланди в Сен-Жермен-де-Прэ, и в течение нескольких лет король не мог войти в эту церковь. Муза Филиппа Депорта была воспета в последний раз:

Готов погибнуть я, лишь бы душа моя в тебе жила.

Пусть ненавистным станет этот мир и пропадет,

Пусть рухнет клетка,

В ней томится мое сердце…

Никогда Генриху III не суждено будет залечить эту глубокую рану. С этого момента на жизненном пути его будут окружать только мужчины. Или почти только мужчины. Ибо он все же женится. Но та, на которую падет его выбор, некая Луиза де Водемон, станет королевой лишь потому, что хотя бы отдаленно, но все же будет напоминать Генриху его незабвенную Марию Клевскую.

Что же касается замка Бланди, то он в начале XVII века перешел к герцогам Орлеанским, а в 1707 году стал собственностью маршала де Вийяра, который решил переделать его в обыкновенную ферму. С этой целью он снес верхушки башен. А в 1992 году Генеральный совет департамента Сена-и-Марна выкупил замок. С этого момента началась его комплексная реставрация.


Часы работы

С 1 апреля до 31 октября с 10.00 до 12.30

и с 13.30 до 18.00

С 1 ноября до 31 марта с 10.00 до 12.30

и с 13.30 до 17.00

Закрыт по вторникам.

Закрыт 1 мая, 25 декабря и 1 января.

http://www.seine-et-marne.fr/blandy-les-tours

Блуа (Blois)

Истории любви, истории смерти…

Время потеряло плащ свой,

Сшитый из ветра, холода и ненастья.

Карл Орлеанский

Блуа с незапамятных времен с первого камня был настоящим классическим замком. По-видимому, существуют места, будто специально созданные для бесподобных шедевров архитектуры!

Велики и могучи были его первые строители – графы де Блуа до XII века и графы де Шатийоны до XV века. Однако единственное, что от них осталось, – это восхитительный зал, в котором собирались Генеральные Штаты. Все же наиболее глубокий след в истории Блуа оставил род герцогов Орлеанских, эта младшая королевская ветвь, представителям которой дважды удавалось заполучить французский трон, однако удержать его им было не суждено.

В 1391 году Ги де Шатийон продал графство де Блуа брату Карла VI Безумного. Людовик Орлеанский – галантный, обходительный, соблазнительный, любимец женщин и немного колдун – не особенно-то раскошелился: большую часть денег заплатила Маргарита Намюрская, жена Шатийона. Она была без ума от Людовика и с радостью воспользовалась капиталом своего мужа в пользу очаровательного сумасброда. В качестве компенсации за этот красивый жест она получила несколько приятных ночей, даже и не рассчитывая на какую-либо привязанность с его стороны: Людовик Орлеанский давно уже считался любовником Изабо Баварской, той самой, которую не решались даже называть королевой Франции, настолько она опорочила это высокое имя.

Однако брак Людовика было бы неверным считать несчастным: его жена, Валентина Висконти, дочь герцога Миланского, была красива, умна и образованна. Более того, она очень любила мужа, понапрасну растрачивая свою любовь и свое время, ибо трудно было представить себе человека более легкомысленного и поверхностного, чем герцог. Из рук Изабо он попал в заботливые руки Мариетты Энгиенской, а от нее – прямиком в объятия смерти: это случилось 23 ноября на улице Барбетт в Париже. Он возвращался от Изабо, когда его настигли убийцы, нанятые его заклятым врагом и кузеном, герцогом Бургундским, прозванным Жаном Бесстрашным.

Убив родственника, Жан заменил его в постели королевы, но безутешная вдова, все еще любившая своего мужа, никак не могла воздать ему должное. Она закрылась в Блуа, спрятав там свою боль, и кровью вывела на его стенах свой полный безысходности девиз: «Для меня больше нет ничего, ибо все для меня – ничто». Здесь, в замке Блуа, безутешная Валентина и умерла, пережив мужа всего лишь на год.

Однако после нее остался сын-поэт. Он предпочел герцогской короне тенистую зелень Блуа, в которой его так часто навещала муза. Увы, попав в плен во время кровопролитного сражения при Азенкуре в 1415 году, Карл Орлеанский был вынужден провести вдали от своего милого Валь-де-Луар ровно двадцать пять лет. И в течение всего этого времени, пренебрегая всеми военными и рыцарскими канонами, запрещавшими присвоение имущества пленных, англичане владели Блуа, а затем и Орлеаном, герцогским городом, откуда их вытеснила Жанна д’Арк после недолгого пребывания в любимом замке Карла.

К тому времени, когда законный владелец вернулся наконец на свою родную землю и в свои замки, Жанны д’Арк уже не было в живых в течение девяти лет. Но мрачные стены английской тюрьмы вдохновили принца на такие прекрасные и гармоничные стихи, что им суждено жить в веках:

Время потеряло плащ свой,

Сшитый из ветра, холода и ненастья,

И надело новый, вышитый

Солнечной улыбкой, полной счастья.

Ни одна антология французской поэзии не может забыть Карла Орлеанского, перечитывать произведения которого всегда истинное удовольствие. Пожалуй, даже большее, чем прогуливаться в прохладной тени садов его замка.

Именно в Блуа этот принц-поэт остановился после длительного пребывания в плену. Именно здесь он соединил свою судьбу с Марией Клевской, дочерью немецкого принца, и вел спокойную размеренную жизнь до тех пор, пока смерть не призвала его к себе в 1465 году. В это время его сыну, будущему королю Людовику XII, еще не минуло и тринадцати…

Прежде чем стать королем, Людовик-сын довольствовался «скромным» титулом принца и вел довольно бурный образ жизни. Людовик XI, неутомимый политический деятель, заставил его жениться на своей младшей дочери Жанне, создании скромном и святом (она даже будет впоследствии канонизирована!), однако хромом и довольно уродливом, считавшем, что «кормить детей, которых они могли бы иметь, – это слишком дорого». На самом деле их брак изначально был фиктивным. По крайней мере, так заявил Людовик XII на процессе, который возбудил против несчастной Жанны. В конце концов, ему удалось доказать несостоятельность своего брака, получить свободу и жениться на вдове своего предшественника Карла VIII – на герцогине Анне Бретонской.

Сын Людовика XI скоропостижно скончался (по одной из версий, его придавило перемычкой низкой двери). Что касается его кузена герцога Орлеанского, так тот без памяти влюбился в королеву и не оставлял надежды сделать ее своею, даже когда на кону оказалась корона Франции. Во многом благодаря вмешательству папы Александра VI (знаменитого Борджа) и его сына Чезаре желание герцога исполнилось.

Чтобы немного поразвлечься, Людовик XII принялся перестраивать замок Блуа согласно своим вкусам. Но ему удалось лишь начать строительство крыла, которое и ныне носит его имя. Работу продолжил Франциск I.

Однако Франциск не был Людовику XII сыном, он был ему двоюродным братом. Людовик не сумел дождаться наследника от своей супруги. Хуже того: Анна умерла при родах 9 января 1514 года, оставив своего мужа совершенно подавленным и несчастным. Франциск на тот момент был всего лишь герцогом из рода Валуа. Он появился в поле зрения короля 18 мая в церкви, построенной по типу собора Блуа, на венчании с Клод Французской, старшей дочерью монарха.

Более мрачной свадьбы нельзя было и представить. Все, начиная с невесты, были облачены в черное. Девушка оплакивала свою мать, и король, казалось, присутствовал на настоящих похоронах – так громко все плакали. Жених, которому пришлось отказаться от привычного пышного платья, тоже был облачен в черный дамасский шелк.

Все же траур не помешал Людовику XII сделать своей женой юную шестнадцатилетнюю Марию Английскую… спустя всего пять месяцев после этой мрачной свадьбы. Но на этот-то раз не могло быть и речи ни о каком черном цвете!

Франциск I практически не жил в Блуа. Хотя и занимался строительством крыла, носящего его имя и придавшего замку его подлинное величие и необыкновенную красоту. Причина проста: его жена Клод предпочитала оставаться в своем родовом замке, а для Франциска главное – спокойствие и счастье жены, ибо он страстно ее любил.

Когда в 1524 году она умерла, он искренне оплакивал ее кончину, заявляя во всеуслышание, что «если бы он только мог выкупить ее жизнь, он, не раздумывая, отдал бы взамен свою, дабы никогда не познать горечь утраты близкого человека». Он так и не возвратился в Блуа, предпочитая проводить время в Фонтенбло и Шамборе, других роскошных апартаментах.

Одно время Блуа даже пришлось стать королевской резиденцией. Именно здесь в 1588 году Генрих III, преследуемый де Гизами и их испанскими союзниками, собрал Генеральные Штаты, чтобы попытаться найти способ вразумить свой народ, который просто обожал де Гизов. Именно здесь, исчерпав все свое терпение, монарх принял решение «покончить» наконец с Меченым, другими словами, с Генрихом де Гизом, главой Святой Лиги и героем всех католиков.

Король первым нанес удар (23 сентября). Он вызвал де Гиза на Совет к шести часам утра, объяснив, что желает немедленно покинуть Блуа и отправиться в Нотр-Дам-де-Клери, где покоился неугомонный политик Людовик XI.

Напрасно друзья герцога пытались отговорить его от столь раннего визита. Просочились слухи: король готов на все, лишь бы избавиться наконец от смутьяна… Напрасны были и старания маркизы де Нуармутье, любовницы де Гиза, пытавшейся удержать его подле себя. Ведь герцог был так спесив и так самоуверен. «Он не посмеет!» – отвечал он с дерзостью, которая могла бы показаться даже смешной, если бы не имела столь трагических последствий. Он даже не отказался провести ночь со своей любовницей. На этот раз честь выпала Шарлотте де Бон-Самблансе – одной из самых привлекательных женщин при дворе. Она также была членом знаменитого «летучего эскадрона»[12] Екатерины Медичи, и, вероятно, ей следовало бы держать язык за зубами. Но любовь сильнее политики, и она приложила все усилия, чтобы удержать любимого рядом с собой. Напрасный труд! Изголодавшийся по любовным ласкам, Генрих почти не отдыхал той ночью, и когда наступил час встречи с королем, он задремал, но стряхнул с себя сон.

Конец той ночи выдался ледяным. На улице лежал толстый слой снега, а Генрих даже не удосужился надеть плащ. На знаменитой лестнице Франциска I члены «Сорока пяти», знаменитой стражи короля, уже поджидали его. Они напали на Генриха, гнали в смертельной схватке и убили в комнате Совета в королевских апартаментах. Генрих испустил дух у самой королевской кровати. И у него в кармане нашли написанную его рукой записку: «Чтобы развязать войну во Франции, необходимо семьсот тысяч ливров». Послание было предназначено для испанцев…

Как же все это оказалось вовремя! Генрих III знал, что отныне он находится в большой опасности, так как смутьянка герцогиня де Монпансье, сестра Меченого, а также его брат, герцог Майенский, потребуют отмщения. Герцогиня для этой цели немного позже наймет Жака Клемана. Но… испанцы не вторгнутся во Францию, и страна будет спасена!

Последующие короли не так уж часто удостаивали своим вниманием Блуа. Генрих IV не питал к замку симпатий, впрочем, как и Людовик XIII. Именно этот замок он выбрал в качестве тюрьмы для Марии Медичи, начавшей плести заговоры против него. Впрочем, ей удалось оттуда сбежать, спустившись ночью из высокого окна по веревочной лестнице.

Брат Людовика XIII, заговорщик Гастон Орлеанский, выкупил графство и замок, разместив там свой двор. Двор, кстати, довольно бесцветный и скучный, но Людовик XIV посетил его однажды по дороге в Сен-Жан-де-Люз. Мысли юного короля были полностью заняты эффектной темноволосой и смуглой Марией Манчини, и поэтому он совсем не обратил внимания на присутствовавшую среди фрейлин его тетки юную, светлокожую, тщедушную блондиночку, скромную и застенчивую хромоножку. Ее имя ничего ему не говорило. А звали ее Луиза де Лавальер[13]. Но тогда ее время еще не наступило…

После смерти Гастона Орлеанского замок пришел в состояние медленного загнивания и упадка. И ему пришлось дожидаться 1843 года, чтобы вновь восстать из руин. В наши дни город Блуа стал собственником замка, и это пошло ему во благо, ибо, помимо тщательной реставрации, город еще и снабдил замок прекраснейшим музеем.


Часы работы

Со 2 января до 31 марта с 9.00 до 12.30

и с 13.30 до 17.30

С 1 апреля до 30 июня с 9.00 до 18.30

С 1 июля до 31 августа с 9.00 до 19.00

С 1 сентября до 30 сентября с 9.00 до 18.30

С 1 октября до 7 ноября с 9.00 до 18.00

С 8 ноября до 31 декабря с 9.00 до 12.30

и с 13.30 до 17.00

Закрыт 1 января и 25 декабря.

http://www.chateaudeblois.fr

Божанси (Beaugency)

Отвергнутая Алиенора

Королева Англии проклята Богом!

Алиенора Аквитанская

До одного грустного вечера 21 марта 1152 года серой и промозглой весны, которому суждено будет войти в историю, замок Божанси (с его прекрасным донжоном, который все еще горделиво возвышается над долиной Луары) был лишь укрепленным сооружением с совершенно обыкновенной историей: построен сирами де Божанси, в некоторой степени зависимыми от Амьена, – вот и все! Одним словом, замок принадлежал Церкви, поэтому и не было ничего удивительного в том, что в тот памятный день здесь состоялось большое собрание епископов, чье решение стоило французскому королевству так дорого.

Пока прелаты обсуждали важнейшие вопросы в храме на территории Божанси, в огромном зале замка ждала женщина (осанка и манеры выдавали в ней королеву), сидя у разожженного камина и стараясь согреться. Она ждала решения, которое должны были вынести служители Господа, ибо от него зависело, сохранит ли она французскую корону на высоко поднятой голове.

Эту женщину звали Алиенора, герцогиня Аквитанская, графиня де Пуатье и многих других земель. Она была супругой Людовика VII и являлась королевой Франции вот уже пятнадцать лет. В глубине души Алиенора сама толком не знала, чего она хочет: носить высокий титул королевы Франции, который все еще нравился ей, или же возвратить себе свободу суверенной герцогини. Свободу, к которой примешивалось тайное желание избавиться от своего супруга. Он так и остался для нее лишь коронованным монахом…

Впрочем, когда Алиенора, будучи молодой пятнадцатилетней герцогиней, выходила за него замуж в Бордо, она любила его. Тогда это был высокий светловолосый юноша, застенчивый и мягкий, который с первого взгляда влюбился в нее, совершенно позабыв о том, что на первом месте в его сердце должен быть Бог. Прошло всего несколько дней после свадьбы, и смерть отца сделала его королем Людовиком VII, а Алиенора с гордостью водрузила на свою хорошенькую темноволосую головку самую красивую из корон христианского мира.

В парижском дворце и в других королевских резиденциях Алиенора сумела добиться настоящей роскоши. Двор процветал. Вместе с собой молодая королева привела целую армию хорошеньких девушек, галантных сеньоров, а главное – трубадуров. Целыми днями в старинном капетингском дворце устраивали самые веселые ухаживания, а признания в любви журчали повсюду, словно дивный ручей. Кроме того, королева превратилась в законодательницу мод.

До ее появления все дамы одевались в просторные одеяния, напоминавшие античные тоги. Но в последнее время купцы, благодаря крестовым походам, завезли с Востока новые ткани и поведали о новых фасонах и нарядах. Быстро сориентировавшись во всех этих новшествах, Алиенора принялась за усовершенствование костюмов. С платьями-мешками и драпировками а-ля римский консул было покончено! Однажды утром королева появилась в парадной зале в совершенно новом платье из шелка, обтягивающего ее тело до бедер и расходящегося книзу длинными фалдами. Сбоку можно было увидеть большой разрез, через который была видна нижняя юбка. Рукава расширялись с локтя, а предплечье было покрыто дорогой тканью… Естественно, новая модель произвела фурор.

Однако тут же возникла настоящая проблема: все это идеально подходило обладательницам хорошей фигуры, для тех же, у кого такого богатства не было, новая мода стала настоящей катастрофой. Но королева постаралась уладить и эти небольшие трудности. Она предложила под платьем толстушек устроить нечто вроде плотного корсажа, позволявшего поддерживать пышные формы. Короче говоря, Алиенора превратила Париж в признанную столицу моды!

Это могло продолжаться десятки лет, но однажды, откликнувшись на призыв вдохновенного Бернарда[14], король решил пойти в крестовый поход на Святую землю, чтобы освободить от неверных могилу Христа. Алиенора узнала о его намерении взять ее с собой и приняла его с восторгом! Обладая живым воображением, она уже видела себя купающейся в лучах опьяняющей славы.

Начало путешествия – изнурительная дорога по разгромленной Европе до столицы Византии – стало настоящим кошмаром. Однако в Константинополе они обрели рай: на каждой вещи, на каждом человеке там сверкало золото. Там Алиенора соблазнила императора Мануила, красавца-грека, проницательного и хитрого человека, который приложил все усилия, чтобы удержать королеву Франции возле своего трона.

Возможно, Алиенора и согласилась бы на такую второстепенную роль, если бы она не стремилась в Антиохию. Антиохия была секретной, но истинной целью ее путешествия, так как там правил ее молодой дядя Раймон де Пуатье. Еще с детства Алиенора обожала Раймона, одного из самых привлекательных мужчин того времени. И она вновь отправилась в путь.

На этот раз французов ждало еще больше трудностей. Сотни раз им казалось, что они гибнут в невиданной жаре пустынь, которые им приходилось пересекать, а в горах, преследуемые турками, они попадали в смертельные ловушки. Но вот наконец и Антиохия, наконец – Раймон… Великолепные Оронтские сады, оливковые леса, светлые воды, дворцы, утопающие в свежей тени деревьев, спокойная жизнь на востоке… и глаза Раймона. Сколько в них виделось счастья!

Со своей стороны, принц Антиохии тоже сохранил воспоминания о хорошенькой девочке. Сейчас же он увидел перед собой взрослую женщину, и причем – весьма соблазнительную. И произошло то, что и должно было произойти: между дядей и племянницей возникло нежное чувство, что и спровоцировало скандал. Между супругами разыгралась страшная сцена, первая за всю их совместную жизнь, и жестокая правда отдалила Людовика от жены. Собрав силу воли и гордость в кулак, король Франции отправился в Иерусалим, чтобы исполнить свой обет. Алиеноре было приказано последовать за ним.

По возвращении в Европу они остановились в Риме, где папа Евгений IV, наслышанный о скандале в Антиохии, уже поджидал королевскую чету. Монарху он заявил: «Лишь тот, кто умеет прощать, может надеяться быть прощенным». Королеве он сказал: «Искреннее сожаление о совершенной ошибке всегда помогает ее исправить». Было заключено временное перемирие, и следующую ночь Людовик провел в спальне Алиеноры.

Однако разверзшаяся между ними пропасть продолжила углубляться. Ничего не поменялось к лучшему даже с рождением второй дочери (у Алиеноры до поездки уже была одна девочка), ибо, как говорил хронист Гийом Тирский, нашлось немало дворян, которые сомневались в законнорожденности этого младенца: «Не представлялось возможным признать законным отпрыска этой развратной женщины». Король вынужден был дать решительный отпор сплетням, те становились все более откровенными. Быть может, он сумел бы закрыть рты злопыхателям, если бы не смерть главного министра де Сюже (королева всегда его ненавидела), после которой и была исполнена отходная по королевскому браку. Вернувшись из путешествия, супружеская пара остановилась в Божанси.

Но вернемся теперь в тот серый вечер, в большой зал замка. После нескольких часов томительного ожидания Алиенора увидела наконец, как к ней направились архиепископ Санский и другой прелат в сопровождении двух баронов, самым важным из которых был Ги де Гарланд, один из редких сторонников Людовика VII. Они пришли, чтобы сообщить Алиеноре, что ее участь решена и что отныне она больше не является королевой Франции.

«Они напустили на себя глубокое сожаление, – рассказывает хронист, – ибо в глубине души сознавали, как это тяжело – потерять власть, семью, корону. Тем более что бедная женщина тут же рухнула без чувств с кресла, на котором сидела, и провела следующие два часа в молчании. А придя в себя, она долго не отводила светлых глаз от тех, кто принес ей эту сокрушительную весть».

Действительно ли удар был столь сильным или же Алиенора решила разыграть комедию? Возможно, она была раздавлена, ибо ее гордость и самолюбие были сильно уязвлены, когда она узнала, что все эти ничтожные священники и бароны осудили ее, вынесли приговор и нахально выбросили ее, королеву, чьи гербы были украшены гордыми орлами…

Будь ее воля, она не задержалась бы здесь больше ни на минуту. Не страшась темной ночи и сильного ветра, она со своей свитой покинула Божанси, отправилась в свой родной Пуатье, где не теряла времени даром: несколько недель спустя она стала женой Генриха Плантагенета, графа Анжуйского, своего соседа, который, правда, был моложе ее на целых десять лет. Это был брак по любви с первого взгляда, которому предстояло стать браком политическим, ибо Генрих чуть позже был провозглашен королем Англии. Вот такая ирония судьбы! И все же этот брак был счастливым лишь какое-то время. Потом в своих письмах отвергнутая, обманутая, притесненная, заключенная в тюрьму чужестранка, та, которая некогда гордо носила имя Орлицы двух королевств, писала: «Королева Англии проклята Богом…» При ней треть Франции стала английской на целых три столетия и были посеяны первые зерна Столетней войны.


Ту, которой предстояло разобраться с разрушительными последствиями мини-собора в Божанси, звали Жанной д’Арк. Орлеанская Дева в сопровождении «герцога Алансонского и всей компании, в полдень 16 июня 1429 года, установила трон на площади Божанси». Началась грандиозная чистка.

Три дня спустя штандарт, украшенный лилиями, заменил наконец английских леопардов, так удобно располагавшихся здесь в течение долгих лет. Божанси вновь приобрел вид и значимость королевского дворца.

В 1442 году Карл VII преподнес его в дар Жану Орлеанскому, графу де Дюнуа, знаменитому бастарду, одному из самых близких друзей Жанны д’Арк. И именно он построил небольшой замок, прилегающий к донжону. Граф де Лонгвиль завещал Божанси своим потомкам, которые и владели им в эпоху Людовика XIV, названную золотым веком.

Вновь став королевским владением, Божанси потерял этот статус в 1663 году, чтобы присоединиться к достоянию брата Людовика XIV, ноги которого там, впрочем, никогда не было. Огромные камни, толстые решетки, холодные залы и подземелья вызывали неописуемый ужас у любезного, но такого нежного Монсеньора.

Только род герцогов Орлеанских, в конце концов, возвратил замок городу Божанси. Почтенные меценаты приложили все усилия, чтобы сохранить красоту и величие этого легендарного сооружения.


Часы работы

С 15 апреля до 15 сентября с 10.00 до 12.30 и с 14.00 до 18.00

С 16 сентября до 14 апреля с 10.00 до 12.00 и с 14.00 до 17.00

Закрыт 1 мая, 24, 25 и 31 декабря, а также 1 января.

Бурбон-Л’аршамбо (Bourbon-L’archambault)

Кровь королей…

Счастливое время прошло.

Все изменило свое лицо.

Расин

Величественные и все еще дивные, хотя и полуразрушенные башни замка устремляются в нежную синь неба. Безусловно, время превратило их в тень некогда мощной крепости. Но их немой крик, исходящий из глубины веков, явственно гласит о той самой династии, которая подарила Франции стольких королей! Давший ей имя и семейный герб, замок Бурбон является, пожалуй, самым ярким воспоминанием прошлого. В этом смысле он опережает Мулен, тоже разрушенный, и даже Монлюсон – единственный замок, что сохранился в хорошем состоянии. Но, увы, ничего не осталось от Шантеля, замка восхитительного и самого любимого, который так наглядно свидетельствовал о силе и великолепии герцогов Бурбонских.

Это место во все времена было известно и многолюдно. Сначала его посещали римляне, которые, будучи поклонниками гидротерапии, обнаружили благотворное влияние теплых вод на ревматизм и заставили всех в это поверить, да так, что на протяжении столетий самые знаменитые люди доверяли свои суставы заботливым водам этих бассейнов.

Первая ветвь Бурбонов прекратила свое существование в 1218 году вместе с Аршамбо VIII, который построил первый замок. Вторая угасла вместе с его дочерью Беатрикс, которая в 1272 году вышла замуж за Робера де Клермона, шестого сына Людовика Святого. Его-то и признали сиром де Бурбоном в 1283 году. Они стали родоначальниками всех королей, начиная с Генриха IV, правивших во Франции, включая нынешних претендентов на трон.

Их супружеская жизнь началась большой и блестящей свадьбой, но она не получилась счастливой. В свои двадцать четыре года Робер де Клермон, любитель всякого рода боев и турниров, получил удар булавой по голове и лишился способности мыслить здраво. Однако у него временами наступали периоды просветления, которые позволили ему принести некоторую пользу своему королевству.

Его сын, Людовик I, великий казначей Франции при Филиппе Красивом, был обращен в герцога и пэра Карлом IV. Именно он полностью перестроил замок, который сохранил свою форму до наших дней, хоть и не без потерь, так как из двадцати четырех башен, воздвигнутых Людовиком, осталось только три. В память о своем деде, «святом» короле, он построил также Сент-Шапель, ставшую настоящим чудом, но не устоявшую перед Революцией. Людовик I был храбрым воином, прославившимся в битвах при Фюрне, при Куртрэ и при де Монс-ан-Пюэле, прежде чем раздавил фламандцев в Касселе. В доме Бурбонов рыцарская честь всегда играла большую роль…

Пример тому – Людовик II, его сын, который согласится остаться заложником в Англии вместо своего брата Иоанна II. Вернувшись на родину, он учредил орден Надежды в качестве благодарности для своих вассалов, которые ему хорошо послужили и сберегли герцогство в его отсутствие. Описание ордена – лента с золотой вышивкой, с застежкой в виде золотой монетки в один экю с выгравированным на ней английским словом «allen»… Эти ленты были надеты после торжественной мессы в Сент-Шапеле; тогда же герцог объяснил назначение этого нового ордена:

– Все благородные люди, достойные иметь и носить его, должны быть как братья и помогать друг другу в любых обстоятельствах…

Эта церемония произвела большое впечатление на его сына, мечтавшего, так же, как и его предок, лишь о турнирах и лошадях. Он так сильно грезил этим, что в один прекрасный день созвал картель, в которую ему удалось завлечь четырнадцать рыцарей из своей свиты и двоих конюхов. Он бросил вызов своим противникам и дал им срок в два года, чтобы те могли появиться перед башнями Бурбона. А пока герцог проводил в уединении вместе со своими товарищами все воскресенья. Они таскали за собой тяжелые бруски железа, прикованные к левой ноге золотой цепью (серебряные цепи он любезно предоставил конюхам)… Увы, бой не на жизнь, а на смерть, к которому он так долго готовился, не состоялся. Его потенциальные противники не проявили ни малейшего желания биться перед замком… Но Иоанн I и его люди с маниакальным упорством брели на мессу, волоча за собой свои тяжелые цепи. И так в течение двух лет!

Однако герцогу Жану все же представился случай доказать, что он и в самом деле храбрый солдат. Это случилось в сражении при Азенкуре. К сожалению, его там взяли в плен и отправили в Лондон, и он уже никогда больше не увидел башен замка Бурбон-л’Аршамбо. Он умер за Ла-Маншем, грустный и разочарованный, после восемнадцати лет плена.

Его внук, Иоанн II, поднял оружие против Людовика XI вместе с Лигой Общественного Блага. Но он умер бездетным в 1488 году, его преемником стал его брат Пьер, сир де Божо… который взял себе в жены дочь того же Людовика XI Анну – «наименее безумную женщину Франции», состоявшую регентшей при юном короле Карле VIII.

Став герцогиней Бурбонской, мадам де Божо не только продолжила, но и в какой-то мере расширила замечательные традиции герцогов де Бурбонов. Если она и предпочитала развлекаться в старом замке Шантель, где башни были увенчаны большими статуями святых (в настоящее время скульптура находится в музее Лувра), то принимать водные процедуры она регулярно ездила в Бурбон.

От этого брака у нее была только одна дочь Сюзанна, безобразная уродина, которую она отдала в жены своему кузену, Шарлю де Монпансье, ставшему знаменитым коннетаблем де Бурбоном.

Он был соблазнительным мужчиной, полным обаяния и невероятной отваги. При Мариньяно, где он командовал авангардом, он отличился не только храбростью, но и умом. К несчастью для себя, он объединил, благодаря теще, свои многочисленные наделы, которые давали ему значительные проценты, и образовал из них огромное поместье в самом сердце Франции, которое стало с тех пор представлять реальную опасность для действующей власти.

Королевское окружение (в данном случае – Франциска I) не могло не опечалиться подобным фактом. Законники, подстрекаемые канцлером Дюпра, решили вплотную заняться коннетаблем. Сначала они отказались выплатить ему вознаграждение за понесенные на службе у короля убытки, затем лишили его жалованья и пособий… И ко всем этим неприятностям приложила свою руку женщина – Луиза Савойская, мать Франциска I, которая уже давно испытывала симпатию к очаровательному де Бурбону. Эта высокомерная женщина была глубоко ранена тем нескрываемым пренебрежением, которое он выражал по отношению к ее персоне.

Тем временем в апреле 1521 года умерла Сюзанна де Бурбон. Детей после нее не осталось. По неосторожному разрешению Людовика XII она была вынуждена объявить своего супруга единственным наследником всего ее состояния, полученного от отца. Луиза Савойская оспаривала действительность завещания, отстаивая наследство в пользу своей сестры Маргариты. Однако это не помешало ей послать в Бурбон графа де Сент-Поля, поручив ему довольно странное задание: объясниться за нее в любви. Так Луиза пожелала сообщить тому, кого она так долго преследовала, что вовсе не желает ему зла, а, напротив, сгорает от нетерпения выйти за него замуж, предложив ему свою руку. Коннетабль же пожаловался королю на то, что был вынужден «подвергнуться давлению женщины, не обладающей ни справедливостью, ни достоинством…». И к этому он добавил, что мечтает жениться на сестре Карла V!..

Это признание сделало Луизу его беспощадным врагом. Она начала процесс, в результате которого было постановлено отобрать у наглеца в пользу короля Овернь и Бурбоннэ, а остальные земли отдать «мадам Луизе». Это было уже слишком! Видя, как рушится построенное ею маленькое королевство, Анна Французская, дочь Людовика XI, посоветовала послать жалобу самому Карлу V.

– Обещайте мне, что поторопитесь это сделать, и я смогу умереть спокойно…

Известно, что Бурбон слишком рьяно взялся за дело, вступив в войну против Франции. Он погиб в Риме в 1527 году от выстрела из катапульты. Это был конец для герцогства Бурбонского и для всей ветви рода, состоявшей из потомков Робера де Клермона. Но род продолжила другая ветвь, а Бурбоннэ, перейдя во владение Луизы Савойской, остался под влиянием Короны. Он перестал быть независимой провинцией, а замок Бурбон-л’Аршамбо, хиреющий и заброшенный, превратился в настоящие руины. С другой стороны, городу довелось обрести большую славу благодаря его целебным водам. Весь двор стал регулярно посещать это место, а особенно часто там бывали маркиза де Севинье и мадам де Монтеспан, причем последняя там и умерла. Позднее здесь появился Талейран и некоторые коронованные особы, и замок превратился в романтическое гнездышко, в котором проходили самые приятные события.

В 1832 году замок перешел к юному герцогу д’Омалю, сыну Луи-Филиппа, который получил его в наследство от принца де Конде, трагически погибшего (был повешен на раме своего окна). Но, надо признать, замок мало интересовал этого герцога. И тогда его администраторы решили расклеить афиши с объявлением о его продаже с торгов. Молодой артист, Ашиль Аллье, возмутившись, воскликнул:

«Нет! Башни замка Бурбон-л’Аршамбо не должны быть переданы в руки спекулянтов из черной банды! Если королевскому наследнику миллионов принца де Конде недостает еще нескольких тысяч франков и поэтому он вынужден продавать единственное фамильное владение, то я – простой горожанин из Бурбона – куплю замок с торгов и выгравирую на его старинных стенах большими буквами: «Замок герцогов Бурбонских. Куплен Ашилем Аллье, мещанином и артистом, у монсеньора д’Омаля, единственного наследника герцога де Бурбона…»

Узнав об этом, принц, рассерженный действиями своих советчиков, приказал сорвать афиши. Замок стал собственностью графа Парижского, а тот решил включить его в семейное наследие, принадлежащее Фонду Святого Людовика.


ЧАСЫ РАБОТЫ

С марта по октябрь с 14.00 до 18.00

С 1 июля до 31 августа с 10.00 до 19.00

По воскресеньям и праздничным дням с 14.00 до 18.00

http://www.ot-bourbon.com/fr/

la-visite-de-la-forteresse-medievale-23.php

Валансе (Valançay)

Странный инфант Фердинанд, образцовый пленник

Принимать у себя трех знаменитых персонажей с целью их позабавить – это вполне в духе национального характера, равно как и в стиле людей вашего ранга.

Наполеон – Талейрану

Из Байонны 9 мая 1808 года император Наполеон I написал своему министру иностранных дел Талейрану[15] письмо следующего содержания:

«Принц Астурийский, инфант Дон Антонио [его дядя] и инфант Дон Карлос [его брат] в среду уедут отсюда, пятницу и субботу проведут в Бордо и ко вторнику будут в Валансе. Будьте там в понедельник вечером… Я желаю, чтобы этих принцев приняли без внешнего блеска, но достойно и выслушали с интересом и чтобы вы сделали все возможное, дабы их развлечь. Если у вас в Валансе имеется театр, то наймите нескольких комедиантов и устройте представление, в этом не будет ничего плохого. Вы можете также пригласить мадам де Талейран с четырьмя или пятью дамами ее круга. Если принц Астурийский увлечется какой-нибудь красоткой, в том не будет ничего неуместного, ибо появится еще один способ, наилучший, следить за ним».

Циничный тон письма позволяет предположить, что император сам был хозяином Валансе, ибо распоряжался там вполне по-хозяйски. Однако все обстояло совсем не так. Прекрасное жилище принадлежало одному Талейрану, и нетрудно себе представить, какая у него была мина при получении письма, в котором ему была отведена неприглядная роль тюремщика. Что и говорить о странной роли, которую Наполеон столь пренебрежительно отвел его жене! С тех пор, как император помог ему купить Валансе (за пять лет до злополучного письма), выделив солидную сумму из личных средств, князь Беневентский все время ожидал подвоха. Это означало, что он знал своего хозяина даже лучше, чем тот сам себя, ибо внешне причины, побудившие Наполеона к покупке Валансе, были иными.

«Однажды императору заботливо доложили о той жизни, которую герцог де Шуазель вел в Шантелу до своего изгнания. Пораженный большими возможностями министра и роскошью, отсветы которой падали на короля и на всю страну, император пожелал, чтобы и министр иностранных дел мог собирать изысканных привередливых иностранцев в красивом замке, достойном славы и могущества Франции», – пишет герцогиня де Дино, племянница и запоздалая любовь Талейрана. Однако между советом собирать различных гостей для официальных праздников и приказом держать некоторых из них под неусыпным надзором и даже стражей, согласитесь, есть небольшая разница. Наполеон частично оплатил дворец, и, как пишет герцогиня, «с тех пор он считал, что может пользоваться Валансе без согласия владельца».

Талейран был слишком умным дипломатом, чтобы обижаться на оскорбительную фантазию своего хозяина. В свою очередь, он окунул перо в чернила и написал ответ:

«Будьте спокойны. Я отвечу всеми возможными заботами на доверие, которым Вы, Ваше Величество, меня почтили. Принцам будут предоставлены все удовольствия, которыми позволяет воспользоваться это не самое приятное время года: ежедневно ходить к мессе, в парк для пеших походов, в лес, где можно прогуливаться верхом. Я позабочусь, чтобы еда была вкусна и разнообразна, а музыка поднимала настроение. Театра здесь нет, и найти актеров чрезвычайно трудно. Впрочем, у нас будет достаточно молодежи, чтобы принцы могли танцевать, если это их развлечет».

В нескольких строках ни следа горечи! Талейран уже успел привязаться к своему прекрасному жилищу, заботу о котором его в свое время обязали взять на себя. Возможно, потому, что оно великолепно гармонировало с его тягой к блеску и величию. Чувствовалось, что замок был построен для очень важного сеньора и даже для одного из руководителей церкви, что не могло не понравиться бывшему епископу Отенскому. Внушавший восхищение нескольким поколениям знатных вельмож, замок Валансе в 1540 году был построен на остатках замка, принадлежавшего герцогам Бургундским, а затем – семейству де Шалон-Тоннер. Его основателем был Жак д’Этамп, губернатор Блуа. А потом им владел его внук, рыцарь Мальтийского ордена, епископ и кардинал, и он приложил руку к отделке дворца, желая произвести впечатление на самого папу Урбана VIII. Воспоминания, связанные с замком, оказались достойны того, чтобы привлечь внимание сыновей Католического Короля[16].

В то время как их отец, лишенный власти король Карл IV, и их мать, Мария-Луиза, которых Наполеон лишил короны в пользу своего брата Жозефа, направлялись в Компьень, избранный для них резиденцией, инфанты пустились в путь по дороге, ведущей в Валансе, куда они и прибыли 19 мая. Талейран и его семья, конечно же, радушно встретили их: «Принцы были молоды, – напишет потом вынужденно гостеприимный хозяин, – и все на них, вокруг них, в их одеждах, в их каретах и ливреях, – все составляло образ прошедших веков. Карету, из которой они вышли, можно было принять за карету Филиппа V. Дух древности, напоминавший об их величии, делал их положение еще более деликатным».

Талейран был еще слишком хорошо знаком с дворцовым этикетом, слишком потрясен величием старого режима, витиеватым стилем Версаля и потому сумел прочувствовать важность момента. Внутреннее чувство такта и вкус подсказывали, что нужно делать, чтобы не уронить достоинства перед лицом этих молодых отпрысков одной из самых древних монархических династий мира. Он окружил их всевозможным вниманием и улавливал каждое желание с проницательностью мудрого придворного, в чем отказал им порывистый Наполеон. Особенно – принца Астурийского.

Придворный этикет царил в Валансе, но это был этикет французского двора, не такой суровый, как тот, что был принят в Эскориале. Так, например, никто не мог предстать перед принцем иначе, чем в парадном одеянии. Но вне регламентированных на испанский манер часов (мессы, отдыха, прогулок и совместных молитв, что прерывались обильными трапезами) принцы получили свободу, до этого момента им неведомую. В частности, они имели удовольствие прогуливаться вместе «без письменного разрешения короля. Оставаться в одиночестве, по собственному желанию выходить в сад или парк… Охота, прогулки верхом и танцы были для них совершенно новыми развлечениями». Каждый в Валансе стремился понравиться молодым людям, и каждый понимал их участь, даже если кто-то и не испытывал по отношению к ним особой симпатии.

Фердинанд, принц Астурийский, внешне и внутренне был совершенно не привлекателен. Этот принц, «полумонах-полудикарь», как его называла герцогиня де Дино, познакомившаяся с ним в Валансе, имел очень мало притягательных черт: коварный, жестокий и бесхарактерный, он не обладал ни грацией, ни красотой, чтобы привязать к себе кого-либо. Чтобы убедиться в этом, достаточно обратиться к портретам Гойи. Принц был похож одновременно на своих мать и отца, а те у матери-природы не особенно получились… Более любезными и миловидными оказались его родственники: дядя Дон Антонио и особенно его младший брат Дон Карлос. Они смогли в достаточной степени оценить праздники, устраиваемые в их честь Талейраном. В свите принцев были также еще два важных человека: каноник Эскоикис[17] и герцог де Сан-Карлос[18].

Особенно герцог де Сан-Карлос, которого с мадам де Талейран связала самая нежная дружба. Факт их сожительства зафиксирован в хрониках, а также докладах, которые полиция Фуше доставляла на стол императора ежедневно. И все потому, что министр, всем сердцем ненавидя Талейрана, буквально заселил Валансе своими платными агентами.

Так что в один прекрасный день в кабинете Наполеона Талейран был очень даже удивлен резко брошенным вопросом императора:

– Почему вы не сказали, что герцог де Сан-Карлос был любовником вашей жены?

– Сир, – ответил князь, – я не счел, что этот факт может быть интересным для славы Вашего Величества.

Идиллия влюбленных была прервана возвращением княгини в Париж. Очевидно, Наполеон терпел лишь любовные интриги, начавшиеся по его же приказу… Однако присутствие в Валансе потомков Филиппа взволновало некоторых французских аристократов, в особенности – антибонапартистов. Они мечтали о том, чтобы извлечь инфантов из их позолоченной тюрьмы и с триумфом вернуть в Испанию. Таким образом, практически в соседнем замке Сель-сюр-Шер образовался заговор во главе с маркизом де Бартийя и Сент-Эньяном. Но эта преданность была совершенно излишней: принцы вовсе не стремились быть спасенными, и заговорщики вскоре оказались в Венсенской тюрьме под замком.

Дон Фердинанд не только отвергал любые попытки освободить его, он дошел даже до того, что сам стал доносить о них полковнику Анри, элитному жандарму, которому Наполеон поручил охрану пленников. Ситуация была довольно странной: в то время как испанский народ самоотверженно сражался против армий Наполеона, принц – наследник трона, который роялисты ценой собственных жизней мечтали отвоевать для него, наслаждался своим пленением.

Никто никогда не видел более нежного отношения пленника к своему тюремщику. В день святого Наполеона[19] Фердинанд собственноручно зажигал фонарики в парке. Его рука не дрогнула, выводя в письме императору слова поздравления по поводу победы над Испанией. Он называл его «дорогим кузеном» с таким энтузиазмом, что в конечном итоге это стало раздражать Наполеона.

Однако все хорошее рано или поздно заканчивается. Договор в Валансе от 11 декабря 1813 года гарантировал вывод французских войск из Испании. Инфанты вернулись в свою страну, а Фердинанд стал править под именем Фердинанда VII.

Это было, без всякого сомнения, самое отвратительное царствование в истории Испании, так как молодой король проявил невероятную жестокость и все возможные капризы тирана. Но, живя в своих возвращенных дворцах, Фердинанд сохранил ностальгическое воспоминание о времени, проведенном у Талейрана. Он основал орден Валансе для своих последователей, дал одному из полков своей гвардии имя Валансе и даже окрестил так один из своих фрегатов. В конце концов, в 1819 году он послал Талейрану свой огромный портрет, который до сих пор можно видеть на одной из стен дворца.

Людовик XVIII превратил это имение в герцогство в 1817 году. Титул был передан внучатому племяннику князя, однако сам князь оставил за собой право владения замком вплоть до своей смерти. Он часто появлялся там в обществе герцогини де Дино, которая оставила очаровательное описание замка и примыкающих к нему владений.

Замок переходил по наследству от одного герцога де Валансе к другому; теперь же он принадлежит государству.


Часы работы

С 17 марта по 30 апреля с 10.30 до 18.00

Май с 10.00 до 18.00

Июнь с 9.30 до 18.30

Июль и август с 9.30 до 19.00

Сентябрь с 10.00 до 18.00

С 1 октября по 11 ноября с 10.30 до 17.30

В июле и августе дается большое ночное представление.

http://www.chateau-valencay.fr

Вильнёв-Су-Даммартен (Villeneuve-Sous-Dammartin)

Шутница Марго

В августе (1864 года), после полудня, император Наполеон III и императрица Евгения, словно обычные курортники, в сопровождении нескольких человек свиты совершали прогулку на термальных водах в Виши. Посреди той молчаливой толпы, которая всегда образуется на прогулке монархов, вдруг возник радостный спаниель. Он бросился на императора, демонстрируя признаки безоблачной радости и дружбы, совершенно не замечая криков и усилий юной блондинки, явно смущенной и пытавшейся подозвать его к себе. Собака ничего не хотела слышать: она встретила старого знакомого и теперь спешила сообщить об этом всем вокруг.

К сожалению, среди «всех вокруг» присутствовала императрица.

Она выпустила руку своего супруга и удостоила взглядом поочередно собаку, блондинку и Наполеона III, который покраснел, не зная, как защититься от наскоков собаки и не потерять лицо.

– Ах! – только и сказала императрица. – Я вижу…

Повернувшись к своей фрейлине княгине Эсслингской, она попросила дать ей руку, чтобы вернуться на императорскую виллу, оставив императора одного. Пусть сам ищет выход из сложившегося положения, как ему то будет угодно! Что он и сделал простейшим из способов: вернул слишком привязчивое животное хозяйке и продолжил прогулку как ни в чем не бывало.

Красивая блондинка, привлекшая все взгляды, была не кем иным, как последней победой Его Величества, – очаровательным и весьма незаурядным созданием, скрывавшим под элегантным псевдонимом Маргариты Белланже гораздо менее шикарное имя Жюли Лебёф. Прозванная еще и «Жюли Ля Ваш»[20], она взяла сценический псевдоним Шутница Марго, благодаря одному из своих любовников – герцогу де Грамон-Кадруссу.

Этот «милый ангелочек» появился на свет около двадцати лет назад в деревне Вильбернье, что неподалеку от Сомюра. Она начала работать с младых ногтей – ученицей портнихи из соседнего города, пока один богатый торговец (какая жалость, старые дядюшки всегда богаты!) не оторвал ее от шитья и не отвез в Нант, где она вскоре познакомилась с некоей Адель де Стенвиль. Та, конечно, на самом деле не была ни Аделью, ни Стенвиль, а была самой знаменитой нантской сводницей. Эта любезная женщина объяснила юной Жюли, что девушка с такой яркой внешностью скорее преуспеет в искусстве носить и снимать платья, чем их шить. И посвятила ее в будущую профессию, избавив от совершенно неприемлемого имени и раскрыв ее исключительные достоинства. Когда курс обучения был закончен, она отправила девушку в Париж – в единственный город, где можно было прославиться!

Как все подобные девушки, Маргарита начала поиски работы с театров, раздобыв ангажемент в «Комический отдых», небольшой зал на улице Тур-д’Овернь. Ей удалось лишь промелькнуть там на манер метеора: оказалось, у нее была совсем не натренирована память и начисто отсутствовал талант перевоплощения. В первый же вечер она замялась посреди реплики, судорожно попыталась вспомнить забытый текст. Разумеется, не вспомнила! Когда публика начала смеяться в голос, незадачливая актриса заменила недостающую фразу одним словом – коротким, энергичным и истинно французским. Боже ты мой! Как ей улюлюкали! Занавес опустили, и театральная карьера Маргариты на этом закончилась. Предприимчивая красотка горевала недолго. Она решила заняться более выгодным делом – охотой за мужчиной, который мог бы привести ее в самые изысканные закрытые салоны, на вершину парижского флирта.

Она почти добилась поставленной цели, когда судьбе было угодно послать ей встречу с Наполеоном III. Весной 1863 года император находился в Сен-Клу, где он любил каждый день совершать уединенные прогулки либо верхом, либо правя повозкой, в сопровождении молодого лакея, молчаливого и неподвижного, как статуя.

В послеполуденный час погода была хмурой, и это сократило прогулку. Вскоре нависшее над парком огромное черное облако разразилось апокалипсическим грохотом, и без предупреждения хлынули все небесные запасы воды. Именно в это мгновение император заметил молодую женщину, довольно элегантно одетую, в платье из шотландской ткани и в шляпке, украшенной фруктами и увенчанной султаном из страусиного пера, обнаруживавшего явные следы потертости.

