Book: Сталин против Троцкого



Сталин против Троцкого

Алексей Щербаков

Сталин против Троцкого

© А. Щербаков, 2012

© ЗАО «ОЛМА Медиа Групп», 2013

* * *

Гвозди бы делать из этих людей. Крепче бы не было в мире гвоздей.

(Николай Тихонов)

Введение

Все знают фразу «политическая проститутка Троцкий». Как правило, ее приписывают Ленину или Сталину. Между тем ни тот, ни другой этой фразы никогда не говорили. Это всего лишь один из многочисленных мифов, существующих вокруг противостояния двух ярких советских вождей…

Есть такое мнение: если бы Сталин поставил к стенке Троцкого в 1927 году, то возможно, не случилось бы 1937 года. Так это или нет?

Противостояние Сталина и Троцкого в значительной степени определило дальнейшее развитие нашей страны. И дело тут не только в разных оценках деятельности этих людей или в постоянно меняющейся политической конъюнктуре. Понять ту эпоху современному человеку вообще очень непросто. Это было время титанов. Личностей такого масштаба в наши дни, пожалуй, и нет. Ни у нас, ни на Западе.

И в то же время это были все-таки люди, не боги или демоны – так что столкновение идей по грандиозной перестройке страны или даже всей планеты мешалось с амбициями и личными обидами. Вот в этом-то и сложность. Одни видят в данной истории только общественно-политическую составляющую, столкновение двух грандиозных «проектов», другие, наоборот – сводят все к борьбе конкретных людей за власть – какая порой случается и в руководстве какой-нибудь средней руки коммерческой фирмы. Но на самом-то деле одно от другого отделить невозможно. А там есть и третье, и четвертое…

Это действительно был конфликт двух сильных, совершенно различных людей. Троцкий – яркий публичный человек «богемного типа». «Звезда». Блестящий оратор, после речей которого люди с энтузиазмом шли на смерть. Импульсивный человек, который мог «на вдохновении» совершать грандиозные дела, но совершенно не способный к рутинной работе. Любитель красивых внешних эффектов, причем эта любовь заводила его очень далеко – порой Троцкий ради них действовал откровенно себе во вред. Политик, не слишком умевший просчитать результаты своих действий. Не зря ведь из него впоследствии пытались лепить символ «революции в чистом виде». Хотя на самом-то деле это было далеко не так.

Сталин – внешне неэффектный, скрытный, упорный, до поры до времени избегавший публичности, просчитывавший свои действия на много шагов вперед. Человек, которому блестяще удавались политические комбинации. Нередко его противники понимали, что происходит, когда уже было поздно что-то менять.

Троцкий практически весь дореволюционный период своей деятельности провел в эмиграции, Сталин же работал в России. А это – совершенно разные психологии. В партии большевиков «эмигранты» и «полевые работники» откровенно друг друга недолюбливали и после победы революции. Недаром в сталинской команде эмигрантов не было. При этом дореволюционная политическая биография Троцкого была весьма извилиста, Сталин же как вступил в одну партию, так в ней и оставался до конца своих дней.

Одновременно конфликт двух вождей – это и противостояние двух даже не идеологий, а мировоззрений. Идеология вторична. Дело в том, что революция во многом похожа на стихийное бедствие. Ее отнюдь не устраивают какие-либо революционные группировки или некие масоны и прочие «тайные силы». Все участники событий всего лишь пытаются направить революционный процесс в выгодное им русло. И эта стихия выдвигает на первый план очень разных людей. Одни, после того как гроза отбушевала, начинают задумываться о том, как снова налаживать на развалинах нормальную жизнь. При этом, желательно, не потеряв то положительное, что было достигнуто в результате революции. А вот другие не могут остановиться… Точнее – они просто ничего не умеют делать, кроме как разрушать.

Троцкий выступал за всемерное разжигание пожара мировой революции. Судьба России его не слишком интересовала. Сталин стремился высвободившуюся в результате революции чудовищную энергию направить в мирное русло – на развитие страны. В какой-то момент деятельность Сталина стала контрреволюцией. Так что когда троцкисты и прочие ультрареволюционеры обвиняли (и обвиняют) Сталина в том, что он «предал революцию», они совершенно правы. Недаром деятельность Сталина уже в конце двадцатых положительно оценивали наиболее дальновидные эмигранты, «империалисты», например Н. Устрялов. Коммунистическая идеология была Устрялову чужда. Но он понимал, куда ветер дует…

Но есть еще один аспект противостояния двух лидеров. Вопрос в отношении к России. Троцкий был ярко выраженным «западником», Россию он всегда считал «варварской» и «отсталой». Только Европа и США представлялись для него культурными странами. Во многом именно этим и объясняется его страсть к разжиганию мирового пожара. А если уж совсем точно – на самом-то деле Троцкого интересовала победа социализма на Западе. А все остальные… Им пришлось бы работать на передовой западный пролетариат. Так что сходство троцкизма и национал-социализма – это не выдумка сталинской пропаганды. По крайней мере левый, «штрассеровский» вариант нацизма весьма смахивает на идеи Льва Давидовича. Разница в том, что Троцкий мечтал о Соединенных Штатах Европы, а Штрассер в качестве гегемона видел исключительно Германию. Сталин же действовал в интересах прежде всего России, а по большому счету – продолжал традиции Российской империи.

В последнее время, как реакция на антисталинскую пропаганду времен «перестройки», появилось много публикаций, где Сталин выглядит «весь в белом», а Троцкий, соответственно – чуть ли не демоном с рогами и копытами. Троцкого ненавидят все. Сталинисты – понятно за что. Национал-патриоты – за то, что еврей. Либералы – за то, что он коммунист и революционер.

Часть 1. Параллельные биографии

Троцкий увидел впервые бедность и эксплуатацию из окна дома недавно разбогатевшего еврейского землевладельца, сыном которого он был. Зиновьев, Каменев, Бухарин, Раковский, Радек, Луначарский, Чичерин и десятки других узнали о пороках общества, против которых они ополчились, с гораздо более далекого расстояния. Некоторые видные большевики, такие как Калинин, Томский и Шляпников, были сами рабочими; как у большинства русских рабочих, у них корни были в деревне. Но даже среди последних никто в юности так непосредственно и остро не ощутил атмосферу жизни крепостного крестьянства, как Сталин-Джугашвили.

(Исаак Дейчер, биограф Троцкого)

Парень с грузинской глубинки

Достаточно длительное время жизнь двух героев этой книги проходила, можно сказать, в разных плоскостях. Хотя они практически ровесники и, что самое главное – оба состояли в одной, весьма немногочисленной партии.

Сын сапожника

Начнем с самого начала. Существуют две даты рождения Иосифа Виссарионовича Джугашвили – 9 (21) декабря 1879 года и 6 (18) декабря 1878 года. Первая считалась «официальной» во времена сталинского СССР, вторую впоследствии установили историки по метрическим книгам. Дело в общем-то обычное для простых людей в Российской империи, а тем более – для революционеров, которым порой было выгодно «помолодеть» на год. Сталин же, став самым главным, очень не любил возни вокруг своего детства и юности. Так что как он сказал – так и считалось.

Итак, Иосиф Джугашвили родился в городе Гори Тифлисской губернии. Родом он был «из простых». Отец – Виссарион Иванович Джугашвили и мать Екатерина Георгиевна происходили из бывших крепостных крестьян. Отец трудился сапожником, а мать до замужества работала поденщицей – то есть была не просто из крестьян, а из очень бедных крестьян. Оба были грузинами. Хотя… Есть и иные версии. Существует версия о том, что они были осетинами.

«Это из тысячекилометрового российского отдаления не видно разницы между грузином и осетином, а на Кавказе, в кипящей многонациональной и многоконфессиональной каше, важен был не только народ, но даже и племя, ответвление этого народа».

(Елена Прудникова)

Если кто будет в Южной Осетии, я бы не советовал высказывать сомнения в осетинском происхождении Сталина. Не поймут. В Цхинвали и сейчас главная улица носит имя Сталина. Уже в новое время эту версию обосновали ряд ученых. Но вообще-то в партийных кругах она существовала всегда. К примеру, ее озвучил поэт Осип Мандельштам в своем знаменитом антисталинском стихотворении «Мы живем под собою не зная страны». Оно заканчивается строкой «и широкая грудь осетина». Мандельштам был вхож в круги партийной элиты – ему покровительствовал Бухарин – а как раз к моменту написания стихотворения он ввязался в конфликт со Сталиным, так что, скорее всего, в произведении Мандельштам обобщил то, что слышал в этих кругах. При этом поэт много бывал на Кавказе – так что все эти национальные заморочки были ему понятны.

Вообще-то вокруг происхождения Сталина ходило да и ходит множество дурно пахнущих сплетен. Кого только не записывали ему в отцы! Так, существует байка, что якобы мать Иосифа выдали замуж за Виссариона Джугашвили, чтобы «прикрыть грех». В качестве «доказательства» приводятся некоторые особенности в поведении последнего, о которых речь пойдет ниже. Хотя на самом-то деле поженились родители будущего вождя в 1874 году, и через положенные девять месяцев у них родился первенец Михаил, который прожил всего неделю. Других братьев и сестер у Иосифа не было. Необычно по тем временам – но бывает.

В детстве Иосиф переболел оспой, откуда на всю жизнь у него и остались рябины на лице. Но на этом неприятности не закончились.

«Вскоре смерть опять закружилась над головой ребенка: он ушиб левую руку, в суставе началось нагноение, затем заражение крови, и Екатерина не чаяла уже спасти сына, но опять жизнь победила, только рука потом всю жизнь плохо действовала. Здоровья мальчик был слабого, болел часто и много, но цеплялся за жизнь упорно, и детская смертность, которая была в то время в Российской империи тридцать процентов по первому году жизни да тридцать по второму, его в свою черную статистику не включила, отыгралась на братьях».

(Елена Прудникова)

Тем не менее, Иосиф рос нормальным ребенком, принимал активное участие в забавах сверстников. А какие могут быть забавы у детей в грузинской глубинке, где мужчина должен быть джигитом? Уж, понятное дело, подраться дети любили. Иосиф никогда не отличался особой физической силой, да и одна рука у него плохо действовала, но это ему не мешало. Он с детства имел очень сильный характер.

Между тем дома начались неприятности – и связаны они были с отцом. Вообще-то Виссарион Джугашвили был грамотным человеком, он знал три языка, мог на память цитировать целыми главами поэта Шоту Руставели. Материальное положение семьи тоже было неплохое – в сапожной мастерской отца работало двое помощников. Однако, чем дальше, тем больше Виссарион Иванович поддавался нехарактерной для кавказцев слабости – стал пьянствовать. В прямо-таки классическом варианте – шатался по кабакам, где оставлял все заработанные деньги, сутками где-то пропадал, а, заявившись домой, устраивал разборки. Поэтому семье приходилось кочевать с квартиры на квартиру – пьяниц в Гори сильно не любили. Впрочем, а где любят квартирантов, постоянно устраивающих пьяные скандалы?

Кстати, как-то раз, когда Виссарион попытался «поучить» жену, десятилетний Иосиф кинулся на отца с ножом… Горячий был парень.

«Еще одной причиной постоянных раздоров в семье было воспитание ребенка. Кеке (мать Иосифа. – А. Щ.) хотела для сына лучшего будущего, чем у его родителей, а самое лучшее, что могла придумать женщина из простого народа, – это видеть его священником. Она обивала пороги, уговаривала, унижалась и в конце концов сумела устроить мальчика в начальное духовное училище. Это было трудно: мало того, что в училище принимались преимущественно выходцы из духовного сословия, так еще и преподавание здесь велось на русском языке, которого не знала грузинская беднота. Но училищное начальство понимало, что если при поступлении требовать знания русского, то классы будут стоять пустыми, поэтому при училище существовало два подготовительных класса, где детей учили языку. Но Coco, с самого раннего детства обладавший великолепной памятью и восприимчивостью, ускорил события. Он занимался русским языком с сыном домохозяина и так преуспел в нем, что в 1888 году мальчика приняли сразу в старший подготовительный класс училища».

(Елена Прудникова)

Но отец уперся. Виссарион заявил, что, дескать, раз уж он сапожник, то сын тоже будет сапожником – и точка. Трудно понять почему, но с другой стороны, психология редко просыхающего человека – темный лес. Так или иначе – но отец увез Иосифа в Тифлис. К этому времени собственной мастерской у него уже не было – он поступил работать на мебельную фабрику Адельханова в Тифлисе. Туда же пристроил и сына. Так что в десять лет Иосиф вступил в ряды рабочего класса. Работал он на должности «подай-принеси». Условия труда рабочих в Российской империи вообще были очень тяжелые, а на подобных полукустарных фабриках и подавно. Вкалывать приходилось от зари до зари, в душном цехе. У Иосифа стал развиваться туберкулез. Как это не покажется странным, эта болезнь была очень распространена в Закавказье, несмотря на хороший климат. Неизвестно, чем бы все это закончилось, но тут в Тифлис нагрянула мать, буквально вырвала Иосифа с фабрики и собралась везти его обратно в Гори. Отец заявил сыну:

– Выбирай. Или ты остаешься со мной, или едешь с ней, но тогда я знать тебя больше не желаю!

Иосиф выбрал Гори. Отец прекратил всякую помощь семье, матери снова пришлось идти на поденную работу. Екатерина Георгиевна говорила всем, что ее муж умер. Как для нее, так и для Иосифа он перестал существовать. Когда спустя много лет к Сталину обратились сотрудники музея в Гори с просьбой опознать фотографию отца, то он просто не ответил…

Виссарион же продолжал катиться по наклонной, окончательно спился, шатался по ночлежкам – и в конце концов умер от цирроза печени. Понятно, почему впоследствии Сталин запретил изучать ранние годы своей жизни.

«…И вот после ада тифлисской мебельной фабрики снова Гори, свежий воздух, горы, жаркое лето и промозглая зима. Жили они с матерью в крохотной комнатушке, дверь открывалась прямо во двор. Крыша текла, в доме было холодно, да и голодно тоже. Coco (Иосиф. – А. Щ.) вернулся в училище, но вскоре над его будущим снова нависла угроза. Как ни мала была плата за обучение – всего-то 25 рублей в год, но и она была не под силу бедной поденщице. И снова Кеке обивает пороги, снова унижается перед богатыми попечителями. Настойчивость матери и еще в большей степени огромные способности мальчика принесли свои плоды: его не только освободили от платы за обучение, но даже назначили небольшое пособие: три рубля в месяц. А когда мальчик подрос, и стало ясно, что он обещает стать украшением училища, пособие увеличили до семи рублей – а вдруг мать передумает и заберет его, отправит на работу? Но Кеке и не думала менять своего решения. Coco должен был стать священником, и он станет священником, на этот счет у суровой матери Иосифа не было никаких сомнений».

(Елена Прудникова)

А способности у Иосифа и в самом деле были незаурядные. Уже тогда проявились его феноменальная память и умение концентрировать внимание. Ему даже не требовалось учить уроки – он запоминал, что говорил учитель. При этом его отличала исключительная добросовестность. Не шалил, не прогуливал, а упорно грыз гранит науки. Вообще, в этом юный Джугашвили похож на другого великого диктатора – Наполеона Бонапарта. Тот, правда, был не из народа, а из незнатных дворян, но материальное положение его семьи было очень плохим. И юный Наполеон, тоже обладавший исключительными способностями, также упорно учился. Что понятно. Это для выходцев из благополучных семей учеба была досадной «обязаловкой», а эти ребята понимали простую истину: «Ученье свет, а неученье – чуть свет и на работу».

«Сын глубоко верующей матери, он и сам был очень набожен, никогда не пропускал служб, неукоснительно выполнял церковные правила и следил, чтобы их выполняли другие. Он очень любил петь, легко выучил ноты и вскоре уже помогал регенту училищного хора, иной раз заменяя его. Как лучший чтец в училище, Coco обучал других чтению псалмов, был главным чтецом и певчим на торжественных молебнах. Первые зерна сомнения заронил в его душу Дарвин. Однажды он сказал одному из товарищей: „Знаешь, нас обманывают, Бога не существует. Прочти-ка эту книгу…“ – и дал ему Дарвина. Для неискушенного детского ума книга стала непреодолимым соблазном – попробуй-ка совместить теорию происхождения видов и школьный урок Закона Божия. Правда, рассказывают, что, когда король спросил Дарвина, где первое звено его цепочки, великий ученый ответил: „Оно приковано к престолу Всевышнего“. Но этого, естественно, в российских переводах конца XIX века не писали, так называемое просвещенное общество больше любого просвещения было озабочено тем, чтобы привить тем, кого оно просвещало, собственные убого-материалистические представления о мире».



(Елена Прудникова)

В 1894 году произошло событие, которое любители альтернативной истории называют «точкой бифуркации», то есть исторической развилкой, когда история могла пойти по одному пути, а могла и по другому. А дело в том, что один из учителей Иосифа перевелся в Тифлисскую учительскую семинарию. Пусть вас не вводит в заблуждение название, это было чисто светское учебное заведение. В нем готовили учителей начальной школы. Там преподавались: закон Божий, русский язык, церковнославянский язык, арифметика, геометрия, русская и всеобщая история, география, естествознание, чистописание и рисование, основы педагогики, гимнастика, пение. То есть набор знаний, необходимый для тогдашнего учителя.

Так вот, учитель Гогличидзе предложил матери Иосифа устроить того в это заведение за казенный счет. Но Екатерина Георгиевна отказалась – она считала, что ее сын должен стать именно священником.

А если бы Иосиф Джугашвили туда поступил? Вряд ли, конечно, он проработал бы всю жизнь скромным сельским учителем. Не тот был человек. Но… В мире есть много дорог. Но вышло так, как оно вышло. В 1894 году Иосиф окончил училище и поступил в Тифлисскую духовную семинарию. Историческая развилка была пройдена.

«Недоучившийся семинарист»

Бытует мнение, что Иосиф Джугашвили мог бы стать выдающимся священником – кем-то вроде Иоанна Кронштадтского. Так вот – в данное время и в данном месте – не мог бы. Никак. Духовные семинарии в Российской империи того времени были очень интересными заведениями. По количеству революционеров, вышедших из их стен, они соперничают с университетами. Да и в самих заведениях было весело.

«Еще задолго до поступления Джугашвили в семинарию это учебное заведение потряс скандал. Семинарист Сильвестр Джибладзе ударил ректора Чудетского за то, что тот назвал грузинский язык „языком для собак“. На следующий год другой бывший ученик, исключенный из семинарии, убил Чудетского. Пока Coco учился в Гори (в 1890 и 1893 годы), в семинарии произошли две стачки, каждая из которых длилась неделю. Семинаристы требовали прекращения обысков и слежки, а также увольнения наиболее жестоких представителей администрации. После стачки 1893 года 83 семинариста были исключены из семинарии, а 23 из них были высланы из Тифлиса».

(Юрий Емельянов)

Тифлисская семинария не была чем-то выдающимся в этом смысле. Примерно то же самое происходило и в других духовных учебных заведениях. Так, в Полтавской семинарии обучались такие интересные люди, как Симон Петлюра и Георгий Гапон. А почему?

Тут стоит немного отвлечься и посмотреть на то, что вообще представляла из себя Православная Церковь в то время.

Как известно, Петр I упразднил Патриарший престол. Руководство Церковью перешло к Священному Синоду. То есть, по сути – к министерству. Это значит, что Церковь стала частью государственной машины. А священники и архиереи соответственно – государственными чиновниками. А что требуется от чиновника? Прежде всего – лояльность. При этом если одни священники честно выполняли свой долг, то другие попросту отрабатывали положенное. Известно много случаев, когда люди становились лютыми безбожниками, потому что у них, к примеру, не хватало денег на то, чтобы оплатить отпевание умершего родственника. А бесплатно священники это делать отказывались. Кстати, цены на требы требовались немалые.

«Чтобы понять, о каких суммах идет речь, приведу минимальные расценки на требы (а они были обязательны для всех православных!) в начале ХХ века: 50 копеек стоили крестины, 3 рубля – похороны и 5 рублей брали за венчание и кружечно-кошельковый доход Священного Синода 1902 года, который составил более 6 млн рублей».

(Дмитрий Покров, журналист)

Для крестьянина, который зарабатывал 20–25 рублей в год, – это были серьезные деньги.

Стоит упомянуть и о церковном имуществе. Вообще-то в конце XIX века Церковь собственностью практически не владела. Все принадлежало священному Синоду, то есть государству. Исключение составляли лишь храмы, возведенные кем-то за свой счет, и имущество зарубежных приходов. (В последнем случае – потому что законы многих стран не приветствовали наличие на своей территории собственности других государств.) Но!

«Государство взяло на себя обязанность выделять каждому причту (трудовой коллектив при церкви, включающий священнослужителей и церковных служителей) от 40 до 140 га земли в зависимости от местности, а каждому монастырю от 140 и более гектаров. Кстати, монастырям к тому же отдавалось минимум по одной мельнице из казенного владения (если была таковая возможность) и место рыбного промысла, а причтам полагалось финансирование из государственного бюджета (в 1902 году, например, на это было отпущено 10,5 млн рублей).

Кроме того, церковь владела и зданиями не только в виде храмов, но и строениями под склады, гостиницы и даже меблированные комнаты. То есть духовенство занималось наживой на ренте и аренде.

Вообще, царская Россия кроме выплаты жалований оказывала и другие финансовые поддержки РПЦ. Так через ведомство Святейшего Синода в 1910 году прошло 34 195 217 рублей, которые, кроме зарплаты духовенству, пошли на поддержку монастырей, изготовление церковных орденов и на другие сопутствующие православной жизни расходы. Добавляем к этому различные сборы с паствы, типа уже упомянутых кружечных сборов, различных пожертвований, а также доходы с имений и оброков. Эти статьи ежегодно приносили церкви около 40 млн рублей. Еще одной доходной статьей у РПЦ были проценты с капиталов, размещенных в ценных бумагах, которые, например, в 1906 году составили около 2,5 млн рублей чистой прибыли».

(Дмитрий Покров)

Разумеется, жировали далеко не все священники. Многие, особенно в глухих приходах, откровенно бедствовали. Но что прежде всего бросается в глаза? Русский народ относился к Церкви без особого почтения. Простой пример, почерпнутый, кстати, из православного журнала «Фома». В Российской империи посещение церкви было обязательным. После Февральской революции обязаловку отменили. Так вот, посещаемость церквей солдатами мгновенно упала в 10 раз!

Но вернемся к семинариям. Надо сказать, что учили там неплохо. Так что представители интеллигенции, фыркающие на Сталина, дескать, он «недоучившийся семинарист», делают это зря.

«Какие предметы изучали в семинарии будущие священники? Разумеется, Священное Писание, историю Церкви. „Специальные“ предметы: церковно-славянское пение, грузинско-имеретинское пение, основы богословия, гомилетику, то есть искусство церковной проповеди, литургику, дидактику. Языки: русский, грузинский, древние (как минимум греческий и церковно-славянский). Словесность, гражданскую историю, математику, физику, логику, психологию – неплохой набор!»

(Елена Прудникова)

Кстати, стоит обратить внимание на гомилетику. Эта дисциплина Джугашвили впоследствии очень пригодится в жизни…

А вот представьте теперь молодых и неглупых ребят, которые всерьез изучают христианство и видят, мягко говоря, некоторое несоответствие христианского учения и церковной практики. Соответственно, кое у кого начинают возникать вопросы. А наиболее горячие их даже начинают задавать… А какой ответ они получали? «Заткнись и не рассуждай».

Впоследствии в беседе с писателем Эмилем Людвигом Сталин так отозвался о семинарских порядках: «Основной их метод – это слежка, шпионаж, залезание в душу, издевательство… Например, слежка в пансионате: в 9 часов звонок к чаю, уходим в столовую, а когда возвращаемся к себе в комнаты, оказывается, что уже за это время обыскали и перепотрошили все наши вещевые ящики…

Из протеста против издевательского режима и иезуитских методов, которые имелись в семинарии, я готов был стать и действительно стал революционером, сторонником марксизма, как действительно революционного учения».

Что удивляться, что семинаристы начали искать альтернативу. В семинарии было строжайше запрещено читать светские книги. А значит… К ним семинаристы испытывали повышенный интерес. В Тифлисе существовала народная «Дешевая библиотека», куда учащиеся набили тропу.

Что касается Иосифа, то первое время он старался вести себя примерно. Однако через какое-то время он присоединился к «протестантам».

В ноябре 1896 года в кондуитном журнале семинарии, куда заносились проступки учащихся, записано: «Джугашвили, оказалось, имеет абонементный лист из Дешевой библиотеки, книгами которой он пользуется. Сегодня я конфисковал у него соч. В. Гюго „Труженики моря“, где нашел и названный лист». И резолюция: «Наказать продолжительным карцером».

В марте 1897 года: «Отобрана у Джугашвили Иосифа книга „Литературное развитие народных рас“ Летурно».

1898 год: «Ученик Джугашвили вообще не почтителен и груб в обращении с начальствующими лицами, систематически не кланяется одному из преподавателей (С. А. Мураховскому), как последний неоднократно уже заявлял инспекции. Помощник инспектора А. Ржавенский». Резолюция: «Сделан был выговор. Посажен в карцер, по распоряжению отца Ректора на пять часов».

«Их заставали за чтением неположенных книг, изымали литературу, записывали в кондуит, сажали в карцер – все тщетно! Чтение занимало у Иосифа все свободное и значительную часть несвободного времени. Успеваемость его начала снижаться, участились записи в кондуитном журнале о том, что он читал неположенную литературу. Его записывали в кондуит, лишали права выходить в город, сажали в карцер – все тщетно, от этого запретный плод становился только слаще и слаще. Этот юноша был не из тех, кого можно сломить подобными наказаниями, – его не смогли сломить и куда более суровые испытания. Он был не то что упорным… в русском языке существует слово „упертый“ – оно точнее.

В своем стремлении к знаниям Иосиф был не одинок. В то время в семинарии существовал ученический кружок, руководимый Сеидом Девдориани, в который осенью 1896 года вступил и Иосиф. Впрочем, изучали они вещи совершенно невинные – художественную литературу и книги по естественным наукам, все разрешенное цензурой, никакой нелегальщины. Но запреты и преследования отцов-наставников даже романам Гюго придавали пряный заговорщицкий привкус».

(Елена Прудникова)

Читал Джугашвили много и очень быстро. Он прочитывал от 300 до 500 страниц в день. Если же учесть его феноменальную память… Такой вот получается «недоучившийся семинарист».

В семинарии Иосиф Джугашвили начал писать стихи. То есть, может, он сочинял их и раньше. Но первые его известные поэтические опыты относятся именно к этому периоду. После первого курса Иосиф попробовал опубликовать свои стихи, для чего отправился в газету «Иверия». Обычно начинающих стихотворцев в периодических изданиях встречали разве что не дубиной, поскольку их всегда и всюду было очень много. Тем более что «Иверия» была далеко не последним изданием в Тифлисе. Но редактор газеты Илья Чавчавадзе лично принял Иосифа и отобрал для публикации пять его произведений.

О том, что стихи были высокого уровня, говорит то, что в 1901 году одно из стихотворений Иосифа Джугашвили было включено в пособие по грузинской словесности, составленное М. Келенджеридзе, видным популяризатором грузинской культуры. В 1907 году другое стихотворение из подписанных псевдонимом «Сосело» было приведено в «Грузинской хрестоматии, или Сборнике лучших образцов грузинской словесности».

Однако поэтом Иосиф не стал. Его несло совсем в иную сторону. Как мы видели, в семинарии сложился кружок любителей чтения. А за чтение администрация семинаристов преследовала. В подобных случаях всегда члены таких кружков начинают изучать все более «крутую» литературу. А в то время такой путь совершенно неизбежно приводил к нелегальным изданиям и к революционным идеям.

«…Скоро Иосиф стал, наравне с Сеидом Девдориани, одним из лидеров ученического кружка. Семинаристы по-прежнему изучали художественную литературу и книги по естественным наукам, но постепенно в поле их зрения стали попадать и науки общественные. В сочетании с крамольным духом, которым была исполнена семинария, это привело к тому, что кружок разделился. Часть его членов, и Сеид в том числе, придерживалась прежнего направления, а другая половина все меньше интересовалась романами Гюго, физикой и биологией и все больше – политэкономией, социологией и прочими науками об обществе. Лидером этой группы естественным образом стал Coco. Но самостоятельно разобраться в хитросплетениях общественных наук юные семинаристы были не в состоянии. Срочно требовался наставник – и он не замедлил появиться.

В числе старых, еще горийских друзей Иосифа были братья Кецховели – Ладо и Вано. Семья, что называется, „с традициями“ – старший брат Николай и его жена были связаны с народниками, младшие же братья пошли дальше, явно склоняясь к нарождающейся социал-демократии. Исключенный из Тифлисской семинарии после забастовки 1883 года, Ладо поступил в Киевскую семинарию, однако своих вольнодумных привычек не оставил, и вскоре у него на квартире была обнаружена нелегальная литература. Ладо повезло: объявленная в 1896 году по случаю коронации Николая Второго амнистия избавила его от преследований полиции. Однако из семинарии юного вольнодумца выгнали, и он снова вернулся в Тифлис, где устроился корректором в типографию, предвидя, что скоро знакомство в области книгопечатания и опыт работы очень и очень пригодятся. Осенью того же года, к вящей радости Coco, Ладо взял на себя руководство их ученическим кружком».

(Елена Прудникова)

В итоге члены кружка стали считать себя марксистами. Хотя Маркса они и не читали. Но это было достаточно распространенным явлением в то время. Как мы увидим дальше, Троцкий начал революционную деятельность с еще меньшим объемом знаний в данной области.

Вообще-то увлечение марксизмом, причем, чаще всего именно в пересказах, было тогда очень распространено. С одной стороны, это было неким признаком «продвинутости». С другой – казалось, что это учение выводит на дорогу, ведущую в царство всеобщей справедливости. Иосифа Джугашвили интересовало, скорее, второе. О справедливости он мечтал с детства. Так, еще в совсем маленьком возрасте Иосиф хотел стать писарем, чтобы помогать людям грамотно писать прошения. Марксизм же дал этому стремлению к справедливости конкретное направление.

Мотивацию Иосифа подтверждают его дальнейшие действия. Он не занимался болтовней в своей среде. Довольно быстро Джугашвили нашел единомышленников вне стен семинарии. В начале 1898 года он познакомился с кружком железнодорожных рабочих, которые занимались тем же самым – изучали марксистскую литературу. Они оценили семинариста, хотя вообще-то рабочие к представителям иной среды относились с большим недоверием. Одновременно Джугашвили и сам учился, превращаясь из «марксиста» в человека, который всерьез разбирается в этом учении. Из Иосифа получился неплохой пропагандист – он умел четко и понятно объяснять сложные вещи. Вскоре Иосиф стал вести уже собственный кружок, состоящий из русских молодых железнодорожников. Оставалось дело за малым – вступить в революционную организацию. Что Иосиф и сделал, в том же году став членом РСДРП.

Кстати, а почему рабочие вообще слушали революционеров? Сегодня многие любят поговорить о всяких-разных врагах России, финансировавших революционное движение. Но на самом-то деле растущая популярность социал-демократов была связана прежде всего с тем, что жизнь у рабочих была хреновая. Им хотелось жить лучше, а любые попытки борьбы за свои экономические права власть расценивала как «подрыв устоев»[1]. Так что у рабочих просто не было иного выхода.

Эти занятия никак не сочетались с учебой в семинарии. Времени не хватало, да и, скорее всего, продолжать учебу Иосиф уже не видел смысла. В самом деле, а зачем? Священником он становиться уже явно не собирался. Другая возможность, которую предоставляла семинария, – поступление после ее окончания в университет – ему все одно не «светила» – обучение в университетах было платным. Так что Джугашвили учился все хуже и хуже. В конце концов просто плюнул – так и не став сдавать экзамены за пятый курс. В 1899 году он был из этого учебного заведения исключен. Началась иная жизнь.

Извилистый путь в революционеры

Пора перейти ко второму герою этой книги. Его дорога в революционеры была куда более интересной, нежели у Иосифа Джугашвили.

«Новые помещики»

Интересна уже дата рождения будущего «демона революции». Лейба Давидович Бронштейн (Троцкий) родился 25 октября (7 ноября) 1879 года. То есть ровно за 38 лет до Октябрьского переворота, в котором он сыграл столь важную роль. Вот уж раздолье для любителей всяких паранаучных теорий…

Итак, Лейба Давидович родился в деревне Яновка Херсонской губернии в еврейской семье. Однако семья эта была не совсем обычной. Как известно, большинство российских евреев жили в «черте оседлости» в населенных пунктах, называвшихся «местечками». Нравы там были интересными – огромную роль играли традиции, а заправляли делами раввины, власть которых была очень сильна. Еврейский просветитель И. Г. Оршанский писал: «Всякому, знакомому с еврейским бытом, известно, что староеврейский строй жизни, с его средневековыми учреждениями, религиозной обрядностью и фанатизмом, держится на силе консервативного, фанатического общественного мнения еврейского населения этих городов и местечек. Личная свобода, личная мысль здесь совершенно задавлена деспотизмом общины, которая следит зорким оком за тем, чтобы никто из ее членов не отступил от завета отцов ни на один волос; и горе тому, кто будет замечен в измене вере своих предков или хоть малейшему обычаю, освященному временем!»



На все, что творилось вокруг, жители местечек не обращали внимания. Не зря ведь в русский язык пришло слово «местечковый», означающее зацикленность на местных интересах.

Мало того, в еврейских общинах (кагалах) было принято поддерживать своих неимущих соплеменников. В конце XIX века от 25 до 38 % российских евреев жили за счет благотворительности наиболее состоятельной части общины.

Эти реалии нравились далеко не всем – дескать, а чего это я должен кормить нищету? Многие стремились любыми способами вырваться из таких вот замкнутых мирков. Среди них был и успешный коммерсант Давид Лонтьевич Бронштейн. Летом 1879 года он купил 100 и арендовал 200 десятин (гектаров) земли у разорившегося помещика полковника Яновского. Таких людей называли «арендаторами».

«Звалась она (деревня. – А. Щ.) Яновкою – по имени помещика Яновского, у которого была куплена земля. Старик Яновский вышел в полковники из рядовых, попал к начальству в милость при Александре II и получил на выбор 500 десятин в еще не заселенных степях Херсонской губернии. Он построил в степи землянку, крытую соломой, и такие же незамысловатые надворные строения. С хозяйством у него, однако, не пошло. После смерти полковника семья его поселилась в Полтаве. Отец купил у Яновского свыше 100 десятин да десятин 200 держал в аренде. Полковницу, сухонькую старушку, помню твердо: она приезжала не то раз, не то дважды в год получать арендную плату за землю и поглядеть, все ли на месте. За ней посылали лошадей на вокзал и к подъезду выносили стул, чтобы легче было ей сойти с рессорного фургона. Фаэтон у отца появился лишь позже, когда завелись и выездные жеребцы. Старушке полковнице варили бульон из курицы и яички всмятку. Гуляя с сестрой моей по саду, полковница отдирала сухонькими ноготками со стволов застывшую древесную смолу и уверяла, что это самое лучшее лакомство».

(Л. Д. Троцкий)

По сути, арендаторы пришли на место разорившихся дворян. Вот как Троцкий описывал знакомых отца, семью дворян Гертопановых: «Когда-то вся округа принадлежала этой семье. Теперь у стариков остались 400 десятин, но они заложены и перезаложены. Мой отец снимает эту землю, а арендные деньги идут в банк. Тимофей Исаевич жил тем, что писал крестьянам прошения, жалобы и письма. Приезжая к нам, он прятал в рукав табак и сахар. Так же поступала и жена его. Брызгаясь слюною, она рассказывала о своей юности, о рабынях, роялях, шелках и духах. Два сына их выросли почти неграмотными. Младший, Виктор, был учеником у нас в мастерской».

Стоит отметить, что Новороссия, то есть Причерноморье и Приазовье, сильно отличалась от центральной России. В последнем случае были распространены «вишневые сады», то есть помещичьи хозяйства, не дававшие дохода, а то и вовсе убыточные – да еще и заложенные. И параллельно общинное крестьянское землевладение с мельчайшими наделами, которые с трудом кормили сами себя.

А вот в Новороссии существовали крупные сельскохозяйственные предприятия, производившие зерно на продажу. Именно они-то и «кормили Европу». Владели такими хозяйствами как традиционные помещики, сумевшие-таки перестроиться после отмены крепостного права, так и иные люди – немцы-колонисты и «арендаторы».

«Особую группу составляли немцы-колонисты. Среди них были прямо богачи… Дома у них были из кирпича под зеленой и красной железной крышей, лошади породистые, сбруя исправная, рессорные повозки так и назывались немецкими фургонами… Над ними высилась фигура Фальцфейна, овечьего короля… Тянутся бесчисленные стада. – Чьи овцы? – Фальцфейна. Едут чумаки, везут сено, солому, полову. – Кому? Фальцфейну… Имя Фальцфейна звучало как топот десятков тысяч овечьих копыт, как блеянье бесчисленных овечьих голосов, как крик и свист степных чабанов с длинными гирлыгами за спиной, как лай бесчисленных овчарок. Сама степь выдыхала это имя в зной и в лютые морозы».

(Л. Д. Троцкий)

Методы труда тут были тоже совсем не патриархальные.

Вот как описывал хозяйство своего отца Троцкий в книге «Моя жизнь»: «На пригорке у пруда стояла мельница. Дощатый барак укрывал десятисильную паровую машину и два постава… Мельница работала не только для экономии, но и на всю округу. Крестьяне привозили зерно за 10–15 верст и платили за помол десятой мерой».

Заметим, что для центральной России паровая машина была большой редкостью. А ведь Давид Бронштейн был далеко не сверхбогатым магнатом – скорее средненьким хозяином по меркам тем мест. Имелись в южноукраинских степях господа и побогаче.

А вот как был организован трудовой процесс:

«… Постоянных рабочих, не покидавших экономии круглый год, было немного. Главную массу, исчислявшуюся сотнями в годы больших посевов, составляли сроковые рабочие – киевцы, черниговцы, полтавцы, которых нанимали до Покрова, то есть до первого октября… Были косари, которые приходили в Яновку лет десять подряд… Иные являлись во главе целого семейного выводка. Шли из своих губерний пешком, целый месяц, питаясь краюхами хлеба, ночуя на базарах.

За четыре летних месяца косари получали 40–50 рублей на хозяйских харчах, женщины 20–30 рублей. Жильем служило чистое поле, в дождливую погоду – стога. На обед – постный борщ и каша, на ужин – пшенная похлебка. Мяса не давали вовсе, жиры отпускались только растительные и в скудном количестве. На этой почве начиналось иногда брожение. Рабочие покидали жнивье, собирались во дворе, ложились в тень амбаров животами вниз, загибали вверх босые, потрескавшиеся, исколотые соломой ноги и ждали. Им давали кислого молока, или арбузов, или полмешка тарани (сушеной воблы), и они снова уходили на работу, нередко с песней».

(Л. Д. Троцкий)

Тут стоит кое -что пояснить. «Питаясь краюхами хлеба» – это был в Российской империи всем понятный термин «идти за кусочками».

Означал он то, что когда у крестьян заканчивалась еда, то они шли побираться. При этом они не были профессиональными нищими. Последние-то были хорошо организованы, занимали церковные паперти и прочие доходные места, ориентировались на представителей зажиточных слоев – и отнюдь не на краюху хлеба. «За кусочками» шли голодающие крестьяне – и просили у своих. Вот так жили в «России, которую мы потеряли».

Справедливости ради стоит сказать, что Давид Бронштейн не являлся каким-то «жидом-кровопийцей» из антисемитской мифологии. Такие же условия труда были у всех землевладельцев – русских, украинцев, евреев и немцев-колонистов. Иначе и быть не могло. В другом случае все батраки ушли бы туда, где платят лучше. За попытку повысить плату рабочим такого могли и убить. Были случаи.

Сельхозпредприятие Давида Бронштейна было «заточено» под экспорт зерна.

«Появляются скупщики с медными сосудами и весами в аккуратных лакированных ящиках. Они делают пробу зерну, предлагают цену и суют задаток. Их принимают вежливо, угощают чаем и сдобными сухарями, но зерна им не продают. Они мелко плавают. Хозяин уже перерос эти пути торговли. У него свой комиссионер, в Николаеве. „Хай ще полежит, – отвечал отец, – зерно есть не просит“. Через неделю получалось письмо из Николаева, а иногда и телеграмма: цена повысилась на пять копеек с пуда. „Вот и нашли тысячу карбованцев, – говорил хозяин, – они не валяются“. Но бывало и наоборот: цены падали. Таинственные силы мирового рынка находили себе пути и в Яновку. Возвращаясь из Николаева, отец сумрачно говорил: „Кажуть, что… как ее звать… Аргентина много хлеба выкинула на сей год“.

Жизнь здесь регулировалась исключительно ритмом земледельческого труда. Все остальное казалось безразличным. Все остальное, кроме цен на мировой бирже (выделено мной. – А. Щ.) зерна».

(Л. Д. Троцкий)

Если же перейти от экономики к образу жизни семьи Бронштейнов, то он был интересным. «Живя вдали от городов, на своей аренде, мельнице, корчме и тому подобное, украинский еврей мало-помалу эмансипировался из-под влияния раввинов и общины, которые прежде держали его в ежовых рукавицах, особенно во всем, что касалось религии…»

(И. Г. Оршанский)

Вообще-то Давид Бронштейн явно делал минимум того, что было положено, дабы не угодить в «гои». Например, Лейба не ходил в хедер – традиционную школу при синагоге. Но осваивать азы грамотности он был послан все-таки в школу в еврейской колонии.

«Мать закончила при мне деловой разговор: за столько-то рублей и столько-то пудов муки учитель обязывался в своей школе, в колонии, учить меня русскому языку, арифметике и библии на древнееврейском языке. Объем науки определялся, впрочем, смутно, так как в этой области мать не была сильна».

(Л. Д. Троцкий)

Но традиционный образ жизни евреев был Давиду Бронштейну не интересен. Так, в семье говорили не на идиш, на русском (точнее – на «суржике» – распространенной в тех местах смеси русского и украинского). Лейба идиш вообще не знал. Кстати, он сам называл этот язык «жаргоном».

Да и вообще. Троцкий в начале книги «Моя жизнь» подчеркивает, что он, дескать, не из помещиков. Но как-то сбивается на стиль дворянских мемуаров. Местами можно подумать – фамилия автора не Бронштейн, а Голицын или Оболенский.

«Бронштейны стремились поддерживать в семье стиль жизни, резко отличавщийся от быта украинских и русских крестьян или евреев-колонистов Громоклеи (ближайший крупный населенный пункт. – А. Щ.). Дети находились под присмотром нянь. Их обучали музыке. В доме было немало русских книг и журналов. Мать Троцкого, Анна Бронштейн, родом из Одессы, любила читать художественные произведения и привила детям любовь к чтению. Как и во многих помещичьих семьях того времени дети пробовали сами писать. Лейба писал стихи и даже попытался издать домашний журнал».

(Юрий Емельянов)

Что же касается взглядов, принятых в семье Бронштейнов, то они были вполне лояльны к существующему строю. Разные ограничения, существовавшие в Российской империи для евреев, их не слишком волновали. Одним из самых неприятных ограничений была процентная норма для «лиц иудейского веросповедания» (а не евреев по национальности) при поступлении в учебные заведения. Но в Одессе эти правила не соблюдались. Так что, когда настала пора послать Лейбу учиться, никаких проблем не возникло. Давид Бронштейн полагал, что «царской власти еще на двести лет хватит», – и был вполне этим доволен. Чем плоха стабильность для зерноторговца?

Хулиган Левочка

В 1888 году Лейба Бронштейн переехал в Одессу и поступил в реальное училище. Точнее, в приготовительный класс этого училища.

«Реальное училище св. Павла по происхождению своему было немецким учебным заведением. Оно возникло при лютеранской церковной общине и обслуживало многочисленных немцев Одессы и южного округа».

(Л. Д. Троцкий)

Однако на самом-то деле к моменту поступления туда Лейбы училище стало уже вполне интернациональным. Так, религиозные дисциплины преподавались «по конфессиям». Преподавание шло на русском языке. Единственное, что осталось, – так это повышенное внимание к немецкому языку – в итоге Бронштейн с детства знал его в совершенстве.

Жил же Лейба у племянника матери – Моисея Филипповича Шпенцера. По роду занятий это человек являлся, как тогда говорили, литератором. То есть занимался различной окололитературной халтурой. По словам Троцкого, «делал переводы греческих трагедий с примечаниями, писал рассказы для детей». Впоследствии, правда, он каким-то образом разбогател и стал владельцем преуспевающего издательства. Но в описываемый период он являлся типичным представителем «творческой интеллигенции». Кстати, Шпенцер был отцом известной советской поэтессы, лауреата Сталинской премии, Веры Инбер (она родилась в 1890 году). Вот как интересно жизнь закручивается.

Чета Шпенцер начала учить приехавшего из глухой провинции мальчика уму-разуму.

«Мне шаг за шагом объясняли, что нужно здороваться по утрам, содержать опрятно руки и ногти, не есть с ножа, никогда не опаздывать, благодарить прислугу, когда она подает, и не отзываться о людях дурно за их спиной. Я узнавал, что десятки слов, которые в деревне казались непререкаемыми, суть не русские слова, а испорченные украинские. Каждый день предо мной открывалась частица более культурной среды, чем та, в которой я провел первые девять лет своей жизни… Я становился маленьким горожанином».

(Л. Д. Троцкий)

Разумеется, вместе с городской культурой Лейба усваивал и определенные взгляды на жизнь, принятые в среде, в которой он оказался. А что такое «творческая интеллигенция» того времени? Она была насквозь оппозиционна. Каких-то определенных идей у этих ребят, как правило, не было – но критиковать и высмеивать любые действия властей считалось в этой среде хорошим тоном.

И вот пошла учеба.

«Я рано вставал, торопливо пил свой утренний чай, запихивал в карман пальто завернутый в бумажку завтрак и бежал в школу, чтобы поспеть к утренней молитве. Я не опаздывал. Я спокойно сидел за партой. Я прилежно готовил дома свои уроки. Я ложился спать в положенный час, чтобы на другое утро торопливо пить свой чай и снова бежать в школу под страхом опоздать к утренней молитве. Я аккуратно переходил из класса в класс… Я совсем мало жил жизнью улицы, площади, спорта и развлечений на открытом воздухе… Многие из мальчиков катались на море в лодке, ловили с волнореза рыбу на уду. Я этих удовольствий совершенно не знал. Странным образом море в этот период вообще не занимало в моей жизни никакого места, хотя на берегу его я прожил семь лет».

(Л. Д. Троцкий)

Не стоит думать, что Лейба Бронштейн был убежденным «ботаником». Он вполне понимал важность физического развития. Но… у Лейбы обнаружилось нервное заболевание, которое точно так и не смогли определить, хотя этим уже при СССР занимались лучшие врачи. Одни полагали, что это эпилепсия, другие называли иные диагнозы. Суть же в том, что при сильном физическом или нервном напряжении у Бронштейна случались приступы. Сам Троцкий описывал эту болезнь как «склонность к обморокам при физической боли или недомогании». Так что с физкультурой приходилось быть осторожнее.

Учился Бронштейн хорошо и старательно – он быстро выбился в первые ученики. Кстати, Иосиф Джугашвили в училище тоже был первым учеником. Надо сказать, что в учебных заведениях Российской империи термин «первый ученик» не был субъективно-оценочным. Каждый месяц преподаватели выводили средний балл учеников, включая оценки за «поведение» и «прилежание». Так что это был объективный факт.

Так продолжалось до второго класса. (Второй класс реального училища примерно соответствует современному пятому.) И тут случился конфликт. Ученики по какой-то причине обиделись на преподавателя французского языка. Они решили устроить «кошачий концерт» – довольно распространенную выходку среди гимназистов и реалистов. Суть ее в том, что, как только учитель отворачивался, ученики начинали мычать, не разжимая рта. Он оборачивался – все замолкали. И так по кругу… Лейба был одним из организаторов.

Разумеется, вскоре началось расследование. Репрессии обрушились на группу ребят, известных своими проделками. На первого ученика никто и не подумал. Но кто-то из учеников его заложил – обидно стало, видимо. Следом всплыли и более серьезные дела – Лейба предлагал написать на учителя анонимку – дабы его выгнали из школы. В итоге Бронштейна самого вышибли из училища. Правда, с правом вернуться на следующий год.

Итак, первый «конфликт с системой» будущего революционного вождя являлся обыкновенным детским хулиганством. Я уже упоминал, что дети из обеспеченных семей нередко воспринимают учебу как непонятно зачем нужную каторгу. А вы в двенадцать лет понимали – на фига вам зубрить математику и физику? Вот и тогда школьники не понимали. Велели учиться – ребята и учились.

На следующий год Лейба продолжил учебу – и более в конфликты не встревал.

Характерно, что Шпенцеры отнеслись к выходке Лейбы, в общем, с одобрением. Между тем они и их окружение продолжали образовывать Лейбу. Они приучали Бронштейна к чтению художественной литературы – как русской, так и зарубежной. И ведь приучили.

«В своих статьях и выступлениях Троцкий не раз обращался к образам русской классики, особенно часто используя произведения Гоголя и Салтыкова-Щедрина. Помимо известных произведений классиков русской литературы, к которым было принято прибегать в политической риторике, Троцкий нередко использовал и не столь часто цитируемые литературные сочинения (например, пьесу А. Н. Островского „Василиса Мелентьева“). Что же касается ведущих критиков и публицистов России XIX века, то Троцкий не только перечислял их имена, но и давал развернутые оценки взглядов Белинского, Чернышевского, Добролюбова, Герцена. Во время ссылки Троцкий написал немало очерков, посвященных различным писателям России и стран Запада. Эти и другие работы Троцкого свидетельствовали о его широком знании русской и зарубежной литературы».

(Юрий Емельянов)

Кроме того, Лейба пристрастился к чтению газет, прежде всего сатирических произведений Власа Дорошевича и других мастеров жанра. И ведь наверняка кое-чему научился. Ведь впоследствии Троцкий в журналистике был сильнее всего как политический фельетонист. Более всего ему удавались статьи, в которых он едко высмеивал противников.

Разумеется, слушал Лейба и комментарии своих воспитателей. Так что у подростка стали складываться определенные взгляды.

«Среда, окружавшая меня, была аполитичной, но безотчетные стремления мои были оппозиционными. Была глубокая неприязнь к существующему строю, к несправедливости, к произволу».

(Л. Д. Троцкий)

Разумеется, ни о каком четком мировоззрении речь не шла. Однако основа была заложена. Бронштейн стал придерживаться оппозиционных взглядов на уровне «все в России плохо». Ну, и конечно же, альтернативой выступал Запад. Преклонение перед заграницей было вообще очень развито среди «прогрессивных» кругов, но в Одессе – вдвойне. Это был космополитический город, в котором жили представители многих национальностей. К тому же Одесса – это огромный порт. Так что «заграница» казалась ближе. Вот что пишет о настроениях одесской «передовой интеллигенции» биограф Троцкого Исаак Дейчер: «Одно чувство проявлялось очень явно: заветное стремление к Европе и ее цивилизации, к Западу вообще и его свободам. „Запад“ был как видение земли обетованной – он давал компенсацию и утешение за жалкую и бедную реальность России. Для еврейской интеллигенции эта часть мира… оказывала особое очарование. Для большой части нееврейской интеллигенции Запад также был антитезисом всего, что они ненавидели дома: Священный Синод, цензура, кнут и каторга».

Это признавал и сам Троцкий: «Эта идеализация, незаметно всосанная из окружающей мещански-либеральной среды, держалась и позже, когда я стал уже проникаться революционными взглядами».

Общение со средой любителей поболтать на возвышенные темы, а именно такими и было окружение Шпенцеров, привили Лейбе Бронштейну характерные интеллигентские черты.

В этой среде все полагали себя самыми умными. Причем часто высказывали непререкаемые суждения по вопросам, в которых ни черта не понимали. Снобизм и верхоглядство так и останется чертой, присущей Троцкому на протяжении всей его жизни. Именно поэтому он не смог разглядеть своего самого страшного соперника.

Итак, за время жизни в Одессе у Лейбы Бронштейна сложились неопределенно-оппозиционные взгляды. Но это на самом-то деле ничего еще не значило. Множество людей с такими взглядами отлично делали карьеру, получали чины или клепали денежку – и продолжали на досуге говорить либеральные фразы. Особой опасности для власти такие господа не представляли. И Лейба Бронштейн вполне мог бы прожить и так. Но он пошел иной дорогой.

Противник марксизма

Училище св. Павла, которое закончил Лейба Бронштейн, не предоставляло полного курса обучения. То есть в высшие учебные заведения после него не брали. (Реалисты могли поступать в технические вузы, а также университеты на физико-математический и медицинский факультеты.) Так что требовалось поучиться еще. Поскольку его отец имел контору в Николаеве, то в 1896 году Лейба перебрался в этот город.

Николаев был населенным пунктом не из последних. Он занимал третье место по торговле с заграницей (после Петербурга и Одессы), а по экспорту зерна – первое место в стране. Соответственно, в городе имелся мощный порт. Кроме того, Николаев являлся крупным промышленным городом, вторым после Петербурга центром судостроения. Тут располагались верфи и многочисленные заводы, связанные с ними. Тот есть рабочих было достаточно. Соответствующими были и настроения среди «передовой молодежи». Тут вовсю говорили о различных социалистических учениях, в том числе и о марксизме. А Лейба обо всех этих материях понятия не имел. И что было делать? Дело в том, что тогда (и не только тогда) представителям интеллигентской молодежи очень хотелось быть «передовыми». Лейба в Одессе считал себя таковым. А тут оказалось – его взгляды уже не актуальны. И что было делать?

Можно, конечно, было почитать соответствующую литературу. Благо она была достаточно доступна. Но Бронштейн пошел иным путем.

«На первых порах я давал в разговоре решительный отпор „социалистическим утопиям“. Я разыгрывал из себя скептика, который через все это прошел. На политические вопросы я откликался не иначе, как тоном иронического превосходства. Хозяйка, у которой я жил, глядела на меня с удивлением и даже ставила меня в пример, правда, не совсем уверенно, своим собственным детям, которые были несколько старше меня и тянули влево. Но это была с моей стороны лишь неравная борьба за самостоятельность. Я пытался избежать личного влияния на меня тех молодых социалистов, с которыми меня столкнула судьба. Неравная борьба длилась всего несколько месяцев».

(Л. Д. Троцкий)

Тем не менее, Бронштейн стал посещать своего рода дискуссионный клуб, который располагался в доме Франца Швиговского, чеха по национальности. Он арендовал дом с примыкающим к нему садом, где и собирались. Там бывали не только учащиеся, но и бывшие ссыльные. Таким людям обычно запрещали какое-то время проживать в губернских городах. Николаев таковым не являлся. Но с другой стороны, тут было много рабочих, да и климат южный… Так что бывших ссыльных хватало. А времена-то были интересные. По всей Российской империи в «передовых» кругах кипели бурные идейные споры – шла битва марксистов и неонародников. Впоследствии радикально настроенные представители этих течений разошлись соответственно – в РСДРП и в партию социалистов-революционеров. Но до поры до времени те и другие варились в одном котле. Тем более что большинство тех, кто захаживал к Швиговскому, в теориях не очень разбирались. Лейба Бронштейн был из их числа.

«Он очень мало знал и о той, и о другой доктрине. Он только что взял взаймы у Швиговского несколько устаревших брошюр, которые читал впервые, и некоторые подшивки радикальных изданий, нервно просмотрел их, с нетерпением стараясь с ходу понять суть их аргументов».

(Исаак Дейчер)

Интересно, что жандармы были прекрасно осведомлены о том, что происходит у Швиговского. Однако ничего не предпринимали. Они наблюдали за сборищами, ожидая, что будет дальше.

Что же касается Бронштейна, то читать Маркса ему было лень. Что не помешало Лейбе объявить себя противником марксизма. Он упрекал марксистов за «приземленность», за то, что это «бухгалтеры», что они принижают человеческий дух. То есть повторял обычные аргументы народников, ставшие к тому времени штампом. Однако дело в том, как он это делал. А получалось у парня здорово. Вот что вспоминал А. Г. Зив, один из участников сборищ у Швиговского:

«У него, как у всех людей с развитым интеллектом, с быстрой мыслительной реакцией был прекрасный дар блефа. Он так быстро мог ухватить направление мысли противника со всеми… ее выводами, что было очень трудно победить его в споре, обладая лишь знанием предмета».

То есть Лейба имел врожденный талант к публичным дискуссиям. Как известно, в них проще всего победить не доказав свою правоту, а высмеяв оппонента. А для этого что-то знать и ни к чему. Достаточно умения быстро соображать и хорошо подвешенного языка. А с тем и другим у Бронштейна было все в порядке.

Одновременно начались нелады с отцом. Дело обычное и вечное. Давид Бронштейн, приезжая по делам в Николаев, все более убеждался, что сына несет куда-то не туда. Он пытался давить родительским авторитетом – но пытаться таким образом образумить семнадцатилетнего парня – дело безнадежное. Неважно, чем он увлекся – революцией или панк-движением.

«У нас было несколько бурных объяснений. Я непримиримо боролся за свою самостоятельность, за право выбора пути. Кончилось тем, что я отказался от материальной помощи семьи, покинул свою ученическую квартиру и поселился вместе со Швиговским, который к этому времени арендовал другой сад с более обширной избою».

(Л. Д. Троцкий)

«Старый Бронштейн иногда приезжал из Яновки, чтобы повидать Лейбу, полагая, что тот, устав от лишений и неудобств, изменится. Однако это не происходило. Один из жильцов Швиговского, который потом стал известным редактором коммунистических изданий, вспоминал „большого, усатого земледельца, который пришел в избу рано утром… Стоя надо мной, он громким басом крикнул: „А ты тоже убежал от своего отца?“ Скандальные сцены завершались частичными примирениями. Отец, видя крушение своих надежд, становился все более раздражительным и нетерпеливым. Сын, который желал первенствововать над своими товарищами, стыдился этих сцен, а поэтому отвечал неуважительно и язвительно. И с той и с другой стороны сошлись схожие характеры, такая же гордыня, такое же упрямство, такая же уверенность в своей правоте, те же громовые басы“».

(Исаак Дейчер)

Итак, Лейба Бронштейн сделал первый шаг в сторону от «мещанской» жизни. Хотя на самом-то деле вся эта компания, жившая в доме у Швиговского, не имела никакого отношения к революционной деятельности. Это очень похоже… на коммуны хиппи середины восьмидесятых годов ХХ века. Включая домик с садиком.

«Жили „коммуной“… Я стал давать уроки. Мы жили спартанцами, без постельного белья, и питались похлебками, которые сами готовили. Мы носили синие блузы, круглые соломенные шляпы и черные палки. В городе считали, что мы примкнули к таинственной секте. Мы беспорядочно читали, неистово спорили, страстно заглядывали в будущее и были по-своему счастливы».

(Л. Д. Троцкий)

Я нечто подобное видал.

Впрочем, члены коммуны как-то решили распространять нелегальную литературу. Только они понятия не имели, как это делать, – так что ничего у них не вышло. Попытка Лейбы попробовать свои силы в журналистике тоже закончилась провалом. Он сочинил статью в одесский народнический журнал.

«В статье было много эпиграфов, цитат и яду. Содержания в ней было значительно меньше. Я послал статью по почте, а через неделю сам поехал за ответом. Редактор через большие очки с симпатией глядел на автора, у которого вздымалась огромная копна волос на голове, при отсутствии хотя бы намека на растительность на лице. Статья не увидела света. Никто от этого не пострадал, меньше всего я сам».

(Л. Д. Троцкий)

Все эти развлечения не помешали Бронштейну закончить училище с отличием. А что делать дальше?

«Отец хотел, чтобы я стал инженером. А я колебался между чистой математикой, к которой чувствовал тяготение, и революцией, которая постепенно овладевала мною».

(Л. Д. Троцкий)

Дядя Лейбы предложил ему пожить у него в Одессе, дабы поступить в университет на математический факультет Одесского университета. (Выпускники гимназий и реальных училищ поступали на матфак без экзаменов.) Но…

«Поступление на математический факультет оттягивалось. Я жил в Одессе и искал. Чего? Главным образом, себя. Я заводил случайные знакомства с рабочими, доставал нелегальную литературу, давал уроки, читал тайные лекции ученикам ремесленного училища, вел споры с марксистами, все еще пытаясь не сдаваться. С последним осенним пароходом я уехал в Николаев и снова поселился со Швиговским в саду. Возобновилось старое. Мы обсуждали последние книжки радикальных журналов, неопределенно готовились и ждали».

(Л. Д. Троцкий)

Однако тусоваться членам коммуны уже надоело. Они подошли к той черте, когда надо или разбегаться, или переходить на более серьезный уровень.

«Бронштейн… неожиданно отозвал меня в сторонку и предложил мне по секрету, чтобы я присоединился к рабочей организации, созданной им самим… Идея народников, сказал Бронштейн, отброшена. Планируется создать социал-демократическую организацию, хотя Бронштейн избегал использовать это слово… Предложено назвать ее „Южно-русский рабочий союз“… Когда я присоединился к организации, все уже было налажено. Бронштейн уже установил связи с рабочими, а также с революционными кругами в Одессе, Екатеринославе и других городах».

(А. Г. Зив)

Лейба и тут блефовал. Организация-то и в самом деле возникла, да только вот он был в ней отнюдь не на первых ролях.

Как бы то ни было, но «Южно-русский рабочий союз» был создан – и он являлся отнюдь не мифической организацией. В него и в самом деле входили рабочие, в одном лишь Николаеве в нем состояло более двухсот человек. По тому времени – не так уж и мало. Другое дело, что с идеологией в организации был полный завал. В «Союз» пришло множество рабочих, являвшихся членами различных религиозных сект.

«Некоторые называли себя баптистами, штундистами, евангельскими христианами… В первые недели наших бесед некоторые из них еще употребляли сектантские обороты и прибегали к сравнениям с эпохой первых христиан».

(Л. Д. Троцкий)

Вообще-то в Российской империи того времени разнообразных сект было множество. Об этом не очень известно. При СССР данному вопросу как-то не уделяли внимания, а теперь откровенно замалчивают. Еще бы! У нас ведь был насквозь православный народ… Так вот, имелись и секты, пришедшие с Запада, как те же баптисты[2], были и собственные – молокане, духоборы, субботники, сютаевцы, белоризцы, прыгуны и т. д. Имелись среди этих структур и очень серьезные. К примеру, хлысты, вполне подходящие под определение «тоталитарная секта», насчитывали по разным оценкам от 500 тысяч до миллиона приверженцев, обладали мощной финансовой базой (многие сектанты были успешными предпринимателями) и великолепно законспирированной организацией. Большевикам было у кого учиться.

Причины такого обилия сект описаны в предыдущей главе – разочарование в Православной Церкви.

Все эти структуры объявляли существующее государство в лучшем случае «неправедным», а то и вовсе «бесовским». Популярности сект способствовало и то… что власти их преследовали.

Неудивительно, что среди сектантов было достаточно много «стихийных социалистов» – то есть тех, кто доходил до социалистических идей своим умом. А что? Покажите мне место в Евангелии, где говорится о «священной частной собственности». Христос проповедовал несколько иные идеи.

Люди видели несправедливость мира и «искали правду» где могли и как умели. Вот с таким контингентом и начали работать ребята из коммуны Шидловского. Первоначально получалось не слишком. Будущий великий оратор Бронштейн тоже однажды опозорился. Как вспоминал А. Г. Зив: «Он цитировал Гумпловица и Джона Стюарта Милля, и в конце концов совершенно запутался. Его фразы становились все более трескучими и невразумительными. Аудитория, искренне сочувствовавшая оратору, не знала, как ему помочь завершить его речь. Когда же он, наконец, замолк и попросил задавать ему вопросы по обсуждавшейся теме, то все молчали, так как не знали, что же это была за тема. Оратор прошествовал через комнату и бросился на диван, уткнувшись лицом в подушку.

Он был покрыт потом, а его спина тряслась от беззвучных рыданий. Мы все от души жалели его».

Первые уроки массовой пропаганды Бронштейну дал рабочий И. А. Мухин, один из «стихийных социалистов». Он объяснял свой метод:

«Евангелие для меня в этом деле, как крючок. Я с религии начинаю, а перевожу на жизнь. Я штундистам[3] на днях на фасолях всю правду раскрыл». – «Как на фасолях?» – «Очень просто: кладу зерно на стол – вот это царь, кругом еще обкладываю зерна: это министры, архиереи, генералы, дальше – дворянство, купечество, а вот эти фасоли кучей – простой народ. Теперь спрашиваю: где царь? Он показывает в середку. Где министры? Показывает кругом. Как я ему сказал, так он мне и говорит. Ну теперь постой… Тут я, значит, рукой все фасоли и перемешал. А ну-ка покажи, где царь? Где министры? Да кто ж его, говорит, теперь узнает? Теперь его не найдешь… Вот то-то, говорю, и есть, что не найдешь, вот так, говорю, и надо все фасоли перемешать».

(Л. Д. Троцкий)

С революционной литературой в Николаеве было очень невесело. Как писал Троцкий, «не хватало литературы. Руководители рвали друг у друга из рук один-единственный заношенный рукописный экземпляр „Коммунистического манифеста“ Маркса – Энгельса, списанный разными почерками в Одессе, с многочисленными пропусками и искажениями».

А поэтому руководители кружка «сами начали создавать литературу». Начали клепать свои издания. Разумеется, ни о какой подпольной типографии речь не шла. Выручал гектограф – благо для изготовления этого устройства не нужно особых знаний, для создания гектографа требуется только аккуратность и металлическая емкость. А ингредиенты свободно продавались: глицерин в аптеках, желатин в бакалейных лавках, анилиновые чернила в писчебумажных магазинах. Из глицерина и желатина варится нечто вроде студня. К нему прикладывают написанный анилиновыми чернилами текст.

Печать на гектографе – дело муторное. Печатной формы хватает на 30–50 экземпляров, потом текст смазывается, надо писать снова…

Таким вот «пещерным» образом было выпущено 10 листовок и три номера газеты «Наш путь». Автором большинства текстов был Бронштейн.

Во всей этой деятельности было много от «игры в солдатики».

«Судя по его рассказам, Бронштейн с энтузиазмом воспринял еще одну сторону революционной деятельности – необходимость соблюдения секретности. Даже много лет спустя он с нескрываемым восторгом описывал тайные встречи, происходившие то в шумном трактире „Россия“ под оглушительную музыку „машины“, то лунной ночью на кладбище. Бронштейн придумал себе псевдоним „Львов“, и этой фамилией он представлялся при знакомстве с новыми членами „Союза“. Вероятно, все это тешило его романтическое воображение».

(Юрий Емельянов)

Ребята явно не понимали, чем могут закончиться эти игры. И доигрались. Судя по всему, они с самого начала были под колпаком у жандармов. Те медлили с арестом лишь потому, что хотели убедиться – не стоят ли за ними более серьезные товарищи. Подозревали и бывших ссыльных, и связи со столицами и с революционерами-эмигрантами.

Надо сказать, что конец XIX века – это была золотая пора российского политического сыска. Тон задавало Московское охранное отделение во главе со знаменитым полковником Сергеем Васильевичем Зубатовым. Фактически же московская охранка действовала на территории всей империи и даже за границей. Зубатов активно внедрял такую практику – не просто хватать «крамольников», едва о них стало известно, а полностью «раскрыть» организацию, потом брать всех оптом. Именно так в том же 1898 году был «ликвидирован» Бунд – еврейская социалистическая организация, действовавшая на территории современной Белоруссии. Кроме того, зубатовцы выследили место проведения I съезда РСДРП и арестовали почти всех делегатов. Так что формально провозглашенная партия на самом-то деле еще несколько лет оставалась мало связанной россыпью кружков.

К разгрому «Южно-русского рабочего союза» ребята Зубатова прямого отношения не имели – для них это было слишком мелко. Но николаевские сыскари явно равнялись на передовые методы.

Итак, когда жандармы, убедившись, что никаких серьезных людей за «Союзом» не стоит, всех подмели… Операция была проведена на высшем уровне. В один день, 28 января 1898 года в Николаеве было арестовано около 200 членов «Южно-русского рабочего союза». Среди них был и Лейба Бронштейн.

Прогулки в Сибирь и обратно

Вылетев из семинарии, Иосиф Джугашвили оказался в пустоте. В Тифлисе ему были негде и не на что жить. Пришлось возвращаться в Гори.

«Ничего хорошего от встречи с матерью он не ждал, однако куда денешься! Действительно, прием дома ему был оказан такой, что пришлось прятаться от матери. Скрывался он за городом, в садах, куда товарищи приносили еду, а потом отправился в село Цроми, где проводил лето у отца-священника его друг Михаил Монаселидзе. Молодые люди были полны планов и надежд. Время от времени к ним наведывался Ладо, все вместе они обсуждали будущую работу в Тифлисе – как от просветительства, которое давно уже в зубах навязло, перейти наконец к делу. Зачем создавали рабочий актив – естествознание в воскресных школах изучать, что ли? Лето кончилось, и Иосиф вернулся в Тифлис. Революционной работы было предостаточно, а вот жить оказалось негде и не на что. Он ночевал у товарищей, перебивался случайными уроками. Но не имей сто рублей, а имей сто друзей – помог Вано Кецховели, который работал в Тифлисской физической обсерватории и там же жил (за этим громким названием скрывалась банальная метеорологическая станция). Он разделил с бездомным другом казенную комнату, а вскоре устроил его на работу в ту же обсерваторию. Потребности у Иосифа были очень скромные. Питался он чем придется, одежды было – только то, что на нем, так что биографы довольно легко датируют фотографии Сталина по тому, во что он на этих фотографиях одет. В первый год своего самостоятельного плавания по волнам революции он носил черную русскую блузу-косоворотку, старый коричневый плащ, русский картуз, жил, как уже говорилось, в комнатке при обсерватории, занимался пропагандой, но все чаще задавал себе вопрос: а для чего ему заниматься пропагандой? Что дальше?»

(Елена Прудникова)

Между тем, дела-то у социал-демократов были паршивыми. Как уже упоминалось, РСДРП как единая организация существовала только на бумаге. Лидеров всероссийского масштаба не было. Будущие вожди – В. И. Ульянов и Ю. О. Мартов пока что таковыми не являлись, к тому же они находились в ссылке. Тифлисская организация была одна из немногих реально действовавших партийных структур. Неудивительно, что там начались процессы, которые на общероссийском уровне проявятся много позже.

«В тифлисской организации назревал раскол между „старыми“ и „молодыми“ эсдеками. „Старики“ по-прежнему занимались просвещением рабочих и считали, что ничего другого делать пока не нужно, – эта группа во главе с Ноем Жордания впоследствии составит ядро меньшевистской организации Закавказья. „Молодые“, которыми руководил Ладо Кецховели, требовали перехода к активным действиям, у них было много нерастраченных сил, однако недостаточно влияния и авторитета, чтобы настоять на своем и направить организацию по выбранному ими пути. Споры продолжались и продолжались, и вот Coco, набравшись решимости, вынес этот „верхушечный“ конфликт на рассмотрение рабочих. Впрочем, этот шаг тоже никакой пользы не принес, кроме того, что у него отобрали кружок. Уж очень разные были весовые категории – „старики“ создали организацию, за ними был статус руководителей, опыт работы, они держали в руках финансирование. Если бы хоть одно выступление трудящихся, хотя бы одна забастовка, чтобы стронуть эту лавину. А там пойдет.»

(Елена Прудникова)

Причины этого конфликта понятны. Я уже упоминал о «золотом периоде охранки». Любому, кто не совсем дурак, было ясно: если начать активную деятельность, то на свободе долго не погуляешь. Заметут. Не всем хотелось в Сибирь. Так что, в отличие от Лейбы Бронштейна, Иосиф Джугашвили отлично понимал, на что идет.

Неугомонная молодежь «стариков» не послушала и перешла к активным действиям. Ладо Кецховели организовал-таки забастовку тифлисской конки, которая началась 1 января 1900 года. Ничего путного из этого не вышло. Дело не дошло даже до переговоров с администрацией. Полиция просто-напросто арестовала всех рабочих активистов. Ладо избежал ареста, но ему пришлось «делать ноги» в Баку.

Однако эсдеки не расстроились, а продолжили свою деятельность. И это принесло плоды. В начале июля остановилась табачная фабрика Сафарова, в конце – табачная фабрика Бозарджианца, в августе – завод Яралова и еще одна табачная фабрика. Потом дошла очередь и до хорошо знакомой Иосифу Джугашвили обувной фабрики Адельханова. 1 августа забастовали железнодорожные мастерские.

Не стоит думать, что социал-демократы всем этим непосредственно руководили. Вообще-то организовать забастовку на пустом месте невозможно. Ведь для этого надо убедить большинство рабочих прекратить работу. То есть рискнуть своим заработком. Это молодым все равно, а у других, между прочим, дети… Никакими речами рабочих не проймешь. Другое дело – когда терпение доведенных до ручки рабочих истощалось, то забастовки нередко начинались и без всяких революционеров. Заметим, что до 1905 года требования рабочих были исключительно экономическими.

А что же социал-демократы? Они рассматривали экономические забастовки как способ завоевать авторитет среди рабочих. Ведь в самом деле – кому люди больше верят? Тому, кто к ним приперся с улицы речи толкать, – или тому, кто с ними боролся плечом к плечу?

Так что деятельность социал-демократов сводилась к следующему: в случае «пограничной ситуации» убедить колеблющихся, а когда забастовка началась – помочь с организацией, грамотно сформулировать требования и так далее. Немаловажным делом являлось информационное обеспечение. Тифлисские эсдеки подсуетились – начала работу подпольная типография, выпускавшая листовки.

Шум вышел изрядный. В город ввели войска, начались массовые увольнения рабочих и аресты зачинщиков. Тем не менее, организация РСДРП не только не была разгромлена, но и укрепилась. Более того, в нее пошли именно рабочие. Жандармы тоже не дремали. Впрочем, местные борцы с крамолой действовали совсем не по методу Зубатова. Возможно, дело тут как раз в большом количестве забастовок. Ведь как это бывает? Начальство стучит кулаком и требует принять решительные меры. Что остается? Изображать бурную деятельность и хватать всех попавших в поле зрения. Результаты этого были не слишком хорошие. Потому что гребли как раз «стариков», противников активных действий. А до не особо засветившихся молодых добраться не смогли. Так что организация становилась все более радикальной.

На квартире Иосифа также провели обыск. Правда, ничего не нашли, однако он понял, что достиг той точки, после которой действовать, находясь на легальном положении, уже не представляется возможным. Так что в мае 1901 года Джугашвили ушел в подполье, став одним из первых в России профессиональных революционеров.

В начале ноября Иосиф стал членом комитета тифлисской организации РСДРП. На такую должность он выбился потому, что более авторитетные товарищи уже смотрели на небо в клеточку. Но раз уж стал – так надо работать. Джугашвили послали организовывать работу в Батуме. И вот тут-то началось…

Батум (Батуми) являлся крупным портом на черноморском побережье Закавказья и крупным промышленным центром. Однако влияние социал-демократов было в этом городе минимальным. Но тут революционерам помогли… российские власти. Дело в том, что с забастовщиками власти боролись весьма интересным способом. Зачинщиков стачек вычислить было очень непросто. А еще сложнее – предъявить им судебное обвинение. Так что власти поступали следующим образом. Заподозренных рабочих высылали в административном порядке в глубинку – такое право имелось у губернаторов. Потом возник и специальный орган – Особое совещание при Министерстве внутренних дел. Так что большевики просто позаимствовали опыт Российской империи.

Более глупого способа борьбы с рабочим движением трудно придумать. Представьте – в спокойную глубинку прибывают люди с соответствующими настроениями и опытом. Что удивляться, если глубинка после этого перестает быть спокойной?

В Батум в 1900 году начали приезжать рабочие, «засветившиеся» в тифлисских забастовках. Ребята стали собирать вокруг себя недовольных. Это были стихийные кружки, лишенные какой-либо определенной идеологии. Но они являлись уже готовой средой для распространения социал-демократических идей. Так что вопрос заключался лишь в лидере, который рабочее недовольство направит в нужную сторону. И такой лидер появился.

Для начала Иосиф направился на завод Ротшильда, на котором имелся небольшой рабочий кружок. Джугашвили поставил вопрос ребром:

«Каждый из вас должен привести к нам еще хотя бы по одному человеку».

То же самое происходило и на собрании рабочих активистов завода Манташева. Следом произошло собрание людей с разных предприятий. Иосиф заявил:

«Вас семь человек, соберите каждый по семи человек у себя на предприятии и передайте им нашу беседу».

И дело пошло. Начались забастовки. Так на заводе Ротшильда в одном из цехов возник пожар. Рабочие приняли участие в борьбе с огнем. А вот премии выплатили только мастерам и бригадирам. Рабочих возмутила даже не «упущенная выгода», а несправедливость – лезли в огонь одни, деньги выплатили другим. Как часто бывает, руководство завода подвела жадность… Под чутким предводительством Джугашвили на заводе вспыхнула стачка. Причем рабочие заодно, раз уж все равно начали, потребовали отмены работы в выходные. Акция закончилась победой – администрация удовлетворила все требования рабочих.

«Более серьезная забастовка произошла на заводе Манташева – уже через неделю после первой. Во-первых, это было ничем не спровоцированное выступление. Во-вторых, и требований выставили больше. В „первой серии“ было: отмена ночных работ и работы в воскресные дни и вежливое обращение со стороны мастеров и администрации. Но, поскольку хозяева не спешили идти на уступки и даже вызвали полицию, то последовала и „вторая серия“ с требованием повышения заработной платы, отмены штрафов.

В конце концов, и эта забастовка закончилась победой рабочих. Да, опытный организатор – половина победы!»

(Елена Прудникова)

Тут я еще раз подчеркну. Для социал-демократов борьба за улучшение условий труда на том или ином предприятии не являлась самоцелью. Кроме завоевания авторитета, забастовки рассматривались как своего рода тренировка – рабочие учились действовать сплоченно, преодолевался стереотип: «А что мы можем». Так что успехи стачек являлись лучшей формой пропаганды. Дескать, видите, ребята? Если мы возьмемся все вместе, то можем и горы свернуть! При этом до поры до времени политические лозунги забастовщики не выставляли.

Одновременно эсдеки под руководством Иосифа перевезли в Батум типографию. Конечно, это было то еще чудо техники. Ни о каких печатных машинах речь не шла – эти сооружения были дорогими, громоздкими и работали с большим и очень характерным шумом.

Приходилось действовать «прадедовским способом». Набор и печать производились вручную. Причем наборная рамка была одна – так что для печати нескольких листов требовалось набрать и отпечатать один, потом набрать следующий… Дело непростое – но по сравнению с распространенными тогда у подпольщиков гектографами это был большой шаг вперед. Зато «типографию» было легко перемещать по городу. В конце концов она «прописалась» в одном из склепов городского кладбища.

Тем временем в российской экономике происходили невеселые события. Начался кризис. А это явление одинаково во все времена и во всех странах. Предприниматели начинают массовые увольнения и снижают расценки. Вот и в Батуме администрация завода Ротшильда объявила о намерении уволить 40 % рабочих. Снова началась забастовка. Однако тут у администрации позиция была выгоднее. Ведь в чем суть стачки? Предприятие прекращает работу – значит, хозяева не могут выполнить своих обязательств перед партнерами, несут убытки, подрывается их деловая репутация. Так что часто проще дать рабочим то, что они требуют. Однако во времена кризиса расклад иной – представители администрации говорят: «Не хотите работать? Так и идите за ворота!». Парадокс же в том, что именно во время кризиса количество забастовок резко возрастает.

На заводе Ротшильда начальство уперлось. Рабочие тоже отступать не желали. Так что забастовку попытались задавить привычными методами – была вызвана полиция, арестовавшая всех, кого сочла зачинщиками. Как правило, после таких действий забастовка прекращалась. Но не на этот раз. К пересыльной тюрьме, где содержались арестованные, явилось несколько сот рабочих. Лозунг был такой – или выпустите наших товарищей, или всех нас сажайте вместе с ними. Власти подумали – и в самом деле заперли всех участников митинга. Однако на следующий день пришли те рабочие завода Ротшильда, которые в первый день в митинге не участвовали, а вот теперь собрались штурмовать тюрьму. Между тем те, кто находились внутри, выломали двери и выскочили наружу. Дело принимало нешуточный оборот – полиция своими силами справиться уже не могла – а потому вызвала войска. Идея не самая лучшая – потому как солдаты обучены сразу стрелять на поражение. И они стали стрелять. Итог – 25 раненых, 13 убитых.

«И поезд мчит меня в сибирские морозы»

Разумеется, началось расследование. И вот тут-то и всплыла фамилия Джугашвили. 5 апреля 1902 года он был арестован. Для Иосифа начались «тюремные университеты». Кстати, этот термин – не такая уж метафора. Дело в том, что в процессе подпольной работы повышать свой теоретический уровень просто некогда. А вот в тюрьме времени много. Тем более что политических в те времена чаще всего располагали отдельно. У арестованных было время – как поспорить, так и просвещать молодежь. Нет ничего странного в том, что нередко те, кто попадал в тюрьму, вляпавшись по чистой случайности или «за компанию» – «все пошли и я пошел», – выходили убежденными социал-демократами, эсерами или анархистами. Вот и Иосиф все время проводил с книжкой. Заодно в спорах он совершенствовал полемические навыки. Развлекался Иосиф и более активно.

«Осенью 1903 года Батум посетил экзарх Грузии. Узнав, что высокий гость пожелал осмотреть тюрьму, Иосиф устраивает приуроченную к этому событию демонстрацию заключенных. После этой истории его переводят в Кутаиси, и, оставив в наследство тюремному начальству организацию заключенных в Батуме, он принимается за то же самое уже в новой тюрьме. Впрочем, даже худшая камера была не настолько плоха, чтобы испортить удовольствие от отсутствия уголовных соседей. Разве что для Иосифа это ухудшение условий было ощутимо. В тюрьме его и без того слабое здоровье серьезно пошатнулось, вплотную приблизился бич Кавказа – туберкулез.

…И так вот он, нисколько не скучая, сидел в кутаисской тюрьме. Ну, естественно, перевод подследственного из одной тюрьмы в другую для полицейской бюрократии был операцией непосильной – в Тифлисе, где решалась его судьба, Джугашвили „потеряли“. Когда следствие было окончено, местное жандармское управление, которому надоело возиться со столь беспокойным заключенным, предложило выпустить его до решения дела под особый надзор полиции. Тифлис отказал, Иосиф остался в тюрьме, однако кто-то в каких-то бумажках что-то не то написал, и к тому моменту, когда дело Джугашвили решилось, Тифлисское жандармское управление почему-то было уверено, что он выпущен под надзор полиции. Его стали искать и, естественно, нигде не нашли, после чего объявили розыск по всей Грузии. На протяжении всей этой суматохи разыскиваемый преспокойно сидел себе в кутаисской тюрьме».

(Елена Прудникова)

Тем временем жандармам стало известно и о деятельности Джугашвили в Тифлисе. Но вот найти доказательную базу никак не удавалось. Тем более, складывалось впечатление, что в Тифлисском жандармском управлении имелся саботажник, который разваливал дело. А что вы думали? Взаимоотношения революционеров, предпринимателей и жандармов – темный лес. Представители власти играли порой в очень непонятные игры. Предприниматели боролись друг с другом, в том числе – и помогая проводить забастовки на предприятиях конкурентов. Мы вряд ли когда-нибудь узнаем, кто на кого и почему работал.

И вот представьте жандармов, которые точно знают, что тот или иной революционер замешан в крамольной деятельности, – а посадить его не выходит.

Впрочем, выход был – уже упомянутое Особое совещание при Министерстве внутренних дел. Оно было создано специально для преследования тех, кого по суду привлечь невозможно. Большинство социал-демократов отправлялись в Сибирь именно по решению этой структуры. В отличие от эсеров и анархистов, которых привлекали по уголовным статьям.

Итак, по решению Особого совещания Джугашвили приговорили к ссылке в Восточную Сибирь сроком на три года.

«После этого его полтора месяца искали, еще два месяца готовили к этапу, и к месту ссылки он отправился только в конце ноября – в демисезонном пальто и легких ботинках. Ну, а кого это волновало – правительство брало на себя расходы по транспортировке заключенных, но снабжать их еще и теплой одеждой оно было не обязано. Между тем имущества у Иосифа было, как и всегда, только то, что на нем. И денег столько же, сколько всегда, – ни рубля. Небольшую сумму выдал отправляемым по этапу товарищам комитет РСДРП, да батумские рабочие собрали около 10 рублей и немного провизии. С чем он и отправился в сибирскую зиму…

…Конечно, Иркутск не Якутск, есть в Российской империи места и подальше. Но Восточная Сибирь – это очень далеко, и там очень холодно. Из Иркутска путь лежал дальше, в уездный город Балаганск, а оттуда – в селение Новая Уда. Как Иосиф в декабре, не имея теплой одежды, доехал до Новой Уды, история умалчивает. Зато стражники могли быть спокойны за нового ссыльного – зимой он никуда не денется, в Сибири без шубы не побегаешь. Точнее, они так думали, что могут быть спокойны…

Деревенька была крохотная, ссыльных в ней всего четверо. На ее нижнем конце, в бедном домике из двух комнат на краю болота, у крестьянки Марфы Литвинцевой и поселился Иосиф. Стояла зима, морозы доходили до минус тридцати градусов, а он в чем приехал, в том и жил, купить зимнюю одежду было не на что. Но он все равно не собирался задерживаться в ссылке и достаточно скоро ушел в побег. Правда, в первый раз отъехал недалеко – недооценил сибирские морозы, по пути понял, что без теплой одежды не доедет, и вернулся обратно».

(Елена Прудникова)

Долго в ссылке Джугашвили не пробыл. 5 января 1904 года он ушел в побег. Расчет был на то, что охрана будет отмечать Крещение – и ему удастся выиграть время. Так оно и вышло. Хотя уже на следующий день жандармы отправили по округе соответствующую ориентировку, но искали как-то вяло. Джугашвили добрался до города Балаганска, где другие ссыльные снабдили его деньгами и теплыми вещами и помогли добраться до находившейся в 65 километрах ближайшей железнодорожной станции Зима.

А дальше началось нечто не очень понятное. Иосиф отправился… на восток, в Иркутск. Дело в том, что побег из Сибири, особенно зимой – дело непростое. Система поимки беглых ссыльных была отработана. Каждый кондуктор был обязан сообщить о подозрительных пассажирах. Не говоря о станционных жандармах, которые тоже не дремали. У тех и других глаз был наметан. Тем более – за задержание беглеца полагалась премия.

Так что для побега были необходимы прежде всего деньги, хорошая одежда и надежные документы. Их-то Джугашвили и достал в Иркутске. Только вот вопрос: а у кого? Это так и осталось неизвестным. По крайней мере, товарищи из Тифлиса и Батума в этом не участвовали никак.

«Однако Сталин и сам внес изрядную путаницу в историю своего побега. Позднее, уже после победы революции, он любил время от времени рассказывать истории из дореволюционного прошлого или приводить их „к слову“, в качестве примеров. И уж тут-то его творческая фантазия разыгрывалась вовсю! Истории эти излагались во множестве вариантов, обрастая по пути авантюрными ходами и колоритными подробностями. Что касается первого побега из Сибири, то известны три версии того, как это было, и все три – в авторском изложении. Согласно одной версии, он заставил местного мужика везти его к ближайшей станции – 120 верст! – приставив к горлу кинжал. В другой – договорился, что на каждой станции будет выставлять ямщику „аршин водки“. Что это такое? О, это он может сейчас показать! Брался деревянный аршинчик[4] и вплотную уставлялся серебряными стаканчиками с водкой. Да если бы Иосиф имел деньги на такое количество водки, да еще и серебряные стаканы, то ему не было бы нужды ехать за деньгами в Иркутск. То он будто бы нанимался в секретные осведомители к приставу, о чем получал соответствующее удостоверение и щеголял им на всем пути из Сибири до Кавказа. В общем, фантазия работала отменно. А вот о том, что было после побега, Сталин рассказывать не любил».

(Елена Прудникова)

Как бы то ни было, Джугашвили удачно бежал. Интересно, что обстоятельства побега Лейбы Бронштейна тоже достаточно непонятны.

Бронштейн становится Троцким

После ареста Троцкий был помещен в николаевскую тюрьму, затем его перевели в Херсон.

«У меня не было смены белья. Три месяца я носил одну и ту же пару. У меня не было мыла. Тюремные паразиты ели меня заживо».

(Л. Д. Троцкий)

Но главной бедой было нахождение в одиночной камере. Пребывание в «одиночке» всегда считалось самым суровым вариантом тюремного наказания. Впоследствии Лев Давидович писал: «Изоляция была абсолютная, какой я позже не знал нигде и никогда, хотя побывал в двух десятках тюрем».

Известный журналист Влас Дорошевич, побывав на Сахалинской каторге, приводил мнение одного из тамошних работников: «Тюрьмовед-практик, один из сахалинских смотрителей, знаменитый своей жестокостью, великий специалист по части телесных наказаний, полагал так:

– Драть бросил. Что дранье! Ко всему человек привыкает. А вот хорошенькое одиночное заключение, к тому никто уж не привыкнет!»

Недаром в одиночном заключении у людей нередко начинаются проблемы с психикой. Тем более тяжело было заключение для Бронштейна, который, по большому счету, не являлся в это время идейным революционером. Так, играл в революцию и доигрался.

Впрочем, дальше стало легче.

«Скоро меня перевезли на пароходе в Одессу и там поместили в одиночную тюрьму, построенную за несколько лет перед тем, по последнему слову техники. После Николаева и Херсона одесская одиночка показалась мне идеальным учреждением. Перестукиванья, записочки, „телефон“, прямой крик через окна – словом, служба связи действовала почти непрерывно. Я выстукивал соседям свои херсонские стихи, они снабжали меня в ответ новостями. От Швиговского я успел через окно узнать о полученном жандармами пакете с моими бумагами и потому без труда расстроил план подполковника Дремлюги, пытавшегося устроить мне ловушку. Нужно сказать, что в тот период мы еще не начали отказываться от дачи показаний, как несколько лет спустя».

(Л. Д. Троцкий)

Правда, это Троцкий так излагает. По другим сведениям, Лейба вел себя в тюрьме по-разному.

«Порой в ходе следствия он вел себя, подобно ученику реального училища, разоблаченному в проказе и пытающемуся уйти от наказания. По словам А. Г. Зива, Лейба Бронштейн юлил и выкручивался, как мальчишка-озорник, которого судят грозные педагоги, всячески выгораживая себя. Но иногда он резко протестовал против тюремных порядков и, как в первых классах школы, становился организатором коллективных выступлений против начальства. Зив рассказывал, как Бронштейн организовывал буйные демонстрации неповиновения в тюрьме. Узнав о том, что за отказ снять шапку перед тюремным начальством одного заключенного бросили в карцер, Бронштейн и другие потребовали у надсмотрщика вызвать начальника тюрьмы. Тюремщик отказался. Бронштейн сам нажал кнопку вызова. Начальник выбежал во двор в сопровождении охраны. Увидев их, заключенные надели шапки на головы. В ярости начальник потребовал снять головные уборы. На это Бронштейн предложил начальнику снять свою фуражку. По сигналу начальства охрана набросилась на Бронштейна и увела его в карцер».

(Юрий Емельянов)

Сидя в камере, Бронштейн стал изучать… религиозную литературу. Для начала он проштудировал Новый Завет, с которым ранее как-то не сталкивался. Затем перешел к чтению религиозных журналов.

«Исследования о бесах или демонах, об их князьях, дьяволе и об их темном бесовском царстве каждый раз заново поражали и в своем роде восхищали молодую рационалистическую мысль кодифицированной глупостью тысячелетий. Пространное изыскание о рае, об его внутреннем устройстве и о месте нахождения заканчивалось меланхолической нотой: „Точных указаний о месте нахождения рая нет“».

(Л. Д. Троцкий)

Впоследствии Лейба объяснял это тем, что больше ничего в тюремной библиотеке не имелось. Но это вряд ли. Тюремные библиотеки в те времена имели очень неплохой подбор литературы. Дело в том, что «сидельцы», которым приносили с воли книги, оставляли их в тюрьме. Так что выбор имелся.

Одновременно Бронштейна заинтересовали статьи о масонстве. Впрочем, тогда масонство привлекало многих революционеров. Прежде всего – отнюдь не целями, а методами организации.

Вот что писал знаменитый теоретик анархизма князь П. А. Кропоткин:

«Масоны – это прежде всего всесветная политическая сила и вековая организация. И наше революционное движение очень много потеряет от того, если так или иначе не будет связано с масонством, имеющим свои нити и в России – и, конечно, в Петербурге – в самых разнообразных сферах».

«Я завел себе для франкмасонства тетрадь в тысячу нумерованных страниц и мелким бисером записывал в нее выдержки из многочисленных книг, чередуя их со своими собственными соображениями о франкмасонстве… Работа эта заняла в общем около года… К концу пребывания в одесской тюрьме толстая тетрадь, заверенная и скрепленная подписью старшего жандармского унтер-офицера Усова, стала настоящим кладезем исторической эрудиции и философской глубины».

(Л. Д. Троцкий)

Причем большинство авторов читаемых им материалов о масонах относились к «вольным каменщиками» критически – однако при этом они значительно преувеличивали силу и влияние масонства. На самом-то деле никакой всемирной масонской организации не существовало. Масоны были разделены на множество конкурирующих структур, которые зачастую ненавидели друг друга. К примеру, существовала организация «Великий восток Франции», члены которой имелись и в России. А была другая – «Великий восток России», в которой тоже многие состояли. Первая вторую за масонов не признавала.

Но из книг вырастал образ таинственной и мощной организации…

А вот марксистской литературы Бронштейн практически не знал. Хотя на тот момент в России легально издавалось довольно много марксистских материалов – так что при желании он мог бы что-нибудь и найти.

В тюрьме проявились и некоторые особенности Лейбы Давидовича.

«В душе Троцкого просто нет ни жестокости, ни человечности, вместо них – пустота. Душевное тепло к людям, не связанное с удовлетворением личных нужд, отсутствует в нем. Люди для него – просто особи, сотни, тысячи, сотни тысяч особей, способные питать его властолюбие. Троцкий нравственно слеп. Это врожденный физиологический недостаток, который англичане называют моральным помешательством. Душевный орган симпатии атрофировался у Троцкого в материнском чреве».

(А. Г. Зив)

В одесской тюрьме Лейба встретил человека, у которого впоследствии «позаимствовал» свой псевдоним. Это был тюремный надзиратель, известный своей свирепостью, его боялись не только заключенные, но и тюремное начальство. Впоследствии авторы, писавшие о Троцком, напридумывали на этот счет множество психологических и (особенно) психоаналитических объяснений. Хотя на самом-то деле псевдонимы порой выбирались случайно. Так, В. И. Ульянов, о чьем псевдониме тоже чего только не говорилось, взял себе всем известную фамилию только потому, что, отправляясь после ссылки за границу, он на всякий случай имел второй паспорт, выписанный на имя Н. Ленина. Этот документ Ульянову дал один из товарищей, позаимствовав его у пожилого родственника, который уж точно никуда ехать не собирался; дату рождения переправили. Первые статьи в «Искре» Ульянов подписывал «Н. Ленин».

Что касается нашего героя, то он пока что продолжал оставаться Бронштейном.

В тюрьмах он провел более двух лет. Наконец, Бронштейн получил приговор – четыре года сибирской ссылки. По дороге в Сибирь он познакомился-таки с только что вышедшей работой Ленина «Развитие капитализма в России». В Бутырской тюрьме, где находился по дороге, он вступил в брак с товарищем по борьбе – Александрой Соколовской, которая куда более, чем он, разбиралась в марксизме. В ссылке Бронштейн оказался не так уж далеко (по сибирским меркам) от Джугашвили – в селении Усть-Кут.

«В селе было около сотни изб. Мы поселились в крайней. Кругом лес, внизу река. Дальше к северу по Лене лежат золотые прииски. Отблеск золота играл на всей Лене. Усть-Кут знал раньше лучшие времена – с неистовым разгулом, грабежом и разбоем. Но в наше время село затихло. Пьянство, впрочем, осталось. Хозяин и хозяйка нашей избы пили непробудно. Жизнь темная, глухая, в далекой дали от мира. Тараканы наполняли ночью тревожным шорохом избу, ползали по столу, по кровати, по лицу. Приходилось время от времени выселяться на день-два и открывать настежь двери на 30-градусный мороз. Летом мучила мошкара. Она заедала насмерть корову, заблудившуюся в лесу. Крестьяне носили на лицах сетки из конского волоса, смазанного дегтем. Весною и осенью село утопало в грязи. Зато природа была прекрасна. Но в те годы я был холоден к ней. Мне как бы жалко было тратить внимание и время на природу. Я жил меж лесов и рек, почти не замечая их. Книги и личные отношения поглощали меня. Я изучал Маркса, сгоняя тараканов с его страниц.

Лена была великим водным путем ссылки. Окончившие срок возвращались по реке на юг. Связь отдельных ссыльных гнезд, которые росли вместе с революционным прибоем, почти не прерывалась. Ссыльные обменивались письмами, выраставшими в теоретические трактаты.

Обстановка была невеселая. Как писал один из революционеров-народовольцев, „самое страшное в ссылке – тоска“». А вот как оценивал окружавшую жизнь Троцкий:

«Идейные разногласия, как всегда в местах принудительного скопления людей, осложнялись дрязгами. Личные, особенно романтические конфликты, принимали нередко характер драмы. На этой почве случались и самоубийства. Одного киевского студента мы сторожили в Верхоленске по очереди. Я заметил блестящие металлические стружки на его столе. Потом уж выяснилось, что он строгал из свинца пули для охотничьего ружья. Мы не уберегли его. Направив ствол на сердце, он спустил курок пальцем ноги. Мы молча хоронили его на возвышенности. Речей мы тогда еще стеснялись, как фальши. Во всех больших колониях ссылки были могилы самоубийц. Некоторые ссыльные растворялись в окружающей среде, особенно в городах. Другие спивались. Только напряженная работа над собой спасала в ссылке, как в тюрьме».

Троцкий не пал духом. Он добился перевода в селение Илим, где устроился работать конторщиком.

«Переводы с места на место давались иркутским губернатором сравнительно легко. Мы переехали с Александрой Львовной за 250 верст восточнее, на реку Илим, где были друзья. Там я служил короткое время конторщиком у купца-миллионера. Его склады пушнины, лавки и кабаки раскиданы были на пространстве, равном Бельгии и Голландии вместе. Это был могущественный торговый феодал. Многие тысячи подвластных ему тунгусов он называл „мои тунгусишки“. Подписать фамилию он не умел и ставил крест. Жил скупо и скудно целый год и прокучивал десятки тысяч на нижегородской ярмарке. Я прослужил у него полтора месяца. Однажды я записал фунт краски-медянки как пуд и послал в отдаленную лавку чудовищный счет. Моя репутация была подорвана, и я взял расчет. Мы снова вернулись в Усть-Кут. Стояла лютая зима, морозы доходили до 44 градусов по Реомюру. Ямщик рукавицей сдирал льдины с лошадиных морд. На коленях у меня была десятимесячная девочка. Она дышала через меховую трубу, сооруженную над ее головой. На каждой остановке мы с тревогой извлекали девочку из ее оболочек. Путешествие прошло все же благополучно. Но в Усть-Куте мы пробыли недолго. Через несколько месяцев губернатор разрешил нам переселиться несколько южнее, в Верхоленск, где были друзья».

(Л. Д. Троцкий)

А деньги были нужны. К этому времени у Бронштейна была дочь, а позже родилась и вторая.

Чтобы заработать, он стал писать статьи в иркутскую газету «Восточное обозрение». В основном это были литературные обзоры.

«Я начал с деревенских корреспонденций, ждал в волнении появления первой из них, был поддержан редакцией, перешел к литературной критике и публицистике. Чтоб найти псевдоним, я раскрыл наудачу итальянский словарь – выпало слово antidoto, и в течение долгих лет я подписывал свои статьи Антид Ото, разъясняя в шутку друзьям, что хочу вводить марксистское противоядие в легальную печать. Газета неожиданно для меня повысила мой гонорар с двух до четырех копеек за строку. Это было высшим выражением успеха. Я писал о крестьянстве, о русских классиках, об Ибсене, Гауптмане и Ницше, Мопассане и Эстонье, о Леониде Андрееве и Горьком. Я просиживал ночи, черкая свои рукописи вкривь и вкось, в поисках нужной мысли или недостающего слова. Я становился писателем[5]».

(Л. Д. Троцкий)

Качество материалов удовлетворяло редакцию, так что заказов хватало. За «подвал» можно было заработать около пяти рублей. Не так уж и плохо по тем временам.

Как утверждал сам Лев Давидович, именно в ссылке он встал на марксистские позиции. Он установил связь с иркутской группой Сибирского социал-демократического союза, который в январе 1903 года объявил себя комитетом РСДРП. Для этой организации Бронштейн стал писать тексты прокламаций, хотя теоретические знания продолжали у него находиться в зачаточном состоянии.

«Об Ильине[6], авторе „Развития капитализма“, я смутно слышал в московской пересыльной (кажется, от Ванновского) как о восходящей социал-демократической звезде. О Мартове знал мало, о Потресове – ничего».

(Л. Д. Троцкий)

В 1902 году Бронштейн познакомился с Феликсом Дзержинским, которого этапировали вверх по Лене. От него он узнал про создание в Лондоне газеты «Искра». По большому счету, именно с этой газеты и началась настоящая история РСДРП как единой политической партии. Бронштейн это прекрасно понял.

«За границей создана „Искра“, поставившая своей задачей создание централизованной организации профессиональных революционеров, связанных железной дисциплиной действия. Пришла изданная в Женеве книжка Ленина „Что делать?“, целиком посвященная этому вопросу. Мои рукописные рефераты, газетные статьи и прокламации для Сибирского Союза сразу показались мне маленькими и захолустными перед лицом новой грандиозной задачи».

(Л. Д. Троцкий)

И вот тут-то Бронштейн начинает задумываться о побеге. Но это было непросто. Бежать с семьей и детьми – невозможно. Приходилось их оставлять. Впрочем, как утверждал Троцкий впоследствии, жена была готова к такому повороту. Революция – превыше всего.

Кроме кого, началась эпидемия побегов. Приходилось устанавливать очередь.

«Почти во всяком селе встречались отдельные крестьяне, еще мальчиками подвергшиеся влиянию революционеров старшего поколения. Они тайно увозили политиков в лодке, на телеге, в санях, передавая из рук в руки. Сибирская полиция была, в сущности, так же беспомощна, как и мы. Огромные пространства были ее союзником, но и ее врагом. Поймать бежавшего ссыльного было трудно. Больше шансов на то, что он утонет в реке или замерзнет в тайге».

(Л. Д. Троцкий)

Бронштейн ушел в побег 21 августа 1902 года. Его жена некоторое время обманывала жандармов, сделав чучело и положив его на сеновал. Она объясняла, что, дескать, муж заболел… Спохватились власти только через два дня. Этого хватило.

«Я без приключений сел в вагон, куда иркутские друзья доставили мне чемодан с крахмальным бельем, галстуком и прочими атрибутами цивилизации. В руках у меня был Гомер в русских гекзаметрах Гнедича».

(Л. Д. Троцкий)

Именно тут Лейба Бронштейн вписал в фальшивый паспорт новую фамилию и стал Львом Троцким.

Из Сибири он приехал в Самару, где пересекся Г. М. Кржижановским, руководителем Бюро Русской организации «Искры» и автором текста знаменитой революционной песни «Варшавянка». Секретарем у него трудилась сестра Ленина – М. И. Ульянова.

А вот дальше начинаются загадки.

«Совершенно не ясно, по каким причинам Троцкий получил поручение бюро провести инспекцию партийных организаций в Харькове, Полтаве и Киеве. Ведь он не состоял в РСДРП, а лишь сотрудничал с Сибирским союзом, но не стал его членом. К тому же эта организация еще не входила во всероссийскую партию. Неясно также, кто мог рекомендовать Троцкого и что могло содержаться в такой рекомендации? Весь его опыт политической работы сводился к написанию нескольких прокламаций для „Южно-русского рабочего союза“ и „Сибирского союза“. Его реферат о пользе создания централизованной партии был известен ограниченному числу лиц в Восточной Сибири. За пределами этого края не были известны и его литературные опыты. К тому времени Троцкий не имел возможности прославиться как блистательный оратор, покорявший массовые аудитории».

(Юрий Емельянов)

Ничем особенным Троцкий в этой поездке себя не зарекомендовал. Но тут оказалось, что его вызывают в Лондон. Опять же вопрос: а почему? Пока что ничем особенным Лев Давидович себя не проявил, чтобы его тащить в Лондон.

Некоторые историки связывают данный вызов с Александром Парвусом (Израилем Лазаревичем Гельфандом). По происхождению Парвус – сын еврея-ремесленника. Сначала жил в местечке Березино, потом переехал в Одессу-маму, где связался с революционными кружками. В 1885 году он отбыл учиться в Цюрих и даже получил степень доктора[7] философии. Он стоял у истоков «Искры» – в его квартире и располагалась редакция.

«Первые пять лет нашего столетия квартира Гельфанда в Швабинге была настоящим центром русской эмиграции… На своей квартире в Швабинге Гельфанд оборудовал нелегальную типографию с современным печатным станком, имевшим специальное устройство, которое позволяло мгновенно рассыпать набор, – это была мера предосторожности против возможных налетов полиции. На этом станке было отпечатано восемь номеров „Искры“».

(3. Земан и В. Шарлау, биографы Парвуса)

Личностью Парвус был очень мутной, его истинные цели непонятны. Но он играл активную роль в германской социал-демократии, а также поддерживал российских революционеров.

«Хотя Троцкого из России выписал Ленин, сделано это было, скорее всего, по подсказке Парвуса, отец которого, как и отец Троцкого, был крупным российским зерноторговцем».

(Георгий Элевтеров, журналист)

Кое-кто из авторов даже утверждает, что Парвус собирался вырастить из Троцкого «своего» лидера. Однако это подгонка задачи под ответ. Лев Давидович пока что ничем особенным не прославился, чтобы растить лидера именно из него. Но его отец вполне мог подсуетиться.

Как бы то ни было, Троцкий добрался до Лондона, успев по дороге пообщаться в Вене с лидером австрийской социал-демократии Виктором Адлером, с которого «стряс» некоторую сумму денег, а в Цюрихе встретился в будущим лидером меньшевиков П. Б. Аксельродом.

К Ленину Троцкий вломился ранним утром, подняв всех на ноги. Троцкий, как он сам писал, «выложил скромный запас своих русских впечатлений: связи на юге слабы, явка в Харькове недействительна, редакция „Южного рабочего“ противится слиянию, австрийская граница в руках гимназиста, который не хочет помогать искровцам».

Но самое главное, было неясно – а что Троцкому делать в Лондоне?

«Насчет моей работы разговор был в этот раз самый общий. Предполагалось, что я некоторое время пробуду за границей, ознакомлюсь с вышедшей литературой, осмотрюсь, а там видно будет. Через некоторое время я предполагал, во всяком случае, вернуться нелегально в Россию для революционной работы».

(Л. Д. Троцкий)

На этом и остановились. Для Льва Давидовича началась эмигрантская жизнь.

Извивы революционного пути

Сибирская ссылка – это один из моментов из дореволюционной истории, когда Сталин и Троцкий находились примерно в одинаковом положении. Но жизнь их снова развела по разным путям.

Обретение призвания

В подобных спорах побеждает тот, у кого лучше подвешен язык, а в этом немногие могли сравниться с Ходжой Насреддином.

(Владимир Соловьев, «Повесть о Ходже Насреддине»)

В Лондоне Троцкий под псевдонимом Перо занялся журналистикой для «Искры». Первая его заметка в этом издании вышла 1 ноября 1902 года и была посвящена празднованию в России 200-летия основания Петром I Шлиссельбургской крепости. Напомним, что крепость использовалась как тюрьма для политических и носила название «Русской Бастилии». В другой статье он критиковал идеи славянского братства, в третьей – политику русификации Финляндии.

Его работы особого впечатления не произвели. Патриарх российской социал-демократии, Георгий Валентинович Плеханов скаламбурил: «Перо вашего „Пера“ мне не нравится». И в самом деле. Троцкий не обладал ни теоретическими познаниями, ни знанием конкретики рабочего движения. И что самое главное – Троцкий был склонен к помпезным фразам и цветистым оборотам – что тогда являлось признаком провинциальной журналистики. «Искра» же позиционировала себя как пусть и нелегальная, но всероссийская газета. Любые ассоциации с провинциальностью были неуместны.