По велению своего доброго сердца монарх заставил карету описать дугу и направил ее к захлебывающейся в дождевой воде девушке, которая, несмотря на весь трагизм своего положения, совершила попытку сделать реверанс. В этот момент брошенный уверенной рукой плед накрыл ее наподобие палатки, и послышался крик:

– Держите, мадам! Возьмите это и накройтесь!

Когда Маргарите удалось выпутаться из шерстяного кокона, императорская карета уже на полной скорости удалялась… На следующий день спасенная предстала во дворце с аккуратно сложенным покрывалом в руках и пожелала говорить с императором. Тот без промедления принял ее.

– Я с трудом высушила его, сир, – сказала Маргарита, виновато улыбаясь. – Вчера лило, как из ведра!

Позабавленный живостью, непосредственностью миловидной женщины, Наполеон III поболтал с ней еще минутку… и решил увидеться снова.

Их первая относительно интимная встреча оказалась весьма удачной. Для императора, который только что порвал с ослепительно красивой, но скучноватой графиней ди Кастильоне и испытывавшего необходимость в развлечениях, Шутница Марго оказалась глотком свежего деревенского воздуха. Ее вскоре устроили в отличном доме на улице Винь в Пасси. А когда пришло время отъезда императора в Виши, что за два года вошло у Наполеона III в привычку, тот решил, что подруга тоже поедет. Он поручил своему доверенному лицу господину Мокару подыскать для нее жилище. И мы уже знаем, что произошло во время этого путешествия.

Вернувшись на императорскую виллу, провинившийся муж застал оскорбленную супругу собирающей вещи. Да, она немедленно уезжает! Естественно, он пытался отговорить ее от принятия такого резкого решения. Но ничто не помогло: угостив супруга пылкой семейной сценой в испанском стиле, какой бедняга не видывал с беспокойных времен графини ди Кастильоне, Евгения покинула Виши в тот же вечер, оставив венценосного супруга расстроенным… но вовсе не раскаявшимся. Он держался за свою Марго, умевшую так здорово смешить его после занятий любовью. И когда наконец он вернулся в Париж, Маргарита шаг за шагом начала входить в права фаворитки. Ее дом в Пасси сменился красивым владением в Монтрету. Украшения, изысканные наряды, роскошные выезды – блага сыпались на нее, как из рога изобилия. О чем еще может мечтать красивая женщина?

К сожалению, одним летним вечером с вернувшимся от любовницы императором случился пугающий обморок. Лечение в Виши (на этот раз Маргарита туда не поехала) подействовало мало, и он быстро устал. На следующий же день императрица вызвала незаменимого господина Мокара и приказала ему отвезти ее к Маргарите.

– Это вы, – заявила она, – привели императора в постель к этой девчонке, так значит вы можете и привести меня в ее дом.

Волей-неволей пришлось подчиняться, ведь Евгения сохраняла власть даже в самые невыгодные для правления дни. Скорее мертвый, чем живой, секретарь императора уселся в карету своей императрицы, чтобы вскоре подать ей руку у дверей дома в Монтрету.

Разгневанная Евгения влетела в дом, как ураган, и тут же, даже не дав доложить о себе, появилась в небольшом салоне, где молодая хозяйка читала, растянувшись на диване.

– Мадемуазель, – сказала она без всяких предисловий, – вы убиваете императора. Если вы хоть немного к нему привязаны, то откажитесь от встреч с ним с сегодняшнего дня.

Встретившись глазами с соперницей, Евгения развернулась и вышла из комнаты. Вернувшись во дворец в Сен-Клу, еще дрожа от усилий, которые ей пришлось сделать над собой, чтобы не обойтись с потаскухой так, как она привыкла делать в подобных случаях. Но, конечно же, битва не была закончена! Для императорской четы она продолжилась одной из тех семейных сцен, которые выходят за стены дворцов из-под пера карукатуриста и радуют народ. Закончился разговор тем, что императрица объявила: она едет на воды в герцогство Швальбах одна. Встревоженный супруг все же поехал за ней. Они помирились, но для Евгении слова прощения остались всего лишь словами.

– С тех пор, как он опустился до распутства, я не могу его переносить, – призналась она как-то графине Валевской.

Некоторое время спустя упомянутое распутство материализовалось: миру предъявили новорожденного мальчика. Его рождение принесло матери не только счастливые хлопоты, но и замок Вильнёв-су-Даммартен, жилище Людовика XIII, которое заново отделали, освежив к приезду новой хозяйки. Но великая любовь остыла, и этот подарок получился прощальным. Через некоторое время император узнал, что его супруга беседовала с первым президентом апелляционного суда, господином Девьеном, который был большим специалистом по разводам. Ну уж нет! Такую роскошь император себе позволить не мог.

В свою очередь, он вызвал Девьена и велел ему добиться от Марго письменного подтверждения, что ее ребенок – не сын императора. Первый президент выехал в Вильбернье, где жили родители Маргариты и куда она вернулась по совету подруги. Госпожа Белланже встретила его там со всеми почестями, приличествующими его званию, пообещала сделать все, что требовалось и, в первую очередь, нанести визит в магистрат по самому благовидному вопросу – о родительской ферме в Сомюре. И совсем уже по-свойски она проводила своего гостя до кареты и, пока тот, немного обескураженный, садился в карету, прокричала громко высоким голосом:

– Счастливой дороги, господин первый президент!

И добавила совсем тихо:

– И до вечера! Ты же знаешь, мой шаловливый старичок, что должен заплатить за ужин…

Так или иначе, но Девьен добился того, что требовалось: двух писем, одно из которых было адресовано ему, а другое – императору. В нем Марго просила у своего любовника прощения за обман. Что ж, удача улыбнулась щедрому хитрому дипломату!

На том все и кончилось. Тревога была излишней. Очаровательный «ангелочек», рассудив по-философски, перешел к другим любовным делам. Она устроилась в красивом особняке на улице Ваграм, где, как говорят, после 1870 года у нее происходили интимные встречи с Гамбетта[21].

За трибуном последовал военный, полковник Ленфюме де Линьер, за которым Маргарита ездила по гарнизонам от Сен-Сира до Тура. Это продолжалось несколько лет… пока суматоху не сменила скука. Тогда неугомонная искательница счастья решила, что настало время притормозить и подумать. Она была богата. Она хотела быть респектабельной и для этого, недолго колеблясь, вышла замуж за прусского помещика барона фон Кульбаха, ужиться с которым ей показалось невозможным. Она бросила мужа, вернулась с сыном в свое владение в Вильнёв-су-Даммартен.

Она стала жить там тихо-мирно, рядом со своим ребенком (который, впрочем, рано умер), получая удовольствие от выращивания роз и интересуясь скотоводством. Увы, сделавшись баронессой, бывшая Шутница Марго не стала светской дамой и не умела даже обращаться со слугами… Будучи слишком фамильярной, она позволила им приобрести отвратительные привычки, и они служили ей крайне плохо. Ни актриса, ни служанка, ни любовница… Она ничего не оставила после себя, и в ночь приближения смерти, когда буря ломала деревья в парке, Маргарита оказалась одна. Не было ни одного близкого человека, готового примчаться ей на помощь. Она и не стала звать…

Вот так, в ночь на 23 декабря 1886 года, не стало старинной возлюбленной Наполеона III. Она умерла от мучительного приступа острого перитонита… Утром ее нашли мертвой… Это был канун Рождества…

Ныне ее замок – частная собственность, и для посещений он закрыт.

Вилларсо (Villarceaux)

Любовь Нинон де Ланкло

Женщины, расточая милости, привязываются к мужчинам. Мужчины же, благодаря этим милостям, побеждают.

Лaбрюйер

В наши дни поместье Вилларсо представляет собой два замка, а не один. Прежде всего, туристов привлекает элегантное сооружение XVIII века, расположенное на холме и окруженное садами, постриженными во французском стиле. Оно-то как раз не имеет никакой загадочной или особенной истории. Возможно, потому, что Шарль дю Тилле де ля Бюссьер, который построил его между 1755-м и 1759 годами, был всего лишь безукоризненным дворянином, к тому же отличным человеком, столь же любезным и великодушным, как и все его семейство; его замок, как и он сам, даже не пострадали во время революции.

Нас интересует другой замок – старая усадьба, немного напоминающая флигель: крепкая постройка с башнями по углам – чарующая, полная невыразимой туманной сельской прелести, отражающаяся в спокойной воде живописного пруда с кувшинками.

Естественно, в 1652 году этот замок стоял в гордом одиночестве. Его владельцем в то время был Луи де Морне, маркиз де Вилларсо, главный псарь короля Людовика XIV и, без сомнения, один из самых привлекательных мужчин Парижа. Он был таким привлекательным, что практически никогда не встречал «жестокосердных». Все дамы таяли, были просто без ума от него и не скрывали этого. Но однажды вечером, находясь у поэта Скаррона[22], Вилларсо встретил некоронованную королеву Парижа: прекрасную, возвышенную, страстную Анну де Ланкло, более известную под нежным именем Нинон. То есть светскую львицу, вокруг которой собирались мужчины либо наполовину, любо совсем лишенные рассудка. И наш прекрасный маркиз влюбился с первого взгляда.

На следующий день после их встречи, будучи столь же настойчивым, сколь и увлеченным, Вилларсо бросился на улицу Турнель в особняк Нинон, чтобы предстать «ко двору». Он ни секунды не сомневался, что быстро добьется своего. Но, к его большому удивлению, «двор» остался равнодушен к появлению маркиза: обожателей у красавицы было почти так же много, как и звезд на небе. Нинон встретила Вилларсо с неподражаемой грацией, мило улыбалась ему, но звонко рассмеялась в ответ на его пламенную тираду.

Задетый и еще более взволнованный, маркиз увлекся этой игрой. Почему, черт возьми, мадемуазель де Ланкло заставляет его так долго ждать милостей, которые она с такой простотой расточает на остальных? Как упрямый охотник, незадачливый влюбленный решил затаиться и даже снял дом, находившийся напротив особняка его любимой. Там он думал подстеречь возможного соперника и заманить его в укромное местечко, где можно было бы со шпагами обсудить предпочтения Нинон. Но первые дни наблюдения прошли безрезультатно…

Однажды вечером, после ежедневного визита в пресловутый «Желтый кабинет», маркиз де Вилларсо вернулся к себе в очень дурном расположении духа. Как всегда, у молодой женщины собралось сумасшедшее общество, и она, по обыкновению, запретила своему пылкому поклоннику вернуться после отъезда других.

Отправившись в свою комнату, откуда у него был превосходный вид на окна спальни Нинон, маркиз подумал было лечь в постель, чтобы побыстрее покончить с такой же неинтересной, как и предыдущие, ночью. Но тот, кто горит от неутоленной любовной жажды, – не может забыться спасительным сном, как ни вертится. Не проведя в кровати и пяти минут, он вскочил. Никогда еще маркиз не чувствовал себя таким возбужденным.

Прислонившись лбом к оконному стеклу, он караулил отъезд последней кареты, обещая себе вернуться в кровать, как только он увидит, что огни в салоне его соседки погасли. Увы, и четырьмя часами позже эти огни все еще ярко сияли. И тут Вилларсо озарило: совсем недавно Нинон шептала ему, что устала и нуждается в отдыхе. А вдруг она заболела? Тут же воображение нарисовало ему молодую женщину, лежащую на большой кровати и изнемогающую от безумных забот некомпетентной субретки. Жуткая картина! Нет, бездействие невыносимо – надо что-то предпринять! Вилларсо позвал слуг и послал их за новостями. Нужно было удостовериться на месте, что мадемуазель де Лакло не нуждается в помощи.

Слуга с осоловелыми ото сна глазами полетел, как стрела, выпущенная из арбалета, и вернулся с сообщением: мадемуазель де Ланкло чувствует себя превосходно и благодарит господина маркиза за заботу…

Оставшись один, бедный влюбленный вновь занял место наблюдателя. Проклятый свет все горел. Он был таким радостным, что маркиз вскоре нашел его нахальным и вызывающим. Часы тикали оглушительно! Постепенно Вилларсо начал закипать от ярости. Не хочет ли Нинон посмеяться над ним? И снова его воображение рисует: Нинон все еще лежит в своей большой кровати, но она там не одна. Объятия, поцелуи и страстные ласки… Картина была такой реальной, что маркиз поверил в то, что слышит смех. Смеются над ним, конечно же!

Решив убедиться в этом лично, негодующий молодой человек протянул руку к столу, на котором ранее оставил свою шляпу, и машинально схватил и нахлобучил себе на голову по самые брови… серебряный кувшин для воды!

Потеряв рассудок от злости, фыркая, как бешеная кошка, Вилларсо позвонил слуге, чтобы тот избавил хозяина от комичного головного убора. Это была задача, при которой слуга делал над собой героические усилия, чтобы сохранить спокойствие и не расхохотаться. Наконец, освободившись, маркиз переоделся и вбежал к Нинон, не дождавшись даже, пока испуганный портье доложит о нем.

Спустя несколько мгновений Вилларсо был уже в дорогом ему «Желтом кабинете», где Нинон приняла его с ледяным спокойствием, сидя в большом кресле. Все, что можно сказать, – свидание не было особо нежным. Отказавшись объяснить, почему она считает нужным жечь свечи всю ночь напролет, Нинон обратилась к своему обожателю с суровой отповедью: ни ее дом, ни ее саму не следует брать приступом. Это вам не Ла-Рошель! Маркизу лучше охладить пыл своей любви, выйти в ту же дверь, в которую он ворвался непрошеным гостем, и никогда больше не возвращаться.

Покидая Нинон, бедняга выглядел постаревшим на сто лет! На следующий день он слег в горячке. Позвали врачей, и через несколько часов пошел слух о том, что Вилларсо заболел тяжело и умирает из-за Нинон.

Сначала Нинон хоть и заинтересовалась этой новостью, но не поверила ни одному слову. Позже она немного встревожилась, ибо на самом деле была далеко не равнодушна к очарованию своего воздыхателя. Но она рассчитывала держать его на расстоянии, так как очень боялась влюбиться, а это говорит о том, что она уже…

Итак, когда Скаррон пришел и заверил ее, что маркиз действительно занемог, реакция красавицы была чисто женской и, несомненно, очаровательной: вооружившись парой ножниц, она отрезала несколько великолепных белокурых локонов (получилась миленькая челка), положила в конверт и приказала отнести его больному со словами: «Выздоравливайте! Я вас люблю».

Нервный припадок вскоре пошел на убыль. Вилларсо, конечно, двигался к выздоровлению большими шагами, в то время как все модницы Парижа торопились сделать себе прическу «а-ля Нинон», ибо та моментально произвела фурор.

Несколько недель спустя двое влюбленных покинули Париж, укрыв свое счастье среди старых стен замка Вилларсо. Здесь они вели жизнь, полную любви и простоты. Счастливая Нинон играла роль хозяйки замка, дышала вольным воздухом, каталась на лошади по полям и лугам в компании своего возлюбленного и называла себя счастливейшей из женщин во всем мире: оранжерейный цветок отныне стал полевым.

Это длилось три года. Три года! Вечность для женщины, у которой самые долгие увлечения продолжались не больше трех недель! Париж, который она так любила, отныне для нее не существовал. Однако Париж не забыл о Нинон. И вот в одно прекрасное утро молодая женщина получила четверостишие, принадлежавшее перу ее старого друга Сент-Эвремона[23]:

Дорогая Фелида, что с Вами стало?

Тот обольститель, что три года скрывал Вас,

Удержит ли он Вас еще новым наваждением

В каком-нибудь замке старинном?

Это было всего лишь маленькое четверостишие, но оно разрушило очарование. Нинон внезапно захотела снова навестить свой дом на улице Турнель, свой «Желтый кабинет», своих друзей. Как она могла задержаться в гостях так надолго?

В свою очередь, Вилларсо думал, что, возможно, настало время и для него отправиться ко двору и заняться собаками Его Величества. Бурный фонтан любви иссяк. Несколькими днями позже Нинон вернулась в свой любимый Париж, где ей был оказан радушный прием. Примерно через месяц после возвращения Нинон забыла Вилларсо в объятиях месье де Гурвиля. А брошенный ею Вилларсо залечил свои душевные раны у прекрасной брюнетки мадам Скаррон.

Став его любовницей, будущая маркиза де Ментенон стала приезжать каждое лето в замок на берегу пруда, и даже после того, как Вилларсо официально женился. Какой скандал! Новоиспеченная пара поспешила отбыть в Нормандию, в замок Моншеврёй, к кузену Вилларсо.

От этого брака у маркиза был единственный сын, отличный солдат и к тому же протеже мадам де Ментенон, ставшей морганатической супругой Людовика XIV. Молодой Вилларсо был убит в битве при Флерюсе.

Не имея других прямых наследников, которым можно было бы завещать свое поместье, маркиз де Вилларсо оставил его своему племяннику Шарлю дю Тилле, сыну маркиза де ля Бюссьера. Будучи человеком умным и образованным, тот не стал трогать старый замок – убежище любви Нинон.


Часы работы

С 15 апреля до 1 июня с 14.00 до 17.00

(среда, суббота, воскресенье и праздничные дни)

Июнь, июль, август с 14.00 до 17.00 (закрыт в понедельник)

С 1 сентября до 15 октября с 14.00 до 17.00

(среда, суббота, воскресенье и праздничные дни)

Парк имеет обозначение «Замечательный сад».

Попасть в замки можно только с экскурсионной группой, зато бесплатно. Впрочем, лучше заранее узнать подробности на официальном сайте.

http://www.iledefrance.fr/villarceaux

Воренар (Vaurenard)

Загадочный барон де Ришмон: был ли он Людовиком XVII?

Самое прекрасное, что мы можем испытать, – это таинственная сторона жизни.

А. Эйнштейн

Замок Воренар – простой охотничий павильон, построенный в XVII веке и перестроенный затем в XVIII веке, принадлежал в 1833 году вполне миловидной, но крайне одинокой даме – графине д’Апшье де Вэр, урожденной де Кортей де Воренар. Став вдовой несколько лет назад и еще не оправившись от кончины своего любимого мужа, мадам д’Апшье жила затворницей и принимала лишь священнослужителей. Делала она это в своем прекрасном светлом жилище, построенном для многочисленного семейства. Хозяйка замка занималась исключительно благотворительностью, ибо у нее не осталось никакого желания жить.

Она бы так и умерла, если бы в ее жизнь не вторглась тайна! Мадам потеряла покой после визита одного старого миссионера, принесшего ей невероятную новость: он якобы знал, что стало с сыном Людовика XVI и Марии-Антуанетты. Он утверждал, что разговаривал с ним и знает его адрес…

Мадам д’Апшье всегда сочувствовала королевской семье, превратив почитание в настоящий культ. В большой зале Воренара висело три портрета, прикрытых черной вуалью: короля, королевы и дофина. И если когда-то графиня и служила в Тюильри у герцогини Ангулемской, то испытывала определенное недоверие к Людовику XVIII, а потом и к Карлу X, равно как и ко всему их окружению. На это имелась причина: втайне она была убеждена, что Людовик XVII чудесным образом спасся, а последние короли из семьи Бурбонов были всего-навсего узурпаторами. Что уж было говорить о Луи-Филиппе, сыне Филиппа Орлеанского, обосновавшемся на их месте! Она проглотила каждое словечко из речи миссионера как манну небесную. А поскольку, по его словам, «король» проживал в Париже, она тотчас приказала подать карету и отправилась в Париж, чтобы провести там свое собственное расследование. В пятьдесят три года мадам д’Апшье ожила! И с таким энтузиазмом!

Она действительно была деятельной женщиной. Во время Революции и Империи она участвовала во всех (или почти во всех) монархических заговорах лионского региона. Было потрачено немало средств и отдано роялистам, так как она была баснословно богата, – все безрезультатно! На этот раз она была почти уверена в удаче, ибо услышала из уст миссионера ответ небес на ее непрекращавшиеся молитвы. С бьющимся сердцем она пришла в скромный дом на улице Флерюс, который ей указали…

Когда дверь открылась, мадам д’Апшье увидела мужчину лет примерно сорока пяти, худого и утонченного, блондина с голубыми глазами, похожего на короля Карла X и подчеркивающего свое сходство такой же прической, как у Карла. К тому времени графиня уже не сомневалась, что встретит того, с кем давным-давно играла в садах Трианона. Слезы навернулись ей на глаза, и она мягко и плавно упала перед ним на колени! Он любезно поднял ее, усадил в кресло и в спокойной беседе начал восстанавливать в памяти общие с ней воспоминания. Голос незнакомца оживлял сцены их прошлого. Он подтвердил, что выбрал имя барона де Ришмона, чтобы избежать новых преследований полиции. Мадам д’Апшье в миг почувствовала себя бесконечно счастливой. Ее мечта сбылась!

Естественно, она сгорала от любопытства: что же произошло с тех ужасных времен, когда юный принц жил под надзором сапожника Симона… И Ришмон рассказал ей… Это была волнующая история, но графиня устроилась в кресле поудобнее и готова была слушать до утра о невероятных приключениях эпохи Революции. Все же то была слишком суровая история…

В январе 1794 года, когда Симон забросил свои обязанности воспитателя дофина, жена Симона вынесла из тюрьмы Темпль ребенка, предусмотрительно прикрыв его полотенцами и простынями в бельевой корзине. А в его люльку положили золотушного и немого ребенка, которого звали Жан-Мари Эрваго и который умер 8 июня 1795 года. За это время молодой король (а он стал им после смерти Людовика XVI) был препровожден к Жозефине де Богарне, потом в Вандею, в лагерь к Шаретту[24]. Его постоянно сопровождали господа де Фротте и д’Ожардиас. Но он недолго там прожил: Шаретт отправил его в замок Ангри, к графине де Тюрпен-Криссе, где он обрел себе друга по играм – юного крестьянина Матюрена Брюно.

После длительного пребывания в Ангри состоялась поездка в Голландию, целью которой было присоединиться там к принцу де Конде. Последний, желая спрятать юного короля от дяди, провозгласившего себя Людовиком XVIII, отправил мальчика в Рим, к его двоюродным бабушкам – Аделаиде и Виктории, дочерям Людовика XV. Но дамы не знали, что делать с ребенком. Они отдали его на воспитание некоему аббату, в Милан. Оттуда он был переправлен к герцогине Орлеанской в Барселону, потом – к регенту Португалии, который посадил его на корабль, шедший во Францию. Казалось, что все, получавшие этот «ценный груз», старались как можно скорее от него избавиться…

Шторм прибил беглеца к нормандскому берегу, где он жил в одиночестве и без средств к существованию под именем д’Эрваго. Он побывал во многих тюрьмах – в Вире, в Шалоне, в Реймсе и в Бисетре. После освобождения он посетил тяжело больную жену Симона, которая его сразу же узнала и плакала, называя «маленьким принцем».

Будучи замешанным в заговор Кадудаля[25], он умудрился в последний момент бежать. Потом поступил в армию, дезертировал, опять попал в тюрьму, бежал из нее, пробрался в Чивитавеккья, потом – в замок Сент-Анж в Риме, откуда ему удалось отправиться в Бразилию. Там он остановился у императора Жуана VI и жил несколько лет, занимаясь чтением и изучением наук. Он возвратился во Францию в 1815 году, и его признали герцог Беррийский, вдовствующая герцогиня Орлеанская и принц де Конде. Последний возвратил ему бумаги, подтверждавшие его высокое происхождение. Но, желая обезопасить эти документы, он доверил их некоему Фуальдесу, старому магистрату из Родеза, которого позднее задушили и ограбили…

В это время Ришмон случайно повстречал герцогиню Ангулемскую, но она оттолкнула его в ужасе со словами: «Вы – причина всех бед. Никогда я не раскрою объятий для врага нашей семьи…» И кое-кто захотел увидеть в этом намек на выступление против королевы, вырванное в свое время Симоном у затравленного ребенка…

Тем временем одиссея короля продолжилась. Была Корсика, потом – Италия, где Людовик XVIII добился его ареста. Ришмон делил тюремную камеру с поэтом Сильвио Пеллико[26]. Потом было возвращение во Францию, новая тюрьма и, наконец, с уходом Бурбонов, наступил конец несчастьям с правом жить свободно, но в бедности, за счет помощи горстки преданных друзей. Горстки, к которой немедленно присоединилась и мадам д’Апшье. Покидая короля, она унесла с собой его обещание обязательно посетить ее в Воренаре, куда отправилась в спешке, «чтобы, по возможности, создать там резиденцию, достойную венценосца…».

Двадцать лет Ришмон прожил в Воренаре в качестве почетного гостя. Иногда он уезжал в Рим или в Лион, но всегда возвращался в замок, ставший «его домом». У него были там свои апартаменты, свои собственные слуги, он ел там отдельно, за исключением тех случаев, когда к обеду приходил кто-нибудь из верных друзей. Мадам д’Апшье, установившая в Воренаре почти версальский этикет, не позволяла себе приблизиться к принцу, не попросив заранее аудиенции. А ее садовники круглый год на клумбах и в оранжереях выращивали лилии, предназначенные для апартаментов короля, которого все называли не иначе как монсеньором…

Естественно, семья графини возмутилась и прислала доверенное лицо, которое было принято крайне сдержанно:

– Если вы боитесь потерять мое наследство, – заявила мадам д’Апшье, – то это дело решенное, и я прошу вас не присылать ко мне больше никаких уполномоченных.

Она никогда еще не была так счастлива. Ее жизнь изменилась. Наступил конец ее траурным платьям! Графиня стала теперь использовать «неприличный» фиолетовый цвет, серый, а также сиреневый разных оттенков, соответствующих ее возрасту и ее положению. Она окружила своего гостя вниманием и не обижалась, когда он надолго уезжал в Лион.

«Мы ведем прекрасную жизнь, – писала она. – Он внук Генриха IV и Людовика XV. В его венах течет благородная кровь Бурбонов…»

Она не прекращала собирать новых сторонников и писать в разные концы Европы, чтобы ее гостя признали настоящим сыном Людовика XVI. Они вместе ездили в Неаполь, где Папа обещал принять барона де Ришмона. Но их приезд поднял такой шум, что Его Святейшество, в конечном итоге, отказал ему в аудиенции.

Ришмон был разочарован и после этой неудачи вызвал «свою сестру» в трибунал Сены. Но смерть герцогини Ангулемской поставила точку в его надеждах. Единственной женщины, которая могла бы официально признать его, не стало. Его игра была окончательно проиграна, и эта мысль подкосила его.

Последние месяцы были тяжелыми. Ришмон выглядел сломленным и подавленным, несмотря на ласку и неусыпную опеку его хозяйки. У него болели ноги, а язык начал заплетаться. Так он и умер 10 августа 1853 года в своей комнате, заполненной лилиями.

Мадам д’Апшье выгравировала на его могиле следующую надпись:

Луи-Шарль Французский, сын Людовика XVI и Марии-Антуанетты,

рожденный в Версале 17 марта 1785 года и умерший в Глезе 10 августа 1853 года.

К несчастью, трибунал Вильфранша в 1859 году выступил против притязаний бедного Ришмона, и напротив кладбищенской стены была выбита другая эпитафия:

Никто не скажет над моей могилой:

Бедный Луи, как мне тебя жаль!

Молитесь за него!

Эта могила до сих пор видна с кладбища Глезе, деревни, принадлежащей к владениям замка Воренар.

Оставшись одна (у нее не было детей), мадам д’Апшье намеревалась завещать свой замок кардиналу де Бональду, архиепископу Лионскому, чтобы он сделал летнюю резиденцию. Для этого в 1848 году она построила часовню. Но в конце концов она завещала свое поместье племяннику, месье Морису де Лонжевиалю, потомки которого до сих пор владеют этим прекрасным жилищем с его неразгаданной тайной.


Часы работы

Замок можно посетить с 1 мая по 30 сентября, исключительно по договоренности, достигнутой по телефону 04-74-66-01-78 (или уточните информацию на официальном сайте).

Гранж-Блено (La Grange-Blе́neau)

Прекрасная любовь мадам де Лафайет

Чувствовать, любить, страдать, посвящать себя – это всегда будет предназначением женщин.

Оноре де Бальзак

Он странен – этот феодальный замок, словно перенесенный в изящный XVIII век. Он сохранил суровость Средневековья, но не воспринял шарм века Просвещения, впрочем, может быть, он и не нуждался в этом, ибо осмысление – один из путей забвения прошлого.

Благородная и древняя сеньория Гранж-ан-Бри впервые была упомянута в исторических источниках XIII века. Во времена башен и замков она принадлежала семейству Куртене, тому самому, которому удалось заполучить императорскую корону в Константинополе. Потом территория перешла к герцогам де Ля Фёйад, потом – к Агессо[27]. И, наконец, к хрупкой молодой женщине, которая, однако, оказалась достаточно отважной, чтобы пронести через два континента двойную тяжесть знаменитого имени и великой любви, подобную которой найти очень трудно: речь идет об Адриенне де Ноай, маркизе де Лафайет.

Она прожила там всего пять лет, единственные спокойные годы в ее жизни, тогда как ее разносторонний супруг умудрился прожить в этом замке после ее смерти целых двадцать семь знаменательных лет! Но ее нежная тень поселилась там, такая живая и заботливая, что именно ей мы посвятим эти строки. Может быть, еще и потому, что без нее Лафайет вряд ли прославился бы…

Для нее история началась в один дивный апрельский день 1774 года, в особняке ее родителей на улице Сент-Оноре, среди благоухающих цветов и зажженных канделябров. В тот день Адриенна стала супругой Жильбера Мотье, маркиза де Лафайета, и была счастлива. Ему минуло лишь семнадцать лет, ей – всего только четырнадцать, но ее сердце уже всецело принадлежало этому неловкому мальчишке, рыжеватому овернцу, на которого она смотрела с восхищением. И в простоте детского сердца она поверила ему свою тайну:

– Отныне я всецело ваша… – прошептала она.

Это были не какие-то праздные слова, а клятва души, произнесенная вслух, но тем не оскверненная. Эту клятву Адриенна пронесла через все тяготы своей жизни. И одному Богу известно, что ее «герой» ничем не облегчил этой ноши!

Юный маркиз был влюблен в нее, но при этом сохранил способность любить нескольких женщин одновременно, присущую горячным юношам с пылким сердцем. От природы наделенная женской мудростью, мадам де Лафайет знала об этом, равно как и о том, что маркизу не удалось побороть свою увлеченность в отрочестве и в более зрелые годы. Но она была не способна жаловаться и отчаиваться. Она привыкла ждать, и долгие годы, за которые она произвела на свет троих детей, она все ждала мужа и надеялась…

Она ждала, пока остынет любовь Жильбера к ослепительной Эгле д’Юнольштейн, пышногрудой провансалке, официальным любовником которой считался герцог Орлеанский. Адриенна ждала писем (впрочем, нежности в них встречались реже, чем требования выслать денег), когда маркиз устремился на помощь американским повстанцам и посвятил свое тело, душу и состояние захватывающей битве на североамериканском континенте. Она ждала конца войны за независимость и возвращения героя… Она ждала, когда угаснет очередная искра в разбитом сердце супруга, вернувшегося из Америки околдованным графиней де Симиан…

Ах, это возвращение из Америки! С какой радостью Адриенна прижала к груди запыленный мундир Жильбера! И какие только мечты не осветили в тот незабываемый момент ее душу! Весь королевский двор был у их ног несколько дней подряд. Юная маркиза де Лафайет была даже приглашена в Версаль и прокатилась в карете самой королевы… Те дни пролетели подобно солнечному лучу в сером тумане вечного ожидания. Но солнце так обманчиво! Сначала он томился в плену семьи и страдал по мадам де Симиан, а потом тяжелые тучи политических волнений заволокли небо. Лафайет в полном безумстве принялся толкать повозку Революции, грозившую не только разлучить их с Адриенной, но и раздавить всех тех, кто был им дорог.

Небо задрожало от грома, и начался черный дождь горестей и бедствий: Жильбер отправился на защиту границ Франции и попал в плен к австрийцам, которые очень обрадовались тому, что в их руках оказался человек, которого они считали одним из главных виновников смерти Людовика XVI и Марии-Антуанетты. Потом начался террор: многие де Ноайи были арестованы и отправлены на эшафот. Адриенна видела, как уходили на казнь ее бабушка, мать, юная сестра. И мужчины тоже… Ее саму «забыли» в зловещей тюрьме Ла-Форс.

Попросту оставили, потому что не нашлось смельчаков, способных отдать приказ и отправить на эшафот жену знаменитого героя Лафайета. Теперь вслух произносили только ее второе имя, скромно пряча данное от рождения «де Ноай». Но, выжив в тюрьме, Адриенна потеряла там свое здоровье. Холодным вечером 22 января 1795 года старый кузен де Шампетьер, придя встречать ее к воротам тюрьмы, был поражен: некогда свежее круглое личико осунулось, глаза невыразимо глубокого цвета лазури потускнели. В тридцать пять лет мадам де Лафайет выглядела лет на десять старше…

Прочитав на его лице сожаление, она виновато улыбнулась, выпрямила спину и подняла голову с густой копной волос еще выше. Утратив доверие к миру, она сохранила энергию – ей было ради кого жить! В первую очередь, она позаботилась о своих детях. Сын? Он жил в Лондоне, где нашел приют во время революции. Дочери? Они находились в Оверни, в замке Шаваньяк, принадлежавшем семейству Лафайет, под присмотром старой тетушки. А Жильбер? Он пребывал в крепости Ольмютц, и за ним строжайшим образом следили. Было известно, что в октябре он пытался бежать, но все кончилось очень плохо: падение с лошади привело к болезни почек, да и пристанище он выбрал крайне неудачно, на него сразу донесли… И все-таки он был вне опасности, и Адриенне следовало позаботиться о себе. Надо было присоединиться к дочерям в Шаваньяке, набраться сил, дать свежему воздуху вдохнуть в нее сил!

Но думать, что она могла заботиться о себе, – это плохо знать ее характер. Конечно, она отправилась в Шаваньяк, но только для того, чтобы забрать своих дочерей. Потом они поспешили в Австрию. А поскольку мадам де Шампетьер начала бурно протестовать, она объяснила ей своей план: броситься в ноги к императору, который обязан был услышать представительницу древнего дворянского рода! Она – одна из рода де Ноай, благороднейшей крови Франции. Ее род был истреблен так же жестоко, как и королевский.

Сказано – сделано! Граф де Буасси д’Англа достал ей паспорт для поездки в Гамбург, где от американского консула она получила другой, на имя «мадам Мотье», американской гражданки, направляющейся в Вену. Приехав в столицу австрийской империи, Адриенна была вынуждена долго ждать императорской аудиенции.

Император Франц II был молодым человеком двадцати семи лет, любезным, элегантным и любящим женщин, но мадам де Лафайет не нашла в нем сочувствия: освободить такого опасного бунтаря, одного из зачинщиков революции? Об этом не могло быть и речи. Вполне возможно, его и считали великим человеком во Франции, но Австрия относилась к нему гораздо менее снисходительно. А это значит – он останется в крепости.

Тогда Адриенна попросила о другом: пусть ей позволят вместе с дочерьми присоединиться к пленнику. Три женщины хотят разделить судьбу своего мужа и отца, раз уж невозможно оказалось его освободить. Из уважения к древнему французскому роду императору пришлось задействовать всю свою деликатность, чтобы без лишних эмоций убедить это героическое создание выбросить из головы безумные идеи. Но нет, она желала быть запертой в крепости вместе с мужем, и ей обязаны разрешить отбыть туда немедленно. Император уступил: мадам де Лафайет с дочерьми могут отправляться в Верхнюю Моравию.

Несмотря на всю смелость, она испытала приступ слабости при виде серых стен старой крепости, в свое время выдержавших осады турок. Дочь Анастасия, без сомнения, обладавшая таким же сильным характером, вернула ей твердость:

– Идемте, матушка! Вы не должны падать в обморок теперь, когда мы наконец получили возможность жить одной семьей!

Какая странная «семейная жизнь»! Трех женщин содержали, как государственных заключенных: они были лишены всего имущества, несмотря на охранное письмо императора, привезенное Адриенной… Но ей было все равно: она наконец вновь воссоединилась со своим мужем. Он был в самом жалком состоянии: постаревший, худой, сгорбленный. При виде жены он разразился рыданиями: «Вы, сердце мое? Или это бред».

Но нет, встреча была реальной, и их совместное существование продолжалось до октября 1797 года. Это было страшно! Пленников кормили скудно, однако всего прочего не хватало катастрофически. До такой степени, что Адриенна серьезно заболела. Даже тогда она отказалась покинуть крепость Ольмютц, зная, что не сможет больше туда вернуться. Она предпочла умереть на месте.

Ее героизм заставил дрогнуть одного из стражников, и он согласился передать письма, написанные копотью при помощи деревянной палочки. Письма в Европу, в Америку… Вскоре поднялся шум, и Австрия была вынуждена отпустить пленников. Очень вовремя, иначе еще чуть-чуть – и нечего было бы даже пытаться вылечить мадам де Лафайет…

Они переехали в Голландию, к мадам де Тессе, сестре Лафайета. И, наконец, в 1802 году они перебрались в Гранж-Блено, где Адриенна получила несколько месяцев счастья и покоя.

Увы, слишком мало! Здоровье ее было слишком слабым, и она смогла дотянуть только до Рождества 1807 года.

Свой конец верная супруга встретила безмятежно, ибо ее рука покоилась в руке Жильбера:

– Как вы добры, и как я вас люблю! – сказала она с последним вздохом, а потом очень тихо добавила: – Я буду ждать вас там, наверху.

Опять ожидание? Да уж. Через двадцать семь лет после похорон (в мае 1834 года) Лафайет навсегда покинул Гранже и этот свет, чтобы присоединиться к Адриенне, покоящейся под покрытой цветами плитой на маленьком кладбище Пикпюс…[28]

Ныне замок принадлежит фонду Жозе и Рене де Шамбрюнов. Он закрыт для посещений.

Кержан (Kerjean)

«Прядильщицы» хозяйки замка

Одна женщина сильнее тысячи мужчин.

Голландская поговорка

Примерно в середине XVI века канонику Амону Ле Барбье, богачу и любителю роскоши, пришло в голову построить замок в Бретани, но не обыкновенный, а непременно самый красивый. Он подобрал лучших строителей, лучшего качества гранит, и на месте старинного форта мало-помалу вырос из земли сказочный замок Кержан. Его постройка, начатая в 1545 году, длилась долгие годы. Столь долгие, что каноник успел отправиться в мир иной, не дождавшись счастливого момента, когда его мечта осуществилась, строительство было закончено в 1596 году, и верхушку башни украсили ярким букетом.

К тому времени замок перешел к его внучатому племяннику Рене Ле Барбье, который превратил его в уютное гнездышко, оплот своей супружеской любви. Он привел в 1610 году в новый замок жену, даму своего сердца, блистательную Франсуазу де Келен, которая была на три года младше супруга, которому тогда было не больше шестнадцати. Впрочем, в те времена любовь рождалась рано. Точнее, она рано о себе заявляла, и браки, особенно в благородных семействах, заключались между людьми, едва вышедшими из детского возраста. В любом случае, следует признать, что этот брак был очень удачным и удовлетворил как главных заинтересованных лиц, так и их окружение, ибо все в нем было подобрано идеально.

Все шло хорошо и вполне счастливо, но в один прекрасный день 1614 года Рене получил приказ от имени молодого короля Людовика ХIII, в котором ему было велено явиться в Париж незамедлительно. Регентша собирала Генеральные Штаты, и представители высшей бретонской знати, к числу которых принадлежал Рене, обязаны были в них участвовать. Франсуаза также была приглашена, но пышная придворная жизнь ее не привлекала. И она предпочла остаться в своем красивом замке Кержан. К тому же дорога предстояла долгая и утомительная. Короче, Рене отправился один, пребывая в полном спокойствии относительно судьбы своей супруги.

Приехав в Лувр, он даже обрадовался, что оставил Франсуазу в Бретани. Подлинным королем Франции был в то время Кончини[29], завсегдатай игорных домов, хитрый и ловкий флорентиец, соблазнитель и вообще личность, опасная во всех отношениях. Развратный и циничный двор старался во всем подражать ему. И добродетельный бретонский сеньор очень скоро стал всеобщим посмешищем. Неужели он откажется от радостей парижской жизни? И во имя чего: супружеской верности? Умереть можно со смеху!

Королева Мария Медичи была не лучше своего окружения. Она приняла отсутствие мадам де Кержан за личное оскорбление. Последняя либо глупа, либо уродлива, раз не осмелилась показаться.

Задетый за живое, Рене Ле Барбье ответил своим обидчикам: его жена далеко не так глупа и по праву считается одной из красивейших женщин в Бретани. Поблизости оказался другой бретонец, маркиз де Бельц, и он подтвердил эти слова. Франсуаза действительно очень хороша собой, но злые языки тут же обратили и это мнение в насмешку: муж якобы не пустил свою жену в Париж из-за ревности. Он держит ее под замком, опасаясь, что она от него убежит, соблазненная кем-то из придворных кавалеров. Он ей не доверяет… как и самому себе.

Не доверяет? Да доверие Рене к жене столь велико, что он останется спокойным, даже если перед ней предстанут, скажем… четверо придворных красавцев. Рене даже готов дать им рекомендательные письма.

Подобное предложение было сделано в гневе, но его слова подхватили, и Мария Медичи вызвалась на роль арбитра. Месье де Кержан останется подле нее, а четверо ее самых обольстительных придворных отправятся в Бретань, чтобы попытаться там соблазнить его жену. Итак, пари было заключено.

Кандидаты: уже названный маркиз де Бельц, виконт де Бомбелль, шевалье де Сен-Фаль и граф де Брюш. Их ставки: «Мой самый красивый алмаз», – сказал Брюш; «Моя любимая лошадь», – заявил Бельц; «Мой последний урожай», – предложил Сен-Фаль; «Тысяча экю», – заключил Бомбелль. Королева обернулась к Рене:

– А вы, месье?

– Все мое состояние, мадам. Моя жена красива, умна и целомудренна. Таковой и останется!

И он дал каждому из участников пари рекомендательное письмо. После этого началось волнительное ожидание результатов. Ему сообщили, что эти четверо поочередно предстанут перед хозяйкой Кержана, чтобы шансы на успех были равными. И они остановятся в лучшем постоялом дворе в Морлэ. Бомбелль первым направил свои стопы в Кержан…

Тем временем в Лувре Рене, несмотря на свою хваленую выдержку и уверенность, испытывал непривычный трепет. Наконец пришло письмо из Бретани. А в нем – голубая лента, такая, какие любила носить его жена. И что? Какое же это доказательство? Ведь подобные ленты метрами продают в Морлэ. На следующей неделе прислали золотую булавку из корсажа его жены. По всем признакам вещица, конечно же, принадлежала Франсуазе… Но добыть личную вещь женщины, которая и не подозревает об опасности, вовсе не трудно! Третье послание пришло еще через неделю: то была прядь светлых волос, к которой Рене не мог прикоснуться без волнения. Но он не дрогнул! А довольствовался тем, что решил выгнать по приезде домой камеристку своей жены. Непоколебимое доверие этого мужчины уже начало вызывать уважение окружающих.

Через неделю – очередное послание. На этот раз – обручальное кольцо, и Рене чуть не умер от ужаса и горя.

– Я думаю, вам пора возвращаться, месье де Кержан, – многозначительно подвела итог пари королева-мать…

И он не заставил себя упрашивать дважды. По дороге ревнивый супруг останавливался лишь для того, чтобы сменить лошадей. Приехав в Кержан полумертвым от усталости, он нашел свою жену свежей, милой и нежной. Она встретила его с любовью, как обычно, но эта нежность спровоцировала в нем вспышку гнева. И как она только смеет, после такого ее поведения?

Поведения? Какого? Может быть, Рене сошел с ума или выпил лишнего? Действительно, четыре кавалера приезжали к ней один за другим, и, как Рене и просил в своих письмах, она ни в чем им не отказывала, кроме того, что противоречило понятию чести. Да, она подарила ленту Бомбеллю, золотую булавку и прядь волос… «А кольцо? – зарычал Рене. – Осмелитесь ли вы утверждать, что не отдавали своего обручального кольца, изменница?» Франсуаза столь же резко ответила: да, она отдала обручальное кольцо, ибо считает, что ее супруга стоило бы проучить за то, что он осмелился подвергать ее подобному испытанию… И потом, это был лучший способ заставить его поскорее вернуться домой.

Обескураженный Рене не знал, что и ответить. Но, в самом деле, а куда подевались четверо придворных? Четверо господ? Сейчас он их увидит. И через потайное окошко в двери, ведущей в зал, где обычно пряли, ткали и чесали шерсть, Франсуаза показала мужу спектакль, в который поначалу трудно было даже поверить: Бомбелль сидел за прялкой, колесо которой вращал Сен-Фаль; немного поодаль граф де Брюш, смирившийся с ремеслом ткача, с силой орудовал челноком, в то время как Бельц сворачивал готовую ткань. И, что самое удивительное, они, казалось, вовсе не скучали за работой.

Крепко поцеловав любимого Рене, Франсуаза, смеясь, все ему объяснила. Каждый из названных господ просил хозяйку замка о тайном ночном свидании. Она, дав согласие, отводила их по очереди в этот зал и запирала там. Что же касается двух последних, то они колотили в дверь, требовали незамедлительно их освободить. Так что чуть было не пришлось обращаться к их женам за помощью! Но, в конечном итоге, все угомонились и взялись за работу, ибо поняли, что иначе не получат ни еды, ни питья.

Естественно, Рене Ле Барбье тотчас освободил четверых господ, каждый из которых принялся славить добродетели хозяйки. Странное пари закончилось веселым пиром, устроенным в честь освобождения узников.

Эта история наделала в Париже много шума. Через несколько лет Людовик XIII посетил эти земли. Хозяин поместья, будучи чрезвычайно горд своим замком, набрался смелости и попросил у короля титул маркиза. А поскольку монарху замок понравился, то и вожделенный титул был пожалован. Франсуаза стала фрейлиной королевы. И супругам пришлось смириться с весьма странной данью, которую наложил на них сюзерен, герцог де Майе: каждый год они должны были привозить ему в замок Луарно… одно сырое яйцо, причем привозить его в тележке и лишь потом варить и преподносить в качестве подарка.

В XVII веке замок перешел к Коатанскурам, которым он и принадлежал вплоть до революции. В 1755 году Сюзанна де Коатанскур, которая была, вероятно, одной из самых надменных женщин своего времени, обвенчалась здесь с Луи-Франсуа-Жилем де Керсозоном, причем последнему пришлось взять фамилию своей жены. Она была грациозной, невероятно богатой, очень сильной женщиной, у него же почти ничего за душой не было. К тому же он по-настоящему влюбился.

Будучи женщиной великодушной, Сюзанна обладала поистине невыносимым высокомерием. Однажды, принимая у себе епископа Леонского, которого сопровождали шесть священников, она пыталась отправить последних ужинать на кухню. Но епископ решил из принципа присоединиться к ним, так что Сюзанна была вынуждена капитулировать. Другой случай: просматривая бумаги, принесенные одним чиновником казначейства, она принялась читать их так внимательно, что утомленный ожиданием молодой человек надел шляпу и расположился в кресле без приглашения.

– Еще никто, – заявила маркиза, – не осмеливался ни сесть, ни покрыть головы в моем присутствии!

– Так у них, – ничуть не смутясь, ответил сметливый остряк, – надо полагать, не было ни ягодиц, ни головы!

К сожалению, эта гордячка, успевшая сделать в жизни так много хорошего, погибла вместе с сестрой на эшафоте в 1794 году. Наследников у них не осталось.

Потерявший часть построек во время революции замок принадлежит государству. Реставрация владений была закончена в 2005 году.


Часы работы

Март с 14.00 до 17.00

(со среды по воскресенье)

Апрель, май, июнь и сентябрь с 13.30 до 18.00

(закрыт во вторник)

Июль и август с 10.00 до 19.00

Октябрь с 14.00 до 17.00

(закрыт во вторник)

Ноябрь и декабрь с 14.00 до 17.00

(только в воскресенье)

Закрыт 1 января, с 1 по 8 мая, 1 и 11 ноября, а также 25 декабря.

Дети до 7 лет – бесплатно.

http://www.cdp29.fr/kerjean-lechateaulhistoire.html

Комбур (Combourg)

Рене и призрак с деревянной ногой

Каменное доказательство устного шедевра.

Морис Баррес

«Наконец, перед нами открылась равнина, посреди которой, неподалеку от пруда, возвышался шпиль местной церкви. С западной стороны башни феодального замка поднимались до высоты огромных деревьев, освещенных заходящим солнцем».

Так Франсуа-Рене де Шатобриан описывал, что он увидел при первом посещении владений замка Комбур, купленного его отцом в 1761 году, за семь лет до рождения Франсуа. Здесь он провел часть своего детства, полного приключений и разделенного между родным домом в Сен-Мало, разными коллежами в Доле, Ренне и Динане и старой крепостью. Это причудливое строение значительно повлияло на него, пробудив воображение и фантазию, развив склонность к мистике и тайнам. Там в будущем писателе проснулось его истинное призвание (а ведь когда-то ему пророчили военную карьеру) и там ему открылись исключительные смыслы, поэзия вещей. Действительно, замок обладал всеми необходимыми для этого качествами – он покорял с первого взгляда…

Хотя корни владения Комбур теряются во тьме веков, из достоверного источника известно, что крепость стоит на этом месте с XI века. Изветно также, что в 1307 году некий Риваллон получил от своего брата Генгеннэ, епископа Доля, поместье барона де Комбура с двенадцатью другими вотчинами. Именно Риваллон и построил здесь замок почти в том самом виде, что дошел до наших дней.

Этот Риваллон стал героем одной из легенд, широко распространившихся по древней бретонской земле. Однажды, прогуливаясь по берегу пруда, он направился к фонтану Маргатты, находившемуся неподалеку. Там он увидел маленького человечка, попавшего в колючий кустарник. Пожалев бедолагу, Риваллон помог ему освободиться, а тот, в свою очередь, рассказал, что попал в терновый куст, пытаясь подобрать чудесный белый камень на дне фонтана, имевший свойство охранять от несчастий, связанных с водой.

Через какое-то время Риваллон столкнулся со старухой, мешавшей ему пройти по узкой тропе. Нетерпеливый и легко раздражавшийся сеньор де Комбур пришел в ярость и подтолкнул едва волочившую ноги женщину. В ответ та погрозила ему клюкой и заверила, что обязательно она будет отомщена: воды Маргатты перельются и потопят деревню с замком. Едва последние слова слетели с ее дрожащих уст, воды фонтана забурлили и потоками хлынули по всем лестницам.

Встревоженный Риваллон вспомнил о своем друге-карлике и позвал его на помощь. Тот бросил белый камень в фонтан, и потоп прекратился. Воды послушно вернулись в свои берега, а Комбур был спасен. Но человечек при этом потребовал, чтобы вспыльчивый господин впредь относился к пожилым дамам с большим уважением.

Прошли века; после Солинье в замке жили Шатожирон-Малетруа, затем Монтежаны, д’Асинье и Коэткены. Последние вступили во владение в 1553 году, и поместье пробыло в их руках до второй половины XVIII века. Это семейство представляет интерес, а посему ненадолго остановимся на нем.

Во время Фронды[30] знаменитая герцогиня де Шеврёз нашла убежище в Комбуре у своей подруги Франсуазы де Коэткен. У герцогини был сын, Мало II, женившийся на очень красивой девушке Маргарите де Роган-Шабо, внушившей запоздалую страсть, принесшую столько переживаний месье де Тюренну. «Она знаменита, – писал Сен-Симон, – ведь к ней горел страстью месье де Тюренн. Всепоглощающее чувство побудило его пойти на предательство – раскрыть секрет осады Гана, который король доверил только ему и Лувуа». Узнав о случившемся, «король, не ведавший власти любви, разразился смехом, недоумевая, как это месье де Тюренн в своем почтенном возрасте остается еще способным на такие чувства».

Но у этой роковой красавицы был сын, Мало-Огюст, который, став призраком, причинил немало неприятностей маленькому Франсуа-Рене де Шатобриану.

Неизвестно почему, но после смерти Мало де Коэткен был приговорен небесами часто посещать Комбур. Про него мы знаем лишь то, что он был генерал-лейтенантом, отличился при защите Лилля, а в битве при Мальплаке[31] потерял ногу. Короче говоря, нога его была деревянной, и в свое время этот факт активно обсуждали придворные сплетники. Известно также, что он был женат «на самом уродливом и неприятном создании на свете», и подобное обстоятельство никак не удерживало его на этой земле.

Как бы то ни было, ко времени, когда месье де Шатобриан, заработав свое состояние на скачках и на морском вооружении, купил Комбур, Мало де Коэткен был уже мертв не меньше тридцати лет. Но старожилы хорошо знали, что все эти годы, главным образом в канун Нового года, при бое курантов, он появлялся на каменных лестницах замка, откуда раздавался характерный стук его деревянной ноги. Говорили даже, что иногда его деревяшка гуляла сама по себе, без хозяина, но в сопровождении черного кота.

Эту и подобные легенды Рене узнал, приехав в замок. Что и говорить, мальчик пережил подлинный ужас, когда отец сказал, что ему отводится комната на самой вершине донжона, любимого места скитания Мало де Коэткена.

Для десятилетнего впечатлительного ребенка это стало труднейшим испытанием, но старый граф, человек молчаливый и необщительный, воспитывал его весьма жестко. И когда ребенок не мог сдержать дрожи, направляясь к лестнице с прыгающим подсвечником в руке, старик каждый раз бросал ему вслед: «Неужели господину рыцарю страшно?» А набожная мама добавляла: «Дитя мое, на все воля Божья. Вам не следует ничего бояться, если вы – добрый христианин».

Встречался ли Рене с человеком на деревянной ноге? Трудно сказать, но зато он оставил очень красивое описание своей комнаты: «Я жил в некоем подобии тюремной камеры в стороне от лестницы, соединявшей внутренний двор с различными частями замка. Окно моего донжона выходило на двор: днем мне открывалась великолепная перспектива с зубцами куртины[32], где обитали юркие сколопендры и торчали дикие сливовые деревья. Моими единственными друзьями были ласточки, устраивавшие гнезда в отверстиях обветренных стен. Ночью же виднелся лишь небольшой кусочек неба и несколько звезд. Когда светила луна и когда она заходила на западе, ее лучи блуждали по моей кровати, просачиваясь через окно. Совы, перелетая с одной башни на другую, мелькали между мной и луной, и по моим занавескам пробегали тени от их крыльев. Пребывая в самом удаленном месте замка, я постоянно кожей чувствовал шорохи мрака…»

Судя по рассказу писателя, его жизнь в Комбуре не была веселой.

«Весенние и зимние вечера проходили иначе. Когда ужин заканчивался и сотрапезники переходили от стола к камину, мама, вздыхая, ложилась на старую кровать; перед ней ставили круглый столик на одной ножке, а на него – свечу. Я садился подле огня с Люсиль, слуги убирали со стола и уходили. Отец отправлялся на прогулку, после чего сразу же ложился спать. Он был одет в платье из белого ратина или, скорее, в нечто, похожее на пальто, какое я видел только на нем. Лысую голову прикрывал большой белый чепец. Гуляя, он удалялся от гостиной, а огромный зал был настолько скудно освещен, что заметить его становилось все труднее. Слышно было лишь, как он ступал во мраке. Затем он медленно возвращался к свету и постепенно выходил из темноты, словно привидение, в белом платье, с белым чепцом, с длинным и бледным лицом. Мы с Люсиль обменивались несколькими словами вполголоса, когда он был в другом конце зала; но моментально замолкали, стоило ему приблизиться. Проходя мимо, он спрашивал: «О чем это вы шепчетесь?» Охваченные ужасом, мы не могли выдавить ни слова. А он уходил как ни в чем не бывало. Весь остаток вечера слышался лишь звук его шагов, вздохи матери и шепот ветра».

В семействе Шатобриан было десять детей, но в Комбуре единственной подругой Рене была его сестра Люсиль. Она казалась брату очень странной девочкой, «одинокой, с признаками красоты, гениальности и несчастья на лице». Она значила для него больше, чем просто подружка, больше, чем сестра. Она была ему необходима, как воздух, и счастьем от общения с ней отмечены все детство и отрочество Рене. Именно она во время одной из бесед на берегу пруда помогла обнаружить его гениальность. Как он вспоминал потом, в его памяти надолго сохранились яркие впечатления от прогулок, на которых Люсиль, бывало, советовала ему: «Ты должен запечатлеть все это». «Эти слова разбудили мою музу, – писал Шатобриан. – Божественный ветерок подул на меня».

После смерти старого господина Комбур перешел к его старшему сыну, женившемуся на внучке Малерба и погибшему вместе с ней в 1794 году на эшафоте. Революция настоящей бурей налетела на старинный замок, который в результате был полностью разорен. Реставрацию интерьера замка предпринял уже внук двух жертв террора, но, к сожалению, он избрал стиль трубадуров, такой модный в эпоху Второй империи и благодаря Виолле-ле-Дюку[33].

После смерти отца Рене возвращался сюда лишь четыре раза: после свадьбы брата, во время революции, перед отъездом из Франции в Америку и, наконец, по возвращении в 1801 году. Замок выдержал возмутительный безжалостный грабеж. А сам Шатобриан не смог совладать с нервами и в итоге заболел. Предчувствуя скорый конец, в свой последний визит в замок он написал мадам де Сталь: «Именно в лесах Комбура я стал таким, какой я есть. Здесь я почувствовал первые признаки уныния, преследовавшие меня всю жизнь, первые признаки грусти, ставшей причиной моего страдания и моего счастья».


Часы работы

Апрель, май, июнь, сентябрь с 14.00 до 17.30

(закрыт в субботу и в воскресенье утром)

Июль и август с 10.45 до 13.30 и с 14.00 до 17.30

Октябрь с 14.00 до 17.00

(закрыт в субботу и в воскресенье утром)

http://www.combourg.net/

Ланже (Langeais)

Франция женится на Бретани

Прекрасная подруга, мы таковы:

Ни вы без меня, ни я без вас.

Мария Французская

Холодным и сухим днем, в самом начале декабря 1491 года, роскошный кортеж появился на улицах маленького городка Ланже и направился к замку, белые стены которого, выстроенные из прекрасного туреньского камня (при взгляде на него казалось, что он впитал в себя лучи солнца), спорили с синими барашками крыш. В центре этой блестящей кавалькады плыли носилки, в которых на подушках раскинулась юная девушка, закутанная в роскошный черный бархат и соболя.

Ей было пятнадцать лет. Она была необычайно эффектна. По крайней мере, все современники пытались добиться ее руки и воспевали ее красоту тем, кто позволял себе в этом сомневаться. Она была грациозна, несмотря на то что одна нога у нее была немного короче другой. Но никто не замечал этого маленького недостатка, тем более что девушка в соболях умела скрыть его своей легкой стремительной походкой. «Это было незаметно, – рассказывает Брантом, – и ее красота от этого ничуть не проигрывала…»

На самом деле это свидетельство немного сомнительно: сам Брантом никогда не видел ту, о которой он столь эмоционально пишет. Ее маленькая ручка, будучи отдана законному супругу, положила конец нескольким столетиям непрочного согласия и подарила звезде, называемой Франция, один из прекраснейших лучей, которого ей так долго недоставало. Звалась она Анной. Она была суверенной герцогиней Бретонской и прибыла в Ланже, чтобы стать супругой юного короля Карла VIII.

Брак этот не обошелся без затруднений: с детства Карл был обручен с Маргаритой Австрийской, которую воспитывали подле него в Амбуазе. Со своей стороны, рука Анны была обещана императору Максимилиану, отцу этой самой Маргариты. Оба брака были очень выгодными, однако если бы Максимилиан обосновался в Бретани, Франция очень скоро оказалась бы разделенной надвое. Так решила та, кто, будучи регентшей на время несовершеннолетия короля Карла, уверенно правила королевством, – Анна де Божё, его сестра, «наименее безумная из женщин Франции», если верить словам ее отца Людовика XI. По совету сестры «Карл, убежденный в том, что столь важный сеньор в королевстве небезопасен, отнял Анну у Максимилиана и сам женился на ней». Это слова все того же Брантома, но в этом случае он, похоже, не ошибается.

Сказать по правде, тщеславную герцогиню Анну больше привлекала корона императрицы, и она не находила ничего приятного в том, чтобы стать королевой Франции. Тот, с кем она уже давно была обручена, был мудр и щедр, осыпал ее подарками, хотя и не был особенно богат. Среди его подарков были и те соболя, которыми было подбито ее дорожное платье, и те, которые украсили свадебный наряд будущей королевы. Но французы оказались столь дипломатичными, а приведенные войска – столь значительными, что им удалось изменить мнение Анны. В то время, как Маргарита плакала в Амбуазе, узнав, что ей уже не быть супругой Карла, Анна пустилась в путь вдоль берега Луары, в городок Ланже.

Известно, что первая встреча будущих супругов была вполне благоприятной. Карл записал, что юная герцогиня «очень изящная, обладает добрым нравом, а фигура ее выглядит как нельзя лучше». Что же до нее, то мы точно не знаем ее мыслей. Молодой король не был красавцем, но он обладал определенным очарованием и любезностью. И потом, в него была влюблена ее соперница Маргарита! Только этого было достаточно, чтобы он понравился Анне.

Во вторник 6 декабря, в большом зале замка, где и теперь можно полюбоваться чудесной обстановкой, Анна подписала брачный договор, соединивший Бретань и Францию. По этому договору, Бретань должна была достаться королю Франции, если герцогиня умрет первой. Если же первым умрет король, Анна вернет себе герцогство, но будет обязана выйти замуж за наследника французского престола. В любом случае, в течение своей жизни она сохраняла Бретань за собой, а Бретань, в свою очередь, приобретала королеву, не теряя герцогини.

Красота нарядов бретонских невест издревле была притчей во языцех. Платье Анны стало лишь ярким подтверждением древних легенд. Оно вызывало в памяти образы фей: ткань была соткана из тончайших золотых нитей, и украшали его сто шестьдесят соболиных шкурок. Поражало роскошью и брачное ложе, доставленное к торжеству из Нанта: оно было сделано «из червонного золота и красной тафты». Говорят, что молодые супруги возлегли на нем с радостью. Их оставили одних, но, по обычаю, в соседней комнате расположились шесть буржуа, которые должны были держать ухо востро. Они должны были подтвердить, что герцогиня Анна добровольно взошла на брачное ложе, чтобы стать там королевой. Популярный историк XX века Андре Кастело сообщает, что на исходе брачной ночи, измотанные звуками, доносившимися из-за стен и рисовавшими в их воображении откровенные сцены любви, буржуа «затеяли неописуемый по своей непристойности спор, в словах исключительно непечатных…».

После первого семейного подвига молодая чета отправилась провести медовый месяц в замке Плесси-ле-Тур. И башни Ланже погрузились в тишину.

Что же касается замка, то в том виде, в каком его застала юная королевская чета, он существовал всего несколько десятилетий. Его построили по распоряжению Людовика XI в 1461–1462 гг… Наблюдал за строительством контролер финансов Жан Буре. При строительстве был сохранен в целости огромный донжон, чья история темна и славна. Башню построил сам Фульк Нерра (т. е. дословно Черный Сокол), ужасный граф Анжуйский, которому посвящена не одна глава в моих книгах[34]. Всем известно его увлечение тяжелыми неприступными квадратными крепостями – основательными, но способными бросить вызов разрушающей силе времени. На самом деле все они были сооружены с одной целью – наделать хлопот графу де Блуа, извечному смертельному врагу Фулька.

После грозного графа замок сменил много разных владельцев. Среди них самым забавным был Пьер де Ля Бросс, фаворит короля Филиппа III Смелого, чей взлет стал столь же ослепительным, сколь быстрым оказалось падение.

Хирург и цирюльник короля, Пьер де Ля Бросс смог найти себе покровителя, который обеспечил ему место камергера. К несчастью, достигнув определенного могущества при дворе, осыпанный милостями и подарками короля (в их число попал и замок Ланже, владельцем которого Пьер был с 1270-го по 1278 г.), бывший цирюльник не мог остановиться. Заносчивость, присущая баловням судьбы, не блещущим умом, привела к тому, что у него появилось множество врагов. Но он был абсолютно уверен, что король защитит его от злопыхателей всегда! Какая недопустимая наивность для придворного!

К несчастью для него, наступил день, когда ревность к его весьма странной власти над королем отравила сердце королевы. Мария Брабантская была молода, хороша собой и неподражаема в своем истинном величии. Ее влияние на супруга росло с каждым днем, и пришел час, когда образ Пьера де ля Бросса потерялся в ее тени. Как раз в то время Пьер имел неосторожность впутаться в одну сомнительную историю: принц Луи, старший сын короля от первого брака (Мария Брабантская была его второй женой), выпив в ее комнате стакан воды, умер, и пошли разговоры, что тут не обошлось без яда. Кстати, о яде первым заговорил именно Пьер де ля Бросс, и он же осмелился обвинить в злом умысле королеву.

Можно себе представить замешательство короля Филиппа III, услышавшего обвинение в адрес возлюбленной, которой он всецело доверял. Мария ответила просто: кто кричит громче других, тот, по всей видимости, сам и виноват. Зачем Пьеру устранять принца? С единственной целью – возвести напраслину на жену короля, ибо «собака чувствует, когда ее выставят за дверь».

Вот так история! Кто же из них говорил правду? Обвинение было слишком серьезно, чтобы оставить дело без расследования, а приговор – без последствий. Камергер продолжал настаивать на своей версии и советовал беречь от мачехи других детей короля. Когда все аргументы были исчерпаны, Мария Брабантская настояла на том, чтобы следователи обратились за советом к ясновидящей Бегине де Нивель, чьи предсказания считались тогда очень точными. Филипп согласился, и Бегина подтвердила, что королева невинна, а Пьер де Ля Бросс – преступник.

В результате он проиграл тактическую битву. За обвинением последовали арест, приговор, и 30 июня 1278 года смерть на виселице на Монфоконе[35]… на той самой виселице, которую еще совсем недавно возвели по его же приказанию. Тем утром в окрестностях Монфокона собралась толпа: здесь были все, кто ненавидел слишком резвого камергера, и среди них герцог Бургундский, герцог Брабантский и граф д’Артуа. Но приговоренный был выходцем из народа, и нашлись голоса, осмелившиеся шептать, что вешают невиновного.

После всех этих событий замок Ланже еще много раз менял временных владельцев. Так, в 1517 году Франциск I разместил здесь Максимилиана Сфорца, герцога Миланского, который незадолго до этого потерял свои владения, проиграв битву при Мариньяне. Через несколько лет здесь поселился Жан де Дисбаш, полковник швейцарской гвардии. Потом, в 1547 году, – герцог де Сомма, неаполитанский дворянин, поступивший на службу к «королю-рыцарю» в 1529 году. Наконец, в 1630 году замок перешел к женщине – к Марии Туше.

Старая фаворитка Карла IX, Мария Туше, в замужестве мадам де Бальзак д’Антраг, к тому времени уже не обладала той красотой, о которой ходило столько разговоров в дни ее молодости, ибо ей было восемьдесят два года. Она ни разу не приехала в Ланже, да и владела им всего лишь год. А потом замок перестал быть королевской собственностью и перешел к принцессе де Конти, далее – к чудаковатому мужу Гортензии Манчини, невероятному герцогу Мазарини, чья набожность граничила с безумием. Их наследники владели замком до 1765 года, а затем он достался герцогу де Люиню.

Пустовавший во времена революции и империи, замок нашел заботливого хозяина в 1833 году. Им стал парижский адвокат месье Барон, который и взялся за его восстановление. Однако всю былую роскошь замку сумел вернуть лишь следующий его владелец – Жак Зигфрид, сын Жюля Зигфрида, бывшего мэра города Гавра, министр торговли и брат крупного писателя и экономиста Андре Зигфрида. Благодаря его неусыпной опеке и труду дворец был заново меблирован и вернул себе прежний лоск. По завещанию замок достался Институту Франции, который остается счастливым владельцем замка и поныне.


Часы работы

Февраль и март с 9.30 до 17.30

Апрель, май, июнь, сентябрь и октябрь с 9.30 до 18.30

С 1 по 11 ноября с 9.30 до 18.30

С 12 ноября по 31 января с 10.00 до 17.00

http://www.chateau-de-langeais.com/

Люинь (Luynes)

Королевский сокольничий

Каждый зовет себя другом,

Но глупец, кто этому верит:

Слыть другом – ничего нет легче,

Быть другом – ничего нет реже.

Лафонтен

Если бы ты, читатель, был абсолютно точным и правдивым историком, то вынужден был бы признать, что за замком Люинь закрепилось неверное название. Его следовало бы называть Майе, как раньше. Ведь герцоги де Люинь, которых на самом деле все величали д’Альбер, никогда не были уроженцами долины Луары.

Эта историческая путаница началась в 1619 году, когда Шарль д’Альбер де Люинь, главный сокольничий Франции и фаворит Людовика XIII, во время путешествия по любимой королевской реке в компании самого короля купил себе мощный замок де Майе, солидные круглые башни которого высокомерно возвышались над очаровательным пейзажем Турени. Но зачем ему было покупать это не самое привлекательное имение? Все очень просто: Людовик XIII объявил, что околдован красотой этого края, долины Луары, и Люинь тут же подумал, что его хозяин будет с удовольствием приезжать сюда, возобновляя традицию своих великих предшественников, и что у него будет возможность покинуть надоевший Париж, его мрачный и неудобный Лувр, чтобы поселиться в одном из прекрасных замков Луары. Но он ошибся: Людовик XIII остался парижанином, а чтобы удовлетворить свое время от времени возникающее желание выехать на природу, он построил себе неподалеку от столицы охотничью резиденцию, названную Версалем.

Но вернемся к нашему сокольничему и, прежде всего, к его родословной! И по сей день существует деревня Люинь, расположенная рядом с Эск-ан-Провансом. Это родовое поместье семьи… де Сегюр. Однако в 1535 году Леон д’Альбер женился на Жанне де Сегюр и стал хозяином владения, прибавив название деревеньки к своему собственному имени. Этот самый Леон был дедом нашего героя, но все-таки славу семье принес его отец, чье имя Оноре д’Альбер де Люинь было воспето в веках благодаря доблестным воинским подвигам. Став в 1575 году суперинтендантом и губернатором Лангедока и Прованса, Оноре оказался в чести у Генриха IV, который подписывал письма к нему так: «Ваш самый преданный друг…»

Эта дружба позволила юному Шарлю-Оноре стать пажом Генриха IV, а затем быть прикрепленным к дофину, будущему Людовику XIII, который подружился с ним из-за его виртуозного умения ловить птиц на охоте и из-за того, что тот научил его приручать сорокопутов[36]. Этой дружбе суждено было изменить ход истории Франции.

В самом деле, после смерти доброго короля Генриха от ножа Равальяка королевство попало в губительные руки регентши Марии Медичи, точнее – в еще более отвратительныее руки Кончино Кончини, бывшего флорентийского крупье и любимого супруга ее молочной сестры и фаворитки Леоноры Галигаи.

Юному королю Людовику XIII в то время было всего лишь восемь лет, и он пока еще был не в состоянии тягаться с красивым, высокомерным и любящим роскошь итальянцем, прекрасно знавшим степень своего влияния на Марию Медичи, безвольную и глупую женщину, всегда руководившуюся исключительно собственными капризами. Вскоре на чету Кончини посыпались различные милости. И вот Кончини – уже первый палатный дворянин[37], генерал-лейтенант Перонна, Роя и Мондидье. Благодаря золоту, сыпавшемуся на него из царской сокровищницы, он приобрел себе маркизат Анкр в Пикардии, стал губернатором Амьена и, наконец, что особо неприятно, маршалом Франции.

Его алчность и заносчивость не знали пределов, отчего нередко страдал и юный король. И в его скрытной детской душе зародилась и начала расти жажда мести, поддерживаемая Люинем, не устававшим повторять, что королем является Людовик и править должен только он один… В результате ненависть еще больше усилилась, когда в 1617 году Кончини посмел претендовать на высший чин коннетабля Франции…

И вот однажды, апрельским вечером, Люинь привел к королю четырех человек: барона де Витри, капитана де Гарда, своего зятя барона де Персана и своего друга Фукероля. Все четверо готовы были уничтожить Кончини, но они выдвинули одно условие: Людовик должен был отдать им приказ в присутствии свидетелей. При этом присутствовали близкие друзья короля Люинь и Гишар Дежан. «Сир, – спросил Витри, – я арестую Кончини, но если он будет защищаться, как мне поступить? Чего хочет король?» Людовик XIII не ответил и отвернулся. И тогда Дежан ответил за государя: «Король желает, чтобы преступника убили!» Витри не стал ничего больше спрашивать, а Люинь поддержал своего титулованного друга в его тайных намерениях.

24 апреля Витри выстрелом из пистолета убил Кончини, когда тот входил в Лувр. Несмотря на свою близость к регентше, Леоноре не удалось избежать эшафота. С этого момента Людовик XIII действительно стал королем… и именно Люинь наследовал большую часть состояния Кончини. Он, не колеблясь ни минуты, отправил Марию Медичи в ссылку, ведь теперь его власть была практически безгранична…

Первый палатный дворянин, капитан распорядительной службы короля и Бастилии, губернатор Нормандии… Кроме того, он заключил блестящий брачный союз. Конечно же, Людовик XIII ничего не имел против его женитьбы на своей незаконнорожденной сестре Катрин де Вандом. Но та сама отказалась, сочтя, что претендент на ее руку слишком низкого происхождения. Тогда Люинь остановил свой выбор на дочери герцога де Монбазона, на Марии де Роган, прелестной семнадцатилетней девушке. В истории она осталась под именем герцогини де Шеврёз… Но до того времени, когда она станет титулованной особой, пройдет много лет. А пока она не видела никаких препятствий тому, чтобы стать мадам де Люинь, поскольку считала, что состояние жениха может еще больше увеличиться. И она не ошиблась: Люинь стал герцогом, а в 1619 году его даже назначили коннетаблем Франции. В том же году он и купил старинный замок в долине Луары.

В понедельник 11 сентября 1617 года, в Лувре, в апартаментах королевы Люинь и Мария де Роган были объявлены женихом и невестой. Через два дня состоялось бракосочетание… в пять часов утра, в присутствии очень немногих свидетелей, в личной часовне королевы. Людовик XIII, встав в половине четвертого утра, пошел за своим другом в его спальню и повел его в часовню, где архиепископ Турский благословил его брак. В тот же вечер Люинь дал ужин, а затем вместе с молодой женой уехал на медовый месяц в замок Лезиньи, что в Бри, который, к сожалению, не сохранился до наших дней. Это владение принадлежало Леоноре Кончини и было подлинным сокровищем архитектуры, но во времена Фронды оно было сожжено дотла.

По возвращении Мария де Люинь была удостоена исключительной милости: она стала управляющей делами королевы. Так началась знаменитая и губительная дружба между Анной Австрийской и будущей мадам де Шеврёз, которая сделала все возможное, чтобы подтолкнуть королеву в объятия герцога Бэкингема, став злейшим врагом Людовика XIII и кардинала де Ришельё. До того момента благосклонность к супругам Люинь ни с чем нельзя было и сравнить. Люинь же злоупотреблял ею. Он стал таким могущественным, что никто не мог и приблизиться к королю без его разрешения. Признаем, что он не был лишен очарования, которому, впрочем, Ришельё так и не поддался.

«Люинь, – написал кардинал, – отличался посредственным и нерешительным умом; он был слишком недоверчив, лишен благородства и слаб, чтобы выдержать испытание славой и богатством. Он был невоздержанным, словно поток, неспособный ограничить свои амбиции. Казалось, что он потерял рассудок, как человек на вершине башни, у которого голова пошла крутом, и он едва не лишился чувств. Ему хотелось быть принцем Оранским, графом Авиньонским, герцогом д’Альбрэ, королем Австразии…»

Но на самом деле из-за многочисленных злоупотреблений его господство продлилось недолго. Несмотря на то, что через шестнадцать месяцев после свадьбы было с поистине королевским размахом отмечено рождение дочери Люиней, а затем, 25 декабря 1620 года, еще и сына, король чувствовал постепенное нарастание недовольства своим бывшим близким другом. Что же касается Люиня, то он продолжал просить и получать все новые и новые милости. И Людовику это надоело. Плюс вокруг имелось немало желающих избавиться от неудобного фаворита, что, в конце концов, и привело бы к неизбежной опале… если бы смерть сама не пришла и не положила всему этому конец. В декабре 1621 года герцог де Люинь скоропостижно скончался во время кампании, имевшей место на юге; это событие не имело большой огласки. Он покинул этот мир в Лонгетилле, что на берегу Гаронны, в результате «крапивной лихорадки», попросив короля не оставлять на произвол судьбы его жену и детей.

Однако, вернувшись в Париж, Людовик XIII объявил мадам де Люинь, что она должна немедленно покинуть Лувр. С тех пор вражда между ними только росла. Красавица Мария, став женой герцога де Шеврёза, так никогда больше и не возвращалась в Люинь, предпочитая ему тенистый Дампьер, наследником которого станет ее сын от первого брака. Все герцоги де Люинь стали великими и благородными слугами монархии, прежде всего, а потом уже Франции, когда от монархии остались одни лишь воспоминания.

В заключение позвольте написать несколько слов о замке Люинь, который сейчас принадлежит главной ветви семейства… Первоначальная крепость Майе была сожжена графом Анжуйским, брошенным женой Бертрадой ради короля Филиппа I и проводившим время в увеселениях. Восстановленный в 1106 году Ардуэном де Майе, в XIII веке замок был перестроен, а затем Ардуэн IV (уже в XV веке) добавил к нему прелестную пристройку, имитирующую Плесси-ле-Тур и украсившую главный двор. Но донжон до наших дней не дожил: он был разрушен в 1658 году.


Часы работы

С 1 апреля по 30 сентября с 10.00 до 12.30 и с 14.00 до 18.00

Ля Мотт-Фёйи (La Motte-Feuilly)

Супруга Чезаре Борджа

Одиночество приводит в уныние сердце, но питает ум.

Камилла Бельгиз

При упоминании об этом замке любители истории Франции наверняка вспомнят Шинон, куда 18 декабря 1498 года ко французскому двору прибыл сеньор Чезаре Борджа, сын Папы Александра VI, в то время только ставший кардиналом Святой церкви. Его свита блистала золотом и пурпуром: как одежды людей, так и конская упряжь – чтобы никто даже не сомневался, что сын Его Святейшества – человек не простой и его следует принимать с большим уважением. Однако роскошь, выставленная напоказ, вызвала не восхищение, а одни лишь насмешливые улыбки и возмущенные взгляды.

Но при дворе, по крайней мере, сразу после приезда итальянцев французам удалось удержаться от иронии. Для короля Людовика XII, сделавшего его герцогом де Валентинуа, даже не спросив, что об этом думают жители Валентинуа, Чезаре был человеком, с которым следовало бы держаться крайне осторожно. Кто знает, не спрятана ли в его багаже папская булла, которую французский король так лихорадочно ждал? О, вожделенная булла об аннулировании брака короля с несчастной Жанной Французской, дочерью покойного Людовика XI, безобразной, хромой и несуразной, пусть и такой доброй! Драгоценнейшая булла, ведь благодаря ей Людовик смог бы жениться на женщине, которую он горячо любил и которая была женой его предшественника Карла VIII – на герцогине Анне Бретонской.

Но коварный Чезаре не спешил подносить дары, он рассудил так: если и отдавать буллу, то только за хорошую цену. Уже стоял вопрос о герцогстве и о графстве де Ди, но он хотел получить еще и жену! И ему было далеко не все равно, кто это будет: он был согласен только на принцессу королевской крови. Проболтавшись словно невзначай, Чезаре дал понять королю, что булла у него есть – вопреки тому, что говорилось раньше. Но он отказался отдать этот документ до получения гарантий, что ему найдут подходящую супругу.

Ну это уж слишком! Зачем ждать каких-то «гарантий»? Людовик XII слыл человеком слова. И, женившись на своей бретонке, он задумался о том, как исполнить обещание и выгодно женить Чезаре. Сначала рассмотрели кандидатуру Шарлотты Арагонской, одной из фрейлин новой королевы. Ее отец, Фердинанд Неаполитанский, не любил Борджа, но признавал, что Чезаре красив, выглядит внушительно и вполне может пленить юную девушку. Недолго поколебавшись, Людовик XII посадил их за свой стол рядом.

Но эта попытка провалилась! Шарлотта откровенно заявила, что сеньор Борджа ей не нравится и у нее нет ни малейшего желания заразиться от него «его болезнью» (он страдал от оспы и иногда был вынужден носить маску), а еще она не хочет ни за какие деньги показаться смешной и услышать однажды хихиканье за своей спиной: «ох, какая кардинальша». Катастрофа! Как назло, Чезаре был человеком злопамятным. Он чувствовал себя оскорбленным, сказал, что неаполитанцы рано или поздно заплатят королю за все, и начал укладывать вещи. Борджа собирался вернуться домой, пожаловаться Папе и устроить скандал – теперь Людовик XII мог навсегда похоронить свои надежды заполучить герцогство Миланское.

Отчаявшись, король отдал приказ: повелеваю обиженному Борджа оказать честь одной из двух фрейлин королевы, его племяннице Катерине де Фуа или Шарлотте д’Альбре, сестре короля Наварры и племяннице Алена д’Альбре, герцога Генуэзского. Выбор был сделан очень быстро: Шарлотта была блистательной красавицей и, конечно же, выбрали именно ее, «самую прекрасную дочь Франции».

Но хотя Чезаре и согласился, семья Шарлотты восприняла его предложение только как повод для размышлений. И начала торговаться! Король Наварры обещал приданое в 120 000 экю золотом, из которых он вряд ли мог заплатить больше половины. Ален д’Альбре обещал еще 30 000 экю, но требовал собрать свидетельства того, как была получена кардинальская шапка. Время шло, и Чезаре начал нервничать.

Наконец, пришли к согласию и составили договор, о котором Чезаре Борджа сказал, что он «очень честный и выдающийся, умный и сдержанный…». На самом деле это был шедевр глупости, но он позволял начать подготовку к свадьбе. К великому огорчению невесты…

Прекрасной Шарлотте совсем не хотелось становиться герцогиней де Валентинуа. Помимо того, что жених был «старым священником», Чезаре много потерял в ее глазах, когда (в очередной раз!) обострилась его болезнь. Лицо покрылось оспинами, и Его Святейшеству пришлось носить маску. Это была весьма романтичная маска, вся отделанная золотом… если, конечно, не знать, какое уродство скрывалось под ней. И, наконец, в глазах наваррской принцессы герцог де Валентинуа был всего лишь бастардом, пусть и усыпанным драгоценными камнями. Жестокосердная, она не отказала себе в удовольствии сказать ему об этом…

И что? Ей надлежало подчиниться воле отца и брата. Но победу над Шарлоттой одержали не мужчины из ее семейства, а женщина – Жанна Французская, которой папская булла, привезенная Чезаре, разбила жизнь. Теперь, став герцогиней Беррийской, Жанна была сослана в Бурже в созданный ею же самой монастырь. Позднее она будет канонизирована Папой Пием XII под именем Святой Жанны Французской. Именно она оказала на Шарлотту глубокое влияние. Девушка восхищалась ею, почитала добрую принцессу и осуждала всех тех, благодаря кому она вынуждена была удалиться от мирской жизни. У нее в монастыре Шарлотта искала убежища, но и там ее нашли: туда королева Анна прислала гонца, чтобы сообщить ей, что Борджа просит, точнее требует, ее руки. Тогда Жанна Французская, обладавшая даром всепрощения и послушная воле Господа, сказала девушке, что та должна подчиниться воле своих родственников и короля. Еще ни одной принцессе не удавалось избежать сурового долга. Душа Шарлотты оказалась столь покорной и чистой, что она подчинилась, как в свое время это сделала и сама Жанна…

Короче говоря, Шарлотта сдалась. Она поступила так, как ей велела истинная французская королева. Она вышла замуж за Чезаре, наводившего на нее ужас. А Жанна сделала ей свадебный подарок – маленький замок Ля Мотт-Фёйи, чтобы у нее было свое пристанище, если в будущем случатся черные дни.

Венчание состоялось в новой часовне замка Блуа 12 мая 1499 года. Шарлотта была ослепительна в расшитом золотом платье, Чезаре тоже был весьма импозантен в своем камзоле, расшитом серебром и усыпанном бриллиантами. Но больше всего внимание придворных и простого люда привлекал тот алмаз, что крепил белое перо на его шапочке – он был величиной с голубиное яйцо… После окончания торжеств Шарлотта осталась в спальне наедине с мужчиной, который отныне был ее супругом.

Как бедняжка пережила брачную ночь? Об этом нам ничего не известно, кроме дерзкого сообщения о победе, которое Чезаре на следующий день отправил Его Святейшеству. В нем он писал, что с достоинством «миновал восемь постов».

Хвастал ли он? Приняла ли его Шарлотта несколько раз за одну ночь? Можно лишь удивляться столь неожиданной перемене в девушке, до свадьбы не испытывавшей к будущему супругу нежных чувств. Однако имеется и другая версия этого события, рассказанная Анри Этьенном. Согласно этой версии, Чезаре «попросил у аптекаря пилюли, которые помогли бы ему ночью не осрамиться перед женой, а тот перепутал и дал ему слабительное. В результате новоиспеченному супругу пришлось всю ночь заниматься не исполнением приятных супружеских обязанностей, а собственным туалетом, что и подтвердили утром придворные дамы…».

Как бы то ни было, на следующий день молодая чета переехала и устроилась в Ля Мотт-Фёйи. Старые стены и высокие башни, до сих пор сохранившие типичную для Средневековья кладку, по вечерам на горизонте видели герцога и герцогиню де Валентинуа… Они прожили там вместе всего лишь несколько недель (что это было за существование?), а потом, одним сентябрьским утром, Чезаре вскочил на лошадь, чтобы присоединиться к королю Людовику XII, отправлявшемуся в Италию, где ему хотелось завоевать герцогство Миланское и где сам Чезаре мечтал выкроить себе небольшое королевство…

Но он не смог осуществить своих планов из-за смерти Александра VI, которая лишила поддержки и свалила этого колосса на глиняных ногах.

После смерти отца Чезаре приказал Шарлотте с их новорожденной дочкой приехать к нему. Шарлотта не отказала мужу, но принялась тянуть время, причем очень умело. Чезаре вынужден был лицом к лицу столкнуться со своими врагами. Спасаясь бегством из Неаполя, он пытался устроиться на службу к католическим королям Испании. Но его нигде не любили. Преданный всеми, он был схвачен и заключен в темницу в испанском замке Медина-дель-Кампо, где только что умерла королева Изабелла. Ему удалось бежать в Наварру, и там он поступил на службу к своему шурину. А потом, атакуя Виану, небольшой городок близ Логроньо, он бесславно погиб 11 марта 1507 года.

С того момента, как был арестован ее муж, Шарлотта вела себя как вдова. Она заперлась в Ля Мотт-Фёйи, выходила откуда лишь для того, чтобы навестить в Бурже свою любимую принцессу. Она вела святую и благочестивую жизнь до смерти в 1514 году. Она умерла в возрасте тридцати двух лет, оставив маленькую Луизу матери Франциска I.

Луиза, «крошечная, уродливая, с некрасивым носом и большим лбом, делавшим ее еще более некрасивой», дважды была замужем: сначала за Ля Тремуйем, убитым в Павии, а потом за Филиппом де Бурбоном, сеньором де Бюссе.

Что же касается Шарлотты, то ее похоронили в маленькой церкви, вместе с соседним замком образующей своеобразный мирный оазис. Зеленый, оглашаемый смехом и радостными криками детей, ибо замок Ля Мотт-Фёйи был передан своим последним владельцем под приют для плохо слышащих детей, как того, несомненно, пожелала бы верная жена и преданная мать, что в течение нескольких лет вымаливала прощение монархов и Господа для своего мужа. Вероятно, она все-таки полюбила, сама не отдавая себе в этом отчета, своего коварного мужа по имени Чезаре Борджа.

Ля Руэри (La Rouërie)

Человек короля

Моя единственная надежда заключена в моем отчаянии.

Расин

Недалеко от важного дорожного узла Антрена находится замок Ля Руэри с длинным светлым фасадом, стройные линии которого поражают своей простотой и изяществом. За фасадом перед взором путешественника предстает величественное здание с треугольным фронтоном. Обширный парк с различными редкими растениями, привезенными с разных концов света, можно сравнить с футляром для драгоценностей и благородной картиной, дарящей не только мир, легкую жизнь, но и безмятежное спокойствие. Ничто здесь не напоминает о человеке, создавшем этот замок и спланировавшем парк в том виде, в каком он дошел до наших дней.

Его звали Арман-Шарль Тюффен, маркиз де Ля Руэри. Его жизнь была непрекращающейся скачкой: безумные похождения, в которые он непрестанно пускался благодаря собственным энтузиазму, великодушию и увлеченности. И все это – на службе у короля, за которого в те непростые времена он был готов отдать жизнь.

В 1767 году Ля Руэри исполнилось семнадцать. Он был знаменосцем полка французской гвардии, а его наставником в Париже был его дядя, месье де Ля Белинэ. Как и племянник, тот был знатным бретонским дворянином, но намного старше племянника, как и полагается дяде. Что, впрочем, не исключало безрассудства в его поведении!.. Именно в это время месье де Ля Белинэ был сильно увлечен одной актрисой, молодой и очень хорошенькой. Ее звали мадемуазель Бомениль, и она многих кавалеров заставила потерять голову, прежде чем сама почувствовала легкое головокружение от любви. Среди этих многих был и молодой маркиз, безумно влюбившийся в девушку, но ни на мгновение не забывавший о нежном интересе, испытываемом его дядей… Кстати, абсолютно покоренным и увлекшимся ухаживаниями так сильно и серьезно, что даже подумывал жениться на ней.

Надо сказать, что Бомениль вела себя весьма достойно: она с твердостью отвергала своего воздыхателя. Арман, со своей стороны, видел в этом всего лишь проявление стыдливости, а посему решил применить силу. Он был абсолютно уверен, что от него только и ждут решительных действий.

Однажды ночью он направился к дому своей красавицы в сопровождении двух кровельщиков, которые несли лестницу. Отчаянный влюбленный взобрался по ней и проник в дом через окно. К счастью, актриса была одна, и это позволило неблагоразумному юноше пасть перед ней на колени и открыто объясниться: он сказал, что не уйдет, пока его любовь не найдет если не удовлетворения, то ответа!

У растерявшейся сердцеедки едва хватило времени, чтобы выставить его за дверь, как появился месье Ля Белинэ. Он как раз разговаривал с двумя кровельщиками. Объяснение. Драма. Ярость старого дворянина, посчитавшего себя обманутым. И что? Он решительно порвал со своей любовницей. На следующий день он возвратился в Бретань, а его племянник, в свою очередь, закрылся в монастыре Ля Траппе, чтобы там постараться забыть свою несчастную любовь.

Но случаю было угодно, чтобы однажды дядя, проезжая мимо монастыря, узнал, что там находится его племянник. Узнал он также и то, что последнего привело сюда необъяснимое сопротивление одной из дочерей Оперы. Какой? Да, конечно же, Бомениль!.. После недолгих объяснений племянник и дядя возвратились в Париж, где все быстро устроилось. Бомениль вновь обрела своего покровителя… и нашла способ сообщить его племяннику, что он ей вовсе не безразличен… Успокоившись на этот счет, Ля Руэри начал совершать всевозможные безумства: наделал долгов, дрался на дуэли, опасно ранил графа де Бурбон-Бюссе, затем, чтобы избежать наказания, подал в отставку и спрятался. Сначала – в Женеве, потом – в Америке, куда он прибыл намного раньше Лафайета, поступив на службу к восставшим.

Он великолепно вел необычную партизанскую войну, за что приобрел среди своих братьев по оружию огромную известность. Там знали полковника Армана больше и лучше, чем Лафайета, но, к великому сожалению, эта слава не последовала за ним во Францию. Может быть, потому, что он вернулся слишком поздно, намного позднее других, когда все награды уже были распределены. Ему же достались лишь медаль Цинциннати[38], долги и друг, майор Шафнер, который приехал вместе с ним и обустроился в Бретани.

Возвращение в замок Ля Руэри, перестроенный еще в 1730 году из старых развалин и сильно нуждавшийся в восстановлении, было невеселым. Что было делать там без денег… кроме как жениться? Действительно, всего в полутора льё жила самая прекрасная и самая богатая наследница, которую только можно было пожелать: Луиза-Каролина, дочь покойного маркиза де Сен-Бриса, протеже Марии-Антуанетты, желавшей выдать ее за шевалье де Парни. Но Ля Руэри был привлекательнее, и после некоторых сомнений со стороны матери 22 декабря 1785 года в замке Сен-Брис имела место свадьба, свидетелями на которой были его друг Шафнер, а также его кузина Тереза де Моэльен, о которых у нас еще будет возможность поговорить. Нежная любовь связывала двух родственников: Тереза была очень эффектна с роскошными светло-русыми волосами, какие редко доводится увидеть воочию, а не на картинах льстивых придворных живописцев. Никто не знает, насколько далеко заходила эта привязанность, но создавалось впечатление, что мадемуазель де Моэльен, поистине благородное создание, всегда любила своего кузена и не любила никого, кроме него…

У этого брака не осталось времени, чтобы стать счастливым. Тремя месяцами позже юная маркиза, здоровье которой никогда не было стабильным, тяжело заболела и слегла. Для ухода за ней был приглашен молодой доктор из городка Базуж-ля-Перуз. Его звали Шеветель, и он был сыном одного очень известного врача. Шеветелю надо было поддерживать свою репутацию и авторитет врача, но он оказался слишком соблазнительным, элегантным и весьма умным молодым человеком. Ля Руэри увлекся им и сделал своим другом. Он поселил его в замке и с благодарностью принял его согласие сопровождать больную к одному знакомому кюре в Котерэ, которого он сам же и порекомендовал. Путешествие окончательно истощило молодую женщину, и она скончалась 18 июля 1786 года, всего через шесть месяцев после свадьбы. Шеветель возвратился, чтобы сообщить об этом Ля Руэри, и тот был удручен этой смертью.

Тем временем первые отзвуки революции начали доходить до Бретани. И вот с одиннадцатью другими дворянами Ля Руэри отправился в Версаль, чтобы представить там королю свои замечания о свободах в провинции. За это их, скорее для проформы, ненадолго посадили в Бастилию. После освобождения маркиз возвратился домой, где его ждали Тереза и Шафнер. Шеветель поселился в Париже, где маркиз огранизовал ему место врача у графа Прованского, брата Людовика XVI.