Что же касается теоретических знаний, то с ними было совсем плохо. В общем, на ниве журналистики Троцкому выдвинуться не удалось. Но тут его нашло его призвание. Именно так. Льву Давидовичу поручили новое дело. В лондонском Уайт-Чепеле проходили дискуссии между эмигрантами различных направлений – социал-демократами, народниками, «экономистами»[8] и так далее. Вот туда и направили Троцкого. Результат всех поразил. Оказалось, что молодой и не слишком образованный парень легко разбивает в дискуссиях мэтров. О причинах я уже писал. В публичной дискуссии побеждает не самый знающий или самый логичный, а самый остроумный. Тем более что у Троцкого был еще один козырь – он недавно приехал из ссылки, а другие эмигранты сидели за границей много времени. Так что им можно было всегда сказать: «Да что вы вообще знаете?»

Причем Троцкому понравился сам процесс. Он испытывал удовлетворение, схожее с чувствами актера после удачного выступления. Как он вспоминал: «Я возвращался в очень приподнятом настроении, тротуара под подошвами совсем не ощущал».

Успехи Льва Давидовича товарищи оценили и бросили его на схожую работу. Они послали его по Европе пропагандировать РСДРП. Это было важным делом. В мире существовал тогда II Интернационал – объединение социалистических организаций. Но в России имелись две конкурирующие социалистические партии – РСДРП и Партия социалистов-революционеров (эсеры). Каждая из организаций претендовала, что именно она является подлинным представителем российского социалистического движения. Причем позиции у эсеров были сильнее. Они ведь объявляли себя наследниками предыдущего поколения революционеров – прежде всего народовольцев. Это для сегодняшних людей террористы являются сомнительными персонажами. Но для тогдашних левых они были героями. А кто такие российские социал-демократы? Особого авторитета они завоевать не успели.

Так что Троцкого «бросили» на чтение лекций. Это его устраивало по разным причинам. Как уже сказано, сам процесс ему нравился. С другой стороны, он являлся эдаким «вольным стрелком», не слишком подчинявшимся партийной дисциплине.

…Нельзя сказать, что Троцкий работал, используя только свою природную одаренность в ораторском искусстве. Он очень много трудился, развивая свои способности. В его записках имеется подробнейший разбор приемов лучших социалистических ораторов того времени. Это интересно само по себе.

Вот что записано об Ульянове-Ленине: «Первые фразы обычно общи, тон нащупывающий, вся фигура как бы не нашла равновесия, жест не оформлен, взгляд ушел в себя, в лице скорее угрюмость и как бы даже досада – мысль ищет подхода к аудитории. Этот вступительный период длится то больше, то меньше – смотря по аудитории, по теме, по настроению оратора. Но вот он попал на зарубку. Тема начинает вырисовываться. Оратор наклоняет верхнюю часть туловища вперед, заложив большие пальцы рук за вырезы жилета. И от этого двойного движения сразу выступают вперед голова и руки… Руки очень подвижны, однако без суетливости и нервозности… Голос смягчался, получал большую гибкость и – моментами – лукавую вкрадчивость.

Но вот оратор приводит предполагаемое возражение от лица противника или злобную цитату из статьи врага. Прежде чем он успел разобрать враждебную мысль, он дает вам понять, что возражение неосновательно, поверхностно или фальшиво. Он высвобождает пальцы из жилетных вырезов, откидывает корпус слегка назад, отступает мелкими шагами, как бы для того, чтобы освободить себе место для разгона, и – то иронически, то с видом отчаяния – пожимает крутыми плечами и разводит руками, выразительно отставив большие пальцы. Осуждение противника, осмеяние или опозорение его – смотря по противнику и по случаю – всегда предшествует у него опровержению. Слушатель как бы предуведомляется заранее, какого рода доказательство ему надо ждать и на какой тон настроить свою мысль. После этого открывается логическое наступление. Левая рука попадает либо снова в жилетный вырез, либо – чаще – в карман брюк. Правая следует логике мысли и отмечает ее ритм. В нужные моменты левая приходит на помощь. Оратор устремляется к аудитории, доходит до края эстрады, склоняется вперед и округлыми движениями рук работает над собственным словесным материалом. Это значит, что дело дошло до центральной мысли, до главнейшего пункта всей речи».

А вот описание речи другой тогдашней «звезды» – лидера австрийских социалистов Виктора Адлера: «Оратор Адлер совсем особенный. Кто ждет от оратора живописных образов, могучего голоса, разнообразия жестов, бурного пафоса, пусть слушает Жореса. Кто требует от оратора изысканной законченности стиля и такой же законченности жеста, пусть слушает Вандревельде. Адлер не даст ни того, ни другого. У него хороший, внутренний голос, но не сильный, и притом голосом Адлер не владеет: неэкономно расточает его и под конец речи хрипит и кашляет. Жесты его не богаты, хотя и очень выразительны. Нужно еще добавить, что Адлер довольно сильно заикается, особенно в начале речи. Но в то же время это один из самых замечательных ораторов Европы.

Сильнейшее орудие Адлера – его ирония, глубокая, ибо исполненная нравственного содержания, и в то же время общедоступная, житейски-меткая. Как оратор-полемист, Адлер недосягаем. Он не пренебрегает, разумеется, и случайным, второстепенным промахом противника, но главная его задача всегда – вскрыть основную капитальную глупость. Именно глупость… И когда он говорит, подбирая для своей мысли слова и сопровождая свою работу игрой лица, которое освещается вспышками иронии, тогда даже и органический дефект его речи кажется необходимостью: короткие паузы, уходящие на то, чтобы совладать с заиканьем, как бы приближают слушателя к творческой работе оратора, – точно материал упорствует, не сразу поддаваясь резцу».

И третья «звезда», французский социалист, Жан Жорес: «На трибуне он кажется огромным, а между тем он ниже среднего роста… Как оратор он несравним и несравнен. В его речи нет той законченной изысканности, иногда раздражающей, которой блещет Вандервельде. В логической неотразимости он не сравнится с Бебелем. Ему чужда злая, ядом напоенная ирония Виктора Адлера. Но темперамента, но страсти, но подъема у него хватит на всех их… У французов ораторская техника – общее наследство, которое они берут без усилий и вне которого они немыслимы, как „культурный“ человек без платья. Всякий говорящий француз говорит хорошо. Но тем труднее французу быть великим оратором. А таков Жорес. Не его богатая техника, не огромный, поражающий, как чудо, голос его, не свободная щедрость его жестов, а гениальная наивность его энтузиазма – вот что роднит Жореса с массой и делает его тем, что он есть».

Как видим, Троцкий очень внимательно изучал приемы тогдашних выдающихся ораторов. Причем он убедился, что глубокое идейное содержание для публичного оратора не слишком-то важно. Куда важнее – отточенные ораторские приемы и хлесткие лозунги.

Но Троцкий внес и нечто свое. Это – чрезвычайное эмоциональное напряжение (или его имитация). Оно порождало эмоциональный контакт с аудиторией. Много лет спустя Троцкий описывал свои ощущения во время выступлений перед рабочими в 1917 году: «Моментами казалось, что ощущаешь губами требовательную пытливость этой слившейся воедино толпы. Тогда намеченные заранее доводы и слова позабывались, отступали под повелительным нажимом сочувствия, а из-под спуда выходили во всеоружии другие слова, другие доводы, неожиданные для оратора, но нужные массе. И тогда чудилось, будто сам слушаешь оратора чуть-чуть со стороны, не поспеваешь за ним мыслью и тревожишься только, чтобы он, как сомнамбула, не сорвался с карниза от голоса своего резонерства».

Однако этот талант имел и обратную сторону. Льва Давидовича часто заносило. Нередко он действовал во вред себе только потому, что слишком увлекался собственным красноречием. Тем более, как и многие люди с артистическим темпераментом, Троцкий слишком трепетно относился к своей персоне. Собственная роль в революционном процессе для него значила больше, чем сам этот процесс.

Но до поры до времени данные особенности его характера никому не мешали. В самом начале ХХ века российские революционные организации, в том числе и РСДРП, являлись не слишком влиятельными структурами. И никто не знал, что случится дальше. Троцкий поехал по Европе как агитатор, имел большой успех.

«Риторические приемы, которые часто портили его письмо, делали его речь еще более драматичной. Казалось, что он внутри себя переживает драматичный спектакль, где действующие лица преувеличенных размеров участвуют в гомерических битвах, достойных полубогов. Возвышаясь над толпой и чувствуя, что множество глаз устремлены на него, а он сам атакует множество сердец и умов тех, кто был внизу – он был в своей стихии. Современник описывает этого худого, невысокого человека с большими яростными глазами, большим чувственным ртом неправильной формы, который взгромоздился на трибуну, как хищная птица».

(Исаак Дейчер)

Однако, несмотря на свои успехи, Троцкий долгое время не мог попасть в редколлегию «Искры». То есть войти в фактическое руководство РСДРП. Ленин и Мартов были за его включение. Однако этому противился Плеханов. Ну, не нравился ему Лев Давидович. Возможно, основателя российского марксизма раздражала легковесность Троцкого. Плеханов-то являлся именно теоретиком.

Начало конфликта

Тем временем случилось событие, во многом определившее дальнейшую историю России. 30 июля-23 августа 1903 года сначала в Брюсселе, а после в Лондоне прошел II съезд РСДРП. На самом-то деле это был первый реальный сбор представителей партии. Первый съезд, как уже упоминалось, закончился ничем. А вот на II съезде всплыли противоречия. Главным предметом спора было – а какой мы хотим видеть партию?

Первый конфликт случился с представителями Бунда, еврейскими социал-демократами. Они видели партию как федерацию организаций, созданных по национальному признаку. Но ни Ленина, ни Плеханова это не устраивало. Они не понимали – зачем зачислять русских в одну структуру, евреев – в другую. И тут большую роль сыграл Троцкий. Он вместе с Мартовым выступил против этой светлой идеи. Поскольку и тот, и другой были евреями, то их выступления прозвучали эффектно. Заодно «искровцы» отмели «экономистов» – то есть умеренных, провозгласив курс на «диктатуру пролетариата». Однако главный конфликт разразился внутри самих искровцев. Формально разногласия возникли по поводу Устава. Ленин предложил формулировку:

«Членом партии считается всякий, признающий ее программу и поддерживающий партию как материальными средствами, так и личным участием в одной из партийных организаций».

Мартов считал, что член РСДРП может и не работать в конкретной «первичке».

За этим, казалось бы, неважным разногласием стояли разные жизненные позиции.

Владимир Ильич мечтал о жесткой дисциплинированной структуре. В ней не было места «тусовщикам». Потому что именно такими и являлись члены партии «вообще». В итоге Ленин продавил свою резолюцию. Но именно отсюда и пошел раскол между большевиками и меньшевиками. Как показала дальнейшая история, причины раскола заключались в различной психологии. Ленин и его сторонники собирались идти до конца. До победы. А его противников вполне устраивала перспектива выбить у правительства какие-то демократические свободы и играть роль «оппозиции его величества». А социализм… Когда-нибудь, когда для этого созреют соответствующие условия.

А что же Троцкий? Первоначально он поддерживал Ленина. Но внезапно, в самый разгар дискуссии переметнулся к его противникам.

Дальше – больше. Ленин выступил за «чистку» редколлегии «Искры». Формально это обосновывалось так. Редколлегия газеты состояла из шести человек: Г. В. Плеханова, В. И. Ленина, Ю. О. Мартова, В. И. Засулич, П. Б. Аксельрода, А. Н. Потресова. Первые трое писали на порядок больше статей, нежели остальные. Вот Ильич и предложил остальных вышибить. Это можно понимать как угодно – и как стремление Ленина к единоличной власти, и как желание убрать тех, кто реально не работает. Ведь члены редколлегии определяли политику газеты. Троцкий выступил решительно против ленинских предложений. Объяснения таким зигзагам позиции приводят разные. Но одно из них лежит на поверхности. Теоретически Лев Давидович выступал за дисциплинированную партию. Не зря ведь он увлекался масонами. Но, видимо, в процессе дискуссии Троцкий осознал: жесткая дисциплина коснется и его тоже. А вот это Троцкому никогда не нравилось. Дисциплину он не любил и не умел подчиняться ни тогда, ни впоследствии.

Имелось и еще одно обстоятельство. Троцкого уже в 1903 году куда больше интересовало европейское социал-демократическое движение. А большинство его лидеров были как раз умеренными. В Германии, Франции и Австро-Венгрии социалисты являлись легальными партиями, их вожди отнюдь не хотели менять свой статус – и лезть в революцию им было совсем ни к чему. Поэтому они поддержали меньшевиков.

Так, видный немецкий социалистический теоретик и общественный деятель Карл Каутский говорил члену РСДРП Лядову (М. Н. Мандельштаму): «Что вы хотите, мы вашего Ленина не знаем, он для нас человек новый. Плеханова и Аксельрода мы все хорошо знаем. Мы привыкли только в их освещении узнавать о положении вещей в России. Конечно, мы не можем поверить вашим утверждениям, что вдруг Плеханов и Аксельрод стали оппортунистами. Это нелепо».

Троцкий ушел в меньшевики. В сентябре 1903 года в Женеве было создано так называемое Бюро меньшинства, в числе которых был и Троцкий. Впоследствии к ним присоединился и Плеханов. Ленин был вынужден покинуть «Искру», его оттуда элементарно выжили. Началась грызня двух фракций социал-демократов. Формально партия не раскололась, но идейная война шла серьезная. Троцкий принял в ней активное участие.

«Троцкий, который все еще не успел доучить основы марксистской философии и еще два года назад опасавшийся, что Ленин и Плеханов будут его экзаменовать по марксизму, теперь уверенно распекал Ленина за плохое владение диалектическим материализмом, замечая: „Диалектике нечего делать с тов. Лениным“. Троцкий обвинял Ленина в искажении марксистской теории: „И это марксизм! И это социал-демократическое мышление. Поистине нельзя с большим цинизмом относиться к лучшему идейному достоянию пролетариата, чем это делает Ленин! Для него марксизм не метод научного исследования, налагающий большие теоретические обязательства, нет, это… половая тряпка, когда нужно демонстрировать свое величие, складной аршин, когда нужно предъявить свою партийную совесть!“

Однако доказательства идейных ошибок Ленина Троцкий подменял художественным вымыслом. Так значительную часть его брошюры занял выдуманный им разговор „меньшевика“ с „большевиком“ в ходе которого последний проявлял удивительную глупость. При этом „большевик“ постоянно ссылался на „план Ленина“, изложенный им в брошюре „Что делать“ „Меньшевик“ же „остроумно“ сравнивал этот план с „планом генерала Трошю“ времен франко-прусской войны, который лишь усугубил разгром Франции. (Видимо, это сравнение очень понравилось Троцкому, потому что впоследствии он не раз использовал сравнение осуждаемых им планов с „планом Трошю“.)

Вместо доказательного разбора достоинств или недостатков ленинской работы Троцкий предлагал читателям заменить в ней слово „социал-демократ“ словосочетанием „социалист-революционер“. Он голословно уверял, что в этом случае никто не заметит подмены. Столь же голословно Троцкий утверждал, что подобные манипуляции с произведениями меньшевиков не пройдут – „обожжете пальцы“».

(Юрий Емельянов)

Однако особой дружбы с меньшевиками у Льва Давидовича тоже не вышло. В редколлегию «Искры» Троцкий так и не попал – Плеханов его не пропустил. В итоге Троцкий, хотя и не вышел из меньшевистской фракции, однако по факту от них отошел и оказался как бы сам по себе. Но это не слишком его беспокоило. Он носился уже с собственной теорией.

Революция навсегда

«Российский пролетариат, оказавшись у власти, хотя бы лишь вследствие временной конъюнктуры нашей буржуазной революции, встретит организованную вражду со стороны мировой реакции и готовность к организованной поддержке со стороны мирового пролетариата. Предоставленный своим собственным силам рабочий класс России будет неизбежно раздавлен контрреволюцией в тот момент, когда крестьянство отвернется от него. Ему ничего другого не останется, как связать судьбу своего политического господства и, следовательно, судьбу всей российской революции с судьбой социалистической революции в Европе».

(Л. Д. Троцкий)

Теория перманентной революции является своего рода «фирменным знаком» троцкизма. Но дело-то в том, что создал ее не Троцкий, а Парвус. Об этом человеке уже упоминалось. Он был темной личностью, совершенно беспринципным, по складу характера – авантюристом, любителем половить рыбку в мутной воде.

Однако никто не отрицает, что Парвус был талантливым человеком.

«Выходец из России Парвус (Гельфанд) – человек незаурядных способностей („слон с головой Сократа“), оказавшийся в Европе раньше Ленина, был связан с немецкой социал-демократией, деловыми и масонскими кругами Европы. Обладая бесспорными теоретическими способностями, которые он расходовал налево и направо как шахматист на сеансе одновременной игры (он был фактическим разработчиком троцкизма, идеи Великого Турана для Турции, а также в одной из своих статей в 20-е годы дал подсказку для гитлеровской „Майн Кампф“), он был заземленным человеком (если не сказать – человеком себе на уме). Он когда-то написал несколько статей для „Искры“, снискавших одобрение Ленина».

(Георгий Элевтеров)

Положение Парвуса было своеобразным. Среди немецких социал-демократов он считался специалистом по России. А среди русских являлся кем-то вроде советника от II Интернационала. Осенью Троцкий прибыл в Мюнхен по приглашению Парвуса и поселился в его доме.

«Лев Давидович Бронштейн-Троцкий получил от хозяина гораздо больше, чем просто гостеприимство. Их краткая, но очень интенсивная дружба была одним из важнейших событий в жизни Троцкого».

(З. Земан, В. Шарлау)

Именно в Мюнхене и была сформулирована знаменитая теория.

Собственно, ничего особо нового в ней не было. Еще Маркс и Энгельс призывали «сделать революцию непрерывной до тех пор, пока все более или менее имущие классы не будут отстранены от господства, пока пролетариат не завоюет государственной власти».

Суть в том, что по мысли отцов-основоположников революционный процесс, начавшись в одной стране, продолжится в другой, потом в третьей. То есть капиталистические страны начнут валиться одна за другой, как костяшки домино. Надо только постоянно на них давить.

Однако Парвуса интересовала не столько всемирная победа социализма. Куда больше его волновала идея экономической интеграции европейских государств. Впоследствии Парвус сформулировал идею Соединенных Штатов Европы. Однако, как полагают некоторые авторы, это тоже было не целью, а скорее средством.

«Революция Парвуса была социально-экономической революцией против промышленного капитала Запада и против России в пользу мировых денег, устремившихся к мировому господству. Гитлеровцы называли себя „национал-социалистами“. Хозяев Парвуса можно было бы назвать интернационал-империалистами, хотя и те, и другие силы зла не имеют ничего общего ни с социальной справедливостью, ни с интернационализмом».

(Георгий Элевтеров)

И Россия должна была сыграть в этом деле важную роль.

«Всемирный процесс капиталистического развития ведет к политическим потрясениям в России. Это, в свою очередь, окажет воздействие на политическое развитие всех капиталистических стран. Русская революция потрясет буржуазный мир… А русский пролетариат может сыграть роль авангарда социальной революции».

(А. Парвус)

В этом отличие точки зрения Парвуса-Троцкого от меньшевиков. Последние как раз полагали: в России социалистическая революция долгое время будет невозможна, так как процент рабочих в стране очень мал.

Понимал ли Троцкий глубинную суть идей Парвуса? Возможно, и нет. Его увлекала именно идея перманентной социалистической революции. Россия же представлялась спичкой, которая разожжет. Вот характерный пассаж Льва Давидовича (выделено им. – А. Щ.).

«Без прямой государственной поддержки европейского пролетариата рабочий класс России не сможет удержаться у власти и превратить свое временное господство в длительную социалистическую диктатуру. В этом нельзя сомневаться ни одной минуты. Но с другой стороны, нельзя сомневаться и в том, что социалистическая революция на Западе позволит нам непосредственно и прямо превратить временное господство рабочего класса в социалистическую диктатуру».

Или еще.

«Если российский пролетариат, временно получивши в свои руки власть, не перенесет по собственной инициативе революцию на почву Европы, его вынудит к этому европейская феодально-буржуазная реакция».

Троцкий даже нарисовал примерную схему, как могут развиваться события в случае мирового пожара: «Торжество революции в России означает неизбежно победу революции в Польше. Не трудно себе представить, что революционный режим в десяти польских губерниях русского захвата неизбежно поставит на ноги Галицию и Познань. Правительства Гогенцоллерна и Габсбурга ответят на это тем, что стянут военные силы к польской границе, чтобы затем перешагнуть через нее и раздавить врага в его центре – Варшаве. Ясно, что русская революция не сможет оставить в руках прусско-австрийской солдатчины свой западный авангард. Война с правительствами Вильгельма II и Франца-Иосифа станет при таких условиях законом самосохранения для революционного правительства России. Какое положение займет при этом германский и австрийский пролетариат? Ясно, что он не сможет оставаться спокойным наблюдателем контрреволюционного крестового похода своих национальных армий. Война феодально-буржуазной Германии против революционной России означает неизбежно пролетарскую революцию в Германии. Кому такое утверждение покажется слишком категорическим, тому мы предложим представить себе другое историческое событие, которое более было бы способно толкнуть германских рабочих и германскую реакцию на путь открытого соразмерения сил».

Как видим, многие действия Троцкого как во время Гражданской войны, так и в двадцатых годах основывались на идеях, заявленных им еще в начале века.

Стоит отметить, что крестьян как общественную силу Троцкий вообще не воспринимал. Хотя крестьяне не только составляли подавляющее большинство населения Российской империи – у них были наиболее конкретные претензии к властям. Однако Троцкий их в упор не видел. По его представлениям русские рабочие, захватив власть, тут же займутся революцией в Европе.

Именно это формально и ставили ему в вину большевики. Хотя на самом деле это было чистой декларацией. До 1917 года никакие социал-демократы с крестьянами никак не работали. Впрочем, эсеры, объявившие себя крестьянской партией, с ними не работали тоже. Да и вообще – в России никто, ни левые, ни правые – не понимали, как решить аграрный вопрос. Когда Столыпин попытался это сделать, все впали в тихую панику – а вдруг он решит, что тогда нам останется? И когда столыпинская реформа провалилась, все вздохнули с облегчением.

Заодно Троцкий разработал и тактику восстания: «Отрывайте рабочих от машин и мастерских; выводите их через проходные ворота на улицу; направляйте их на соседние фабрики, объявляйте там стачку и ведите новые массы на улицу. Так, передвигаясь от фабрики к фабрике, от мастерской к мастерской, нарастая и сметая полицейские препятствия, выступая с речами и привлекая внимание прохожих, захватывая группы, которые идут в другую сторону, заполняя улицы, занимая первые попавшиеся здания, используя их для непрерывных революционных митингов с постоянно сменяемой аудиторией, вы внесете порядок в движение масс, поднимете их уверенность, объясните им цель и смысл событий, и таким образом вы превратите город в революционный лагерь – таков в целом план действий».

Возможно ли победить таким образом? Как-то не слишком верится. Но в конце-то концов, все эти теории – как Ленина, так и меньшевиков, и Троцкого – были плодами размышлений теоретиков-эмигрантов. В России дело обстояло вообще по-иному.

Логика революции

Между тем события в России приобретали все более серьезный оборот…

Вернувшегося после побега Иосифа Джугашвили встретили совсем не с восторгом. И в Тифлисе, и в Батуме он оказался никому не нужным. Причиной была обыкновенная грызня за власть. Новые люди, пришедшие за то время, когда Иосиф был в Сибири, хотели сами руководить. Тем более что руководителем Тифлисской организации была старый оппонент Иосифа И. И. Рамишвили. Он распорядился: не предоставлять беглецу никакой помощи по угрозой исключения из партии. Но ведь такое поведение надо как-то обосновать. Поэтому был запущен смутный слушок, что в Батуме появился полицейский агент. Такие слухи действуют убойно – в лицо-то «предъяв» Иосифу никто не кидал, а вот общаться с ним люди опасались. Кстати, эти слухи всплывали потом неоднократно – в том числе и после ХХ съезда, и в «перестройку». В качестве «доказательства» приводилась даже фотокопия некоего «документа», состряпанного человеком, понятия не имевшем о правилах жандармского делопроизводства. Но в описываемое время дело ограничилось лишь слухами. Интересно, что именно тогда будущий вождь познакомился с человеком, с которым впоследствии он будет долго то дружить, то бороться, – с Л. Б. Розенфельдом, более известным в истории как Каменев. Но от этого было не легче.

Причина отчуждения Иосифа Джугашвили была не только в амбициях отдельных лидеров. По нему ударил раскол между большевиками и меньшевиками.

Надо сказать, что идейные споры кипели только среди эмигрантов. На территории Российской империи отношения между двумя фракциями складывались по-разному. Были организации, которые строго следовали указаниям из-за границы. Имелись такие, где на раскол в верхах просто-напросто наплевали – и продолжали жить по старому. Были формально разделившиеся, на самом-то деле продолжавшие тесное сотрудничество. Но Закавказье выделялось даже на этом пестром фоне. Тут раскол произошел, но… по национальному признаку. Большевики оказались многонациональной организацией – тут были русские, грузины, евреи. А вот в меньшевиках оказались исключительно грузины. Недаром впоследствии, в 1918 году, эти ребята переродятся даже не в националистическую, а в шовинистическую партию.

Помимо всего прочего, нравы в Закавказье у борцов за народное счастье были веселыми. Это вам не споры Ленина с Мартовым. Так маевка в Батуме, состоявшаяся 1 мая 1904 года, закончилась большой дракой между представителями двух тенденций. Получил свое и Иосиф.

В общем, положение складывалось невеселое. Однако Джугашвили нашел выход. К этому времени в партии существовала промежуточная структура – Кавказский Союз РСДРП. Руководил им Союзный комитет во главе с весьма авторитетным товарищем – М. Г. Цхакая. Иосиф туда и обратился.

Нельзя сказать, чтобы его там встретили с распростертыми объятиями, – Иосифа серьезно проверяли. Но уже летом 1904 года он вместе с Каменевым вошел в упомянутый комитет. То есть стал одной из ключевых фигур в социал-демократическом движении на Кавказе. Причем в отличие от Троцкого, он не «прыгал через ступеньки».

В этом-то и заключалась принципиальная разница между двумя героями этой книги. Троцкий разглагольствовал о грандиозных планах восстания и о мировой революции, не организовав в жизни ни одной забастовки. Не называть же практической деятельностью его «игры в войнушку» в составе «Южно-Русского рабочего союза».

Иосиф Джугашвили знал это дело от и до. Именно в этот период он берет себе первый свой всемирно известный псевдоним – Коба. Вообще-то революционеры чаще всего брали себе клички «от фонаря». Конечно, вокруг псевдонима Троцкого существует множество разных психологических выкладок – но это умствования на пустом месте. А вот с Иосифом Джугашвили все понятно. Он, являвшийся в юности поэтом, взял себе звучный литературный псевдоним, позаимствованный из повести «Отцеубийца» знаменитого грузинского писателя Александра Михайловича Казбеги (1848–1893). Герой романа Коба – это типичный для романтической литературы XIX века «благородный разбойник», защищающий обиженных, карающий зло и противостоящий «системе».

Между тем обстановка в Империи все более накалялась. Количество забастовок уже просто зашкаливало. А Кавказ и раньше был не самым спокойным регионом. А уж теперь началось.

13 января в Тифлисе прошла первая массовая демонстрация, которая закончилась грандиозной дракой с полицией и казаками.

Но даже на бурлящем Кавказе особым случаем являлся Баку. Обстановочка там была просто аховой. Этот город был центром нефтедобычи, а профессия нефтяника в те времена отнюдь не была высокооплачиваемой. Скорее, наоборот, на эту работу шли те, кому больше некуда было податься. Так что в Баку трудились пролетарии в самом точном смысле этого слова. То есть те, у которых не было даже цепей, которые можно потерять.

Кроме того, нефтяные магнаты, такие как Нобель, Ротшильд и Манташев, в конкурентной борьбе не брезговали никакими методами. Они финансировали не только социал-демократов и эсеров – чтобы те гадили конкурентам, но и откровенных бандитов, нападавших на чужие прииски.

Прибавьте к этому многонациональный состав населения.

В начале ХХ века в городе проживало: 215 тысяч жителей, из них:

русских, украинцев и белорусов – 76,3 тыс. (35,5 %);

кавказских татар (так называли азербайджанцев) – 46 тыс. (21,4 %);

армян – 42 тыс. (19,4 %);

персов – 25 тыс. (11,7 %);

евреев – 9,7 тыс. (4,5 %);

грузин – 4 тыс. (1,9 %);

немцев – 3,3 тыс. (1,5 %);

татар – 2,3 тыс. (1,1 %).

Так что можно представить, что там творилось. Особенно если учесть, что армяне и азербайджанцы терпеть друг друга не могли. Ведь общественный подъем обостряет все противоречия. И пока одни идут бороться за повышение зарплаты, другие – спешат громить соседей «не той» национальности.

В июне-июле 1903 года в Баку разразилась мощная стачка, в которой приняли участие около 200 тысяч человек. В декабре 1904 года начались кровавые межнациональные столкновения, получившие название армяно-татарской резни.

Одновременно начались и новые рабочие выступления.

13 декабря 1904 года полыхнуло на нефтяных промыслах. На этот раз влияние большевиков было уже куда более заметным. Появился лозунг «Долой царское правительство!». Конечно, это еще «не долой самодержавие!», но прогресс налицо. Как обычно, рабочие развлекались демонстрациями – а поскольку народ в Баку был горячий, то демонстрации заканчивались столкновениями с полицией… Словом, шла нормальная классовая борьба.

Делать было нечего, пришлось вступить в переговоры с бастующими. Рабочие добились 9-часового рабочего дня, а для ночных смен и буровых партий – 8-часового, 4-дневного ежемесячного оплаченного отдыха. (В тогдашней России ни о каком отпуске для рабочих речь не шла.) Но что самое главное – рабочие заключили первый в России коллективный трудовой договор. А ведь требование заключения таких договоров являлось одним из главных в рабочем движении, сравнимыми лишь с требованием восьмичасового рабочего дня.

Чем дальше – тем больше. В 1905 году все уже пошло вразнос.

«Страна охвачена революционным безумием, и острее, чем где бы то ни было, это проявляется на Кавказе. В Баку снова резня, горят нефтепромыслы. Демонстрации становятся все ожесточеннее, завершаясь кровавыми столкновениями с казаками и городовыми, в Тифлисе одна такая драка унесла жизни около 100 человек. В середине октября начинается повсеместное создание отрядов самообороны, или „красных партизан“. Стало так горячо, что даже большевики и меньшевики на время помирились».

(Елена Прудникова)

Иосиф Джугашвили принимал активное участие в создании вооруженных отрядов. Так, он руководил созданием «красных сотен» в Чиатурском марганцево-промышленном районе. Он же в качестве эмиссара Союзного комитета осуществлял курс руководства РСДРП на подготовку всероссийской политической забастовки. Которая и разразилась в России в октябре. Справедливости ради стоит отметить, что большевики были тут не самыми главными. В раскрутке этого мероприятия принимали участие весьма разные силы – и революционеры разных толков, и либералы. И цели у них были тоже очень разные. Но эффект был мощнейший. Достаточно сказать, что в продолжение стачки Николай II держал в Петергофе под парами всю яхту, готовясь удрать в любой момент. Его с большим трудом отговорили от этого шага. Вот как описывает это полковник А. Герасимов, на тот момент – начальник петербургского Охранного отделения: «Я высказался решительно против отъезда царя, решивши, что если царь уедет, то с династией в России навсегда будет покончено. Не будет центра, вокруг которого могли бы объединиться силы порядка, и революционные волны захлестнут столицу, а вместе с ней и всю Россию. Как не тревожно положение, надо оставаться. Если царь уедет, он уже не сможет вернуться».

Однако Закавказье было все-таки далекой провинцией. Основные события разворачивались в столице. И вот там-то появился Лев Давидович Троцкий.

На гребне волны

Неудачный состав военных и гражданских администраторов, не обладавших ни твердостью характера, ни инициативой, и с такой легкостью сдававших свои позиции, усугублялся тем обстоятельством, что, воспитанные всей своей жизнью в исконных традициях самодержавного режима, многие начальники были оглушены свалившимся им на головы Манифестом, устанавливающим новые формы государственного строя, в которых они поначалу не разобрались.

(Генерал А. И. Деникин)

17 октября 1905 года Николай II издал свой знаменитый манифест. Суть его была в следующем:

«1. Даровать населению незыблемые основы гражданской свободы на началах действительной неприкосновенности личности, свободы совести, слова, собраний и союзов.

2. Не останавливая предназначенных выборов в Государственную Думу, привлечь теперь же к участию в Думе, в меру возможности, соответствующей краткости остающегося до созыва Думы срока, те классы населения, которые ныне совсем лишены избирательных прав, предоставив засим дальнейшее развитие начала общего избирательного права вновь установленному законодательному порядку.

3. Установить, как незыблемое правило, чтобы никакой закон не мог воспринять силу без одобрения Государственной Думы и чтобы выборным от народа обеспечена была возможность действительного участия в надзоре за закономерностью действий поставленных от Нас властей».

Однако успокоения этот Манифест не принес. Если либералы в большинстве сочли, что они достигли, чего хотели, то радикальные социалисты были иного мнения. Ведь ни рабочим, ни крестьянам этот документ не давал ровным счетом ничего. Более того, Манифест расценили как слабость.

С октября 1905 года в некоторых городах стали создаваться параллельные структуры власти – Советы рабочих депутатов. Они образовывались на голой наглости, явочным порядком. Благо власти находились в полной растерянности.

Первым был создан Петербургский совет рабочих депутатов. Он возник 13 октября, то есть еще до опубликования Манифеста. В воззвании, принятом на первом заседании, говорится: «…В ближайшие дни в России совершатся решительные события. Они определят на долгие годы судьбу рабочего класса. Мы должны встретить эти события в полной готовности, объединенные нашим общим Советом»…

Точное название этой структуры: «Общегородской Совет Рабочих Депутатов гор. Петербурга». Предполагалось, что в нее должен входить один депутат от 500 рабочих. Хотя на самом деле эти нормы были достаточно условны. Всего же в Совет входило 562 депутата от 147 предприятий, 34 мастерских и 16 профсоюзов. Очень интересна профессиональная принадлежность депутатов: 351 – металлисты, 57 – текстильщики, 32 – печатники. То есть большинство было представителями квалифицированных и высокооплачиваемых рабочих профессий.

Политические пристрастия распределялись так: 65 %, социал-демократов, 13 % эсеров, 22 % беспартийных. Между эсдеками не существовало единства. Причем разница взглядов не определялась приверженностью к теориям эмигрантских кланов большевиков и меньшевиков. Различие заключалось в степени радикализма каждого конкретного товарища. Ввиду разброса взглядов председателем Совета стала компромиссная фигура – беспартийный Г. С. Хрусталев-Носарь.

И вот в этой структуре заместителем председателя оказался Л. Д. Троцкий. Впрочем, на территории Российской империи он появился гораздо раньше. В феврале 1905 года Троцкий прибыл в Киев, по документам прапорщика Арбузова. Некоторое время он находился в подполье – и в это время активно контактировал с Леонидом Борисовичем Красиным. Этот человек, прозванный «инженером революции» также в какой-то мере является «соединительным звеном» между двумя героями этой книги. Красин и в самом деле являлся инженером-электротехником. Он руководил строительством электростанции в Баку. Именно на этом строительстве Красин организовал знаменитую подпольную типографию «Нина», которая печатала «Искру» и ряд других революционных изданий. При этом Красин устроил на работу на стройку большое число революционеров – в том числе и будущего тестя Сталина Сергея Яковлевича Аллилуева.

Примечательно, что типография, оборудованная по последнему слову техники, так и не была раскрыта. Уже в 1905 году она переместилась в Выборг и после Манифеста приобрела легальный статус. Кроме того, Красин отлично умел выбивать деньги на партийные нужды – в том числе и из бакинских миллионеров. Разумеется, Коба в Баку с ним неоднократно встречался.

С начала 1905 года товарищ Красин возглавлял Боевую техническую группу (БТГ) при Петербургском комитете РСДРП, в задачу которой сперва входило издание партийной литературы, а потом – подготовка вооруженного восстания. В рамках этой деятельности Красин активно закупал оружие и боеприпасы и создавал боевые отряды. Что же касается политических взглядов Красина, то они были типичны для «технарей»: «Надоели ваши фракционные споры, надо революцию делать!» Так он последовательно выступал против дрязг большевиков и меньшевиков.

Троцкий прибыл в Петербург 15 октября. Вскоре приехал и Парвус. И тут же Троцкий занялся любимым делом – произнесением речей. Так в день публикации Манифеста Лев Давидович очень эффектно выступил на заседании Совета:

– Граждане! Наша сила – в наших руках. С мечом в руке мы должны защитить свободу. А царский Манифест – смотрите! – это лишь клочок бумаги.

«Театральным жестом он помахал Манифестом перед толпой и яростно смял его в своем кулаке. „Сегодня он дает нам свободу, а завтра отберет ее и разорвет в клочья, как сейчас я рву в клочья эту бумажную свободу перед вашими глазами“».

(Исаак Дейчер)

Деятельность имела успех. Троцкий вошел в Исполком Совета от… фракции меньшевиков. Одновременно Троцкий на пару с Парвусом занялся активной издательской деятельностью. К этому времени большевики уже легально издавали газету «Новая жизнь». Примечательно, что редактором был поэт и теоретик символизма (!) М. Н. Минский, издательницей – жена Максима Горького актриса М. Ф. Андреева. Газета имела тираж 80 тысяч экземпляров.

Парвус большевиков переплюнул на раз. Совместно с Троцким он арендовал небольшую «Русскую газету» и, по словам И. Дейчера, «превратил ее в популярный орган воинствующего социализма». Издание взлетело как ракета. За несколько дней тираж газеты скакнул с 30 тысяч до 100, а вскоре и вовсе вырос до полумиллиона. Даже для бурного революционного времени это был невероятный успех. Могли бы печатать и больше, но техника не справлялась с удовлетворением потребностей читателей. Я, профессиональный журналист, могу только снять шляпу. Парвус, конечно, был той еще сволочью. Но работать-то он умел.

Секрет был прост. «Русская газета» являлась типичной, как тогда говорили, «газетой-копейкой». То есть изданием, журналисты которого умели писать для массового читателя. Парвус добавил революционных идей – и акулы пера стали выдавать на гора доступные и понятные всем статьи.

Главным делом Совета была подготовка вооруженного восстания в столице. Троцкий заявлял: «События работают на нас, и нам не надо ускорять их темп. Мы должны растянуть период подготовки для решающего действия насколько мы можем, скажем, на месяц или два, пока мы не создадим такую спаянную и организованную армию, какую только возможно».

Вообще-то восстание в Санкт-Петербурге являлось чистейшей авантюрой. Город был буквально забит гвардейскими частями, в которых никакого влияния у революционеров не имелось. Это были совсем не моряки, уже тогда имевшие склонность бунтовать. Но вот очень хотелось…

И тут снова начинаются загадки. Что получалось? Беглый ссыльный направо и налево произносит пламенные речи. Установить его личность Охранному отделению никакого труда не составляло. Но… Работники охранки делают вид, что так и нужно. Начальник этой структуры полковник Герасимов в своих мемуарах это странное обстоятельство обходит стороной. Получается – то ли сами жандармы тоже играли в какие-то непонятные игры, то ли их начальники…

Тем не менее, 26 октября руководство Петербургского Совета во главе с Г. С. Хрусталевым-Носарем арестовали. А вот Троцкого среди арестованных не оказалось. На следующий день было избрано временное председательское бюро из трех человек. Лев Давидович был одним из них.

Однако стало понятно, что надежды на дальнейшее обострение обстановки не оправдываются. Всеобщая забастовка прекратилась, да и вообще, многие рабочие решили не гнать события, а поглядеть, как пойдет дальше.

И тут отличился Парвус. По его инициативе Совет провозгласил так называемый «Финансовый манифест». Там указывалось, что «самодержавие никогда не пользовалось доверием народа и не имело от него полномочий. Посему мы решаем не допускать уплаты долгов по всем тем займам, которые царское правительство заключило, когда явно и открыто вело войну со всем народом».

А потому:

«Следует отказаться от амортизационных выплат, так же как и вообще от всех выплат в пользу государства. При заключении любых сделок, включая заработной платы, оплата должна производиться золотом, а в случае, если сумма не превышает 5 рублей, полновесной монетой. Все депозиты должны быть отозваны из сберегательных банков и из государственного банка и выплаты должны производиться золотом».

По сути, это БЫЛА попытка повалить финансовую систему страны. И кое-чего Парвус добился.

В постановлении Государственного совета России за 1905 год по поводу «Финансового манифеста» сказано: «Среди населения возникла беспримерная в истории нашего государственного кредита паника, вызванная этим преступным воззванием и сопутствующею ему противоправительственною агитацией крайних партий: истребование вкладов из государственных касс приняло стихийный характер и выразилось к концу отчетного года в громадной цифре 148 с лишком миллионов. Одновременно с сим значительно увеличились требования производства платежей золотом и весьма возросли операции по продаже валюты, обусловленные отливом капиталов за границу».

Можно спорить о политических мотивах данной акции, но то, что это была прежде всего финансовая афера, – сомневаться не приходится. Как всегда – самые удачные аферы делаются во время революций…

Но вот тут-то ребята зарвались. 3 декабря 1905 года полиция дождалась очередного заседания, которое проходило в здании Вольно-экономического общества на Забалканском (Московском) проспекте. Потом здание окружили и повязали всех присутствовавших. Арестовали 190 человек. Одновременно была закрыта и газета «Новая жизнь». В числе арестованных был и Троцкий. А вот Красин сумел уйти. Парвус некоторое время скрывался и даже пытался возродить Совет, но взяли и его. Парвуса арестовали в апреле 1906 года.

Лев Давидович снова оказался за решеткой. Сначала его поместили в «Кресты», затем перевели в Петропавловскую крепость, после – в Дом предварительного заключения и под конец – в пересыльную тюрьму.

Суд начался 19 сентября 1906 года. Это был именно нормальный суд, а не Особое совещание. Троцкий не был бы собой, если бы не стал на заседании ораторствовать.

«Какое бы значение ни имело оружие, не в нем, господа судьи, великая сила. Нет! Не способность массы убивать других, а ее великая готовность умирать – вот что, господа судьи, с нашей точки зрения, определяет победу народного восстания».

Кроме того, обвиняемые пытались «перевести стрелки» – они стали обвинять правительство в организации еврейских погромов, прокатившихся в 1905 году по Югу России. Но не вышло. В итоге Троцкий и другие 13 членов Совета были осуждены на пожизненную ссылку в село Обдорское на Оби.

Однако до места ссылки Лев Давидович не доехал. 12 февраля 1907 года караван из саней со ссыльными достиг города Березова – того самого, куда в 1728 году сослали Александра Даниловича Меньшикова. Там Троцкий симулировал радикулит, и его оставили в больнице. Дальше уже было проще – благо у Льва Давидовича имелись с собой припрятанные фальшивый паспорт и некоторое количество золотых червонцев. По его словам, монеты он спрятал в каблуках ботинок.

Хотя, скорее всего, дело было не в такой уж ловкости Троцкого. Обстановка в стране продолжала оставаться нестабильной, никто не знал, чем все закончится. Так что к политическим жандармы относились очень предупредительно. В самом деле – а вдруг он завтра министром станет?

Так что Троцкий убег, благополучно добрался до Петербурга, откуда подался в Финляндию. А это уже была наполовину заграница. Российские правоохранительные органы действовать там не имели права, они должны были обращаться к местной полиции, а та не спешила реагировать. Еще бы!

«Гельсинфорский полицмейстер был… революционный финский националист. Он обещал предупредить меня в случае какой-нибудь опасности со стороны Петербурга».

(Л. Д. Троцкий)

Вскоре Лев Давидович перебрался в Швецию. Парвус очутился в Европе еще раньше – он сбежал из Енисейска (город в 270 километрах севернее Красноярска).

Описанные события принесли Троцкому значительные политические дивиденды. Ведь до этого он был всего лишь одним из революционеров-теоретиков, которых в эмиграции обреталось множество. А теперь во время дискуссий он мог «рвать тельняшку» – дескать, я-то стоял во главе реальной революционной структуры, и не вам меня учить, как революцию делать! А ведь первая русская революция была на Западе чрезвычайно популярна. Причем ее «пиарили» как убежденные люди левых взглядов, так и «заклятые друзья» нашей страны.

Стоит упомянуть еще об одном. О своем пребывании Лев Давидович выпустил книгу «Туда и обратно». Это были записки о его приключениях – и только. А вот Ленин или Сталин, оставившие многотомные собрания сочинений, ни одной работы не написали «просто так». Все их тексты написаны по конкретному политическому поводу, даже философские ленинские изыски. По одной простой причине. Ленина и Сталина интересовала прежде всего политическая борьба. А Троцкого – собственная роль в этой борьбе.

Террорист и политик

Между тем революция в России продолжалось. В декабре 1905 года произошло знаменитое Московское вооруженное восстание. Оно началось в значительной степени стихийно, а потому было отвратительно организовано. Однако подавить его сумел только присланный из столицы лейб-гвардии Семеновский полк. Московские воинские части воевать с повстанцами откровенно не хотели, они только изображали боевые действия.

Между тем восстания вспыхивали и в других городах.

«Вдоль Великого Сибирского пути образовались самозваные „комитеты“, „советы рабочих и солдатских (тыловых) депутатов“ и „Забастовочные комитеты“, которые захватывали власть. Сама Сибирская магистраль перешла в управление „смешанных забастовочных комитетов“, фактически устранивших и военное, и гражданское начальство дорог.

Официальные власти растерялись. Во Владивостоке комендант крепости, ген. Казбек, стал пленником разнузданной солдатской и городской толпы. В Харбине начальник тыла, ген. Надаров, не принимал никаких мер против самоуправства комитетов. В Чите военный губернатор Забайкалья, ген. Холщевников, подчинился всецело комитетам, выдал оружие в распоряжение организуемой ими „народной самообороны“, утверждал постановления солдатских митингов, передал революционерам всю почтово-телеграфную службу и т. д. Штаб Линевича, отрезанный рядом частных почтово-телеграфных забастовок от России, пребывал в полной прострации, а сам главнокомандующий устраивал в своем вагоне совещание с забастовочным комитетом Восточно-китайской железной дороги, уступая его требованиям…»

(Генерал А. И. Деникин)

В некоторых местах революционеры сумели захватить власть. Таким местом, к примеру, являлась «Красноярская республика». Она существовала с 6 декабря 1905 по 3 января 1906 года. Власть в городе захватил Объединенный совет рабочих и солдатских депутатов, в котором заправляли большевики А. А. Рогов, К. В. Кузнецов, И. Н. Воронцов. Совет фактически взял в городе власть. Солдаты рабочих поддержали. Правда, что делать, оказавшись у власти, Совет не знал. Так что в итоге восстание было подавлено.

В Ростове рабочие дружины вели бои с войсками с 13 по 20 декабря 1905 года. В Екатеринославе (Днепропетровске) вообще – с 8 до 27 декабря.

Возникли самоуправляемые территории и на селе – оттуда были выгнаны все представители власти, крестьяне стали решать свои дела сами. Так Маковская республика под Москвой продержалась до конца 1906 года.

Кроме того, именно на 1906 год приходится пик терроризма. Причем терроризма совершенно оголтелого. Боевики Партии социалистов-революционеров фактически вышли из-под контроля своего руководства, и каждая группа или даже отдельные члены решали – куда и в кого стрелять. Кроме того, появилась и Партия социалистов-революционеров максималистов. Активизировались анархисты. И те и другие являлись уже полными отморозками.

Что ж удивляться, что горячих кавказских социал-демократов тоже стало заносить на этот скользкий путь. Так, тифлисские эсдеки приговорили к смерти начальника штаба Кавказского военного округа генерал-майора Грязнова. Руководил подготовкой теракта Иосиф Джугашвили. 16 января 1906 года Грязнов был убит. Есть сведения, что Коба разрабатывал и план вооруженного восстания. Так, есть свидетельства о его «штабных играх». Находясь на одной из квартир, Иосиф взял солдатиков сына хозяйки и передвигал их по плану города.

Однако самой знаменитой акцией Иосифа Джугашвили было ограбление Тифлисского банка, случившееся 13 июня 1907 года. Непосредственно в «экспроприации» Коба не участвовал, он только ее разработал. Ею руководил Семен Аршакович Тер-Петросян, более известный по кличке Камо.

«13 июня 1907 года, в 10.30 утра, кассир и счетовод тифлисского отделения Государственного банка получили присланные из Петербурга деньги и повезли их в банк на фаэтоне под сильным казачьим конвоем. В центре города с крыши дома князя Сумбатова в процессию полетела бомба, еще несколько бомб бросили оказавшиеся поблизости боевики. Впоследствии писали: взрывы были такой силы, что погибли около пятидесяти человек, не считая раненых, но, по правде сказать, верится в это слабо. Кони, запряженные в фаэтон, остались целы. Кассир и счетовод тоже не пострадали – их всего лишь выбросило взрывом из фаэтона (а может статься, они и сами оттуда выпрыгнули – кому охота получить пулю, защищая казенные средства). Целью взрывов было не разнести полгорода и не перебить кучу народа, а всего лишь нейтрализовать конвой, и эта цель была достигнута – от взрыва и суматохи казачьи лошади стали беситься, конвой рассеялся, ошалевшие кони понесли фаэтон через площадь. На другом ее конце высокий прохожий бросил еще одну бомбу прямо под ноги лошадям. С проезжавшей мимо извозчичьей пролетки соскочил какой-то офицер, выхватил из разбитого фаэтона мешок с деньгами и умчался прочь».

(Елена Прудникова)

Правда, ничего толкового из этого ограбления не вышло. Большая часть денег была в пятисотрублевых кредитных билетах – их номера были известны и сообщены по всем банкам, в том числе и иностранным. Так что воспользоваться деньгами не удалось. При попытке их разменять несколько большевиков были арестованы за границей. В результате основную массу денег пришлось уничтожить.

Но это случилось позже. А по поводу ограбления в РСДРП вышел громкий скандал. К этому времени Коба был известен в кругах руководства партии (об этом – ниже). Так что члены ЦК РСДРП потребовали от Кавказского комитета разобраться. Те и разобрались – благо Джугашвили и его подельщики перед «акцией» вышли из партии. Это было сделано для того, чтобы в случае чего эсдеки могли заявить: а мы тут ни при чем, это какие-то независимые отморозки. Так что для санкций и делать ничего не надо было – просто подтвердить, что в РСДРП эти ребята не числятся. Однако есть сведения, что ограбление было изначально согласовано с Лениным. Так что Коба перебрался из Тифлиса в Баку и там без лишнего шума восстановился в партии.

Конечно, можно повозмущаться такими разухабистыми методами. Но я не стану этого делать. К этому времени в Закавказье всеми сторонами было пролито столько крови, что никого это не ужасало. Революционеры рассуждали так: а почему войска могут стрелять в безоружных бастующих рабочих, а мы должны придерживаться мирных методов? Тут уж было не до высокоморальных рассуждений. На войне как на войне.

Вот образец творчества Джугашвили времен первой русской революции (курсив его. – А. Щ.).

«Да, товарищи, до основания колеблется трон царского правительства! Правительство, которое награбленные с нас налоги раздает на жалованье нашим же палачам – министрам, губернаторам, уездным и тюремным начальникам, приставам, жандармам и шпионам; которое взятых у нас солдат – наших братьев и сыновей – заставляет проливать нашу же кровь; которое всячески поддерживает помещиков и хозяев в их повседневной борьбе с нами; которое сковало нас по рукам и ногам и довело до положения бесправных рабов; которое наше человеческое достоинство – нашу святая святых – зверски попрало и осмеяло, – именно это правительство шатается теперь и теряет почву под ногами!

Пора отомстить! Пора отомстить за славных товарищей, зверски убитых царскими башибузуками в Ярославле, Домброве, Риге, Петербурге, Москве, Батуме, Тифлисе, Златоусте, Тихорецкой, Михайлове, Кишиневе, Гомеле, Якутске, Гурии, Баку и других местах! Пора потребовать от него отчета за тех ни в чем не повинных несчастных, которые десятками тысяч погибли на полях Дальнего Востока! Пора осушить слезы их жен и детей! Пора потребовать от него ответа за те страдания и унижения, за те позорящие людей цепи, в которые оно с давних времен заковало нас! Пора покончить с царским правительством и расчистить себе путь к социалистическим порядкам! Пора разрушить царское правительство!

И мы разрушим его.

Наша кровная обязанность – быть готовыми к такому моменту. Так будем же готовиться, товарищи! Давайте сеять доброе семя в широких массах пролетариата. Протянем друг другу руки и сплотимся вокруг партийных комитетов! Мы не должны забывать ни на одну минуту, что только партийные комитеты могут достойным образом руководить нами, только они осветят нам путь в „обетованную землю“, называемую социалистическим миром! Партия, которая открыла нам глаза и указала на врагов, которая организовала нас в грозную армию и повела на борьбу с врагами, которая в радости и горе не покидала нас и шла всегда впереди нас, – это Российская социал-демократическая рабочая партия! Она же будет руководить нами и впредь, только она!

Учредительное собрание, избранное на началах всеобщего, равного, прямого и тайного голосования, – вот за что мы должны бороться теперь!

Только такое собрание даст нам демократическую республику, крайне нужную нам в нашей борьбе за социализм.

Так вперед же, товарищи! Когда царское самодержавие колеблется, наша обязанность готовиться к решительному натиску! Пора отомстить!

Долой царское самодержавие!

Да здравствует всенародное Учредительное собрание!

Да здравствует демократическая республика!

Да здравствует Российская социал-демократическая рабочая партия!»

Однако Иосиф Джугашвили являлся не только организатором забастовок и террористом. Таких-то людей было тогда немало. Как немало имелось и революционеров-теоретиков. А вот Коба умел и то, и другое.

«С самого начала, с семинарского кружка Иосиф серьезно и упорно изучал марксизм и постепенно становился если и не теоретиком, то крупнейшим на Кавказе истолкователем теории Маркса – спасибо семинарскому образованию, это он делать умел! Ко времени, о котором идет речь, он уже был известен и за границей. Примерно в 1903 году состоялось заочное знакомство с Лениным, который услышал об Иосифе от одного из его друзей, в то время находившегося в Берлине. В конце 1903 года, уже в Сибири, Иосиф получил письмо Ленина, которое тщательно, несколько раз перечитал и по старой конспиративной привычке сжег – потом он долго не мог себе этого простить.