Когда разразилась революция, Ля Руэри это не особенно взволновало. Он перестраивал свой замок, перепланировал парк, где разбил четыре клумбы тюльпанов, привезенных им из Америки (цветник в этом месте поддерживают и поныне). Но когда приняли Гражданскую конституцию духовенства, в маркизе вдруг всколыхнулись его христианские и монархические чувства: он согласился стать главой дворянской организации, созданной у графа де Нуайана, в районе Доля.

Эта организация хотела получить поддержку принца крови, и Ля Руэри отправился в Кобленц, где жил в эмиграции граф д’Артуа. По возвращении маркиз задержался в Париже, чтобы повидать своего друга Шеветеля, которому он и рассказал обо всем произошедшем с ним. Увы, доктор к тому времени уже познакомился с Маратом, Дантоном и Камилем Демуленом и стал ярым революционером. Но oн об этом не сказал, сыграв в жизни человека, подарившего ему свою дружбу, поистине разрушающую роль.

Вернувшись в Бретань, Ля Руэри собрал отряд (ему в этом помогала Тереза). Вступивших в отряд было много, а доверенное лицо Жорж де Фонтевьё осуществлял его связь с Кобленцем, не забывая при этом останавливаться у Шеветеля, держа его в курсе всех дел. Нетрудно догадаться, чем все закончилось! Замок стал вызывать подозрения, и, стараясь избежать обыска, маркиз переехал в деревеньку рядом с Фужером, где жила Тереза де Моэльен. Именно там-то он и встретил бывшего торговца солью Жана Коттеро, прославившегося под именем Жан Шуан, вместе с которым они стали воевать за короля.

Восстание в Бретани должно было начаться, когда станет известно о взятии Шалона прусскими войсками. Шеветель, узнавший об этом, рассказал обо всем Дантону, и тот сделал все возможное, чтобы прусские войска отступили. Поговаривали даже о неких секретных переговорах между Дантоном и герцогом Брауншвейгским.

Бретонским заговорщикам пришлось долго ждать условленного сигнала, но он так и не пришел. Через некоторое время все же началась война на дорогах – процесс уже было не остановить.

Чтобы войти в доверие, побольше разузнать и донести на тех, кто так сильно откровенничал с ним, Шеветель переехал жить в замок Ля Фосс-Анжан, к семейству Дезиль, близким друзьям Ля Руэри (все, конечно же, были заговорщиками). Предатель привез с собой некоего Лаллиган-Морийона, бывшего фальшивомонетчика, которого он из предосторожности оставил в Сен-Серване, провернув перед этим некую операцию…

У Дезилей Шеветеля считали почти что братом того, кому была доверена миссия, связанная с графом д’Артуа, миссия, о которой Дантон уже все знал.

Шеветель хотел взять Ля Руэри, но маркиз словно превратился в невидимку. Он переезжал с места на место, чтобы не компрометировать тех, у кого он скрывался. Тогда предатель решил встретить его как-нибудь вечером в Ля Фосс-Анжане, но Ля Руэри туда уже больше не возвращался.

Ля Руэри попросил убежища в Ля Гюйомарэ 12 января 1793 года, что рядом с Сен-Денуалем. Он уже был очень болен, и болезнь его прогрессировала. От него попытались скрыть пришедшую весть о том, что 21 января казнили Людовика XVI, но он сам обо всем догадался. А потом у него началось воспаление мозга, и ночью с 29-го на 30 января маркиз де Ля Руэри умер… Его похоронили вдалеке от дома, а Тереза узнала о его смерти лишь через много дней.

Адский замысел Шеветеля на этот раз не удался, но он исполнился чуть позднее. Это запечатлелось в истории замка Ля Фосс-Анжан, которую мы расскажем ниже…

Сейчас замок является частной собственностью и закрыт для посетителей.

Ля Фосс-Анжан (La Fosse-Ingant)

Окончание трагедии

Кровь – не чистая роса.

И жатва невозможна на орошенном ею берегу.

Виктор Гюго

Типичные для региона Сен-Мало сооружения – это большие и красивые дома, построенные для ублажения богатых судовладельцев и корсаров, прибывших на отдых. Ля Фосс-Анжан – одно из таких зданий. Оно было построено для семьи Нермон рядом с деревней Сен-Куломб, что между Канкалем и Сен-Мало. До сих пор его крыша и высокие каменные трубы возвышаются над прудом Сент-Сюзанн и широкой лужайкой, окруженной старыми деревьями.

Этот дом был построен ради спокойного счастья одной семьи, для отдыха моряка после долгих лет, проведенных в море. Но в памяти воскрешаются и поистине драматические события, произошедшие здесь во время бретонского восстания шуанов. После смерти Людовика XVI (в начале 1793 года) гостеприимством и доверием хозяев этого дома воспользовался доктор Шеветель, которого маркиз де Ля Руэри очень долго считал своим другом. Но этот «друг» не имел иной цели, кроме как подавить бретонское восстание и захватить его руководителя. Еще бы – ему за это очень щедро заплатили!

В конце января 1793 года (в ночь с 29-го на 30-е) Ля Руэри умер в замке Ла Гюйомарэ в Сен-Денуале, что в десяти лье от Динара. Еще во время болезни маркиза в замке проводился обыск, и тогда пришлось его прятать. Теперь солдаты могли вернуться, и пришлось бы прятать уже его труп, который так и не смогли похоронить согласно христианским обычаям. В конце концов, его просто закопали в парке Ля Гюйомарэ, рядом с большими цветочными клумбами.

После себя Ля Руэри оставил очень важные бумаги, содержавшие сведения об организации восстания, в том числе имена участников. Месье де Ла Гюйомарэ решил отправить Пьера, преданного слугу маркиза, в Ля Фосс-Анжан, чтобы сообщить о происшедшем Марку Дезилль де Камбернону, владельцу поместья, бывшему одновременно и казначеем контрреволюционной организации. При этом Пьер принес месье Дезиллю и оставшиеся бумаги. Это было логично, и Ля Гюйомарэ не мог и на мгновение представить, что такой поступок повлечет за собой столь драматические события, причем как у него в поместье, так и в особняках его друзей.

Марк Дезилль, уже упомянутый в связи с Ля Руэри, жил в Ля Фосс-Анжане с 1770 года, унаследовав его от деда, Жозефа Трюбле де Нермона. Он жил там со своей женой, Жанной, урожденной Пико де Клоривьер. У них было четверо детей: Жанна, вышедшая замуж за месье Дюфрен де Виреля, Анжелика – за месье де Ля Фонше, Мария-Тереза – за месье д’Аллерака, и, наконец, сын Андре, которого убили в Нанси во время восстания его полка… Это были благородные и добрые люди, и никто из них и заподозрить не мог, что любезный доктор Шеветель, в котором они всегда видели преданного друга и которого принимали с такой радостью, только и мечтает о том, как бы отправить их всех на эшафот.

Пьер поведал Дезиллям и Шеветелю о смерти своего хозяина и его трагическом погребении – тело было присыпано известью, чтобы ускорить разложение. Он рассказал также, что секрет его погребения будет сохранен, если только садовник, помогавший зарыть тело, не будет слишком много пить… Шеветель все это внимательно слушал. Конечно, Ля Руэри был мертв, но если удастся заставить говорить садовника и найти могилу, то этим можно будет скомпрометировать все семейство Ля Гюйомарэ.

В Ля Фосс-Анжане предатель продолжил играть роль внимательного друга и боевого товарища. Кстати, именно он посоветовал спрятать бумаги, принесенные Пьером, в сосуде из желтого стекла и закопать его в саду. Затем под каким-то предлогом он отправился в Сен-Серван, к своему товарищу Лаллиган-Морийону, представителю Конвента. Он посоветовал ему отправиться в Ля Гюйомарэ и хорошенько напоить садовника Перрена. Тело Ля Руэри будет найдено, и Лаллиган тогда сможет арестовать всех сразу. После этого он сможет поехать в Ля Фосс-Анжан, где без труда найдет бумаги, – это даст возможность покончить со всеми заговорщиками.

Приехав вечером 24 февраля в Ламбаль, Лаллиган-Морийон собрал отряд из жандармов и национальных гвардейцев и направил их в Ля Гюйомарэ, куда на следующий день прибыл и сам. В течение следующего дня и ночи все обитатели замка были допрошены этим человеком, не сохранившим в характере и душе ничего человеческого. А садовнику и в самом деле влили столько вина, что он раскрыл секрет могилы.

Мадам де Ля Гюйомарэ допрашивали дольше, чем ее мужа. Видела ли она маркиза де Ля Руэри? Предоставили ли ему убежище? Но ее ответы содержали одно и то же слово: «Нет». Вдруг какой-то предмет влетел в окно и упал к ногам бедной женщины. Большой черный и плохо пахнущий предмет – это была наполовину разложившаяся голова маркиза де Ля Руэри… Вина сообщников была доказана, и 28 февраля вечером Лаллиган направил закованных в цепи заключенных в Ламбаль… Теперь была очередь Ля Фосс-Анжана.

Но, испугавшись народных волнений, Лаллиган-Морийон счел более безопасным отправить заключенных в Ренн (2 марта). Возвращаясь в Сен-Серван, в трактире «Пеликан» этот каратель написал министру следующее письмо: «Я возвращаюсь в Сен-Серван и жду Шеветеля, чтобы нанести сокрушительный удар по партии аристократов. Вот уже пять дней я не сплю, бегаю, руковожу арестами, веду допросы и реквизирую имущество. Мое поведение полностью соответствует поведению человека, беззаветно преданного Республике. Терпение! Прощайте, я почти засыпаю и спешу хоть немного отдохнуть в ожидании Шеветеля». И после подписи приписка: «Шеветеля не в чем упрекнуть. Он все сделал хорошо…»

Из этого можно сделать вывод, что наверху имелись сомнения в революционной преданности врача, но он развеял их своими действиями. Кстати, он не заставил себя долго ждать и получил у Лаллигана последние инструкции.

Той же ночью в окно Ля Фосс-Анжана постучали, и неизвестный господин произнес: «Революционеры готовятся обыскивать замок. Отряд уже выступил из Сан-Мало…» Всех охватил ужас! Дочери Марка Дезилля, гостившие тогда у него, а также их дядя Пико де Ламоэлан умоляли отца бежать. Будучи казначеем организации, он находился в наибольшей в опасности. Надо было уходить в море. Что же касается женщин, то компрометирующие их бумаги были хорошо спрятаны, и им было бояться нечего.

Сладкая иллюзия спасения! Дезилль позволил себя убедить. Он уехал, добрался до побережья и сел в Ротенёфе на корабль, шедший до Джерси. Там он и умер от горя 23 августа 1794 года. Когда Шеветель возвратился из Сен-Серана, он не без сожаления узнал, что Дезилль бежал, но, по сути, это означало лишь то, что одной жертвой будет меньше, ведь все остальные остались.

Утром появился Лаллиган в сопровождении мирового судьи Канкаля и сотни национальных гвардейцев. Начались обыски и допросы – Шеветель продолжил играть свою роль. Потом стали перерывать парк. Участок за участком, заботливо начав вдалеке от того места, где, как было известно, зарыли сосуд. Но, наконец, его нашли, и обитатели Ля Фосс-Анжана поняли, что погибли. Их арестовали всех, включая Шеветеля, которого, естественно, почти сразу же отпустили, но так, что его «друзья» об этом не узнали. И он смог потом вернуться в этот дом, куда принес столько горя… чтобы забрать оттуда столовое серебро.

Пленников отправили в Ренн, в тюрьму Тур-ле-Ба, где они встретились с членами семейства Ля Гюйомарэ и еще с другими, например, с братом мадам де Ля Гюйомарэ, арестованным вообще без всякой на то причины. И еще одна пленница должна была присоединиться к ним… Тереза де Моэльен, прекрасная кузина и советчица маркиза де Ля Руэри, участвовавшая в роялистском движении, которая жила в своем доме в Фужере. Поговаривали, что Марк Дезилль перед обыском передал ей казну организации, составлявшую тысячу золотых экю. А это были деньги, которыми Лаллиган-Морийон хотел вознаградить себя за свои труды. Возможно, он сам собирался навестить эту женщину, но проявивший рвение чиновник опередил его. Тереза де Моэльен была арестована и присоединилась к своим друзьям в Ренне 25 марта.

Затем 12 апреля заключенных отправили в Париж: теперь их было двадцать пять. Путешествие, иными словами их Голгофа, длилось чуть больше недели (до 20 апреля). Обитатели Ля Гюйомарэ и Ля Фосс-Анжана были заключены в тюрьму Аббэ. Естественно, судебный процесс, который вел Фукье-Тенвиль[39], завершился серией смертных приговоров.

Лишь одна из дочерей Дезилля, мадам де Ля Фонше, могла спасти свою жизнь: ее имени не было в найденных бумагах. Но когда ее адвокат, Тронсон де Кудрэ, предложил ей выдать одну из женщин, с которой она была связана, советуя подумать о детях, эта мужественная женщина ответила: «Месье, она тоже мать…»

Тереза де Моэльен отказалась постричься перед смертью, она сама собрала свои прекрасные волосы над головой. Вот что написал потом об этом Шатобриан: «Я никогда еще не видел такой красоты за пределами моей семьи; я был очень смущен, увидев ее на лице этой незнакомой женщины…»

А вот подлому Шеветелю удалось забыть после Термидора[40] все эти события и спать спокойно. Он был из тех подлецов, которые прекрасно уживаются с любыми политическими режимами. Ему удалось даже стать мэром Орли, но, отягощенный грехами, он все-таки получил по заслугам и умер в страшной нищете.

Что же касается владений Ля Фосс-Анжана, то они перешли к семье де Ля Виллеон, а потом принадлежали одному из членов семейства де Дьёлево.

Теперь замок – частная собственность, и он закрыт для посещений.

Мальмезон (La Malmaison)

От восхода до заката царствования…

О его славе будут долго говорить

Под сенью соломенных крыш.

Песня Беранже

В отсутствие своего мужа, отправившегося воевать в Египет, при помощи мэтра Рагидо, нотариуса из Рюэйя, 21 апреля 1799 года жена генерала Бонапарта подписала акт о покупке замка Мальмезон, до этого принадлежавшего графине Дю Моле.

Замок был построен (по крайней мере, его центральная часть) в XVII веке советником парижского парламента Франсуа Перро, который потом уступил его капитану гвардейцев кардинала де Ришельё Гитону де Форлагу, находившему удовольствие в том, чтобы устроиться вблизи от своего господина, расположившегося собственной персоной в замке Рюэй. Без сомнения, в ту героическую эпоху люди не были особенно щепетильными, и малопривлекательное название владения (здесь когда-то находился лепрозорий) не испугало этих смельчаков. Впрочем, местность была очаровательна, хотя и немного сыровата, но тогда мало думали о ревматизме. И потом, красивейшие окрестности компенсировали все остальное.

Со временем многие владельцы успели изучить красоту окрестностей Мальмезона, и в 1771 году он был куплен семейством богатых финансистов (а можно ли, будучи финансистом, не быть богатым?) Лекульто де Моле. Они жили на широкую ногу, и особенно последняя из них – мадам Дю Моле (в то время как ее супруг совершал свои бесконечные путешествия, сделавшие его знаменитым и даже – героем песен). Она принимала здесь придворную художницу Марии-Антуанетты мадам Виже-Лебрён, поэта Делилля, аббата Сийеса, а с ними еще и целую толпу сторонников революции. Что, впрочем, не уберегло саму Дю Моле от тюрьмы во время революционного террора.

А в это время, скрываясь неподалеку от этих мест, в Круасси, Жозефина де Богарне (чтобы получше спрятаться, она отдала своих детей в обучение: одного – к столяру, другую – к портнихе) порой в дымке вечерних туманов смотрела издалека на крыши этого здания, которое ей бесконечно нравилось. И вот, став женой Бонапарта и узнав, что замок продается, она настоятельно пожелала вместе с ним осмотреть Мальмезон.

Бонапарта эта идея не вдохновила. Он предпочитал замок Ри-Оранжи. Но стоило мужу уехать в экспедицию в Египет, как Жозефина, увлеченная своим замыслом, решила довести дело до конца. Она купила замок, а затем выпросила себе прощения за супружеское непослушание, использовав для этого все секреты обольщения и всю мощь своих «надушенных» чар (известный факт, что ее супруг был весьма чувствителен к запаху супруги). После этого Жозефина предприняла в замке некоторые перестройки, эта инициатива была поддержана и ускорена ее мужем. За работу взялись лучшие декораторы империи Персье и Фонтен, сад был расширен, а для цветов (флористика и цветоводство были одними из постоянных увлечений прекрасной креолки) были отстроены огромные оранжереи.

Бонапарт быстро привязался к Мальмезону. След этой привязанности мы находим в воспоминаниях Бурьенна:[41] «Когда в субботу вечером Бонапарт покидал Люксембургский дворец или дворец Тюильри, его радость можно было сравнить с состоянием школьника, отправляющегося домой на выходные».

В Мальмезоне жизнь была очень веселой. В залах и в садах бегали взапуски, играли в жмурки, танцевали в кругу, взявшись за руки; будущие маршалы и герцогини резвились тут, следуя примеру будущего императора, как это могли делать только очень молодые люди, которыми они тогда все и были. И маленький замок стал символом веселья, радости жизни, ожидания светлого будущего, которое рисовалось исключительно восхитительным, и оно таковым и должно было быть.

Тем не менее Бонапарт здесь не только развлекался. Пока Жозефина собирала редкие цветы, наряды и игрушки, он часто уединялся в библиотеке, устроенной согласно его вкусам. Здесь он подготовил соглашение, по которому Испания уступила Франции Луизиану, которую потом, в свою очередь, уступили Соединенным Штатам; здесь к нему пришла идея конкордата с церковью, здесь он набросал план создания Почетного легиона, здесь, наконец… был подписал приказ о похищении и убийстве герцога Энгиенского, что кровавым пятном отметило зарю его царствования.

Будучи провозглашенной императрицей, Жозефина стала единственной хозяйкой замка Мальмезон. А вот императору после коронации дворец показался слишком маленьким, и он обратил свои взоры на Сен-Клу, в котором разместилась его летняя резиденция. Жозефина же хранила верность своему уютному дому и не уставала его украшать и лелеять. В результате ее активной деятельности владения были увеличены и простирались теперь «от склонов горы Валерьен до самого Лувесьенна».

Именно сюда поздним вечером 14 декабря 1809 года приехала одна из импозантнейших карет двора. Внутри «Опала» (так называлась эта карета) Жозефина рыдала на руках своей фрейлины мадам де Ремюза. Отвергнутая мужем Жозефина приехала в Мальмезон в поисках былого счастья и величия. Величия, не тронутого временем, ведь жизнь здесь была не хуже, чем в Тюильри. И даже после развода Наполеон, испытывая к спутнице своих счастливых лет все те же глубокие и нежные чувства, частенько проделывал путь из Парижа в Рюэй в любой час дня и ночи, что страшно радовало заговорщиков-роялистов, делавших попытки воспользоваться этими исключительными возможностями, ведь эскорт, сопровождавший императора в этих случаях, был невелик.

Конечно, Жозефине подарили еще и Елисейский дворец, но, когда Мария-Луиза была провозглашена новой императрицей, отвергнутой супруге дали понять, что ее пребывание в Париже нежелательно. Равно как и в Мальмезоне, ибо его сочли слишком близко расположенным к столице. После порицания Жозефине пришлось некоторое время провести в Наваррском замке, недалеко от Эврё, который тоже был подарком императора, но совсем ему не приглянувшимся. Там она не осталась надолго. Зловещий Наваррский замок был очень холодным. В нем она скучала без своих цветов и садов. В результате Жозефина вернулась к себе, и вернулась в Наваррский замок лишь в 1814 году, когда, узнав о прибытии русских, бежала из Парижа.

Однако ее пребывание в Мальмезоне вновь оказалось недолгим. Оказалось, что союзники не имеют никаких претензий к бывшей императрице. Более того, ей стали наносить визиты. Например, царь Александр I, посетив Мальмезон 16 апреля 1814 года, был очарован неподдельным изяществом этой исключительной женщины.

С помощью своей дочери, королевы Гортензии, Жозефина в течение нескольких недель представляла Францию перед лицом завоевателей. Принимая у себя победителей, она надеялась быть хоть чем-то полезной пленнику острова Эльба. Но хрупкое здоровье ее подвело. Простудившись в один из вечеров и заболев гангренозной ангиной, императрица (а она была императрицей в большей степени, чем та, что бежала к себе в Австрию) умерла в полдень 25 мая, прямо на руках своих безутешных детей. Ее прах покоится теперь в церкви Рюэйя.

Во время Ста дней[42] Наполеон вернулся в Мальмезон, но не нашел там улыбок той, без которой так никогда и не научился жить счастливо. Но у него не было ни минуты свободного времени, чтобы погрузиться в свои воспоминания. Судьба вела его за собой, и отмеренный ею срок приближался к концу. Побежденный при Ватерлоо Наполеон 21 июня 1815 года снова оказался в Париже. На этот раз его бывший министр Фуше, а ныне председатель временного правительства[43], не позволил ему остаться. Тогда император попросил у Гортензии, пришедшей к нему в Елисейский дворец, приютить его в Мальмезоне, ставшем собственностью ее брата, принца Эжена.

Гортензия, естественно, великодушно согласилась, и в течение нескольких дней (всего лишь нескольких дней, ибо присутствие императора вблизи Парижа наводило страх на новых господ, еще надавно бывших его слугами) маленький замок принимал всех, кто и в беде остался верен тому, кто заставил их пережить поистине фантастическое приключение. Но поверженный император постоянно скучал по своей музе…

– Бедная Жозефина! – сказал однажды вечером Наполеон, прогуливаясь с Гортензией по саду. – Я никак не могу привыкнуть к тому, что ее здесь нет. Мне все кажется, что она сейчас выйдет в сад, чтобы сорвать один из тех цветов, которые она так любила… Это была самая грациозная женщина из тех, что я когда-либо встречал в жизни…

Наполеон покинул Мальмезон 29 июня, чтобы больше туда уже не возвращаться. Садясь в карету, он рассчитывал найти в Рошфоре фрегаты, которые отвезли бы его в Америку. Но его там встретил лишь английский флот, которому Фуше, Талейран и Даву практически передали поверженного, но не сломленного императора.

После смерти принца Эжена замок Мальмезон пережил еще множество превратностей судьбы. Проданный вначале банкиру, потом – испанской королеве в изгнании, этот маленький дворец был частично обновлен с приходом Наполеона III. Но то была лишь короткая передышка. Вторжение пруссаков в 1870 году нанесло ему такой ужасающий ущерб, что даже добрая воля банкира Озириса, в буквальном смысле спасшего замок от полного разрушения, не смогла вернуть ему былое величие.

Следовало дождаться Республики, чтобы талант ее мастеров и денежные вливания принца Наполеона помогли вернуть прежний блеск и очарование дому Жозефины, видевшему рождение и смерть французской империи.


Часы работы

С 1 октября до 31 марта с 10.00 до 12.30 и с 13.30 до 17.15

(до 17.45 по выходным)

С 1 апреля до 30 сентября с 10.00 до 12.30 и с 13.30 до 17.45

(до 18.15 по выходным)

Закрыт по вторникам, 25 декабря и 1 января.

http://www.chateau-malmaison.fr/

Маре (Le Marais)

Три женщины… и много праздников!

Ваша душа – прекраснейший пейзаж.

Звучит лютня, в танце плавно двигаются маски.

Чуть-чуть печальный дивный антураж

Старинной итальянской бергамаски[44].

Поль Верлен

Странно сознавать, что это великолепное жилище, построенное в 1778 году архитектором Барре для главного казначея артиллерии и инженерных войск по имени Леметр, в продолжение всей своей истории находилось под властью женщин. Несчастному казначею было дано лишь право построить замок, жил же он в нем всего восемь коротких лет до того, как покинул этот мир (о котором он вряд ли сильно сожалел) ради другого, как мы все стараемся верить, наилучшего из миров.

Как только его не стало, в замке поселилась обворожительная женщина. Когда дядюшка-казначей оставил ей замок в наследство в 1786 году, мадам де ля Бриш решила отметить это событие. Будучи, по словам знакомых, «лучшей хозяйкой в стране», она решила, что на ее новых землях каждый должен насладиться устроенным ею празднеством. Даже крестьяне, причем в числе первых! Конечно, великие идеи свободы, особенно идеи Жан-Жака Руссо к тому времени уже были провозглашены, но нельзя с уверенностью сказать, что мадам де ля Бриш находилась под их влиянием. Она, разумеется, испытывала симпатию к селянам и сохранила ее на всю свою жизнь, хотя злые языки утверждали, что урожденной мадемуазель Прево[45] перенять королевский вкус и снобизм неоткуда. На что мадам де ля Бриш вполне могла бы ответить злым сплетникам, что и королева Мария-Антуанетта тоже любила сельскую жизнь и цветы, причем, может быть, еще в большей степени, чем мадам де ля Бриш.

Как бы то ни было, люди в ее владениях имели возможность увидеть красивейший праздник в своей жизни. «Любовь к моим крестьянам, желание сделать их счастливыми доставляли мне душевную радость. Я устраивала праздники для обитателей моих земель, и они приняли меня очень доброжелательно», – написала она потом в своих «Мемуарах». А вот еще: «В аллеях парка были расставлены большие столы, на них – большие блюда с пирожными, пряниками и вином. Играли скрипки, начались танцы. И все это – ради веселья и ощущения счастья всех этих добрых людей». Потом праздники стали повторяться, сколько для ее собственного удовольствия, столько и с целью следовать руссоистской моде той эпохи. Кстати, по мужу она была родственницей мадам д’Удето, к которой женевский философ пылал весьма сильной страстью.

По всей видимости, ей были признательны и в окрестностях Арпажона: когда пришла революция, у мадам де ля Бриш и ее дочери не было никаких неприятностей. Все обошлось для них самым наилучшим образом, им даже не пришлось эмигрировать, а потом с приходом империи все встало на свои места, разве что с одним светским добавлением: нужно было выдать замуж дочерей. Старшая, Алексис-Шарлотта-Жозефина-Мария, вышла за префекта депатрамента Кот-д’Ор (в 1808 году) Матье-Луи Моле, принадлежавшего по отцовской линии к высшей парламентской знати, а по матери – к Ламуаньонам.

Ожидая, когда благодаря определенным политическим пертурбациям ему достанется должность министра морского флота при Людовике XVIII, потом – министра иностранных дел… и даже премьер-министра при Луи-Филиппе, Матье Моле нередко обманывал свою жену, находившую утешение в увлечении театром и постоянно посещавшую его в обществе матери или же занимавшуюся постановками небольших пьес на сцене в Маре. В салоне мадам де ля Бриш, как в Париже, так и в Маре, никогда не было скучно. Хозяйка стремилась, чтобы все в ее доме чувствовали себя хорошо, и позднее одна из ее лучших подруг, герцогиня де Майе, отдала должное ее гостеприимству, написав в мае 1824 года следующее: «Вчера я вернулась из Маре, где провела восемь дней в гостях у мадам де ля Бриш, замечательной женщины, умеющей жить легко более, чем кто-либо из всех, кого я знаю; она всегда занята другими и ничего не требует для себя – в гостях у нее просто чудесно».

А несколькими годами раньше (13 февраля 1820 года) мадам де ля Бриш даже удалось войти в историю. В тот вечер у нее проходил бал. Для разнообразия – крестьянский бал: «Там были волынки, мужчины в колпаках и женщины в крестьянских чепчиках». «Я вспоминаю большого месье д’Оденарда, переодетого в ребенка с подушечкой на голове, и месье де Мюна в костюме кормилицы. Я, – пишет мадам де Майе, – была в черном домино и очень увлеклась, интригуя мадам де Кастеллан, когда у дверей вдруг послышался шум. Мадам Эжен д’Асторг упала в обморок. Приехали за принцем Фердинандом де Леоном, первым шталмейстером герцога Беррийского. По залу пробежал шум: герцога Беррийского только что убили на выходе из Оперы…» В тот вечер бал закончился внезапно.

После смерти мадам де ля Бриш (в 1844 году) вереница женщин – владелиц Маре не прервалась. Сначала Маре перешел к графине Моле, потом – к ее дочери, мадам де ля Ферте-Мён, наконец – к ее племяннице, герцогине де Ноай. Так над крышами Маре пролетел XIX век.

В 1899 году здесь появилась необычная пара, приехавшая в шикарнейшей карете: маленький господин, светловолосый, розовый, улыбчивый, очень элегантный, дерзкий, как паж, и смелый, как странствующий рыцарь, и маленькая брюнетка, немного полноватая, но восхитительно одетая. Это были граф Бонифас де Кастеллан[46] и его юная супруга Анна Гулд.

Он – это Бони, король Парижа, который вряд ли мог бы подняться выше, ибо, нося одно из лучших имен Франции, он мог быть на высоте, только когда Версаль оставался Версалем. Именно в Версале он чувствовал себя как рыба в воде! Кажется, Бони немного ошибся веком! Еще бо́льшую ошибку он совершил, женившись на Анне Гулд, иностранке, которую встретил в Париже в 1894 году у Фанни Рид, одной из знаменитейших американок. Анна, будучи дочерью американского магната, владельца железных дорог Джея Гулда, обладала огромным состоянием и тяжелым характером. К тому же она не была красавицей! Могла бы ею стать, попади она в умелые руки… но не повезло. В Бони, увидевшего перед собой эдакую неотесанную миллионершу, вдруг вселился дух Пигмалиона… Или подумал, что американское золото поддержит собственное состояние Бони, к тому времени почти иссякшее.

Во время путешествия в Соединенные Штаты он попросил ее руки, добился согласия и женился на ней 4 апреля 1895 года, посеяв разочарование в сердцах молоденьких девушек Сен-Жермена, равно как и в американских претендентах на состояние Анны. Он стал одним из первых европейских аристократов, женившихся на американке… о чем ему пришлось изрядно пожалеть.

Уже так много сказано о фееричных приемах, устраивавшихся в мраморном Розовом дворце, построенном им на углу авеню Фош (ее также называли дю Буа) и авеню Малакофф. В наши дни дворец не сохранился, он был заменен зданием, без сомнения, шикарным, но совершенно безликим и бездушным. А вот в Розовом дворце в те давние времена Бони должен был устроить незабываемый праздник в честь короля Португалии.

Однако вернемся в тот момент, когда экипаж остановился у крыльца Маре. Тогда Кастелланы еще и не думали о Розовом дворце! Они жили в красивом особняке на авеню Боке, где Бони собрал настоящие сокровища – исключительные произведения искусства, ибо он обладал хорошим вкусом, а в древностях был признанным экспертом: Рембрандт, Рейнолдс, Гейнсборо, ковры по рисункам Буше, часы, подаренные Людовиком XIV Папе и т. д. А вот Анна, не любившая Париж, однажды пожелала иметь сельский дом и по совету супруга купила Маре.

И вновь начались празднества и охоты, но это уже не были обыкновенные щедрые сельские праздники. Многолюдные и блестящие приемы, как, например, прием, устроенный в честь великого князя Владимира и великой княгини, приехавших из России, – тот прием, на который тогда собрался весь великосветский Париж. Но… «Там была, – пишет Андре де Фукьер, – одна молодая американка, подруга детства мадам Кастеллан, о которой Бони потом более чем сурово отозвался в своих «Мемуарах». По его мнению, будучи доверенным лицом юной графини, она своими «сплетнями» заставила подругу потребовать развода, что и произошло немного позже. Ее звали миссис Блэк, и Бони говорил, что «душа ее была так же черна, как имя».

Может быть, «сплетни» имели бы меньший успех, если бы Бони был более верен своей жене? Но, не сумев обрести в Анне идеальную спутницу жизни, о какой он так мечтал, Бони бросился в скромные, но многочисленные авантюры. И однажды вечером, возвращаясь из Розового дворца, он нашел двери закрытыми… плюс бумагу – вызов в суд по поводу развода.

Ловелас, лишенный всего имущества, кроме одежды, которую слуги бросили на тротуар на улице Гренель, под ноги портье, решил остаться в особняке своей матери. Неутомимый авантюрист Бони нырнул с головой в работу и стал антикваром.

А возле Анны осталась не только миссис Блэк, но и оказавшийся к тому времени без денег кузен Бони – Эли де Талейран-Перигор. Через восемнадцать месяцев после развода (в 1908 году) Анна Гулд вышла за него замуж в Лондоне. От первого брака у нее остались два сына. От второго мужа она родила еще двоих детей: сына Ховарда (умершего в двадцать лет) и дочь Виолетту… которая и стала третьей хозяйкой Маре.

Сначала она носила имя графиня де Пурталес, а затем вышла замуж за Гастона Палевского, который был президентом конституционного совета, министром при генерале де Голле, послом Франции в Риме и членом Института, то есть одним из самых блистательных и видных людей Пятой республики. Виолетта де Талейран-Перигор взялась за переустройство Маре. Благодаря ей замок стал великолепным жилищем, которое потомки посвятили памяти великого Талейрана. В залах Маре собрано множество вещей, хранящих воспоминание о величайшем дипломате всех времен, и все это сделано с безграничным почитанием и уважением. Но тень «хромого дьявола», какой бы мощной она ни была, не может затмить воспоминания о хозяйках, благодаря которым и существует этот замок…


Часы работы парка и музея

С 15 марта по 15 ноября с 14.00 до 18.00

(по воскресеньям и праздничным дням)

http://www.chateaudumarais.com/

Ментенон (Maintenon)

Супруга солнца

Quo non ascendam?[47]

Геральдический девиз

Когда в 1674 году Людовик XIV подарил замок Ментенон и прилегающие к нему земли вдове мадам Скаррон, урожденной Франсуазе д’Обинье, он еще не собирался присваивать этим землям титул маркизата, ибо неотразимая Франсуаза еще не оставила следа в его интимной жизни. Это случилось значительно позже по настоянию этой самой дамы. А в самом начале их близкого знакомства этот милый замок-подарок был всего лишь благодарностью за некоторые услуги. Что за услуги? Такие, о которых не трубят на всех перекрестках: в течение пяти лет мадам Скаррон помогала воспитывать и выводить в свет незаконнорожденных детей Его Величества, которыми он с завидным успехом одаривал маркизу де Монтеспан, свою официальную фаворитку.

Мадам Скаррон вышла «из тени» на основную сцену летом 1668 года, когда мадам де Монтеспан снова почувствовала, что беременна. Конечно, очередное ожидание принесло ей немало радости, но оно все же омрачилось беспокойством, доходящим до панического страха, несмотря на ее от природы отважный характер. В самом деле, ее супруг, маркиз де Монтеспан, человек очень вспыльчивый, с трудом переносил идею «поделиться с Юпитером». Ему взбрело в голову разгуливать в Версале в шляпе, перья на которой были заменены развесистыми рогами. К тому же он заявлял всем желавшим его слушать, что удавит жену своими собственными руками, если она осмелится принести в дом бастарда.

Бедняжке-жене было над чем задуматься, ибо Монтеспан вполне могла дать законному супругу повод для приведения угрозы в исполнение.

Провинившаяся супруга судорожно искала выход из положения, и тут одна из ее подруг, мадемуазель Артиньи, бывшая фрейлина Генриетты Английской, предложила ей одно имя: имя вдовы талантливого поэта Скаррона, молодой женщины, очень достойной, очень бедной, очень красивой, очень хорошо воспитанной и образованной, очень набожной и… немного лицемерной.

До смерти поэта жизнь Франсуазы д’Обинье, внучки Агриппы д’Обинье, не была усеяна розами. Скаррон был чрезвычайно духовен, но в то же время уродлив, его мучил ревматизм, и он был достаточно развращен. Если он и привил жене вкус к изящной словесности, то показал ей также, что любовь может быть тяжелейшим бременем.

«Трудно представить, – написала позднее вдова, став уже маркизой де Ментенон, – до чего иногда простирается деспотизм мужей. Им нужно покоряться в вещах, почти невозможных».

В свою очередь, Скаррон в день свадьбы заявил одному своему другу: «Я не буду делать глупостей, но я научу ее делать их». Целая программа!

Его смерть принесла Франсуазе облегчение, но оставила совсем без средств. Можно предположить, что, живя в стесненных обстоятельствах, она примет предложение мадемуазель Артиньи, говорившей от имени мадам де Монтеспан, благосклонно, если не с радостью. Однако она попросила время подумать:

– Поймите меня правильно, дамы. Таинственность, которую требуют соблюдать, не раскрывая полностью всех карт, заставляет меня заподозрить здесь ловушку. Конечно, если речь снова идет о ребенке короля, я возьму на себя заботу о нем. Но я не стала бы делать это столь безоговорочно для детей мадам де Монтеспан. Нужно, чтобы мне приказали это сделать!

Мадам Скаррон обратилась за советом к своему учителю. Это был бывший капитан кавалерии, на склоне лет, наконец-то выслужившийся: несмотря на свой довольно ограниченный ум, он нашел способ получить степень доктора в Сорбонне. Этот блестящий университетский ученый посоветовал сделать следующую вещь: попросить у короля аудиенции для подтверждения приказа. Результат не заставил себя ждать: «Пусть передадут этой доброй женщине, чтобы она делала то, что ее просят! Я не люблю женщин, которые слишком много думают», – заявил Людовик XIV.

Таким образом поставленная на место мадам Скаррон покорилась, и через несколько месяцев в маленьком парижском домике, принадлежавшем мадам де Монтеспан, новая гувернантка уже ждала окончания родов, чтобы увезти ребенка в деревню Вожирар.

Потом она организовала достойный прием новорожденным малышам во многих других местах: в замке Сен-Жермен, в поместье Женитуа около Ланьи, в замке Турне. Может быть, именно для того, чтобы избавить ее от долгих разъездов, Людовик XIV после рождения «мадемуазель де Тур» подарил мадам Скаррон замок Ментенон.

Будущая маркиза сама описала подаренное ей жилище так: «Большой замок на краю большого города, расположение как раз в соответствии с моим вкусом. Вокруг – луга и река, протекающая по рву». Короче говоря, жилище было средневековое, но очень удобное для того, к чему оно предназначалось.

Построенный в Средние века сеньорами де Ментенон, замок был перестроен Жаном Коттеро, суперинтендантом финансов при Людовике XII, а потом – его дочерью, вышедшей замуж за Жака д’Анженна: они были последними владельцами замка до мадам Скаррон.

Став в 1776 году маркизой де Ментенон, гувернантка детей Монтеспан решила кое-что изменить, ведь, по ее мнению, замок был слишком суров. А так как ее сады были спланированы Ленотром, она приказала сломать одну стену, которая закрывала вид на главный двор. Взору обитателей замка теперь открывался восхитительный вид на деревню и акведук, сооруженный Вобаном и Ля Гиром, чтобы провести воду в Версаль.

Ее положение по отношению к королю теперь сильно изменилось. Однажды Людовик XIV пожелал познакомиться со своими тайными детьми. Он приказал мадам Скаррон и кормилице привезти их в Сен-Жермен. Но вошла к королю только кормилица, гувернантка же нервно ходила по длинной галерее, спрятав руки в огромную муфту, чтобы согреться. Она не надеялась даже увидеть короля, однако он вдруг сам вышел к ней. Она присела в глубоком реверансе, а он сказал:

– Встаньте, мадам. Я доволен вами.

В тот день этим все и закончилось. Но мало-помалу у Людовика XIV появилась привычка навещать детскую… и гувернантку. Его притягивала красота молодой брюнетки, хотя в первые дни она вызывала у него антипатию, так как он заметил в ней «красивый ум, интересующийся одними только высокими материями».

Всегда аккуратно одетая, сдержанно элегантная, любезная и мягкая в обращении, во многом явно противоположная кипучей блондинке Монтеспан, гувернантка постепенно заняла ее место в тайных помыслах великого короля.

В конце концов, он дал понять женщине, что желает, чтобы она посетила королевский альков. Но, к его глубокому удивлению, молодая женщина отклонила это приглашение. «Моя добродетель дорога мне, сир, и если Ваше Величество сохраняет ко мне хоть какое-то уважение, оно не позволит сделать из меня посмешище двора. Я не настолько сильна, чтобы защитить себя от всех, кто может меня задеть…»

Следствием этого добродетельного ответа стало то, что Людовик XIV узаконил своих бастардов, а их воспитательнице даровал титул маркизы. При этом он лелеял гениальную мысль: устроив поблизости от себя новоиспеченную маркизу с ее маленькими подопечными, он, может быть, скорее смог бы привести мятежницу к соглашению. Сделано это было и для того, чтобы защитить ее от возможных атак мадам де Монтеспан, ибо отношения между двумя женщинами явно накалились.

Мадам де Ментенон плохо переносила вмешательство матери в строгую программу, которую она установила для воспитания ее детей. В свою очередь, мадам де Монтеспан считала, что гувернантка немного перебарщивает, и опасалась, что та вытеснит ее из мыслей и сердец детей окончательно. Однажды взаимная ревность вызвала резкую перебранку, свидетелем и невольным арбитром которой оказался король.

– Если бы вы хотели, мадам, – сказал он однажды после ухода мадам де Монтеспан, – вы могли бы не бояться никого в этом мире.

– Но, сир, я всегда буду бояться Бога, угрызений собственной совести, а также королевы, которая так добра ко мне.

Это было искреннее заявление, все и было именно так, во всяком случае, в отношении Марии-Терезии, а вот избыток добродетели был подкреплен тонким расчетом. Понадобились годы, работа ядов и смерть королевы, чтобы король смог уложить упрямицу в свою постель. По крайней мере, официально, ибо тайком это, конечно же, могло произойти гораздо раньше.

Чтобы устроить мадам де Ментенон при дворе, а заодно и детей, которых она воспитывала, ее назначили фрейлиной дофины; отныне она чувствовала себя необходимой. Король не мог более обходиться без нее, без ее личного присутствия. Мало-помалу это вылилось в тайный брак, который был объявлен, несмотря на противодействие некоторых министров. Дошло до того, что Лувуа бросился в ноги королю, умоляя его «не бесчестить себя». Но ему удалось лишь одно: нажить себе смертельного врага в лице мадам де Ментенон. А жребий был уже брошен: январской ночью 1686 года, в Версале, архиепископ Парижский Арле де Шамваллон соединил перед лицом Господа и четырех свидетелей короля Франции и Наварры с бывшей воспитательницей его незаконнорожденных детей – с той, кого отныне стали звать «Мадам де Мэнтенан»[48].

Поселившись однажды в Версале, она больше не вернулась в Ментенон. Не шло речи и о том, чтобы удалиться от короля, разве только отправляясь в Сен-Сир, в дом для воспитания благородных девиц, который она основала и где потом умерла.

Ее племянница, Фрасуаза д’Обинье, с почти королевскими почестями выданная замуж за герцога де Ноайя, наследовала земли и замок, которые с той поры стали собственностью семейства де Ноай, несмотря на ужасный удар, нанесенный этому семейству революцией, когда почти все они поднялись на эшафот. К счастью, одному человеку удалось выжить…


ЧАСЫ РАБОТЫ

С 11 февраля по 30 марта с 14.00 до 17.00

(закрыто по вторникам)

С 31 марта по 30 июня с 10.30 до 18.00

Июль и август с 10.30 до 18.00

С 3 сентября по 30 сентября с 14.00 до 17.00 (по будням, кроме вторника)

и с 10.30 до 18.00 (по выходным)

С 1 октября по 2 декабря с 14.00 до 17.00

(закрыто по вторникам)

http://www.chateaudemaintenon.fr/

Монжоффруа (Montgeoffroy)

От маршала Франции к прекрасной охотнице…

Не бывает плохих браков, бывают лишь плохие супруги…

Рашильд

В 1676 году Эразм де Контад купил поместье Монжоффруа, что в провинции Анжу. Но прошло почти сто лет, прежде чем на месте старого замка возникло новое прекрасное здание – шедевр XVIII века, которым и сейчас можно любоваться при выезде из города Мазе. До Контадов это поместье, получившее свое название в 1209 году от Жоффруа де Шатобриана, находилось во владении этого старинного семейства, а потом (в XVI веке) перешло к семейству Ля Грандьер. С новым хозяином владение приобрело свои цвета и стиль, на протяжении веков определившие его предназначение – поместье для лошадей, собак и псовой охоты.

Но вернемся к Эразму де Контаду, имя которого намекает на мудрость и заслуги в сочинительстве. А еще лучше, прочитаем у хорошо знавшего его месье де Сен-Симона: «Контад – дворянин из Анжу – был красив и хорошо сложен, очень галантен и отличался изысканностью; он также был известен своими роскошными легавыми собаками. Он и его отец дарили их время от времени королю, который их по достоинству ценил, что в значительной мере сблизило его с Контадом. Контад был любим и ценим при дворе за все, что имел достойного: он позаботился о том, чтобы оказаться в лучшем гвардейском полку, где служили лишь избранные по рождению и по заслугам офицеры. У него было не так много ума, но зато все его поведение демонстрировало сдержанность и рассудительность, что в отношениях с дамами превращало его из счастливого любовника в их близкого друга…»

Учитывая то, что герцог де Сен-Симон был известен при дворе своим злым языком, это высказывание вполне можно считать похвалой. Двое сыновей Эразма, Гаспар и Шарль-Эразм, с честью служили в королевской армии. Первый стал генерал-лейтенантом и обладателем Большого креста ордена Святого Людовика, а второй – вторым генерал-майором и командором ордена Святого Людовика. Но именно Гаспар родил того, кто будет носить имя наивысшей славы, став в 1758 году маршалом Франции после блестящих подвигов на Корсике.

Получив маршальский жезл, де Контад встал во главе французской армии в Германии во время ужасной Семилетней войны[49]. Он отличился при взятии Хулста. Но фортуна не всегда благоволила ему, и в Миндене маршал был отстранен от командования и замещен герцогом де Брольи. Недалеко было и до опалы. Однако вскоре Контад стал губернатором Эльзаса и оставался на этом месте, далеком от горячих сражений, на протяжении двадцати пяти лет, вплоть до самой смерти, настигшей его в возрасте 90 лет.

Когда ему было семьдесят (в 1733 году), он начал реконструкцию замка Монжоффруа, который к тому времени в этом сильно нуждался. Контад нанял известного архитектора Барре, ранее прославившегося в Марэ. И тот выстроил из белого анжуйского камня весьма благородное здание, которое словно пленило само солнце. Крыша его была покрыта шифером. А мебель… Впрочем, меблировкой занимался не сам маршал (дела обязывали его находиться в Эльзасе), а его невестка, урожденная Жюли-Виктуар-Константин де Ля Лори. Она обладала очень тонким вкусом, и именно она подбирала мебель, а также обшивку стен и обои – словом, все то, что можно увидеть в этом владении и сегодня. Редкостная красота Монжоффруа под небом XX века в точности сохранила и передает облик поместья XVIII века: те же стулья, те же дверные ручки. Даже хозяева остались верны традициям псовых охот и изготовлению седел в ротонде, обитой, как и положено, норвежской сосной…

В последующие десятилетия семья Контад жила в этом поместье. Они не уехали в эмиграцию во время революции, и замок никогда не разлучался со своими хозяевами.

В 1836 году в Монжоффруа праздновали свадьбу – был создан один из блистательных альянсов, которые были не в новинку для семейства Контадов. Двадцатилетний наследник Анри женился на своей кузине – Софи де Кастеллан, которой не было еще и шестнадцати, но при этом она была девушкой исключительных достоинств: как внешне, так и внутренне. Обладавшей к тому же вполне сформировавшимся характером, несмотря на столь очевидную юность. Послушаем, что по этому поводу говорит Фредерик Сулье: «От своего отца, генерала и графа де Кастеллана, обладавшего фантастическим темпераментом и военным фанатизмом, ставшим легендой, она унаследовала твердый, решительный, немного грубый и весьма своеобразный характер, похожий на мужской… Создавалось впечатление, что шпага никогда не изменяла ей, находясь в ее руке. А мать наградила ее тонким и просвещенным умом…»

Свадьба была очень пышная! Иллюминации, балы и представления следовали одно за другим в таком ритме и с таким блеском, что казалось, будто маркиза стала королевой Анжу.