Ленинские работы Иосиф читал все. Его поражало, как этот человек умеет излагать свои мысли. „Только Ленин умел писать о самых запутанных вещах так просто и ясно, сжато и смело – когда каждая фраза не говорит, а стреляет“, – писал позднее Сталин. В то время он преклонялся перед Ильичом до такой степени, что его в насмешку называли „левой ногой Ленина“. И вот в декабре 1905 года на партийной конференции в финском городе Таммерфорсе они наконец познакомились. Правда, Иосиф был несколько разочарован внешним видом вождя, тем, что „горный орел нашей партии“ оказался отнюдь не богатырем-великаном, а человеком весьма и весьма среднего роста. Коба и сам был не великаном, но он ведь не „горный орел партии“, а всего лишь подмастерье революции – так он позднее определил свой профессиональный уровень того времени.

Однако как бы он сам себя ни оценивал, на этой конференции, первом в своей жизни чисто политическом мероприятии, Иосиф сразу же заявил о себе как о думающем политике и крупном партийном деятеле. Он обратил на себя внимание, рассказывая о положении дел на Кавказе. По тому, как он владел информацией, как излагал ее, видно было, что это человек серьезный – и если не формально, то фактически он показал себя крупным политиком, хотя и работал пока в масштабе своей карликовой партии. И, что было для него еще важнее, они сразу нашли общий язык с Лениным – оказалось, что эти двое смотрят на происходящее одними глазами. С тех пор Иосиф делит свое время между текущей партийной работой и заграничными поездками, поскольку после событий 1905 года ЦК прочно прописался в эмиграции».

(Елена Прудникова)

После бури

Уже к середине 1906 года стало понятно, что революция идет на спад. Нет, крестьянские восстания и террористические акты эсеров, максималистов и анархистов продолжались аж до 1908 года. Но было очевидно: пожар догорает. И перед революционными партиями, в том числе и перед РСДРП встал вопрос: что делать?

Первая встреча

Для начала большевики и меньшевики попытались объединиться. 23 апреля-8 мая 1906 года в Стокгольме состоялся IV съезд РСДРП, получивший имя «объединительного». Формально партия снова стала единой, но это было всего лишь декларацией. Слишком далеко разошлись взгляды. Ленин и другие большевики полагали: надо перегруппировать силы, проанализировать допущенные ошибки и готовиться к новым боям. А вот меньшевиков как-то снова в бой не тянуло. Нет, они не высказывались за полный отказ от подпольной борьбы. Но склонялись к принципу «потихоньку-помаленьку». Очевидно, что надежда была на царское правительство, которое со временем даст им возможность заниматься легальной борьбой за права рабочих. Кстати, П. А. Столыпин через несколько лет изо всех сил пробивал «рабочие законы» – но жадность предпринимателей даже он не смог преодолеть.

В такой обстановке в Лондоне 13 мая-1 июня 1907 года прошел V съезд РСДРП. Это было последнее совместное мероприятие, в котором участвовали большевики и меньшевики. Для темы нашей книги интересно то, что на этом съезде присутствовали как Лев Троцкий, так и Иосиф Джугашвили (под псевдонимом Иванов). Коба прибыл как делегат от Тифлисской организации. (Напомню, что съезд состоялся до знаменитого ограбления.) Впрочем, среди 342 делегатов он особенно не выделялся, тем более что присутствовал на вторых ролях – всего лишь с правом совещательного голоса.

Куда интереснее было положение Троцкого. Дело в том, что он представлял самого себя. Как мы помним, Иосиф Давидович последовательно порвал как с большевиками, так и с меньшевиками. А ведь партийный съезд – это не тусовка в ночном клубе, куда пускают всех желающих. А тем более – далеко не всем дают выступать. Но здесь Льву Давидовичу сильно помогла его известность как одного из руководителей Петербургского Совета. Да и его выступление на суде запомнилось… В общем, обе фракции были отнюдь не против того, чтобы Лев Давидович влился в их ряды. Скорее, даже наоборот – и большевики, и меньшевики хотели переманить его к себе. Так, Ленин заявил: «Несколько слов о Троцком. Останавливаться на наших разногласиях с ним мне здесь некогда. Отмечу только, что Троцкий в книжке „В защиту партии“ печатно выразил свою солидарность с Каутским, который писал об экономической общности интересов пролетариата и крестьянства в современной революции в России. Троцкий признавал допустимость и целесообразность левого блока против либеральной буржуазии. Для меня достаточно этих фактов, чтобы признать приближение Троцкого к нашим взглядам. Независимо от вопроса о „непрерывной революции“ здесь налицо солидарность в основных пунктах вопроса об отношении к буржуазным партиям».

Если это перевести с политического сленга на нормальный русский, то получается: хотя мы с товарищем Троцким и не во всем согласны, но договориться-то можно…

Меньшевики придерживались схожей точки зрения.

С другой стороны, многие участники съезда полагали – Троцкий сможет выступить как примиритель. Ведь это лидеры фракций тянули на раскол, а многим партийцам было совершенно непонятно, зачем ссориться в такой непростой период.

В итоге Троцкому предоставили аж 15 минут для речи – что было много, другим давали по две минуты. И тут выяснилось – Лев Давидович претендует на роль лидера собственного течения. Он заявил: «Во избежание недоразумений я должен заявить, что в политических вопросах, разделяющих партию, я отнюдь не стою на какой-то специальной точке зрения „центра“, как приписывают мне некоторые товарищи. Позиция центра, на мой взгляд, предполагает ясное и твердое сознание необходимости компромисса как предпосылки общеобязательной тактики. Но если я сознаю и подчеркиваю необходимость компромисса, то это не значит, что моя собственная точка зрения на данный политический вопрос составлена путем компромисса, путем выведения арифметического среднего из двух противоречивых мнений».

Вы что-нибудь поняли? Вот и большинство делегатов тоже не поняли. Хотя из дальнейшего позиция Льва Давидовича стала понятнее: «Я решительно претендую на право иметь по каждому вопросу свое определенное мнение… Я сохраняю за собой право со всей энергией отстаивать свой собственный взгляд».

Правда, он так внятно и не объяснил – а в чем этот «собственный взгляд» состоит? В итоге у Троцкого не вышло сыграть на съезде сколько-нибудь значительную роль. Большинство делегатов проголосовали за большевистские резолюции – так что по факту снова произошел раскол (хотя формально партия разделилась лишь в 1912 году). Единственным объединяющим звеном осталась газета «Социал-демократ», которую продолжали издавать совместно.

Со Львом Давидовичем так будет случаться нередко. И тогда, и впоследствии Троцкого не раз подводило упоение собственным красноречием. Подобно глухарю на току, он так увлекался произнесением речи, что действовал во вред себе. Здесь же проявилась и еще одна черта Льва Давидовича – стремление во что бы то ни стало предложить оригинальную точку зрения. Это к тому, что он имел «богемный» тип характера. Для творческого человека стремление выделиться, обратить лично на себя внимание – совершенно нормальное дело. Но политика – это сугубо коллективный род человеческой деятельности. И уж тем более – тут не приветствуется стремление быть оригинальным ради оригинальности.

А товарищ Коба выпендрежа не терпел никогда. Вот и на V съезде он не оценил ораторских способностей Троцкого. В газете «Бакинский пролетарий» Иосиф Виссарионович написал подробный отчет о съезде. Там он впервые упомянул и своего будущего соперника и дал ему очень едкую характеристику (выделено мной. – А. Щ.): «Что же касается течений, наметившихся на съезде, то надо заметить, что формальное деление съезда на 5 фракций (большевики, меньшевики, поляки и т. д.) сохранило известную силу, правда, незначительную, только до обсуждения вопросов принципиального характера (вопрос о непролетарских партиях, о рабочем съезде и т. д.). С обсуждения вопросов принципиальных формальная группировка была фактически отброшена и при голосованиях съезд обыкновенно разделялся на 2 части: большевиков и меньшевиков. Так называемого центра, или болота, не было на съезде. Троцкий оказался „красивой ненужностью“».

Так закончилась первая встреча героев этой книги. Товарищ Коба вернулся на Кавказ, где продолжил свою деятельность. Троцкий остался в Европе.

А вот у Льва Давидовича с деятельностью вышло неважно… Ведь и среди меньшевиков он не занял сколько-нибудь видного места. Так что на некоторое время он отошел от российских дел и стал общаться, в основном, с европейскими социалистами. Было бы понятно, примкни он к каким-нибудь тамошним радикалам. В конце концов, революция-то мировая. Что там, что здесь – какая разница?

Так ведь нет. Троцкий стал общаться с очень и очень умеренными товарищами.

«К удивлению, Троцкий установил наиболее близкие связи не с радикальным крылом германского социализма во главе с Розой Люксембург, Карлом Либкнехтом и Францем Мерингом, будущими основателями Коммунистической партии, а с людьми из центра, которые поддерживали видимость марксистской ортодоксальности, но на самом деле вели партию к капитуляции перед империалистическими амбициями империи Гогенцоллернов».

(Исаак Дейчер)

Тут надо пояснить. На Западе существовало мощное движение социал-демократов, которые были совсем не революционерами, они имели легальный статус и были готовы вписаться в государственную систему на роль конструктивной оппозиции.

Троцкий с семьей поселился в Вене. Причем жил он куда лучше, нежели большинство эмигрантов. У Льва Давидовича был богатый папа, который продолжал ему помогать.

«У него была трехкомнатная квартира на Родлергассе, в пяти минутах ходьбы от венского предместья Гринцинг, славившегося своими ресторанчиками и виноградниками, где любили проводить свободное время жители австрийской столицы. Судя по его мемуарам, супруги были довольны жизнью в Вене».

(Юрий Филимонов)

В это время Троцкий занялся легальной журналистикой. Причем писал… в либеральную российскую газету «Киевская мысль». Впрочем, в местных изданиях он печатался тоже – в органах германской социал-демократической партии «Форвертс» и «Нейе Цайт» и газете бельгийских социалистов «Ле Пепль». Это были вполне респектабельные издания.

Что же касается России, то в отношении к ней Троцкого сквозило откровенное презрение. Вот ряд цитат, очень напоминающих высказывания представителей нашей современной либеральной интеллигенции.

«Если сравнивать общественное развитие России с развитием европейских стран, взяв у этих последних за скобки то, что составляет их наиболее сходные общие черты и что отличает их историю от истории России, то можно сказать, что основной чертой русского общественного развития является его сравнительная примитивность и медленность… Русская общественность складывалась на более первобытном и скудном экономическом основании».

«Новые отрасли ремесла, машины, фабрики, крупное производство, капитал представляются – с известной точки зрения – как бы искусственной прививкой к естественному хозяйственному стволу».

«С этой точки зрения можно… сказать, что вся русская наука есть искусственный продукт государственных усилий, искусственная прививка к естественному стволу национального невежества».

«Русская культура является лишь имитацией лучших образцов мировой культуры».

«В цехах, гильдиях, муниципалитетах, университетах с их собраниями, избраниями, процессиями, празднествами, диспутами сложились драгоценные навыки к самоуправлению, и там выросла человеческая личность – конечно, буржуазная, но личность, а не морда, на которой любой будочник мог горох молотить… Какое жалкое дворянство наше! Где его замки? Где его турниры? Крестовые походы, оруженосцы, менестрели, пажи? Любовь рыцарская? Тысячу лет жили в низеньком бревенчатом здании, где щели мохом законопачены, – ко двору ли тут мечтать о стрельчатых арках и готических вышках?»

«Русская интеллигенция лишь имитировала Запад, принимая готовые системы, доктрины и программы. История нашей общественной мысли до сих пор не смогла даже прикоснуться к развитию всеобщей человеческой мысли».

Однако Лев Давидович быстро понял, что жить в стороне от российских дел не получится. Честолюбие-то куда девать? Выбиться в лидеры австрийских социал-демократов ему не светило – там хватало своих товарищей. А быть на подхвате у Парвуса ему явно надоело. Приходилось вновь обращать внимание на «варварскую Россию». К тому же оказалось, что на лидера самостоятельного течения Троцкий откровенно не тянет. Он обломился на самом первом шаге. Группа русских социал-демократов предложила ему наладить издание газеты «Правда» (разумеется, не той, знаменитой). Ничего толкового у Троцкого не вышло. За год он сумел выпустить всего лишь пять номеров, о распространении и речи не шло. Так что пришлось ему возвращаться к меньшевикам…

Человек, работавший в России

Профессиональные революционеры-подпольщики обычно недолго гуляли на свободе. Охранка, при всех ее недостатках, работать умела. Вот и Иосиф Джугашвили снова попался в марте 1908 года. Попался вроде бы случайно – угодил в полицейскую облаву. Но с другой стороны – для того-то подобные облавы и проводили. Интересно, что Коба оказался в камере, где уже на тот момент сидели Серго Орджоникидзе и будущий Генеральный прокурор СССР Андрей Вышинский. Во какая компания.

Однако, хотя жандармы отлично знали, с кем имеют дело, ничего предъявить Кобе не смогли. А ведь если бы всплыли террористические развлечения Иосифа Виссарионовича – он в лучшем случае поехал бы на каторгу. А то и познакомился бы со «столыпинским галстуком».

Тогда с террористами не церемонились. Но Кобе сумели вменить только побег из ссылки. И его снова отправили в ссылку на два года. Только вот почему-то не в Сибирь, а в Вологодскую губернию, в город Сольвычегодск (сейчас он входит в состав Архангельской области). До ближайшей железной дороги было… 16 километров. Причем это была не какая-нибудь глухая ветка, а одна из главных транспортных артерий страны – Сибирская железная дорога.

По сравнению с сибирскими масштабами такая ссылка – это вообще несерьезно. Неужели было непонятно, что человек, ушедший из Сибири, сбежит и отсюда? Тем более что имелась возможность драпануть сразу за границу – через Архангельск. К примеру, Борис Савинков, находившийся в ссылке в Вологодской губернии в 1903 году, сбежал именно таким путем[9]. Вот и пойми после этого логику царских правоохранительных органов.

Сольвычегодск был интересным городом – ссыльных там было не много, а очень много. Они составляли чуть ли не четверть населения города.

То, что Иосиф не сбежал сразу, объясняется неважным состоянием его здоровья. По большому счету он использовал ссылку как отдых в деревне[10] от революционных трудов. Когда Коба решил, что отдыхать хватит, то навострил лыжи. Деньги ему собрали ссыльные, причем для того, чтобы у них не было потом неприятностей, дело обставили так, будто Иосиф выиграл в карты 70 рублей. А дальше было все просто. Джугашвили переоделся в женское платье, проделал на лодке 16 километров по реке Вычегде до ближайшей железнодорожной станции – города Котласа. 16 километров вниз по течению – это вообще несерьезно. Легкая прогулка. Помогавшие ему ребята потом с успехом догрябали обратно до того, как их хватились. 26 июня 1909 года Джугашвили оказался в Петербурге, где встретился со старым другом Сергеем Аллилуевым, определившим его на квартиру.

В столице у Иосифа дел не было, и он отправился в Баку. Обстановка там была не слишком веселая. Как, впрочем, и по всей Российской империи. Дело даже не в том, что жандармы неплохо работали.

Поражение революции породили не только у революционеров, но и разного рода «прогрессивной общественности» усталость и пессимизм. Лучше всего эти настроения отражает стихотворение «Отбой» поэта-сатирика Саши Черного, написанное как раз в 1909 году.

По притихшим редакциям,

По растерзанным фракциям,

По рутинным гостиным,

За молчанье себя награждая с лихвой,

Несется испуганный вой:

Отбой, отбой,

Окончен бой,

Под стол гурьбой!

Однако Коба был человеком совсем иного склада – из тех, кто никогда не сдается. Приходится начинать все с начала? Делов-то. Будем начинать. Он с ходу принялся за дело – и благодаря его усилиям Бакинское отделение РСДРП стало одной из немногих в России реально действующих организаций. Он же возродил издание газеты «Бакинский пролетарий».

По некоторым сведениям Иосиф кроме всего прочего занимался и партийной контрразведкой. По крайней мере, в местной охранке у него был свой человек. Причем не кто-нибудь, а помощник начальника Охранного отделения ротмистр Зайцев. История умалчивает, по какой причине его высокоблагородие[11] работал на революционеров. На тот момент больших денег у эсдеков не имелось – многочисленные «спонсоры», помогавшие революционерам в 1903–1905 годах, теперь помощь прекратили. Но… Кто его знает.

«Странно – не все товарищи догадывались о том, что РСДРП имеет в охранном отделении своего человека, так что Иосифу приходилось изобретать совершенно невероятные обоснования того, откуда у него информация. Обоснования иной раз были откровенно поэтические. Как-то он рассказал, что его остановил на улице некий человек, сказав: „Я знаю, что вы социал-демократ“, – и сунул в руку список из 36 имен людей, которых полиция предполагала арестовать. Эта романтическая история была поведана комитету, и комитет ей вроде бы даже поверил, хотя совершенно ясно, что сведения Коба получил далеко не от „неизвестного“».

(Елена Прудникова)

Однако Коба занимался не только текучкой, но общепартийной политикой. Его не устраивала сложившаяся в РСДРП ситуация. В самом деле, партией руководили люди, сидевшие за границей. Точнее – «руководили». Потому что они погрязли в собственных разборках. После разделения на большевиков и меньшевиков в обеих фракциях возникли внутренние течения. Так, у большевиков появились леваки – «отзовисты» и «ультиматисты». Разница между ними нам не слишком интересна. Главное – эти ребята предлагали свернуть легальную деятельность, отозвать своих депутатов из Государственной Думы – и полностью сосредоточиться на подпольной борьбе. Ленин с ними увлеченно боролся – и все были при деле.

Но если присмотреться? Государственная Дума была фактически бесправна и не оказывала никакого реального влияния на политику государства. Да и в ней депутатов-большевиков было ничтожно мало. Так что все подобные споры просто-напросто не имели смысла. Но эмигранты этого не понимали. Хотя, с другой стороны – а что им еще оставалось? Трудно всерьез руководить подпольной организацией «из швейцарского далека».

Иосиф опубликовал в «Бакинском пролетарии» одну из самых своих значительных дореволюционных работ: «Партийный кризис и наши задачи». Начинается статья с констатации очевидного факта: «Ни для кого не тайна, что партия наша переживает тяжелый кризис. Уход членов из партии, сокращение и слабость организаций, оторванность последних друг от друга, отсутствие объединенной партийной работы, – все это говорит о том, что партия больна, что она переживает серьезный кризис.

Первое, что особенно угнетает партию, – это оторванность ее организаций от широких масс. Было время, когда наши организации насчитывали в своих рядах тысячи, а вели за собой сотни тысяч. Тогда партия имела прочные корни в массах. Теперь не то. Вместо тысяч в организациях остались десятки, в лучшем случае, сотни. Что же касается руководства сотнями тысяч, то об этом не стоит и говорить».

А вот далее начинаются серьезные «заявки»: «Существующие заграничные органы „Пролетарий“ и „Голос“, с одной стороны, „Социал-демократ“, с другой, не связывают и не могут связать рассеянных по России организаций, не могут дать им единую партийную жизнь. Да и странно было бы думать, что заграничные органы, стоящие вдали от русской действительности, смогут связать воедино работу партии, давно уже прошедшей стадию кружковщины».

«Нет сомнения, что освобождение партии от ненужных гостей и сосредоточение функций в руках самих же рабочих во многом помогло бы делу обновления партии. И не менее ясно и то, что одна только „передача функций“ при старой системе организации, при старых способах партийной работы, при „руководстве“ из-за границы не сможет связать партию с массой и спаять ее в единое целое».

«Следовательно, конференции и заграничные органы, весьма важные для связывания партии, недостаточны, однако, для разрешения кризиса, для прочного объединения местных организаций».

И, наконец, ударный вывод (выделено мной. – А. Щ.): «Общерусская газета могла бы явиться именно таким центром, центром, руководящим партийной работой, объединяющим и направляющим ее. Но чтобы она могла действительно руководить работой, для этого необходимо, чтобы к ней систематически притекали с мест запросы, заявления, письма, корреспонденции, жалобы, протесты, планы работы, вопросы, волнующие массы, и т. д.; чтобы между газетой и местами существовала самая тесная связь, самые прочные нити; чтобы газета, располагая, таким образом, достаточным количеством материала, могла своевременно заметить, затронуть и осветить необходимые вопросы, выжать из материала необходимые указания, лозунги и сделать их достоянием всей партии, всех своих организаций…

Без таких условий нет руководства партийной работой, без руководства работой – нет прочного связывания организаций в одно целое!

Вот почему мы подчеркиваем необходимость именно общерусской (а не заграничной) и именно руководящей (а не просто популярной) газеты».

Смысл написанного человеку, вращавшемуся в партийной и околопартийной среде, был понятен. Это был откровенный «наезд» на эмигрантов. Дескать, вы там сидите и ни фига не делаете. А руководить российской партией нужно из России!

По большому счету эта статья была критикой Ленина. Ильич на такое дело не обиделся и горячо поддержал позицию Джугашвили. Однако среди эмигрантов начались очередные склоки, и дело издания российской газеты надолго застопорилось.

А тут Кобу снова забрали. И – всего лишь отправили в Сольвычегодск досиживать ссылку. Трудно сомневаться, что об этом позаботился ротмистр Зайцев. В самом деле – человек бегает из ссылок как хочет, а власти делают вид, что так и надо.

На этот раз для разнообразия Джугашвили досидел в ссылке оставшиеся полгода, так что он вышел на свободу если не с чистой совестью, то с чистыми документами.

Бывшим ссыльным нельзя было селиться в крупных городах, и Иосиф добросовестно засел в Вологде. Судя по всему, ему надоело быть на побегушках, он уже осознал себе цену.

В редакцию «Рабочей газеты» Джугашвили пишет: «… Не лишне будет, если заранее заявлю, что я хочу работать, но буду работать лишь в Питере или Москве: в других пунктах в данное время моя работа будет – я в этом уверен – слишком малопроизводительна».

То есть он попросту требует предоставить ему ту работу, которая ему нравится.

Кобе предложили стать разъездным агентом ЦК. Он отправляется в Питер и тут же попадается – бывшим ссыльным было запрещено въезжать в столицу. Причем попался как-то очень дешево. Жандармы предложили ему уехать в Вологду обратно. Возможно, он сознательно подставился. Складывается впечатление, что Коба просто тянул время, выжидая прояснения ситуации. А точнее – объявил «итальянскую забастовку»[12]. В конце концов, он требовал создания российской газеты. Где газета? Газеты нету. Эмигранты все никак не могут наругаться. Ну, и пошли вы… Вологда – очень хороший город. Можно и там посидеть.

От Джугашвили к Сталину

В 1912 году наконец-то появляется знаменитая газета «Правда». Российская и легальная. Примечательно, что против этого сильно выступал Троцкий. Он утверждал: газета с таким названием уже имеется. (Троцкий, напомним, как раз являлся ее редактором.) Но на его вопли внимания не обратили. Был обновлен и состав ЦК. В него вошли Иосиф Джугашвили и двое его друзей – Григорий (Серго) Орджоникидзе и Сурен Спандарян. Последний не слишком известен ввиду своей ранней смерти (он умер в 1916 году от туберкулеза), но, по оценке Ленина, «работник был очень ценный и видный». Было заново сформировано Русское бюро ЦК (оно существовало и раньше, но фактически не работало). В него также вошла перечисленная тройка. То есть Коба выбился в партийное руководство.

Дальше началась партийная деятельность, связанная с многочисленными поездками по стране и по подготовке к выходу «Правды». Но увидеть результат своих трудов Кобе не довелось. 5 мая 1912 года, в день выхода первого номера газеты, его снова арестовали. На этот раз жандармам надоело возиться с Иосифом – его решили законопатить на три года в Нарымский край. Только ничего из этого не вышло. Коба пробыл в ссылке… 38 дней. Затем вернулся к текущим делам. То есть он сотрудничал в «Правде», находясь в подполье.

«… И снова он мотается по стране. Кавказ, где Камо предпринял попытку нового „экса“ – деньги были нужны отчаянно, но „экс“ провалился, не повезло… Затем Питер – там была грандиозная политическая стачка, связанная с выборами в Думу, как же в таком деле без него обойдется? А осенью он отправился за границу, в Краков, на совещание рабочих депутатов с Лениным и Зиновьевым, и через месяц еще раз туда же, на партийное совещание, на котором он снова вошел в члены ЦК и в его Русское Бюро. Теперь их было четверо цекистов в России: двое революционеров – он и Андрей Уральский (псевдоним Якова Свердлова) и два депутата: Петровский и Малиновский.

Так Иосиф стал одним из двоих главных людей партии большевиков внутри страны, и ему даже назначили содержание, несмотря на то что с деньгами у партии было совсем плохо».

(Елена Прудникова)

Кобе была назначена зарплата в 60 рублей в месяц.

За границей Иосифу пришлось задержаться. Ленин поручил ему написать статью о национальном вопросе. Так родилась работа «Марксизм и национальный вопрос». Сам Коба относился к этому занятию без особого почтения. Он писал Малиновскому из Вены: «Сижу в Вене и пишу всякую ерунду».

Однако не все так просто. Прежде всего, эта статья знаменательна тем, что впервые под ней появилась подпись «Сталин». (Точнее – «К. Сталин».) Но интересно и ее содержание.

Статья понадобилась Ленину для того, «чтобы было». Большевиков нередко спрашивали, особенно за границей: а каково ваше отношение к национальному вопросу? А тем и сказать-то нечего. Самому Ленину, видимо, писать не хотелось, вот и поручил товарищу. Тем более что статья направлена против Бунда, который уже стал к этому времени откровенно националистической организацией. Прошелся Сталин (уж теперь можно его называть и так) и по грузинским меньшевикам, у которых тоже усиливались националистические припадки.

Но главное – в статье высказан ряд идей, которые станут заметны в более поздние времена.

Сталин явно не любил сепаратистов. И это видно за марксистской риторикой. «То же самое нужно сказать о самоопределении. Нации имеют право устроиться по своему желанию, они имеют право сохранить любое свое национальное учреждение, и вредное, и полезное, – никто не может (не имеет нрава!) насильственно вмешиваться в жизнь наций. Но это еще не значит, что социал-демократия не будет бороться, не будет агитировать против вредных учреждений наций, против нецелесообразных требований наций (выделено мной. – А. Щ.). Наоборот, социал-демократия обязана вести такую агитацию и повлиять на волю наций так, чтобы нации устроились в форме, наиболее соответствующей интересам пролетариата. Именно поэтому она, борясь за право наций на самоопределение, в то же время будет агитировать, скажем, и против отделения татар, и против культурно-национальной автономии кавказских наций, ибо и то и другое, не идя вразрез с правами этих наций, идет, однако, вразрез „с точным смыслом“ программы, т. е. с интересами кавказского пролетариата».

Это означает – пока ваш местечковый национализм нам не мешает, мы его терпим. А если мешает – тогда извините…

И эти идеи большевики реализовывали. Ведь что получилось в Гражданскую войну? Украина провозгласила свою независимость. А большевики эту самую независимость аж два раза ликвидировали. Потому что без украинского хлеба было тяжело. То же самое и с «незалежниками» Закавказья. Без нефти тоже жизнь плохая. Можно вспомнить и то, что проект СССР, выдвинутый Сталиным, предполагал гораздо меньше прав для национальных республик, чем реализованный в итоге.

Во время написания статьи Сталин второй раз встретился с Троцким. Дело было так. Троцкий заглянул в гости к своему приятелю – депутату Госдумы Скобелеву. Как и положено русским интеллигентам, они сидели за самоваром и чесали языки на политические вопросы. Внезапно растворилась дверь в соседнюю комнату, оттуда вышел некто угрюмый и усатый. Молча налил себе чаю и удалился. Не поздоровался, не представился… Вот уж невежа. Хотя понятно, что занятый работой Сталин очень не хотел, чтобы его втянули в разговор. Тем более что Троцкого он уже неоднократно критиковал в печати – и считал пустобрехом. А вдруг он полезет спорить? Оно надо?

После возвращения в Россию Сталин совершил большую ошибку. Она была связана с депутатом Государственной Думы и членом ЦК РСДРП Романом Малиновским.

Об этом человеке стоит рассказать поподробнее – тем более что он сыграл заметную роль в судьбе Сталина.

Роман Вацлавович Малиновский имел веселую биографию. Начал он свою трудовую жизнь как рабочий-токарь, однако быстро переключился на кражи со взломом и три раза за это арестовывался. Потом воровать ему надоело – он сблизился с социал-демократами (меньшевиками) и даже стал секретарем профсоюза рабочих-металлистов. После очередного ареста он стал сотрудничать с охранкой. Работники спецслужб «почистили» биографию своего агента, убрав все сведения о его уголовном прошлом. В 1912 году Малиновский переметнулся к большевикам и быстро втерся к ним в доверие и даже попал в ЦК. По одним сведениям, он очень понравился Ленину. Хотя тот же Ленин предлагал не выдвигать Малиновского в депутаты Государственной Думы. Но, как бы то ни было, его выдвинули и выбрали. Это была самая большая удача охранки в работе против большевиков. Правда, о качестве его труда есть разные мнения. Вот высказывания двух жандармских офицеров.

«Малиновский оказался весьма обстоятельным агентом, его сведения всегда отличались точностью и полнотою, почему, когда он был избран членом Государственной думы, все намерения революционных кругов были известны правительству.

Впоследствии Малиновский продолжал свое тайное сотрудничество с директором Департамента полиции С. П. Белецким, последний, между прочим, дал указания Малиновскому искусственно вызвать между думскими социал-демократами раскол и тем ослабить, при голосованиях, значение фракции социал-демократов, насчитывавшей в своей среде тринадцать человек. Сотрудник это поручение выполнил совершенно незаметно для своих товарищей, которые, может быть, до сего времени не догадывались, что все их распри и последовавший затем раскол фракции на две группы – одна в шесть, а другая в семь человек – были вызваны и проведены изложенным выше путем».

(П. П. Заварзин)

«Малиновский стал членом Государственной думы. Его поведение в Думе, резкие выступления от имени социал-демократической фракции, занятое им де-факто лидерство в этой фракции стали не на шутку смущать правительство. Было очевидно, что Малиновский вырывается из-под опеки Департамента полиции и что конспиративные свидания его с Белецким и Виссарионовым не дают никакого результата».

(А. П. Мартынов)

А потом начались непонятные дела. В 1914 году новый товарищ (заместитель) министра внутренних дел и командир Отдельного корпуса жандармов В. Ф. Джунковский потребовал удалить из Думы полицейского агента. Мотивы этого не очень понятны.

«Генерал Джунковский, наивный администратор, является, конечно, противником всяких, „каких-то там“ конспирации, „агентуры“, „тонкого“ сыска и пр. Он по-солдатски, по-военному, напрямик, под честное слово сообщает председателю Государственной думы Родзянко о двойной роли Малиновского и обещает ему убрать из Думы этого „провокатора“!»

(А. П. Мартынов)

Так-то оно так, если не вспоминать, что после Октября Джунковский оказался на службе у большевиков, где активно помогал Дзержинскому создавать ВЧК.

Малиновский уехал за границу и ни с охранкой, ни с большевиками больше не сотрудничал. После Февральской революции, когда стали доступны документы Охранного отделения, его роль всплыла. Дальше снова загадка – в 1918 году бывший агент охранки возвратился в РСФСР и сдался новым властям. Зачем – понять невозможно, потому что большевики его с удовольствием расстреляли.

Так вот, в 1913 году в газете «Луч» появилась заметка, автор которой намекал, что Малиновский является полицейским агентом. Сталин, занимавшийся на Кавказе обеспечением безопасности, на этот раз прокололся – он, не жалея сил, бросился защищать депутата. Возможно, причина была в том, что о нем тоже распускали подобные слухи.

Как оказалось, напрасно Сталин его выгораживал. По некоторым сведениям, именно Малиновский и сдал Иосифа Виссарионовича охранке. Сталин отправился на благотворительный бал-маскарад (это был такой способ сбора денег на партийные нужды). Малиновский там присутствовал. Нагрянула полиция – Сталина опознали и арестовали. А Малиновский стал лидером Русского Бюро.

Однако не все оказалось так просто. Возможно, Малиновский, сам того не зная, оказал Сталину большую услугу.

«Ему на север, а мне налево»

«Иудушка Троцкий»

С 1910 года Троцкий стал предпринимать попытки вернуться в российскую политику. Эмигрантскую, разумеется. Ему удалось сколотить небольшую группировку своих сторонников. Из них интересны двое – Карл Радек (Собельсон) и Александра Коллонтай. Радек был талантливым писателем и авантюристом «по жизни».

«Он представлял собой необыкновенную смесь безнравственности, цинизма и стихийной оценки идей, книг, музыки, людей. Точно так же, как есть люди, не различающие цвета, Радек не воспринимал моральные ценности».

(А. И. Балабанова)

Впоследствии, уже в двадцатых годах, Радек прославился в партийных кругах как первый острослов. Так, широко известна его эпиграмма на Клима Ворошилова, который назвал Радека «прихвостнем Троцкого».

Эх, Клим, дурная голова,

Опилками завалена.

Уж лучше быть хвостом у Льва,

Чем задницей у Сталина.

При этом Радек был из тех, о ком говорят: «ради красного словца не пожалеет и отца».

«Есть люди, которые имеют язык для того, чтобы владеть и управлять им. Это – люди обыкновенные. И есть люди, которые сами подчинены своему языку и управляются им. Это – люди необыкновенные. К такого рода необыкновенным людям принадлежит Радек. Человек, которому дан язык не для того, чтобы управлять им, а для того, чтобы самому подчиниться своему собственному языку, не будет в состоянии знать, когда и что сболтнет язык».

(И. В. Сталин)

Александра Коллонтай впоследствии прославилась как первая в мире женщина-посол, а также своей теорией «революционной» свободной любви, которая очень напоминает идеологию «сексуальной революции» шестидесятых годов ХХ века[13].

Оба, как и сам Троцкий принадлежали к тем, кого можно назвать революционной богемой. То есть им больше была интересна тусовка, нежели реальная деятельность.

Лев Давидович снова попытался объединить РСДРП вокруг себя, выдвинув идею «центризма». Ленин на этот счет писал так: «Надеюсь, убедились… что Троцкий повел себя, как подлейший карьерист и фракционер типа Рязанова и К°? Болтает о партии, а ведет себя хуже всех прочих фракционеров».

Правда, в редакцию газеты РСДРП «Социал-демократ» Троцкому пролезть так и не удалось.

Тем временем конфликт между большевиками и меньшевиками после некоторого затишья вновь стал разгораться.

«Троцкий и подобные ему „троцкисты и соглашатели“ вреднее всякого ликвидатора, ибо убежденные ликвидаторы[14] прямо излагают свои взгляды, и рабочим легко разобрать их ошибочность, а гг. Троцкие обманывают рабочих, прикрывают зло, делают невозможным разоблачение его и излечение от него».

(В. И. Ленин)

Лев Давидович не остался в долгу. Он писал: «Круг Ленина, который хочет поставить себя над партией, скоро окажется за ее пределами».

Одновременно Троцкий сблизился с крайне левым крылом большевиков, так называемыми отзовистами, издававшими журнал «Вперед!». В частности – с будущим наркомом культуры Анатолием Луначарским. Впрочем, особой принципиальностью он никогда не отличался.

Полемика, как это часто бывает, переросла в ругань. Именно в ходе этих дрязг Ленин употребил фразу, ставшую крылатой: «Иудушка Троцкий». Имеет привести заметку целиком:

«О краске стыда у иудушки Троцкого»

«Иудушка Троцкий распинался на пленуме против ликвидаторства и отзовизма. Клялся и божился, что он партиен. Получал субсидию.

После пленума ослабел ЦК, усилились впередовцы – обзавелись деньгами. Укрепились ликвидаторы, плевавшие в „Нашей Заре“ перед Столыпиным в лицо нелегальной партии.

Иудушка удалил из „Правды“ представителя ЦК и стал писать в „Vorwarts“[15] ликвидаторские статьи. Вопреки прямому решению назначенной пленумом Школьной комиссии, которая постановила, что ни один партийный лектор не должен ехать во фракционную школу впередовцев, Иудушка Троцкий туда поехал и обсуждал план конференции с впередовцами. План этот опубликован теперь группой „Вперед“ в листке.

И сей Иудушка бьет себя в грудь и кричит о своей партийности, уверяя, что он отнюдь перед впередовцами и ликвидаторами не пресмыкался.

Такова краска стыда у Иудушки Троцкого».

Кстати, Ленин имел в виду не евангельского Иуду, а героя романа М. Е. Салтыкова-Щедрина «Господа Головлевы» – Порфирия (Иудушку) Головлева – подлеца и омерзительного лицемера. А вот другое известное выражение: «политическая проститутка Троцкий» – ни Ленин, ни Сталин никогда не употребляли. Это уже фольклор. Точнее, в фильме «Ленин в 1918 году» (1937, режиссер Михаил Ромм) есть фраза Ленина про Каменева и Зиновьева: «Вот полюбуйтесь, товарищ Василий, как эти святоши, эти политические проститутки нас предали. Предали партию, выдали планы ЦК!» Так как Троцкого тогда сильно обличали, в народном сознании это как-то слилось…

Сталин тоже внес свою лепту в свару. В газете «Социал-демократ» от 12 (25) января 1913 года он писал: «Говорят, что Троцкий своей „объединительной“ кампанией внес „новую струю“ в старые „дела“ ликвидаторов. Но это неверно. Несмотря на „геройские“ усилия Троцкого и его „ужасные угрозы“, он оказался в конце концов простым шумливым чемпионом с фальшивыми мускулами, ибо он за 5 лет „работы“ никого не сумел объединить, кроме ликвидаторов. Новая шумиха – старые дела!»

Образ Сталину понравился – про «фальшивые мускулы» Троцкого он упоминает несколько раз в разных статьях.

Тем временем Троцкий продолжал шуметь и интриговать. В августе он снова попытался собрать вокруг себя партийные массы, устроив в Вене конференцию РСДРП. Но опять не сложилось. Народ-то съехался – но все-таки вес сборища оказался маловат. Так что посидели, поговорили…

Зато продолжались «наезды» на Ленина.

«Стихийная тяга рабочих к единству так непреодолима, что Ленину приходится систематически играть в прятки с читателями, говорить о единстве снизу, проводя раскол сверху, представлять под кружковые и фракционные определения понятия классовой борьбы. Словом, все здание ленинизма в настоящее время построено на лжи и фальсификации и несет в себе ядовитое начало собственного разложения. Можно не сомневаться, что при разумном поведении другой стороны среди ленинцев начнется в самом недалеком будущем жестокое разложение – именно в линии вопроса, единство или раскол».

То есть, когда впоследствии Троцкий объявлял себя самым верным ленинцем, он просто нагло врал…

В 1912 году Троцкий в качестве военного корреспондента от ряда газет побывал на двух Балканских войнах. Правда, корреспондентом он оказался своеобразным. Как и впоследствии, на Первой мировой. Он ни в коем случае не был похож на таких людей, как Константин Симонов или Аркадий Гайдар, которые «с лейкой и блокнотом, а то и с пулеметом». Так вот, к передовой он за три войны не приближался ни разу. Даже такой апологет Троцкого, как Исаак Дейчер, признает, что Лев Давидович во время своих корреспондентских поездок ни разу не видел окопа. Он вообще к передовой не подходил. Троцкий просто-напросто пересказывал в своих статьях чужие рассказы. В военных корреспонденциях Льва Давидовича было очень много пафоса и очень мало фактов.

Так получалось вовсе не потому, что Лев Давидович был трусом. Как мы увидим дальше, человеком он был достаточно смелым. Но зачем журналисты лезут под пули? Чтобы узнать конкретику. А вот она-то Троцкого никогда не волновала. Ему были ближе общие рассуждения.

Впрочем, это было неважно. К тому, что Троцкого послали на войну, явно был причастен старый друг Парвус. Последний после 1906 года занимался тем, что продавал оружие Османской империи, на чем сделал хороший гешефт. Разумеется, Парвусу были нужны протурецкие статьи. (Первую Балканскую войну вели Болгария, Греция, Сербия и Черногория против Османской империи. Во Второй Болгария схлестнулась со вчерашними союзниками – Черногорией, Сербией и Грецией, позже против болгар выступила и Турция.) Троцкий добросовестно выполнял то, что от него требовалось. Он заявлял: «Я открыл в своих статьях борьбу против лжи славянофильства». Впрочем, такая позиция соответствовала и интересам Австро-Венгрии, в столице которой он жил.

«И вот сижу я в Туруханском крае»[16]

Предреволюционные годы складывались для Сталина и Троцкого очень-по-разному. Кобу снова арестовали. На этот раз власти решили законопатить Сталина всерьез. Его отправили на четыре года в ссылку в Туруханский край (ныне – северная часть Красноярского края). Несколько раньше туда же отправился другой член Русского Бюро – Яков Свердлов.

«…Туруханский край огромен и дик. Начинаясь в 400 верстах от Енисейска, он тянется до самого Ледовитого океана: бескрайняя тайга, а к северу – столь же бескрайняя тундра. На сотни и сотни километров нет ни дорог, ни людей. Лишь по берегам Енисея лепятся деревушки, которые здесь называют станками. В относительно обжитых местах в станках дворов по двадцать-тридцать, а на севере – и вовсе два-три двора.

Полторы недели добирались из Петербурга в Красноярск. На то, чтобы преодолеть остальные полторы тысячи километров до села Монастырского (сейчас – город Туруханск. – А. Щ), „столицы“ Туруханского края, ушел месяц. Прибыли они 10 августа, Иосиф представился приставу Кибирову, главному начальнику над ссыльными. Пристав был переведен сюда из Баку в наказание за какую-то провинность. Весь край – тюрьма, только очень большая. Другой дороги, кроме как по воде, здесь не было, на берегах – кордоны: бывалый таежник, конечно, их обойдет, но не горожанин. Не убежишь.

Настроение у Иосифа было – хуже некуда. Мрачный, подавленный, потерянный, он не хотел ни с кем разговаривать и никого видеть. Ссыльные ждали его с нетерпением, приготовили комнату, даже какие-то вкусности раздобыли, чтобы поторжественнее встретить человека с Большой земли. Ждали от него сообщения о положении дел в России, как было принято у ссыльных. Но Иосиф приехал, прошел в свою комнату и больше не показывался. Доклада о положении в России он не сделал, да и вообще почти ни с кем не разговаривал. Товарищи по ссылке на него обиделись – в замкнутых сообществах вообще люди обидчивы».

(Елена Прудникова)

Сталин понимал, что шансов вернуться у него немного. Южанин, к тому же больной туберкулезом… Из письма Зиновьеву: «Я, как видите, в Туруханске. Получили ли письмо с дороги? Я болен. Надо поправляться. Пришлите денег. Если моя помощь нужна, напишите, приеду немедля.»

Первоначально Сталин оказался в деревне Костино, расположенной на Енисее. Не самый крайний Север, но тоже не Сочи. Вот что писал Коба знакомому нам Малиновскому: «Деньги все вышли, начался какой-то подозрительный кашель в связи с усилившимися морозами (37 градусов холода), общее состояние болезненное, нет запасов ни хлеба, ни сахару, ни мяса, ни керосина (все деньги ушли на очередные расходы и на одеяние с обувью). А без запасов здесь все дорого: хлеб ржаной 4 коп. фунт, керосин 15 коп., мясо 18 коп., сахар 25 коп. Нужно молоко, нужны дрова, но… деньги, нет денег, друг. Я не знаю, как проведу зиму в таком состоянии… У меня нет богатых родственников или знакомых, мне положительно не к кому обратиться, и я обращаюсь к тебе, да не только к тебе – и к Петровскому, и к Бадаеву. Моя просьба состоит в том, что если у социал-демократической фракции до сих пор остается „Фонд репрессированных“, пусть она, фракция, или лучше бюро фракции выдаст мне единственную помощь хотя бы рублей в 60».

Малиновский помог… Он сообщил по начальству, что ссыльные готовят побег. (Они и в самом деле его готовили.) В итоге Сталин и Свердлов были переведены в станок (поселок) Курейка, находившийся почти на линии Полярного круга. Этот могучий населенный пункт состоял из восьми домов, и жило в них 68 человек.

Со Свердловым Сталин не ужился. Первый любил поговорить, а Коба попусту болтать очень не любил. А вот с местными жителями – вполне нашел общий язык.

«Он научился ловить рыбу, летом заготовлял ее впрок, зимой у него в проруби всегда стояла снасть. Ходил на охоту, несмотря на то, что ссыльным запрещалось иметь оружие, а как жить? Соседи оставляли ему ружье в условленном месте в лесу, Иосиф шел в тайгу с пустыми руками, на виду у стражника, а там забирал оружие. Стрелял песца, бил птицу. Так он кормился. Пособия на все не хватало, а без книг и газет он жить не мог».

(Елена Прудникова)

Стоит упомянуть историю, которую в «перестройку» любили обсасывать наши правдорубы. В Курейке Сталин жил с пятнадцатилетней местной девушкой Лидой, которая родила потом двух детей (один вскоре умер). О! Малолеток совращал, гад такой! Хотя вообще-то по тогдашним крестьянским меркам, 15 лет – это уже совсем не малолетка. Тем более что первый ребенок родился у нее до приезда Сталина в Курейку. То есть девушка была не самая целомудренная. Но главное-то в чем? В Сибири живут суровые люди. А в такой глухомани всегда очень четко знают, что хорошо, а что плохо. Если бы Сталин поступил не «по понятиям» – его мужики быстро бы отправили в Енисей заниматься подледным плаванием. А если не отправили – значит, никаких местных представлений он не нарушал.

В Курейке случился еще один очень важный эпизод. Как-то Сталин отправился на реку проверять сети к дальней проруби. А тут поднялась пурга. Настоящая, северная, при которой уже в полуметре ничего не видно. Ширина Енисея в тех местах – около трех километров. То есть заблудиться в пургу несложно. Вот Сталин и заблудился. Плутал он долго и почти выбился из сил. И когда уже казалось – осталось только замерзать, он услышал лай собак… После этой прогулки Коба проспал восемнадцать часов. А потом… Оказалось, что туберкулезный процесс прекратился. Он выздоровел! Никакого чуда тут нет, в медицине подобные случаи известны. Предельное напряжение сил пробудило какие-то скрытые резервы организма. Вот это я и имел в виду, когда писал, что Малиновский, сам того не ведая, помог Сталину. Ведь туберкулез лечить тогда не умели. Количество революционеров, умерших от этой болезни, исчисляется десятками. Да и не только революционеров. От «чахотки» умер великий князь, брат Николая II, Георгий Александрович. Кстати, самый толковый из великих князей. Даже его вылечить не смогли.

Вот вам и еще одна историческая развилка. А не потащись Сталин к этой проруби? Сколько он мог протянуть с туберкулезом при таком образе жизни? Не больше десяти лет.

Между тем в октябре 1916 года российские власти приняли очередное «гениальное» решение. Поскольку армия нуждалась в пополнении, то решили выдернуть «политических» из ссылок и отправить их на фронт. Ну, это ж надо до такого додуматься! Послать котов в колбасный магазин… Можно представить, сколько интересных идей принесли бы ссыльные в воинские части. А солдатики и так в окопах уже вконец озверели. Правда, отправить на фронт никого не успели…

Сталина эта участь и вовсе миновала. С его плохо действующей рукой на фронте делать было нечего. Так что его довезли до Красноярска, где и вынесли вердикт: «К службе негоден». Но не было смысла отправлять его обратно. Срок заканчивался, так что оставшиеся четыре месяца ему разрешили провести в Ачинске. Это город в 160 километрах от Красноярска, его население в описываемый период составляло около пяти тысяч жителей. То есть по тогдашним сибирским меркам – мощный населенный пункт.

А в феврале 1917 года в Петрограде случился переворот, положивший начало русской революции. К власти пришли сразу две параллельных структуры – Временное правительство и Петроградский совет рабочих и солдатских депутатов. 2 марта Николай II отрекся от престола. Разумеется, тут же была объявлена амнистия всем, в чьих делах был хоть какой-то намек на «политику». Впрочем, у Сталина срок ссылки и так заканчивался. 12 марта он оказался в Петрограде, где жизнь била ключом.

Против войны

В августе 1914 года все игры европейских социал-демократов стали ненужными. Началась Первая мировая война – и старый мир полетел ко всем чертям. Это коснулось и социал-демократов. Оказалось, что все их лозунги являлись болтовней.

Ведь одним из главных лозунгов социалистов – не только радикальных, но и умеренных – был «солидарность трудящихся». Предполагалось, что война не нужна простым людям всех стран – и они смогут ее остановить совместными действиями. Именно такие решения принимались на конгрессах II Интернационала и в 1907 и в 1912 годах. С точки зрения практики это означало – в случае возникновения опасности начала войны трудящиеся всех стран должны были начать массовые забастовки с требованием мира.

Но только вот ничего из этих благих затей не вышло. Как только загрохотали пушки, большинство социалистических лидеров переменили пластинку. О солидарности трудящихся как-то сразу забыли. Главным лозунгом стало – «вот разгромим врага, потом поглядим». И, разумеется, каждый выступал за победу своей страны.

Особо стоит рассказать о Парвусе, поскольку именно его имя связано с мифом о «немецких деньгах». Парвус обратился к германским властям с предложением, которые получили название «Меморандум д-ра Гельфанда». Он предлагал раскрутить революцию в России и клятвенно обещал, что в январе 1916 года она состоится. На реализацию этих планов он получил 2 миллиона марок. Куда они делись – никто не знает. Потому что ничего Парвус не сделал. Вопреки навязываемому сейчас мнению, Ленин Парвуса послал куда подальше.

«Неважно обстояло дело и с „разработкой“ вождей большевиков в Швейцарии. В мае 1915 г. он (Парвус. – А. Щ.) приехал туда, чтобы встретиться с В. И. Лениным. Об этой встрече, состоявшейся то ли в Берне, то ли в Цюрихе, мы знаем только от самого Парвуса. Удивительно, но о ней нет даже упоминания в сообщениях в Берлин немецкого посланника в Копенгагене Брокдорфа-Ранцау, который „вел“ Парвуса. А ведь, казалось бы, это такой актив в их совместной работе. Тем не менее даже если такая встреча и состоялась, то она, по признанию самого Парвуса (выделено мной. – А. Щ), закончилась ничем».

(Г. Л. Соболев)

Сам Ленин высказался о Парвусе так: «Он лижет сапоги Гинденбургу, уверяя читателей, что „немецкий генеральный штаб выступил за революцию в России“, и печатая хамские гимны этому „воплощению немецкой народной души“, его могучему революционному чувству… Господин Парвус имеет настолько медный лоб, что публично объявляет о своей „миссии“ „служить идейным звеном между вооруженным немецким и революционным пролетариатом“».

В июле 1916 года начальник Петроградского охранного отделения Глобачев докладывал: «Парвус потерял свое обаяние среди русских социал-демократов, денежные средства их организаций незначительны, что едва ли имело бы место в случае получения немецкой помощи».

И насчет его грандиозных планов, тот же Глобачев: «Это только мечты, которым никогда не суждено осуществиться, ибо для создания подобного грандиозного движения, помимо денег, нужен авторитет, которого у Парвуса ныне уже нет.»

На старых, антивоенных позициях остались немногие. К ним присоединился и Троцкий. В 1915 году он в печатной форме отрекся от друга Парвуса. Кроме того, Лев Давидович написал антивоенную брошюру «Война и Интернационал». А заодно перебрался во Францию, где стал издавать газету «Наше слово», стоявшую на антивоенных позициях. Это не мешало Троцкому писать фронтовые репортажи в «Киевскую мысль», которые были вполне в ура-патриотическом духе. Что делать – кушать-то хочется…

Такие взгляды привели Троцкого на знаменитую конференцию в швейцарской деревне Циммревальд, состоявшуюся 5–8 сентября 1915 года. Тут собрались противники войны. Присутствовали делегаты от России, Германии, Франции, Голландии, Швеции и Норвегии. (Заметим, что две последние страны были нейтральными.)

Самой представительной делегацией была российская. От большевиков там отметились В. И. Ленин и Г. Е. Зиновьев, от левого крыла меньшевиков, взявших название «интернационалисты», – Ю. О. Мартов и П. Б. Аксельрод. К ним присоединился и Троцкий.

Подтянулся и кое-кто из эсеров. И не кто-нибудь, а В. М. Чернов, один из создателей партии, и М. А. Натансон, считавшийся патриархом организации.

Все эти товарищи приняли манифест, получивший название «циммервальдовского». В нем говорилось об условиях будущего мира: «Такой мир возможен только при осуждении всяких помыслов о насилии над правами и свободами народов. Занятие целых стран или их отдельных частей не должно вести к их насильственному присоединению. Никаких аннексий, ни открытых, ни скрытых, никаких насильственных экономических присоединений, которые вследствие неизбежно связанного с ними политического бесправия носят еще более невыносимый характер».

Однако и в этой небольшой тусовке проявились противоречия. Одни из делегатов придерживались пацифистских взглядов. Но имелись и другие, самым заметным из которых был Ленин. Они провозгласили тезис – радикальные социалисты должны действовать каждый для поражения своей страны. Именно тогда и появился знаменитый лозунг о «переходе империалистической войны в гражданскую».

Это течение получило название «циммервальдовской левой». Именно от него и начался III Интернационал, более известный как Коминтерн. «Левые» выступили за поражение каждый «своего» правительства в империалистической войне. Все воевавшие страны оценили это сборище резко отрицательно. В странах Антанты его сочли прогерманским, его противники, соответственно – проантантовским.

Казалось бы – вот повод Ленину и Троцкому помириться. Так нет. Ильич обвинил Троцкого в неискренности.

Тем временем у Троцкого начались проблемы. Его выслали из Франции, обвинив в прогерманских симпатиях. Властям Испании, где он обосновался после высылки, Лев Давидович тоже был не нужен. В общем, в Старом Свете места Троцкому уже не находилось.

В Новый Свет на новую жизнь

24 ноября 1916 года Лев Давидович из Барселоны двинул в Северо-Американские Соединенные Штаты (САСШ, так тогда называлась страна). Причем судя по многим свидетельствам, он ехал туда не во временную эмиграцию, а собирался осесть в САСШ всерьез и надолго. К этому времени Троцкий вполне представлял растущую мощь САСШ – все-таки он вырос в семье крупного коммерсанта-экспортера и, приезжая из училища на каникулы, помогал отцу в делах. Так что Лев Давидович имел кое-какое представление о мировой торговле. Вот он и полагал, что едет в страну будущего, – и, так сказать, отряхивал прах «старушки Европы» со своих ног. О России и говорить нечего.

Ехал туда Троцкий совсем не на пустое место. По крайней мере, он очень быстро натурализовался. Хотя в десятых годах ХХ века иммигрантов встречали в САСШ совсем не с распростертыми объятиями. Нет, сегодняшних строгостей не существовало, но приезжим приходилось претерпеть множество мытарств, пока они обретали гражданство. А вот Троцкий проскочил очень легко.

«После приезда в Нью-Йорк Троцкому и членам его семьи не повесили на шеи бирки и не направили под душ, а полицейские чиновники не стали придумывать им новые американские фамилии[17]. Человек, который был признан политически опасным субъектом во Франции и Испании, был быстро допущен со своей семьей в самый большой город США и в считанные часы был удобно размещен и обеспечен интересной работой, удовлетворявшей материальные потребности всей его семьи. Вскоре он получил американский паспорт. В отличие от многих соплеменников, о Троцком было кому позаботиться».

(Юрий Емельянов)

А кто о нем позаботился? Уж точно не местные товарищи по борьбе за светлое будущее. Американским социалистам на Европу было, по большому счету, наплевать. Как и большинство американцев, их волновали лишь собственные проблемы. Наиболее вероятна версия, что подсуетился Давид Бронштейн, используя свои связи в коммерческих кругах.

Вообще-то особых усилий прилагать было и не надо – просто устроить так, чтобы американские иммиграционные чиновники знали – к ним едет не какая-нибудь нищая революционная шантрапа, а сын солидного человека.

«Следует учесть, что вложения американского капитала в России выросли во много раз за годы Первой мировой войны. Фрэнсис был инициатором широких планов подчинения российской экономики интересам США и одновременно устранения России как конкурента его страны с мирового рынка зерна. Возможно, что оказание поддержки видному российскому революционеру входило в сложные многоходовые комбинации, продуманные в правящих кругах США с целью дестабилизации России».

(Юрий Емельянов)

Конечно, Троцкий в ту пору не пользовался особым влиянием, но почему бы и не прикормить человека на всякий случай? Это ведь ничего американцам не стоило…

Тут следует немного отвлечься. В последнее время в большую моду вошла конспирология – то есть теории о разнообразных глобальных и многоходовых заговорах. Правда, почему-то коварные заговорщики постоянно допускают такие ляпы, что веры в их сверхковарство как-то нет. На самом-то деле все обстояло (и обстоит) куда проще. Как говорит герой романа Джека Лондона «Время не ждет»: «Если бы ты знал, что пойдет дождь из похлебки, что бы ты сделал? Накупил бы побольше мисок». Вот это и делали серьезные люди. Вряд ли кто-нибудь мог точно сказать, что произойдет в России. Вариантов имелось много, а вот о победе большевиков никто всерьез и не думал. Но почему бы на всякий случай не завести побольше друзей среди разнообразных сторонников перемен?

Что же касается Троцкого, то ему Америка очень понравилась.

«Я оказался в Нью-Йорке, в сказочно-прозаическом городе капиталистического автоматизма, где на улицах торжествует эстетическая теория кубизма, а в сердцах – нравственная философия доллара. Нью-Йорк импонировал мне, так как он полнее всего выражает дух современной эпохи.

Квартира за 18 долларов в месяц была с неслыханными для европейских нравов удобствами: электричество, газовая плита, ванная, телефон, автоматическая подача продуктов наверх и такой же спуск сорного ящика вниз. Все это сразу подкупило наших мальчиков в пользу Нью-Йорка. В центре их жизни стал на некоторое время телефон. Этого воинственного инструмента у нас ни в Вене, ни в Париже не было».

(Л. Д. Троцкий)

А что же он делал в САСШ?

Троцкий начал сотрудничать в русской эмигрантской газете «Новая жизнь», которую возглавлял еще один герой будущих партийных разборок – Николай Иванович Бухарин. Он был представителем уже следующего поколения революционеров – тех, кого толкнула на этот путь революция 1905–1907 годов. В эмиграции Бухарин находился с 1912 года, а в САСШ приехал незадолго до Троцкого. К кампании подключилась и старая знакомая Льва Давидовича Александра Коллонтай. Она ездила по Америке с лекциями о российском социалистическом движении, к тому же Ленин поручил ей перевести и попытаться издать в САСШ его книгу. Кстати, Троцкий полагал, что Коллонтай за ним шпионит – доносит Ленину о его действиях. Хотя на самом-то деле Александра Михайловна просто сообщала Ильичу об американских делах. Но Лев Давидович был всегда о себе очень высокого мнения – и полагал, что Ленину больше делать нечего – только за ним следить.

Однако Троцкий не собирался замыкаться в эмигрантской среде. Довольно быстро он переориентировался – стал больше интересоваться американскими делами.

«Я писал статьи, редактировал газету и выступал на собраниях. Я был занят по горло и не чувствовал себя чужим. В одной из нью-йоркских библиотек я прилежно изучал хозяйственную жизнь Соединенных Штатов. Цифры роста американского экспорта за время войны поразили меня. Они были для меня настоящим откровением. Эти цифры предопределяли не только вмешательство Америки в войну, но и решающую мировую роль Соединенных Штатов после войны. Я тогда же написал на эту тему ряд статей и прочитал несколько докладов. С этого времени проблема „Америка и Европа“ навсегда вошла в круг главных моих интересов… Для понимания грядущих судеб человечества нет темы более значительной, чем эта».

Лев Давидович начал сотрудничать с еврейской социалистической газетой «The Jewish daily forward[18]». «Мы все успешнее проникали в могущественную еврейскую федерацию с ее четырнадцатиэтажным дворцом, откуда ежедневно извергалось двести тысяч экземпляров газеты „Форвертс“».

(Л. Д. Троцкий)

Кстати, разделение американского движения по национальному признаку было для левых большой проблемой. Именно против этого и высказывался Сталин в упоминавшейся статье «Марксизм и национальный вопрос».

Газета, в которой стал сотрудничать Троцкий, занимала антиантантовскую позицию.

Вопрос о войне был в Штатах крайне актуален. Как известно, САСШ вступили в войну 6 апреля 1917 года. Но намерение президента Вудро Вильсона повоевать не было секретом и ранее. Так что в стране шла борьба между сторонниками и противниками вмешательства в европейскую разборку. И левые были против, что вполне понятно. Американские рабочие решительно не понимали – зачем им идти умирать на другой стороне планеты? (Американская армия тогда формировалась по призывному принципу.) Ни для кого не являлось секретом, что вступление страны в войну было выгодно прежде всего «денежным мешкам». САСШ очень хотелось влезть в послевоенный передел мира – а для этого необходимо было поучаствовать в войне.

Но при чем тут простые люди? А ведь именно им суждено было идти воевать и умирать за интересы богачей[19]. Тогда еще не было телевидения – люди думали своей головой.

Разумеется, Германия всячески поддерживала – в том числе и финансово – такие настроения.

В эту антивоенную кампанию с энтузиазмом включился Троцкий. Он познакомился с лидерами леворадикального американского профсоюза «Индустриальные рабочие мира» (ИРМ), в котором имелись как социалисты, так и анархо-синдикалисты[20]. Однако серьезных контактов не завязалось. Троцкий воротил нос – дескать, ИРМ – сомнительные марксисты. Оно, конечно, так, с марксизмом в этом профсоюзе было не очень. Хотя, возможно, причина в том, что дружить с ИРМ было весьма чревато – американские власти сильно не любили эту структуру. Ведь лидер организации Уильям Хейвуд как раз в это время призывал к организации актов саботажа на предприятиях, дабы предотвратить вступление в войну. Да и вообще, лидеры ИРМ то и дело садились в тюрьмы. А Льву Давидовичу явно не хотелось посидеть еще и в американской тюрьме…

Увлекшись антивоенной деятельностью, Троцкий даже порвал с «Форвертсом». Дело в том, что Государственный департамент нанес мощный удар по противникам войны. Он стал публиковать данные, согласно которым Германия пыталась развязать американо-мексиканскую войну.

Основания к этому имелись. С 1910 года в Мексике шла гражданская война, по масштабам сравнимая с российской. Отряды одного из лидеров повстанцев, Франциско Вилья в 1916 году устроили налет на территорию САСШ – на поселок Коламбус в штате Нью-Мексико, после чего американская армия вторглась в Мексику. Возможно, его и в самом деле подтолкнули немецкие агенты.

Кроме того, ребята Вилья сильно напоминали анархистов[21]. Так что многие американцы, запуганные призраком анархизма, который тогда активно околачивался по САСШ, отнеслись к разоблачениям очень серьезно. Газета «The Jewish daily forward» поддержала правительство. Троцкий ворвался в кабинет редактора, устроил жуткий скандал и хлопнул дверью. В прямом и переносном смысле.

И вот тут-то грянуло. В России началась революция. Никто из эмигрантов этого не ожидал. К примеру, Ленин полагал, что революцию ему доведется увидеть лишь в старости. Возможно, именно поэтому Троцкий устраивался в САСШ всерьез и надолго.

Троцкий не любил Россию, он отвернулся от Европы, ему очень нравилось жить в Америке, но… Лев Давидович был кем угодно, но только не обывателем, для которого главное – уют и хороший уровень жизни. Он хотел делать историю. Согласно теории «перманентной революции», процесс пошел. Значит, надо было спешить.

Часть 2. Большие дела

По большому счету, первая часть этой книги является растянутым предисловием. Настоящие дела начались лишь в 1917 году.

Год великих перемен

Итак, в России на месте свергнутой монархии образовались целых две конкурировавших власти – Временное правительство под председательством князя Г. Е. Львова и Центральный исполнительный комитет Советов (ЦИК). Первая структура состояла в большинстве из либералов – кадетов и октябристов. Во второй преобладали эсеры и меньшевики.

Эти две власти конкурировали, но на первых порах не враждовали. Так, знаменитый Александр Федорович Керенский входил в обе.

Временное правительство дало только свободу. Да такую, что дальше некуда. По уровню демократии Российская республика (так стала называться страна) далеко превосходила все европейские страны, да и САСШ тоже.

Правда, очень быстро выяснилось: «временные» ничего, кроме как болтать, не умеют и ни на что не способны. К 1917 году экономическое положение в России было хуже некуда. Оказалось – может быть и еще хуже. В стране начался развал. Именно после Февраля страна встала на тот путь, который просто не мог закончиться ничем, кроме катастрофы… И большевики – это еще далеко не самое плохое, что могло произойти. Могло быть куда хуже.

Не стоит торопиться

А что же большевики? Они просто-напросто прозевали начало революции. Большевики считали, что революция случится, в лучшем случае, через 10–15 лет. Это похоже на человека, который собирался долго и упорно копить деньги на квартиру, а тут вдруг ему ее предоставляют совершенно бесплатно… Правда, квартира оказалась коммунальной. Но все же.

Ленин узнал о Февральском перевороте из швейцарских газет. На месте событий дело обстояло еще веселее.

В Петрограде находились лишь три молодых члена Русского Бюро ЦК – В. М. Молотов, А. Г. Шляпников и П. А. Залуцкий. Они явились в Таврический дворец, центр революционных событий, где первоначально располагались обе власти, – именно в качестве трех человек, а не представителей РСДРП(б). Хотели просто посмотреть, что происходит, – и их Керенский с ходу ввел в Совет. Потому что туда всех вводили.

А почему бы и не ввести? На тот момент партия большевиков была малочисленной и маловлиятельной. Вот и пускай присутствуют, создают видимость демократии. Людям, мыслящим категориями традиционной политики, сама мысль о возможной победе большевиков казалась несмешным анекдотом.

Однако дело обстояло не так просто. Почему народ в подавляющем большинстве поддержал революцию? Люди надеялись, что новая власть решит две главные проблемы. Первая – это вопрос об окончании войны. К этому времени она уже смертельно надоела, тем более что никто не мог толком объяснить – а ради чего воюем? Вторая проблема – это земельный вопрос. Крестьяне, составлявшие подавляющее большинство населения, мечтали о том, чтобы получить помещичьи земли.

Довольно быстро серьезным людям стало понятно, что этих вопросов Временное правительство решить не в состоянии. О мире речь и не шла – «временные» полностью зависели от Англии и Франции. Собственно, они и пришли к власти при деятельной помощи этих стран. Точнее – их пропихнули во власть. К земельному вопросу даже приблизиться было страшно – потому что решить его «цивилизованно» было невозможно. Что же касается Советов, то лидеры эсеров и меньшевиков, как оказалось, были вполне довольны ситуацией – и не собирались предпринимать какие-то серьезные действия.

Но это станет понятно позже. Весной 1917 года люди пока еще доверяли Временному правительству, а еще больше доверяли Советам.

И вот что тут было делать оказавшимся в Петрограде трем членам ЦК, которые не имели серьезного опыта? Молотов впоследствии вспоминал о дореволюционных временах: «Вот я „Правду“ выпускал, мне двадцать два года было, какая у меня подготовка? Ну что я понимал? Приходилось работать. А эти большевики старые – где они были? Никто не хотел особенно рисковать. Кржижановский служил, Красин – тоже, оба хорошие инженеры-электрики, Цюрупа был управляющим поместьем, Киров был журналистом в маленькой провинциальной газете…»

Оказавшись волей обстоятельств в центре событий, ребята просто-напросто не знали, какой политической линии придерживаться. Единственное, что было понятно, – требовалось выступать против Временного правительства. Но что предложить? Какую тактику выбрать? Трое большевиков не придумали ничего лучшего, чем провозгласить лозунги: «Долой войну!» и «Долой Временное правительство!» В качестве практической меры они предложили запретить выпуск всех газет, которые не поддерживали революцию. Что было полной глупостью. Таких газет просто не было – крайне правые («черносотенные») издания были запрещены чуть ли не на следующий день после падения царской власти без помощи большевиков. А так – провозглашалась полная демократия. Поэтому подобные инициативы выглядели не слишком умно.

Но тут из Туруханского края прибыли более серьезные товарищи – Матвей Константинович Муранов, бывший до ссылки депутатом Государственной Думы, Лев Борисович Каменев, достаточно авторитетный деятель (в 1914 году он возглавлял «Правду», потом его арестовали и сослали). Третьим был Сталин.

«Прямо с вокзала он отправился к Аллилуевым. Тут его ждали, понимая, что при первой же весточке о революции он сорвется с места. А в столице куда деваться? Конечно, к ним, куда же еще! И вот он на пороге: все в том же костюме, в котором четыре года назад отправился в ссылку, уже распадающемся от ветхости, с ручной корзинкой, где помещался весь его багаж. Иосиф был все такой же – и не такой. Дети запомнили его подавленным, молчаливым, а теперь он стал веселым. Смеялся, шутил, показывал в лицах захлебывающихся от высоких речей станционных ораторов и жадно расспрашивал обо всем, краем глаза разглядывая друзей».

(Елена Прудникова)

Члены «тройки» встретили новоприбывших совсем не фанфарами. Им уже понравилось руководить. В итоге в Русское Бюро приняли Муранова, Сталина взяли «наполовину» – с совещательным голосом, сославшись на «некоторые свойства личности». Каменева не взяли совсем. Припомнили его высказывания против антивоенной политики большевиков на посту редактора «Правды». Но Сталин уже тогда понимал: главное – это не формальные посты, главное – это реальное влияние. Так что он стал редактором «Правды». Все были довольны. Редактировать ежедневную газету – это чрезвычайно муторное дело. Тем более что в политической газете с небольшим штатом в обязанности редактора входило регулярно писать передовицы – то есть высказываться по поводу происходящих событий. Причем реакция должна быть немедленной. Сегодня функцию оперативного отклика на события в значительной степени взяли на себя телевидение и Интернет. Но тогда эту роль играли газеты. И общими лозунгами тут не отделаешься. Так что на Сталина эту работу с облегчением спихнули.

В итоге Сталин получил под контроль главный орган партии. Уже 14 марта вышла его первая статья. По большому счету именно он озвучивал партийную политику – и делал это так, как считал нужным. И тут проявилось еще одно качество Сталина, которое в итоге и привело его к победе. Иосиф Виссарионович никогда не был склонен к авантюризму. Даже его знаменитое ограбление банка было очень хорошо спланировано. В политике же он предпочитал действовать медленно, но верно. Без лишней суеты и внешних эффектов. Вот и в данной ситуации Сталин правильно просчитал ситуацию. Ни Временное правительство, ни Советы в том виде, в котором они существовали в марте 1917 года, ничего сделать не были способны. Значит – если Советы придут к власти, люди начнут в них разочаровываться. Но пока что в них верили. А ведь у Советов была такая особенность – своего депутата избиратели могли заменить в любой момент. Следовательно, нужно вести осторожную, но целенаправленную пропаганду, ненавязчиво внушая, что реальной альтернативой болтунам может быть партия большевиков. Тут стоит пояснить – газеты в 1917 году имели огромную власть над умами. Тот, кто помнит годы «перестройки», поймет. Только в семнадцатом это было еще сильнее. Так что, цинично говоря, тактика Сталина была: долбить, долбить и долбить.

Стоит сказать о его журналистском мастерстве. По его статьям стоит учиться любому журналисту, занимающемуся пропагандой политических идей. Сталин полностью следует сформулированному гораздо позже золотому правилу политической журналистики: «В статье должна быть одна мысль, повторяться она должна минимум три раза».

Сталин писал очень просто. Его тексты понятны всем – в отличие от творчества большинства тогдашних политических журналистов. Еще одна их особенность – статьи явно рассчитаны на чтение вслух. Сталин имел большой опыт работы «в поле» и прекрасно понимал: многие рабочие малограмотны. Газеты часто читали в кружке товарищей или коллег именно так.

Вот образцы его творчества.

Две резолюции

«Две резолюции. Первая – Исполнительного комитета Совета рабочих и солдатских депутатов. Вторая – рабочих (400 человек) механического отделения Русско-Балтийского вагонного завода.

Первая – за поддержку так называемого „займа свободы“.

Вторая – против.

Первая без критики принимает „заем свободы“, как таковой, как заем в пользу свободы.

Вторая определяет „заем свободы“ как заем против свободы, ибо он „заключается с целью продолжения братоубийственной бойни, выгодной лишь империалистической буржуазии“.

Первая внушена сомнениями потерявших голову людей: а как быть со снабжением армии, не повредит ли делу снабжения армии отказ от поддержки займа.

Вторая не знает таких сомнений, ибо она видит выход: она „признает, что дело снабжения армии всем необходимым требует денежных средств, и указывает Совету рабочих и солдатских депутатов, что деньги эти должны быть взяты из кармана буржуазии, затеявшей и продолжающей эту бойню и наживающей в этом кровавом угаре миллионные барыши“.

Авторы первой резолюции должно быть довольны, ибо, ведь, они „исполнили свой долг“.

Авторы второй революции протестуют, считая, что первые таким отношением к делу пролетариата „изменяют Интернационалу“.

Не в бровь, а в глаз!

За и против „займа свободы“, направленного против свободы.

– Кто прав? – решайте, товарищи рабочие».

(«Правда» № 29, 11 апреля 1917 г.)

«Выход – путь давления на Временное правительство с требованием изъявления им своего согласия немедленно открыть мирные переговоры.

Рабочие, солдаты и крестьяне должны устраивать митинги и демонстрации, они должны потребовать от Временного правительства, чтобы оно открыто и во всеуслышание выступило с попыткой склонить все воюющие державы немедленно приступить к мирным переговорам на началах признания права наций на самоопределение.

Только в таком случае лозунг „долой войну!“ не рискует превратиться в бессодержательный, в ничего не говорящий пацифизм, только в этом случае может он вылиться в мощную политическую кампанию, срывающую маску с империалистов и выявляющую действительную подоплеку нынешней войны».

(«О войне», «Правда» № 10, 16 марта 1917 г.)

«Мы обращаемся поэтому к крестьянам, ко всей крестьянской бедноте всей России – взять свое дело в свои собственные руки и двинуть его вперед.

Мы призываем их организоваться в революционные крестьянские Комитеты (волостные, уездные и проч.) и, забрав через них помещичьи земли, самовольно обрабатывать их организованным порядком.

Мы призываем сделать это немедля, не дожидаясь Учредительного собрания и не обращая внимания на реакционные министерские запрещения, ставящие палки в колеса революции.

Разве рабочие, вводя 8-часовой рабочий день, не „откололи“ от революции фабрикантов и иже с ними? Кто решится утверждать, что революция проиграла, облегчив положение рабочих, сократив рабочий день?

Самовольная обработка помещичьих земель и захват их крестьянами – нет сомнения – „отколют“ от революции помещиков и иже с ними. Но кто решится сказать, что, сплачивая вокруг революции многомиллионную крестьянскую бедноту, мы ослабляем силы революции?

Люди, желающие влиять на ход революции, должны раз навсегда уяснить себе:

1) что основными силами нашей революции являются рабочие и крестьянская беднота, переодетая ввиду войны в солдатские шинели;

2) что по мере углубления и расширения революции от нее неминуемо будут „откалываться“ так называемые „прогрессивные элементы“, прогрессивные на словах, реакционные на деле.

Было бы реакционной утопией задерживать этот благодетельный процесс очищения революции от ненужных „элементов“.

Политика выжидания и откладывания до Учредительного собрания, политика „временного“ отказа от конфискации, рекомендуемая народниками, трудовиками и меньшевиками, политика лавирования между классами (как бы кого не обидеть!) и постыдного топтания на месте – не есть политика революционного пролетариата. Победоносное шествие русской революции отметет ее, как излишний хлам, угодный и выгодный лишь врагам революции».

(«Землю – крестьянам», «Правда» № 32, 14 апреля 1917 г.)

«Таким образом, длинные речи министров свелись к нескольким коротким положениям: страна переживает тяжелый кризис, причины кризиса – революционное движение, выход из кризиса – обуздание революции и продолжение войны.

Выходило так, что для спасения страны необходимо: 1) обуздать солдат (Гучков), 2) обуздать крестьян (Шингарев[22]), 3) обуздать революционных рабочих (все министры), срывающих маску с Временного правительства. Поддержите нас в этом трудном деле, помогайте вести наступательную войну (Милюков), – и тогда все будет хорошо. Иначе – уйдем.

Так говорили министры.

Крайне характерно, что эти архиимпериалистические и контрреволюционные речи министров не встретили отпора со стороны представителя большинства Исполнительного комитета, Церетели. Напуганный резкой постановкой вопроса со стороны министров, потеряв голову перед перспективой ухода министров, Церетели в своей речи стал упрашивать их пойти на возможную еще уступку, издав „разъяснение“ ноты в желательном духе, хотя бы для „внутреннего употребления“. „Демократия, – говорил он, – всей энергией будет поддерживать Временное правительство“, если оно пойдет на такую в сущности словесную уступку.

Желание замазать конфликт между Временным правительством и Исполнительным комитетом, готовность идти на уступки, лишь бы отстоять соглашение, – такова красная нить речей Церетели.

В совершенно противоположном духе говорил Каменев. Если страна стоит на краю гибели, если она переживает хозяйственный, продовольственный и пр. кризисы, то выход из положения не в продолжении войны, которое только обостряет кризис и способно пожрать плоды революции, а в скорейшей ее ликвидации. Существующее Временное правительство по всем видимостям не способно взять на себя дело ликвидации войны, ибо оно стремится к „войне до конца“. Поэтому выход – в переходе власти в руки другого класса, способного вывести страну из тупика.

После речи Каменева с мест министров раздались возгласы: „В таком случае возьмите власть“».

(«О совещании в Мариинском дворце»[23], «Правда» № 40, 25 апреля 1917 г.)

Сталин полностью забрал в свои руки газету. Он даже отказался помещать «Письма из далека» Ленина. Это были и в самом письма, написанные из эмиграции до возвращения Ильича (он приехал 3 апреля). Точнее – первое письмо было напечатано. Остальные – нет, под предлогом, что Ленин не знает реальной ситуации. И это было верно. Ленин сложившуюся в России ситуацию не понимал. Он выступал за всяческое форсирование событий. Его позиция заключалась в лозунге «Вся власть Советам!». Сталин был против, потому что не время. В самом деле, советы были пока что «чужими», в них заправляли сторонники компромисса с Временным правительством. Если бы даже взяли Советы власть? Они бы себя так же дискредитировали.

Тут я снова отвлекусь. «Письма из далека» – очень любопытный документ, демонстрирующий, что большевики-эмигранты подразумевали под понятием «взять власть». Они имели в виду совсем не собственную диктатуру. Наоборот. Они мыслили так: большевики станут идейно руководить, а пролетарские массы остальное как-то сделают сами. Очень удобно. И ведь после Октябрьского переворота так сделать и пытались. Не вышло, понятное дело.

Впрочем, после приезда Ленина и публикации «Апрельских тезисов» Сталин встал на позицию Ильича. Правда, не сразу.

«У него сомнения некоторые были, он не сразу присоединился к ленинским тезисам… Он с некоторой выдержкой думал, более тщательно. Ну, а мы были помоложе, попроще подходили к делу, поддерживали Ленина без всяких колебаний и твердо шли по этому пути… Что-то его беспокоило. У него были мысли по вопросу о мире, он размышлял над этим и искал ответы на вопросы… Ленина не так просто было иногда понять».

(В. М. Молотов)

Но в конце концов Ленин благодаря энергии и таланту политика сумел «пробить» свою линию. А зачем плевать против ветра? Тем более что все эти споры не имели реального смысла. На I съезде советов большевики оказались в полном меньшинстве. В Центральный исполнительный комитет (ЦИК) они протащили 58 депутатов из 320, то есть около 18 %. Вошел туда и Сталин. Но толку-то? ЦИК был типичным болтологическим органом. Низовые Советы не обращали на него особого внимания. Кстати, на Первом съезде Советов произошел знаменитый эпизод. На реплику меньшевика Ираклия Геогиевича Церетели «В России нет политической партии, которая говорила бы: дайте в наши руки власть…» Ленин сказал: «Есть такая партия». Собравшиеся весело посмеялись.

Только в 1917 году Сталин проявил себя как политик. И тут проявилась одна его черта – он никогда не лез в дискуссии по вопросам, которые не требуют конкретных решений сегодня или завтра. Что впоследствии ему припоминали большевики из эмигрантов, в том числе и Троцкий. Такую позицию приписывали то ли ограниченности, то ли беспринципности. Хотя и в самом деле – а какой смысл мести языком о том, на что ты не можешь повлиять? Но эмигранты-то много лет только тем и занимались. Многие и не смогли остановиться. Иные – до конца жизни.

Интересны и теоретические изыски Сталина. Он как-то заявил: «Надо откинуть отжившее представление о том, что только Европа может указать нам путь. Существует марксизм догматический и марксизм творческий. Я стою на почве последнего».

Это, пожалуй, лучшее теоретическое открытие Сталина. Если по-простому – это означает, что под марксизм можно подогнать что угодно. Точнее – что надо. Чем Сталин впоследствии и занимался. Благо технику составления проповедей он изучал еще в семинарии. А ведь перед проповедниками во все времена стояла примерно такая же задача – обосновать с христианской точки зрения нужды текущего момента.

Долгая дорога домой

Пока Сталин заправлял партийной печатью, Троцкий отправился из Америки к родным берегам. Перед отъездом он заявил на собрании американских социалистов: «Я хотел бы, чтобы вы все более и более укрепляли свою организацию – и в конце концов опрокинули ваше проклятое прогнившее капиталистическое правительство». Стоит отметить, что из русских эмигрантов наиболее упертыми сторонниками мировой революции были те, кто побывал в САСШ. Потому что обстановка там была душевная[24].

27 марта 1917 года он сел на норвежский пароход «Христианиафиорд». У него имелось с собой 10 тысяч долларов, происхождение которых не очень понятно. Одни авторы вспоминают «германский след», другие называют банкира Якоба Шиффа, который финансировал всех российских революционеров. По современным меркам эта сумма примерно соответствует 200 тысячам «зеленых». Для отдельного человека – приличные деньги. Для каких-то действий в России – ничтожная сумма. Троцкому не раз припоминали в 1917 году эти доллары, на что он отшучивался. Дескать, неужели кто-то думал, что революцию в России можно сделать за какие-то вшивые 10 тысяч американских рублей?

Надо сказать, что многие современные авторы однозначно зачисляют Троцкого на роль главного посредника в финансировании революции иностранцами. Хотя никаких реальных данных на этот счет нет. Хотя, как мы увидим дальше, некоторые факты вызывают вопросы…

Спокойного путешествия не получилось, оно продлилось всего шесть дней и прервалось в канадском порту Галифакс. Канада тогда являлась британским доминионом – то есть уже не колонией, но еще не самостоятельным государством. В этом качестве она принимала участие в Первой мировой войне. А британские власти отнюдь не были заинтересованы, чтобы до России доехал известный противник войны Троцкий. Льву Давидовичу, членам его семьи и еще шестерым его спутникам представители властей предложили сойти на берег. Троцкий отказался. Тогда его вынесли на руках. Это был первый подобный эпизод в биографии Троцкого. Но не последний. Заметим, что Лев Давидович эксплуатировал определенный гуманизм своих оппонентов. Его ведь не выволокли и не вытолкали прикладами, а именно вынесли.

«В Галифаксе (Канада), где пароход подвергался досмотру английских военно-морских властей, полицейские офицеры, просматривавшие бумаги американцев, норвежцев, датчан и других лишь с формальной стороны, подвергли нас, русских, прямому допросу: каковы наши убеждения, политические планы и прочее? Я отказался вступать с ними в разговоры на этот счет. Сведения, устанавливающие мою личность, извольте получить, но не более того: внутренняя русская политика не состоит пока что под контролем британской морской полиции. Это не помешало сыскным офицерам, Меккену и Вествуду, после вторичной безрезультатной попытки допроса наводить обо мне справки у других пассажиров. Сыскные офицеры настаивали на том, что я – terrible socialist (страшный социалист). Весь розыск имел настолько непристойный характер и ставил русских революционеров в столь исключительное положение по сравнению с другими пассажирами, не имевшими несчастья принадлежать к союзной Англии нации, что некоторые из допрошенных тут же отправили энергичный протест великобританским властям против поведения полицейских агентов. Я этого не сделал, чтобы не жаловаться Вельзевулу на дьявола. В тот момент мы еще не предвидели, однако, дальнейшего развития событий.

3 апреля на борт „Христианиафиорд“ явились английские офицеры в сопровождении матросов и от имени местного адмирала потребовали, чтобы я, моя семья и еще пять пассажиров покинули пароход. Что касается мотивов этого требования, то нам было обещано „выяснить“ весь инцидент в Галифаксе. Мы объявили требование незаконным и отказались подчиниться ему. Вооруженные матросы набросились на нас и, при криках „sham“ (позор) со стороны значительной части пассажиров, снесли нас на руках на военный катер, который под конвоем крейсера доставил нас в Галифакс. Когда десяток матросов держали меня на руках, мой старший мальчик подбежал ко мне на помощь и, ударив офицера маленьким кулаком, крикнул: „Ударить его еще, папа?“ Ему было 11 лет. Он получил первый урок по курсу британской демократии».

(Л. Д. Троцкий)

Семью оставили в городе под наблюдением полиции. С Троцким обошлись суровее. Его подозревали в крайней мере, англичане так обосновывали свои действия. Поэтому Льва Давидовича отправили в лагерь немецких военнопленных в городе Амхерст. Тут сидели экипажи немецких судов, а также «коллеги» Троцкого – то есть те, кого подозревали в связях с противником.

«Только на другой день утром комендант лагеря полковник Моррис в ответ на наши непрерывные домогательства и протесты официально изложил нам причины нашего ареста: „Вы опасны для нынешнего русского правительства“, – заявил он нам кратко: полковник не был красноречив, притом лицо его имело подозрительно возбужденный характер уже с утра. „Но ведь нью-йоркские агенты русского правительства выдали нам проходные свидетельства в Россию, и, наконец, заботу о русском правительстве нужно предоставить ему самому!“ Полковник Моррис подумал, пожевал челюстями и присовокупил: „Вы опасны для союзников вообще“. Никаких документов о задержании нам не предъявлялось. От себя лично полковник присовокупил, что, как политические эмигранты, которым, очевидно, недаром же пришлось покинуть собственную страну, мы не должны удивляться тому, что с нами сейчас происходит. Русская революция для этого человека не существовала. Мы попытались объяснить ему, что царские министры, превратившие нас в свое время в политических эмигрантов, сами сейчас сидят в тюрьме, поскольку не успели эмигрировать. Но это было слишком сложно для господина полковника, который сделал свою карьеру в английских колониях и на войне с бурами. Так как я разговаривал с ним без должной почтительности, то он прорычал за моей спиною: „Попался бы он мне на южноафриканском побережье…“ Это вообще была его любимая поговорка».

(Л. Д. Троцкий)

Условия, в которых очутился Троцкий, были отнюдь не комфортабельными.

«Военный лагерь „Amherst“ помещался в старом, до последней степени запущенном здании чугунолитейного завода, отнятого у собственника-немца. Нары для спанья расположены были в три ряда вверх и в два ряда вглубь с каждой стороны помещения. В этих условиях нас жило 800 человек. Нетрудно себе представить, какая атмосфера царила в этой спальне по ночам. Люди безнадежно толпились в проходах, толкали друг друга локтями, ложились, вставали, играли в карты или в шахматы. Многие мастерили, некоторые – с поразительным искусством. У меня и сейчас сохранились в Москве изделия амхерстских пленных. Среди заключенных, несмотря на героические усилия, которые они делали для своего физического и нравственного самосохранения, имелось пять помешанных. Мы спали и ели с этими помешанными в одном помещении.

Из 800 пленных, в обществе которых я провел почти месяц, было около 500 матросов с затопленных англичанами немецких военных кораблей, около 200 рабочих, которых война застигла в Канаде, и около сотни офицеров и штатских пленных из буржуазных кругов. Отношения наши с немецкими товарищами по плену стали определяться по мере того, как они уясняли себе, что мы арестованы, как революционные социалисты. Офицеры и старшие морские унтера, помещавшиеся за дощатой перегородкой, сразу зачислили нас в разряд врагов. Зато рядовая масса все более окружала нас сочувствием. Этот месяц жизни в лагере походил на сплошной митинг. Я рассказывал пленным о русской революции, о Либкнехте, о Ленине, о причинах крушения старого Интернационала, о вмешательстве Соединенных Штатов в войну. Помимо публичных докладов, у нас шли непрерывные групповые беседы. Дружба наша становилась теснее с каждым днем. По настроению рядовая масса пленных делилась на две группы. Одни говорили: „Нет, довольно, с этим надо покончить раз навсегда“. Эти мечтали об улице и площади. Другие говорили: „Какое им дело до меня? Нет, больше я им не дамся…“ „Как же ты спрячешься от них?“ – спрашивали другие. Углекоп Бабинский, высокий, голубоглазый силезец, говорил: „Я с женой и детьми поселюсь в глубоком лесу, понастрою кругом волчьих ям, не буду из дому выходить без ружья. Не смей никто приближаться…“ „И меня не пустишь, Бабинский?“ – „И тебя не пущу. Никому не верю…“ – Матросы всячески старались облегчить мне условия существования, и только путем настойчивых протестов я отвоевал свое право стоять в очереди за обедом и участвовать в общих трудовых нарядах по подметанию полов, чистке картофеля, мойке посуды и приведению в порядок общей уборной».

(Л. Д. Троцкий)

Это он сам так рассказывал. Однако верится с трудом. Не только в то, что Троцкий отказывался от каких-либо привилегий, такого за ним никогда не наблюдалось. Но и в смысле революционной пропаганды…

Троцкий отнюдь не был таким уж фанатиком-революционером. Человек он был умный и расчетливый. Да, его могло занести во время речи. Но до некоторого времени Лев Давидович не лез под танк без гранаты. А ведь такая революционная пропаганда в лагере была очень опасна – если пока против него были некие общие обвинения, то теперь они могли бы стать вполне конкретными. Во время Первой мировой войны в Англии были довольно суровые порядки. Хотя факт, что Троцкий матросов агитировал, несомненен. Только вот за что?

Скорее всего, он подбивал заключенных на протест. Потому что протестовать в одиночку скучно, в коллективе – куда веселей.

В конце концов, офицеры пожаловались полковнику Моррису. Троцкому запретили выступать. Однако оратором-то он был не из последних – так что сумел завоевать симпатии многих. В ответ заключенные подали письменный протест, на котором стояло 530 подписей. Впрочем, сидящие в тюрьмах и лагерях люди часто бузят просто со скуки. Как бы то ни было, своего Троцкий добился.

Дело в том, что Троцкий чуть ли не с первого дня своего заключения бомбардировал протестными телеграммами всех, кого только мог. Временное правительство, Петросовет, премьер-министра Великобритании и кого угодно. В защиту Троцкого выступил Ленин: «Англия арестовывает заведомых интернационалистов, противников войны, вроде Троцкого».

У Ильича было много причин обижаться на Троцкого, но имелись и очень веские основания для того, чтобы за него заступиться. Дело в том, что возвращение Ленина в Россию в пломбированном вагоне далеко не все встретили с пониманием – в том числе рабочие и солдаты. Между тем на поездку в этом вагоне он решился отнюдь не от хорошей жизни. Ленин не стал выбираться из Швейцарии через Францию и Англию именно потому, что опасался: его там тормознут власти. Теперь имелся аргумент в пользу выбранного им пути. Вот видите, что бывает с противниками войны на английской территории!

В конце концов, англичане махнули рукой. Видимо, им надоел весь этот цирк. Петросовет стал давить на Временное правительство. Ведь для этих людей Троцкий был членом руководства Петербургского Совета, предшественника их структуры, который к этому времени стал романтической легендой. Тем более что министр иностранных дел Временного правительства, лидер либеральной партии кадетов Павел Иванович Милюков не любил Троцкого еще с 1905 года. Именно он во время первой русской революции придумал термин «троцкизм», подразумевая под этим крайнюю революционность. Кроме того, Милюков был одним из самых ярых сторонников «войны до победного конца». Так вот, он высказывался в смысле: «пусть сидит». Но Милюкова все левые терпеть не могли – так что такая позиция сыграла на пользу Троцкому.

Кто не успел – тот опоздал

29 апреля Троцкого выпустили из лагеря – и поспешили выставить с английской территории. Уже 17 мая он прибыл в Петроград. К этому времени Временное правительство успело пережить первое потрясение – так называемый апрельский кризис. Он был связан с тем, что 1 мая Милюков выступил с заявлением о намерении продолжать войну. До этого правительство виляло, не говоря ни «да», ни «нет».

Вот тут рвануло… В Питере прошли массовые демонстрации. В итоге Милюков и Гучков были выпихнуты из Временного правительства[25]. Новым военным и морским министром стал Александр Федорович Керенский.

Но для Троцкого важнее было другое – он опоздал. Неприятности начались сразу же. В отличие от шумных встреч Ленина и Савинкова, на которые пришли толпы народа, его встречала только жидкая кучка друзей. Дальше пошло в том же духе. Оказалось – все ключевые места были уже заняты. Меньшевики и эсеры, осевшие в разных структурах, отнюдь не желали потесниться и пустить Троцкого. Да и то сказать – а кого он представлял? Да никого, только самого себя. Окажись он в Питере в феврале – возможно, пролез бы в Петросовет на руководящую должность. В конце-то концов, Керенский тоже никого не представлял, в партию эсеров он вступил позже. Керенский только речи говорить умел. А тут Лев Давидович был посильнее… Но вот не сложилось.

«Я, кажется, сразу отправился на заседание Исполнительного Комитета. Чхеидзе, неизменный председатель того времени, сухо приветствовал меня. Большевики внесли предложение о включении меня в Исполнительный Комитет как бывшего председателя Совета 1905 г. Наступило замешательство. Меньшевики пошушукались с народниками. Они составляли в этот период еще подавляющее большинство во всех учреждениях революции. Решено было включить меня с совещательным голосом. Я получил свой членский билет и свой стакан чаю с черным хлебом».

(Л. Д. Троцкий)

Напомним, что Исполком ЦИК насчитывал 320 человек с решающим голосом. То есть от Троцкого просто отмахнулись. И что самое главное – он не понимал, какую политическую линию выбрать? В конце концов, Троцкий затянул старую песню о главном. Он выпустил брошюру «Программа мира», в которой развил теорию перманентной революции. По его мнению, революционное движение «сможет успешно развиваться и прийти к победе только как общеевропейское. Оставаясь изолированным в национальных рамках, оно оказалось бы обречено на гибель… Спасение русской революции – в перенесении ее на всю Европу… Рассматривать перспективы социальной революции в национальных рамках значило бы становиться жертвой той самой национальной ограниченности, которая составляет сущность социал-патриотизма».

В этой брошюре Троцкий развивал идею Соединенных штатов Европы. То есть основная мысль та же – Россия должна стать спичкой, от которой вспыхнет мировой пожар. А то, что спичка сгорает первой… Какие мелочи в общемировом масштабе!

Вокруг Троцкого сформировалась группа тех социал-демократов, которые не разделяли идей большевиков, но в то же время выступали против «революционного оборончества». Их было немного – около четырех тысяч. Они получили название «Межрайонная группа». Кроме Троцкого, из этой группировки наиболее известны А. В. Луначарский, М. С. Урицкий и Л. М. Володарский. Стали выпускать и свою газету – «Вперед». Однако с газетой получилось совсем плохо. Она выходила мизерным тиражом, да и тот не расходился. Таков уж закон революционных времен – силы поляризуются. Тут вопрос простой: ты за тех или за этих? Промежуточная позиция никого не устраивает.

Троцкий быстро убедился: в новых условиях быть «кошкой, гуляющей сама по себе», не выйдет. Меньшевики его послали. Оставались большевики. Уже 10 мая межрайонцы начали переговоры с большевиками о взаимодействии. Переговоры шли долго и трудно. Однако в конце концов большевики решили привлечь к сотрудничеству членов «Межрайонной группы» в качестве пропагандистов. Благо там имелось как минимум два выдающихся оратора – Троцкий и Луначарский (будущий нарком просвещения). Такие люди были им очень нужны. Хотя бы потому, что у противников тоже имелся отличный оратор – Александр Керенский. Требовалось кого-нибудь ему противопоставить.

Подчеркну – членами РСДРП(б) межрайонцы не стали! Они работали в качестве сочувствующих. Это опровергает миф, что Троцкий предложил то ли немецкие, то ли сионистские миллионы, а потому мигом пролез в руководство большевиков. Отнюдь не мигом.

Говорить речи – это Троцкий очень даже умел. Тем более что ему эта работа нравилась.

«Жизнь кружилась в вихре митингов. Я застал в Петербурге всех ораторов революции с осипшими голосами или совсем без голоса. Революция 1905 г. научила меня осторожному обращению с собственным горлом. Благодаря этому я почти не выходил из строя. Митинги шли на заводах, в учебных заведениях, в театрах, в цирках, на улицах и на площадях. Я возвращался обессиленный за полночь, открывал в тревожном полусне самые лучшие доводы против политических противников, а часов в семь утра, иногда раньше, меня вырывал из сна ненавистный, невыносимый стук в дверь: меня вызывали на митинг в Петергоф, или кронштадтцы присылали за мной катер.

Каждый раз казалось, что этого нового митинга мне уже не поднять. Но открывался какой-то нервный резерв, я говорил час, иногда два, а во время речи меня уже окружало плотное кольцо делегаций с других заводов или районов. Оказывалось, что в трех или пяти местах ждут тысячи рабочих, ждут час, два, три. Как терпеливо ждала в те дни нового слова пробужденная масса».

(Л. Д. Троцкий)

Вскоре у Троцкого обнаружились два любимых места. Первым был Кронштадт. Еще с Февральского переворота этот островной город-крепость стал называться «Кронштадской коммуной» и являлся «вещью в себе». Он не подчинялся Временному правительству, да и вообще никому не подчинялся. Тамошние матросы придерживались, в основном, анархистских взглядов. Хотя большевики им тоже нравились. Впрочем, тогда не только матросы и рабочие, но и многие образованные люди не видели никакой разницы между большевиками и анархистами. Да и в самом деле – на «низовом уровне» эти два течения практически сливались. И Троцкий пользовался в Кронштадте огромной популярностью.

Вторым местом был цирк «Модерн», расположенный на Петроградской стороне, в Александровском парке – на том месте, где сейчас театр «Балтийский дом» и Планетарий. В цирке митинги шли каждый день. Даже стишок такой ходил в рабочей среде.

Чтобы дать отпор буржуазной скверне,

Спеши, товарищ, на митинг в «Модерне».

Благо «красная» Выборгская сторона находилась рядом. Там Троцкий также выступал почти ежедневно.

«Особое место занимали митинги в цирке „Модерн“. К этим митингам не только у меня, но и у противников было особое отношение. Они считали цирк моей твердыней и никогда не пытались выступать в нем. Зато, когда я атаковал в Совете соглашателей, меня нередко прерывали злобные крики: „Здесь вам не цирк Модерн!“ Это стало в своем роде припевом. Я выступал в цирке обычно по вечерам, иногда совсем ночью. Слушателями были рабочие, солдаты, труженицы-матери, подростки улицы, угнетенные низы столицы. Каждый квадратный вершок бывал занят, каждое человеческое тело уплотнено. Мальчики сидели на спине отцов. Младенцы сосали материнскую грудь. Никто не курил. Галереи каждую минуту грозили обрушиться под непосильной человеческой тяжестью. Я попадал на трибуну через узкую траншею тел, иногда на руках. Воздух, напряженный от дыхания, взрывался криками, особыми страстными воплями цирка „Модерн“. Вокруг меня и надо мною были плотно прижатые локти, груди, головы. Я говорил как бы из теплой пещеры человеческих тел. Когда я делал широкий жест, я непременно задевал кого-нибудь, и ответное благодарное движение давало мне понять, чтоб я не огорчался, не отрывался, а продолжал. Никакая усталость не могла устоять перед электрическим напряжением этого страстного человеческого скопища. Оно хотело знать, понять, найти свой путь. Моментами казалось, что ощущаешь губами требовательную пытливость этой слившейся воедино толпы. Тогда намеченные заранее доводы и слова поддавались, отступали под повелительным нажимом сочувствия, а из-под спуда выходили во всеоружии другие слова, другие доводы, неожиданные для оратора, но нужные массе. И тогда чудилось, будто сам слушаешь оратора чуть-чуть со стороны, не поспеваешь за ним мыслью и тревожишься только, чтоб он, как сомнамбула, не сорвался с карниза от голоса твоего резонерства. Таков был цирк „Модерн“. У него было свое лицо, пламенное, нежное и неистовое. Младенцы мирно сосали груди, из которых исходили крики привета или угрозы. Сама толпа еще походила на младенца, который прилип пересохшими губами к соскам революции. Но этот младенец быстро мужал. Уйти из цирка „Модерн“ было еще труднее, чем войти в него. Толпа не хотела нарушать своей слитности. Она не расходилась. В полузабытьи истощения сил приходилось плыть к выходу на бесчисленных руках над головами толпы».

(Л. Д. Троцкий)

Эта длинная цитата характеризует не только и не столько обстановку в рабочей среде – Троцкий мог и приукрасить реальность – сколько ощущение самого Троцкого. Еще в 1905 году он планировал раскручивать революцию с митингов. И вот, казалось – он был прав! Надо только выступать чаще и говорить лучше. И ведь лично для Троцкого так и вышло. С митинговых успехов начался его стремительный взлет, с провалов на митингах – столь же стремительное падение…

Год великих перемен (продолжение)

Поражение и новый взлет

Ситуация в России развивалась, казалось бы, так, как и рассчитывал товарищ Сталин. Временное правительство стремительно теряло доверие. На этом фоне стала расти популярность радикальных идей. Прежде всего – анархистских. Анархисты не слишком заморачивались теорией. Их принцип был прост: надо послать все «антинародные» власти куда подальше, а там поглядим. Популярность сторонников безвластия на заводах была очень велика. Точное число сторонников анархии назвать трудно, поскольку эти ребята представляли из себя россыпь группировок, которые объединялись по мере необходимости. О, их было много.

Но и влияние большевиков росло. К июлю, по сравнению с мартом, численность большевиков выросла почти в 10 раз – их было уже около 200 тысяч человек. Правда, имелись и проблемы. Опасаясь, что их социальная база уйдет к анархистам, большевистские агитаторы тоже невольно все более смещались влево. Особенно это видно по Военной организации при Петроградском комитете и ЦК РСДРП(б) (Военке). Данная структура, состоявшая из мало знакомых с теорией солдат и матросов, была откровенно левацкой. То есть эти ребята придерживались взглядов «революция сегодня!».

Итогом стал так называемый июльский кризис. Причиной был провал июльского наступления Русской армии. Ни для кого не являлось секретом, что наступление Временное правительство предприняло с единственной целью – отработать поддержку стран Антанты. Поводом же послужил разгон анархистов с дачи Дурново на Выборгской стороне. Там сторонники безвластия устроили свой центр – а вели себя к этому времени анархисты крайне нагло и плевать на всех хотели.

Анархисты провозгласили курс на восстание, рабочие их поддержали. 3 (16) июля начались многочисленные вооруженные демонстрации. Большая колонна демонстрантов пришла ко дворцу Ксешинской, где располагались большевики.

Последние очутились в очень скверном положении. Ленин понимал, что вся эта буча несвоевременна – у Временного правительства оставалось достаточно верных частей, чтобы подавить плохо организованное выступление. Но уйти в сторону – значило, как говорят японцы, потерять лицо. Ведь что бы получилось в этом случае с точки зрения рабочих и солдат – большевики кричали о революции, а как дошло до дела – так в кусты…

Ленин попытался сманеврировать, продвигая идею исключительно мирного шествия. Вышло это не очень. Временное правительство решило провести акцию черного PR – «большевики – немецкие шпионы». Акцию готовила контрразведка – и сработала, честно говоря, отвратительно. Их версия не годилась бы даже для самого убогого детектива. Некий прапорщик Ермоленко показал, что он якобы был в плену завербован немцами, а те его послали с заданием к своим людям – Ленину и остальным. При этом ему зачем-то сообщили чуть ли не все об этих «агентах», их планах и связях. Любой, кто хоть что-то знает о методах работы разведки, только посмеется. Но тогда о разведчиках знали очень немного[26]. Так что опубликование таких материалов могло принести большевикам множество неприятностей.

Массовый вброс информации в СМИ предотвратил Сталин. Считается, что он уговорил председателя Исполкома Петросовета меньшевика Николая Семеновича Чхеидзе обзвонить редакции газет и не допустить публикации компромата. В результате их напечатала лишь бульварная газета «Живое слово».

Вот на этом факте стоит остановиться. А что значит – «уговорил»? Никаких дружеских и даже приятельских отношений между Сталиным и Чхеидзе никогда не было. А ведь политики топят и близких друзей. «Ничего личного, просто бизнес». А меньшевикам разгром их оппонентов был чрезвычайно выгоден. К тому же вы представьте объем работы – Чхеидзе надо было обзвонить множество газет и каждого редактора уговорить. Ведь никаких административных средств воздействия на прессу у него не имелось по определению.

Может быть, Сталин сделал Чхеидзе предложение, от которого невозможно отказаться? Все эти демократические деятели успели замараться по самые уши. И Сталин на Николая Семеновича слегка надавил… Скорее всего деятельность Иосифа Виссарионовича не ограничивалась редактированием «Правды». Очень похоже, что он занимался партийной разведкой и контрразведкой. А что? Корреспонденты добывают информацию, газета – место, куда она стекается. Очень хорошее прикрытие. Это объясняет и то, что Сталин в 1917 году не «светился». Хотя ведь и он умел говорить речи.

«В то время как целая плеяда ярких трибунов революции, подобных которым Европа не видела со времен Дантона, Робеспьера и Сен-Жюста, красовались перед огнями рамп, Сталин продолжал вести свою работу в тени кулис».

(Исаак Дейчер)

Итак, массовой газетной кампании не состоялось. Но большевики все же крупно получили по рогам. Партии был нанесен сильный удар. Их штаб в особняке Ксешинской был разгромлен, множество большевиков арестовано. «Правда» была закрыта, хотя на самом-то деле она продолжала выходить под разными названиями («Листок „Правды“», «Рабочий и солдат», «Пролетарий», «Рабочий», «Рабочий путь»). И все прекрасно это знали. Одновременно Временное правительство обновилось – большинство в нем стали составлять левые – эсеры и меньшевики, председателем стал Керенский.

Ленин скрылся – сначала в Разлив, в знаменитый шалаш, потом в Финляндию. К Сталину у властей никаких претензий не было. 15 июля в кронштадтской газете «Пролетарское дело» он писал: «Первая заповедь – не поддаваться провокации контрреволюционеров, вооружиться выдержкой и самообладанием, беречь силы для грядущей борьбы, не допускать никаких преждевременных выступлений. Вторая заповедь – теснее сплотиться вокруг нашей партии, сомкнуть ряды против ополчившихся на нас бесчисленных врагов, высоко держать знамя, ободряя слабых, собирая отставших, просвещая несознательных».

Голая суть следующая: этот тайм мы проиграли, так что не делайте резких движений. Будем готовиться к следующему.

А вот что касается Троцкого… Напомню, членом РСДРП(б) он не являлся. Однако Троцкий отправился в «Кресты» чуть ли не добровольно. 23 июля он был арестован, а 2 сентября – выпущен под залог в три тысячи рублей.

Троцкий был и против ухода Ленина в подполье.

«Он считал, что Ленину нечего скрывать, что, напротив, важно изложить свои взгляды перед публикой. Таким образом он может лучше послужить делу, чем бегством, которое лишь усилит неблагоприятное впечатление… Каменев поддерживал Троцкого и решил подвергнуться заключению».

(Исаак Дейчер)

А вот Сталин был резко против. Возможно потому, что понимал – никакого суда не будет!

Вообще-то с сидением большевиков в «Крестах» связано очень много вопросов. Ведь что должно по логике делать Временное правительство? Дожимать ситуацию – начинать активные следственные действия по поиску «немецкого следа» – с широким освещением этого в печати. А что вышло? Следствие практически и не начиналось. С большевиков сняли первый допрос. И – все! То ли «доказательства» были настолько убогие, что предъявлять их в процессе следствия не решились. (Керенский-то был адвокатом с очень серьезным практическим опытом.) То ли – большевики (Сталин) много знали и о членах Временного правительства. А знать они могли немало. К примеру, тот же Керенский до Февраля был очень небогатым человеком. А после его бегства в ноябре 1917 года на счетах министра-председателя обнаружили полтора миллиона рублей. И это только то, что нашли. Времена были тогда демократические до полного абсурда, провести закрытый суд не имелось никакой возможности. А вот что сказали бы большевики на суде… Скорее всего, Временное правительство рассчитывало подержать арестованных какое-то время, пока влияние их партии не сойдет на нет, – а потом по-тихому выпустить.