Торжества удались на славу… чего нельзя сказать о самом браке. Несмотря на свое имя, богатство и отличное здоровье, скромный Анри де Контад имел немало странностей. Не он ли, бывало, насвистывал какой-нибудь мотивчик в салонах? Более того, он обожал бить тарелки. Похоже, наблюдать за тем, как тончайший фарфор превращается в мельчайшие осколки, доставляло ему некую интимную радость. За столом он с удовольствием периодически разбивал свою тарелку локтем, а однажды, купив на рынке несколько дюжин тарелок, он усыпал их останками всю обратную дорогу в замок.

Возможно, эта странность вызовет у кого-нибудь улыбку или покажется всего лишь ребячеством, но все же это, скорее, является признаком очевидного слабоумия. Как бы то ни было, вокруг молодой четы стали множиться сплетни, что якобы «безмятежность союза была не столь продолжительной, не столь полной, как на то надеялись родственники, и что дождевые облака омрачили зарю Гименея… хотя, кто знает, существовала ли она вообще когда-нибудь». Действительно, мадам де Контад никогда не скрывала того факта, что ее муж не был для нее мужем в полном смысле этого слова. И расположение их покоев в замке только подтверждало этот факт. Маркиз жил на втором этаже, в то время как маркиза – на первом. И все видели, как она садилась на коня прямо со ступенек крыльца.

Прекрасная амазонка, она вызывала неизменное восхищение всех, кто бывал с ней на охоте, особенно когда она с красным бантом на плече сопровождала экипаж маркиза де Куаслена. Но не только охота занимала ее мысли и свободное время. Она мечтала о важной роли в политической жизни той эпохи. И ей суждено было сыграть ее в Париже. Но об этом чуть позже.

В 1845 году маркиз де Контад с треском провалился, баллотируясь в депутаты в Перпиньяне, где он был побежден заменитым Араго[50]. Впрочем, чуть позже ему удалось победить Мюрата в Оверни. Но по совету жены он отказался от депутатского мандата в обмен на дипломатический пост и уехал в Константинополь, что дало злым языкам повод сказать, что мадам де Контад выставила своего мужа за дверь…[51]

Впрочем, у нее имелось множество своих дел, ибо она примкнула к сторонникам принца-президента Луи-Наполеона, который, как она надеялась, должен был далеко пойти. В своем парижском особняке она принимала адъютантов принца и помогала принцессе Матильде устроить радушный прием в Елисейском дворце. Однако последняя, желавшая быть единственной хозяйкой в доме, этого не оценила и так и не отблагодарила маркизу. Не оценила она и того, что мадам де Контад переметнулась в лагерь прекрасной Евгении де Монтихо, чтобы именно ей помочь стать императрицей. Софи де Контад узнала, что Наполеон III неравнодушен к Евгении и, следовательно, ее дружба с Матильдой могла навлечь на нее неприязнь обоих.

Евгения же, в свою очередь, не забыла, чем она обязана мадам де Контад, и та получила приглашения в Тюильри, Сен-Клу и в Компьень.

Конечно, она была слишком известной светской дамой, чтобы избежать злословия и клеветы в свой адрес. Так соблазнительно было приписывать различные приключения этой элегантной и очень красивой брюнетке с самыми прекрасными в мире жгучими черными очами. Сплетники приписывали ей многое из того, чего с ней никогда не случалось.

В 1858 году она стала вдовой, так, возможно, и не побывав женой в полном смысле этого слова. И вот на этот раз ее сердце заговорило.

«14 ноября 1759 года, – пишет в своих «Мемуарах» маршал де Кастеллан, – я забрал свою дочь у Контадов и отвез ее в церковь Сен-Филипп-дю-Руль, где в два часа пополудни состоялось ее венчание. Теперь моя дочь зовется графиней де Боленкур-Марль…»

Выходец из старинного рода из Артуа, месье де Боленкур был в то время лишь гвардейской артиллерии капитаном, но он оказался таким мужчиной, о котором только и может мечтать молодая женщина – красивым телом и душой. Он был просто идеальным дворянином! К несчастью, молодая жена недолго радовалась своему счастью: граф был назначен военным атташе в Берлине, а там во время маневров прусской армии он, упав с лошади, сломал себе позвоночник.

Это стало для его жены тяжким испытанием: никакой придворной жизни, никаких охот, никаких забав! Остались только умственные упражнения, и на протяжении многих лет салон мадам де Боленкур привлекал к себе самых известных интеллектуалов того времени. Сент-Бёв встречался там с Мериме, Лависсом[52] или Эмилем Оливье[53]. Во время их бесед хозяйка занималась изготовлением искусственных цветов, чтобы занять руки, как того требовали приличия. И новый образ заботливой жены и искусной мастерицы разительно отличался от образа бурлящей энергией охотницы из Монжоффруа…

А красивый замок и ныне продолжает жить своей жизнью. Благодаря бесконечным заботам маркиза де Контада и его семейства, к которому, кстати, принадлежит и Анна д’Орнано, супруга мэра Довиля, замок, как мы уже говорили, сохранился таким, каким он был в XVIII веке – старинная обшивка стен, гобелены, картины и восхитительная мебель. Без сомнения, это один из красивейших свидетелей прошлого из тех, что еще остались на французской земле.


Часы работы

С 24 марта до 14 июня с 10.00 до 12.00 и с 14.00 до 18.00

С 15 июня до 15 сентября с 10.00 до 18.00

С 16 сентября до 31 октября с 10.00 до 12.00 и с 14.00 до 18.00

С 1 по 11 ноября с 10.00 до 12.00 и с 14.00 до 18.00

(по выходным)

http://www.chateaudemontgeoffroy.com

Мон-Сен-Мишель (Le Mont-Saint-Michel)

Тифани Рагенель, фея звезд

Можешь ли ты связать узел Хима и разрешить узы Кесиль?

Можешь ли выводить созвездия в свое время и вести Ас с ее детьми?[54]

Книга Иова

В наше время, когда замок Мон-Сен-Мишель, возведенный в ранг восьмого чуда света, спокойно наблюдает за тем, как самые разные люди пытаются спасти его из плена песков, может быть, в его памяти всплывает странное и нежное воспоминание о прекрасной даме, отягощенной грузом самых высоких земных почестей, которая предпочла уединенное существование в замке, где имелось место только для любви и для изучения звезд: о Тифани Рагенель, супруге Бернарда дю Геклена, коннетабля Франции.

Дочь мессира Рагенеля, виконта де Ля Бельера и некой госпожи из Динана, Тифани избегала общества девочек своего возраста. В то время, как хорошенькие головки ее подруг были забиты мыслями о куклах и нарядах, она была занята разгадкой темных тайн. В высоком родительском доме, на улице Ля Круа в Динане или в отцовской усадьбе Ля Бельер-ан-Плёдиген, между Динаном и Сен-Серваном, Тифани часами сидела над манускриптами капеллана своего отца.

Тот был старым священником, достаточно преуспевшим в науке о звездах, и, естественно, он передал своей ученице все знания о мире светил и жизни идеальных космических миров. Он сделал это так хорошо, что вскоре дитя превзошло своего учителя, ибо к ее очень реалистичному рассудку прибавился еще и весьма странный дар двойного зрения. При помощи лести ей удалось уговорить отца купить и другие книги, еще более ученые, и она самостоятельно изучила медицину, ботанику, природоведение и даже немного алхимию.

В двадцать лет та, которую звали «самой красивой девушкой Динана», была еще и самой ученой мадемуазель. Она умела читать будущее по звездам, составлять гороскопы, лечить болезни и раны, и за все это даже прослыла колдуньей. Но так как она была приветлива, лучезарно красива и умна, да к тому же еще и очень набожна, делала добро без счета – все ее обожали, никому и в голову не приходило причинить ей зло. Ибо маленькие люди этой бретонской провинции с их врожденным чувством прекрасного, воспетые еще певцом Мерлином, демоны и прочие невесомые духи, рожденные туманами в ближнем лесу Броселианд, уже нашли для нее подходящее прозвище: она была фея Тифани…

Естественно, Тифани, благородная, богатая, красивая, ученая и принадлежавшая к могущественному семейству, не имела недостатка в почитателях, но она лишала их всякой надежды, даже не выслушивая. И все потому, что уже давно ее сердце принадлежало самому странному юноше, какого носила когда-либо земля. Самому странному и самому некрасивому.

Ей было шесть или семь лет, когда на большом ристалище в Рене (проходившем летом 1338 года) она увидела, как сражался с закрытым лицом и побеждал на турнире чемпионов Бретани юноша лет восемнадцати. Он был одет во все черное, а когда снял шлем, перед взорами девиц предстало некрасивое грубое лицо со странно вздернутым носом. Это был его первый турнир, и с первого раза он заслужил славу лучшего из лучших. Его звали Бертран дю Геклен, и Тифани не удалось забыть его.

Долгие годы Тифани ничего не слышала о Бертране. Бретань, растерзанная войной за наследство между Жаном де Монфором и Шарлем де Блуа, переживала черные дни. Герой ее снов, будучи сторонником последнего, отправился в лес с горсткой таких же суровых, как и он сам, товарищей. Они без жалости охотились на англичан, сообщников Монфора. Лишь когда герцог Ланкастерский осадил Ренн, а потом и Динан, дю Геклен был вынужден прекратить партизанские налеты и начать настоящую, но короткую войну – в полном вооружении, под осадными машинами.

Тифани, которой исполнилось тогда двадцать четыре года, случайно узнала, что ее герой вызвал на судебный поединок[55] графа де Ковентри, который взял в плен его брата. Предшествующую поединку ночь Тифани провела за колдовскими книгами. Утром она с уверенностью провозгласила:

– Мессир Бертран прав. Мессир Бертран победит.

После победы, которую он и в самом деле одержал, дю Геклен оказался лицом к лицу с той, которая ее предсказала, на пиру, устроенном губернатором в честь победителя. И тут же, конечно, он влюбился: она же была так учтива, так блистательна, эта девушка, которую все называли феей и которая предсказала его победу! Но он считал себя столь безобразным, что не посмел сказать ей об этом.

Прошли годы. Дю Геклен воевал против англичан на стороне дофина Франции. Семь лет засад, бессонных ночей, изнуряющей усталости. Бертрану было уже сорок четыре, но он не смел приблизиться к Тифани, о которой знал, что она до сих пор остается девушкой. Понадобилось приказание герцога Шарля, чтобы несчастный рыцарь отправился к ней с визитом. Тифани практически сама предложила ему свою руку, чтобы он понял наконец, что волшебная фея-недотрога любит его… и что он имеет право на счастье.

Их обвенчали весной 1364 года в часовне замка Ля Бельер. В этом же замке, в комнате с высоким потолком, которую можно посетить и сейчас, прошла первая из их редких совместных ночей. Через два дня Бертран, капитан Понторсона, отвез Тифани в свое жилище Мон-Сен-Мишель, что у моря, подобно скупцу, прячущему свое сокровище в самое надежное место. Там однажды утром она вручила ему пергамент, перевязанный синей лентой, и велела хранить его при себе всегда. Видя его удивление, она объяснила: это календарь, где она отметила черным крестом неблагоприятные для него дни, в которые он не должен был сражаться ни при каких обстоятельствах. Она хорошо понимала, что не удержит его долго подле себя, что войне не видно конца, что завоеванное англичанами королевство нуждается в добром рыцаре, но преданная супруга хотела защитить мужа, насколько это было возможно.

– Помните, мой рыцарь, что вас всегда здесь будет ждать человек, которому вы необходимы как воздух! – сказала она…

За годы, которые последовали за этим своеобразным прощанием, дни передышек между войнами были очень редки. Доблестный воин и прекрасноокая колдунья могли встретиться всего несколько раз и утолить тоску друг по другу. В эти дни высокое жилище на горе вновь освещало солнце, даря радость и жизнь… но какими тоскливыми, тяжелыми и однообразными оказывались потом монотонные дни ожидания! Окруженная заботливыми служанками, умевшими хранить ее покой, Тифани проводила бесконечные часы, сидя перед окном, выходящим на плоский песчаный берег, с борзой собакой, лежащей у ног, в ожидании момента, когда на небе покажется звезда ее любимого. И день за днем шептала заклинание-оберег.

Ей доставались величайшие почести. Милостью короля Карла V она стала графиней де Лонгвиль после битвы при Кошереле, графиней де Сориа, герцогиней де Молина и де Трастамара, королевой Гренады – после битвы при Монтьеле, где Бертран побил англичан и испанцев Педро Жестокого. Именно в той битве он разгромил и уничтожил печально знаменитое войско, столь долго разорявшее землю Франции, грабившее и мучившее ее крестьян…

В один из вечеров Бертран лично положил к ногам Тифани меч, украшенный лилиями, меч коннетабля Франции, который сделал его командиром всех армий королевства и подарил величие, достойное принцев крови.

Когда пришли черные дни его поражения, беззаветно преданная Тифани вновь встретила их в одиночестве. Именно она собрала знаменитый выкуп, чтобы вызволить Бертрана и его соратников, когда те стали пленниками Черного Принца[56], английского наследника престола. Получилось так, что Бертрану пришлось платить за всех, а свою собственную свободу он получил лишь после того, как был освобожден последний из его товарищей.

Наконец, пришла болезнь и застала величественную даму Тифани одинокой, грустной, но не ропщущей. Она знала, что умрет, что более не увидит на этом свете человека, которого любила больше себя самой. Но, когда последний час приблизился, Тифани покинула замок. Она захотела вернуться в Динан, в старый дом на улице Ля Круа, где в течение стольких лет она надеялась, звала и ждала в тревоге любовь, пришедшую к ней так поздно. Там, в доме своего детства, она принялась ожидать последнюю гостью, чьи послания смертные не читают дважды.

Наконец в один из серых осенних вечеров 1371 года она дождалась. До самого конца взгляд умирающей был обращен к окну: она попросила оставить его открытым и все искала на хмуром небе верных подруг своей жизни – звезды. Глаза ее тихо закрылись. И она, устремившись к горнему сиянию, навсегда забыла свет земной.

Отчаяние коннетабля было безгранично. Бесконечное число раз перечитывал он последнее письмо Тифани, продиктованное перед смертью, когда она уже была так слаба, что не могла писать сама. В письме говорилось, что она умирает счастливой, ибо судьба, приведя к ней единственного любимого человека, одарила ее бесконечно большим счастьем, чем то, на которое можно было надеяться…


Часы работы аббатства, музеев и местной церкви представлены на сайте. время может меняться.

http://www.ot-montsantmichel.com/index.htm

Рамбуйе (Rambouillet)

Охотники и Жеманница

Разве мужчины властны над инстинктом, толкающим их к охоте?

Морис Женевуа

На исходе марта 1547 года Франциск I безуспешно пытался бежать от своей печали. Смерть забрала его любимую дочь Мадлен, молодую королеву Шотландии, а двумя годами раньше умер его сын Шарль. Гибель любимых детей подкосила короля, которого все считали несгибаемым. Даже внешне он изменился сильно, хоть по привычке и продолжал заниматься делами и заботами королевства. Воля и силы короля клонились к закату, а печаль, не утихая, казалось, находила все больше и больше места в его душе. В охоте он теперь искал не удовольствия, а забвения и усталости, которая после многих часов, проведенных в седле, наконец-то приносила ему долгожданный сон. Он переезжал из одного замка в другой. Двор безропотно следовал за ним.

Король охотился в лесах Рамбуйе, когда вдруг почувствовал недомогание. Оно обернулось серьезной болезнью. Тогда Франциск I, чувствуя, что не способен совершить очередной длительный переезд, попросил приюта у хозяина замка, капитана своей гвардии Жана д’Анженна, бывшего тогда его фаворитом.

Старый феодальный замок Рамбуйе действительно принадлежал роду д’Анженн с 1384 года, когда Рене, носивший эту фамилию, получил его от Гийома Бернье. Все они на протяжении веков были верными вассалами. Король чувствовал себя у них как у себя дома…

Что он и подтвердил, решив, что Рамбуйе будет иметь честь принять его последний вздох. Он предчувствовал, что умирает. И готовился к смерти со спокойным достоинством, как и подобает христианнейшему королю, ожидающему печального ангела. Но сначала он хотел напутствовать дочь Маргариту и сына Генриха, который 31 марта через несколько часов после кончины предка должен был стать королем Генрихом II. Но его охватила слабость. И был слышен лишь его шепот:

– In manus tuas commendo spiritum meum…[57]

Потом он промолвил еще: «Иисус! Иисус!..» Это и были его последние слова. Король скончался между часом и двумя часами ночи. Тело его было отправлено из Рамбуйе в Сен-Дени, где уже ждали сыновья.

А семейство д’Анженн осталось в своем замке. Жак, капитан гвардии, умер в 1562 году, успев принять здесь молодого короля Карла IX, который уехал от него живым и невредимым. А вот внуку Жака, носившему уже титул маркиза де Рамбуйе, было суждено вписать имя замка в литературу заглавными буквами. Или, точнее, это было суждено его жене.

В 1600 году Шарль д’Анженн женился в Риме на Катрин де Вивонн, которой тогда было всего двенадцать лет. Тем не менее девочка, благодаря своему уму, не выглядела слишком юной. Римской принцессе, дочери Гвилиа Савелли, этой юной Катрин, родившей супругу семерых детей, суждено было вскоре стать… одной из самых могущественных королев Парижа, а именно королевой Жеманниц. Она стала одной из первых законодательниц моды в истории, ибо мода на жеманное поведение была принесена именно ею.

Чопорный особняк маркизы де Рамбуйе на улице Сен-Тома-дю-Лувр стал центром паломничества элегантных и рафинированных светских львов и их спутниц. Из-за слабого здоровья она принимала гостей, лежа в постели (тогда говорили «в своем салоне»), стоявшей в центре быстро прославившейся Голубой комнаты. Все здесь было ее царством, ее башней из слоновой кости, роскошной шкатулкой. Комнаты с эмалями и инкрустациями, тончайшим китайским фарфором, фигурками из алебастра и ляпис-лазури вызывали восхищение. Кресла и банкетки, обтянутые парчой и украшенные золотом, были предназначены для тех, кого Сен-Симон назвал «изысканным обществом»: Конде, Конти, Бассомпьер, Лианкур, Шомберг, Гемене – громкие имена и самые знаменитые гербы Франции. Иногда, если Артенис (таково было прозвище Жеманницы) желала подышать свежим воздухом, все общество перемещалось на балкон, под кроны деревьев Рамбуйе. Впоследствии к аристократам присоединилась и интеллигенция: Малерб, Ракан, брат и сестра Скюдери, оба безобразной наружности, но обладавшие таким блестящим умом, поэт Скаррон, прекрасная Поле, прозванная Львицей, и все те, кто славился в Париже своим красноречием.

В садах Рамбуйе маркиза с дочерьми в хорошую погоду устраивала мифологические праздники, популярные и сенсационные. Впрочем, имелся в семействе один человек, который больше других интересовался поместьем: это был герцог де Монтозье, муж Жюли, старшей дочери. Добрый вояка, который в свое время умудрился состряпать длинную и утонченную поэму под названием «Гирлянда Жюли», и все лишь для того, чтобы знаменитая Жюли д’Анженн согласилась стать его супругой… А ухаживал он за ней четырнадцать лет! Монтазье, послужившему прототипом для мольеровского Мизантропа, пришла в голову идея прорыть канал перед замком. Правда, эту идею до конца осуществил лишь Флёрио д’Арменонвилль, хозяин, пришедший в Рамбуйе на смену д’Анженнам. Именно он стал истинным создателем парка. При нем были прорыты каналы и круглый бассейн «Рондо».

Увы, он не успел насладиться плодами своих трудов. Через шесть лет Людовик XIV попросил его уступить Рамбуйе своему узаконенному сыну, графу Тулузскому, младшему из королевских детей от маркизы де Монтеспан. Арменонвилль не стал возражать Людовику XIV, хотя и продавал замок с некоторым сожалением. Как несправедливо!

Едва устроившись, новый владелец счел, что здание не соответствует его вкусам, и разобрал все старые постройки, сохранив лишь большую круглую башню, в которой умер Франциск I… Возможно, из уважения к его памяти. Людовик XIV приезжал сюда (работы были окончены за два года) осенью (в октябре 1712 года) и летом (в июне 1713 года и в июне 1714 года).

Зато молодой Людовик XV заезжал сюда довольно часто. Он был привязан к дому, где его принимали граф Тулузский с женой, урожденной Мари-Виктуар де Ноай. Здесь он чувствовал себя свободно и беспечно, как школяр на каникулах. Он возвращался в этот замок даже после женитьбы на молодой польке Марии Лещинской. Рамбуйе стал для молодого короля чем-то вроде символа супружеской любви, ибо поначалу он очень любил свою жену и вел себя как прекраснейший из мужей.

Увы, северная принцесса от природы не была горяча и постоянно боялась замерзнуть. Ее постель представляла собой такое нагромождение одеял и подушек, что молодой супруг выбирался оттуда, «задыхаясь и обливаясь потом». Тогда-то он и начал, по словам Андре Кастело, «находить очарование в женщинах, чьи глубокие декольте демонстрировали, что они вовсе не боятся холода». Одной из них, прекрасной мадам де Майи, удалось увлечь его чуть больше прочих, и Рамбуйе, пристанище супружеской любви, потерял право на такое название, став свидетелем первой измены Людовика XV… это случилось еще при жизни графа Тулузского.

После же его смерти Мари-Виктуар покинула замок, хранивший слишком много счастливых воспоминаний. Поместьем, которое тогда выглядело примерно так же, как и в наши дни, завладел ее сын, герцог де Пентьевр. Он оказался подходящим для замка хозяином. Главный адмирал Франции и губернатор Бретани, герцог, без сомнения, был богатейшим человеком королевства; состояние же свое он использовал с пользой – помогал несчастным. Титул «принца бедняков» он носил с гораздо большей гордостью, чем герцогскую корону. Смерть жены оставила его безутешным. К тому же из семерых его детей в живых остались только принц де Ламбаль и его сестра Луиза-Аделаида.

Потери он попытался восполнить, полюбив, как родную дочь, красавицу Марию-Терезу, ставшую женой его сына в замке Нанжи; она вскоре приехала к нему в поисках покоя и утешения – всего через несколько дней после свадьбы, брошенная мужем ради оперных певичек. Замок Рамбуйе сохранил в памяти легкий силуэт этой молодой меланхоличной женщины, вскоре ставшей вдовой, ибо разгульная жизнь оставила ужасный след, подорвав здоровье молодого принца. Пораженный венерической болезнью, которую пытались излечить, прописывая ему до семи фунтов ртути в день, принц скончался. Он умер в страшных мучениях 8 мая 1768 года в Лувесьенне, оставив безутешной девятнадцатилетнюю вдову…

Продолжение известно: став подругой Марии-Антуанетты, а потом ее управляющей, принцесса де Ламбаль была оттеснена интригами мадам де Полиньяк и удалилась от двора, однако снова вернулась, когда наступили черные дни. Эта верность стала причиной ее ужасной кровавой смерти в тюрьме де ля Форс; ее голову на пике принесли под окна Марии-Антуанетты, чтобы королева могла ее видеть…

В последние годы опальная королева почти не навещала парка Рамбуйе. Мария-Антуанетта не любила эти места. А вот Людовик XVI частенько приезжал сюда поохотиться.

Наполеон сделал замок своей императорской резиденцией, много раз приезжал сюда на охоту и однажды – чтобы найти успокоение после мучительного для него развода с Жозефиной. Но вскоре наступили мрачные дни: 29 марта 1814 года Мария-Луиза и Римский король[58], бежав из завоеванного союзниками Парижа, приехали в Рамбуйе. К ним присоединился Жозеф Бонапарт с министрами (30 марта); тогда же, вопреки воле императора, его жена и ребенок были отправлены в Австрию, откуда им уже не суждено было вернуться.

Возвращение Бурбонов вновь возродило охоты, а летом 31 июля 1830 года замок посетил Карл X, отправившийся в изгнание. Потребовалось наступление новой эпохи, Второй империи, чтобы Рамбуйе вновь стал владением верховного правителя. И все же Наполеон III больше предпочитал Компьень. После 1870 года замок в течение тринадцати лет сдавался герцогу де Ля Тремуйю; потом же здесь завели привычку охотиться президенты Республики.

Президент Феликс Фор в 1896 году устроил в замке летнюю резиденцию. Гастон Думерг, Альбер Лебрюн, Венсан Ориоль часто приезжали сюда, так же как и президент Коти, любивший появляться здесь со своей семьей. Президент де Голль предпочитал принимать здесь руководителей государств и премьер-министров, организовывать приемы и праздники. Пришедший после него Жорж Помпиду не интересовался этим местом, что же касается президента Жискар д’Эстена, увлеченного охотой, то он сумел разглядеть истинную ценность замка и отчасти вернул ему его первоначальное назначение…

С конца 2009 года замок перестал быть президентской резиденцией.


Часы работы замка, молочной фермы королевы и ее домика

С 1 апреля по 30 сентября посещения в 10.00, 11.00, 14.00, 15.00, 16.00 и 17.00

С 1 октября по 31 марта посещения в 10.00, 11.00, 14.00, 15.00 и 16.00

Закрыто по вторникам, а также 1 января, 1 мая, 1 и 11 ноября, 25 декабря.

http://chateau-rambouillet.monuments-nationaux.fr/

Рошкотт (Rochecotte)

Герцогиня де Дино и июльская революция

Красивая женщина, обладающая качествами честного мужчины, – это самое чудесное, что можно встретить в деловом мире.

Лябрюйер

Праздник Рождества 1829 года в замке Рошкотт был очень странным. Реакционные законы Карла X уже начинали раздражать народ Франции. И в замке усиленно готовились к родам, которые были бы мало похожи на Рождество Сына Господня, ибо речь идет о рождении журнала.

Ну какой еще может быть журнал посреди туреньских деревень? И все же! Париж тогда был крайне опасен для либералов, все еще стремившихся донести свои речи до народа, чтобы поднять его на восстание против совершенно невыносимой власти. Полиция была повсюду, как явная, так и тайная. Повсюду она угрожала от имени незыблемых законов. Вернувшись к власти после Ватерлоо, приехав в повозках иностранных солдат, Бурбоны в союзе с вездесущей Церковью стремились восстановить в стране власть а-ля Людовик XIV. И этому-то и было посвящено собрание в этом красивом туреньском замке.

«Вы не знаете Рошкотта? Так почему же вы не спрашиваете, почему именно Рошкотт?» – написал потом князь де Талейран, постоянный и важный гость этого строения, начиная с эпохи Людовика XVI и кончая временами Реставрации. «Вообразите себе, что перед моими глазами расстилается сад, орошаемый большой рекой, окруженной лесистыми холмами, где, благодаря защищенности от северного ветра, весна начинается на три недели раньше, чем в Париже, и где теперь все покрыто цветами. Но есть еще один нюанс, который заставляет меня предпочитать Рошкотт всем другим местам, – это то, что здесь я нахожусь не просто рядом с мадам де Дино, но у нее. Это доставляет мне дополнительную радость».

Конечно же, накануне Рождества не могло быть и речи о зелени и цветах, исключая разве что оранжерею. Но самое главное, несмотря на плохую погоду, мадам де Дино находилась здесь. На самом деле «письмо другу» целомудренно отражало глубокую любовь восьмидесятилетнего человека к женщине, что была на сорок лет моложе и к тому же приходилась ему племянницей. Эта любовь зародилась за двадцать лет до этого (в 1814 году) на берегах Дуная, где открывал свою работу знаменитый Венский конгресс, имевший целью перекроить карту Европы по вкусу англо-русско-прусско-австрийского Священного союза.

Франция Людовика XVIII, разбитого подагрой и слишком долго ожидавшего вожделенного трона, выбрала тогда своим представителем на Конгрессе самого знаменитого дипломата того времени (а может быть, и всех времен) Шарля-Мориса де Талейран-Перигора, бывшего епископа Отенского, раскаявшегося революционера, бывшего министра иностранных дел Наполеона I, благодаря которому он стал князем Беневентским, а потом – князем де Талейраном, но это уже милостью Людовика XVIII. В итоге, он оказался единственным человеком, способным вызволить Францию из той ужасной рутины, в которой она прочно завязла…

Со своей стороны Талейран, обремененный не менее ужасной женой, тогда занялся еще и приведением в порядок дворца Кауницев в Вене, принадлежавшего его юной племяннице, точнее – жене его племянника – графине Эдмон де Перигор, урожденной принцессе Доротее Курляндской.

Отношения между дядей и племянницей представляют собой весьма забавную историю, ибо вплоть до их совместного отъезда в Вену они откровенно недолюбливали друг друга – по крайней мере, молодая женщина. Дочь Петра I Курляндского не имела больших владений ни в Пруссии, ни в России. Юная Доротея в возрасте пятнадцати лет была насильно, по приказу царя Александра I, имевшего некоторые обязательства перед Талейраном, выдана замуж за племянника последнего. Подобное принуждение очень плохо сказалось на характере девушки. К тому же она не могла рассчитывать на поддержку даже со стороны собственной матери, вдовы герцога Петра, ибо та была любовницей все того же Талейрана, причем ему исключительно преданной.

Доротея могла рассчитывать только на собственные силы, и она не сдалась без боя. Влюбленная в то время в князя Адама Чарторыйского, героя июльской войны за независимость, она считала себя его невестой. Брак с Перигором стал для нее крушением всех надежд! Она была близка к тому, чтобы умереть от печали и бешенства одновременно. Естественно, она невольно возненавидела всех, кто, пусть даже безотчетно, посодействовал этому союзу.

К слову сказать, ее будущий супруг вовсе не был отвратительным уродом. Более того, он принадлежал к одному из знаменитых родов Франции! Эдмон де Перигор, блестящий гусарский офицер, был молод, красив, элегантен, отличался отменной выправкой и мгновенно становился душой любого общества. Очевидно, это был большой жизнелюб и к тому же повеса, который больше заботился о великолепии своих нарядов, чем о счастье молодой супруги – в милой воспитанной девушке красавчик не находил никакого очарования.

Что ж, чистая правда! В пятнадцать лет Доротея еще не расцвела. Худая и нескладная, черная, как чернослив, с желтым лицом – от полного уродства ее спасали только огромные черные глаза, занимавшие пол-лица. Кроме того, ее характер был таким же несгибаемым, как и осанка. Прибавьте к этому надменность императорского высочества – и портрет готов! Но все же, подчиняясь семейному долгу, Эдмон Перигор добросовестно одарил жену двумя мальчиками. После чего он с радостью вернулся к своим полям сражений и мимолетным любовным приключениям…

Его отъезд принес большое облегчение молодой женщине, которая так и не сумела привыкнуть к своему ветреному супругу. Напротив, ее чувства к умудренному опытом и странному Талейрану со временем странным образом изменялись. Постоянное соседство с князем в парижских резиденциях или в замке Валансе научило Доротею ценить этого господина, холодного и язвительного, а временами и удивительно человечного, утонченного и надменного, добродушного и дерзкого, наделенного адским разумом (все звали его Хромым Дьяволом), а еще – необычайно обольстительного, несмотря на то что одна нога у него была короче другой из-за несчастного случая, произошедшего в детстве. Поразительное политическое чутье и талант дипломата окончательно обольстили эту умную женщину, получившую в свое время ни с чем не сравнимое образование в аббатстве Пиаттоли. Короче, когда пришло время отправляться на берега Дуная, мадам Перигор была безумно влюблена в своего дядю.

Чтобы понравиться ему, она использовала все возможные дипломатические приемы, доступные европейской принцессе. Она работала бок о бок с ним, принимала вместе с ним королей и императоров, соблазняла, очаровывала, являя собой при этом (будучи принцессой немецкого происхождения) обольстительнейший образ истинной француженки. Рождение двоих детей превратило эту маленькую агрессивную черносливину в очаровательный свежий персик – женщину, умевшую одеваться с безупречной элегантностью. Конечно, Талейран не смог долго противиться своему чувству: Конгресс еще не закончился, а он уже стал любовником Доротеи. Он им остался и потом…

Услуги, оказанные Европе как одним, так и другой, принесли Доротее красивый неаполитанский титул герцогини де Дино. Под этим именем она и вошла в историю.

Однако вернемся к рождественским конспираторам, о которых зашла речь в начале главы. В Рошкотте, кроме Талейрана и герцогини, находились в ту зиму Адольф Тьер и неразлучный с ним Минье, их называли «провансальскими братьями» по аналогии с известным рестораном Пале-Рояля; барон Луи, бывший министром финансов при Наполеоне I и Людовике XVIII, и, наконец, Арман Каррель, блестящий журналист, который в свое время сражался в Испании в рядах восставших. Все эти люди считали своей Библией некую статью, появившуюся в августе того же года. В ней, в частности, говорилось: «Какую позицию должны занять писатели, которым доверена защита политических свобод? Если основному закону страны угрожает опасность, если он нарушен, они поднимутся, чтобы народ узнал, что договор разорван. Они первыми начнут сопротивление, что станет страшным сигналом разожженного ими пожара».

Журнал – это лучшее средство в политических баталиях, поэтому в Рошкотте занимались именно основанием журнала. Конечно же, втайне, ибо даже в Турени нельзя было по-настоящему укрыться от исключительно активной полиции.

После долгих споров и сомнений было найдено подходящее название. «Ле Насьональ» – заголовок, говорящий сам за себя. Что же касается содержания, то в нем соединились монархические, но антидинастические идеи с литературой в духе великого классицизма (это чтобы не отпугнуть читателей).

Чтобы раздобыть денег, опустошили все запасы, работали очень много, и наконец-то 3 января 1830 года первый номер журнала вышел в свет. Не напрасно: в том же году 14 июля началась революция, ради которой, собственно, все так и трудились.

Герцогиня де Дино сохраняла замок Рошкотт за собой еще несколько лет. Потом он был продан мадам Пакье, которая превратила его в престижный отель класса «люкс».

Сен-Жермен-ан-Ле (Saint-Germain-En-Laye)

Короли полей

Что можно найти в деревне?

Все. Кроме времени, необходимого для всего этого.

Р. Киплинг

Старый Замок

«Подыскав понравившееся ему место, король приказал разобрать старое сооружение времен Карла V, не трогая при этом фундамента, на котором он решил возвести новое здание…»

Так в 1539 году, когда Франциск I решил перестроить Сен-Жермен-ан-Ле, добрейший Дю Серсо в присущей ему манере объяснял тот факт, что король решил подарить себе, недалеко от Парижа, но все же на достаточном расстоянии от его вредных для зоровья испарений, что-то вроде замка в полях, дабы провести там первые счастливые дни в своей жизни. От старой феодальной постройки оставили только донжон и часовню, которая была древнее самого Карла V, ибо часовня, как и некоторые другие подобные ей сооружения, была возведена еще при Людовике Святом.

Франциск I не изобретал ничего нового. Многие короли приходили на Сен-Жерменские высоты любоваться панорамой долины Сены. Этой традиции следовали все без исключения Капетинги, а затем и представители династии Валуа. Лишь Людовик XI не любил этот старый замок и подарил его своему медику Куактье. Впрочем, ненадолго: стоило королю покинуть этот мир, регентша Анна де Божё тут же поспешила вернуть замок, которому совершенно нечего было делать вне королевских владений.

Карл VIII и Людовик XII не обращали на него особого внимания. Равно как и Франциск I в ранние годы своего правления: все их взоры и заботы были обращены исключительно к замкам Луары. Тем не менее после испанского плена «король-рыцарь» проникся чувствами и к окрестностям Парижа. Дымы и слава Италии рассеялись. И он понял, что править следует из Парижа. А Сен-Жермен находился ближе всего, и он просто обязан был стать достойным прочих его резиденций. Там 5 августа 1530 года он женился на сестре Карла V Элеоноре Австрийской. Там он прожил большую часть трудных лет своего правления. В 1543 году замок, создание архитекторов Пьера Шамбижа и Гийома Гийена, был почти завершен.

Он блистал своей новизной, и одновременно ему было суждено стать свидетелем последней из решающих дуэлей истории.

К концу правления Франциска I разгорелась борьба между его фавориткой Анной де Писселё, герцогиней д’Этамп, и фавориткой дофина Дианой де Пуатье. Обе женщины отличались большой требовательностью и яростно ненавидели друг друга. Мадам д’Этамп желала видеть свою сестру Луизу замужем за Ги Шабо, графом де Жарнаком, чья элегантность была отмечена при дворе.

Однажды будущий Генрих II спросил у молодого человека, как ему удается тратить столько на свои одежды, и Жарнак простодушно ответил, что его мачеха проявляет по отношению к нему большое великодушие. Этого оказалось достаточно, чтобы дофин растрезвонил повсюду, что Жарнак – любовник собственной мачехи… Последний, в свою очередь, заявил, что его обидчик – человек «злой, несчастный и трусливый». Это значило, что дуэль неизбежна.

Правда, дофин не мог драться с простым смертным. И ему нашли замену. Да какую! Франсуа де Вивонна, сеньора де ля Шатеньерэ, известного бретера, обладавшего природной недюжинной силой, в то время как Жарнак не имел ни подобной силы, ни соответствующего опыта. И вот несчастный отправился на поединок, будучи заранее уверенным, что ему перережут горло. Но тут в дело вмешался король, запретив дуэль. Жарнак был спасен, и честь принца не пострадала.

Но посмотрим! Вскоре (31 марта 1547 года) умер Франциск I. Его похоронили, и новый король Генрих II заявил о поправке: дуэль состоится, чтобы доставить удовольствие мадам Диане, которая желала окончательно раздавить свою бывшую соперницу. Для Жарнака это означало верную смерть… если только никто не вмешается. И некто тайно вмешался: это была королева Екатерина Медичи, ненавидевшая любовницу своего мужа. Вместе с ней в Париж приехало множество флорентийцев, и среди них находился знаменитый мастер Кэз, виртуозно владевший любыми видами оружия. Ему-то она и доверила несчастного Жарнака.

И вот 10 июля состоялся бой – на исходе дня, ибо король был большим любителем рыцарских романов и пытался возродить пышность Средневековья.

Дуэль длилась недолго. После нескольких выпадов, во время которых Жарнак старался избежать близкого столкновения, из которого ему не суждено было бы выбраться живым, он вдруг резко бросился вниз и ударом кинжала подрезал подколенную впадину своего противника, который тут же упал. А потом, в лучших традициях, Жарнак поставил ногу на грудь своему сопернику и потребовал, чтобы тот сдался. Но он отказался. Тогда Жарнак, которому хватило бы и легкого движения руки, чтобы убить Шатеньерэ, предложил королю решать его судьбу и вновь потребовал сатисфакции. Генрих II был взбешен, он стал белым, как полотно, но не произнес ни звука. Видя это, коннетабль де Монморанси принялся умолять его вести себя по-королевски. Наконец, после слишком затянувшейся паузы, Генрих II сказал: «Вы дрались достойно Цезаря и говорили подобно Аристотелю». Ликование в лагере Жарнака! Но тишина вокруг Шатеньерэ, которому Генрих не простил поражения. И, не надеясь больше ни на что, несчастный разорвал бинты и умер от потери крови…

На следующий год в Сен-Жермене имел место праздник: юная Мария Стюарт, будучи еще совсем маленькой девочкой, приехала в замок. Там ей суждено было прожить десять лет. Двумя годами позже Екатерина Медичи родила здесь будущего короля Карла IX. Здесь впервые (в 1552 году) увидела свет будущая королева Марго. Наконец, в 1555 году здесь состоялась свадьба сестры короля Маргариты с Филиппом-Эммануэлем Савойским. В честь этого события, кстати, и состоялся фатальный турнир в парижском дворце Турнель, на котором погиб Генрих II.

Большим событием был ознаменован 1563 год: Карл IX издал в Сен-Жермене королевский эдикт, согласно которому отныне год должен был начинаться с 1 января.

1570 год – еще один эдикт: о примирении с протестантами.

Но следовало дождаться Генриха IV, чтобы начались времена строителей. Вер-Галан поставил новые стекла в Старом замке и выстроил Новый замок, о котором речь пойдет ниже. А в ожидании этого Генрих IV, в душе остававшийся благонравным отцом семейства, воспитал в Сен-Жермене всех своих детей, как законных, так и внебрачных, что приводило в бешенство Марию Медичи. После смерти короля она поспешила сама взяться за хозяйство и устроила свое потомство в Люксембургском дворце.

Колокола звонили во всю мощь 5 сентября 1638 года: будущий Людовик XIV должен был впервые открыть глаза. А очень скоро (21 сентября 1640 года) на свет появился Филипп, его брат. Все они были крещены в часовне, где после смерти Людовика ХIII его наследник был провозглашен королем. Начался век Людовика XIV, и пока Версаль только вырастал из земли, завлекая своими чудесными стенами короля и двор, в Сен-Жермене разворачивались все важнейшие события его правления.

Сначала были черные дни. Бесновалась Фронда. Анна Австрийская в первый раз в сентябре 1646 года приехала сюда с сыном в поисках убежища, но она вынуждена была вернуться по просьбе эшевенов Парижа. В ночь с 5-го на 6 января 1649 года мать и сын вновь искали здесь пристанища, бежав из столицы. Увы, когда они приехали, замок был далек от совершенства: «Без кроватей, без прислуги, без мебели, – рассказывала потом мадам де Моттвиль, – он был неприбран, и там явно недоставало всего необходимого для королевских особ и для тех, кто с ними приехал. Королева разместилась на маленькой кровати, которую кардинал Мазарини заблаговременно переправил сюда из Парижа. Он предусмотрел еще одну – для короля, нашлось также несколько маленьких дорожных кроватей, одной из которых воспользовался Монсеньор, а другой – король. Мадам герцогиня Орлеанская спала в ту ночь на соломе, и Мадемуазель тоже. Все остальные, последовавшие за двором, имели такое же намерение, и солома вмиг стала столь дорогой в Сен-Жермене, и ее нельзя было найти даже за деньги…»

Вспоминая про этот малокомфортабельный эпизод из своей жизни, Людовик XIV, уже будучи совершеннолетним, поручил Лево и Ленотру привести в порядок замок и его сады. И потом двор часто приезжал сюда.

Во время некоторых из этих визитов замку довелось наблюдать триумф мадам де Монтеспан и ее платья, «золотого и покрытого золотой вышивкой», а также ярость ее оскорбленного мужа, прогуливавшегося по залам и садам в своей украшенной оленьими рогами шляпе. В другой раз замок видел приезд самых ужасных подсудимых по знаменитому делу отравителей, во главе с самой Ля Вуазен, прорицательницей, организаторшей черных месс и убийцей детей. Позже сюда приезжал Мольер, всего несколькими репризами заставивший публику аплодировать собственному гению и мастерству своей труппы.

Но славные дни Старого замка явно завершались. И двор окончательно съехал отсюда 21 апреля 1682 года. Строительство Версаля закончилось. Версаль ждал своего хозяина… А Сен-Жермен погрузился в тишину, став приютом для английского короля Якова II и его семьи, изгнанных из страны принцами Ганноверскими и английским народом, не желавшим больше подчиняться королям-католикам. Итак, вместо праздников в Сен-Жермене теперь имели место мессы! Вместо красивых женщин – монашки! Но и все это – лишь на время. Яков II умер от рака 16 сентября 1701 года.

Это был конец Старого замка, который так и не смог затмить блеск бесподобного Версаля. Сен-Жермен угас. Революция сделала из него тюрьму для подозрительных лиц. Наполеон – школу кавалерии. Когда во Францию вторглись союзные войска, здесь разместились казармы англичан. Трудно представить себе жребий, который был бы еще печальнее дня королевского дворца.

Можно себе представить, в какое состояние привело старый дворец это вторжение; потребовались долгие годы ожидания, пока кто-нибудь вновь возьмет на себя заботу о нем.

Удивительно, но это произошло в связи с пребыванием в стране одной англичанки. Когда королева Виктория объявила в 1858 году о своем визите, было наконец-то решено привести замок в надлежащий вид, одарив его прикосновением кисти. Приглашенная королева была прекрасно воспитана, и она проявила немалый интерес к экскурсии по замку. В связи с этим Наполеон III, будучи человеком эрудированным и страстно увлеченным археологией, решил устроить в замке музей кельтских и галло-романских древностей. Потом прошли годы, и они сделали этот музей достойным любования, и многие приходят туда поклониться его прекрасным коллекциям.

Но мы не можем покинуть Сен-Жермен-ан-Ле, не бросив взгляда на историю другого замка, так удачно дополняющего первый. Его называют Новый замок.

Новый замок

Это Генриху II пришла в голову идея возвести на краю того же плато Сен-Жермен, между Старым замком и Сеной, новое здание. В нем было больше света и воздуха, оно больше напоминало домик в полях и благодаря этому выглядело еще более очаровательным. Оно должно было стать «домом для театральных представлений и купаний». Для этого здесь установили бани и нечто вроде бассейна. Филибер Делорм вычертил планы и даже начал постройку, но Религиозные войны заставили его забросить этот проект. Пришлось дожидаться Генриха IV, чтобы работы возобновились.

Едва король вступил в Париж, как работы тут же начались. Правда, построена была только основная часть. Осуществление проекта поручили Луи Метезо и Гийому Маршану. Позднее боковые крылья были завершены павильонами. Перед домом раскинулся шестиярусный террасный парк, прорезанный итальянскими гротами, в которых играла вода фонтанов. Одновременно были спланированы сады. Они стали произведением Клода Молле. Все эти «итальянские штучки» имели одну цель – доставить удовольствие королеве Марии Медичи, которая не переставала оплакивать сады своего палаццо Питти. Тем не менее министр Сюлли и здесь склонил короля к извлечению прибыли: на северном партере посадили тутовые деревья, чтобы заняться разведением во Франции своих собственных шелковичных червей.

Дворец закончили к 1603 году, и он понравился Марии Медичи, которая стала приезжать туда гораздо охотнее, чем в Старый замок. Однажды она сказала Бассомпьеру:

– Мне здесь нравится! Когда я здесь нахожусь, мне кажется, что одна моя нога – в Сен-Жермене, а другая – в Париже.

– В таком случае, – ответил маршал, скорее из любезности, чем из деликатности, – я предпочел бы находиться в Нантере…

Здесь воспитывались королевские дети, пока Марией Медичи не был выстроен Люксембургский дворец. Она часто навещала их: летом – верхом, а зимой – в носилках. Однако после убийства Генриха IV (в 1610 году) слишком поспешно возведенный Новый замок начал давать трещины. Это шокировало молодого Людовика XIII. «Когда придут холода, тут все обрушится», – печально вздохнул он. Едва придя к власти, он поторопился выполнить в замке все необходимые работы, ибо действительно был привязан к Сен-Жермену, точнее, к соседнему лесу, где он, будучи страстным охотником, испытал ни с чем не сравнимое удовольствие.

Беспримерная слава: именно в Новом замке родился Людовик XIV. «Пятого дня сентября одна тысяча шестьсот тридцать восьмого года родился в Новом замке Сен-Жермен-ан-Ле монсеньор дофин, первый сын, появившийся на свет от христианнейшего и могущественного монарха Людовика, тринадцатого по счету этого имени, короля Франции и Наварры, и именитой принцессы Анны Австрийской, его целомудренной и дорогой супруги…»

Через пять лет Людовик XIII находился при смерти и уже не покидал Сен-Жермен. «У него, – пишет Баррон, – появилась странная привычка подолгу глядеть на шпиль высокой колокольни Сен-Дени, возбуждавший в нем мрачные воспоминания, подобно персту, указывающему в будущее».