Кстати, в борьбе с большевиками Керенский угодил в яму, которую сам себе вырыл. Еще в апреле 1917-го, будучи министром юстиции, он своей властью полностью развалил полицию, не говоря уже об Отдельном корпусе жандармов и охранке. К примеру, пользоваться данными осведомителей было запрещено. «Это недостойные методы для демократической страны», – заявил Александр Федорович. Взамен вообще ничего не было создано. Единственной оставшейся спецслужбой была армейская контрразведка. Но, во-первых, она и при царе отличалась исключительной бездарностью, а во-вторых, у этой службы все-таки иная специфика. Так что бороться с партией, имеющей громадный подпольный опыт, было просто некому.

Между тем поражение большевиков оказалось только кажущимся. Хотя их противники ликовали, полагая: большевики повержены в прах. Но это свидетельствовало лишь о том, что они ни черта не разбирались в происходивших событиях. Такое состояние умов Ленин остроумно назвал «парламентским идиотизмом». То есть люди не видели ничего дальше своих заседаний, прений и голосований.

А народ был сильно недоволен политикой правительства – да и в эсеро-меньшевистских вождях Советов стал разочаровываться. Большевики же получили статус гонимых. Тема «немецких шпионов» была популярна только среди тех, кому сторонники Ленина и так не нравились. А рабочие просто от этого отмахивались.

Что же касается Троцкого, то ему отсидка очень помогла. Она удачно подверсталась к бурной деятельности Льва Давидовича как оратора. То есть он зарекомендовал себя не просто весьма полезным человеком, но и готовым сесть за решетку. К тому же не стоит сбрасывать со счетов многочисленные связи Троцкого на Западе.

26 июля (8 августа) по 3 (16) августа 1917 года прошел полуподпольный VI съезд РСДРП(б). Это сборище может только вызывать усмешку. В самом деле – партия находилась на перепутье – либо она сойдет со сцены, либо рванет вперед. А на съезде устроили дискуссию о перспективах мировой революции. Точнее, о том, где она должна начаться – в России или в Европе. Хотя, возможно, дело не в привычке к болтовне, а в том, что кое-кому снова захотелось в эмиграцию…

«Кроме того, съезд утвердил экономическую программу большевиков, столь же авантюрную, как и их теория, и вполне с ней согласующуюся: конфискация помещичьей земли, национализация всей земли в стране, национализация банков и крупной промышленности, рабочий контроль над производством и распределением.

Программа была сверхпопулистская и сверхдемагогическая, но народу нравилась, а поскольку и в августе никто всерьез не относился к тому, что большевики могут на самом деле взять власть, то они ничем не рисковали. Зато число сторонников стало расти еще быстрее. А хорошо не участвовать в правительстве!»

(Елена Прудникова)

Но для темы книги интереснее всего то, что Троцкий, глядевший в это время на небо в клеточку, был заочно не только принят в партию, но и введен в ЦК. В этом органе оказались практически все основные фигуранты партийных разборок следующего десятилетия: Ленин, Сталин, Каменев, Зиновьев, Дзержинский, Свердлов, Бубнов и другие.

А руководил-то кто? Товарищ Сталин и руководил. Именно он выступил с отчетным докладом и докладом о политическом положении в стране. По партийным традициям это должен был делать самый главный.

В отчетном докладе Сталин заявил: «Поскольку развиваются силы революции, взрывы будут, и настанет момент, когда рабочие поднимут и сплотят вокруг себя бедные слои крестьянства, поднимут знамя рабочей революции и откроют эру социалистической революции в Европе». На этом съезде Сталин впервые высказал предположение о том, что Россия может первой в мире начать осуществление социалистических преобразований. Он говорил: «Было бы недостойным педантизмом требовать, чтобы Россия „подождала“ с социалистическими преобразованиями, пока Европа не „начнет“. „Начинает“ та страна, у которой больше возможностей».

Выступление генерала Л. Г. Корнилова и его оглушительный провал позволил большевикам не просто полностью восстановить свое влияние, но и выйти на новый уровень. И это несмотря на то, что Ленин отсиживался в Финляндии, «Правда» формально была закрыта, а многие партийные лидеры продолжали сидеть. И что с того? В разгроме Корниловской авантюры[27] большевики сыграли ключевую роль. (Вообще-то, складывается впечатление, что они об этом выступлении знали заранее и успели хорошо подготовиться.) После этого большевики, ничуть не скрываясь, стали создавать свои вооруженные формирования – Красную гвардию. Считалось, что это делается для подержания порядка в рабочих районах, тем более что правительство этот порядок обеспечить не могло. Но всем было понятно, для чего эти отряды на самом деле формируют. Однако трогать Красную гвардию не решались.

Но дело не только в военизированных формированиях.

«Да, большевики взяли власть еще и потому – во многом потому, – что в информационной войне они шли подобно танковому клину: у них были теория, метод, пресса и человек, который со всем этим умел виртуозно обращаться».

(Елена Прудникова)

Пропагандистская машина у большевиков работала неплохо. Обычно при этом ссылаются на чье-то там золото. Но! Можно подумать, что у их противников не было денег. Представители Антанты активно финансировали сторонников продолжения войны.

Бывший государственный секретарь Э. Рут писал действующему государственному секретарю Лансингу: «Я прошу Вас понять, что Германия атакует Россию своей пропагандой и тратит сотни миллионов, по меньшей мере миллион долларов ежемесячно, чтобы овладеть сознанием русского народа.

Все мы согласны, что распространение информации должно быть поставлено на более широкой основе. По меньшей мере 5 миллионов долларов может быть таким образом израсходовано с огромной выгодой. Это будет меньше, чем стоимость содержания пяти американских полков, а возможность удержать 5 миллионов русских на фронте против Германии значит во много раз больше пяти полков».

Причем деньги давали прежде всего левым «оборонцам» – меньшевикам и эсерам. Было понятно, что финансировать «буржуазную» прессу нет никакого смысла.

«Руководитель миссии американского Красного Креста директор Федерального резервного банка Нью-Йорка У. Томпсон, проникнувшийся вскоре после прибытия в Петроград пониманием опасности большевизма, предлагал бороться с ним путем „просветительной работы в русском народе“. Агитируя за план Томпсона в Вашингтоне, один из его помощников, Г. Хэтчинс излагал его суть следующим образом: „Если удастся с помощью воспитательных мер отвратить русских от большевиков, Россия будет продолжать войну, Восточный фронт будет опасен, война будет выиграна. Если же предоставить дела их естественному течению, Россия впадет в состояние хаоса, к власти придут экстремисты, а немцы победят в войне“. Чтобы этого не случилось, Томпсон создал в Петрограде Комитет гражданского просвещения, на финансирование которого для начала он хотел получить у президента США В. Вильсона 1 млн долларов, а начиная с октября 1917 г. по 3 млн долларов ежемесячно. Во главе Гражданского комитета грамотности, как окончательно стала называться эта просветительская организация, была поставлена видная деятельница партии социалистов-революционеров, „бабушка русской революции“ Е. К. Брешко-Брешковская. Томпсон, встретившись с Е. К. Брешко-Брешковской в присутствии личного секретаря Керенского Д. Соскиса, согласился выделить Гражданскому комитету грамотности 2 млн долларов, чтобы он „мог иметь собственную прессу и нанять штат лекторов, а также использовать кинематографические средства обучения“. По свидетельству Соскиса, Томпсон, передавая Брешко-Брешковской пакет с 50 тысячами рублей, сказал: „Это Вам для того, чтобы тратить, как Вам будет угодно“. Еще 2 млн. 100 тыс. руб. были внесены на текущий банковский счет Гражданского комитета грамотности».

(Геннадий Соболев, историк)

И что? Вышло как всегда. Деньги дали, они куда-то делись, никакого эффекта не было заметно. Я ни в коей мере не утверждаю, что их разворовали. Брешко-Брешковская была не тем человеком. У нее иной жизни не было, кроме революции. Просто эти деньги бездарно потратили. Ни у Временного правительства, ни у эсеров на тот момент не было Сталина.

Наступил сентябрь – ситуация в стране стала стремительно ухудшаться. На Временное правительство все уже плевать хотели.

«Между тем вступала в свои права безумная осень 1917 года. Страна стремительно катилась к полному развалу. Оказалось, что управлять государством несколько труднее, чем критиковать царское правительство. Всего через полгода после прихода к власти либералов страна уже трещала по швам. Разваливалась экономика: объем промышленного производства сократился почти на 40 %, под угрозой остановки оказался железнодорожный транспорт. Стремительно росла инфляция. Армия таяла на глазах, в городах не было хлеба, в деревнях – промышленных товаров. Народ все больше входил во вкус русского бунта».

(Елена Прудникова)

Так, в деревнях крестьяне массово захватывали помещичьи земли. (Они начали это делать еще весной, но теперь процесс пошел лавинообразно.)

Началось явление, известное как «большевизация» Советов. Особенностью этих структур было то, что делегатов можно было переизбрать в любой момент. Что и делалось – выдвигали большевиков. Началась эта тенденция «снизу», но вскоре очередь дошла и до Петросовета. 10 (25) сентября председателем Петроградского Совета был избран Троцкий. Почему именно он? Петросовет был прежде всего митинговой структурой. А Лев Давидович говорить умел.

Ленин это комментировал так: «Само собою понятно, что из числа межрайонцев, совсем мало испытанных на пролетарской работе в направлении нашей партии, никто не оспорил бы такой, например, кандидатуры, как Троцкого, ибо, во-первых, Троцкий сразу по приезде занял позицию интернационалиста; во-вторых, боролся среди межрайонцев за слияние; в-третьих, в тяжелые июльские дни оказался на высоте задачи и преданным сторонником партии революционного пролетариата. Ясно, что нельзя этого сказать про множество внесенных в список вчерашних членов партии».

«Просто рано поутру в стране произошел переворот»

Нет смысла подробно рассказывать об Октябрьском перевороте – эти события я изложил в другой книге, повторяться не интересно[28]. Я отмечу лишь основные события, важные для темы этой работы.

Большевики взяли курс на вооруженное восстание. 29 сентября (12 октября) было создано Политическое бюро. В него вошли: В. И Ленин, А. С. Бубнов, Г. Е. Зиновьев, Л. Б. Каменев, Г. Я. Сокольников, И. В. Сталин, Л. Д. Троцкий. (Ленин прибыл в Петроград 10 (23) октября, но продолжал находиться в подполье – на квартире в доме № 1 по Сердобольской улице.)

О Ленине и тогдашней обстановке следует сказать особо. Еще находясь в Финляндии, он слал в Питер письмо за письмом, требуя максимально ускорить подготовку к выступлению. А вот Сталин не торопился. Причина в том, что многие из тех, кто поддерживал большевиков, да и многие члены партии считали: как-нибудь можно решить дело миром. Было понятно, что в Петрограде власть можно легко захватить. Но как отреагирует остальная страна и главное – фронт?

«Нам казалось, что дело обстоит не так просто, ибо мы знали, что Демократическое совещание состоит в половине или по крайней мере в третьей части из делегатов фронта, что арестом и разгоном мы можем только испортить дело и ухудшить отношения с фронтом. Нам казалось, что все овражки, ямы и ухабы на нашем пути нам, практикам, виднее. Но Ильич велик, он не боится ни ям, ни ухабов, ни оврагов на своем пути, он не боится опасностей и говорит: „Встань и иди прямо к цели“. Мы же, практики, считали, что невыгодно тогда было так действовать, что надо было обойти эти преграды, чтобы взять быка за рога. И, несмотря на все требования Ильича, мы не послушались его, пошли дальше по пути укрепления Советов и довели дело до съезда Советов 25 октября, до успешного восстания. Ильич был уже тогда в Петрограде. Улыбаясь и хитро глядя на нас, он сказал: „Да, вы, пожалуй, были правы“… Товарищ Ленин не боялся признать свои ошибки».

(И. В. Сталин)

За ритуальными восхвалениями Ленина видно, что Сталин и другие члены ЦК не разделяли революционного энтузиазма Ильича.

С другой стороны, Временное правительство прекрасно понимало, что восстание готовится. Не решалось применить против большевиков силу. На закрытом заседании Временного правительства 7 (30) октября министр Н. М. Кишкин заявил, что «у правительства достаточно сил, чтобы подавить в начале беспорядки, а для наступления… силы недостаточны».

Военный министр генерал А. И. Верховский высказался в том же духе: «План есть, надо ждать выступления другой стороны. Большевизм в Совете рабочих депутатов, и его разогнать нет силы».

Чтобы была понятна серьезность ситуации, можно привести один факт. Сегодня многие интернетные стратеги говорят: надо было Керенскому штурмовать Смольный. Но дело в том, что в этом здании располагался ЦИК, большевики там пристроились, говоря современным языком, на правах субаренды. То есть какие-то действия против Смольного означали «наезд» на Советы. А за Советами стояло большинство рабочих и солдат. Керенский понимал – в этом случае его сметут и не заметят.

В шахматах такое положение называется «взаимный цугцванг». То есть любой ход любой стороны ведет к ухудшению ситуации. Кто начинал, тот проигрывал. Потому что другая сторона тут же завопила бы: «Они первыми на нас напали, на таких белых и пушистых!»

Ленин этого то ли не понимал, то ли, что скорее, не хотел понимать. Он желал, чтобы власть была взята непременно до намеченного на 25 октября съезда Советов. Политическое бюро приняло решение – Ленину было запрещено появляться в Смольном под предлогом обеспечения его безопасности.

Однако позиция Ленина стала укрепляться. Дело в том, что страны Антанты, напуганные перспективой победы большевиков и выхода России из войны, стали принимать меры. В Петроград прибыл английский разведчик, а впоследствии известный писатель Сомерсет Моэм. Он стал готовить вторую серию корниловщины, в которой должен был принять участие и чехословацкий корпус. По его словам, дело пошло, но Моэм не успел.

«Время поджимало. Росли слухи о растущей активности большевиков. Керенский носился взад и вперед как перепуганная курица». Большевики явно что-то об этом прознали.

Для придания восстанию большей легитимности большевики стали производить разные политические телодвижения. По предложению Троцкого был образован Военно-революционный комитет. В его состав вошли большевики, левые эсеры и несколько анархистов, а также представители Петроградского Совета, Совета крестьянских депутатов, Центробалта, Областного исполкома армии, флота и рабочих в Финляндии, фабрично-заводских комитетов и профсоюзов.

Это был хороший ход. Получалось, что восстание организует не одна партия, а множество разных сил. Разумеется, в ВРК было создано бюро, которое и руководило. От большевиков в него вошли Подвойский, Антонов-Овсеенко, Садовский. Хотя председателем был левый эсер Павел Лазимир. Как видим, Троцкий в руководители восстания не попал.

Не попал он и в другую структуру – Военно-революционный цент, созданный ЦК большевиков для того, чтобы контролировать ВРК. Там были А. С. Бубнов, Ф. Э. Дзержинский, Я. М. Свердлов, И. В. Сталин, М. С. Урицкий.

То есть когда Троцкий впоследствии заявлял, что он был самым главным во время Октябрьского переворота, он, мягко говоря, был не совсем точен. Как мы увидим дальше, он снова оказался «звездой». Но это ведь как в театре – актер на виду у публики, а пьесу ставит режиссер…

Между тем большевики без особого шума и суеты готовили восстание. Раздали 10 тысяч винтовок рабочим, перетаскивали на свою сторону воинские части и так далее.

18 (31) октября Каменев и Зиновьев опубликовали статью в меньшевистской газете «Новая жизнь», в которой заявляли, что они против вооруженного восстания.

Вообще-то такое поведение называется предательством. Ленин очень шумел по этому поводу и требовал исключить Каменева из партии. Но… Каменева не только не исключили даже из ЦК, но и порицания не вынесли. Впрочем, это им припомнят много позже.

А с 21 октября (3 ноября) ВРК начал давить на психику уже серьезно. Точнее, это уже начало восстания. Но… как-то не совсем. Комиссары Комитета пришли к командующему Петроградского гарнизона полковнику Г. П. Полковникову и заявили, что «все приказы командующего должны скрепляться подписью одного из комиссаров и что без них приказы будут считаться недействительными…» Тот их послал куда подальше, сказав, что ему и комиссаров ЦИК хватает. Это, собственно, от него и требовали большевики.

И вот тут на авансцену выпустили Троцкого. Шоу началось!

Троцкий тут же пишет обращение, которое распространяется по частям – благо там тоже уже сидят комиссары ВРК. «На собрании 21 октября революционный гарнизон Петрограда сплотился вокруг ВРК… как своего руководящего органа. Несмотря на это, штаб Петроградского военного округа в ночь на 22 октября не признал ВРК, отказавшись вести работу совместно с представителями солдатской секции Совета. Этим самым штаб порывает с революционным гарнизоном и Петроградским Советом рабочих и солдатских депутатов. Штаб становится прямым орудием контрреволюционных сил… Охрана революционного порядка от контрреволюционных покушений ложится на вас под руководством ВРК. Никакие распоряжения по гарнизону, не подписанные ВРК, недействительны… Революция в опасности. Да здравствует революционный гарнизон!»

По городу начались многочисленные митинги. На них выступали большевистские ораторы, и самым эффектным был Троцкий. На выступлении в Народном доме Троцкий говорил: «Советская власть уничтожит окопную страду. Она даст землю и уврачует внутреннюю разруху. Советская власть отдаст все, что есть в стране, бедноте и окопникам. У тебя буржуй две шубы – отдай одну солдату… У тебя есть теплые сапоги? Посиди дома. Твои сапоги нужны рабочему».

Вообще-то, полный бред. Но – какая разница? Очевидец вспоминал: «Зал был почти в экстазе. Казалось, что толпа запоет сейчас без всякого сговора какой-нибудь революционный гимн… Предлагается резолюция: за рабоче-крестьянское дело стоять до последней капли крови… Кто за? Тысячная толпа, как один человек, вздернула руки».

Работал Лев Давидович добросовестно. Так, 23 октября (5 ноября) стало ясно, что из военных частей не поддерживает восстание только гарнизон Петропавловской крепости. Тогда это был важный стратегический объект – гарнизон имел орудия и пулеметы. Троцкий отправился туда – сагитировал и их.

Эти речи Троцкого принципиально отличались от его же выступлений в цирке «Модерн». Ведь сейчас он не просто продвигал определенные идеи. Теперь он звал к непосредственному действию – туда, где стреляют. И люди шли.

Во время выступления в Петросовете Троцкий завернул: «Мы еще теперь, еще сегодня пытаемся избежать столкновения… Но если правительство захочет использовать то краткое время – 24, 48 или 72 часа, которое еще отделяет его от смерти, для того, чтобы напасть на нас, то мы ответим контратакой. На удар – ударом, на железо – сталью!»

Дело было сделано. Восстание идет полным ходом. Но! Никто ведь ничего пока что не захватывает. И вот тут-то все и началось по-взрослому.

Одновременно начало действовать Временное правительство. Правда, как-то странно. На рассвете 24 октября (6 ноября) отряд юнкеров и милиции совершил налет на типографию «Труд», где печаталась большевистская газета «Рабочий путь» (то есть «Правда» под очередным псевдонимом), изъял отпечатанные номера, рассыпал набор. Затем нападающие опечатали дверь и встали в карауле.

Простояли они там не больше двух часов. Затем явилась рота Литовского полка, одной из самых большевизированных частей. Солдаты явились с пулеметами и предложили юнкерам убираться, пока целы. Те и убрались. С пулеметами не поспоришь. Но это было то, что надо! Газета вышла через несколько часов, в ней, разумеется, имелась информация «на нас напали», а также передовая Сталина.

«Если вы все будете действовать дружно и стойко, никто не посмеет сопротивляться воле народа. Старое правительство уступит место новому тем более мирно, чем сильнее, организованнее и мощнее выступите вы. И вся страна пойдет тогда смело и твердо к завоеванию мира народам, земли крестьянам, хлеба и работы голодающим.

Власть должна перейти в руки Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов.

У власти должно быть новое правительство, избранное Советами, сменяемое Советами, ответственное перед Советами.

Только такое правительство может обеспечить своевременный созыв Учредительного собрания».

А дальше пошло-поехало. Повстанцы стали захватывать городские объекты. К утру 25 октября (7 ноября) власть Временного правительства ограничилась Зимним дворцом. С ним, правда, возились долго. Никто не хотел лезть на рожон. Но в конце концов взяли и его. Кстати, никакого штурма не было. Защитники потихоньку разбегались, а революционеры проникали в здание. Когда Антонов-Овсеенко приехал арестовывать членов Временного правительства, те были очень рады кому-то сдаться – потому что по Зимнему шлялись толпы красногвардейцев, солдат и матросов, причем некоторые уже добрались до винных подвалов… Так что «временным» было очень страшно. «Аврора», правда, стреляла. И не только она. Но об этом немного ниже.

Одновременно с возней вокруг Зимнего разворачивались события в Смольном. В полночь 25 октября в там появился Ленин, который не выдержал сидения на квартире. Но главное в том, что в Смольном начал работу II съезд Советов. В отличие от предыдущего съезда, большевики имели уверенное большинство. Из 670 делегатов 300 были большевиками, 193 – эсерами (из них более половины – левые эсеры), 68 – меньшевиками, 14 – меньшевиками-интернационалистами, а остальные или принадлежали к мелким политическим группировкам, или вообще не входили ни в какую организацию. Однако членов других партий было много, и эти делегаты отнюдь не являлись сторонниками разухабистых большевистских методов. И ведь с ними пришлось бы считаться, создавать коалиционное правительство… Чего очень не хотелось.

И вот тут-то сыграла роль артиллерия.

В 21.40 был дан холостой выстрел из носового орудия «Авроры». Который гораздо громче обычного – и был слышен во всем городе. Кроме того, было проведено еще несколько залпов из шестидюймовых орудий Петропавловской крепости. Стреляли картечью – и брали прицел откровенно выше. То есть никакого вреда дворцу причинить не смогли бы, даже если бы и хотели.

Так вот, стрельба началась очень удачно – когда на съезде Советов все заняли свои места… После этого меньшевики и правые эсеры начали осуждать большевиков за то, что они развязали восстание. Мало того – эти товарищи стали требовать начать переговоры с Временным правительством. Что, конечно, в данной ситуации было глупо. И тут на палубу снова вылез Троцкий.

Он произнес следующую речь: «Восстание народных масс не нуждается в оправдании. То, что произошло, – это восстание, а не заговор. Мы закаляли революционную энергию петербургских рабочих и солдат. Мы открыто ковали волю масс на восстание, а не на заговор… Народные массы шли под нашим знаменем, и наше восстание победило. И теперь нам предлагают: откажитесь от своей победы, идите на уступки, заключите соглашение. С кем? Я спрашиваю: с кем мы должны заключить соглашение? С теми жалкими кучками, которые ушли отсюда и которые делают эти предложения? Но ведь мы их видели целиком. Больше за ними нет никого в России. С ними должны заключить соглашение, как равноправные стороны, миллионы рабочих и крестьян, представленных на этом съезде, которых они не в первый и не в последний раз готовы променять на милость буржуазии? Нет, тут соглашение не годится. Тем, кто отсюда ушел и кто выступает с предложениями, мы должны сказать: вы – жалкие единицы, вы – банкроты, ваша роль сыграна, и отправляйтесь туда, где вам отныне надлежит быть: в сорную корзину истории…»

Смысл понятен: «А не пошли бы вы, ребята»…

Те оскорбленно покинули съезд. Что, собственно, и было нужно большевикам. Они уже насмотрелись на то, что представляют из себя коалиционные правительства. И кто такие меньшевики и эсеры – тоже насмотрелись. Поскольку никакого кворума Съезд не предусматривал, то после ухода несогласных большевики только радостно хмыкнули.

Скорее всего, все это было спланировано. Организовать шоу с орудийной стрельбой в нужный момент – проще простого. Телефоны тогда имелись. Когда начался съезд, оставалось только позвонить в Петропавловку: «Огонь, ребята!»

И уж совсем просто – просчитать реакцию делегатов. Тогда уходить с разных форумов было в обычае.

А что? Изящная провокация – и никаких коалиций. Кто это придумал – неизвестно.

Революцию мы совершили. А теперь?

При изучении истории большевистского переворота складывается впечатление: только оказавшись у власти, эти ребята поняли, во что ввязались.

Игры дилетантов

Есть в Штатах такая ковбойская забава – усидеть верхом на диком быке. Побеждает в ней не тот, кто сможет подчинить животное, а тот, кто продержится на нем максимально долгий срок. Потому что изначально определено, что удержаться на спине взбешенного животного невозможно. И ни у кого никаких сомнений на этот счет нет. Точно так же ни у кого не было никаких сомнений, что большевики недолго удержатся на холке взбесившейся страны. Падение их власти – лишь вопрос времени.

(Елена Прудникова)

В самом деле, большинство из них не имело опыта управления не только страной, но даже кустарной мастерской. И если обладавшие примерно таким же опытом деятели Временного правительства получили в наследство аппарат Российской империи, то большевикам приходилось начинать с нуля. Не только в силу идеологических установок, но и из-за того, что старые чиновники просто не хотели работать с новой властью. Недаром находившийся в это время в Швеции бывший глава большевистских боевиков Леонид Красин, узнав о перевороте, схватился за голову: они там что, все с ума посходили? Красин был решительный и не трусливый человек. Но он в свое время возглавлял несколько крупных строек – и знал на собственном опыте, что такое управленческая работа…

Но, тем не менее, большевики стали действовать. Да, это была авантюра. Но есть такие ситуации, когда лучше делать хоть что-то, чем не делать ничего. Сегодня очень популярен скулеж на тему: гады-большевики снесли законное Временное правительство и начали наводить свои порядки…

Для начала стоит отметить, что Временное правительство не являлось законным. По какому закону оно было создано? Так что во время второй русской революции сначала в результате Февральского переворота утвердилось одно самопровозглашенное правительство, затем в результате Октябрьского переворота его сменило другое, столь же самопровозглашенное. Вот и все.

Но суть не в этом. Беда в том, что ни «временные», ни Учредительное собрание были не в состоянии решить стоявшие перед страной вопросы. Никак. Потому что «цивилизованного» решения просто не имелось. Страна уже пошла вразнос. А все эти демократические деятели более всего боялись взять на себя ответственность. Да, впрочем, когда впоследствии и брали (например, эсеровские правительства в Самаре, Уфе и Омске) – получалось одно безобразие. Учредительное собрание было заклинанием. Но. К примеру, у эсеров и меньшевиков было по несколько вариантов решения самого насущного – аграрного вопроса. Так что это самое сборище гарантированно бы закончилось тем, что создало бы новое коалиционное правительство (Временное правительство-2) – и спихнуло бы на него все вопросы.

То же самое и с разными «сильными личностями» типа Корнилова. При удачном стечении обстоятельств они могли бы задавить большевиков. Но навести порядок в стране – нет. Сил бы не хватило. И рвануло бы… Случился бы не переворот, а анархический бунт. Можно даже назвать примерную дату: февраль-март 1918 года. Почему? Да потому что в это время начинается подготовка к севу. И вопрос о земле встал бы во всей красе.

…Достаточно долго пришедших к власти большевиков считали калифами на час. Причем их победа, в общем-то, устраивала «правых» – сторонников либералов-кадетов и «корниловцев», сторонников военной диктатуры. Будущих белогвардейцев. Они полагали – большевики снесли ненавистного им Керенского с его командой – а дальше остается снести большевиков. Однако сторонники Ленина оказались не лыком шиты. Они опубликовали два декрета – «О мире» и «О земле». Первый являлся популизмом в химически чистом виде. Со вторым интереснее. Как известно, этот декрет ликвидировал помещичье землевладение и безвозмездно передавал землю крестьянам.

Вообще-то, теоретически большевики хотели видеть на селе крупные государственные агропромышленные предприятия – то есть то, что впоследствии назвали совхозами. Но даже самые правоверные марксисты понимали – этот номер не пройдет. «Декрет о земле» полностью позаимствован у эсеров. Точнее, даже не у них. Еще при царе крестьяне писали в Государственную Думу свои «наказы» (пожелания). Эсеры их свели воедино. Только вот реализовать эту программу не решились. А большевики с милой непосредственностью сделали крестьянские наказы законом.

С тактической точки зрения эти декреты были блестящим ходом. Они хотя бы на некоторое время обеспечили лояльность большинства населения – крестьян и армии, состоявшей из тех же крестьян. Конечно, это была авантюра высшей пробы. Но, судя по первым шагам большевиков, они явно не рассчитывали на то, что их действия вызовут полномасштабную гражданскую войну. Ведь в большинстве их лидеры были эмигрантами – и тоже мыслили политическими категориями. Главное – взять власть. А то, что на местах на эту власть могут и наплевать – они как-то не задумывались. Тем более, казалось – все идет как надо. Первые две недели после Октябрьского переворота в истории названы «триумфальным шествием Советской власти». Заметим – Советской, а не власти партии большевиков. Как довольно быстро оказалось, это было совсем не одно и то же.

Пока что выяснилось – прежде, чем строить социализм, надо как-то наладить управление страной. При тех кадрах, которые имелись у новой власти, это было бы трудно и при идеальных условиях. А условия были ужасные, вдобавок питерские чиновники объявили забастовку. Но отступать было уже некуда.

27 октября (9 ноября) решением Съезда Советов был образован высший орган страны – Совет народных комиссаров (Совнарком). Требовалось заменить старый термин «министры» – и Троцкий предложил это название. Председателем Совнаркома стал Ленин. Однако быстро стало ясно, что в обстановке всеобщего бардака эта структура не слишком дееспособна. Тем более что товарищи привыкли дискутировать по любому поводу.

Поэтому уже 29 ноября[29] ЦК РСДРП(б) образовал для оперативного решения вопросов, которые надо решать максимально быстро, бюро, более известное как «четверка». Этими людьми были: Ленин, Свердлов, Сталин, Троцкий. Какие бы они формально не занимали посты, именно они в первые годы руководили РСФСР.

Троцкий в Совнаркоме получил пост наркома иностранных дел – и занялся мирными переговорами. Но об этом речь пойдет дальше.

Сталин же занял весьма интересную должность – народного комиссара по делам национальностей. Никто не понимал, чем этот наркомат (министерство) должен заниматься и зачем он вообще нужен.

«Существование оного министерства никакой насущной государственной необходимостью не вызывалось, это было в чистом виде дитя теории и личных амбиций. У Ленина имелся пунктик по поводу „великорусского шовинизма“, а в партии присутствовало множество национально озабоченных, особенно поляков и латышей (самые озабоченные были именно они, а не евреи, как можно бы подумать). Ну и решили наркомат создать. А поскольку Сталин был признанным специалистом по национальному вопросу, то кому же и становиться наркомом, как не ему?

Впрочем, получив назначение, Сталин палец о палец не ударил, чтобы как-то поставить работу, и новая структура так и осталась бы чисто бумажным построением, если бы в начале ноября ему не дали помощника, некоего Пестковского. Товарищ успел уже за столь мизерный срок поработать в ВРК, Наркоминделе и Наркомфине и, по-видимому, был столь „ценным“ кадром, что все ведомства от него избавлялись. И вот теперь, после всех странствий по ведомствам, он попал к Сталину, которому для его наркомата годился кто угодно».

(Елена Прудникова)

В первое время этот наркомат представлял из себя стол в одной из комнат Смольного, на котором стояла табличка с его названием. Потом, правда, разросся.

Такой странный пост для одного из лидеров партии можно объяснить тем, что он лучше других разобрался в ситуации. Повторюсь – никакой «вертикали власти» не существовало. Ее надо было создавать с нуля. А множество проблем требовало решения «уже вчера». Точнее, одна вертикаль власти имелась – партийная. РСДРП(б) отнюдь не являлась структурой с армейской дисциплиной, но это было хоть что-то. Мало того. В условиях бардака верховная власть неизбежно начинает действовать через комиссаров. Не в привычном нам смысле – работников идеологического фронта, а в первоначальном. Комиссар – означает «представитель». Эта система была отработана во Франции во времена их Великой революции. Центр посылал на места людей с чрезвычайными полномочиями, которые и наводили порядок. В России комиссары появились после Февральского переворота. К примеру, Борис Савинков одно время являлся комиссаром Юго-Западного фронта. Правда, при Временном правительстве особого толка от комиссаров не было, но тут уж никто не виноват.

Собственно, в первые годы Советской власти Сталин, в основном, занимался тем, что ликвидировал кризисные ситуации.

Примечателен такой факт. 6–9 января 1918 года Ленин уехал на кратких отдых в санаторий «Халила». Вместо себя он оставил именно Сталина. Хотя куда больше доверял Свердлову.

Разрешение кризисов – это была реальная и понятная работа, которая позволяла Сталину не лезть в большую политику. А почему Сталин туда лезть до определенного времени не хотел? Да потому что в конце 1917 – начале 1918 года политика большевиков была совершенно непонятной. Главная проблема была с войной. Точнее – с заключением мира, о котором громогласно заявили большевики, едва придя к власти.

«Теперь Иосиф отнюдь не был весел, как весной. Прочие руководители долго еще пребывали в состоянии какой-то хронической эйфории от той захватывающей фантастической истории, в которую они попали. Иосиф свою эйфорию пережил в феврале, а сейчас он был мрачным и замкнутым. Пожалуй, он первым понял, насколько тяжелым грузом ложится на плечи власть – должно быть, потому, что в его характере не было ни малейшей склонности к авантюрам, зато, как оказалось, весьма развито чувство ответственности. И как в 1907 году он с редким мужеством принял поражение революции, так теперь с не меньшим мужеством принял ее победу – может быть, это был единственный человек с таким отношением к этой победе во всей правящей верхушке партии большевиков».

(Елена Прудникова)

Шаманские пляски вокруг вопроса о мире

В бурных спорах вокруг заключения мира с Германией Сталин участия не принимал. Возможно потому, что к этому времени он уже скептически относился к некоторым марксистским догмам. Поэтому дискуссия вокруг данного вопроса представлялась ему театром абсурда.

Собственно, таковой она представляется и современному читателю. Оставим в стороне тезис «они отрабатывали немецкие деньги» – потому что реальные события в эту схему не влезают. Так что стоит разобраться – о чем вообще думали лидеры партии большевиков?

Начнем с обстановки. Большевики в своем порыве к власти окончательно добили армию. К концу ноября ее уже просто-напросто не существовало. Даже если кто-то и где-то продолжал сидеть в окопах. Но это была уже не армия, а просто люди, зачем-то продолжавшие болтаться на фронте. Ни о каком продолжении войны речи быть не могло.

Но на что же большевики рассчитывали? На мировую революцию, конечно! Точнее, они полагали, что инициатива заключения мира «без аннексий и контрибуций» подвигнет солдат других воюющих стран потребовать от своих правительств того же самого.

Справедливости ради стоит сказать, что такая позиция не являлась чисто теоретическим измышлением. Определенные основания для подобной точки зрения имелись. В других странах солдаты тоже уже начинали взбрыкивать. Самый известный эпизод произошел в мае 1917 года на Западном фронте. События были вызваны провалом бездарно организованного наступления войск Антанты под Аррасом 16 апреля-19 мая. Из-за чудовищных потерь операция получила название «Мясорубка Нивеля». (По имени французского главнокомандующего Робера Нивеля.) Солдаты, возмущенные, что их гнали на бессмысленную бойню, начали бунтовать. Они стали покидать позиции, захватывали поезда и грузовики, чтобы отправиться в тыл. Волнения охватили 54 дивизии. Дезертировало около 20 000 солдат. То есть это был не какой-нибудь единичный локальный выплеск, во Франции начались массовые забастовки. Что-то знакомое? Подавлять выступления солдатиков пришлось пулеметами.

Причем германская разведка не имела к этому бунту никакого отношения. Она вообще проморгала это дело. По крайней мере, немцы не воспользовались ситуацией и не попытались нанести удар по взбунтовавшимся частям. А ведь это могло бы обернуться большим успехом…

Последствия были серьезные. Англо-французское командование на долгое время отказалось от проведения наступательных операций. То есть кое-чего солдаты добились.

Разумеется, большевики преувеличивали значение этих событий. На самом-то деле сменивший Нивеля маршал Анри Петен[30] жесткими методами восстановил дисциплину. Но из России казалось – в армиях других стран все тоже балансирует на грани.

20 ноября Троцкий обратился к послам союзных с Россией держав с официальным предложением немедленного перемирия на всех фронтах и открытия мирных переговоров. Страны Антанты на это никак не отреагировали. С немцами вышло лучше. 27 ноября вновь назначенный германский канцлер Гертлинг дал согласие начать переговоры.

Однако идея мирного соглашения вызвала яростные споры. Главным сторонником мира являлся Ленин. Он надеялся на революцию в Германии. Вот его мнение: «Если… германская революция в ближайшие месяцы не наступит, то ход событий, при продолжении войны, будет неизбежно такой, что сильнейшие поражения заставят Россию заключить еще более невыгодный сепаратный мир, причем мир этот будет заключен не социалистическим правительством, а каким-либо другим (например, блоком буржуазной Рады с Черновцами или что-либо подобное[31]). Ибо крестьянская армия, невыносимо истомленная войной, после первых же поражений – вероятно, даже не через месяцы, а через недели – свергнет социалистическое рабочее правительство… Такая тактика была бы авантюрой. Так рисковать мы не имеем права».

Ленинской точке зрения противостояла группа товарищей, которые впоследствии оформились во фракцию «левых коммунистов». Возглавлял эту компанию Иван Бухарин. К ним же присоединился и Феликс Дзержинский. Данные ребята носились с теорией «революционной войны». Разумеется, речь шла не о продолжении боевых действий силами армии. Армии уже не было. Расчет был на другое. Предполагалось, что немцы оккупируют какую-то территорию, начнут наводить свои порядки – и там развернется партизанская война. Эта война опять же – подтолкнет революцию в Германии и Австро-Венгрии.

Стоит отметить, что в 1918 году на оккупированной немцами Украине партизанская война таки началась – так называемая Атаманщина. И длилась она до самой Ноябрьской революции в Германии и соответствующих событий в Австро-Венгрии. Но только это было совсем не партизанское движение времен Великой Отечественной войны, а черт знает что. Потом долго еще порядок наводили…

Теорию «революционной войны» разделяли и левые эсеры. Их менталитету это более соответствовало, нежели рутинная работа.

Ну, и наконец, у Троцкого имелась собственная позиция, отличная от всех прочих. Вот такой он был оригинал. Его позиция сводилась к тезису: «Ни мира, ни войны». При этом предполагалось распустить армию. Хотя на самом-то деле армия давно уже разбегалась без чьих-либо указаний.

Сам Троцкий впоследствии пояснял свою позицию следующим образом:

«Я считал поэтому, что до подписания сепаратного мира, если бы оно оказалось для нас совершенно неизбежным, необходимо во что бы то ни стало дать рабочим Европы яркое и бесспорное доказательство смертельной враждебности между нами и правящей Германией. Именно под влиянием этих соображений я пришел в Брест-Литовске к мысли о той политической демонстрации, которая выражалась формулой: войну прекращаем, армию демобилизуем, но мира не подписываем. Если немецкий империализм не сможет двинуть против нас войска, так рассуждал я, это будет означать, что мы одержали гигантскую победу с необозримыми последствиями. Если же удар против нас еще окажется для Гогенцоллерна возможным, мы всегда успеем капитулировать достаточно рано».

По большому счету эта позиция не слишком отличается от точки зрения «левых коммунистов». Так зачем огород было городить? Я уже упоминал, что Троцкий очень любил демонстрировать нестандартность своего мышления. Кроме того, очевидно – его куда больше интересовало европейское левое движение – что подумают там.

Имелось и еще одно обстоятельство. Наркомом иностранных дел был именно он. Так что ему не хотелось брать на себя никакой ответственности. Ведь позиция сторонников «революционной войны» также предполагала какое-то заявление. А так… Мы, дескать, вообще ни при чем.

Самое интересное, что выверт Троцкого «левым» очень понравился. На заседании ЦК 24 января 1918 года формула Льва Давидовича «Мы войну прекращаем, мира не заключаем, армию демобилизуем» получила 9 голосов против 7. Тем не менее Ленин, как председатель Совнаркома, продавливал продолжение переговоров.

Интересно, что позиция Троцкого и левых коммунистов совпадала с… «правым» крылом противников большевиков. Чуть ли не с момента Октябрьского переворота возникло множество различных кружков, в которых шли споры о способах борьбы с большевизмом. Белого движения еще не было – так что после провалов наступления Краснова на Петроград и юнкерского мятежа в столице эти господа надеялись исключительно на иностранного дядю. Точнее – на разных «дядь».

Большинство либералов ориентировалось на Антанту и выдвигало лозунг продолжения войны. Расчет был на то, что англичане и французы помогут. Но было и иное крыло, в котором преобладали монархисты. Они устремляли свой взгляд на Германию. Их идеи были гораздо проще – пусть Петроград и Москву возьмут немцы, перевешают большевиков, а уж дальше как-нибудь… Впрочем, среди «германистов» также имелись либералы. Например, лидер партии кадетов Павел Николаевич Милюков, который до Февральского переворота был ярым патриотом и сторонником войны вплоть до захвата черноморских проливов. Потом ему пришлось долго отбрехиваться от своих прогерманских заявлений. Но смешнее всего то, что именно Милюков в 1905 году ввел термин «троцкизм»… Вот такие коленца выкидывает история.

А какова же позиция Сталина? О ней честно пишет Троцкий, полагая, что тем самым разоблачает своего противника как недостаточно революционного революционера (выделено мной. – А. Щ.):

«Сталин никогда не выступал… Несомненно, что главная моя забота: сделать наше поведение в вопросе о мире как можно более понятным мировому пролетариату, была для Сталина делом второстепенным. Его интересовал „мир в одной стране“, как впоследствии – „социализм в одной стране“. В решающем голосовании он присоединился к Ленину».

Вот именно. В 1918 году Сталин вряд ли полностью разочаровался в идее мировой революции – но, в отличие от Троцкого, явно считал ее осуществление на самой важной задачей.

Главный автор «похабного мира»

Брестский мир был похабным по определению. И Троцкий приложил все усилия, чтобы он стал «препохабнейшим». Это бесспорно. Но на самом деле проблема лежала куда глубже…

Переговоры в Брест-Литовске проводил Троцкий. Почему же послали человека, который был против заключения мира?

Перед тем, как отправиться на переговоры, Троцкий пафосно заявил: «Под народным давлением правительства Германии и Австрии уже согласились сесть на скамью подсудимых. Вы можете быть уверены в том, что прокурор в лице российской революционной мирной делегации справится с задачей и в свое время произнесет свое громкое обвинение дипломатии всех империалистов».

То есть он рассматривал переговоры прежде всего как трибуну, с которой он собирался вещать миру революционные идеи.

С этим делом сразу не заладилось. Советской делегации так и не удалось добиться, чтобы переговоры проходили публично. Впрочем, так не принято ни тогда, ни сейчас.

Думаете, Троцкий успокоился? Совсем нет.

«Он наивно воображал, что стоит только перенести цирк „Модерн“ в Брест – и дело будет в шляпе. Что из его брестских речей до германского рабочего дойдет только то, что разрешит напечатать военная цензура Вильгельма II, это ускользнуло от его соображения».

(М. Н. Покровский, участник переговоров)

Очень интересно читать мнение Троцкого о немецких и австрийских дипломатах, изложенное в его книге «Моя жизнь». Почитать Льва Давидовича – так они все были поголовно ограниченными людьми и вообще посредственностями. И это очень показательно. Троцкий был довольно высокого мнения о своей особе – и совершенно искренне чуть ли не всех считал глупее себя. Для политика это чудовищный недостаток. В этом роде деятельности, как и на войне, недооценка противника почти всегда приводит к катастрофическим последствиям. Что в конце концов и случилось.

Однако ситуация на переговорах была весьма интересной не только из-за любви Троцкого к речам. Дело в том, что Ленин… на самом деле тоже не очень-то хотел заключать мир. Он был кем угодно, но не дураком. И прекрасно понимал последствия такого мира. Поэтому Ильич продолжал надеяться на подъем революционного движения в центральных державах (Германии и Австро-Венгрии), что сняло бы проблему. Именно поэтому Троцкий умел указание всячески затягивать переговоры. Что вполне соответствовало его взглядам.

Между тем среди большевиков имелись те, кто выступал как раз за скорейшее заключение мира, – прежде всего Каменев и Зиновьев. Мне вообще не очень понятно, как их, с типичным менталитетом «умеренных» (который куда больше подходил для меньшевиков) занесло в стан отмороженных революционеров.

В общем, Троцкий как по заданию вождя, так и по собственной инициативе тянул время. А ведь мирные переговоры иногда длятся месяцами, а то и годами…[32] С Лениным у Троцкого был такой договор: тянуть, сколько можно, подписывать мир, только если немецкая сторона предъявит жесткий ультиматум.

«Какое действие произвели на немецкую армию февральская, а затем и октябрьская революция? Как скоро это действие обнаружится? На эти вопросы еще не было ответа. Его надо было попытаться найти в процессе переговоров. А для этого необходимо было как можно дольше затягивать переговоры. Нужно было дать европейским рабочим время воспринять как следует самый факт советской революции, и в частности ее политику мира».

(Л. Д. Троцкий)

И некоторое время тактика затягивания вроде бы приносила плоды. Правда, Троцкий тут был не при чем. В руководстве Германии (центральные державы к этому времени не были равноправными союзниками, все решали немцы) было два течения. Одни хотели заключить по-быстрому мир на приемлемых для обеих стран условиях. Это были дипломаты и руководители стратегической разведки, которая работала под «крышей» МИДа. Им противостояли военные, желающие захапать как можно больше. Так что немцы не могли договориться между собой.

Но тут появился новый фактор. Украинская народная республика (УНР) провозгласила себя полностью независимой. (После Октября статус УНР был очень неопределенный. Они не признали большевиков, но и не рвали окончательно связи с Россией. Теперь созрели.) Центральная Рада, верховный орган УНР, был до слез похож на Временное правительство времен Керенского. Там сидели болтуны-интеллигенты, умеренные социалисты с сильным националистическим оттенком. Причем к национализму лидеры УНР приобщились во Львове, входившем тогда в состав Австро-Венгрии. Собственно, оттуда и пошло течение, представителей которого и сегодня называют «бандеровцами». Так вот, в Брест-Литовск приехали представители УНР и заявили о себе как о самостоятельной стороне. Немцам это очень понравилось. «Незалежники» буквально млели от того, что они теперь независимы от «клятых москалей» и что с ними представители великих держав разговаривают «как со взрослыми». Они были готовы подписывать что угодно.

Между тем 10 декабря 1917 года в Харькове образовалось альтернативное, пробольшевисткое правительство. 26 января красногвардейские отряды вышибли самостийников из Киева[33]. Но кого это волновало? Немцы заявили, что признают делегацию УНР, а не украинских большевиков. Забегая вперед, Украину немцам сдали не большевики, а «незалежники». Центральная Рада пригласила немцев. Те пришли – и вскоре разогнали всю эту кодлу к чертовой матери, посадив гетманом более им удобного генерала П. П. Скоропадского.

Положение большевиков стало незавидным. И Троцкого стало заносить. Самое интересное случилось 28 января 1918 года. Троцкий заявил: «Мы более не желаем принимать участие в этой чисто империалистической войне, где притязания имущих классов явно оплачиваются человеческой кровью. Мы с одинаковой непримиримостью относимся к империализму обоих лагерей, и мы более не согласны проливать кровь наших солдат в защиту интересов одного лагеря империалистов против другого… Мы выводим нашу армию и наш народ из войны… Мы выходим из войны. Мы извещаем об этом все народы и их правительства. Мы отдаем приказ о полной демобилизации наших армий, противостоящих ныне войскам Германии, Австро-Венгрии, Турции и Болгарии.

Мы заявляем, что условия, предложенные нам правительствами Германии и Австро-Венгрии, в корне противоречат интересам всех народов… Народные массы всего мира, руководимые политическим сознанием или нравственным инстинктом, отвергают эти условия в ожидании того дня, когда трудящиеся классы всех стран установят свои собственные нормы мирного сожительства и дружеского сотрудничества народов.

Мы не можем поставить подписи русской революции под условиями, которые несут с собой гнет, горе и несчастье миллионам человеческих существ… Мы не можем освящать насилия. Мы выходим из войны, но мы вынуждены отказаться от подписания мирного договора».

Вот так вам, буржуины проклятые!

Центральные державы восприняли этот пассаж не слишком всерьез, они были готовы вести переговоры и дальше. Но Троцкого несло: «Что касается нас, то мы исчерпали все полномочия, какие мы имеем и какие до сих пор могли получить из Петрограда. Мы считаем необходимым вернуться в Петроград, где мы и обсудим, совместно с правительством Российской федеративной республики, все сделанные нам союзническими делегациями сообщения и дадим на них соответствующий ответ».

Тем самым, Троцкий нарушил приказ Ленина. После чего он отбыл из Бреста.

«Логику тут найти трудно, но зато психологическое объяснение найти легче легкого… Оставаться хотя бы лишний час в Бресте Троцкому казалось страшно опасным. Чтобы не было недоразумений: я, конечно, отнюдь не думаю подозревать Троцкого в физической трусости – он физически храбрый человек. Разумеется, он спасал „вождя“, без которого революция могла погибнуть».

(М. Н. Покровский)

Итогом было то, что во внутренних немецких склоках верх одержали «ястребы». 13 февраля на совещании у кайзера было принято решение о начале наступления. 18 февраля оно началось. Большевики снова начали спорить. Ленин, Сталин и Свердлов были за возобновление переговоров. Большинство, в том числе Троцкий и Бухарин, решили «выждать с возобновлением переговоров о мире до тех пор, пока в достаточной мере не проявится германское наступление и пока не обнаружится его влияние на рабочее движение».

Немцы же спокойно наступали. Рабочее движение не отреагировало никак. В такой ситуации Ленин продавил идею о подписании мира. 3 марта мир был подписан на куда более тяжелых условиях, нежели до взбрыка Троцкого.

И главной бедой были совсем не территориальные потери – Брестский мир просуществовал меньше года. Главная беда была в том, что многие сочли этот договор доказательством, что большевики в самом деле работают на Германию. И большое количество офицеров, которые до тех пор пассивно наблюдали за происходящим, стало пробираться на Дон… Именно после Бреста и начало зарождаться Белое движение.

А Троцкий? Троцкий исчез на несколько дней, и никто не знал, что с ним происходит. Вечером 27 февраля Троцкий выступил на заседании ВЦИК,

«бросая проклятия в адрес империалистов Центральных держав и союзников, на алтарь которых принесена российская революция. Когда он закончил выступление, он снова исчез. Ходил слух… что у него нервный срыв и он плачет».

(Ф. Прайс, очевидец событий)

«Последовал оглушительный удар брестской катастрофы – для Троцкого это была именно катастрофа. Катастрофа, он не мог этого не сознавать – не будучи гением, Троцкий все же и не тупица, – вызванная на три четверти его легкомыслием. Легкомысленнее подойти к такой ответственнейшей функции, как руководство внешней политикой первого социалистического государства в мире, было нельзя.

Троцкий просто растерялся, и его поведение после того, как немцы начали свое наступление, было жалко до невероятия. Он голосовал то за принятие германского ультиматума, то против, то опять за – и, наконец, при самом решительном голосовании воздержался… В заключение он выразил свою обиду на не послушавшуюся его историю тем, что не только подал в отставку от поста наркоминдела, но фактически ушел с этого поста, т. е. предоставил другим расхлебывать ту кашу, которую он заварил».

(М. Н. Покровский)

У читателя может возникнуть закономерный вопрос: а как вышло, что после такого провала его не турнули из руководящих органов, а то и из партии? А вот не турнули. Мало того, на VII съезда РКП(б)[34], проходившем 6–8 марта 1918 года, была вынесена резолюция, подготовленная Зиновьевым.

«Съезд приветствует брестскую советскую делегацию за ее громадную работу в деле разоблачения германских империалистов, в деле вовлечения рабочих всех стран в борьбу против империалистических правительств».

Правда, Троцкий пытался пробить решение, где его позиция признавалась полностью правильной, но и это ничего. А когда Лев Давидович сам попросился в отставку, то его не пустили…

Так почему?

Вспомним, что противников заключения мира было множество. Причем не только в руководстве, но и среди рядовых членов партии. Так что Троцкому сочувствовали. Ну, сорвался товарищ, разрываясь между собственными взглядами и партийной дисциплиной. Бывает. А что касается Ленина… Так ведь это было и его поражение. Именно он давал команду тянуть до последнего. И ведь Троцкий, если бы на него стали «катить бочку», мог бы это припомнить. Тогда ведь Ильич не был обладателем единственно верной истины – с ним очень даже спорили.

И, наконец еще одно соображение. РКП (б), как и любая политическая партия, была тем еще гадюшником – там шла серьезная борьба за власть и влияние. Так что Ленина вполне устраивало, что на весьма популярного лидера партии имелся компромат, который в случае чего можно было поднять…

Создатель Красной Армии

Так пусть же Красная

Сжимает властно

Свой штык мозолистой рукой.

С отрядом флотским

Товарищ Троцкий

Идет в последний смертный бой.

(Популярная красноармейская песня. Впоследствии упоминание Троцкого из текста исключили)

В первые годы Советской власти Сталин продолжал находиться в тени. А вот звезда Троцкого ослепительно засияла. Это был пик его карьеры. Можно по-разному относиться к этому человеку, но его роль в создании Красной Армии, а значит и в том, по какому пути пошла Россия, несомненна.

Начиная с нуля

14 марта 1918 года Троцкий получил пост наркома по военным делам, 28 марта он стал председателем Высшего военного совета, в апреле – народным комиссаром по морским делам. Троцкий лично написал текст присяги красноармейцев, с его подачи символом РККА стала «звезда Марса» – красная звезда[35].

Стоит рассказать о том, чем ему пришлось руководить.

Большевики разваливали старую армию не только из тактических соображений. Имелись и идеологические причины. Дело в том, что все разнообразные левые армию не слишком любили. Социалисты выступали за всеобщее равенство, а кадровая армия – каста по определению. Но отбиваться как-то от мировой буржуазии надо? А как? Радикальные левые провозгласили (да и провозглашают) идею «вооруженного народа». Тогда среди этой публики не было принято интересоваться армией и тем, как она устроена. Так что они верили: достаточно обучить людей обращаться с оружием – а дисциплину и боевую выучку заменит «революционная сознательность». Идея, мягко говоря, сомнительная.

Решение о создании Красной Армии (15 января 1918 года) ничего принципиально не изменило.