Именно эта башня приведет его наследника к прелестям Версаля. А пока 20 апреля 1643 года король был очень плох. Он понимал, что скоро умрет, и продиктовал состав Регентского совета, а затем приказал, чтобы дофина окрестили. Церемония состоялась на следующий день. Вот как описывает это событие замечательный историк Филипп Эрланже: «Дофин, одетый в свое серебряное платье, пришел приветствовать Его Величество. Король склонил с ложа свое измученное тело:

– Как ваше имя?

– Людовик XIV, отец мой… – ответил ребенок.

– Пока еще нет, – произнес с улыбкой король, – но скоро это будет именно так».

Король умер 14 мая в Новом замке на руках Святого Венсана де Поля. Королевская семья покинула дворец, оставив его сестре Генриетте, королеве Англии и вдове несчастного Карла I, обезглавленного по приказу Кромвеля.

В 1660 году Людовик XIV вернулся в Сен-Жермен, чтобы показать его своей молодой жене. Но он быстро оставил Новый замок ради Старого замка, который был значительно более просторным…

И все же именно Новому замку суждено было стать своеобразным театром, в котором разыгрывались самые забавные из любовных приключений Людовика XIV. Например, именно там летом 1662 года королевское внимание было привлечено к мадемуазель де Ля Мот-Уданкур, одной из фрейлин королевы Марии-Терезии. Однако этот грациозный батальон имел сурового сторожа в лице мадам де Навай, не понимавшей шуток, если они касались чести девушек, доверенных ее попечению. И Его Величество никак не мог найти способ встретиться со своей красавицей, надежды же проникнуть к ней обычным способом, то есть через дверь, вообще выглядели утопией. Так что в одну прекрасную ночь «королю-солнце» пришлось взбираться на крышу собственного замка, чтобы через окно проникнуть в комнату своей избранницы.

Естественно, это стало известно мадам де Навай, и она усилила охрану. «Летом, – рассказывает Великая Мадемуазель, – мадам де Навай приказала установить в Сен-Жермене решетки на окнах дочерей королевы, так как они находились на самом верху, а водосточные желобы были слишком широкими. Поговаривали, что король каждый вечер приходил поговорить с Ля Мот-Уданкур. Итак, решетки были приготовлены; их принесли вечером и сложили в коридоре, возле комнат девушек, чтобы установить на следующий день. Но на следующее утро они были обнаружены во дворе. Чтобы снова занести их наверх, понадобилось сорок или пятьдесят швейцарских гвардейцев. Король посмеялся над этим за обедом вместе с мадам Навай и сказал: – Видимо, эту работу проделали духи, ибо двери были закрыты, и стража не видела никого ни входящим, ни выходящим…»

Новый замок был оставлен одновременно со Старым замком. Король Яков II разместил там своих офицеров и прислугу.

В 1777 году Новый замок уже нуждался в срочном ремонте, он хоть и не рухнул, но впал в великую нищету. Людовик XVI только что подарил его своему младшему брату, графу д’Артуа, присовокупив неплохую сумму на восстановительные работы. Артуа вдохновенно принялся за обдумывание планов и начал разбирать замок: он желал иметь огромную резиденцию, похожую на Версаль, и чтобы она принадлежала ему одному. Одновременно он начал засыпать гроты и террасы. Но очень скоро деньги подошли к концу. Людовик XVI дал ему еще четыре миллиона, с помощью которых были составлены новые планы, а большая их часть пошла на дорогие удовольствия одного из самых легкомысленных принцев среди когда-либо виденных историей.

Короче, четыре миллиона растаяли без остатка, и, в дополнение ко всему, принц потерял интерес к резиденции, которую разрушил уже почти наполовину.

Революция довершила это пагубное дело. Исчезли сады, а то, что осталось, поделили. Замок и все пристройки к нему были проданы с аукциона. Начиная с 30-х годов XIX века различные частные лица владели осколками некогда прекрасного целого, из которых самым интересным был, пожалуй, Павильон Генриха IV. У него имеется своя собственная особенная судьба.

В момент рождения Людовика XIV Павильон служил часовней, где «величайший король мира» принял малое крещение. Однако после Реставрации к древней молельне пристроили новое здание, и в 1846 году весь ансамбль превратился в гостиницу. Она была передана мэтру Колине, чьи «котлеты по-беарнски» были известны всему Парижу. Особенно – в среде литераторов и художников. В частности, Мюссе, Жерар де Нерваль, Жорж Санд, Рашель, Фредерик Леметр, Эмиль Золя, Альфонс Доде и Виктор Гюго приходили сюда отдыхать. Более того, Александр Дюма, вдохновленный, по всей видимости, тенью Анны Австрийской, именно здесь написал своих «Трех мушкетеров» и «Графа Монте-Кристо». И именно отсюда он отправился подыскивать место для строительства собственного дома.

Еще позднее пришла очередь Оффенбаха, который поселился в Павильоне Генриха IV. Там он сочинил свою оперу «Дочь тамбур-мажора». Тут видели Гуно, Массне и Сару Бернар. Во время войны 1870 года здесь располагался штаб немцев, в частности, генерала фон Мольтке. Но отзвуки музыки помогли забыть грохот сапог.

Имели тут место и печальные события. Здесь скончался от апоплексического удара Тьер: невольная честь, выпавшая на долю кухни этого дома.

Бывали тут и другие знаменитости: Клемансо, султан Марокко Мохаммед V… Встав под начало новых владельцев, гостиница заново обрела молодость и продолжает свой славный путь…


Часы работы

замка и национального музея археологии

Ежедневно, кроме вторников, с 10.00 до 17.15

http://www.musee-archeologienationale.fr/

Сен-Фаржо (Saint-Fargeau)

Для удовольствия Великой Мадемуазель

Быть прекрасной и любимой – это означает быть всего лишь женщиной. Быть уродливой, но при этом заставить полюбить себя – это достойно настоящей принцессы.

Барбэ д’Оревилли

«Мы прибыли в Сен-Фаржо в два часа ночи. Пришлось идти пешком, так как мост был разрушен. Я вошла в старый дом, в котором не было ни дверей, ни окон, а трава во дворе доходила до колен; он внушал мне ужас…»

Эта сцена имела место в 1652 году. Той, кто написал эти строки, едва исполнилось двадцать пять. Она была высокой блондинкой, не уродливой, но с лицом, пожалуй, слишком волевым. Она была чуть полноватой, с мясистыми губами и синим глазами. В тот момент замешательство ее было продиктовано отсутствием привычки к подобного рода жилищам, ибо она была одной из самых богатых женщин Франции.

Ее имя? Анна-Мария-Луиза Орлеанская, герцогиня де Монпансье, принцесса де Домб и владелица многих других земель; все это выражалось в очень кратком титуле, который могла носить во всей Франции только она одна: «Мадемуазель!» Добавим для полноты картины, что она приходилась кузиной королю Людовику XIV, и именно ему она была обязана превратностями своего тогдашнего изгнания.

Почему же король отправил свою кузину в изгнание? Увлеченная безумными ветрами Фронды, Мадемуазель, чтобы доставить удовольствие другому своему кузену Конде, не придумала ничего иного, как направить стволы пушек Бастилии против королевских войск. И после этого прежнее легкое недовольство короля вмиг обернулось ссылкой в Сен-Фаржо, где Мадемуазель никогда до этого не бывала. Там ее ожидал неприятный сюрприз:

«Меня привели в безобразную комнату со столбом посередине. Я чувствовала себя очень несчастной, будучи отвергнутой от двора, не имея лучшего пристанища, чем это, и думая о том, что это теперь – лучший из моих замков, хотя в нем не выстроено даже приличного дома…» Та тяжелая ночь, по крайней мере, дала внучке Генриха IV возможность окинуть свою жизнь горьким взглядом воспоминаний.

Надо сказать, что, унаследовав от своего великого предка прекрасное сердце, смелый характер и восхитительный бурбоновский нос, она восприняла от других своих предков удивительную наивность взглядов на жизнь и такой страстный темперамент, что временами он выглядел комичным. Кроме того, воспитанная на романах, Мадемуазель все ждала увенчанного короной героя, который сумел бы добиться ее руки беспримерными подвигами. А что, ведь ей столько твердили после смерти матери, которая умерла, когда ей было всего семь дней, что она – одна из величайших принцесс мира и что мало кто из смертных достоин ее руки!

Так это и было, и претенденты шли один за другим. Первым был граф Суассонский, гроссмейстер[59] Франции и губернатор Дофинэ, а, помимо того, еще и любовник герцогини де Монбазон, которая и пыталась организовать этот брак, уверив наивную принцессу, что граф Суассонский без ума от нее. На самом деле он был без ума от ее огромного состояния, а также он был не прочь обвести вокруг пальца отца Мадемуазель, Гастона Орлеанского, брата Людовика XIII, с которым он в свое время состоял в одном заговоре. Битва при Марфэ положила конец идиллии: красавец Суассон остался там навеки, сложив руки крестом на груди.

Мадемуазель оплакивала его, как положено, но не более того. Разве королева-мать Анна Австрийская, показав ей трехлетнего Людовика XIV, не говорила, что он может стать ее маленьким мужем? Королева Франции! О чем еще можно было мечтать? Без сомнения, лучше нельзя было и придумать, хотя трехлетний жених вовсе не выглядел обольстительным. А потот Анна Австрийская заявила: «Нет, он слишком молод. Ты выйдешь за моего брата!»

Это было отличное предложение. Инфанту Фердинанду было тридцать два года, он был хорош собой и от имени своего брата короля правил в Нидерландах. К тому же он был кардиналом, но обета не давал, так что этот кардинал-инфант, как его называли, вполне мог жениться. Увы, бедная Маргарита успела лишь порадоваться этому предложению: 9 ноября 1641 года кардинал-инфант внезапно скончался в Брюсселе от лихорадки.

«Я была этим очень расстроена, потому что Нидерланды казались мне одним из лучших мест в мире, красивой страной, недалеко расположенной и с близкими французским обычаями». В такой вот надгробной речи, более похожей на слова из туристического буклета, Мадемуазель забыла даже упомянуть имя испанского принца.

Через три года она вернулась к мысли об Испании. Почему бы не выйти за самого короля Филиппа IV? Почему? Да потому, что кардинал Мазарини, умевший считать, как никто другой, не желал видеть, как сказочных размеров владения присоединятся к ненавистной ему испанской короне. И христианнейший король в итоге… так ничего и не получил.

Мадемуазель, ненавидевшая этого самого Мазарини, пришла в бешенство и не простила ему этого. Но в это же время появился новый претендент – принц Чарльз Уэльский, будущий Карл II. Этот другой внук Генриха IV был красив, хоть и не знал ни слова по-французски. Его ухаживания были практически немыми, и к тому же никто в то время и не надеялся, что он получит корону. И потом, «я была столь занята мыслью о браке с императором, и имперские идеи настолько увлекли меня, что я смотрела на принца Уэльского лишь как на предмет, достойный жалости…». Опасное отношение: император женился на другой, а принц Уэльский… стал королем Англии. А Мадемуазель не оставалось ничего лучшего, чем обратить свои помыслы к Господу… когда она вдруг узнала о том, что император вновь овдовел, и ее надежды возродились с новой силой.

Быстро утешившись, император вскоре вновь женился. Тогда Мадемуазель начала подумывать о своем кузене Конде, чья жена в то время была сильно больна. Безумие бастильских пушек оказалось всего лишь средством доказать этому принцу крови, что его не забыли. Кроме того, немного раньше, в Орлеане, где она разыгрывала из себя новую Жанну д’Арк, Мадемуазель успела приобрести вкус к войне. Войне, которая в итоге была проиграна.

По окончании той длинной ночи Мадемуазель решила проводить все остальные в обществе бальи из Сен-Фаржо. Затем, так как изгнание грозило затянуться, она принялась приводить свой замок в надлежащий вид, то есть выстроила его заново.

Замок действительно в этом очень нуждался. Основанный в 990 году епископом Герибертом, родным братом Гуго Капета, он принадлежал Гийому де Бару, потом – маркизу де Монферра, который продал его Жаку Кёру, чье состояние было поистине огромно. Увы, этот Великий Финансист Франции уже был близок к своему печальному концу. Его враги были бесчисленны, и первым среди них считался Антуан де Шабанн, граф де Даммертен, бывший глава «потрошителей»[60]. В результате Шабанн отсудил себе Сен-Фаржо, но он совершил ошибку, однажды выступив на поле боя против Людовика XI. Последний отобрал у него замок, чтобы вернуть его сыну Жака Кёра… который потом передал его сыну Шабанна за немалое вознаграждение. Говорят, что Жак Керр даже успел построить здесь самую большую из башен.

От Шабаннов Сен-Фаржо «соскользнул» в руки женщин из семейства Бурбонов, и после своей матери Мадемуазель стала счастливой обладательницей такого вот наследства.

Счастливой? Без сомнения, ибо она привела его в тот вид, которым мы можем любоваться и в наши дни. Работы велись до 1657 года по планам Луи Лево. Мадемуазель принимала здесь своего отца, Тюренна, Конде и мадам де Севинье. Потом она еще раз имела возможность побывать здесь, но уже не по своей воле, когда в 1662 году, отказавшись выйти за короля Португалии, она была отправлена Людовиком XIV в изгнание. Впрочем, Португалия тогда уже была слабой, и Мадемуазель не ошиблась с отказом.

А потом пришло время ее великого увлечения молодым Лозеном и щедрых подарков ему. Среди них оказался и Сен-Фаржо, и он, без сомнения, стал самым роскошным из подарков.

Лозен сохранял замок за собой до 1714 года, когда он продал его финансисту Антуану Кроза, который владел им всего год. Тогда на сцене появились Ле Пелетье де Форы, большое семейство, связанное с парламентом и вскоре получившее титул графов де Сен-Фаржо.

Накануне революции самым заметным человеком в семействе был Луи-Мишель Ле Пелетье де Сен-Фаржо, президент Парижского парламента, граф де Сен-Фаржо, который, несмотря на дворянский титул, увлекся революцией и, будучи членом Конвента, проголосовал за смерть Людовика XVI. Это не принесло ему удачи. Через несколько дней (29 января) он был убит в подвале одного из кафе галереи Валуа в Пале-Рояле бывшим королевским телохранителем по имени Пари. В результате он получил пышные похороны, и прах его отправили прямиком в Пантеон.

После Ле Пелетье здесь поселилось семейство Буажлен, потом – Аниссон дю Перрон и, наконец, – д’Ормессон. Для Жана д’Ормессона, члена Французской академии, Сен-Фаржо стал домом его детских каникул. Он сохранил о нем самые нежные воспоминания, которые потом были излиты в романе «Божественное удовольствие», по которому сняли фильм, несомненно, виденный нами несколько раз по телевизору… и каждый раз со все большим удовольствием!

Произведение это оказалось спасительным для замка, уже готового превратиться в руины. Соблазненные его красотой, братья Гюйо купили Сен-Фаржо и смело взялись за работу, и можно себе представить, скольких трудов стоило одно лишь восстановление километров черепичных крыш. Чтобы закончить реставрацию, они решили поставить огромный спектакль с помощью жителей соседней деревни: в нем участвовало 800 человек…

Благодаря им каждый год к конце лета тени Сен-Фаржо оживают, и на некоторое время Великая Мадемуазель появляется в его стенах. На этот спектакль стоит посмотреть… Ведь Сен-Фаржо находится не так уж и далеко…


Часы работы

С 20 марта по 11 сентября с 10.00 до 12.00 и с 14.00 до 18.00

Июль и август с 10.00 до 12.00 и с 14.00 до 19.00

Исторический спектакль происходит в июле и августе, по пятницам и субботам с 22.00 (продолжительность: 1 ч 30 мин).

http://www.chateau-de-st-fargeau.com/

Тальси (Talcy)

Поэты и красавицы

Хочу сказать, что надо с юности стараться

Ценить те сроки, что нам судьбой даны,

Что старость может неожиданно подкрасться,

И что любовь живет не более одной весны.

Пьер де Ронсар

Когда Ронсар впервые приехал в Тальси (в 1545 году), замку шел всего двадцать восьмой год. В 1516 году Бернар Сальвиати, кузен королевы Екатерины Медичи, которая так же, как и он, была родом из Флоренции, купил земли, посреди которых в спокойствии и тишине отсчитывал свое время древний феодальный замок. Не стремясь унаследовать славу Средневековья, этот Сальвиати на руинах старой постройки возвел новую – огромный замок, где по моде того времени украшения в духе эпохи Возрождения сочетались с приятным цветом белого камня и элегантными пропорциями, присущими искусству Турени. Следуя той же моде, внешнему фасаду придали суровую строгость, которая сменялась утонченной грацией той части замка, что была обращена к саду.

Таков был Тальси в 1545 году: изысканное жилище, где было удобно жить и где цветы росли сами собой. Но самой красивой там была дочь хозяина Кассандра, которой исполнилось шестнадцать и которая покорила сердце Ронсара.

Они повстречались в Блуа, расположенном в нескольких лье, во время праздника, устроенного в честь короля Франциска I, пожелавшего провести там несколько дней в обществе дофина Генриха и его супруги Екатерины Медичи. Екатерина позвала туда Сальвиати с дочерью, чтобы представить Кассандру, свою юную кузину, ко двору. И именно Екатерина представила девушке высокого худого двадцатилетнего юношу со светлыми волосами и красивым лицом, которое слегка портил крупный нос, но зато глаза его были ясными, а рот – одновременно чувственным и остроумным. Молодой человек пребывал в печали: он потерял слух после болезни и не слышал больше ничего, кроме музыки.

Кассандра же пела ангельским голосом, и Ронсар (а это был он) с удовольствием ее слушал, глядя на нее влюбленными глазами. Екатерина учла все это и представила молодых людей друг другу, проявив при этом большую чуткость: «Будьте добры к нему, – сказала она Кассандре, – ибо он поэт и дружит с богами. А ревнивые боги лишили его возможности слушать докучливые земные голоса простых смертных. Только музыка беспрепятственно достигает его слуха, и вы его очаровали…»

В течение двух следующих дней Пьер и Кассандра не отходили друг от друга. Они совершали долгие прогулки по саду и подолгу останавливались перед каким-нибудь розовым кустом, и воспоминания об этих днях навсегда остались в сердце поэта.

Когда пришло время расставания, Кассандра, естественно, пригласила влюбленного в нее юношу в Тальси, и он появился там, как только позволила благопристойность. Дом приятно поразил его, а еще более поразила его девушка, чьей руки он захотел попросить. Увы, хоть он и был достаточно благороден (достаточно для Сальвиати, которые насчитывали в своем роду двух или трех кардиналов и одного гонфалоньера Церкви[61]), но не мог похвастаться большим богатством. А для Бернара Сальвиати состояние значило многое. Флорентиец не мог себе представить, как это его Кассандра покинет Тальси ради какого-то сельского домика в местечке Поссоньер, который составлял единственное земельное владение молодого человека. Итак, Ронсар несколько раз приезжал навестить Кассандру, после чего Сальвиати намекнул ему, что его дальнейшее присутствие в замке нежелательно. А потом вся семья уехала в Париж.

Ронсар понял все и с разбитым сердцем, покинув Кассандру, чьи глаза также замутились слезами при расставании, отправился в замок Пэн, что около Мэна, где он отыскал своего друга Антуана де Баифа. Там же он встретил гуманиста Дора, и было положено начало «Плеяды»[62]. Но мысль о Кассандре не покидала Ронсара. Когда он не учился, он думал о ней. Вспоминая рощи Блуа, он написал не одно стихотворение…

Год прошел без новостей. И вот, в один из вечеров, когда поэт закончил трудный перевод Тита Ливия, он получил потрясающую новость: Кассандра недавно стала супругой Жана де Пенье, одного из своих кузенов, который был человеком совершенно неинтересным, но зато богатым.

Когда семь лет спустя Ронсар вновь увидел Кассандру, она была всего лишь малозаметной владелицей замка. Он же к тому времени стал Королем Поэтов… со временем полюбившим другую.

У Бертрана Сальвиати был сын, Жан, а у Кассандры – племянница по имени Диана, чьи волосы были столь же светлы, сколь черны волосы ее тетушки. Диане было шестнадцать, когда, прогуливаясь верхом в окрестности Тальси, она встретила забавного юношу лет восемнадцати. Он был длинный и худой, он бродил вдоль берега пруда с тростью в руках, напоминая голенастую птицу. «Птица» была явно не в духе…

Девушка тут же поняла, кто это такой – о нем уже много говорили в округе. Рассказывали даже, что он умер, и Диана спросила себя, человек это или призрак? А он и в самом деле уже сделался некоей разновидностью привидения, ибо с одиннадцати лет Агриппа д’Обинье был по уши погружен в ужасающие проблемы религиозной войны, которая раздирала тогда Францию.

Сын Жана д’Обинье, сеньора де Бри, что в Сентонже, и бальи Пона, Агриппа был протестантом и в детстве стал свидетелем столь ужасной сцены – трупы повешенных в Амбуазе болтались на веревках и страшно скрипели. После этого он до конца жизни остался верен идеям Реформации и отдал своей новой вере все свои силы. Ради нее он в пятнадцать лет присоединился к армии Конде и Колиньи, со всем пылом, свойственным юности, считая, что создан для войны. Он занялся ею с яростью, рвением и мужеством, рассказ о которых заставил бы побледнеть даже бывалого человека.

На стороне своего друга детства Генриха Наваррского, будущего Генриха IV, он сражался при Жарнаке, при Рош-Абейе и в Поне. Потом он подхватил серьезную болезнь, и его отправили домой, умирать в тишине и мире. Он избрал для себя владение Ланд-Гюинмер, расположенное в Блезуа и доставшееся ему от матери, которую звали Катрин де л’Этан. Он действительно любил этот одинокий дом, охраняемый прудами и тишиной.

Заинтригованная странной встречей, Диана спросила у Агриппы: все говорили о его смерти, а он живой, не чудо ли это? Нет, тут не было ничего похожего на чудо. Однако этот высокий юноша, вдруг покрасневший, как морковка, был очень странного телосложения. Но он заверил ее, что чувствует себя хорошо и вскоре будет уже совершенно здоров. Тогда Диана пригласила его в Тальси.

Агриппа сомневался. Он знал, что Жан Сальвиати участвует в большой политике. В 1562 году он даже принимал королеву Екатерину, приехавшую тогда, чтобы попытаться найти согласие с вождями гугенотов. Он знал также, что в Тальси живут добрые католики.

И все же он приехал тогда туда, а потом еще и еще раз. Жан Сальвиати не был похож на своего отца. Богатство не было для него таким важным признаком статуса человека, но зато он стремился постичь суть человеческого характера. В некоторых людях Агриппа обнаружил качества возвышенные, а в себе, что редко бывает в натуре простого вояки, любовь к поэзии. Для Дианы Агриппа сочинил стихотворение «Весна»… которое потом в приступе гнева бросил в огонь. Тогда же Диана благосклонно приняла ухаживания Агриппы. Когда он отправлялся в Париж, где Генрих Наваррский собирался жениться на Маргарите де Валуа, то уже мог считать себя женихом Дианы.

Увы, как и прежде неугомонный, он ранил на дуэли королевского офицера, который пытался арестовать его, а посему вынужден был бежать. Это было 21 августа. А тремя днями позже произошла ночь Святого Варфоломея. Тогда Агриппа спасся, но война, ставшая еще более жестокой, разгорелась с новой силой.

В Тальси (а он не осмеливался больше вернуться в Ланд-Гюинмер) Сальвиати принял его, проявив великодушие и даже определенную смелость. Потом было несколько дней воздыханий подле Дианы, и Агриппа вновь пустился в путь… чтобы очень скоро вернуться назад серьезно раненным. Но он оказался весьма живучим, да и удача не отвернулась в минуту опасности. Амбуаз Паре, великий хирург, оказался в то время во дворце. Он сделал Агриппе операцию прямо на кухонном столе. А потом заботы Дианы помогли ему быстро встать на ноги. Но, увы, эти хлопоты у постели больного не были свидетельством ответной страсти, ибо Диана к тому времени уже любила другого: молодого барона де Лимёя…

Положение стало деликатным. Сальвиати хотел бы, чтобы Агриппа взял обратно слово, данное Диане, но не решался об этом просить. И решение пришло со стороны Бернара Сальвиати, его брата и рыцаря Мальтийского ордена. Желая оказать услугу семье, тот сыграл роль провокатора, потребовал разорвать помолвку в случае, если д’Обинье не отречется. Но этого он не сделал бы никогда…

Это был конец. Агриппа д’Обинье вновь отправился к Генриху Наваррскому. Через несколько лет он женился в Пуату на Сюзанне де Лезэ, которую он искренне полюбил и которая сделала его предком мадам де Ментенон[63]. Но он так никогда и не смог забыть Тальси; а там в один прекрасный день была рождена девочка, дочь Кассандры и Гийома де Мюссе, предка другого поэта – Альфреда де Мюссе. Значит, все-таки есть на свете такие места, в которых дух сильнее, чем где-либо…

Увы, Тальси теперь принадлежит не поэтическому искусству, а все гораздо более прозаично: он принадлежит государству…


ЧАСЫ РАБОТЫ

Со 2 мая по 4 сентября с 9.30 до 12.30 и с 14.00 до 18.00

С 5 сентября по 30 апреля с 10.00 до 12.30 и с 14.00 до 17.00

Закрыт 1 января, 1 мая и 25 декабря, а также по вторникам (с 1 октября по 31 марта).

Парк имеет обозначение «Замечательный сад».

http://talcy.monunents-nationaux.fr/

Треварез (Trévarez)

Предательство Луизы дю Грего

В той или иной степени любая женщина – всегда Далила.

Альфред де Виньи

Стены – из розового гранита. Крыши и караульные башенки по углам – из синего шифера. Рододендроны, азалии, камелии и гортензии издают запах более сильный, чем душистые деревья, составляющие гордость соседней экспериментальной фермы. Этому замку нет и двухсот лет, ибо к середине XIX века он был перестроен, и от старинных построек мало что сохранилось. Все же эти стены, никогда ее не видевшие, странным образом до сих пор рассказывают благодарному слушателю, что ее призрак иногда посещает эти места – тень женщины, которая из любви к генералу Гошу самым отвратительным образом предала своих близких, став одной из причин ужасной резни. Точнее – ее главной причиной.

Может быть, именно для того, чтобы загладить след этого преступления, Джеймс де Кержегю почти полностью реконструировал Треварез, в то время как его родители довольствовались лишь тем, что перенесли останки виновницы из часовни на кладбище Сен-Гоазек? А может быть, он сделал это просто потому, что замок очень нуждался в реконструкции…

Старинный замок не был лишен очарования. Авторы древних хроник утверждают, что он обладал всем, чтобы пребывание там стало приятным: прекрасными садами, вольером для птиц, бассейном для лососей, печью для выпечки хлеба, прессом для винограда, огромной кухней, «павильоном для карет» и даже библиотекой. Это был дом, точнее, один из домов маркиза дю Грего и его семейства, и он достался маркизу от матери, одной из Ля Бедуайеров, чей род восходил к семейству Кернезр, один из членов которого лишился головы во времена Людовика XIV (знаменитый заговор де Понкаллека).

Богатый владелец обширных земель, маркиз гордился своей дочерью – единственной наследницей Луизой-Экзюпер-Шарлоттой, которую в шестнадцать лет выдали замуж за виконта де Понбелланже и которая родила ему сына. Но даже и не будучи такой богатой, Луиза могла бы столь же легко выйти замуж, ибо ее красота не могла оставить мужчин равнодушными. Говорили, например, что ее глаза походят на два цветка, самые прекрасные из всех, какие только можно было увидеть, что ее губы просто созданы для поцелуев, а тело – для любви.

Любила ли она своего мужа? В первое время, конечно же! Лишь немногим старше супруги, Понбелланже не был лишен ни красоты, ни грации. Но все относительно и познается в сравнении – даже любовь! В богатстве и радости – безусловно, а в горе… Когда началась революция, Луиза наотрез отказалась последовать в эмиграцию вслед за своим сеньором и повелителем. Да и он, собственно, не слишком нуждался в ней: он стремился к сражениям и отправился на войну вместе со своим тестем.

В Треварезе остались только Луиза, ее мать и маленький Шарль. Мать молодой женщины сочла разумным оставаться на месте – хотя бы ради того, чтобы по возможности избежать конфискации семейных владений.

Луиза не смотрела так далеко. Начало вандейского восстания и движение шуанов захватили ее, и она не проявила ни малейшего желания заниматься вышивкой в своем фамильном замке. В 1793 году, когда восстание приобрело максимальный размах, она находилась в Молеврье вместе с генералом Стоффле. Этот бывший сторож охотничьих угодий стал теперь героем, и Луиза вскоре поняла, что увлечена им.

Страшный переход через Луару раскрыл ей глаза на происходящее. «Белые» отступали, «синие» наступали. Если бы она попала в плен вместе с первыми, она бы сильно рисковала. К тому же присутствие ее матери не стало препятствием для конфискации семейных владений. И она покинула лагерь «белых» и отправилась в Нант, чтобы там совершить что-то, похожее на покаяние.

Она была достаточно красивой и хитрой, чтобы заставить прислушаться к своим словам. К тому же она добровольно заплатила за себя. Возможно, она формально и не стала бы предательницей, не поставь судьба на ее пути молодого республиканского генерала, в котором она нашла столь необходимого ей в то время покровителя и… единственную любовь в ее жизни – Лазара Гоша.

Когда в сентябре 1794 года он прибыл в Бретань для реорганизации революционной армии, дела Луизы были совсем плохи. Она могла говорить что угодно, но при этом оставалась, ни много ни мало, женой человека, открыто сражавшегося в войсках роялистов. Ее жизнь находилась под угрозой, и поэтому приезд Гоша стал для нее настоящим даром небес.

Прежде всего это был обольстительный мужчина: статный, красивый, привыкший к победам, в числе которых уже была мадам де Богарне, с которой он познакомился в тюрьме. К тому же вокруг него уже сиял ореол славы. И вскоре Луиза стала возлюбленной этого прекрасного генерала. Крыши Тревареза охраняли их пламенную любовь. Гош устроил свою штаб-квартиру в Леневене и позаботился о том, чтобы всегда были готовы лошади, которые могли бы быстро доставить генерала к его красавице. Каждую ночь (или почти каждую) он отправлялся в Треварез, проводил там несколько часов, а потом возвращался обратно.

Любил ли он Луизу? По-своему, конечно же, да! Кроме того, она становилась для него все более полезной, и он с долей цинизма использовал ту страсть, что она к нему питала. Сохранилось, например, такое его письмо, не оставляющее никаких сомнений: «Благодаря ей ни одно продвижение, ни один замысел роялистов не остается вне моего поля зрения».

Несчастная была готова на все, чтобы сохранить его возле себя. И последующие события тяжко запечатлелись в памяти молодой женщины: французские эмигранты в Англии решили осуществить серьезную высадку десанта на бретонские берега, чтобы восстановить свою власть и раздавить ослабленный Конвент. Высадку должна была проводить эскадра под командованием командора Уоррена, и войска французских принцев, численность которых достигала нескольких тысяч человек, должны были соединиться с шуанами Жоржа Кадудаля, воевавшего в районе Морбианского залива.

Командор Уорен высадил в Кибероне первую дивизию королевской армии 27 июня 1795 года. Предупрежденный генерал Гош обосновался в деревушке Сент-Барб, которую он отбил у Кадудаля, и укрепился на всем мысе Киберон. У предводителя шуанов была еще одна мысль: сформировать экспедиционный отряд и высадить его на острове Рюйс, чтобы со стороны залива подойти к Гошу с тыла.

Командиром этого экспедиционного отряда был назначен молодой, полный отваги маркиз де Тинтеньяк… в штабе которого находился Понбелланже. Эти люди носили красные одежды в знак уверенности в конечном успехе английской высадки.

Луиза хорошо знала Тинтеньяка: тот был ее кузеном и всегда восхищался ею. Вскоре молодая женщина уже была в курсе всех военных приготовлений. Генерал Гош – тоже, и когда Тинтеньяк высадился, последовала целая вереница ложных сообщений и подтасованных приказов, и они направили маркиза к замку Коэтлогон… что в Кот-дю-Норе. Там он встретил прекрасный прием у красивых женщин, среди которых находилась и Луиза. Взбешенный Кадудаль отказался войти в замок и расположился в лесу, а вот Тинтеньяк решил попытаться. Там в его честь организовали бал, ночью «синие» окружили дворец… Но Луиза из него исчезла.

Тем временем эмигранты на Кибероне оказались в руках Гоша, и тот пообещал сохранить жизнь всем, кто сдастся в плен. Но приказы (о них потом скажут, что солдаты якобы их не поняли) не были выполнены. Отведенные к обители д’Орэ, несчастные были расстреляны, даже раненые, все до единого человека. Их прах ныне покоится в тамошней часовне.

Луиза же вернулась в Треварез, надеясь найти там Гоша. Но теперь генерал отвернулся от нее. Возможно, она стала вызывать в нем ужас. В любом случае, отправляясь в экспедицию в Ирландию, он покинул ее с определенным облегчением. К тому же генерал вдруг вспомнил о своей юной и очаровательной жене.

Его отъезд оставил Луизу в полной растерянности. Она страдала и, кроме того, сильно боялась. Ведь бретонская земля могла в любой момент запылать под ее ногами, теперь, когда у нее уже не было защиты. Ей срочно требовался новый покровитель.

В один из дней 1797 года, еще более красивая, чем обычно, она отправилась в Кемпер под предлогом того, что якобы хочет узнать что-нибудь о Гоше, возглавившем в то время Самбро-Маасскую армию. Там она встретила друга Гоша, полковника Бонте, и ей ничего не стоило его соблазнить. Вскоре после смерти Гоша (в октябре 1797 года), которого она оплакивала меньше, чем можно было бы предположить, Луиза стала мадам Бонте (а затем, милостью Наполеона, она превратилась в баронессу Бонте). А вот Понбелланже поступил очень разумно, погибнув в Мердреаке. Счастливые новобрачные отправились в Треварез.

Не будучи человеком злопамятным, Людовик XVIII сделал Бонте генерал-инспектором пехоты, потом командующим военного округа в Шартре, где он находился три года. Но 17 января 1826 года жизнь беспокойной души маркизы дю Грего закончилась именно в Треварезе… Бонте потом женился вновь, а замок перешел к сыновьям и внукам Луизы, которые, в свою очередь, продали его семейству Кержегю, которое позже открыло там школу-ферму.

В 1940 году замок, принадлежавший к тому времени маркизу де Ферронэ, приютил произведения искусства и архивы, вывезенные с севера Франции. К несчастью для замка, он стал местом отдыха немецких, а затем (в 1943 году) еще и японских подводников, и за это он заплатил бомбардировкой войсками союзников и разрушением значительной его части.

Благодаря Генеральному совету Финистера Треварез теперь открыт для посетителей, приходящих сюда полюбоваться его цветами и, может быть, вспомнить о тени Луизы дю Грего.

Феррьер (Ferrières)

От Бон-Жанны до блестящего Ротшильда

Счастлив тот, кто одновременно обладает и богатством, и разумом.

Менандр

В последних числах сентября 1792 года Жозеф Фуше, недавно избранный депутатом Конвента от Внутренней Луары, вышел из нантского дилижанса на улице Нотр-Дам-де-Виктуар, его сопрвождала Бон-Жанна, его жена. Он женился десять дней назад, потому что влюбился как мальчишка! Никто не мог понять, что же он в ней нашел! Бывшая мадемуазель Куако[64] действительно казалась «тощей дурнушкой». Высокая двадцативосьмилетняя девица, сухая, как виноградная лоза, с копной рыжих волос и рыжими бровями, плюс с костлявыми скулами. Верно и то, что Фуше нельзя было назвать красавцем из-за лица, обтянутого кожей, словно череп мертвеца. Тем не менее они очень подходили друг другу! Супружеская пара, которую Баррас называл «гнусной парочкой», самым невероятным образом ни разу не разлучалась за двадцать лет их совместной жизни и была связана самой всеобъемлющей, самой глубокой и самой верной любовью…

Где бы Фуше ни устанавливал свой ужасный террор – в Париже, Невере или Лионе, – Бон-Жанна всегда находилась рядом с ним, занимаясь исключительно им и четырьмя детьми, которых удалось уберечь (несколько детей умерло в младенческом возрасте). И когда ее муж, став министром полиции при Наполеоне, снял великолепный особняк на набережной Вольтера, она, вопреки своему титулу герцогини, продолжила заботиться о приготовлении пищи, о различных настойках и свежем белье, великолепно справляясь с обязанностями настоящей хозяйки, никогда не выставляясь и не показываясь никому, кроме редких друзей.

Со времен своей молодости Бон-Жанна сохранила в душе любовь к сельскому уединению, и в 1802 году именно для нее Фуше купил в Бри имение Феррьер, ставшее позднее французской национальной гордостью. Он купил его недорого. Имение представляло собой небольшой замок на берегу пруда, со всех сторон окруженный восхитительными лесами. И Бон-Жанна провела тут лучшие минуты своей жизни, но о ее жизни известно очень немногое (она была очень скрытной), за исключением ее милосердия, достойного восхищения. Именно здесь 9 октября 1812 года Бон-Жанна и умерла, будучи переполненной радостью из-за возвращения в Феррьер после годовой ссылки в Экс-ан-Провансе, куда она вынуждена была отправиться вместе с мужем, впавшим в немилость Наполеона.

Через три с лишним года безутешный вдовец женился вновь на молоденькой и очень красивой Эрнестине де Кастеллан-Мажастр из Экса, которой он гордился, но с которой так и не сумел стать счастливым.

Фуше умер в Триесте 20 декабря 1820 года. Перед смертью он настойчиво попросил похоронить себя рядом с могилой Бон-Жанны на маленьком кладбище в Феррьере. К сожалению, его последняя воля была исполнена лишь 22 июня 1875 года, когда барон Ротшильд позволил покойному соединиться со своей первой любовью…

А за это время все там сильно изменилось.

В 1829 году имение Феррьер купил у наследников Фуше крупный финансист Джеймс Ротшильд, один из пяти сыновей франкфуртского менялы Мейера Амшеля. Он был одной из его пяти стрел (а именно они изображены на гербе семьи), пущенных по всей Европе и обосновавшихся в разных землях. Стрела-Джеймс попала во Францию и там осталась, к их взаимному удовлетворению.

Это имение Феррьер с его дремучими лесами и плодородными землями Бри стало для барона Джеймса символом начала оседлой жизни, поэтому он и захотел переделать его, согласно своей мечте, сделав из него свидетельство своего невероятного успеха. Он полностью снес старый замок, которым так гордилась Бон-Жанна. Под небом Иль-де-Франса был воздвигнут огромный, даже фантастический дворец в итальянском стиле, построенный по проекту одного очень известного английского архитектора. Пакстон был сыном садовника герцога Девонширского. Это он соорудил для королевы Виктории Кристалл-Пэлас (Хрустальный дворец), и надо признать, что он был не только неординарным архитектором, но еще и замечательным пейзажистом. За четыре года (с 1855-го по 1859-й), совершив настоящий подвиг, он создал здание с колоннами, пилястрами, бюстами римских императоров, колоколенками и куполами, достойное того, чтобы называться шедевром архитектуры в стиле ампир, представляющем собой смешение различных архитектурных стилей. Результат его труда восхитителен, как великолепен и интерьер, доверенный Эжену Лами, который разместил там, помимо всего прочего, коллекцию произведений искусства, собранную бароном Джеймсом. Подобное обрамление было достойно утонченной красоты баронессы Беттины, портрет которой потом долгое время служил одним из украшений замка.

Наполеон III (в сопровождении князя фон Меттерниха, австрийского посла, а также английского посла лорда Коули и князя Москворецкого) посетил Феррьер 27 декабря 1862 года. Императора и его европейское окружение барон Джеймс встречал прямо на вокзале. Император был одет в «оригинальный костюм, по форме напоминающий национальную бретонскую одежду…». Этот странный наряд был выбран ради охоты, которая должна была последовать за завтраком. А что это был за завтрак! Журналист, описывающий его, не перестает восхищаться: «Здесь все великолепно: великолепны блюда, а еще великолепнее обслуживание. Помимо единственного в мире по красоте столового серебра, приглашенные ели из севрского фарфора, подписанного самим Буше».

Поприветствовав дам, ожидавших его на широкой лестнице, Наполеон III пожелал осмотреть имение: сам замок, его парк и конюшни. А потом имела место охота с отличным урожаем фазанов и зайцев, а также случайно попавшимся в силки бекасом. Затем вся компания вернулась в замок и принялась за угощения, а в это время оперный хор исполнял «Охоту на фазана» под руководством самого Россини.

Перед отъездом на вокзал император решил соблюсти обычай знатных немецких семейств и лично посадил в парке замка кедр, так хорошо принявшийся, что сейчас он вырос выше всех других деревьев.

В шесть часов вечера император покинул замок, и «по всему его пути от ограды парка до самого перрона выстроились все обитатели поместья, факелами освещая аллеи, к тому же через каждые пятнадцать шагов были высажены тисы, украшенные зажженными бумажными фонариками…». Какое же все это великолепие!

Увы, всего через восемь с небольшим лет сюда пришло несчастье: пруссаки оккупировали Францию. Прусский король и Бисмарк расположили в Феррьере свой генеральный штаб. При этом пышность и размеры дворца произвели такое впечатление на короля, что он издал указ, призванный оградить это великолепие от возможных неприятностей: согласно ему, никто не имел права дотрагиваться «ни до картин в гостиных, ни до дичи в парке, ни до вина в погребах». Даже такой страстный охотник, как Бисмарк, не стал исключением. К сожалению, монарх скоро уехал, и канцлер, предоставленный сам себе, начал делать все, что ему хотелось, устроив в имении настоящую бойню. Но и это не удовлетворило его. Графиня де Мустье рассказывает в одном из своих писем: «Ротшильд вчера сказал мне, что фазаны Феррьера больше не устраивают Бисмарка, и он даже угрожал побить управляющего из-за того, что эти самые фазаны не летают, уже начиненные трюфелями».

Итак, замку пришлось многое пережить. Тем не менее пришел и его славный час! В Гобеленовом зале вскоре состоялся разговор между Жюлем Фавром и Бисмарком о возмещении убытков в размере десяти миллиардов, потребованных Пруссией. Благодаря деятельности барона Альфонса был выпущен займ, причем с очень даже неплохой финансовой выгодой.

Как и все прочее, черные времена прошли. Феррьер залечил свои раны и снова приобрел пышность и счастливое настроение. В прекрасной книге, рассказывающей о семье, барон Ги, владевший этим сказочным замком вплоть до 1981 года, целые страницы посвятил рассказу о большой охоте, обычно проводимой Ротшильдами осенью, а также нежным воспоминаниям детства, связанным с этим необыкновенным дворцом. С течением времени замок постепенно приобрел свой прежний внешний вид с восстановлением Голубого салона, Белого салона, Гобеленового и Кожаного залов, изысканных спален и прислуги (в количестве тридцати человек в обычное время и до сотни – в праздники, так как гости тоже привозили своих людей), бегавшей повсюду и оживлявшей дом, парк и подвалы, где все пребывало в такой гармонии, что даже такие шикарные акции казались вполне естественными.

Впрочем, и последняя война не прошла для Феррьера бесследно. Немецким войскам особое удовольствие доставил захват этого символа еврейского процветания, и на этот раз не нашлось здравомыслящего монарха, чтобы запретить грабежи. После ухода вандалов, растащивших практически все произведения искусства, замок – теперь уже без мебели и лишь с несколькими отапливаемыми комнатами – погрузился в непривычную для него мрачную тишину. Но потом появилась добрая фея, которую называли королевой Парижа: это была Мари-Элен де Ротшильд, в девичестве ван Зуйлен, а ныне – супруга барона Ги.

Она любила Феррьер, особенно праздники в замке, которым она управляла, как никто другой. Баронесса решила восстановить это имение и отважно взялась за эту невероятную работу. И так как для нее не существовало слова «невозможно», конечно же, ей удалось реализовать все свои планы. И вот в 1959 году, ровно через столетие после своего торжественного открытия, Феррьер вновь предстал во всем своем блеске на празднике «Спящая красавица». Но почитаем теперь самого барона Ги: «Сначала гости пересекали по живописным тропинкам лес, затем проходили в парк и вдруг обнаруживали замок. Едва освещенный, призрачный и загадочный дворец как будто появлялся из ночи. Огромные искусственные паутинки, как серебряные нити, ниспадали с кровли. По озеру тихо скользил фантастический корабль, едва освещенный и без экипажа. И сейчас же, словно по мановению волшебной палочки феи, замок пробуждался от оцепенения: на каждом окне зажигались свечи, установленные в канделябрах, внезапно начинали играть музыканты, появлялись танцоры… Даже на рассвете никому не хотелось расходиться…»

Были тут и другие праздники: сюрреалистический бал, бал Пруста, охоты, концерты, тут собрался весь элегантный цвет Европы. Ночи в Феррьере походили на сказки из «Тысячи и одной ночи». Но вскоре этому пришел конец! Мир стал жить совершенно другим… Банк Ротшильдов был национализирован, а барон Ги, дабы избежать передачи дома детства в недостойные руки, подарил Феррьер университету… который, к сожалению, не слишком оценил столь щедрый подарок: там иногда показывали теле– и кинофильмы, а также рекламные ролики. Спящая красавица закрыла глаза… Но, может быть, она еще дождется прекрасного принца?..


Часы работы

Замок пока закрыт для посещений.

http://www.chateaudeferrieres.sorbonne.fr/

Фонтевро (Fontevraud)

Легендарные Плантагенеты

Слава – запоздалая звезда, безмятежная и темная луна, встающая над гробницами…

Виктор Гюго

По всей долине Луары в этот день (31 мая 1204 года) цвели деревья, а в лесу, недалеко от реки, где высилось могущественное королевское аббатство Фонтевро, начинали распускаться почки. Вся природа словно кричала о надежде и обновлении, а в это время в белой келье за пределами аббатского дворца умирала Алиенора, которая когда-то, давным-давно была королевой Франции, а ныне, будучи 84-летней вдовствующей королевой Англии, ждала завершения своего земного пути.

Шепот молитв окружал ее, подобно курящемуся фимиаму, но она не нуждалась в такой поддержке. Сильная духом по природе, она никогда не боялась смерти и теперь даже с каким-то облегчением ждала ее, ибо жизнь давно перестала приносить ей удовольствие.

Совсем скоро она воссоединится в новой часовне с теми, кто ее там ждет: прежде всего, со своим супругом, утраченным много лет назад Генрихом II Плантагенетом, королем Англии и графом Анжуйским. За этого человека она некогда решила выйти замуж то ли по любви, то ли бросая всем вызов, спустя всего несколько недель после того, как перестала быть королевой Франции. Как сильно он досаждал ей во времена их совместной жизни! Впрочем, она не жалела об этом…

Теперь он покоился с миром, этот ненасытный великан, которому никогда не было достаточно ни власти, ни женщин. Прошло около пятидесяти двух лет с тех пор, как она, вновь став просто герцогиней Аквитанской, все-таки вступила с ним в брак. Он был моложе ее на десять лет, и она, конечно, любила его больше, причем даже больше, чем ей самой казалось. Генрих тоже ее любил, но по-своему, и его чувство ничем не напоминало куртуазную любовь. В нем были и жестокость, и грубость, которые Алиенора сначала оправдывала страстью, но которые оказались такими мучительными, когда первая любовь прошла.

В конце концов они возненавидели друг друга. Причиной тому в основном были женщины, которых Генрих тащил в свою спальню, ибо он был неспособен на супружескую верность. Некоторые из них оставались с ним дольше, чем можно было предположить. Такой, например, была красавица Розамунда Клиффорд, причинившая королеве много боли. Поговаривали, что королева велела ее отравить, чтобы избавиться от соперницы, но в любом случае даже воспоминания о ней было трудно степерть в памяти.

Значительно позже у него была юная Аликс Французская, невеста их сына Ричарда, к которой Генрих зажегся неистовой старческой страстью. Это была обида, которую Ричард никогда не простил своему отцу, но не из любви к Аликс, а потому что девушка предназначалась ему одному и никому другому.

Конечно же, Алиенора больше радовалась предстоящей встрече не с супругом, а со своими сыновьями: с Генрихом, герцогом Анжуйским, и особенно с Ричардом Львиное Сердце. Последний был ее любимцем, легендарным героем, которому она собственноручно закрыла глаза, когда он умер, пронзенный стрелой, в замке Шалю, осажденном ради завладения сокровищами его владельца. Да, она очень любила его! Возможно потому, что они были по-настоящему родственными душами. Именно она, перед отправлением в крестовый поход, привела ему молодую Беренжер Наваррскую, на которой он женился. И именно ей, открыто восстав против другого сына, принца Джона, удалось собрать выкуп для Леопольда Австрийского, когда тот держал Ричарда в своих темницах.

Его смерть повергла Алиенору в отчаяние, но теперь ее радовало осознание того, что очень скоро она обретет своего сына вновь.

В час, когда умирала его мать, правил Джон (Иоанн). Правил плохо. Алиенора была слишком искушена в политике, чтобы не предвидеть, что это окончится неудачно. Король Иоанн был чересчур алчен и вел слишком разгульную жизнь. Он не испытывал ничего, кроме удовольствия и почти бесстыдной радости от владения этим троном, о котором он так страстно мечтал, ради которого совершил столько подлостей и преступлений. Иоанн был из числа тех людей, что не умеют противиться своим желаниям. Свидетельством тому была его немыслимая женитьба, внезапно свершившаяся четырьмя годами раньше.

В 1200 году король Иоанн вернулся в Ангулем, куда его пригласил его вассал Эймар Тайефер, граф Ангулемский – на свадьбу своей дочери Изабеллы с одним из самых могущественных сеньоров Пуату Гуго де Лузиньяном. Едва увидев невесту, Иоанн загорелся к ней грубой страстью, которую слишком часто порождала кровь Плантагенетов. И прелестное дитя, которому было всего пятнадцать лет, не препятствовало ему. Объяснялось все просто: восхитительную Изабеллу пожирали честолюбивые помыслы, и ее желания превышали ту любовь, которую внушал ей ее жених. В результате Иоанн, которого упросили вести невесту к алтарю, заставил епископа обвенчать с Изабеллой себя самого, несмотря на ужас Тайефера и Лузиньяна. Выйдя из церкви, влюбленный король кинул свою жертву на коня и увез в Шинон, чтобы там без помех насладиться этим неожиданным союзом.

В равной мере счастливая и несчастная Изабелла, обрадованная тем, что стала королевой, быстро отдалилась от своего супруга. Она изменяла ему. А Иоанн мстил ей, приказывая вешать любовников своей жены прямо под пологом ее кровати. Жену он никогда не упрекал, потому что слишком сильно любил. В конце концов, корона утратила свой блеск для его честолюбивой супруги. И все решилось само собой: Иоанн откровенно притеснял английское дворянство и весь народ. И некий сомнительный персиковый компот однажды сделал Изабеллу вдовой.

Освободившись, она вновь возвратилась в Ангулем, чтобы найти там Гуго де Лузиньяна, который также внезапно остался вдовцом и который по-прежнему был влюблен в нее. Но непомерные амбиции прочно остались при ней. Бывшая королева требовала от своих подданных королевских почестей и не могла вынести того, что Пуату был завоеван Людовиком Святым, а ее супруг, будучи феодалом, оказывал почтение королю Франции.

Раны, нанесенные ее самолюбию, были очень опасны. И вот они-то и подтолкнули ее к тому, чтобы отдать приказ отравить Людовика. Ее разоблачили, и она вынуждена была принести публичное покаяние, обеспечив мужу всеобщую ненависть. В 1242 году Изабелла воспользовалась последним оставшимся у нее средством вновь стать королевой: она бросила мужа и детей, чтобы заполучить Фонтевро и ждать там своей смерти, как ждала ее теперь здесь же великая Алиенора. Она чувствовала удовлетворение от того, что будет покоиться здесь рядом с Плантагенетами, славе и власти которых она всегда так завидовала.

Ее могила, как и могила Алиеноры, а также могилы Генриха II и Ричарда, по-прежнему доступны взору в заново отстроенной часовне великого аббатства, основанного еще в XI веке Робером д’Абрисселем, которому так досаждало духовное сословие того времени. Робер прервал свои углубленные занятия в Париже и Анже, закончив карьеру при епископе Реннском, живя отшельником в Кроанском лесу. Но однажды он покинул свой лес, собрал вокруг себя толпу учеников и повел их за собой, чтобы основать аббатство в большом лесу Фонтевро.

Аббатство это получилось необычным, так как объединяло четыре общины: женскую, мужскую, общину раскаявшихся дев и лепрозорий. И все четыре общины держались исключительно на авторитете женщины – аббатиссы, которая на протяжении столетий, будь она принцессой или высокородной дамой, была первой аббатиссой Франции.

Неудивительно, что герцоги Анжуйские интересовались новым аббатством, осыпая его пожертвованиями. Последний из них, Генрих II Английский, тоскуя по родному небу, решил сделать аббатство местом своего погребения, а также тех членов своей семьи, которые бы этого пожелали. Только король Иоанн был похоронен в Англии.

Генрих III, сын Иоанна и Изабеллы, изменил традицию, выстроив Вестминстерское аббатство, которое стало местом королевских усыпальниц.

Со времен основания самые знатные дамы уединялись в аббатстве Фонтевро: дочь Фулька Анжуйского, короля Иерусалима, дочь Пьера де Куртенэ, императора Константинополя, а также Бертрада, королева Франции, но аббатству довелось видеть и многих принцесс, управлявших сильной рукой. В XV веке суровый порядок бенедиктинцев пришел в упадок. И понадобилась энергия аббатисс-реформаторш, таких как Рене и Луиза де Бурбон, чтобы вернуть существовавший до того стиль жизни.

Многочисленные дочери Карла IX и Генриха IV обосновались здесь, но самой известной из аббатисс стала, безусловно, эрудированная Габриэль де Рошешуар-Мортемар, сестра мадам де Монтеспан, которой удалось превратить Фонтевро в нечто, похожее на культурный центр.

Естественно, во времена революции монахини подверглись гонению. Наполеон I, обладая дурным вкусом, превратил аббатство в казармы. Республика распорядилась им еще хуже, расположив здесь тюрьму. А потом тюрьма мало-помалу освободилась от своих узников, которым, кстати, довелось произвести большую часть реставрационных работ, преимущественно в садах аббатства.

С 1985 года аббатство вновь открыло свои ворота для публичных посещений.


Часы работы

С 27 января по 6 апреля с 10.00 до 17.30

(закрыт по понедельникам)

С 7 апреля по 30 июня с 9.30 до 18.30

С 1 июля по 31 августа с 9.30 до 19.30

С 1 сентября по 8 ноября с 9.30 до 18.30

С 9 ноября по 31 декабря с 10.00 до 17.30

(закрыт по понедельникам)

http://www.abbayedefontevraud.com/v3/

Фонтенбло (Fontainebleau)

Кристина Шведская убивает своего любовника

Все-таки каждый из нас убивает того, кого любит…

Оскар Уайльд

Вскоре после полудня в субботу 10 ноября 1657 года отец Ле Бель, настоятель монастыря матуринцев[65] в Авоне, торопливо пересек грязные и заброшенные аллеи сада Дианы, что в парке Фонтенбло. Он направлялся к павильону Принцев – единственной части огромного дворца, в которой еще наблюдались признаки жизни. Действительно, молодой король Людовик XIV уже почти не посещал эту королевскую резиденцию из-за скупости кардинала Мазарини, который начинал возмущаться по поводу малейших расходов, если считал их излишними. Тем не менее здесь жила королева…

В павильоне и в соединенной с ним галерее Оленей жила та, которую прозвали странствующей королевой: это была Кристина, бывшая правительница Швеции, чье отречение три года назад и бродячая, удаленная от света жизнь служили неизменным источником сплетен при всех европейских дворах, особенно при французском.

Это был уже второй приезд Кристины во Францию, однако первый оказался столь шумным, что на этот раз Мазарини предпочел устроить нежеланную гостью в этом крыле дворца Фонтенбло, одиноком и удаленном от Парижа на достаточное расстояние, чтобы по мере возможности окружить шведку молчанием.

Она жила там уже целый месяц, окруженная странной и довольно подозрительной свитой из карликов, шутов, слишком красивых итальянцев, псевдоученых и витающих в облаках философов. А простые люди из соседней деревни, в чьих глазах королева просто обязана была вести достойную жизнь, считали, что дочь великого Густава-Адольфа, эта молодая женщина тридцати одного года, пославшая ко всем чертям корону и трон ради того, чтобы путешествовать по миру, переодевшись в мальчика, в обществе кучки таких же авантюристов – это сущее воплощение дьявола.

Отец Ле Бель был уже знаком с Кристиной. Четыре дня назад она первый раз позвала его к себе и передала ему под страхом тайны исповеди (после путешествия в Рим она приняла католичество) запечатанный пакет с какими-то бумагами, попросив сохранить его до следующего приглашения. И вот это новое приглашение только что принес паж, и верный своему слову священник пришел вернуть то, что ему доверили.

Пришедшего проводили не в комнату королевы, как то было в первый раз, а в галерею Оленей. И он встретил там шведку, одетую вовсе не по-королевски, а как обычная женщина. На ней было платье темного бархата, украшенное фламандскими кружевами, и она прогуливалась под руку с восхитительным брюнетом – маркизом Ринальдо Мональдески, о котором говорили, что он ее любовник. Несколько человек из свиты (среди них не было ни одной женщины) шептались о чем-то на другом конце галереи, но они исчезли с появлением отца Ле Беля. Остались лишь два гвардейца и Сантинелли, известный тем, что он вместе со своим молодым братом пользовался покровительством королевы.

А потом произошла весьма странная сцена. Взяв пакет, Кристина протянула его Мональдески, приказав ему открыть его и прочитать содержимое. А тот, едва увидев первые строки, испугался, побледнел и задрожал.

– Тогда прочитаю я! – сказала королева.

И она прочитала.

Это было письмо послу Испании. Оно было удручающего содержания: в нем были яснейшим образом изложены все планы королевы, но, что особенно важно для влюбленной женщины, там были высмеяны ее привычки и физические недостатки. Кристина и в самом деле не была особенно красива, несмотря на искрящийся взор и восхитительные ноги, которые она любила показывать в облегающих башмачках: небольшого роста, с излишне крепко сбитой фигурой, одно плечо выше другого. Лицо ее нельзя было назвать привлекательным, и грудь была, пожалуй, великовата. Все это Мональдески – а именно он являлся автором этого письма – весьма жестоко высмеял. Теперь же он глядел на Кристину с ужасом, а потом вдруг повалился на пол, обхватив ее колени руками:

– Простите! Простите!..

Он не мог вымолвить ничего другого. Бесстрашная Кристина, не желая видеть его таким трусом, отошла к окну. Но он последовал за ней, не вставая с колен и уцепившись за ее платье, не стесняясь присутствия других людей, наблюдавших эту сцену – кто с безразличием, а кто и с ужасом. Наконец королева позволила ему сказать хоть что-то в свою защиту.

Срывающимся голосом Мональдески начал оправдываться. Что же он сказал? На самом деле, ничего убедительного. Он пытался переложить ответственность за эту ошибку на своих врагов, на Сантинелли, которого ненавидел и чей взгляд чувствовал теперь на себе. Но его оправдание получилось неуверенным и туманным, похожим на тот ноябрьский день. Он хотел пробудить в сердце той, кого так жестоко оскорбил, горячие воспоминания об их последних ночах, и при этом он даже не отдавал себе отчета в том, что этими жалкими словами лишь возбуждает горечь в сердце женщины и гнев в сердце королевы.

Когда, исчерпав все возможные аргументы, он смолк, Кристина повернулась к отцу Ле Белю, который, дрожа, перебирал в углу свои четки. То, что она сказала, спровоцировало крик ужаса из уст Мональдески: священник должен был исповедовать виновного, чтобы подготовить его к смерти.

Взволнованный не меньше провинившегося, отец Ле Бель попытался как-то смягчить королеву, но она и слушать ничего не желала – ни доводов монаха, ни воплей человека, рыдающего у ее ног. Она вышла и почти бегом удалилась в свою комнату.

Прошли долгие минуты. Прислонившись горячим лбом к холодному стеклу, Кристина смотрела невидящим взглядом на сырой и туманный парк, начинавший погружаться в сумерки. Не было слышно ни звука, кроме легкого стука в дверь. Это был отец Ле Бель. Его лицо было бледно, а руки дрожали. Нет, он пришел не для того, чтобы сказать, что виновный исповедан, он просто хотел призвать эту женщину смягчить свое решение, которое по своей жестокости можно было сравнить с поступком варваров. Он описал Мональдески таким, каким только что его видел – плачущим, павшим ниц, зовущим королеву, одно лишь слово жалости которой вызвало бы его искреннее обожание. Затем священник обратился к сердцу Кристины и наконец заговорил о короле Франции, которому принадлежал замок и который не потерпел бы, чтобы в нем совершалось столь явное убийство… Ничего не помогло! Королева грубо приказала священнику вернуться в галерею и поторопиться с выполнением своего долга, если он не хочет, чтобы виновный умер без причащения.

Еще через несколько минут в дверь постучали вновь. На этот раз это был Сантинелли. Он тоже пришел просить помилования для человека, которого сам ненавидел и презирал, но которого все же нельзя было вот так хладнокровно убивать. Можно быть грозным дуэлянтом, можно быть даже жестоким наемником, но при этом отказываться убить человека, стоящего на коленях.

– Когда палач отрубает голову, ему всегда приходится убивать стоящего на коленях!

Теперь она уже начала угрожать. Если Сантинелли не желает подчиняться, пусть убирается! Она прогоняла его. Но, в любом случае, это не спасло бы Мональдески. Тогда она вдруг закричала:

– Это трус, бесчестный трус! Надо, чтобы он умер, и как можно скорее! И если он не поторопится с причащением, просто зарежь его!

Дверь закрылась за спиной итальянца.

В галерее происходил отвратительнейший спектакль. Мональдески, распростертый у ног священника, который и сам едва держался на ногах, был похож на жалкую тряпку. Сантинелли крикнул ему от дверей, что спасения нет и что час смерти пробил для него. Потом он приблизился к несчастному с обнаженной шпагой, а тот с глазами, полными ужаса, все продолжал и продолжал шептать: «Минуту… Еще только одну минуту!»

Но Сантинелли более не слушал. Подняв шпагу, он склонился над приговоренным, нашел сердце и покончил бы со всем в одну минуту, если бы на Мональдески не было кольчуги. Тот попытался рукой отвести клинок, который отрезал несчастному три пальца, а потом сломался. И тогда Сантинелли, как безумный, ввыхватил кинжал и ударил его по лицу, позвав еще двух гвардейцев на помощь, чтобы покончить со всем этим.

Однако это оказалось делом непростым. Мональдески цеплялся за жизнь, и его крики были слышны во всем дворце… Прошли долгие минуты, пока они не прекратились, и Сантинелли наконец удалось перерезать страдальцу горло.

Минутой позже, когда одни слуги уносили на носилках окровавленное тело, а другие отмывали мраморные плиты пола, мрачная процессия прошла перед Кристиной, застывшей на пороге своей комнаты. Она не дрожала, а лишь смотрела прямо перед собой невидящим взглядом, бледная и холодная, словно статуя. Отец Ле Бель еще раз поднял на нее полный ужаса взгляд:

– А ведь говорили, что вы любили его, мадам!

– Теперь я снова могу любить его. Смерть стирает все…

И вот под сенью церквушки в Авоне покоится тело Ринальдо Мональдески, чьим преступлением было то, что он предал любовь королевы. А плита, покрывающая его останки, видна до сих пор.

Что же касается Кристины Шведской, то она была вынуждена покинуть Францию. Правда, для того, чтобы выселить ее из Фонтенбло, Мазарини пришлось подарить ей дворец в Риме и деньги на то, чтобы там жить. Любила ли она еще? Похоже, она осталась верной памяти того, чьей смерти требовала с таким упорством. И с тех самых пор ее существование проходило без скандалов и было полностью посвящено наукам, философии и религии.

Она стала единственной женщиной, наряду со знаменитой графиней Матильдой[66], что однажды заставила императора топтаться на снегу в течение трех долгих дней, чей прах теперь покоится в соборе Святого Петра в Риме, неподалеку от знаменитой скульптуры «Пьета» Микеланджело.


Часы работы

С 1 октября по 31 марта с 9.30 до 17.00

С 1 апреля по 30 сентября с 9.30 до 18.00

Закрыт по вторникам, а также 1 января, 1 мая и 25 декабря.

http://www.musee-chateau-fontainebleau.fr/

Шатору (Châteauroux)

Голгофа принцессы де Конде

Мера любви – это любовь без меры…

Святой Августин

В конце морозного 1686 года в сторону «Замка Рауля», старого костела, возвышавшегося над городом Шатору, медленно шел священник. Вот уже второй раз отец Тиксье посещал этот замок. Он уже был здесь десять лет тому назад – по приказу герцогини де Лонгвиль, поручившей ему убедиться в том, что находившуюся здесь под арестом знатную даму не обижают и что она содержится не в слишком суровых условиях. Вдали от мирской суеты, посвятив себя полностью Господу, бывшая королева Фронды почувствовала уколы совести и решила проявить заботу о женщине, которую она сама никогда раньше не ценила, а ее любимый брат, Великий Конде, так тот и вообще поступил с ней совершенно отвратительно.

Августейшую пленницу звали Клер-Клеманс де Брезе. Она была племянницей кардинала де Ришельё и, к своему несчастью, еще и принцессой де Конде, которой стала в ходе безжалостной политической игры.

По правде говоря, во время своего первого визита отец Тиксье, добрый иезуит, испытал некоторое беспокойство: он ожидал встретить здесь сумасшедшую женщину, всю в бреду и в грязи. Но на деле нашел женщину хоть и странную, но весьма достойную, со скрытным лицом и ледяным взглядом, которая вела жизнь монашки, окруженная двадцатью слугами, такими же надменными и холодными, как и она сама.

Принцесса тогда отказалась говорить с ним. Лишь когда иезуит признес имя ее безжалостного супруга, она вскинула на него свои выцветшие глаза и пробормотала:

– Господин принц презирал меня… но я презираю его еще больше!

И все.

Теперь же священник заметил, что принцесса мало изменилась, разве что стала еще бледнее и немного похудела. Она приняла его лежа в постели. Ее лицо не отображало никаких эмоций, когда он передал ей новость: «Господин принц скончался 11 декабря в Фонтенбло».

Принцесса ничего не ответила. Впрочем, у священника имелось еще кое-что: перед тем как покинуть этот мир, Конде попросил короля не выпускать его жену из плена.

Таким образом, даже находясь уже перед лицом Господа, он не усмирил своей ненависти. Ненависти такой долгой и такой несправедливой…

Клер-Клеманс было тринадцать лет, когда ее выдали замуж за того, кто тогда был еще лишь герцогом Энгиенским и которому было двадцать. Она сразу же влюбилась в него. Он, впрочем, не отличался особой красотой со своим худым лицом, крупными чертами, огромным крючковатым носом и горящими глазами. Но обладал таким обаянием, перед которым не могла устоять ни одна женщина, и вот под его-то власть и подпало наше дитя. Что же касается молодого герцога, то он с трудом скрывал свою неприязнь ко всей семье кардинала де Ришельё, и в особенности – к этой девчонке, мать которой умерла сумасшедшей.

Но при этом герцог Энгиенский тоже любил. Он испытывал пылкие чувства к восхитительной Марте дю Вижан, которая отвечала ему взаимностью. В результате долгие месяцы брак оставался фиктивным. То новоиспеченный супруг был болен, то он вдруг отправлялся воевать. Кончилось тем, что такое поведение взволновало семью: опасаясь гнева кардинала, принц де Конде попытался образумить сына. Он довел до его сведения, что женатые люди должны жить вместе и что герцогу и герцогине Энгиенским пора бы уже занять подобающее им место в обществе.

Герцог приложил для этого небольшое усилие: он официально обосновался вместе с Клер-Клеманс в красивом особняке де Ля Рош-Гюйон, на улице Бонз-Анфан… однако он и не подумал пересекать порог ее спальни. Тогда, как это и предвидел Конде, кардинал де Ришельё рассердился: или Энгиен будет вести себя, как это подобает супругу, или ему придется отказаться от командования армией. «Король только что вышел от меня, – сказал он ему, – и у меня имеется его королевское обещание: вы получите право командовать Пикардийской армией лишь в том случае, если ваша жена будет ждать ребенка…»

Эти резкие слова вызвали еще более резкую реакцию со стороны герцога Энгиенского, и он буквально накинулся на бедняжку Клер-Клеманс. Он бросился к ней и на этот раз поступил так, как поступают обычно со своей женой. Однако от этого ужасного сексуального опыта несчастная девочка испытала лишь страдания и унижения. Вскоре стало ясно, что она ждет ребенка. Тем временем, получив столь желанный пост командующего, герцог Энгиенский одержал блестящую победу при Рокруа. Он стал национальным героем. Что же касается де Ришельё, то он умер. И отныне не стало того, кто мог бы защитить бедную маленькую герцогиню!

Верная своей любви, она сделала все ради своего безразличного супруга. Когда для него настали тяжелые времена, когда его бросил в тюрьму уже Мазарини и когда он, будучи одним из руководителей Фронды, вынужден был бежать, она была рядом. Чтобы помочь Конде (старый принц умер, и отныне бывший герцог Энгиенский носил его имя, под которым он и стал знаменитым), его жена пожертвовала всем своим состоянием и самою собой заодно. Ее видели выступающей перед толпой на ступенях городской ратуши, она вместе с другими женщинами наполняла землей корзины, помогая строить укрепления в городе, который поддерживал ее супруга.

Но последнее слово во всех этих событиях все же осталось за Мазарини. Он подписал амнистию для восставших 28 сентября 1650 года, и для Клер-Клеманс ее страшное заточение закончилось. Она уехала в Монтрон. Вдруг, о чудо! Она получила письмо, письмо от своего мужа, письмо, которое она оросила слезами радости: «Хоть и с большим опозданием, но я спешу расцеловать Вас тысячу раз за всю ту дружескую поддержку, которую Вы мне оказали, которая продемонстрировала мне, как несправедливо было мое поведение по отношению к Вам. Но если Вы все же согласитесь жить со мной в будущем, Вы не пожалеете о том, что сделали для меня так много, ибо отныне вся моя жизнь и мое сердце принадлежит только Вам…»

Заболев при работах холодной зимой, Клер-Клеманс слегла от счастья. А когда она выздоровела, сообщили, что ее супруг отправился во Фландрию, и, борясь со слабостью, она пустилась в путь, чтобы присоединиться к нему.

Однако, когда она его увидела, стало понятно, что его письмо – это всего лишь напыщенные и неискренние фразы. Он едва поговорил с ней, а если и приходил к ней по ночам, то не столько любил ее, сколько пользовался ее телом.

Когда Клер-Клеманс возвратилась в Париж, сплетницы начали судачить о том, что мадам принцесса очень скоро станет такой же безумной, как и ее мать. А поскольку частые болезни приковывают ее к постели, милые подружки ее супруга надеялись, что вскоре она вообще освободит для них место. Теперь у несчастной не осталось и капли мужества: зимой супруги жили практически раздельно, на разных концах особняка Конде; летом она отправилась в замок Сен-Мор, тогда как он стал жить в великолепном Шантийи.

Тогда бедняжка начала искать хотя бы какое-то подобие любви… и нашла его у одного слуги по имени Дюваль. Одновременно она испытывала нежные чувства к своему пажу, юному Бюсси-Рабютену, который ненавидел этого слугу. В результате, утром 13 января 1671 года разыгралась страшная драма. Громкие крики разбудили весь дом, и в спальне принцессы нашли Бюсси-Рабютена и Дюваля, дерущихся не на жизнь, а на смерть.

Скандал принял невиданные масштабы! Конде бросился к королю, пытаясь добиться у него разрешения отправить свою жену в Бастилию. Однако Людовик XIV, недолюбливавший Конде, не спешил исполнить его просьбу. Хотя принцессу и выдворили из дома Конде, но, по крайней мере, не для того, чтобы бросить в старую тюрьму. Темницей для нее стал «Замок Рауля», где она содержалась в подобающих ее рангу условиях.

Даже не попрощавшись со своим сыном, Клер-Клеманс покорно собралась в дорогу, особенно не сожалея о том, что покидает своего теперь уже ставшего ей ненавистным мужа.

В Шатору принцесса провела двадцать три года. И только 18 апреля 1694 года Бог наконец сжалился над ней, избавив от существования, которое стало для нее долгой и мучительной Голгофой. Никто не пришел на ее похороны. Она была настолько отрезана от остального мира, что ее семья давно считала ее умершей. Лишь шесть бедняков несли свечи, сопроводив ее до могилы, вырытой внутри ограды замка, ведь, даже умерев, она продолжала оставаться пленницей…

А теперь – несколько слов о замке. Построенный в X веке Раулем де Деолем, он принадлежал Алиеноре Аквитанской, а затем перешел в руки Генриха II Английского. После его смерти королю Франции Филиппу Августу удалось, не без труда, присвоить себе Шатору. Во время Столетней войны гениальный воин Черный Принц сжег город, но так и не смог захватить замок.

Затем, в течение трех веков, поместье и замок принадлежали семейству де Шовиньи, пока в 1612 году их не купил принц де Конде, свекор Клер-Клеманс. Теперь мы знаем, как вел себя его сын, тот самый Конде, который был великим лишь на полях сражений.

В настоящее время открыта для посещения лишь внешняя сторона замка.

Шенонсо (Chenonceau)

Замок для королев

Здесь – все, о чем мечтает каждый.

Здесь – отдых, к которому все стремятся.

Здесь – любовь, а еще – удача…

Иоахим дю Белле

Скольких женщин повидал на своем веку замок Шенонсо, чьи тонкие и немного сумасшедшие очертания отражаются в зеленой воде реки Шер, откуда он словно однажды вырос во всем своем великолепии, как будто по капризу феи вод…

Первую звали Катрин. Катрин Брисонне. Несмотря на кажущуюся простоту имени, Катрин была дочерью суперинтенданта финансов и племянницей еще одного богача – Жака де Бон-Самблансэ, вынужденного заплатить головой на эшафоте за свое роскошное существование. Она была из семьи могущественных финансистов эпохи Возрождения и имела потребности настоящей принцессы, а также средства для их удовлетворения. Выйдя замуж за Тома Бойе (а он был сборщиком налогов при трех королях – при Карле VIII, Людовике XII и Франциске I, а потом – королевским генерал-лейтенантом в Италии), она стала одной из самых богатых женщин королевства. А ее муж занимал блестящее положение, соответствовавшее рангу вице-короля.

Этот самый Тома Бойе приступил в 1513 году к строительству замка, и оно растянулось на долгие годы (до 1521 года). И все хлопоты исключительно ради жены, которой приходилось долгое время оставаться совсем одной при его отъездах в Италию. Просто он думал, что столь великолепное сооружение сможет скрасить одиночество Катрин.

Однако она недолго пользовалась своим чудесным замком и его великолепными садами, ибо через пять лет после торжественного открытия замка Катрин Бойе умерла. К тому времени она уже два года была вдовой, так как ее муж испустил свой последний вздох совершенно уставшего человека в Италии, вдали от нее.

На какой-то короткий момент замок Шенонсо попал в руки представителя мужского пола, так как сын Бойе, звавшийся Антуаном, получил его одновременно со всем состоянием своих родителей. Однако там он практически не жил, и у него совсем не было времени им заниматься. Для этого семейства, привыкшего к роскоши, наступили тяжелые времена, и они пришли вместе с немилостью матери короля, Луизы Савойской, которую пленение сына в сражении при Павии сделало регентшей Франции. Она видела в этих людях «предателей Франции», обвиняя их в слишком частом пересечении невнятной границы между финансами королевства и своим личным состоянием. Так, например, дядя Самблансэ был повешен. Что же касается Антуана Бойе, то ему удалось сохранить свою шею в неприкосновенности, отдав за это часть своих накоплений. Таким образом, в один прекрасный день замок Шенонсо перешел к Короне Франции.

Когда в 1547 году умер «король-рыцарь», корону получил его сын Генрих II. Это не сулило Франции ничего хорошего. Рыцарские чувства били через край, но это вылилось у него лишь в запойное чтение романов и в участие в турнирах ради своей Дамы сердца. Эта история любви является, пожалуй, одной из самых странных, ибо еще с десятилетнего возраста Генрих был безумно влюблен в женщину, которая была на целых двадцать лет старше него. Но что это была за женщина!

Ее имя – Диана де Пуатье де Сен-Валльер. Она была вдовой Луи де Брезе, главного сенешаля Нормандии, и обладала красотой греческой статуи, оживленной целой копной ослепительно белых волос и небесного цвета глазами. Всадница и заядлая охотница, эта дама была увлечена ежедневными холодными ваннами и диетой, что позволяло ей сохранять фигуру молоденькой девушки и гладкое личико до весьма преклонных лет.

Родившись в самом конце XV столетия (31 декабря 1499 года), она прожила уже почти сорок семь лет, когда ее возлюбленный взошел на трон. Но никто не мог определить ее возраст, а что касается короля, то он, будучи женатым с четырнадцати лет на молодой, но некрасивой Екатерине Медичи, казался влюбленным еще сильнее, чем раньше. Едва водрузив на себя корону, он поспешил подарить Шенонсо Диане, которая, обладая отличным вкусом, принялась преумножать его прелести.

Окружая себя артистами, первой задачей которых было воспевать ее красоту, она желала, прежде всего, создать себе достойное обрамление. Это именно она начала строить мост через реку Шер, который, однако, будет завершен позднее Екатериной Медичи. Это опять же она рассаживала сады, увеличивая их площадь. Она построила поле для игры в мяч, чтобы король мог предаваться спортивным увеселениям. Она соорудила для него поля для других игр, лабиринт… Одновременно она придала надлежащий вид крепости Ане, которую получила после смерти своего супруга. Конечно, это стоило целое состояние, для «богини» у короля всегда находились деньги, но двенадцать лет царствования Генриха II поставили финансовое состояние Франции под угрозу.

К счастью, это царствование продлилось только двенадцать лет. Генрих II погиб от удара копьем в глаз, полученного на рыцарском турнире в Турнелле 10 июля 1559 года. Правление Дианы завершилось, и наступил черед Екатерины Медичи.

Королем стал юный Франциск II, супруг Марии Стюарт. Но он был очень болен, и его царствование продлилось всего несколько месяцев. Тогда Екатерина взяла бразды правления королевством в свои руки. Естественно, прежде всего, она позаботилась о королевской любовнице, от которой немало натерпелась за все эти годы, и Диане пришлось вернуть все подаренные королем драгоценности. Затем королева потребовала Шенонсо. Однако дочь Дианы уже была женой одного из представителей беспокойного рода де Гизов, тем самым обеспечивая защиту своей матери. И Екатерина, дипломат до кончиков ногтей, предложила «обмен». За Шенонсо она дала Шомон, который выглядел значительно мрачнее. «Но это же тюрьма!» – восклицали враги королевы-матери. Однако не стоит преувеличивать. Этой «тюрьмой», как мы это видим, довольствовалось немало весьма изысканных женщин.

Вот уж в чем, а в отсутствии изысканности Екатерину упрекнуть было нельзя! При ней замок Шенонсо принял завершенный вид, который он хранит и поныне. Более того, флорентийка прекрасно знала, что, напустив блеска и великолепия, можно многого добиться для своего королевства, а посему она использовала Шенонсо, чтобы устраивать пышные праздники. Одно из таких торжеств, в честь Франциска II и Марии Стюарт в марте 1560 года, стало знаменитым, ибо весь мир тогда увидел салют впервые.

В 1577 году Екатерина устроила еще один сказочный праздник – на этот раз в честь своего любимого сына Генриха III. Это был скорее большой банкет с костюмированным балом, во время которого самые красивые придворные дамы, едва одетые и с распущенными волосами, ухаживали за мужчинами, сидевшими за великолепным столом. Генрих III явился сюда переодетым в женское платье. Известно, что одна весьма драматическая любовная история зародила в нем некие странные желания, однако это не помешало ему стать одним из самых отважных монархов в истории.

Его супруга, Луиза де Водемон-Лотарингская, охотно держалась в тени и оставалась ему всегда верной: по большей части потому, что она жила за его счет и ее судьба напоминала приключения Золушки, но также и потому, что он сам всегда демонстрировал привязанность к ней.

После смерти Екатерины Медичи (в 1589 году) именно Луиза стала наследницей замка Шенонсо. Здесь белокурая королева узнала об убийстве Жаком Клеманом своего довольно странного, но столь ею обожаемого супруга. И сказочный замок, созданный для блеска праздников, тут же узнал, что такое сдержанность и строгость королевского траура в полуиспанском стиле. Луиза затянула окна и стены черным бархатом. Все внутри было выкрашено в черный цвет с отделкой из серебра. Сама же она носила белый цвет траура королев – все время при свечах, с четками в руках и со слезами на бледных щеках…

Увы, французская корона очень много задолжала, и новый наследник, беарнец, не знал, как выйти из сложившегося положения. Чтобы спасти Шенонсо, Луиза де Водемон вынуждена была продать чудесные жемчужины – подарок мужа.

Генрих IV стал королем, и появились новые заботы. Его фаворитка, жадная Габриэлла д’Эстрэ, страстно возжелала замок. И тогда в ход была пущена весьма сложная комбинация: королева-вдова отдавала Шенонсо своей племяннице, Франсуазе Лотарингской, а та выходила замуж за Сезара Вандомского, незаконнорожденного сына Габриэллы и Генриха IV, которому было всего четыре года. Взамен ей отдавали Бурбоннэ. Луиза согласилась, а потом умерла. Произошло это 29 января 1601 года в Мулене. А та, кто так хотел ее обобрать, умерла ровно через год.

Время королей для Шенонсо закончилось, и началось его обуржуазивание. Сначала – через генерального откупщика Дюпена, который хотя бы вернул прелесть юности в эту жемчужину долины реки Шер. Дюпен привез туда преподавателя своего сына, некоего Жан-Жака Руссо, который очень заинтересовался местной кухней и набрал там немало лишних килограммов. Это, а также доброта мадам Дюпен позволило замку и его обитателям относительно спокойно пережить тяготы революции. Добрая дама умерла в 1797 году в девяносто три года, что и сейчас – большая редкость.

В 1864 году замок купила женщина, мадам Пелуз. Здесь она принимала тестя своего брата, президента Греви, а затем совершенно запуталась в долгах. Замок чувствовал, что приближается конец. Но в 1913 году он вновь возвратился к жизни, ибо его приобрело семейство шоколадных магнатов Менье.

Замок Шенонсо является частной собственностью и историческим памятником, наиболее посещаемым во Франции.


Часы работы

С 1 января по 10 февраля с 9.30 до 17.00

С 11 февраля по 11 марта с 9.30 до 17.30

С 12 по 31 марта с 9.30 до 18.00

С 1 по 30 июня с 9.00 до 19.30

С 1 июля по 31 августа с 9.00 до 20.00

С 1 по 30 сентября с 9.00 до 19.30

С 1 по 26 октября с 9.00 до 18.30

С 27 октября по 11 ноября с 9.00 до 18.00

С 12 ноября по 31 декабря с 9.30 до 17.00

http://www.chenonceau.com/

Шомон-Сюр-Луар (Chaumont-Sur-Loire)

Необыкновенные дамы

Нежная Лимёй с нежными повадками,

Нежной грацией, нежной речью

И нежным взглядом, нежно сводящим меня с ума…

Брантом

«Пишу Вам, моя дорогая сестра, с берегов Луары, чей приветливый характер мне так близок, из старинного великолепного замка, что между Блуа и Амбуазом, окруженного круглыми башнями, из замка, которым когда-то владели короли. Друзья, которые хотят посетить нас, должны сначала найти своего Харона[67], чтобы тот провел их к затворникам, изолированным от остального мира. Как и на Елисейских полях, тут вокруг нас леса и цветы. Не переставая распевают свои чудесные песни соловьи. Перед нашим взором простирается чудесный вид швейцарских гор и плодородной равнины».

Так описывала Шомон мадам де Сталь, которая в мае 1810 года остановилась здесь по пути из Америки. Здесь она должна была провести шесть месяцев, быть может, самых приятных из «десяти лет ссылки», которой «наградил» ее Наполеон.

Здесь она сразу же забыла об Америке. Сюда она привезла своих детей, их воспитателя, слуг, а также своих самых верных друзей: Жюльетту Рекамье, Проспера де Баранта, Бенжамена Константа и Матьё де Монморанси.

В то время как Коринна[68] писала свою книгу «О Германии», в замке велась довольно веселая жизнь. В честь крещения одного чернокожего слуги устроили пышный праздник в очаровательной часовне, где когда-то предавались молитвам Екатерина Медичи и Диана де Пуатье.

Коринна оставалась в Шомоне много лет, но ей очень хотелось вернуться в Париж, откуда ее выдворил Наполеон. Ее друзья приложили немало усилий, чтобы она могла занять подобающее ей место при императорском дворе. Но вместо этого мадам де Сталь вдруг получила приказ покинуть Францию… и Шомон тоже.

Шомон был построен мужчинами в целях защиты долины Луары и предназначался в основном для мужчин (главным образом, для графов де Блуа, но также, в XVI веке, для Пьера д’Амбуаза и его знаменитого сына-кардинала, который там родился), но управляли им женщины.

В 1560 году его купила королева-мать Екатерина Медичи, причем с одной целью: заставить неискоренимую фаворитку ее августейшего супруга, Диану де Пуатье, взять его взамен великолепного Шенонсо, из которого Екатерина сделала потом настоящее чудо света. Но так как у трона находился юный Франциск II, чья жена Мария Стюарт была горячо привязана к фаворитке и самым глупым образом пренебрегала своей свекровью, Екатерине следовало держать ухо востро.

Она недолго пробыла в Шомоне, от которого у нее, однако, остались самые шокирующие воспоминания. Дело в том, что там как-то ночью она приняла у себя астролога Руджиери, который показал ей в зеркале ее будущее: она увидела трех королей, трех своих сыновей – Франциска, Карла и Генриха – и узнала, сколько лет они будут править. Оказалось, что первый из них, Франциск II, умрет уже в декабре того же года. И сразу же появится четвертый король – Генрих Наваррский, ненавистный беарнец, который будет царствовать целых двадцать лет. Таким образом, Екатерина узнала, что ее мужское потомство, которым она так гордилась, не будет иметь продолжения.

Однако, будучи прежде всего правительницей, она приложила все силы, чтобы удержать государство. Именно в Шомоне в том же 1560 году она разработала один из своих многочисленных любовных заговоров, которые станут потом ее наилучшим оружием. На этот раз она поручила своей фрейлине, Изабелле де Лимёй, соблазнить принца Луи де Конде, одного из руководителей протестантов. Ее цель? Помешать тому, чтобы Гавр, захваченный протестантами, попал в руки Елизаветы Английской.

Нежная Лимёй с нежными повадками,

Нежной грацией, нежной речью

И нежным взглядом, нежно сводящим меня с ума…

Этими строчками Брантом набросал для нас портрет, пожалуй, самого очаровательного создания того времени. Луи де Конде сразу же пал перед этой белокурой красавицей. Что же касается Изабеллы, то, будучи влюбленной в другого, она поначалу сопротивлялась, но Конде потребовалась всего одна ночь, чтобы одержать полную победу. И Изабелла не только забыла своего шалопая, но и начала сгорать от страсти к протестанту, от страсти, которая не замедлит принести свой плод. Ее округлившаяся талия тогда была удачно спрятана под широкими платьями, только входившими в моду… Однако появление младенца на свет стало настоящей сенсацией.

Итак, Франциск II умер, и Екатерина Медичи сочла нужным представить Францию совсем юному королю Карлу IX, а заодно и познакомить страну с молодым монархом. Для этого было предпринято нескончаемое путешествие длиной в год и с гигантским кортежем. А пока шел этот своеобразный «Тур де Франс», события разворачивались следующим образом.

В Дижоне во время огромного приема в старинном герцогском дворце, прямо в кабинете у мэра города, Изабелла произвела на свет великолепного мальчугана, которого срочно сдали на руки доброй и верной кормилице. Что же касается молодой мамаши, то ее отправили в Кордильер д’Оксонн, чтобы она хорошенько подумала над тем, что произошло, ибо все это явно выходило за рамки приличий…

Это было счастье, которое не смогло долго сопротивляться выпавшим на его долю испытаниям, и вскоре она получила письмо от Конде, в котором говорилось: «Увы, сердце мое, я ничего не могу сделать для Вас, хоть Ваши беды и делают меня самым несчастным человеком в мире».

Когда Изабелла получила свободу, Конде уже был без ума от Франсуазы де Монтранси-Ротлен, которая и стала его женой. А репутация Нежной Лимёй разбилась вдребезги.

По традиции, она должна была отправиться в монастырь. Но при королеве-матери находился человек, который уже давно тайно обожал ее. Его звали Сципион Сардини, и он был одним из самых преданных людей Екатерины, а одновременно – самым могущественным финансистом во Франции. Жители Парижа хорошо его знали и распевали о нем такую вот песенку:

Маленькая сардинка сегодня – толстый кит.

Вот как Франция раскармливает

Мелких итальянских рыбешек…

Как бы то ни было, но Сардини не был ни уродом, ни глупцом, и он не увидел ничего предосудительного в том, чтобы завладеть, по словам злых языков, «объедками», оставшимися от принца де Конде. С благословения Екатерины он женился на Изабелле де Лимёй и сделал ее самой богатой женщиной Парижа. И Изабелла начала царствовать сначала в красивом особняке в квартале Сен-Марсель (ныне это дом № 13 по улице Сципион), а затем – в доме № 7 по улице Пюи-Шатель в Блуа… А вскоре она перебралась в королевский замок: Сципион Сардини купил у наследников Дианы де Пуатье (экс-фаворитка жила там мало, предпочитая Ане) замок Шомон, в котором он впервые повстречался со своей возлюбленной.

Александр и Поль, сыновья Изабеллы, – наследовали по очереди этот замок, который до середины XVIII века прошел через несколько знатных рук: Роффиньяк, Сент-Эньян, Бовиллье…

В 1750 году его владельцем стал Жан-Донасьен Ле Рэй, который вскоре стал зваться де Шомоном. Этот богатейший финансист, главный управляющий водными и лесными богатствами Франции, был судовладельцем в Нанте и нажил капиталы торговлей эбеновым деревом, но он всегда был открыт и для прочих новых идей. В результате, он основал в Шомоне знаменитую фаянсовую фабрику. Но в основном этот Ле Рэй де Шомон занимался тем, что поддерживал довольно смелые отношения с Америкой. Например, крепкая дружба связывала его с Бенджамином Франклином, который по приезде во Францию останавливался исключительно у него: иногда в великолепном особняке в Пасси, иногда в Шомоне.

Во время войны за независимость США Ле Рэй де Шомон, как, впрочем, и многие другие французы, потерял значительную часть своего состояния. Долги его составили несколько миллионов золотом, однако средства эти так никогда и не были возвращены.

Сын Жан-Донасьена купил себе земли в Америке и провел там основную часть своей жизни. В 1810 году он одолжил Шомон своей подруге Жермене де Сталь.

После Ле Рэя Шомон принимал следующих владельцев: барона д’Эшегойен, затем – графиню Уолш, которая и занялась его реставрацией. Но последний просто сказочный блеск Шомону придала другая женщина. Молодая девушка, невероятно богатая, дочь знаменитого сахарозаводчика, Мария Сэ влюбилась в этот замок и немедленно купила его. Она вышла замуж за князя Амедея де Брольи в 1875 году, который подарил своей любовнице весьма достойное имя.

Сначала она закончила восстановительные работы и расширила конюшни, для которых были приобретены сказочно красивые лошади и экипаж. Затем роскошно убрала комнаты, и вскоре в Шомоне пошла целая вереница грандиозных праздников, весть о которых разлетелась по всей Европе. Литературно одаренная, артистичная, глубоко оригинальная, княгиня де Брольи без колебаний приглашала в Шомон артистов из «Комеди-Франсез» и «Опера», а также большие оркестры. Она владела яхтой, всегда готовой отвезти ее в Индию, и специально приготовленным для нее вагоном, в котором она ездила в Париж. Ее стол был настоящим произведением искусства. А одну из башен замка она даже оснастила холодильной установкой.

Война и ее последствия сделали государство последним владельцем этого сказочного замка.

Сейчас в этом замке каждый год (с середины июня до середины октября) проходит Международный фестиваль садов.


Часы работы

С 2 января по 6 апреля с 10.00 до 17.00

С 7 апреля по 30 июня с 10.00 до 18.30

С 1 июля по 31 августа с 10.00 до 19.00

С 1 по 30 сентября с 10.00 до 18.30

С 1 октября по 7 ноября с 10.00 до 18.00

С 8 ноября по 31 декабря с 10.00 до 17.00

Закрыт 1 января и 25 декабря.

Парк имеет обозначение «Замечательный сад».

http://www.domaine-chaumont.fr/

Экуан (Écouen)

От старого коннетабля до хозяйки школы

Французы обязывают Вас, мадам, воспитывать матерей для своих детей!

Наполеон мадам Кампан

«У Вас, по-моему, есть только один недостаток: Вы не любите тех, кого люблю я…» Этими словами, адресованными коннетаблю де Монморанси, в 1541 году Франциск I положил конец сорокалетней дружбе – и все лишь для того, чтобы понравиться женщине – своей любовнице, герцогине д’Этамп, не выносившей коннетабля, который, в свою очередь, открыто называл себя ее врагом и строил ей всевозможные козни.

Двое мужчин знали друг друга очень давно. Они подружились еще в детстве; вместе озорничали, как и положено детям богатым, знатным и привлекательным. Потом они вместе сражались в Равенне, при Мариньяно, в Павии, когда преданный даже в несчастье Монморанси делал все возможное, чтобы разделить плен со своим королем и другом.

Честно говоря, Франциск щедро вознаградил его за преданность и храбрость: сделал маршалом Франции после сражения при Бикоке, гроссмейстером Франции, суперинтендантом финансов и коннетаблем Франции (в 1538 году); Анн де Монморанси занимал также пост премьер-министра. Он был всемогущим, и король прислушивался к его советам. К сожалению, коннетабль не стеснялся в выражениях и отличался весьма острым языком. Питая ненависть к мадам д’Этамп, он не щадил ее. И та отомстила ему, убедив короля, что Монморанси полностью поддерживает дофина и возлагает большие надежды на будущее. Провал на переговорах между коннетаблем и Карлом Пятым после войны в Провансе еще более раззадорил фаворитку и привел к окончательному разрыву: лишенный места в Совете, изгнанный со двора, разгневанный Монморанси вынужден был удалиться в свои владения в Шантийи.