Но первые стычки сформированной по этому принципу армии с противниками большевиков закончились успешно. Гражданская война разгоралась медленно – антибольшевистские силы были немногочисленны и не организованы. Ведь даже героический «Ледовый поход» Корнилова/Деникина[36] закончился ничем: стратегическая цель – взятие Екатеринодара (Краснодара) – достигнута не была. Поэтому на то, что четырехтысячная Добровольческая армия громила во много раз превосходящие силы красноармейцев, как-то не обратили внимания. Это были «бои местного значения».

Всерьез Гражданская война началась с мятежа Чехословацкого корпуса. И в этом мятеже значительную роль сыграл Троцкий.

А кто такие эти самые чехословаки, и откуда они взялись?

Чехия и Словакия являлись частями Австро-Венгерской империи, которую не зря называли «лоскутной». Потому что никакой общей объединяющей идеи там не наблюдалось. В стране имелось два «центра силы» – германоязычная Австрия и Венгрия. Чехи и словаки были вроде как ни при чем.

Поэтому никакого энтузиазма воевать за эту империю у чехословаков не было. Мы все это знаем по бессмертному произведению Ярослава Гашека «Приключения бравого солдата Швейка во время мировой войны».

И Гашек ничуть не отступал от истины. Чешские солдаты перебегали в русский плен не только поодиночке. Иногда – сдавались целыми частями. 3 февраля 1915 года на русскую сторону, с развернутыми знаменами и полковой музыкой, перешел 28-й пехотный полк австро-венгерской армии во главе с офицерами-чехами.

Но это не значит, что чехословаки вообще не хотели воевать. Очень даже хотели. Среди чехов была весьма популярна идея панславизма – федерации всех славянских народов, противостоящих немецким. И они надеялись с помощью русских отвоевать себе независимость.

Так что из пленных чехословаков стали формировать армейский корпус. К моменту Октябрьского переворота дело до конца не довели, однако это уже было достаточно боеспособное соединение. По крайней мере, по сравнению с тем, что представляли из себя остальные. Чехи дислоцировались на Украине – и они были единственными, кто реально оказал сопротивление наступавшим немцам.

На родине их объявили вне закона. Неудивительно, что к большевикам чехословаки относились очень плохо, считая их предателями. Стоит отметить, что после Октябрьского переворота чехословацкие части подчинялись французскому командованию. С ними работал генерал Морис Жанен, сыгравший впоследствии большую роль как во взлете, так и в гибели адмирала Колчака.

Что было делать большевикам с этим корпусом? Они-то с немцами заключили мир. Чехословаков решили вывезти в Европу. Первоначально планировали это сделать через Архангельск. Но решили не рисковать – слишком близко от столиц. Так что чехословакам предстояло двигаться через Владивосток.

Пропускная способность Транссибирской магистрали при царившем в стране бардаке была мизерной. Так что эшелоны растянулись по всей Сибири.

Тут подгадил товарищ Троцкий. Он приказал разоружить чехословацкие части. Трудно понять, зачем. То ли ему очень понадобились их винтовки и пулеметы, то ли еще почему.

Он разослал местным Советам такой документ: «Каждый чехословак, замеченный на железной дороге с оружием, должен быть расстрелян на месте. Каждый эшелон, в котором окажется хотя бы один вооруженный, должен быть выброшен из вагонов и заключен в лагерь для военнопленных».

Вдобавок ко всему, разоружать чехов направили венгров (тоже из пленных). Отношения между этими народами были примерно такими же, так между евреями и арабами. Так что конфликт был неизбежен.

Вообще-то восстание не было случайностью, оно планировалось – хотя процесс пошел со случайного столкновения между чехами и венграми. Но 14 марта 1918 года в Челябинске, где располагался штаб чехословацкого корпуса, было принято решение о выступлении против большевиков. Чехи скооперировались с местными антибольшевистскими силами по пути следования – советская власть была буквально сметена – в Омске, Уфе и Самаре образовались правительства, в которых «держали мазу» эсеры и меньшевики. Самым примечательным и самым опасным для большевиков было самарское. Там угнездился так называемый Комитет Учредительного собрания (Комуч). Некоторое количество депутатов разогнанного анархистом Александром Железняковым Учредительного собрания заявили: когда число депутатов достигнет двадцати, они возродят этот представительный орган. Его так и не возродили, но дело не в этом.

Занявшие Самару чехи с примкнувшими к ним местными антибольшевискими формированиями начали наступление вверх по Волге. Сразу оказалось, что красногвардейские формирования ничего не могут поделать против нормальных воинских частей.

6 августа отряд генерала Каппеля, лучшего командира Комуча, захватил Казань, где находился золотой запас России.

Противопоставить наступавшим большевикам было нечего. Кроме того 6 июля началось руководимое эсерами восстание в Ярославле. Повстанцы продержались 17 дней. Они очень сурово разобрались с теми, кого подозревали в сочувствии большевикам, не особо вникая в то, кто виноват, а кто не очень. Так что последним стало ясно, что с ними будет в случае поражения. Это весьма способствовало активности.

Однако наступление чехословаков приостановилось. Их было немного[37], а сформированная Комучем Народная армия (кроме каппелевцев и ряда других частей) была организована еще хуже, чем Красная. Тем более, чехословаки начинали задумываться – а что они тут делают? Они рассчитывали прорваться в Архангельск, где уже высадились союзники, – и убраться из России. А не класть свои головы. Так что доблестные солдаты корпуса быстро переориентировались на грабеж всего, что не привинчено. А большевики получили передышку, которой с успехом воспользовались.

2 сентября 1918 года был создан Революционный военный совет Республики (РВСР), ставший главным органом управления Красной Армии во время Гражданской войны. Его-то Троцкий и возглавил.

Собственно Льву Давидовичу предстояло создать армию с нуля. Более всего Советскую власть волновало восточное направление. Тем более, красные не знали планов противника. Они боялись, что чехословаки пойдут на Москву.

«Немецкое командование дало мне через своего военного представителя понять, что если белые будут приближаться к Москве с востока, немцы будут приближаться к Москве с запада, со стороны Орши и Пскова, чтобы не дать образоваться Восточному фронту. Мы оказывались между молотом и наковальней».

(Л. Д. Троцкий)

Армия стала формироваться в городе Свияжске, в 80 километрах выше Казани по течению Волги. Обстановка, которую застал там Троцкий, была аховой.

«Армия под Свияжском состояла из отрядов, отступивших из-под Симбирска и Казани или прибывших на помощь с разных сторон. Каждый отряд жил своей жизнью. Общей… была только склонность к отступлению. Слишком велик был перевес организации и опыта у противника. Отдельные белые роты, состоявшие сплошь из офицеров, совершали чудеса. Сама почва была заражена паникой. Свежие красные отряды, приезжавшие в бодром настроении, немедленно же захватывались инерцией отступления. В крестьянстве пополз слух, что советам не жить».

(Л. Д. Троцкий)

«На правом берегу Волги у красных было 1200–1500 человек пехоты, 4 легких и 2 тяжелых орудия против 1200 человек белых при 4 орудиях; на левом берегу Волги красные имели 2000 человек пехоты, 270 сабель, 9 орудий и 1 бронепоезд против 900 человек, располагавших всего 2 орудиями и 1 бронепоездом».

(Н. Е. Какурин, советский военачальник и военный историк)

Но это были отдельные части, которые требовалось собрать и построить. Чем Троцкий и занялся.

В Свияжск Троцкий прибыл на своем знаменитом поезде. О нем имеет смысл рассказать особо.

Поезд «Льва революции»

Часто его называют бронепоездом. Это неверно. Бронепоезд – это сооружение, предназначенное для непосредственного участия в боевых действиях. И передвигаться в нем не более комфортно, чем в БТРе.

На поезде Льва Давидовича в бой идти не стоило, он был предназначен для других целей. Хотя в его составе и имелось два бронированных пулеметных вагона. Остальные вагоны были блиндированные – то есть укрепленные стальными листами. Но вместо щелей-бойниц там были нормальные окна.

«Поезд Троцкого, в котором он провел около двух с половиной лет, был экстренно сформирован 7 августа 1918 г. из двенадцати четырехосных вагонов. В основном это были пассажирские вагоны 1-го класса и салон-вагоны. Кроме штабного, в поезде Троцкого расположились секретариат, телеграф, электростанция, библиотека, типография и баня. Вначале личный состав насчитывал 250 человек, включая латышских стрелков, личную охрану, шоферов и путевых рабочих. Кроме того, в состав был включен царский вагон-гараж.

(Троцкий имел несколько автомобилей, а временами даже два самолета.) Контингенту поезда (так называемым „поездникам“) по его инициативе выдавались высокие оклады и кожаное обмундирование с крупным металлическим знаком на левом рукаве, специально отчеканенным на Монетном дворе…

Поезд Троцкого был на полном автономном обеспечении всем необходимым, в том числе средствами тяги. В условиях разрухи, когда до 70 % паровозов относились к категории „больных“, часто применялась так называемая „турная езда“, при которой локомотивы с бригадами прикреплялись к отдельным поездам. Машинисты, помощники и кочегары, как и слесари-ремонтники, жили в турных вагонах, включаемых в состав сразу за паровозами. Тягу поезда Троцкого долгое время обеспечивали два паровоза серии Ку»[38].

Подробнее стоит остановиться на входившем в состав поезда салон-вагоне № 432, в котором ездил Троцкий. Существует легенда, что он прихватил этот вагон у кого-то из великих князей. Это не так. Легенда родилась, возможно, потому, что многие красные командиры, посещавшие вагон, до революции ездили по железной дороге только третьим классом, и их обескураживало богатство отделки.

На самом-то деле салон-вагоны в Российской империи были очень распространены. Их имели все большие начальники, которым по роду службы приходилось много ездить. Например, железнодорожники.

Что из себя представлял салон-вагон? Это был пульмановский вагон. (То есть четырехосный, напоминающий современные пассажирские). В нем располагалось большое «генеральское» купе размером в два обычных с персональным туалетом, двухместное и четырехместное купе для сотрудников и кухня. Самой главной особенностью был собственно салон, зал для заседаний, распложенный в конце вагона. «Глухого», заднего тамбура не было, зато в торце вагона имелось большое окно. Согласитесь, очень удобное сооружение – жилье и офис на колесах. Отделаны салон-вагоны были и в самом деле богато – царские власти для своего начальства денег не жалели. Другое дело – Троцкий мог всю эту роскошь убрать. Но не убрал. Впрочем, не он один. Многие большевики, дорвавшись до власти, стали проявлять слабость к «буржуазным излишествам». Кстати, с питанием в поезде Троцкого дело обстояло тоже очень неплохо.

Подумал Троцкий и об имидже сотрудников своего поезда.

«Поезд был не только военно-административным и политическим, но и боевым учреждением. Многими своими чертами он ближе стоял к бронированному поезду, чем к штабу на колесах. Да он и был забронирован, по крайней мере, паровозы и вагоны с пулеметами. Все работники поезда без исключения владели оружием. Все носили кожаное обмундирование, которое придает тяжеловесную внушительность. На левом рукаве у всех, пониже плеча, выделялся крупный металлический знак, тщательно выделанный на монетном дворе и приобретший в армии большую популярность».

(Л. Д. Троцкий)

Да, уж, с художественным вкусом у Троцкого дело обстояло хорошо. Он понимал, что такое имидж, хотя такого слова в России еще не было. Отряд затянутых в кожу людей в самом деле выглядит «круто». Как установили ученые, кожаная одежда вызывает подсознательный рефлекс: этот человек агрессивен. Недаром кожанки так полюбились чекистам. Хотя такие куртки не являлись их униформой. Это была своеобразная корпоративная мода[39]. Впоследствии доведенную с точки зрения эстетики до логического конца кожанку, «косуху» полюбили поклонники «тяжелой» музыки и байкеры.

Сам Троцкий в описываемое время ходил в кожаном пальто с красной подкладкой. Если учесть его внешность, схожую с оперным Мефистофелем, выглядело это эффектно…

В поезде издавалась собственная газета «В пути». А как же! Все-таки Троцкий был не самым плохим журналистом.

«Газета „В пути“ распространялась по штабам армий, дивизий, бригад, полков и раздавалась также непосредственно красноармейцам на вокзалах, перепечатывалась в армейской, местной прессе и распространялась… по всей линии следования поезда. Это рассеивало нарочно распускаемые нелепые слухи о наступлении врага и другие небылицы, и укрепляло наш тыл».

(Н. А. Петерсон, начальник поезда Троцкого)

Вообще пропаганде Троцкий уделял серьезное внимание. В телеграмме Ленину он пишет: «Я строю организацию в расчете на длительную войну. Нужно эту войну сделать популярной. Пошлите сюда корреспондентов, Демьяна Бедного и рисовальщика». А что – благо есть и условия для пребывания творческих людей.

В той же телеграмме говорится: «Вчера я отправил в санитарном поезде в Москву контуженого матроса Калитаева, начальника бронированного поезда. Нужно имя его популяризировать, напечатать его фотографии».

Как видим, к делу агитации и пропаганды Троцкий подходил очень ответственно.

Имелась в поезде и еще одна своеобразная структура – так называемый подарочный отдел. Орденов в РСФСР еще не было – первоначально их отмели как пережиток. Но бойцов требовалось двигать в бой не только кнутом, но и пряником. Красноармейцев надо было награждать. И награждали. Чем придется. В том числе – разными цацками, изъятыми у «буржуев». Для этого-то и завели подарочный отдел. Вот любопытный документ.

«Приказ

По поезду Председателя Революционного совета Республики

№ 90

12 августа 1919 г.

§ 4

Принято членом подарочной комиссии тов. Кузнецовым согласно копиям протоколов Председателя военно-полевого трибунала тов. Киселиса для передачи в комиссию „Красный Подарок“:

1) золотые мужские закрытые часы с боем – 1;

2) золотые мужские закрытые часы с золотой цепочкой и брелоком – 1;

3) золотой мужской с камнями перстень – 1;

4) золотое обручальное кольцо тяжеловесное – 1;

5) золотая дамская шейная для муфты цепь – 1.

Записать на приход по приходно-расходной книге красных подарков.

Справка: копия ведомости члена тов. Кузнецова.

Начальник поезда Петерсон».

На этом-то поезде Троцкий прибыл в Свияжск, где стал наводить порядок.

Используя западный опыт

Направляясь в район формирования армии, Троцкий издал приказ, в котором демонстрировал, что шутить он не станет.

«Я предупреждаю: мы не отступим перед врагами народа, агентами иностранного империализма, наемниками буржуазии. В поезде Народного комиссара по военным делам, где пишется этот приказ, постоянно работает военный революционный трибунал…. у которого неограниченные полномочия в зоне этой линии железной дороги. В этой зоне объявлено осадное положение. Товарищ Каменщиков, которому я поручил оборону линии Москва – Казань, приказал создать концентрационные лагеря в Муроме, Арзамасе и Свияжске… Я предупреждаю ответственных советских служащих во всех районах военных действий, чтобы они проявляли двойное усердие. Советская Республика будет наказывать беспечных и преступных служащих столь же сурово, как и ее врагов… Республика в опасности! Горе тем, кто прямо или косвенно усугубляет опасность».

Но о репрессиях я скажу немного дальше. С помощью голого насилия организовать что-то было невозможно по определению. Коммунистов ведь было ничтожно мало. И никто бы не помешал красноармейцам их перебить и разбежаться – или перейти на сторону противника. Что нередко и делали. Так что главным оружием Троцкого было слово. Вот тут-то его ораторский талант развернулся по полной. Троцкий выступал много и часто. Он выработал целый ритуал своих выступлений.

Обычно Троцкий запаздывал к выступлению. Появившись, он стремительно вырывался на сцену. Резким движением он распахивал свое кожаное пальто, так что мелькала красная подкладка, и на мгновение замирал. По свидетельству очевидцев, такое появление Троцкого вызывало эффект, подобный выходу на сцену популярной рок-группы. Зал разражался аплодисментами. Лев Давидович начинал речь. Причем он, в основном, давил на эмоции, идейное содержание сводилось к лозунгам, зато Троцкий завораживал слушателей грандиозными картинами борьбы. Слушатели ощущали себя участниками великих событий. Очень любил Троцкий и такой прием. Внезапно он начинал обращаться к какому-нибудь конкретному солдату.

«Брат! Я такой же, как ты. Нам с тобой нужна свобода – тебе и мне. Ее дали нам большевики (показывает рукой в сторону красных позиций). А оттуда (резкий выброс руки в сторону белых позиций) сегодня могут придти белые офицеры и помещики, чтобы нас с тобой вновь превратить в рабов!»

Троцкий мог вручить этому солдату, например, свой пистолет.

Заводилась толпа очень серьезно. Люди и в самом деле были готовы идти и умирать. Заканчивал Троцкий конкретным лозунгом. В описываемое время это был призыв: «На Казань!»

Что-то знакомое? Ну, да. Адольф Гитлер никогда не видел выступлений Троцкого, но он своим умом дошел до примерно тех же ораторских приемов. Ничего удивительного в этом нет. ХХ век – эпоха массовых движений. Что удивляться, если разные вожди додумывались до одного и того же?

Приказы написаны в характерном для Льва Давидовича трескучем пафосном стиле: «Мы боремся сейчас из-за величайшей задачи, какую когда-либо знало человечество. От взятия Казани зависит дальнейший ход войны, от хода войны зависит судьба рабочего класса России и всего мира».

Вот так. Ни больше, ни меньше.

Эффект от работы Троцкого был сильным.

«В течение тех 25 дней, которые тов. Троцкий провел в Свияжске, была проделана огромная работа, которая превратила расстроенные и разложившиеся части 5-й армии в боеспособные и подготовила их к взятию Казани».

(С. И. Гусев, член РВСР)

Но дисциплину Троцкий наводил не только речами. Вот его приказ от 24 ноября 1918 года:

«1. Всякий негодяй, который будет подговаривать к отступлению, дезертирству, невыполнению боевого приказа, будет расстрелян.

2. Всякий солдат Красной Армии, который самовольно покинет боевой пост, будет расстрелян.

3. Всякий солдат, который бросит винтовку или продаст часть обмундирования, будет расстрелян.

4. Во всякой прифронтовой полосе распределены заградительные отряды для ловли дезертиров. Всякий солдат, который попытается оказать этим отрядам сопротивление, должен быть расстрелян на месте.

5. Все местные Советы и комитеты бедноты обязуются со своей стороны принимать все меры к ловле дезертиров, дважды в сутки устраивая облавы: в 8 часов утра и в 8 часов вечера. Пойманных доставлять в штаб ближайшей части и в ближайший военный комиссариат.

6. За укрывательство дезертиров виновные подлежат расстрелу.

7. Дома, в которых будут открыты дезертиры, будут подвергнуты сожжению.

Смерть шкурникам и предателям!

Смерть дезертирам и красновским агентам!»

Тут мы подошли к популярной теме – «Троцкий – отец заградительных отрядов». Вообще-то это не совсем так. Но давайте разберемся. Термин «заградительный отряд» имеет очень разные значения.

В Гражданскую войну так называли бойцов, дежуривших на железнодорожных станциях и въездах в большие города. В их задачу входило обеспечивать введенную большевиками продовольственную монополию – отлавливать «мешочников», то есть тех, кто пытался протащить в города продовольствие в обход государства. Троцкий к этому вообще отношения не имеет. Такие заградотряды подчинялись наркомату продовольствия, которым руководил Александр Дмитриевич Цурюпа.

Кстати, почитайте роман Эриха Мария Ремарка «Возвращение», рассказывающий о Германии после Первой мировой войны. Там описаны те же самые заградотряды.

Заградительными отрядами называли и формирования, находящиеся в ближайшем тылу и отлавливавшие дезертиров. Их применяли в Первую мировую войну все воюющие армии. Так, в германской армии этим занималась полевая жандармерия, во французской – военная жандармерия, в российской – казачьи части.

Ну, и, наконец, главное – отряды с пулеметами в тылу у наступающих солдат.

«По-видимому, во многих случаях заградительные отряды сводят свою работу к задержанию отдельных дезертиров. Между тем во время наступления роль заградительных отрядов должна быть более активной. Они должны размещаться в ближайшем тылу наших цепей и в случае необходимости подталкивать сзади отстающих и колеблющихся. В распоряжении заградительных отрядов должны быть по возможности грузовик с пулеметом, или легковая машина с пулеметом, или, наконец, несколько кавалеристов с пулеметами. Предреввоенсовета Троцкий».

Но! Тут Троцкий не придумал ничего нового! Эта практика была чрезвычайно распространена во Франции во время Первой мировой войны. К примеру, во время уже упоминавшейся «Мясорубки Нивеля» в тылу у наступавших французских частей располагались сенегальцы с пулеметами. Этого никто особо не скрывал. Так же как и не видели в этом ничего предосудительного. На войне как на войне. Троцкий как военный корреспондент это знал. Так что он попросту позаимствовал передовой западный опыт.

И никого такие дела особо не шокировали. Так, в 1919 году генерал А. Будберг, военный министр Колчака, очень жалел, что белым не хватает решимости ставить позади своих частей пулеметы…

И, наконец, децимации, казнь каждого десятого – наказание, принятое в Древнем Риме по отношению к струсившим частям. Вот тут Троцкий и в самом деле отличился. Так, децимация по приговору трибунала была совершена под Свияжском по отношению к солдатам 2-го Петроградского полка. Тут главную роль сыграли личные мотивы. Дело в том, что из-за того, что бойцы данного полка отступили, белые перерезали железную дорогу, отрезав поезд Троцкого. Лев Давидович, видимо, представил, что бы с ним сделали, попади он в руки к врагу…

Не забыл Троцкий и о командном составе: «Солдаты Красной Армии не трусы и не подлецы. Они хотят сражаться за свободу рабочего класса. Если они отступают или плохо сражаются, то виновны в этом командиры и комиссары. Я издаю предупреждение: если какое-либо подразделение отступает без приказа, первым будет расстрелян комиссар, следующим – командир… Трусы, подлецы и предатели не избегнут пули – я это обещаю перед всей Красной Армией».

В своих воспоминаниях Троцкий объяснял свои действия так: «К загнившей ране было приложено каленое железо». Как видим, должность комиссара была на Гражданской войне весьма опасной.

Недовольных методами Троцкого было много. Однако главной причиной была не жестокость наркомвоенмора, а порывистость его характера. Троцкий приезжал на своем поезде на тот или иной участок – и начинал распоряжаться. Причем нередко делал это через голову непосредственного начальства, не разобравшись толком в обстановке. Что только вносило хаос.

«Не помню, в какой из моих приездов в Москву из Арзамаса и свиданий с Владимиром Ильичем зашел разговор о Троцком и его роли на фронте. Я передавал общее недовольство фронтовых политработников партизанскими наскоками поездов Троцкого на тот или другой боевой участок. Недовольно было и командование, ибо часто при проездах и во время пребывания поездов Троцкого на фронте создавалось двоевластие, путались действия, планы, потому что Троцкий часто о своих распоряжениях и действиях не ставил в известность ни командование, ни Реввоенсовет.

Особенно это было отмечено под Свияжском. Пребывание Троцкого на этом фронтовом участке буквально внесло дезорганизацию в руководство операциями. Иногда приходилось выделять специальные части, чтобы защитить Троцкого или выручить его (как это имело место, когда белогвардейцы прорвались к Казанской железной дороге и заперли поезд Троцкого). При этом Троцкий пытался и непосредственно командовать. Все это вносило путаницу на фронте, нервировало и политработников, и командование».

(К. Х. Данишевский, член РВСР)

Впоследствии эта особенность характера толкала Троцкого на то, что он хотел схватить все и сразу, распыляя силы.

К тому же, Троцкий играл в РККА роль своеобразного «пожарного». Он мчался на своем поезде туда, где возникали проблемы, – и часто даже успевал их решить. То есть в чем-то Лев Давидович напоминал Жукова в первый период Великой Отечественной войны. Возможно, подобные люди в подобных ситуациях и необходимы. Другое дело – Жуков ведь не возглавлял РККА. А Троцкий возглавлял. И это одна из причин, что действия РККА в первый период Гражданской войны выглядели несколько сюрреалистично.

Но, как бы то ни было, Красная Армия перешла в наступление, и 10 сентября 1918 года красные взяли Самару. Золото, правда, вернуть так и не сумели.

«Но кончилось глухое неприятье. И началась открытая вражда»[40]

Не существует сведений о том, как складывались отношения Сталина и Троцкого до 1918 года. Но вряд ли царицынский конфликт родился на пустом месте. Ведь в нем столкнулись не только две личности, но и два типа руководства. С большой долей вероятности можно допустить, что Сталина и раньше раздражали некоторые особенности Троцкого. Просто их интересы до поры до времени не сталкивались. Но рано или поздно это неизбежно должно было произойти. Ведь оба являлись «пожарниками».

Проблемы и победы в Царицыне

29 мая 1918 года Сталин был назначен общим руководителем продовольственного дела на юге России с неограниченными правами. Ситуация там была та еще. Украина была под немцами, Дон оказался под сепаратистским правительством генерала Краснова, на Кубани шли разборки с Добровольческой армией. Оставался Царицын (Волгоград). 6 июня Сталин туда прибыл.

Миссия Сталина только на первый взгляд кажется мирной. На самом деле дело обстояло очень серьезно. Как известно, правительство РСФСР ввело хлебную монополию (продразверстку). То есть крестьяне весь хлеб, кроме необходимого для посевной и пропитания, были обязаны продавать государству[41]. И тут большевики не придумали ничего нового. Продразверстка была введена в Российской империи в августе 1916 года. Потом ее снова ввело Временное правительство. Да и на территориях, занятых белыми, она имелась. Интересно, что ни одна из антибольшевистских сил, выступавших на словах против хлебной монополии, придя в каком-нибудь месте к власти, продразверстку не отменила. Даже анархисты Махно. Потому что не было иного выхода. То, что при «свободной торговле» перекупщики вздергивали цены до небес, – это было полбеды. Хуже то, что хлеб, оказавшись в их руках, вообще не попадал в продажу. Спекулянты понимали, что с нарастанием бардака цены будут только расти. А хлеб при соблюдении нужных условий можно хранить несколько лет. Вот и ждали «настоящей цены». То есть при «свободной торговле» города были обречены на голодную смерть…

Стоит пояснить и еще одну особенность обстановки первой половины 1918 года. Вы думаете, в России тогда была власть партии большевиков? А вот и нет. Большевики руководили в крупных городах. А в остальной бескрайней России (кроме территорий, контролируемых антибольшевистскими правительствами) была Советская власть. То есть – демократически выбранных органов. А выбрались туда разные люди – большевики, меньшевики, эсеры, анархисты и вообще невесть кто. Да и большевики тоже порой плевали на ЦК и делали то, что считали нужным. Полномочий у Советов было ровно столько, сколько они могли взять. Так что на местах власти могли осуществлять совершенно разную политику – от стремления сохранить в неприкосновенности «буржуазные» отношения до попыток установить коммунизм на следующий день[42].

В Царицыне Сталин обнаружил интересную обстановку. О чем и докладывал в Москву[43]: «В Царицыне, Астрахани, в Саратове монополия и твердые цены отменены Советами, идут вакханалия и спекуляция. Добился введения карточной системы и твердых цен в Царицыне. Того же надо добиться в Астрахани и Саратове, иначе через эти клапаны спекуляции утечет весь хлеб. Пусть ЦИК и Совнарком в свою очередь требуют от этих Советов отказа от спекуляции. Железнодорожный транспорт совершенно разрушен стараниями множества коллегий и ревкомов. Я принужден поставить специальных комиссаров, которые уже вводят порядок, несмотря на протесты коллегий. Комиссары открывают кучу паровозов в местах, о существовании которых коллегии не подозревают… Сейчас занят накоплением поездов в Царицыне. Через неделю объявим „Хлебную неделю“ и пустим сразу около миллиона пудов со специальными сопровождающими из железнодорожников…»

Сталин сделал, что обещал. В Царицыне были взяты на учет все запасы хлеба, введена монополия Совета на хлеб, сахар, соль, спички, табак и прочие товары первой необходимости, на них установили твердые цены. Начали всерьез прижимать спекулянтов.

13 июня 1918 года Сталин докладывал Ленину по телефону: «Дело с железнодорожным транспортом улучшается… Царицынский узел благодаря экстренным мерам теперь уже в состоянии отпустить 150 вагонов, по 30 в поезде, всего 5 поездов ежедневно. Не так хорошо обстоит дело с водным транспортом, ввиду задержки пароходов в связи с выступлением чехословаков… По плановому порядку Компрода за июнь вы требуете от нас около 6,5 млн пудов. Если принять во внимание, что в плане не учтены железнодорожники, некоторые южные губернии и Баку с районами, то надо считать 7 млн, т. е. 230 тыс. пудов ежедневно. С 1 июня по 10-е отпущено Чокпродом водным и сухопутным путем всего 500 тыс. пудов, по 50 тыс. пудов в день. В данный момент водный и сухой транспорт безусловно мог бы выдержать 230 тыс. пудов ежедневной отправки, но дело в том, что заготовка до сих пор отставала от транспорта в четыре раза и будет еще отставать, по крайней мере вдвое. Ввиду недостатка работников, грузовиков, мануфактуры, ввиду вмешательства губпродкомов, ввиду страшного развития мешочничества… Сейчас на станции Алексиково заминка в транспорте ввиду наплыва эшелонов в связи с выступлением казаков на Урюпино. Через день и заминка исчезнет, и мы двинем сразу тысяч 300 пудов маршрутными поездами на Москву».

Но имелись и проблемы. В Царицын стягивались из Украины красные отряды, отступавшие от немцев. В эти формирования входили большевики, левые эсеры и анархисты. Они привыкли действовать по собственному разумению и никому подчиняться не желали.

Между тем на Дону генерал Петр Николаевич Краснов провозгласил независимую Донскую республику. Он ориентировался на немцев и не скрывал, что желает округлить территорию своего государства, прибрав к рукам экономически и стратегически важный Царицын. Так что, как видим, противники большевиков далеко не всегда сражались «за Россию». Порой – за свои местечковые интересы.

А Сталин был вынужден делать то же, что и Троцкий, – создавать из кучи разношерстных отрядов более-менее нормальную армию.

7 июня Коба телеграфировал Ленину: «Дайте кому-либо (или мне) специальные полномочия (военного характера) в районе южной России для принятия срочных мер пока не поздно. Ввиду плохих связей окраин с центром необходимо иметь человека с большими полномочиями на месте для своевременного принятия срочных мер».

Через три дня – следующая телеграмма: «Вопрос продовольственный естественно переплетается с вопросом военным. Для пользы дела мне необходимы военные полномочия. Я уже писал об этом, но ответа не получил. Очень хорошо. В таком случае я буду сам, без формальностей свергать тех командармов и комиссаров, которые губят дело. Так мне подсказывают интересы дела, и, конечно, отсутствие бумажки от Троцкого меня не остановит».

Сталин отличался тем, что раз уж взялся – то он доводил порученное ему дело до конца. Формирование армии проходило весело – полупартизанские красные отряды разоружали, иногда дело доходило до перестрелок. Вместо них создавали что-то, что, если, конечно, внимательно не приглядываться, сойдет за боевые части.

«Во второй половине июня войска Царицынского фронта были сведены в одну группу под общим командованием К. Е. Ворошилова. Ядро фронта составили 15 тысяч обстрелянных и закаленных бойцов, преимущественно луганских металлистов и донецких шахтеров, подошедших сюда с оккупированной немцами территории Украины. Военный руководитель штаба округа А. Е. Снесарев и десятки бывших офицеров, служивших в штабе и частях округа, были арестованы и объявлены „врагами и предателями“ без каких-либо доказательств. Из Москвы приезжали специальные комиссии, чтобы разобраться в конфликте. Снесарева удалось спасти, а остальные военспецы по распоряжению Сталина и Ворошилова были ликвидированы.

22 июля был образован Военный совет Северо-Кавказского округа в составе Сталина, Минина и военспеца Ковалевского, которого вскоре заменил Ворошилов. 1 августа Военный совет СКВО объявил в Царицыне и уезде мобилизацию „всего боеспособного населения“. Она дала Царицынскому фронту почти 24 тысячи бойцов.

Все эти меры были более чем своевременны, так как середина августа для защитников Царицына стала критической. Войска Краснова вышли на окраину города. Решительный прорыв намечался на 18 августа. Дата была согласована с антисоветским подпольем, которое должно было организовать вооруженное восстание в ночь с 17 на 18 августа. Силы заговорщиков достигали 1350 человек. Одним из руководителей заговора был путейский инженер Алексеев, прибывший в Царицын месяцем раньше из Москвы вместе с Махровским для организации закупки топлива. Чекисты обезвредили заговор, взяв их руководителей меньше чем за сутки до выступления, утром 17 августа».

(Владислав Лоскутов, историк)

Вот что пишет о заговоре председатель Царицыснского губчека А. И. Червяков: «Еще в июне на вокзал Юго-Восточной ж. д. из Москвы прибыл специальный поезд Главконефти из 9 классных вагонов. Поезд затем перевели на Кавказский вокзал, откуда он должен был следовать в Баку. В нем размещался и инженер Алексеев, уполномоченный Главконефти с правительственными полномочиями по вопросам развития нефтяной промышленности. При нем был персонал молодых инженеров… Алексеев располагал девятью миллионами рублей, предназначенными якобы для использования в нефтяной промышленности по прибытии на Кавказ… Через Алексеева осуществлялся план установления связи московских помещичье-капиталистических кругов с белогвардейщиной Дона… Контрреволюционеры были уверены, что близок час захвата Царицына».

Существует легенда, что всех арестованных Сталин посадил на баржу и утопил. Однако она известна из рассказов… кое-кого из тех самых «утопленников», которые выплыли в стане белых.

Благодаря усилиям Сталина были сформированы колонна из 14 бронепоездов и Волжско-Каспийская военная флотилия из 12 паровых буксиров. Все это не возникло ниоткуда. Бронепоезда сделали на заводах, суда оборудовали орудиями и пулеметами, все боевые единицы укомплектовали экипажами. Для того, чтобы так вышло, требовалось «всего лишь» организовать процесс. В июле из Донбасса прорвалась в Царицын 5-я армия во главе со старым знакомым Сталина – Климентом Ворошиловым. Это было большим подспорьем – армия состояла из жителей Донбасса, а этот регион был «ярко-красным». Большевиков шахтеры поддерживали чуть ли не поголовно. Тем более что Ворошилов также являлся прекрасным организатором. Впоследствии его заслуга в создании Первой конной армии, уникального «асфальтового катка», уничтожившего белогвардейскую кавалерию, была не меньшей, чем Буденного.

Итог? Первое наступление Краснова на Царицын, состоявшееся в августе 1918 года, с треском провалилось. Для руководства Донской республики это было шоком. Они были на 100 % уверены, что город защищать некому, и казаки возьмут его без проблем.

Однако красновцы не успокоились. Дело тут было не только в городе, но и во внутренних проблемах. Против Краснова активно интриговал командующий Добровольческой армии генерал Антон Иванович Деникин, который ориентировался на Антанту[44]. Так что победа Краснову была очень нужна для повышения собственного престижа.

11 сентября 1918 года командующий Донской армией генерал Денисов издал директиву: «В настоящее время главнейшей задачей Донской армии является обеспечение области с востока, что может быть достигнуто лишь взятием Царицына».

Началось новое наступление. Самые острые события случились 16 октября, когда казаки вышли непосредственно к городу и пошли на решительный штурм. Главным аргументом красных было то, что они сосредоточили на направлении главного удара практически всю артиллерию – 27 артиллерийских батарей (200 стволов) и 10 бронепоездов[45]. Наступавшие были буквально сметены шквалом огня. В 30-50-е годы авторство этого решения приписывали Сталину. На самом деле точных данных нет. Но… Вряд ли кто-нибудь решился бы на такой риск (оголить остальные участки) без согласия самого главного в городе – то есть Иосифа Виссарионовича.

Казаки снова отступили. Оборона Царицына стала одной из легенд Гражданской войны. Город был назван «красным Верденом»[46]. Масштаб победы был куда серьезнее, чем достижения Троцкого на Волге, воевавшего с чехословацкими частями, не особо желавшими сражаться. Оказалось, что с человеком, никогда не служившим в армии, командовавшим плохо подготовленными бойцами, ничего не смогли поделать опытные фронтовики во главе с боевыми генералами.

Шумела большая свара

События в Царицыне и вокруг него сопровождались разборками двух серьезных людей.

Начался конфликт заочно. Он попросту не мог не начаться. В Царицыне сложилась ситуация, которая на управленческом сленге называется конкуренцией компетенций. А если попросту – непонятно было, кто за что отвечает и кто какие приказы имеет право отдавать. Троцкий руководил всей армией. Сталин находился в Царицыне с чрезвычайными полномочиями. Вопрос: кто имеет право назначать людей на ответственные военные посты? Вот именно. Не стоит сбрасывать со счетов и амбиции обоих лидеров. Троцкий никогда не желал ни с кем считаться. Сталин, несомненно, полагал – он знает, что делать и кого назначать. Тем более – дело происходило летом 1918 года. Троцкий пока еще ничем себя не проявил в военном деле.

Сталин отказывался признавать людей, прибывавших в Царицын с мандатом Троцкого. Формально дело сводилось к разным взглядам на использование военных специалистов – то есть офицеров и генералов царской армии. Подробнее речь об этом пойдет ниже. Вопрос и в самом деле был непростой. Но, кроме этого, Сталину явно не хотелось иметь в «своем» Царицыне людей, ему не подконтрольных.

В июле Ленину полетели телеграммы: «Если Троцкий будет, не задумываясь, раздавать направо и налево мандаты… то можно с уверенностью сказать, что через месяц у нас все развалится на Северном Кавказе и этот край окончательно потеряем… Вдолбите ему в голову, что без ведома местных людей назначений делать не следует, что иначе получится скандал для Советской власти.»; «Штаб Северо-Кавказского военного округа оказался совершенно неприспособленным к условиям борьбы с контрреволюцией. Дело не только в том, что наши „специалисты“ психологически не способны к решительной войне с контрреволюцией, но также в том, что они, как „штабные“ работники, умеющие лишь „чертить чертежи“ и давать планы переформировки, абсолютно равнодушны к оперативным действиям… и вообще чувствуют себя как посторонние люди, гости».

И ведь во многом Сталин был прав. Так, протеже Троцкого Носович оказался замешанным в одном из заговоров. Троцкий его вытащил с упоминавшейся баржи – после чего данный товарищ тут же сбежал к белым.

Помощники Сталина последовали его примеру.

«Ворошилов отказывался реорганизовать свои войска в соответствии с порядком, установленным Троцким».

(Исаак Дейчер)

А в самом деле, почему их надо было реорганизовывать? На Гражданской войне, а особенно – в 1918 году, привычные армейские принципы далеко не всегда работали. Качество тех или иных частей различалось в разы. И это зависело от множества разных факторов. К примеру, имелись части, готовые идти хоть в пекло за конкретным командиром, а иного бы просто не приняли. (У белых было то же самое.) И так далее, и тому подобное. Сталин все эти тонкости знал – он сам принимал участие в формировании этих частей. А Троцкий? Лев Давидович вообще мыслил глобальными категориями, всякие скучные подробности его не интересовали.

Обстановка стала уже совершенно невыносимой. И тогда Ленин принял интересное решение. Сталин был назначен председателем Военного Совета Северо-Кавказского военного округа, получив тем самым и военные полномочия. Теперь он просто не обращал на Троцкого внимания.

На новый уровень конфликт вышел в октябре 1918 года, когда Троцкий прибыл на своем поезде в Царицын. То есть в самый разгар боев. Понятно, что личное общение – это не переписка. К тому же у обоих фигурантов прибавилось «понтов». Троцкий взял Казань, Сталин отбил первое наступление Краснова. Позиция второго была сильнее – потому что Иосиф Виссарионович проверил в бою именно эти войска – и теперь уже конкретно понимал их достоинства и недостатки.

Но Троцкий с изяществом тяжелого танка начал выдавать указания в своей привычной манере – то есть через голову непосредственного начальства и не разобравшись толком. Только вот нашла коса на камень. В Свияжске-то он обладал самым высоким статусом, а Сталин был ему равен. И Лев Давидович получил отлуп.

И снова полетели телеграммы. В депеше от 3 октября Сталин характеризует очередной приказ нарковоенмора как «написанный человеком, не имеющим никакого представления о Южном фронте». Там же: «Выполнение приказов Троцкого считаем преступным».

И наконец, требование: «обсудить в ЦК партии вопрос о поведении Троцкого….о недопустимости издания Троцким единоличных приказов, совершенно не считающихся с условиями места и времени и грозящих фронту развалом».

Наконец, Иосиф Виссарионович переходит на личности в стиле «а кто ты такой?»: «Я уже не говорю о том, что Троцкий, вчера только вступивший в партию, старается учить меня партийной дисциплине, забыв, очевидно, что партийная дисциплина выражается не в формальных приказах, но прежде всего в классовых интересах пролетариата».

Троцкий стал требовать отозвать Сталина и отдать Ворошилова под суд. 4 октября он заявил Ленину по телефону (по его словам): «Категорически настаиваю на отозвании Сталина. На царицынском фронте неблагополучно, несмотря на избыток сил. Я оставляю его (Ворошилова) командующим десятой (царицынской) армии на условии подчинения командующему Южного фронта. До сего дня царицынцы не посылают в Козлов даже оперативных донесений. Я обязал их дважды в день представлять оперативные и разведывательные сводки. Если завтра это не будет выполнено, я отдам под суд Ворошилова и объявлю об этом в приказе по армии. Для наступления остается короткий срок, до осенней распутицы, когда здесь нет дороги ни пешеходу, ни всаднику. Для дипломатических переговоров времени нет».

Дело дошло до того, что Иосиф Виссарионович двинул в Москву. И там Ленин его поддержал. То ли потому, что Сталин убедил вождя в правоте своей позиции, а он это умел, так будет случаться и дальше. То ли Ильич решил, что Троцкий много на себя берет. Во всяком случае Лев Давидович получил щелчок по носу – Сталин был введен в РВС. Но этим Ленин не ограничился. Новый щелчок Троцкий получил 30 ноября, когда была создана новая структура – Совет рабочей и крестьянской обороны. Это был очередной шаг к централизации власти. В 1941 году Сталин практически полностью повторил этот ход, создав знаменитый Государственный комитет обороны (ГКО). Суть в том, что в этом Совете были представлены все ведомства, «завязанные» на оборону. Главой стал Ленин, Сталин – его заместителем, а Троцкий, несмотря на то, что являлся «главным по армии», – всего лишь рядовым членом.

1 января 1919 года белые начали третье наступление на Царицын. И снова были отбиты.

А конфликт продолжался под знаменем отношения к военным специалистам.


Позиций по отношению к «спецам» в партийных кругах было две. Одни выступали за всяческое привлечение офицеров и генералов к службе в Красной Армии. Главный аргумент был понятен: для любого дела нужны специалисты.

Другие были решительно против. Они главным образом упирали на то, что спецы крайне ненадежны и часто изменяют. Сталин придерживался этой точки зрения.

И в самом деле. В 1918 году измены бывших царских офицеров исчислялись сотнями и были совершенно заурядным явлением.

В 1919 году их стало меньше, но тоже никого особо не удивляли. Причем «спецы» не только перебегали на сторону белых, они еще и всячески гадили.

Вот, к примеру, что пишет в своих мемуарах генерал А. Г. Шкуро: «Штаб красной 13-й армии сдался добровольно в плен (кроме командующего, недавно умершего). Временно командовавший армией, бывший начальник штаба ее, Генерального штаба капитан Тарасов дал чрезвычайно ценные показания. Он объяснил (и подтвердил это приказами), что все время нарочно подставлял под наши удары отдельные части Красной 13-й армии; он сообщил также, что Буденный, закончив формирование Конармии, движется с нею с востока, имея задание разбить порознь меня и Мамонтова. Капитан Тарасов и его подчиненные были приняты на службу в Добрармию».

А в чем причина? Понятно ведь, что убежденные противники большевиков в РККА не шли. Точнее, иногда шли – по заданию подпольных организаций вроде савинковского «Союза защиты Родины и свободы», но таких было немного. Но как обстояло дело? Я уже упоминал, что до середины 1918 года Гражданская война не заполыхала по полной. Та же Добровольческая армия бегала по Кубани, контролируя только территорию, на которой находилась. Красновцы на первых порах выглядели кучкой сепаратистов. Остальные формирования вообще ничего из себя не представляли. Так что большевики были хоть какой-то, но государственной властью. Другой не просматривалось. Вот офицеры и шли к ним служить. Но быстро становилось понятно, что армия у них какая-то совершенно не такая. А Белое движение стало набирать силу. На той стороне воевали более-менее нормальные части, даже погоны у них имелись. К тому же среди белых у «спецов» имелось множество знакомых. А большевики не только идейно, но и психологически были офицерам абсолютно чужды. К тому же стоит иметь в виду две вещи. Подавляющее большинство (95 %) офицеров к моменту Октябрьского переворота были не кадровыми. Это были офицеры военного времени – интеллигенты, закончившие школы прапорщиков. С другой стороны, белые выступали отнюдь не за реставрацию монархии, а за демократию, за Учредительное собрание. Так что офицерам они были куда ближе большевиков. Вот «спецы» и бежали к белым.

Троцкий всячески выступал за привлечение «спецов». В статье «Военные специалисты и Красная армия» он писал: «У нас ссылаются нередко на измены и перебеги лиц командного состава в неприятельский лагерь. Таких перебегов было немало, главным образом, со стороны офицеров, занимавших более видные посты. Но у нас редко говорят о том, сколько загублено целых полков из-за боевой неподготовленности командного состава, из-за того, что командир полка не сумел наладить связь, не выставил заставы или полевого караула, не понял приказа или не разобрался по карте. И если спросить, что до сих пор причинило нам больше вреда: измена бывших кадровых офицеров или неподготовленность многих новых командиров, то я лично затруднился бы дать на это ответ».

Этому противостояли многие члены партии, в основном, «левые коммунисты». На VIII съезде РКП(б), проходившем 18–23 марта 1919 года, они сплотились под флагом «военной оппозиции». К ней присоединились и многие «царицынцы», в том числе Ворошилов. Оппозиционеров заносило совсем влево. Они выступали вообще против регулярной армии – за выборность командиров и прочую партизанщину.

Как сказал один из лидеров этого течения В. Г. Сорин, «нужно решительно бороться против попыток заменить Революционный Военный Совет фигурами николаевских генералов».

Однако на самом-то деле, как оказалось, многих понесло по этой дорожке потому, что их не устраивали методы Троцкого лично.

Вот что сказано в протоколах VIII съезда (выделено мной. – А. Щ.): «Многие делегаты съезда резко и справедливо критиковали центральные военные учреждения и деятельность Троцкого как председателя Реввоенсовета Республики. Они отмечали, что Троцкий и другие руководители военного ведомства не знают положения на фронте, не созывают армейских коммунистов, не совещаются с ними. Делегаты рассказывали, что во время своих поездок Троцкий подавлял всех потоком „отменяющих“, „дополняющих“ и „исключающих“ распоряжений и приказов, вносивших путаницу в руководство боевыми действиями. В своих выступлениях делегаты выражали протест против линии Троцкого, слепо доверявшего старым военным специалистам и пытавшегося свести на нет роль партийных организаций и военных комиссаров против огульных мобилизаций в армию без классового отбора».

По большому счету, позиция Сталина сводилась именно к этому. Он очень быстро разобрался, что творилось в штабе Троцкого. А творились там невеселые дела. Дело в том, что руководство армией – это прежде всего огромный объем рутинной работы. Троцкий же заниматься ею не любил и не умел. Он все спихнул на «спецов», оставив для себя выступления на митингах и писание пламенных статей. А вот это было не слишком здорово.

Так что на съезде, казалось бы, предстояла большая драка. Но она не состоялась потому что Троцкий на нем не присутствовал. Его в приказном порядке отправили на восточный фронт. Там дела обстояли весьма печально. К этому времени в Омске произошел переворот, к власти пришел адмирал Колчак. Накопив силы, он начал наступление с 300-тысячной армией. 25 декабря 1918 года его войска взяли Пермь – важнейший стратегический центр Урала – и продолжили наступление.

Между тем Сталин сменил свою позицию. Он заявил: «Либо создадим настоящую рабоче-крестьянскую, строго дисциплинированную регулярную армию и защитим Республику, либо мы этого не сделаем, и тогда дело будет загублено… Проект, представленный Смирновым, неприемлем, так как он может лишь подорвать дисциплину в армии и исключает возможность создания регулярной армии».

То ли он решил не конфликтовать с Лениным (Ленин был за «спецов»), то ли сыграло роль отсутствие Троцкого.

На фронтах гражданской

Между тем война продолжалась. Сталину и Троцкому пришлось воевать – и каждый проявил себя с разных сторон…

Закидоны

В 1919 году Троцкий успехами отнюдь не блистал. Действия Восточного фронта против Колчака были долгое время откровенно неудачными. Решительный перелом наступил лишь в апреле. Причем в подготовке наступления красных значительную роль сыграли Сталин и Дзержинский, которых бросили, как тогда говорили, «ликвидировать прорыв».

Оба героя этой книги по очереди организовывали отражение двух походов генерала Н. Н. Юденича на Петроград. И если в первый раз (руководил Сталин) белых удалось отбить на дальних подступах, то во время второй попытки генерал достиг Пулковских высот. Причем Троцкий уже планировал городские бои. Да и вообще – главной причиной поражения Юденича были тактические ошибки белого командования.

На южном направлении дело обстояло тоже не очень. В конце 1918 года Германская и Австро-Венгерская империи с треском рухнули – и оккупанты поспешили убраться с домой. На Украине, правда, возродились петлюровцы. Весной красные войска занимали территорию Украины[47]. Одновременно большевики двинулись на Дон, сумев занять примерно 2/3 области Войска Донского.

Эти операции проводились поспешно, непродуманно, весьма немногочисленными силами. По принципу: «Главное – как можно быстрее». Одной из причин такой поспешности, возможно, является повышенный интерес Троцкого к событиям в Европе. После крушения Центральных империй обстановка там была довольно серьезной. 21 марта в Венгрии установилась Советская власть. Да и Германия балансировала на грани социалистического переворота. В Баварии 13 апреля тоже была провозглашена Советская республика. Казалось – дождались! Вот она, мировая революция! Так что Троцкому представлялось необходимым как можно скорее очистить западную часть бывшей Российской империи от противников. По некоторым сведениям он даже планировал прорыв Красной Армии в Венгрию. На окраины, в том числе – и на Кубань, Лев Давидович внимания не обращал. Дескать, потом зачистим. А на Кубани между тем вырос Деникин…

К началу 1919 года его армия сильно разрослась – как за счет набежавших офицеров, так и за счет кубанских казаков[48]. Деникин разбил всех местных большевиков. Кроме того, Антон Иванович спихнул «незалежника» Краснова, протащив на должность атамана Войска Донского своего человека – генерала Африкана Петровича Богаевского. Вдобавок ко всему, после завершения мировой войны для кораблей Антанты открылись черноморские проливы (Турция воевала за немцев) – и к Деникину широким потоком потекло оружие и снаряжение.

Все это большевики (и прежде всего Троцкий) благополучно прозевали. А деникинские Вооруженные силы Юга России (ВСЮР) начали наступление и взяли Ростов. Это позволило генералу значительно укрепить свою армию, мобилизовав множество офицеров, отсиживавшихся в Ростове. Но на этом успехи ВСЮР закончились. У них пока что не имелось сил наступать дальше. И тут Троцкий снова отличился…

Дело в том, что в числе красных войск, державших деникинский фронт, точнее – его правый фланг, находилась бригада, состоявшая из повстанцев-анархистов под командованием Нестора Ивановича Махно. Эти ребята имели очень много претензий к большевикам – им не нравилась продразверстка и общее сползание Советской власти к диктатуре. («Военный коммунизм» полностью сложился к середине 1919 года.) Но, тем не менее, сражались они мужественно и исключительно упорно. Анархисты смертельно ненавидели «кадетов», как тогда называли белогвардейцев, и готовы были терпеть большевистскую политику ради общей победы. Причем сражались они не с кем-нибудь, а с дивизией генерала Андрея Григорьевича Шкуро, одного из самых успешных деникинских полководцев.

Но… 6 июня 1919 года приказом Троцкого Махно был объявлен вне закона. А почему? «Махновщина» была типичным крестьянским повстанческим движением. Троцкий же крестьянские движения терпеть не мог. Его идеалом были европейские социалисты, на которых махновцы не походили никоим образом. К тому же при работе с подобными формированиями требовалась определенная дипломатия. Дорвавшийся до командных постов Лев Давидович этим заниматься не желал. Троцкий решил искоренять «партизанщину». Дело в принципе хорошее, но не в тот момент. Возможно, тут сыграли свою роль и сидевшие в штабе Троцкого «спецы». Кадровые военные партизанам не доверяли во все времена.

Троцкий не понимал, что формирования Махно являлись «вождисткими», то есть они готовы были подчинялись батьке и никому больше.

В результате махновцы снялись с фронта, оголив правый фланг. «Дыру» заткнуть было нечем. Но это было не самой большой бедой. Хуже было иное. Возник новый «центр притяжения». У тех, кто был готов сражаться с белыми, появилась альтернатива. Чем и воспользовались как отдельные красноармейцы, так и целые части. К примеру, 58-я Красная дивизия, в полном составе, за исключением командования и нескольких сотен особо убежденных большевиков, перешла на сторону Махно. О мобилизации на юго-востоке Украины можно было теперь вообще забыть. А ведь к батьке-то шли не по мобилизации, а добровольно – то есть это были самые лучшие бойцы. Недаром пару месяцев спустя махновцы подняли в белых тылах такой шухер, что многим офицерам до конца жизни снились тачанки под черными знаменами… Но это было потом.

А вот когда Деникин возобновил наступление, оказалось, что противостоять ему просто некому. ВСЮР двинулась на север чуть ли не победным маршем. Красные части драпали при первом нажиме, разбегались и массово сдавались в плен. Попытки остановить белых, например, создать укрепрайон вокруг Харькова, закончились провалом. Это Сталин умел делать подобные вещи. Но не Троцкий.

После подобных «успехов» большевиками были сделаны определенные выводы. РВСР почистили, выставив из него сторонников Троцкого. Его самого, правда, оставили. Тогда он снова подал в отставку. И ее снова не приняли. На это раз причины заключались в обстановке внутри партии. В ней никакого единства не наблюдалось. «Левые коммунисты» продолжали существовать. Кроме того, на уже упоминавшемся VIII съезде проявилась и противоположная тенденция. Некоторые большевики, напуганные стремительно развивающейся экономической разрухой, выступали за то, чтобы сдать власть белым. Дескать, пусть они и наводят порядок. А потом можно начать вторую серию.