Но по природе это был человек, не умевший жить спокойно. Чтобы не терять времени зря, на земле Экуана, на месте древней семейной крепости, он решил соорудить замок, ни в чем не уступающий чудесным замкам своего хозяина. С помощью гениальных архитекторов, Жана Бюллана и Серлио, он воздвиг здание, достойное принца. В то же время он реконструировал Шантийи. А на фронтоне Экуана он приказал выбить надпись: «Храни в несчастье непоколебимую душу». Он знал, что между ним и Франциском I все кончено. Маленькая белокурая герцогиня держала в жестких руках свою добычу. А Монморанси, обладая прекрасным здоровьем, проводил время в своем прелестном уголке вместе с женой, Мадлен Савойской, и десятью детьми (пять сыновей и пять дочерей), рожденными ею.

Восшествие на престол Генриха II, питавшего к нему почти сыновнюю любовь, ознаменовало конец этого изгнания. Снова попав в милость, ставший еще более могущественным, Монморанси в 1551 году получил титул герцога и по этому случаю уже смог принять короля и его двор в полностью законченном замке. Именно здесь он получил окончательное согласие Генриха II на свадьбу Дианы Французской, незаконнорожденной, но признанной дочери короля, и Франсуа де Монморанси, его собственного сына. Но дело со свадьбой столкнулось с некоторыми трудностями из-за обещания, ранее данного Франсуа одной из прелестных фрейлин королевы Екатерины.

Несмотря на молодость, Диана к тому времени уже была вдовой Эктора Фарнезе, герцога де Кастро, и она привнесла в Экуан, как и в Шантийи, невероятную грацию, вкус и царственные замашки. После смерти мужа король сделал ее герцогиней Ангулемской, а Экуан перешел к Анри, внуку его создателя.

Но, увы, в 1632 году Анри де Монморанси, замешанный в заговоре против Людовика XIII вместе с братом последнего, Гастоном Орлеанским, был приговорен к смерти и казнен в Тулузе. Все его состояние было конфисковано и досталось его кузену, принцу де Конде.

Но Конде вовсе не нравился Экуан. Он предпочитал ему Шантийи с его зеркальными водами, лесом, и постепенно замок пришел в запустение, потеряв все то, что составляло его душу. Такое положение продлилось почти двести лет. Но эта тишина была больше похожа на сон Спящей красавицы. Принц ее усыпил, а вот разбудил ее император, причем сделал он это самым действенным способом – молодостью.

Наполеон I, после победы при Аустерлице, издал приказ в 1805 году, предусматривающий образование для дочерей кавалеров Почетного легиона, погибших на войне. Он выбрал для этого Экуан, назначив мадам Кампан суперинтендантом.

Император прекрасно знал, что делает. Ведь именно мадам Кампан, бывшей лектрисе дочерей Людовика XV и преданной камеристке Марии-Антуанетты, пришла в голову идея открыть специальную школу для девушек, то есть дом, где новое поколение могло бы познакомиться с основами некоторых наук, а также с изящными манерами старого режима. И она получила на это разрешение директора Барраса, поселившись в Сен-Жермен-ан-Ле в компании бывшей монашенки, выполнявшей обязанности ее секретаря.

И дела сразу же пошли очень хорошо. В первый год (1795) там обучалось шестьдесят учениц, а на следующий – уже сто пятьдесят. Вот их имена: Зоэ Талон, Гортензия Перрего, дочь банкира и будущая герцогиня Рагузская, Гортензия де Богарне и ее кузина Эмилия, Стефания де Богарне, которая позже станет великой герцогиней Баденской, Луиза де Гуэннек, в будущем жена маршала Ланна и герцогиня де Монтебелло, собственная племянница мадам Кампан, милая Аглая Огийе, которая волею судеб станет женой маршала Нея, княгиней Москворецкой, а также Каролина Бонапарт, сестра императора.

Воспитание всех девушек продвигалось хорошо, в основном все они делали большие успехи, и такое положение вещей ознаменовало начало новой эры для мадам Кампан, так как Бонапарт высоко оценил ее методы. Уже когда он создавал подобный дом, то колебаний не было никаких: руководить им будет только мадам Кампан.

Совершенно счастливая, она вскоре составила подробный список расходов и в один прекрасный день представила его императору. Тот, в свою очередь, одобрил его, а затем заявил:

– Я доволен вами, мадам. Вы рискуете, и вы правы, ведь прежние системы воспитания больше нас не устраивают. Но скажите мне: чего не хватало девушкам прежней эпохи, чтобы быть действительно хорошо воспитанными?

– Научиться быть матерями, сир! – ответила мадам Кампан.

– Итак, французы обязывают вас, мадам, воспитывать матерей для своих детей!

А потом право воспитания в школе распространилось и на дочерей здравствующих кавалеров Почетного легиона. Каждый год император с великолепным эскортом посещал Экуан и знакомился с его воспитанницами. Но послушаем мадам Кампан, ибо иногда он приезжал и без предупреждения.

«Вчера, 3 марта, нас посетил Наполеон. Какой сюрприз, какой шум, взрывы смеха! А затем вдруг – какая почтительная тишина… Император осмотрел, как истинный хозяин, чулки, связанные малышками… Он также проявил заботу, спросив, чего бы девочкам хотелось на десерт: оказалось, они хотят торты и пирожные с кремом, и он приказал угостить их ими в честь своего посещения».

Да, мадам Кампан прекрасно справлялась в Экуане, даже давая возможность учиться бесплатно слишком бедным девочкам. А однажды (в 1812 году) после пресловутого заговора генерала Мале, суперинтендантша осмелилась просить милости императора к отцам двух своих «малышек», которым грозила смертная казнь, и ей это удалось.

К сожалению, падение императора положило конец мечтам этой решительной женщины. У нее отняли Экуан, вернув его прежним владельцам из рода Конде. Вместо девочек с их радостным шумом и песнями здесь поселился мрачный старик. А мадам Кампан, потеряв единственного сына, впала в отчаяние и нищету.

Потом Луи-Филипп снова вернул туда школу для девочек, просуществовавшую там довольно долго – до тех пор, пока не настало время привести здание в порядок. Девочек перевели в более современное здание в Сен-Дени, куда уже ранее переехала часть школы.

Сейчас в восстановленном с особой тщательностью Экуане размещается музей эпохи Возрождения, достойный осмотра более продолжительного, чем преодоление расстояния между ним и Парижем.


Часы работы

Национального музея эпохи Возрождения

Все дни (кроме вторника) с 9.30 до 12.45 и с 14.00 до 17.15

(с 16 апреля до 30 сентября – закрытие в 17.45)

Закрыт по вторникам, 1 января, 1 мая и 25 декабря.

http://www.musee-renaissance.fr/

Этамп (Étampes)

Ингеборга Датская – королева-пленница

Ненависть может сделать многое,

Но любовь – еще больше.

В. Шекспир

И кто мог бы предсказать подобное существование для королевы? Со времени своего замужества и коронации в августе 1193 года Ингеборга жила исключительно в монастырях. А теперь вот был этот замок Этамп – большой четырехугольный донжон, венчающий холм и возвышающийся над лежащим у его подножия поселком. Почти новый донжон (ему было всего пятьдесят лет, а это – первая молодость как для крепости, так и для храма!) в форме цветка клевера с четырьмя лепестками, в котором совершенно невозможно было увидеть хоть малейший признак счастья. Вот уже шесть зим (к 1206 году), как королева Франции Ингеборга Датская жила здесь без особой надежды поменять это пристанище на что-то другое, кроме могилы.

Конечно, это была не тюрьма. Ее жилище, хорошо меблированное и соответствующим образом украшенное, почти ничем не отличалось от апартаментов, которые она занимала во дворце в Париже или в других королевских дворцах. Ее не признавали настоящей королевой, но оказывали видимое почтение. Только вот она никогда не покидала этот замок-тюрьму, за исключением разве что небольших прогулок по фруктовому саду в сопровождении фрейлин, жалующихся друг другу на жизнь и скучающих так же, как и она.

Король Филипп, ее муж, которого также называют Августом, каждый год приезжал с протокольным визитом, но никогда не оставался. Его взгляд, устремленный на нее, был неизменно холоден. Для него Ингеборга была колдуньей, которая шесть лет назад отомстила ему, убив единственную женщину, которую он когда-либо любил.

Поймет ли он хоть когда-нибудь, насколько она его любит? Тринадцать лет назад его образ покорил сердце Ингеборги и с тех пор никогда не покидал ее, хотя ей и пришлось за это время многое вытерпеть.

Тринадцать лет! Как же прекрасен был тот августовский день их первой встречи в Амьене. Филипп к тому времени уже три года как потерял очаровательную Изабеллу де Эно и, будучи вдовцом, страстно желал снова жениться. А тут ему еще постоянно нахваливали красоту датской принцессы. Что же касается Ингеборги, то ее сердце колотилось, прежде всего, от страха, что она ничего не знает, начиная с языка этой далекой франкской земли, куда ее приглашали править…

Она издалека заметила постоянно увеличивающееся облако пыли, из которого затем появилась группа всадников. Шлем скакавшего впереди был увенчан короной, и по мере приближения его черты прояснялись. Когда он спрыгнул на землю и передал шлем пажу, его образ поразил Ингеборгу. Филипп был высок и властен, лицо его было энергичным и открытым, а взгляд – ясным. Даже небольшая проплешина, напоминание о недавней болезни, из-за которой корона постоянно съезжала с его рыжих волос, не лишала его очарования, и Ингеборга сразу же поняла, что готова полюбить его, что уже его любит.

Он сам был ослеплен. Никогда ему еще не доводилось видеть такую красоту! Под копной белокурых волос, еле удерживаемых косами, белело лицо. А глаза цвета моря были так велики, что казались бездонными. Плюс идеальная, как у статуи, фигура. Это была настолько совершенная красота, что все это вообще казалось каким-то чудом.

Сначала король воодушевился настолько, что принялся торопить с церемонией. И Ингеборга не поняла, почему с приходом ночи Филипп вдруг отодвинулся от нее, хотя внешне это ничем не было спровоцировано… Ночь для девушки прошла в ужасе непонимания. Но на этом ее испытания не закончились.

На следующий день в храме, в момент совершения обряда святого помазания, Филипп вдруг испустил глухой стон. Его глаза вышли из орбит, он уцепился за золотую мантию епископа и задрожал, как лист на ветру, глядя на молодую королеву. При этом его помертвевшие губы что-то бормотали. А от Ингеборги он в страхе отмахнулся, оттолкнув ее от себя.

При выходе из церкви положение еще более ухудшилось. Король Франции во всеуслышание заявил, что эта женщина дьявольской красоты заколдовала его, навела на него порчу. А посему она должна уехать в свою далекую страну вместе со всеми своими провожатыми.

Напрасно окружающие пытались вразумить его. Бракосочетание же завершилось надлежащим образом, и Ингеборга была коронована. Разве можно отправлять ее назад? Впрочем, из осторожности датчане, сопровождавшие ее, вдруг куда-то исчезли. Что же было делать? Ингеборга, со своей стороны, намерена была остаться. Она же была королевой и, кроме того, любила этого человека и хотела быть его женой. Нетрудно догадаться, что для их примирения необходимо было множество усилий.

Наконец пришли к компромиссу. Мать и дядя короля попытались убедить его предпринять новую попытку. Может быть, та ночь просто оказалась не самой удачной, и он сам в этом виноват! И после долгих и многословных увещеваний Филипп решился: он сделает еще одну попытку и присоединится к Ингеборге в монастыре Сен-Мор, куда она удалилась. Все надеялись, что неприязнь, возникшая после первой ночи, развеется.

Но женский монастырь – это весьма странное место для нескольких часов любви! Когда Филипп вышел от нее, хлопнув дверью, несчастная принцесса плакала на кровати.

Началась изнурительная борьба. Филипп требовал отъезда Ингеборги. Та отказывалась уезжать. Рыдая, она клялась, что в Сен-Море, как и в Амьене, король овладел ею, но не могла дать никакого более ясного объяснения.

Итак, для начала Филипп приказал, чтобы упрямицу отвезли в августинский монастырь в Сизуэне, что неподалеку от Турнэ, то есть за пределы Франции, на землю империи, а император тогда был злейшим врагом французского короля. Ингеборге пришлось жить там не очень-то обеспеченно, продавая даже свои личные драгоценности и платья, но она держалась. Отныне вся ее надежда была на Рим, не бывший, впрочем, авторитетом для короля Франции.

При этом сам король вел себя так, словно он уже разведен – ассамблея французских епископов попыталась его вразумить, но Папа не осмелился слишком давить на него. И он вновь женится, на сей раз действительно по любви. Ее звали Агнесса Меранская. Она была дочерью герцога Бертольда, бывшего товарища Филиппа по крестовому походу. Она была так же темноволоса, как Ингеборга – белокура и, конечно же, так же прелестна. Филипп обожал ее, и она отвечала ему взаимностью. Это было начало очень счастливого брака, от которого вскоре родилось двое детей – девочка и мальчик.

Но счастье не продлилось долго. В январе 1198 года умер старый и снисходительный Папа Целестин III. А его преемник оказался сторонником совершенно иных взглядов. Это был грозный Иннокентий III, одна из самых важных персон в истории папства. И он не намерен был потакать королю Франции. В результате Филиппу было приказано оставить Агнессу и снова вернуться к Ингеборге. Поначалу Филипп не обратил на это внимания, считая себя достаточно могущественным и готовым на все, чтобы остаться с Агнессой.

Но вот на все ли? Конечно, не на папскую немилость, распространившуюся на всю его страну, лишив ее церковной поддержки. И вот повсюду перестали крестить детей, отпевать усопших, осуществлять бракосочетания. Перед таким ужасом Филипп, пребывая вне себя от злости, вынужден был подчиниться… впрочем, весьма неохотно. Агнесса уехала в замок Пуасси (она ждала еще одного ребенка), а Филипп официально снова признал Ингеборгу, уверяя, что ей принадлежит место королевы, но при этом не сказав ей лично ни слова. Он думал, что этого будет достаточно для Рима и что очень скоро ему удастся получить согласие на аннулирование этого проклятого брака.

Увы, в Пуасси Агнесса умерла при родах, и отчаявшийся Филипп не смог сдержать своего слова. Ингеборгу препроводили в замок Этамп, где она и прожила в постоянных молитвах шесть лет.

Ей пришлось ждать еще шесть лет, и, в конце концов, ее настойчивая любовь все же получила отклик. В 1213 году, когда уже приближалось пятидесятилетие этого Капетинга, Филипп наконец-то освободил Ингеборгу, призвал ее к себе и осыпал королевскими почестями. Но датчанка так и не стала его настоящей женой – душой и телом…

В наши дни королевского замка не существует, от него остался лишь донжон.

Этиоль (Étioles)

Как становятся мадам де Помпадур…

И как воздух звенит в гулком теле гитар,

Я заставил мечту петь в твоем сердце…

На дне небольшой долины лежит прекрасный замок Этиоль, созданный для роскошной жизни генерального откупщика, но теперь таящий уже совсем иные мечты, не те, которым предавалась очень изысканная женщина, желавшая покорить своего короля и сделавшая все для достижения этой своей цели. В настоящее время часть его зданий принадлежит Педагогическому институту департамента. Естественно, они хранят надежды юношей и девушек, которые, может быть, не станут столь известными, но которые, возможно, найдут свое истинное счастье… Однако тень прекрасной дамы в голубом кабриолете живет там и поныне…

Когда 9 марта 1741 года толпа хорошо одетых мужчин и женщин заполнила церковь Сент-Осташ в Париже, чтобы присутствовать на венчании Шарля-Гийома Ле Нормана д’Этиоля с юной Жанной-Антуанеттой Пуассон, каждому из присутствовавших на церемонии казалось, что самый счастливый из супругов – это муж. Он был молод (ему было двадцать четыре), недурен собой, богат, участвовал в делах своего дяди, генерального откупщика Ле Нормана де Турнэма, а его невеста была очаровательной, стройной, элегантной и хорошо воспитанной девушкой. Она ослепляла и очаровывала, и каждый думал, что она могла бы найти себе мужа и получше, чем этот немного тяжеловатый юноша, который так открыто радовался женитьбе на столь восхитительной девушке. Их свадьба состоялась по совету дяди. А после свадьбы влюбленный муж отвез Жанну-Антуанетту навстречу весне в свой замок Этиоль, соседствовавший с королевским лесом. Жанна-Антуанетта полностью посвятила себя мужу, подарив ему двоих детей, но жизнь ее проходила в мечтах, да каких еще мечтах! Ясновидящая мадам Лебон предсказала ее матери, когда девочке было девять лет:

– Эта малышка станет почти королевой, она будет фавориткой короля.

Ни мадам Пуассон, ни сама девочка ни на мгновение тогда не усомнились в подобном предсказании. Мать принялась готовить свою дочь, которую с тех пор стали звать Королевной, к столь сказочной судьбе. Мужем мадам Пуассон был некий Франсуа Пуассон, принадлежавший к финансовой буржуазии и бывший не в ладах с законом. В результате, мадам Пуассон предпочитала жить вдали от своего мужа, а люди шептались, что отцом Жанны-Антуанетты был близкий друг мадам Пуассон – Ле Норман де Турнэм…

Именно ему и своей матери девочка была обязана блестящим светским воспитанием. Превратившись в мадам Ле Норман, она тут же стала любимицей парижских салонов. И ее выдали замуж за Ле Нормана д’Этиоля лишь для того, чтобы не отдалять от семейного круга, к тому же женщина быстрее могла привлечь внимание короля, чем молоденькая девушка… Со своей стороны, она активно участвовала в этих планах, ибо, как и большинство женщин Франции, она была влюблена в Людовика XV, самого прекрасного мужчину всего королевства. Ведь не просто же так его прозвали Возлюбленным!

Жизнь молодоженов текла своим чередом. Зимой они жили в элегантном особняке на улице Круа-де-Пти-Шан в Париже, но большую часть времени проводили в Этиоле, любимом замке Королевны. Она привязалась к своему мужу, и отсутствие пылкости в их отношениях не мешало им изображать прекрасных супругов:

– Только один король мог бы заставить меня изменить мужу, – любила повторять она.

Бедный муж щеголял потом этой фразой, не веря в возможность ее исполнения, а молодая женщина с верой истинной христианки ждала, когда сбудется предсказание, всей душой желая помочь ему свершиться. Находиться в Этиоле ей нравилось лишь потому, что там у нее была возможность воплотить свою мечту в жизнь… Парк, как уже было сказано, соседствовал с Сенарским лесом, где Людовик XV любил охотиться, когда останавливался в замке Шуази.

Владельцы близлежащих замков имели право присоединиться к королевской охоте, и Королевна решила воспользоваться этим разрешением, но по-своему, и это было решение женщины явно со вкусом. Ей не нужно было гнать своих лошадей по следам королевской дичи. Она прекрасно держалась в седле, но в этом случае рисковала предстать перед королем раскрасневшейся, растрепанной и, возможно, в не очень выгодном свете. Немного поразмыслив, она нашла гораздо более интересный выход.

При каждой охоте перед королем появлялся самый восхитительный экипаж, какой только можно было себе представить. Маленький голубой фаэтон с прекрасной упряжкой, управляемый уверенной рукой очаровательной женщины в розовом платье. А в следующий раз уже фаэтон был розовый, а дама – в голубом платье, но самое удивительное заключалось в том, что загадочный фаэтон никогда не останавливался. Прекрасная возница приветствовала короля ослепительной улыбкой и снова исчезала, словно сновидение, в глубине леса.

Эта уловка задела любопытство короля. Он навел справки и без труда узнал, кто эта прекрасная дама. Король несколько раз посылал свою добычу в Этиоль, что вызывало ярость герцогини де Шатору, официальной любовницы короля. Ярость, кстати, растущую день ото дня еще и потому, что имя мадам д’Этиоль все чаще стало звучать в окружении Людовика XV. У таинственной возницы имелись друзья, и они решили подтолкнуть фортуну, надеясь позднее получить за это благодарность.

Аббат де Берни, один из преданных друзей д’Этиолей, мадам де Сассенаж, господин президент Эно и графиня д’Эстрад пели дифирамбы розово-голубому видению из Сенарского леса, не забывая посетовать на то, что столь чудесное создание, украшение парижских салонов, все еще не принято при дворе.

Однажды в карете короля герцогиня де Шеврёз, в присутствии мадам де Шатору, неосторожно заметила, что эта самая д’Этиоль – все еще не придворная дама и вынуждена довольствоваться жизнью с никчемным мужем… На это мадам де Шатору сухим тоном возразила, что можно любить и никчемного человека, если он красив. Тогда мадам де Шеврёз засмеялась:

– Красив он или нет, но д’Этиоль никогда не полюбит своего мужа, потому что, и это ни для кого не секрет, она влюблена в короля…

Герцогиня смеялась недолго. В следующее мгновение она чуть не потеряла сознание: под прикрытием своих широких юбок фаворитка с такой силой наступила ей на ногу острым каблуком, что, выходя из кареты, бедняжка заметно прихрамывала. И, прежде чем сменить тему разговора, мадам де Шатору дала ей понять, что этой самой д’Этиоль будет запрещено появляться на королевских охотах.

К счастью для нашей Королевны, запрет этот не был подписан. Король уехал в Лотарингию и тяжело заболел в Нанси. В течение долгого времени жители королевства молили Бога о его скорейшем выздоровлении, в которое никто уже и не верил. Естественно, фаворитка была удалена. А мадам д’Этиоль, лежа в своей постели (она только что родила свою дочь Александрину), с тревогой следила за развитием болезни короля…

Но, вопреки всем ожиданиям, король выздоровел и вновь приблизил к себе мадам де Шатору, хоть и ненадолго: в декабре фаворитка заболела гриппом и умерла. Неужели дорога для Королевны теперь была открыта? Она знала, что короля окружало множество женщин, желавших привлечь его внимание. Это была проблема, конечно, но она решила обратиться к своему кузену, месье Бине – первому королевскому камердинеру, который и согласился ей помочь.

Хитрецу не составило большого труда напомнить своему хозяину о прекрасной даме «в розовом и голубом», которая желала бы встретиться с Его Величеством, чтобы получить для своего мужа место генерального откупщика. Ответ не заставил себя долго ждать: через некоторое время мадам д’Этиоль была приглашена на большой костюмированный праздник в честь бракосочетания дофина с испанской инфантой. Это случилось 25 февраля 1748 года. Неужели это знак судьбы?

В тот вечер в галерее Освещенных зеркал Королевна, одетая в восхитительный розово-голубой костюм пастушки, следила за спектаклем. Сердце ее радостно билось, но она не видела короля. Наконец, после того как пробило полночь, в зале появились семь тисовых деревьев. Их большие украшенные зеленью кроны возвышались над танцорами, и, как говорили, среди них-то и находился Людовик XV… И вот одно из «деревьев» приблизилось к ней и зашептало:

– Согласится ли розово-голубое видение Сенарских лесов показать свое личико невинному деревцу? Я – скромнейший брат больших деревьев, которые вы так любите…

Сомнений не было. Она опустилась в реверансе, но была остановлена сильной рукой: следовало соблюдать инкогнито тисового дерева и лишь ответить, встретятся ли они завтра на балу в Парижской ратуше. Вместо ответа прекрасная пастушка сняла шелковую маску и уронила свой платок, который «невинное деревце» схватило на лету. Потом, как бы играя, он возвратил его с приветствием, которое одновременно стало и объяснением.

На следующий день король понял, что ему достаточно лишь протянуть руку. Через некоторое время в небольших апартаментах в Версале состоялась их встреча. Предсказание ясновидящей сбылось. И это стало началом царствования одной из самых известных королевских фавориток.

Очевидно, было очень трудно убедить мужа принять решение о разводе. Бедный Ле Норман остался один в своем прекрасном замке Этиоль, брошенный той, которую он так и не смог забыть. А та, кто еще вчера была его женой, исчезла с его горизонта – да так, словно ее и не существовало вовсе…

Мадам д’Этиоль прекратила свое существование. А та, что выдвинулась вперед, освещенная лучами славы, ныне всем известна как мадам маркиза де Помпадур…

Что же касается замка, то он был снесен в 60-е годы ХХ века.

Юссе (Ussе́)

Жертва Шатобриана: герцогиня де Дюра

Честные женщины бывают безутешны из-за ошибок, которых они не совершали.

Саша Гитри

Замок Юссе, возвышаясь над белыми скалами в широкой долине, где Эндр впадает в Луару, столь сильно напоминает обиталище сказочных фей, что Шарль Перро в свое время именно его избрал прототипом прекрасного домика своей Спящей красавицы.

Со всем своим средневековым обликом и голубыми башенками по углам, он как бы вышел из «Романа о Войне Красной и Белой розы». Но эпоха Возрождения открыла для всего света сначала светлые стены, а потом она удостоила своими милостями и строения, возвышающиеся над террасой. Все было сделано так хорошо, что Юссе выглядел совершенно волшебно! Так же, как и тот, кто начал его постройку.

Соратник Жанны д’Арк, Жан де Бьёй внешне напоминал рыцаря из героической легенды. Его подвигами был отмечен весь конечный период Столетней войны – время освобождения французских земель. Это не помешало ему написать огромный трактат, касавшийся воспитания молодых дворян. В свое время «Ювенсель» стал бестселлером своего времени, который хранили в благородных семействах, словно военную Библию.

Его сын Антуан, женившийся на одной из дочерей Карла VII и Аньес Сорель, продолжил постройку Юссе, а затем этим занялся Жак д’Эпинэ, которому Антуан де Бьёй продал замок в 1485 году. Камергер Людовика XI внес свою лепту в это сооружение, но лишь его сыну удалось завершить строительство замка, который и стал тогда таким, что пробудил воображение сказочника.

Потом после стольких мужчин Юссе перешел в женские руки: там царила Сюзанна де Бурбон, графиня д’Анкур и д’Омаль, затем – дочь великого Вобана, чьей воспитательницей была провинциалка мадам Дезуйер, успешный автор пасторалей, написанных в духе той эпохи. Мадам Дезуйер провела довольно много времени в Юссе, где, похоже, сами пейзажи вдохновляли ее на создание романов.

Несомненно, есть такие места, где оживает воображение, – Юссе явно оказался в их числе не последним! Гостившие там Жан де Бьёй, мадам Дезуйер и Шарль Перро стали литераторами, прочно связанными с этими стенами. XIX век добавил к ним еще два имени, из которых одно, несомненно, принадлежит поистине гениальному автору, так как речь идет о Шатобриане. Еще один автор, чей уровень хотя и не мог поспорить с талантами великого Шатобриана и прославленного Перро, стал успешным благодаря двум романам («Урика» и «Эдуард»), которые, без сомнения, стали первыми антирасистскими произведениями, появившимися во Франции. Удивительно то, что они принадлежат перу великосветской дамы, герцогини де Дюра, возлюбленной и большой подруги Шатобриана, которому, тем не менее, удалось превратить ее существование в сущий ад. И все по одной простой причине: мадам де Дюра любила Шатобриана, а тот не любил ее, но без малейшего стеснения пользовался ее привязанностью, и это длилось в течение долгих лет. Однако начнем с самого начала.

Вернувшись из эмиграции в 1807 году, герцог де Дюра, прежде чем стать первым дворянином Палаты королей Людовика XVIII и Карла X (после того как он занимал эту должность при их несчастном брате Людовике XVI), купил замок Юссе и обосновался там с твердым намерением как можно реже покидать его. Этот человек считал себя пресыщенным приключениями и больше всего ценил тихую сельскую жизнь туреньской деревни, не говоря уже о богатой библиотеке своего нового замка.

Его жена добровольно отправилась в Юссе, однако зимой она предпочитала Париж, где держала литературный салон. Она вернулась из эмиграции раньше своего мужа, после государственного переворота 18 брюмера. Это была одна из многих пар, словно специально созданных ради объединения семей и состояний в стенах Версаля или же во время эмиграции.

Урожденная Клер де Керсен, дочь адмирала того же имени, который лояльно служил Республике и поплатился за это, как и многие другие, эшафотом, мадам де Дюра не отличалась красотой, хотя никто не мог бы заметить неправильности в ее чертах. Она была добра, великодушна, умна и хорошо воспитана, но ей недоставало того самого пустяка, что толкает мужчин на совершение глупостей.

В 1809 году, в замке Меревилль, что около Этампа, мадам де Дюра повстречала Шатобриана и тут же вдохновилась им: «Я услышала, как можно говорить об этой прекрасной стране [речь шла об Испании], заставляя слушателей сожалеть о том, что они там не были. Я не помню, говорили ли мы уже об этом удивительном человеке, объединяющем в себе столь прекрасный гений и простоту ребенка… сразу заметно, что он ценит только душевные качества».

Серьезная ошибка в оценке! На самом деле в это время Обольститель наслаждался благосклонностью хозяйки Меревилля, Натали де Ноай, герцогини де Муши, но мадам де Дюра сразу не заметила этого. Пораженная величием этого человека, она тут же влюбилась в него и не стала скрывать своих чувств.

«Она всем сердцем отдалась Шатобриану, – писал тогда Жан д’Ормессон, – и попыталась его обольстить. Как большинство писателей, даже если они отказываются это признать, он остерегался слишком умных женщин, видя в них или соперниц для своего величия, или же существ, более чем другие способных противостоять их соблазнению».

Другая ошибка, на сей раз – со стороны писателя! Мадам де Дюра не только не противилась его соблазнению, но и воспламенилась такой страстью, что даже испугала Шатобриана. И он стал играть с ней в жестокую игру.

Он прекрасно знал, что она его любит и мечтает о взаимности, но, тем не менее, не испытывал к ней физического влечения и предпочел верить в устремление душ, в одну из разновидностей эфирной платонической любви, которую якобы лишь и могут испытывать великие люди. Плотские страсти не достойны столь интеллигентной женщины. Что ей подходит, так это нежная дружба, мягкое единение сердец. И бедняжка Клер неожиданно обнаружила себя обращенной в ранг сестры, от которого она не посмела отвернуться, хотя он совершенно ее не устраивал.

Сестры, в разговорах с которой великий человек позволял себе доходить до интимных откровений: «Мадам де Муши знает, что я люблю ее, что ничто не может оторвать меня от нее. Уверенная таким образом во мне, мадам де Муши не запрещает мне ни видеться с вами, ни писать вам, ни даже посещать Юссе с ней или без нее. Если бы она запретила мне это, я бы тут же послушался, о чем уже говорил вам сто раз. Вы не находите, что это плохо? Вы меня очень хорошо понимаете».

Какая влюбленная женщина не пришла бы в бешенство от подобных слов? И все же мадам де Дюра согласилась со всем. Она любила так сильно, что была готова на все, лишь бы сохранить хотя бы то малое место, которое любимый человек уделял ей в своей жизни, не теряя надежды, что когда-нибудь он полюбит ее так, как она того желала.

Время шло, прошла Империя, вернулись Бурбоны! Во времена Реставрации положение герцога де Дюра было великолепным. Первый дворянин Палаты, он был приближенным к особе короля и мог добиться любых милостей. И Шатобриан, прекрасно зная об этом, решил использовать несчастную Клер, чтобы преуспеть в политико-дипломатической карьере, о которой он мечтал.

Конечно же, мадам де Дюра не могла отказать ему ни в чем, и в 1822 году ей удалось отправить его на Веронский конгресс… а еще она исполнила множество других его приказаний: «Вы потратили восемь дней, – едко писал великий человек, – на то, чтобы поговорить с Вилелем о вопросе чрезвычайной важности»… Позднее это будет посольство Франции в Лондоне, затем – в Риме и даже Министерство иностранных дел, где, надо это отметить, Шатобриан вовсе не выглядел звездой. Но при всем при этом не забыл ли он роль, навязанную им самим той, которую все еще звал своей сестрой и с которой обращался так, как не осмелился бы обращаться с Люсиль, своей настоящей сестрой. «Не без некоей суеты я сам выстроил свою судьбу, – всерьез писал он, – и я обязан этим только самому себе… Этого оказалось достаточно, чтобы стать гением литературы».

Но ангел-хранитель вскоре удалился. Жестоко страдая от болезни, мадам де Дюра уехала в Ниццу. Там она и умерла 1 января 1828 года, произнеся с последним вздохом: «Я не увижу его больше на этом свете…» Уйдя в мир иной, она оставила пустоту в жизни человека, заставившего ее столько страдать.

«Мадам де Дюра никогда не была красива, – писала герцогиня де Майе, – и очень от этого страдала. Я никогда не забуду, с какой горечью она однажды сказала мне, когда разговор зашел о возрасте: «Если вы никогда не были красивы, значит, вы никогда не были молоды». Это было печальное дело рук Шатобриана, но он не слишком напрягал себя столь малозначительным комплексом неполноценности. С его смертью его родственник, герцог де Блака, унаследовал замок, и он по-прежнему принадлежит этому семейству.


Часы работы

Замок открыт для посещений с середины февраля до середины ноября.

С 16 февраля до 31 марта с 10.00 до 18.00 (касса работает до 17.00)

С 1 апреля до 30 сентября с 10.00 до 19.00 (касса работает до 18.00)

С 1 октября до 11 ноября с 10.00 до 18.00 (касса работает до 17.00)

За дополнительной информацией обращайтесь по телефону: 02-47-95-54-05 или по факсу 02-47-95-43-58

http://www.chateaudusse.fr/guide

Примечания

1

В издательстве «Эксмо» вышли две части «Романа о замках»: «Французская лилия» и «Брызги шампанского». Все сноски подготовлены редактором, за исключением особо оговоренных случаев.

2

В 1610 году Франсуа Равальяк убил короля Франции Генриха IV Великого, основателя французской королевской династии Бурбонов.

3

Туаз (фр. toise) – французская единица длины – это примерно два метра.

4

Полотно гениального французского художника Жака Луи Давида имеет полное название «Сабинянки, останавливающие битву между сабинянами и римлянами» (1799), хранится в Лувре и также известно, как «Похищение сабинянок».

5

Шуаны (фр. Chouannerie) – так назывались крестьяне Коттро, владения которого были расположены возле Лаваля, в нынешнем департаменте Майенн. Будучи рьяными роялистами, они постоянно вели борьбу с новыми режимами, поднимая восстания.

6

Религиозные войны – серия затяжных гражданских войн между католиками и протестантами (гугенотами), которые раздирали Францию при последних королях династии Валуа, с 1562-го по 1598 год.

7

Мари де Виши-Шамрон, маркиза Дюдеффан (дю Деффан) (1697–1780) – французская корреспондентка Вольтера и других писателей XVIII века, хозяйка блестящего парижского салона философов. В письмах выказывала большой ум и независимость суждений.

8

Битва при Мариньяно – ключевое сражение войны Камбрейской лиги за обладание герцогством Миланским. Произошло 13–14 сентября 1515 года у города Мариньяно (сейчас – Меленьяно, к юго-востоку от Милана) между армией французского короля Франциска I, которая включала в себя отряды венецианцев и немецких наемников, и швейцарскими наемниками миланского герцога Массимилиано Сфорца.

9

Уденарде (фр. Oudenarde) – небольшая крепость в бельгийской провинции восточной Фландрии, на р. Шельде. Во время войны за испанское наследство (1708 год) французы, под начальством герц. Бургундского, к которому был приставлен герц. Вандом, как опытный полководец, потерпели сокрушительное поражение.

10

Битва при Вильявисьосе (исп. Batalla de Villaviciosa) – сражение (1710 года) в ходе войны за испанское наследство около деревни к северо-востоку от Мадрида. Сражение окончилось победой франко-испанской армии и утверждением дома Бурбонов в Испании.

11

Монастырь Эскориал – монастырь, дворец и резиденция короля Испании Филиппа II. Расположен в часе езды от Мадрида у подножия гор Сьерра-де-Гвадаррама.

12

Круг избранных фрейлин, обольщавших знатнейших мужчин королевства, чтобы раздобыть необходимые королеве-матери сведения.

13

Луиза-Франсуаза де Ла Бом Ле Блан (1644–1710) – герцогиня де Лавальер и де Вожур, самая кроткая и «святая» фаворитка Людовика XIV, предшественница мадам де Монтеспан.

14

Бернард Клервоский (1091–1153) – французский средневековый богослов, мистик, общественный деятель, цистерцианский монах, аббат монастыря Клерво (с 1117 года).

15

Талейран-Перигор, Шарль Морис, князь Беневентский (1754–1838) – выдающийся французский дипломат. До того, как стать министром иностранных дел, был назначен епископом Отенским.

16

Карла IV (1748–1819) – испанского короля из династии Бурбонов. (Прим. перев.)

17

Дон Хуан Эскоикис (исп. Don Juan Escoiquiz) – испанский политический деятель (1762–1820). Был воспитателем принца Астурийского. Он побудил Фердинанда начать восстание против отца (1808). Преклоняясь перед Наполеоном I, Э. посоветовал Фердинанду поехать в Байонну и участвовал в переговорах, окончившихся отречением Фердинанда от престола. Когда Испания почти освободилась от власти Наполеона (в конце 1813), Э. вел с ним переговоры о возвращении Фердинанда в Мадрид. По возвращении в Испанию он впал в немилость у Фердинанда и, хотя был на время возвращен ко двору, кончил жизнь в ссылке в Андалузии.

18

Герцог де Сан-Карлос, камергер принца Фердинанда. После падения Наполеона и воцарения Фердинанда в Мадриде герцог был назначен государственным министром. Потом был послом в Вене, затем – в Лондоне (1817) и в Париже (1823). Он стал вице-королем Наварры (1824), но вновь вернулся на дипломатический пост в Париж (1827). Там он и умер (1828).

19

После подписания соглашения (Конкордата) с Римской церковью и начала возрождения церкви, разрушенной якобинцами, во Франции возникла идея придать новокоронованному императору Наполеону святости. Папский легат, кардинал Капрара, нашел упоминания об убиенном в Александрии Египетской во времена Диоклетиана мученике Неополи, или Наполеоне. Святой Наполеон, покровитель воинов, был канонизирован, а день памяти святого (15 августа) был объявлен праздничным. Не типичное для французов имя Наполеон вошло в святки. Немало примеров, когда его выбирали для новорожденных. В церквях были нарисованы витражи со сценами жизни великомученика, которые, впрочем, по большей части были разрушены после реставрации (редкий пример – храм в Шесне под Версалем).

20

Коровой. (Прим. перев.)

21

Леон Мишель Гамбетта (1838–1882) – французский политический деятель, премьер-министр и министр иностранных дел Франции в 1881–1882 годах.

22

Поль Скаррон (1610–1660) – французский романист, драматург и поэт. Его супругой (1652–1660 гг.) была знаменитая красавица Франсуаза д’Обинье, более известная под именем мадам де Ментенон.

23

Шарль Марготель де Сен-Дени, сеньор де Сент-Эвремон (1610–1703) – французский литератор, философ-моралист, один из известных либертинов своего времени.

24

Франсуа-Атаназ Шаретт де ла Контри – французский монархист, один из предводителей Вандейского восстания и глава Католической королевской армии. Имел прозвище Вандейский король.

25

Жорж Кадудаль, или Жорж (1771–1804) – один из вождей шуанов во время Французской революции, сын бретонского мельника, человек харизматичный и мужественный, преданный монархии Бурбонов и католической церкви.

26

Сильвио Пеллико (1789–1854) – итальянский писатель, живший в период господства в Италии Австрийской империи.

27

Анри Франсуи д’Агессо, сьёр де Френ (1668–1751) – французский юрист, канцлер Франции, член Французской академии.

28

Пикпюс (Picpus) – частное кладбище в Париже, расположенное в XII округе. На нем похоронены останки французских аристократов, которые были казнены во время и после революции 1789 года. (Прим. перев.)

29

Кончино Кончини (1575–1617) – итальянский авантюрист, фаворит французской королевы Марии Медичи, носивший титулы графа делла Пенна и маркиза д’Анкра. Он был самым влиятельным во Франции человеком в течение семи лет, последовавших за гибелью (в 1610 г.) супруга Марии, Генриха IV.

30

Фронда (фр. La fronde, букв. «праща») – обозначение ряда антиправительственных смут, имевших место во Франции в 1648–1653 гг. и фактически представлявших собой гражданскую войну. Пращи в ходе этих событий часто использовались группами парижан, бивших стекла в домах приверженцев кардинала Мазарини.

31

Битва при Мальплаке (в борьбе за испанское наследство) является самой крупной битвой XVIII века. В ней участвовало 207 тысяч солдат при 180 орудиях и пало 44 тысячи человек.

32

Куртина (courtine) – участок крепостной ограды обычно прямолинейного начертания, соединяющий обращенные друг к другу части двух соседних бастионов и образующий вместе с ними бастионный фронт. (Прим. перев.)

33

Эжен Виолле-ле-Дюк (1814–1879) – французский архитектор, реставратор и историк архитектуры, идеолог неоготики, основоположник архитектурной реставрации. (Прим. перев.)

34

Подробнее читайте в книгах «Французская лилия» и «Брызги шампанского» («Эксмо»), в частности, в главе, посвященной замку Анже.

35

Монфокон – огромная каменная виселица, построенная в XIII веке к северо-востоку от Парижа. Одновременно на Монфоконе могло быть повешено до 50 человек. До наших дней не сохранилась.

36

Сорокопуты – небольшие птицы, живущие в Евразии и Африке (в Америке они называются жуланами). Они имеют плотное телосложение и ведут хищнический образ жизни. От других воробьинообразных птиц их отличает массивный сжатый с боков клюв с загнутым в форме крючка надклювьем. (Прим. перев.)

37

premier gentilhomme de la chambre. (фр.)

38

Медаль Общества Цинциннати является символом идеалов и духа американской революции. Членами этого общества, учрежденного в 1783 году после победы над британскими войсками, были высшие военачальники США, прославившие себя в боях. (Прим. перев.).

39

Антуан Кантен Фукье де Тенвиль (Фукье-Тенвиль) (1746–1795) – деятель Великой французской революции, общественный обвинитель Революционного трибунала, отличавшийся особой жестокостью.

40

Термидорианский переворот – государственный переворот 27 июля 1794 года (9 термидора II года по республиканскому календарю), приведший к свержению якобинской диктатуры и установлению Директории. (Прим. перев.)

41

Луи Антуан Фовель де Бурьенн (1769–1834) – дипломат, мемуарист, личный секретарь Наполеона.

42

Сто дней (1 марта – 7 июля 1815 г.) – период французской истории между возвращением Наполеона I и роспуском правительственной комиссии, которая отвечала за исполнительную власть после второго отречения от власти Наполеона I.

43

Возможно, автор ошибается. Председателем временного правительства был Талейран. (Прим. перев.)

44

Бергамаска (bergamasca) – старинный итальянский танец, распространенный в обиходе крестьян Северной Италии XVI–XVII вв. Название танца произошло от названия местности – провинции и города Бергамо. (Прим. перев.)

45

Антуан Франсуа Прево, также аббат Прево (1697–1763) – один из крупнейших французских писателей XVIII в., автор романа «История кавалера де Грие и Манон Леско».

46

Кастеллан Виктор-Элизабет-Бонифас, маркиз де (1788–1862) – маршал Франции.

47

Гербом знаменитого суперинтенданта Фуке была карабкающаяся вверх белка с девизом «Quo non ascendam?» – «Куда только не заберусь?», то есть «Каких только высот не достигну?» (Прим. перев.)

48

Madame de Maintetiant (букв. фр.) – «мадам Сегодня». (Прим. перев.)

49

Семилетняя война (1756–1763) – крупный военный конфликт XVIII века, один из самых масштабных конфликтов Нового времени. Семилетняя война шла как в Европе, так и за океаном: в Северной Америке, в странах Карибского бассейна, Индии, на Филиппинах.

50

Франсуа Виктор Эммануэль Араго (1812–1896) – французский адвокат, дипломат и государственный деятель; старший сын выдающегося ученого Франсуа Араго, племянник писателя и драматурга Жака Араго.

51

Тут у Бенцони имеет место игра слов, ибо по-французски слова «дверь» и «Порта» (так называлось правительство Османской империи) имеют одинаковое написание – «porte». (Прим. перев.)

52

Лависс Эрнест (1842–1922) – французский историк, член Французской академии (1892).

53

Эмиль Оливье (1825–1913) – французский политик и государственный деятель, премьер-министр Франции (1869–1870), глава кабинета министров.

54

Ас – Большая Медведица, Кесиль – Орион, Хима (куча) – созвездие Плеяд. (Прим. перев.)

55

Судебный поединок – один из способов разрешения споров в средневековой Европе. Исход спора решало единоборство сторон: победитель провозглашался выигравшим спор. Обычно использовался в случаях, когда установить истину путем допроса свидетелей было невозможно, но ни одна из сторон не признавала своей неправоты.

56

Эдуард Вудсток, Чёрный Принц (1330–1376) – старший сын короля Англии Эдуарда III, принц Уэльский, правитель Аквитании.

57

В руки твои, Господи, предаю душу мою… (Лат.)

58

Наполеон Франсуа Жозеф Шарль Бонапарт, или Наполеон II (1811–1832) – единственный законный ребенок императора Наполеона I Бонапарта от второго брака с Марией-Луизой Австрийской. Сразу после рождения долгожданный сын был провозглашен Наполеоном королем Римским и наследником империи.

59

Гроссмейстер – глава духовно-рыцарского ордена. (Прим. перев.)

60

Антуан де Шабанн, младший брат коннетабля Жака де Шабанна, был сначала пажом знаменитого Ля Гира, отличился при осаде Орлеана, а потом, в 1430-х гг., он командовал шайкой «потрошителей» (écorcheurs), грабившей Бургундию, Шампань и Лотарингию. (Прим. перев.)

61

Гонфалоньер (знаменосец) – с середины XIII века глава ополчения во Флоренции и других городах нынешней Италии. В Папском государстве существовала должность гонфалоньер Церкви, соответствовавшая должности главнокомандующего войсками Римского Папы. (Прим. перев.)

62

«Плеяда» (La Pléiade) – название поэтического объединения во Франции XVI века. Первоначальное название группы – «Бригада», а название «Плеяда» впервые возникло в 1553 году.

63

Маркиза де Ментенон, фаворитка короля Людовика XIV, была урожденной Франсуазой д’Обинье, то есть она приходилась внучкой предводителю гугенотов Агриппе д’Обинье. (Прим. перев.)

64

По другим источникам, первую жену Жозефа Фуше звали Бон-Жанна Куаньо. (Прим. перев.)

65

Матуринцы – основанный в 1199 году в Париже орден для выкупа (за собираемые пожертвования) христианских рабов из рук неверных. Он просуществовал во Франции до революции. (Прим. перев.)

66

Матильда, маркграфиня Тосканы, более известная в истории под именем Великая Графиня. Ей принадлежал замок Каносса, и в этот замок в 1070 году приходил на покаяние к папе Григорию VII, укрывавшемуся там, император Священной Римской империи Генрих IV. (Прим. перев.)

67

Харон – в мифах древних греков так звали перевозчика умерших по водам подземных рек.

68

Плодом путешествия мадам де Сталь по Италии стал ее роман «Коринна, или Италия». Коринна в этом романе – это сама Жермена де Сталь, идеализированная и вознесенная до совершенства. Она напрягает все душевные силы, расходует все свои дарования, чтобы достигнуть апогея славы, чтобы быть любимой, но остается неоцененной именно тем, кого ставит выше всех. (Прим. перев.)


home | my bookshelf | | Проделки королев. Роман о замках |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 7
Средний рейтинг 3.6 из 5



Оцените эту книгу