Ленин неплохо разбирался в людях и все понимал. В случае отстранения Троцкого вокруг него стали бы собираться недовольные. То есть это грозило расколом партии. А оно надо? Пусть уж лучше занимает тот пост, который занимает. В очередной раз политические игры возобладали над здравым смыслом.

Между тем Троцкий выкинул такое коленце, по поводу которого историки до сих пор чешут в затылках. 5 августа 1919 года он представил ЦК секретный меморандум, в котором развивал план наступления Красной Армии на Индию:

«Ареной близких восстаний может стать Азия, наша задача состоит в том, чтобы своевременно совершить необходимое перенесение центра тяжести нашей международной ориентации… Если конница в маневренной Гражданской войне, как показал опыт, имеет огромное значение, то роль ее в азиатских операциях представляется бесспорно решающей. Один серьезный военный работник предложил еще несколько месяцев тому назад план создания корпуса (30 000-40 000 всадников) с расчетом бросить его на Индию.

Разумеется, такой план требует тщательной подготовки – как материальной, так и политической… Между тем международная обстановка складывается, по-видимому, так, что путь на Париж и Лондон лежит через города Афганистана, Пенджаба и Бенгалии».

(Л. Д. Троцкий)

Веселые идеи? Особенно если вспомнить, что именно в это время Троцкий озвучил лозунг: «Пролетарий, на коня!» Дело в том, что с конницей у красных было очень плохо. Ведь кавалерия – это не просто солдаты, умеющие ездить на лошадях и биться на шашках. Это определенным образом обученные боевые части и самое главное – соответствующие командиры. У белых имелись многочисленные казаки. В сверхманевренной Гражданской войне они были силой, которой сложно противостоять.

«Перевес конницы в первую эпоху борьбы сослужил в руках Деникина большую службу и дал возможность нанести нам ряд тяжелых ударов… В нашей полевой маневренной войне кавалерия играла огромную, в некоторых случаях решающую роль. Кавалерия не может быть импровизирована в короткий срок, она требует специфического человеческого материала, требует тренированных лошадей и соответственного командного материала. Командный состав кавалерии состоял либо из аристократических, по преимуществу дворянских фамилий, либо из Донской области, с Кубани, из мест прирожденной конницы… В гражданской войне составить конницу представляло всегда огромные затруднения для революционного класса. Армии Великой французской революции это далось нелегко. Тем более у нас. Если возьмете список командиров, которые перебежали из рядов Красной Армии в ряды Белой, то вы найдете там очень высокий процент кавалеристов.»

(Л. Д. Троцкий)

Потому-то Троцкому приписывают заслуги по созданию красной конницы. Но только вот… Знаменитая Первая конная армия, которую Деникин, по его собственному признанию, боялся – была создана по инициативе Сталина. То есть один говорил речи, другой делал реальное дело.

Но вернемся к индийскому походу. Обычно в связи с ним вспоминают приказ Павла I атаману Платову о походе в том же направлении. Кстати, Павел Петрович отнюдь не был таким придурком, каким его принято считать. Но разговор не о нем, а о других временах. И тут, как это всегда бывает, оказывается: одно дело – поверхностные рассуждения, а вот если глянуть на конкретику – картина выходит совершенно иной.

Так вот, если мы приглядимся, то увидим много интересного. Например то, что с января 1919 года шла Третья англо-афганская война. В которой англичане не слишком прославились. Так что путь через Афганистан был бы обеспечен. (Пакистан тогда был в составе Индии, эта страна начиналась сразу после афганской границы.) А в Индии хватало тех, кто ненавидел лютой ненавистью английских «сагибов».

Но все равно, если вспомнить, в каком положении находилась РСФСР, это выглядит бредом. А если предположить, что это была хорошо организованная дезинформация? Вряд ли ее придумал Троцкий. Больше похоже на Ленина или Сталина. Льву Давидовичу могли ненавязчиво подкинуть идею и использовать его в виде громкоговорителя. Факт же в том, что англичане одно время очень активно действовали против РСФСР – включая прямые военные атаки против Красного флота на Балтийском море. А вот после августа они как-то сдулись. А дальше вышел вообще цирк. 14 мая 1920 года красный военмор Федор Федорович Раскольников (большой друг Троцкого еще по Свияжску) предпринял исключительный по наглости пиратский рейд против контролируемого английскими войсками иранского порта Энзели. Он захватил там интернированные корабли белых, а английские войска под орудиями большевистских кораблей позорно убрались без боя, бросив союзников (белогвардейских офицеров), все тяжелое снаряжение и все запасы. Хотя, если бы они вступили в бой, красным бы не поздоровилось – в Энзели имелась отличная береговая оборона. Так вот, этот плевок в лицо гордые бриты стерпели. Потому что от Энзели до Индии тоже недалеко… Англичане предпочли Раскольникова не злить. А то тот вдруг решил бы прогуляться до Тегерана и дальше… В Иране англичан ненавидели не меньше, чем в Индии. Так что последствия могли быть всякими.

Примечательно, что один из находившихся в Энзели белогвардейцев, наблюдая это английское позорище, сказал о большевиках:

– Я горжусь, что они русские.

За треском громких фраз

Но осенью 1919 года главной проблемой было наступление Деникина на Москву. Белым казалось, что дело сделано. Они уже прикидывали, как будут жить дальше. Правда, дальше планов, кого и за что будут вешать, дело не пошло. Но это и неважно. Белогвардейская разведка работала столь же плохо, как и красная. Между тем большевики готовили силы для ответного удара.

Многочисленные свидетельства говорят о том, что в Москве царила паника. Правительство собиралось уезжать в Вологду, остальные вообще готовились бежать куда угодно или уходить в подполье. Но… Контрнаступление не подготовишь в один день. Подготовку сумели сохранить в секрете, несмотря на то, что белогвардейской агентуры было в Москве полно. А среди руководителей этого контрнаступления был Сталин.

В советском руководстве имелось два плана нанесения ответного удара. Один заключался в том, чтобы двинуть с левого фланга красных, вдоль Волги. Кавказская армия под руководством генерала Врангеля не достигла тут серьезных успехов. Она взяла-таки Царицын, но дальше сумела продвинуться лишь до Камышина (170 километров выше по течению Волги). Между тем Добровольческая армия под командованием генерала Май-Маевского 30 сентября заняла Орел. Если поглядеть на карту, то не надо быть Суворовым или Рокоссовским, чтобы сообразить: левый фланг красных «нависал» над белогвардейцами. Деникин на это не обращал внимания потому, что был уверен: резервов у большевиков нет. Точнее, белые рвались к Москве, позабыв про все.

Так вот, именно этот фланговый удар и предложил Троцкий. Вернее, военспецы, сидевшие в его штабе. И в этой задумке все правильно, кроме одного. Наступать пришлось бы по казачьим землям, где половина населения, казаки, большевиков на дух не переносила. То есть красные получали бы гарантированную партизанскую войну в тылу. А ведь они уже знали: именно из-за партизанской войны в колчаковском тылу удалось так быстро победить армию адмирала. Троцкий таких особенностей Гражданской войны так и не научился понимать.

Другой план пробивал Сталин. Он состоял из двух ходов. Первый – контрудар в лоб белым. А когда белые увязнут в боях, предполагался второй ход – наступление с того же левого фланга силами конной бригады Буденного. Но не в глубокий тыл, а по наступавшим войскам.

Вот что писал Сталин Ленину по поводу двух этих планов: «Нечего и доказывать, что этот сумасбродный (предполагаемый) поход в среде враждебной, в условиях абсолютного бездорожья – грозит нам полным крахом. Не трудно понять, что этот поход на казачьи станицы, как это показала недавняя практика, может лишь сплотить казаков против нас вокруг Деникина для защиты своих станиц, может лишь выставить Деникина спасителем Дона, может лишь создать армию казаков для Деникина, т. е. может лишь усилить Деникина.

Именно поэтому необходимо теперь же, не теряя времени, изменить уже отмененный практикой старый план, заменив его планом основного удара из района Воронежа через Харьков – Донецкий бассейн на Ростов. Во-первых, здесь мы будем иметь среду не враждебную, наоборот – симпатизирующую нам, что облегчит наше продвижение. Во-вторых, мы получаем важнейшую железнодорожную сеть (донецкую) и основную артерию, питающую армию Деникина, – линию Воронеж – Ростов (без этой линии казачье войско лишается на зиму снабжения, ибо река Дон, по которой снабжается донская армия, замерзнет, а Восточно-Донецкая дорога Лихая – Царицын будет отрезана). В-третьих, этим продвижением мы рассекаем армию Деникина на две части, из коих: добровольческую оставляем на съедение Махно, а казачьи армии ставим под угрозу захода им в тыл. В-четвертых, мы получаем возможность поссорить казаков с Деникиным, который (Деникин) в случае нашего успешного продвижения постарается передвинуть казачьи части на запад, на что большинство казаков не пойдет, если, конечно, к тому времени поставим перед казаками вопрос о мире, о переговорах насчет мира и пр. В-пятых, мы получаем уголь, а Деникин остается без угля».

Сталин второй план пробил. Результат известен. Орловско-Кромкая (11 октября-18 ноября) и Воронежско-Касторненская (24 октября-15 ноября) операции стали поворотной точкой в Гражданской войне. Белые потерпели фатальное поражение, после него, несмотря на отдельные и весьма серьезные успехи, шансов на победу у них уже не было.

Кстати, после этой победы именно по инициативе Сталина бригада Буденного была переформирована в Первую конную армию, ставшую первым в мире конно-механизированным соединением[49]. И эта армия разнесла в клочья справедливо прославленные белые кавалерийские части.

Особняком стоит советско-польская война. С одной стороны, она уже не относилась к Гражданской – это было агрессией иностранного государства. С другой – белые в лице Врангеля искали договоренности с поляками.

Поляки начали активные боевые действия в феврале 1920 года. Планы у них были наполеоновские – восстановление границ 1772 года – то есть захват Белоруссии и Правобережной Украины. К маю 1920 года поляками оказались захваченными Киев и Минск.

Но тут процесс пошел в другую сторону. 26 мая Красная Армия перешла в контрнаступление. Удар получился отменный. Польская армия покатилась назад. 26 июля РККА перешла на польскую территорию. Поляки заговорили о мирных переговорах. Но большевики и слышать об этом не желали. Причин тут много. Но несомненно, что одной из главных была идея мировой революции. Ведь в Германии обстановка продолжала оставаться неустойчивой. А захват Польши открывал прямую дорогу к немцам. Красные двинулись на польскую территорию. Командовал ими Михаил Николаевич Тухачевский. Ставленник Троцкого. Именно он в Свияжске непосредственно формировал войска. В приказах Тухачевского в изобилии присутствует характерное для Троцкого словоблудие – о мировой революции и всем таком прочем. Очевидно, что все это Тухачевский не сам придумал. Поручик царской армии вступил в партию большевиков только в 1917 году исключительно из карьерных соображений. Его очень прельщали лавры Наполеона, который тоже начал путь от поручика к императору, поставив на крайних революционеров.

Сам же Троцкий, дорвавшись до реализации своих планов, разошелся вовсю: «Войны избежать не удалось. И наша задача теперь – отсечь голову хищному польскому орлу и тем самым помочь польским рабочим и крестьянам поднять над польской республикой знамя, на котором будут, как и у нас, символы труда!»

На самом-то деле польские рабочие и крестьяне ненавидели российскую власть независимо от цвета знамен. Немногочисленные сторонники большевиков, вроде Дзержинского, уже давно были в России. Остальные же были готовы воевать с «москалями» до конца. Сталин это понимал. Он писал: «Тыл польских войск является однородным и национально спаянным. Отсюда его единство и стойкость. Его преобладающее настроение – „чувство отчизны“ – передается по многочисленным нитям польскому фронту, создавая в частях национальную спайку и твердость. Отсюда стойкость польской армии. Конечно, тыл Польши неоднороден… в классовом отношении, но классовые конфликты еще не достигли такой силы, чтобы порвать чувство национального единства и заразить противоречиями разнородный в классовом отношении фронт. Если бы польские войска действовали в районе собственно Польши, с ними, без сомнения, трудно было бы бороться».

24 июня в беседе с корреспондентом УкрРОСТА Сталин высказался еще резче: объявил «неуместным то бахвальство и вредное для дела самодовольство, которое оказалось у некоторых товарищей: одни из них не довольствуются успехами на фронте и кричат о „марше на Варшаву“, другие, не довольствуясь обороной нашей Республики от вражеского нападения, горделиво заявляют, что они могут примириться лишь на „красной советской Варшаве“».

Возможно, именно на Польской войне Сталин всерьез усомнился в интернационалистских догмах большевиков.

Троцкий же не унимался. 14 августа он издал приказ, начинавшийся словами: «Герои, на Варшаву! Герои! Вы нанесли атаковавшей нас белой Польше сокрушительный удар… Сейчас, как и в первый день войны, мы хотим мира. Но именно для этого нам необходимо отучить правительство польских банкротов играть с нами в прятки. Красные войска, вперед, герои, на Варшаву! Да здравствует победа! Да здравствует Рабоче-Крестьянская Красная Армия! Председатель Революционного военного совета Республики Троцкий».

Все знают, чем это закончилось. Зарвавшийся Тухачевский, как и Колчак и Деникин – проморгал фланговый контрудар – и вышел один сплошной позор.

Сталин принимал участие в событиях в качестве члена Реввоенсовета Юго-Западной группы войск, наступавшей на Львов. Город не взяли, впрочем, и штурмовали его вяло. Дело в том, что ударной силой этой группы была Первая конная армия. Буденовцы обладали высокой боеспособностью, но они же были склонны к грабежам и еврейским погромам. Львов был богатым городом, да и евреев в нем имелось много. Так что опасались: если город будет взят, то дальше Первая конная надолго утратит боеспособность. (Такое уже случилось после взятия коноармейцами 9 января 1920 года Ростова. Тогда буденовцы «выпали в аут» на 12 дней, чем сорвали дальнейшее наступление.)

Впоследствии Троцкий обвинял руководство Юго-Западной группы войск и Сталина лично в том, что они не ринулись на помощь Тухачевскому. На самом-то деле они просто не успевали. Тем не менее, Сталин был отозван с Юго-Западного фронта, а вскоре политбюро удовлетворило его просьбу об освобождении от обязанностей члена РВС этого фронта.

Благодаря Троцкому полный провал Польской кампании прошел как-то незаметно. К примеру, на карьере Тухачевского это никак не отразилось. Хотя его стоило расстрелять уже тогда…

В следующий раз Троцкий отличился в Крыму. Он снова приказал ликвидировать Махно. В 1920 году батька в очередной раз вошел в союз с красными. Троцкий даже написал по этому поводу: «Мы, конечно, можем только приветствовать тот факт, что махновцы хотят отныне бороться… вместе с нами против Врангеля… Только таким путем мы получим в лице лучших махновцев действительных друзей. Не нужно, конечно, преувеличивать силы Махно, как это делает обыватель. На самом деле махновцы представляют собой очень небольшой отряд. Но в борьбе против бесчисленных врагов рабочий класс дорожит даже небольшой помощью. Нужно только, чтобы союзник, который ее предлагает, был действительно честным и надежным союзником.»

Отряды Махно участвовали в знаменитом переходе через Сиваш и сделали очень много, чтобы белые не спихнули наступавших обратно в залив. Огонь двухсот тачанок буквально вымел свинцовой метлой бросившийся в контрнаступление конный корпус генерала Бобровича.

Самого Махно в Крыму не было, он находился в своей «столице» – Гуляй-Поле. Так что операция разворачивалась одновременно – в Крыму и в Гуляй-Поле.

Для начала С. Каретников, командир махновцев в Крыму, получил приказ № 00119. В нем частям корпуса предписывалось, войдя в состав 4-й армии, выступить на Кавказ для «ликвидации остатков сил контрреволюции». Приказ означал, что махновцев расформируют и вольют в красноармейские части. Это было предложение, от которого невозможно отказаться. Либо махновцы подчиняются – и, значит, перестают существовать как самостоятельная боевая сила, либо их расценивают как мятежников – со всеми вытекающими. Однако одновременно была перерезана связь Каретника с Гуляй-Полем, а махновцев окружили красные части.

Главная проблема была в самом Каретнике. Он большевиков откровенно не любил, зато у своих бойцов пользовался большим авторитетом. 24 ноября командиру анархистов был послан ложный вызов на совещание в Гуляй-Поле. Каретников отбыл туда с группой бойцов. По пути он был перехвачен и расстрелян в Мелитополе.

Однако планы товарища Троцкого дали сбой. Лев Давидович не учел одной мелочи. Он попытался ликвидировать анархистов силами тех людей, кто совсем недавно сражался с ними бок о бок. Махновцы получили сведения о том, что против них готовится силовая акция. Скорее всего, «слил» информацию им кто-то из красноармейцев. Махно сочувствовали многие, а уж тем более те, с кем вместе они брали Крым.

Это подтверждают и дальнейшие события. Махновцы «двинулись на прорыв». Никакого серьезного противостояния красные анархистам не оказали. Да и преследование получилось каким-то вялым… Как известно, приказы можно выполнять по-разному. А командир 3-го кавалерийского корпуса Каширин вообще заявил, что корпус «совершенно не в состоянии двигаться и нуждается в трехнедельном отдыхе».

Одновременно с этими событиями началось веселье в махновской столице, в Гуляй-Поле. Город был окружен значительными силами красных, включая артиллерию. 26 декабря они начали атаку. У батьки было всего около 300 человек. Как это ни смешно, ему удалось вырваться.

Такие вот лихие действия Троцкого привели к тому, что почти год красным пришлось гоняться за вконец озверевшим батькой, который имел теперь только одну цель – отомстить… Разумеется, с Махно все равно пришлось бы что-то делать. Анархистская идея «вольных советов» несовместима с любым государством. Но эту проблему наверняка можно было решить с меньшими издержками.

Герой PR-кампании

Даже во время Гражданской войны Троцкий не имел власти, равной хотя бы той, что имелась у великого князя Николая Николаевича, бывшего в 1914–1916 годах Верховным главнокомандующим русской армии[50]. Самым главным все-таки был Совет рабочей и крестьянской обороны, где у Сталина власти было побольше. Однако Троцкий был на виду – у своих и у врагов. Так, для советских учреждений поставлялось два вида портретов – Ленина и Троцкого. Если же почитать белогвардейскую пропаганду, то в ней из большевистских деятелей фигурирует прежде всего именно «Бронштейн-Троцкий». На которого списывали все, включая деятельность чекистов. Хотя с ведомством товарища Дзержинского (как и с самим Дзержинским) у Троцкого были очень плохие отношения. Так, военная разведка, Регистрационное управление (Региструпр) находилось с ЧК в состоянии постоянного конфликта. И на деятельность чекистов Троцкий некоторое время не мог влиять никак. Потом начались иные дела, но это было потом.

Можно вспомнить один забавный факт. Белогвардейцы всячески педалировали еврейское происхождение наркомвоенмора. Тезис о «жидо-коммиссарах» придумали не нацисты, а именно господа офицеры. Между тем в Одесской синагоге в 1919 году (разумеется, в городе находились белые) была проведена торжественная церемония отлучения Троцкого от иудейской веры и была зачитана соответствующая формула проклятия. Это надо понимать. После такого ни один верующий еврей не мог иметь никаких контактов с проклятым.

Белая пропаганда только прибавляла Троцкому популярности – ведь ненависть врагов – это лучшее признание. Но самое интересное началось в 1921 году. Как тогда считалось – Гражданская война закончилась. На самом-то деле она продолжалась еще как минимум два года[51]. Но официальное мнение было такое – основные боевые действия прекратились в ноябре 1920 года с эвакуацией войск Врангеля из Крыма. А остальное – это уже так, незначительные эпизоды. Тем более что на Дальнем Востоке боевые действия против белых и японцев вели войска, считавшиеся армией формально самостоятельного государства – Дальневосточной республики (ДВР).

Но, так сказать в первом приближении в 1920 году победа и в самом деле была одержана. Началась массовая демобилизация Красной Армии.

Из войны страна вышла в совершенно жутком состоянии – экономика оказалась полностью разваленной, и вообще жизнь была очень тяжелой. В какой-то мере такое положение пытались скрасить массовой пропагандой. Суть ее была: да, у нас все плохо, у нас много трудностей. Но мы победили! И ведь эта победа была и в самом деле невероятной. Никто из серьезных политиков на Западе не верил, что большевики сумеют не только удержаться у власти, но более-менее собрать развалившуюся страну. Однако, как всегда бывает в пропаганде, шел явный «пережим». Советская Россия объявлялась победительницей чуть ли не всего капиталистического мира. Именно тогда родился миф о том, что против большевиков воевали четырнадцать держав. На самом-то деле из иностранных государств полномасштабные военные действия вела лишь Польша. Остальные страны помогали антибольшевистским формированиям (не только белым, но и петлюровцам и другим) оружием, снаряжением и военными советниками. Иногда войска этих стран напрямую участвовали в боевых действиях (например, Франция, Англия и Финляндия в 1919 году, Япония в 1920 и так далее). Но, честно говоря, большой войны они не вели. Впрочем, считалось – большую войну они не развязали потому, что тамошние пролетарии, вдохновленные идеями Октября, этого не позволили. Кое в чем это верно, то только кое в чем.

Главная заслуга в этой победе была у Красной Армии. И хотя РККА была к 1922 году совершенно небоеспособна, утверждалось, что «Красная Армия всех сильней». И черт с ней, с пропагандой. Самое грустное, что многие красные командиры и сами в это поверили. Троцкий тоже. Это толкало Льва Давидовича и его ставленников вроде М. И. Тухачевского на весьма авантюрные шаги.

По большому счету данная иллюзия продержалась до Советско-финской войны (1939–1940), а у многих и до 1941 года…

Имелась еще одна утвердившаяся иллюзия – что рабочие и крестьяне капиталистических стран в случае конфликта с РСФСР/СССР не станут сражаться против пролетарского государства. Все помнили французские оккупационные части, которые в 1919 году были напрочь распропагандированы большевиками, – и Франция поспешила их убрать от греха подальше. А вот провальная война с Польшей, ну просто по Фрейду, «выпала» из сознания. Ярым апологетом такого подхода был Тухачевский. Бывший поручик Лейб-гвардии Семеновского полка вступил в партию большевиков только в конце 1917 года исключительно из карьерных соображений – он с детства метил в Наполеоны, а такую карьеру лучше всего делать через участие в революции. Никаких марксистских убеждений до 1917 года у него не имелось. Так что все свои взгляды он позаимствовал у Троцкого.

В ходе упомянутой PR-кампании главным ее героем стал Лев Давидович Троцкий. Он сделался в буквальном смысле «звездой».

«Одним из главных творцов победы считался Троцкий. В его честь назывались фабрики и заводы. На географической карте вместо Гатчины появился город Троцк. Портреты Троцкого стали непременным украшением интерьеров официальных учреждений и праздничных манифестаций. Редкое выступление завершалось без здравиц в честь Троцкого, которые следовали вслед за приветствиями в адрес Ленина. Вскоре после завершения Гражданской войны в Устав Красной Армии была внесена политическая биография Троцкого, которая венчалась словами: „Тов. Троцкий – вождь и организатор Красной Армии. Стоя во главе Красной Армии, тов. Троцкий ведет ее к победе над всеми врагами Советской республики“».

(Юрий Емельянов)

При этом извилистую политическую биографию Троцкого предпочитали не ворошить. А если не приглядываться – то выглядело все нормально. В РСДРП он вступил в 1903 году, работал в «Искре» вместе с Лениным, входил в руководство петербургского Совета рабочих, два раза был ссылке и два раза бежал. Герой.

Впрочем, Троцкий подсуетился и пробил весьма интересное решение. В 1917 году и позже в партию большевиков вступило много представителей других левых организаций. Так вот, партийный стаж им засчитывался с момента вступления в РСДРП (пусть даже они были до революции меньшевиками) или в Партию социалистов-революционеров. Как разобрались с анархистами, не знаю – у них-то единой партии отродясь не имелось.

Это было серьезно – у большевиков имелась определенная «дедовщина» – и член РКП(б), вступивший до Февраля, был куда круче, нежели присоединившийся потом. Так что Троцкий вполне официально стал числиться ветераном партии. Кстати, эти товарищи впоследствии громче всех кричали, что они являются «ленинской гвардией».

Борьба под ковром

В начале 20-х годов страной управляло Политбюро, членами которого были Ленин, Сталин, Троцкий, Зиновьев и Каменев. И начался длительный период партийных разборок. Правда, первый этап проходил кулуарно.

Всех загоним в казармы

В конце 1919 года, после поражения Деникина под Орлом-Кромами стало понятно: Белое дело проиграно. А потому перед руководителями большевиков встал вопрос: как налаживать мирную жизнь? До этого о данной проблеме как-то не задумывались – вопрос стоял о том, как выжить.

Напомню, что в стране тогда был «военный коммунизм» – деньги не играли практически никакой роли – все распределялось.

«Военный коммунизм был, по существу своему, системой регламентации потребления в осажденной крепости».

(Л. Д. Троцкий)

Для нас тут важно понятие «осажденная крепость». Многим казалось, что так стоит и продолжать.

С одной стороны, так управлять уже более-менее научились. А по-иному ведь не умели. С другой – курс на мировую революцию никто не отменял. Значит – будут новые бои.

Но Троцкий пошел еще дальше. Его неугомонная фантазия родила проект милитаризации труда. То есть внесение в производственные отношения армейских порядков. Он выступил с идеей создания «трудовых армий».

Впервые эту светлую мысль Лев Давидович развил в «Правде», 16 декабря 1919 года опубликовав тезисы «О мобилизации индустриального пролетариата, трудовой повинности, милитаризации хозяйства и применении воинских частей для хозяйственных нужд», которые впоследствии развил в брошюре. Там были такие перлы: «В переходной стадии развития в обществе, отягощенном наследием самого тяжкого прошлого, переход к планомерно организованному общественному труду немыслим без мер принуждения как в отношении к паразитическим элементам, так и в отношении к отсталым элементам крестьянства и самого рабочего класса. Орудием государственного принуждения является его военная сила».

Он предлагал отбросить «старую буржуазную аксиому, которая стала предрассудком о том, что принудительный труд непроизводителен».

«Мы говорим, что принудительный труд при всяких условиях непроизводителен».

То есть это означало: Троцкий предлагал всех поголовно загнать в казармы. Или, если хотите, в лагеря, где они будут ехать, куда пошлют, и делать, что прикажут.

Он видел «одну из насущных задач Советской власти… в планомерной, систематической, настойчивой, суровой борьбе с трудовым дезертирством, в частности, путем публикования штрафных дезертирских списков, создания из дезертиров штрафных рабочих команд и, наконец, заключения их в концентрационный лагерь».

Заодно Троцкий озаботился проблемой «нового быта»: «То положение, о котором я говорил – 80 процентов человеческой энергии, уходящей на приобретение жратвы, – необходимо радикально изменить. Не исключено, что мы должны будем перейти к общественному питанию, то есть все решительно имеющиеся у нас на учете советские работники, от Председателя ЦИК до самого молодого рабочего, должны будут принудительно (выделено мной. – А. Щ.) питаться в общественных столовых при заводах и учреждениях».

IX съезд ВКП(б), проходивший 29 марта-5 апреля 1920 года отнесся к проекту с пониманием и поддержал Троцкого. Впрочем, стоит учесть, что делегаты пребывали в некоторой растерянности. Многие полагали – после того, как Деникина спихнут в море в Новороссийске, война закончится. А белые сумели удержаться в Крыму и сдаваться не собирались.

До некоторого времени идея «трудовых армий» оставалась голой теорией. Положение изменилось после войны с Польшей. Троцкий всю свою жизнь очень талантливо спихивал свои неудачи на других. Вот и тут главной причиной разгрома признали плохую работу железнодорожного транспорта. И вот в сентябре 1920 года с подачи Льва Давидовича был создан Центральный комитет объединенного профессионального союза работников железнодорожного и водного транспорта (Цектран), в котором и попытались ввести провозглашенные порядки. Вышло как-то не очень. Начались массовые протесты рабочих.

Однако Троцкий не успокоился. 3 ноября 1920 года на заседании коммунистической фракции V Всероссийской конференции профсоюзов он выступил с «перетряхиванием» профсоюзов. Это было продолжение движения в сторону «казарменного социализма».

Началась так называемая «дискуссия о профсоюзах».

Сталин отреагировал статьей в «Правде» «Наши разногласия».

«Для того чтобы править такой страной, необходимо иметь на стороне Советской власти прочное доверие рабочего класса, ибо только через рабочий класс и силами рабочего класса можно руководить такой страной. Но для того, чтобы сохранить и укрепить доверие большинства рабочих, нужно систематически развивать сознательность, самодеятельность, инициативу рабочего класса, нужно систематически воспитывать рабочий класс в духе коммунизма, организуя его в профсоюзы, вовлекая его в дело строительства коммунистического хозяйства.

Осуществить эту задачу методами принуждения и „перетряхивания“ союзов сверху, очевидно, нельзя, ибо эти методы раскалывают рабочий класс (Цектран!) и порождают недоверие к Советской власти. Кроме того, нетрудно понять, что методами принуждения, вообще говоря, немыслимо развить ни сознательность масс, ни доверие их к Советской власти».

Правда, нашлись и союзники. Хотя они придерживались совершенно противоположных взглядов.

«Против линии партии в вопросе управления промышленностью и по др. вопросам на съезде выступила антипартийная группа „демократического централизма“ („децисты“) во главе с Т. В. Сапроновым, Н. Осинским, В. М. Смирновым. В своих тезисах „децисты“ высказывались против единоначалия в управлении промышленностью, против использования старых специалистов, против централизации государственного управления. Их поддержали отдельные профсоюзные работники (М. П. Томский и др.) и некоторые хозяйственные руководители (А. И. Рыков и др.)».

(А. Тарасов)

Но вот как-то Троцкий с ними спелся.

Все это было затеяно очень не вовремя. В Петрограде и без того среди рабочих настроение было очень возбужденное. В феврале в городе начались забастовки. Откуда-то вылезли меньшевики, которые стали проталкивать на рабочих митингах политические лозунги. Самый известный из них: «Советы без коммунистов!»

В какой-то мере затея Троцкого сыграла роль в Кронштадтском восстании, начавшемся 2 марта 1921 года. Одной из причин выступления было крайне плохое продовольственное снабжение крепости.

А Балтийским флотом командовал старый знакомый Троцкого Ф. Ф. Раскольников. Вообще-то это был человек авантюрного склада, заниматься рутиной ему было скучно. Он и не занимался – вместо этого ринулся в партийную свару. При этом именно в крепости печатались многочисленные троцкистские материалы, матросов и солдат усиленно склоняли поддержать линию Троцкого… В общем, ребята видели: лидеры большевиков маются какой-то фигней вместо того, чтобы делом заниматься. Вот и рвануло.

Тем временем Троцкий и примкнувшие к нему децисты явно проигрывали. Ленин высказался решительно против: «Есть ценный военный опыт: героизм, исполнительность и проч. Есть худое в опыте худших элементов из военных: бюрократизм, чванство. Тезисы Троцкого, вопреки его сознанию и воле, оказались поддерживающими не лучшее, а худшее в военном опыте».

Х съезд (8 марта-16 марта 1921 года) любителей дискуссий не поддержал. Впрочем, это понятно: шло Кронштадтское восстание – и 300 делегатов отправились воевать. В том числе и Троцкий как председатель Реввоенсовета.

Это восстание хорошо прочистило большевикам мозги. О методах военного коммунизма речь уже не заходила. Начался нэп.

Самый важный ход

Тем временем Сталин тоже даром время не терял. С 1920 года он возглавил Рабкрин – органы государственного контроля. Понятно: кто контролирует, тот владеет информацией.

А 3 апреля 1922 года Сталина назначили на должность, придуманную специально «под него», – он стал Генеральным секретарем ЦК РКП(б).

Пусть уважаемый читатель не делает неправильных выводов. В последующие годы Генеральный секретарь коммунистической партии – это самый главный в ней. А заодно и в стране. Так все эту должность и помнят. Но в описываемое время дело обстояло иначе. Данная должность вполне соответствовала своему названию. Ведь кто такой секретарь? Технический персонал. Помощник, занимающийся организацией делового процесса.

Генеральный секретарь таким и был – только он являлся помощником не конкретного человека, а партии в целом. Он занимался кадрами. А тут было очень даже чем заняться.

«Партия к тому времени контролировала и руководила в стране всем – иначе в той ситуации было просто невозможно. Страна должна быть управляема, и не было в ней иного приводного ремня, кроме партии, остальные механизмы управления еще только предстояло создать. Вопрос был в другом – насколько управляема сама партия. За время революции и Гражданской войны она выросла в несколько раз, причем вступал туда кто попало – от ясноглазых мальчиков, не знавших ничего, кроме слова „Долой!“, до откровенных шкурников-карьеристов. Пока шла война, от членов партии требовалось немного – умеешь различать красных и белых, и порядок. Но в условиях мирного строительства этого было уже недостаточно. С окончанием Гражданской войны ожили все старые партийные споры, а любые спорщики прежде всего апеллировали к массам. Что же касается теоретической подкованности и политической грамотности, то в лучшем случае она ограничивалась набором лозунгов да именами Ленина и Троцкого, а в худшем – лишь осознанием того, что надо „бить буржуев“. Эту бесформенную субстанцию надо было как-то просеять, упорядочить и организовать. И вот это-то поручение и взвалили на Сталина.

Работа эта была для него не новой, новым был только объект, и он привычно начал наводить порядок. Для начала наладил связь с организациями на местах, причем довольно любопытным образом. В службе информации государства царил невообразимый хаос, и секретари обкомов и губкомов стали писать в ЦК закрытые доклады, в которых освещали все стороны жизни своего региона, – это придумал Сталин. Кроме того, чтобы перепроверять данные, он создал еще и службу неофициальных информаторов, получая таким образом представление и о положении в стране, и о том, что собой представляют местные партийные власти. Затем наладили проверку исполнения постановлений. Теперь можно было наконец-то вздохнуть и заняться учетом кадров».

(Елена Прудникова)

Вот как описывал деятельность Сталина Лазарь Моисеевич Каганович, которого Коба пропихнул в свой аппарат – заведующим Организационно-инструкторским отделом ЦК: «ЦК подчеркивал необходимость дифференцированного подхода в отчетах и письмах в зависимости от особенностей губернии, области, национальной республики. В информации должны дифференцированно выступать на первое место наиболее важные вопросы для данной местности: в земледельческих областях более внимательно и полно должны быть освещены вопросы урожая, продработы, торговли, настроение крестьянства, работа эсеров, состояние изб-читален; в губерниях, где лежат крупные железнодорожные узлы, внимание секретаря организации и в работе, и в информации должно быть сосредоточено на транспорте; в промышленных губерниях нужно сосредоточить внимание на освещении положения на фабриках, настроении рабочих, влиянии меньшевиков и т. д.; в сообщениях из окраин должно быть уделено место вопросам национальных взаимоотношений и т. д.».

С целью получения правдивой информации Сталин создал целый штат своих доверенных людей, которые приглядывали, как работают разные партийные товарищи.

То есть Иосиф Виссарионович уже тогда осознал основной принцип управленческой работы, который позже он сформулировал следующим образом: «Кадры решают все!» Именно так есть, было и будет.

«После того как дана правильная политическая линия, необходимо подобрать работников так, чтобы на постах стояли люди, умеющие осуществлять директивы, могущие понять директивы, могущие принять эти директивы как свои родные и умеющие проводить их в жизнь. В противном случае политика теряет смысл, превращается в махание руками».

(И. В. Сталин)

А Сталин как раз эти самые кадры подбирал и продвигал. И продвигал своих. Разумеется, речь не шла о высших должностях – тех-то утверждали на самом верху. Речь шла о работниках среднего звена. Но кто-то из капитанов и майоров становится генералом…

Разумеется, это происходит не сразу. Но Сталин и не спешил. Он умел ждать.

Долгое время его товарищи по партии и одновременно политические соперники не понимали, что произошло. Они-то мыслили «верхушечными» политическими категориями. А что там происходит внизу – их как-то не слишком интересовало.

Первым сообразил Ленин, который, как бы к нему ни относиться, являлся гениальным политиком. Он свое отношение к деятельности Кобы озвучил в знаменитом «Письме к съезду», которое я еще буду подробно разбирать. Но пока процитирую весьма известные слова: «Сталин сосредоточил в своих руках огромную власть». Так оно и было. И высказывание Ленина вызывает недоумение. Представьте: опытному солдату дали автомат с большим количеством боеприпасов, а потом те, кто предоставил, сетуют: дескать, он теперь вооружен и очень опасен. В случае со Сталиным ситуация складывалась именно так. С той лишь разницей, что остальные товарищи так ничего и не поняли – до тех пор, пока оказавшееся в руках Сталина оружие не стало лупить по ним…

А в 1922 году Сталин вляпался в очень неприятную историю. Суть вот в чем. Владимир Ильич Ленин с того момента, когда большевики пришли к власти, работал на износ. Объем вопросов, которые он решал, просто поражает воображение. Справедливости ради надо отметить, что быть высшим руководителем страны в сложный период – счастье сомнительное. А человеческий организм – это все-таки не компьютер. Впрочем, и компьютеры ломаются. В общем, здоровье Ильича не выдержало. К ноябрю 1922 года дело зашло уже очень далеко – Ленина отправили на лечение в Горки. Вскоре стало понятно, что течение болезни необратимо – и к полноценной работе Ильич вернуться уже не сможет. Что сразу же поменяло политический расклад. До этого Ленин являлся высшим авторитетом. Стали прикидывать, как жить без него… Хотя вряд ли кто-то желал его смерти. Потому как его уход сразу порождал множество проблем. Цинично говоря, существование Ленина в виде живого, но реально не действующего вождя всех устраивало. В куда более гнусном варианте многие из ныне живущих людей видели своими глазами тот же расклад с другим Ильичем – с Леонидом Брежневым.

…Пока что Ленин был жив. Врачи строжайшим образом запретили ему заниматься любой умственной работой, нельзя было даже читать газеты. А Сталина решением ЦК приставили к вождю, дабы он это контролировал. 18 декабря Пленум ЦК принял решение: «На т. Сталина возложить персональную ответственность за изоляцию Владимира Ильича как в отношении личных сношений с работниками, так и переписки».

Вот тут-то Коба и попал… Дело в том, что Ленин являлся прямо-таки хрестоматийным образцом трудоголика. Для него «работать» означало то же, что и «жить». К тому же характер у Ленина был достаточно скверный. А кто из людей такого масштаба в любой сфере человеческой деятельности был белым и пушистым? А с возрастом характер Ленина только ухудшался. Игры в политику пока что еще ничей нрав лучше не сделали. А тут еще серьезная болезнь. Известно, что многие тяжело больные люди ведут себя не слишком хорошо.

Так что Сталин был вынужден пресекать всяческие попытки Ленина чем-то заняться. Что было тяжело. Тем более что тут он столкнулся с Надеждой Константиновной Крупской. Она была не только – да и не столько – женой Ленина, сколько его ближайшим товарищем по борьбе. Пожалуй, единственным, кому он верил до конца. И ведь товарищ Крупская была очень даже продвинутой революционеркой. Активной борьбой за народное дело она начала заниматься раньше Владимира Ульянова. А в политических взглядах Надежды Константиновны явно имелись левацкие закидоны. Так что Троцкий ей был ближе, нежели Сталин.

Вот свидетельство сестры Ленина, Марии Ильиничны Ульяновой: «Врачи настаивали, чтобы В. И. не говорили ничего о делах. Опасаться надо было больше всего того, чтобы В. И. не рассказала чего-либо Н. К., которая настолько привыкла делиться всем с ним, что иногда совершенно непроизвольно, не желая того, могла проговориться… И вот однажды, узнав, очевидно, о каком-то разговоре Н. К. с В. И., Сталин вызвал ее к телефону и в довольно резкой форме, рассчитывая, очевидно, что до В. И. это не дойдет, стал указывать ей, чтобы она не говорила с В. И. о делах, а то, мол, он ее в ЦКК потянет. Н. К. этот разговор взволновал чрезвычайно: она была совершенно не похожа сама на себя, рыдала, каталась по полу и пр.»…

Мотивация Крупской могла быть очень разной. Вообще-то, ситуация, сложившаяся вокруг полумертвого Ленина, – это тема для психологического романа. Автор этой книги не Достоевский и не Чехов, так что я обозначу проблему лишь контурно.

«На самом деле все было немножко не так, и нарушение режима было гораздо серьезнее. Несмотря на запрещение врачей, Крупская разрешила Ленину продиктовать письмо Троцкому. Поэтому-то Сталин так и рассвирепел – ведь если Ленин написал письмо, значит, его постоянно информировали о происходящем в стране. Что она делает, она ведь знает, что для него это смерти подобно! Едва узнав об этом, он снял телефонную трубку. Надо было остыть, но иногда и Сталин терял выдержку. Он позвонил Крупской и поговорил с ней очень сурово».

(Елена Прудникова)

У Иосифа Виссарионовича характер тоже был отнюдь не ангельский. В общем, вышел скандал. Крупская написала письмо Каменеву. Разумеется, с расчетом, что он его озвучит. «Сталин позволил себе вчера по отношению ко мне грубейшую выходку. Я в партии не один день. За все тридцать лет я не слышала ни от одного товарища ни одного грубого слова… Я обращаюсь к Вам и к Григорию[52], как более близким товарищам В. И., и прошу оградить меня от грубого вмешательства в личную жизнь, недостойной брани и угроз… Я тоже живая, и нервы у меня напряжены до крайности».

А вот вы как бы поступили в таком случае? Между тем Ленин тоже написал письмо: «Уважаемый т. Сталин! Вы имели грубость позвать мою жену к телефону и обругать ее. Хотя она вам и выразила согласие забыть сказанное, но, тем не менее, этот факт стал известен через нее же Зиновьеву и Каменеву. Я не намерен забывать так легко то, что против меня сделано, а нечего и говорить, что сделанное против жены я считаю сделанным и против меня. Поэтому прошу Вас взвесить, согласны ли Вы взять сказанное назад и извиниться или предпочитаете порвать между нами отношения».

Сталину пришлось извиняться: «Т. Ленин! Недель пять назад я имел беседу с т. Надеждой Константиновной, которую я считаю не только Вашей женой, но и моим старым партийным товарищем, и сказал ей (по телефону) приблизительно следующее: „Врачи запретили давать Ильичу политинформацию, считая такой режим важнейшим средством вылечить его, между тем Вы, Надежда Константиновна, оказывается, нарушаете этот режим, нельзя играть жизнью Ильича“ и пр. Я не считаю, что в этих словах можно было усмотреть что-либо грубое или непозволительное, предпринятое против Вас, ибо никаких других целей, кроме цели быстрейшего Вашего выздоровления, я не преследовал. Более того, я считаю своим долгом смотреть за тем, чтобы режим проводился. Мои объяснения с Н. Кон. подтвердили, что ничего, кроме пустых недоразумений, не было тут да и не могло быть.

Впрочем, если Вы считаете, что для сохранения „отношений“ я должен „взять назад“ сказанные выше слова, я их могу взять назад, отказываясь, однако, понять, в чем тут дело, где моя „вина“ и чего, собственно, от меня хотят».

Но на этом дело не кончилось. Ленин, понимая, что он уже не сможет нормально работать, потребовал, чтобы ему дали яду. (К этому времени он был уже практически полностью парализован.) Крупская не смогла. Попытались взвалить это дело на Сталина. Он тоже отказался. Вот его письмо в Политбюро: «В субботу 17 марта т. Ульянова (Н. К.) сообщила мне в порядке архиконспиративном „просьбу Вл. Ильича Сталину“ о том, чтобы я, Сталин, взял на себя обязанность достать и передать Вл. Ильичу порцию цианистого калия. В беседе со мной Н. К. говорила, между прочим, что Вл. Ильич „переживает неимоверные страдания“, что „дальше жить так немыслимо“, и упорно настаивала „не отказывать Ильичу в его просьбе“. Ввиду особой настойчивости Н. К. и ввиду того, что В. Ильич требовал моего согласия (В. И. дважды вызывал к себе Н. К. во время беседы со мной и с волнением требовал „согласия Сталина“), я не счел возможным ответить отказом, заявив: „Прошу В. Ильича успокоиться и верить, что, когда нужно будет, я без колебаний исполню его требование“. В. Ильич действительно успокоился… Должен, однако, заявить, что у меня не хватит сил выполнить просьбу В. Ильича, и вынужден отказаться от этой миссии, как бы она ни была гуманна и необходима, о чем и довожу до сведения членов П. Бюро ЦК». Может быть, он и стальной, однако и у стали есть свой предел прочности.

И дело тут, возможно, не в гуманизме. Тем более, этих железных и беспощадных людей вряд ли напрягали какие-то этические нормы. «Загнанных лошадей пристреливают, не правда ли?» Но Сталин прекрасно понимал, что на него повесят в случае партийных конфликтов. Тут уж только дурак согласится.

Эта история прошла, в общем и целом, достаточно незаметно. Ее уже потом вспомнили троцкисты, а вслед за ними «правдорубы» перестроечных времен.

СССР и «красный патриотизм»

30 декабря 1922 года в мире возникло новое государство – Союз Советских Социалистических республик. Даже во времена СССР эту дату не слишком помнили. Что неудивительно. Всем понятно, что с самого прихода к власти большевиков все основные дела решались сначала в Петрограде, а потом в Москве. И в установлении Советской власти на Украине, в Закавказье, в Средней Азии главную роль сыграли парни из России. Именно они брали Баку и Старую Бухару. Однако история возникновения СССР интересна.

О различных государственных и псевдогосударственных образованиях времен Гражданской войны можно написать отдельную книгу. И даже если вспомнить только те, что были за Советскую власть, – то среди них тоже имелось много чего разного и интересного. К примеру, вы знаете о Кубано-Черноморской, Ставропольской или Терской советских республиках? А о Северо-Кавказской, в которую три предыдущие входили на федеративной основе? Уже интересно, не правда ли? Была еще Бухарская ССР, Хивинская ССР, Нахичеванская ССР и так далее. Не говоря уже о ДВР, которая занимала территорию размером больше Западной Европы и просуществовала дольше, нежели правительство Колчака.

Легко догадаться, что все эти образования создавались исходя из сиюминутных интересов. Укрепились большевики на каком-то куске территории – значит, надо это как-то оформить. Вот и создавали, что могли. Герой повести Алексея Толстого «Аэлита», отмороженный революционер Иван Гусев говорит: «Я четыре республики учредил!»

Разумеется, все эти республики существовали недолго. Кого-то задавили белые, кто-то влился в состав РСФСР.

Но к 1922 году сохранились государственные образования, выглядевшие весьма странно.

Вот, к примеру, Бухарская и Хивинская советские республики. Они возникли на месте одноименных эмирата и ханства, входивших в качестве вассалов в Российскую империю. (То есть там правили местные монархи, во внутренних делах они сохраняли определенную самостоятельность, жили по традициям, сохранившимся со средневековья.) Так вот, в каждой из этих республик проживало примерно поровну узбеков и туркмен. После ликвидации монархий существование этих отдельных государственных образований невозможно было объяснить никакой логикой. Имелись и иные похожие структуры.

Так что в 1922 году коммунисты начали всю эту пестроту приводить в какой-то порядок. Именно начали. Процесс шел довольно долго. Республики ликвидировались, сливались, объединялись, появлялись «республики второго порядка» (АССР)…

И тут возникает вопрос: а зачем вообще было городить этот огород – создавать союз республик, каждая из которых имела все атрибуты государственности? При том что границы между республиками проводились достаточно произвольно. Кстати, приходилось слышать измышления, что коммунисты этот «произвол» допустили с какими-то коварными замыслами. Хотя любой, кто бывал в Закавказье или Средней Азии, знает: провести там национальные границы так, чтобы все были довольны, просто невозможно.

И уж, разумеется, это делалось не ради мирового общественного мнения. Большевики в деле государственного устройства могли провозгласить все что угодно, от них бы не убыло. Тогда зачем?

В момент Создания СССР в мире имелось государство, построенное на похожих принципах, – Северо-Американские Соединенные Штаты. Вспомним его историю. Весь XIX век шло освоение новых территорий – возникали новые штаты, которые без особых проблем «подстегивались» к государству. Причем законы в разных штатах существенно различаются и теперь, а в момент его создания различались еще больше. В первые годы существования СССР в республиках дело обстояло так же. Впрочем, некоторые различия в законодательстве сохранились до самого распада Союза.

В случае с СССР дело было не в новых территориях, а в идее мировой революции. К 1922 году стало понятно, что процесс этот в любом случае будет длительным. Общего мирового пожара не выйдет. Случится революция в одной стране, потом в другой. А значит… Вот, допустим, пришли где-то к власти коммунисты. Как они должны присоединяться к «братской социалистической семье»? Правильно – как новые социалистические республики. Напомним, что Троцкий носился с идеей Соединенных Штатов Европы. Параллели очевидны.

Между тем имелись у идеи подобной структуры СССР и противники. Их возглавлял главный в стране спец по национальному вопросу – товарищ Сталин. Он предлагал создать, скорее, унитарное государство. По его замыслу национальные республики должны были существовать. Но – только на правах автономии, то есть иметь куда меньше прав. Очень интересны выступления Сталина по поводу данной проблемы. Это классика демагогии. Против интернационализма выступать было нельзя. Сталин и не выступает. Но за длинными речами, посвященными дружбе народов, видна простая мысль: нам необходимо единое жестко организованное государство без всяких там «республик свободных».

Но Ленин пробил свою версию СССР – такую, каким он и стал. И ведь это начало аукаться чуть ли не сразу. Да и впоследствии из-за подобной структуры произошло много интересных событий, включая и развал страны.

Сталинский проект был куда ближе к Российской империи. Сталин уже в 1922 году не воспринимал всерьез пляски интернационалистов вокруг мировой революции. Точнее, он просто лучше понимал, что происходит.

А происходило следующее. Когда большевики оказались во главе страны, то само место стало диктовать им определенную политику. Какое к черту «право наций на самоопределение», если нужен украинский хлеб и бакинская нефть? Уже с 1920 года большевики старались вернуть территории империи. Не все удалось – но тенденция налицо.

Впрочем, Сталин еще 18 января 1918 года на III съезде Советов весьма своеобразно трактовал большевистский тезис о праве наций на самоопределение. «Все указывает на необходимость толкования принципа самоопределения как права на самоопределение не буржуазии, а трудовых масс данной нации. Принцип самоопределения должен быть средством для борьбы за социализм и должен быть подчинен принципам социализма».

Так дело и пошло.

27 апреля 1920 года красные вели в Сочи переговоры с командованием отступившей туда из Новороссийска Кубанской армии (входившей во ВСЮР). Во время переговоров комиссар 34 стрелковой красной дивизии А. И. Судин сказал белым: «В данный момент Советская Россия ставит своей задачей восстановление единой, великой России. В этой работе офицерство, понятно, сыграет огромную роль, и ему будет дана полная возможность послужить идее великой России, но, понятно, только в рядах советских войск».

Подчеркну – это говорил комиссар, то есть идейно проверенный большевик.

Это явление получило название «красный патриотизм». Первым его сформулировал еще в феврале 1918 года Ленин в декрете «Социалистическое Отечество в опасности!»: «Выполняя поручение капиталистов всех стран, германский милитаризм хочет задушить русских и украинских рабочих и крестьян, вернуть земли помещикам, фабрики и заводы – банкирам, власть – монархии».

Впоследствии Троцкий приписывал авторство этого декрета себе. Как это ни странно, именно Лев Давидович, который никогда Россию не любил, развил идеи «красного патриотизма». А случилось это потому, что он был отличным журналистом и оратором – и довольно быстро сообразил, что надо говорить солдатам на митингах. Идеи мировой революции люди как-то не воспринимали.

Так Троцкий писал, что «Октябрьская революция глубоко национальна».

«Он (Троцкий. – А. Щ.) все время нуждался в расширении опоры своей личной власти. Кроме того, как глава армии он был объективно заинтересован в эффективном использовании кадровых военных в Красной Армии, не видя лучшего для этого средства, чем русский национализм, подчиненный большевизму. К тому же военные казались ему той опорой личной власти, в которой он так нуждался, и это осознавалось его противниками в партии… Естественно, что и Ленина Троцкий представляет как высший пример русского национального характера. Чтобы вести такую революцию, беспрецедентную в истории народов, доказывает Троцкий, Ленину было необходимо иметь неразрывные связи с основными силами народной жизни, что должно было исходить из глубинных корней русского народа. В отличие от Луначарского Троцкий так характеризовал русские национальные черты Ленина, свойственные, по его словам, всему русскому рабочему классу: отсутствие привычной рутины, конформизма и соглашательства, решительность в мышлении, дерзание. Он не противопоставлял эти черты Западу, как это делал Луначарский, замечая, однако, что Ленин не только внешне напоминал русского крестьянина, но даже его психология во многом была крестьянской.

Но Троцкий впадал в явное противоречие, настаивая на том, что в ходе революции происходит переплавка русского национального характера. Если русский рабочий класс, русский народ во главе со своим национальным вождем Лениным добился таких успехов, имея столь выдающиеся национальные черты, зачем еще ему их менять? От добра добра не ищут!»

(Михаил Агурский, историк)

Гораздо последовательнее развивал идеи «красного патриотизма» Сталин: «Говорят, что принципы самоопределения и „защиты отечества“ отменены самым ходом событий в обстановке поднимающейся социалистической революции. На самом деле отменены не принципы самоопределения и „защиты отечества“, а буржуазное их толкование».

Тут мы видим «творческий марксизм» во всей красе. Сталин не отрицает никаких основополагающих идей. Он просто объясняет, как их надо понимать…

А вот еще цитаты.

«Антанта приказала составить единый фронт против Советской России, – могли ли они, наймиты империализма, не выстроиться „во фронт“».

«Громадным утесом стоит наша страна, окруженная океаном буржуазных государств. Волны за волнами катятся на нее, грозя затопить и размыть. А утес все держится непоколебимо».

«Три месяца назад империализм, упоенный победой, бряцал оружием, грозя наводнить Россию полчищами своей армии. Советская Россия, „убогая“, „дикая“, – разве она устоит против „дисциплинированной“ армии англо-французов, сломивших „даже“ германцев с их прославленной техникой? Так думали они.

И что же? „Дисциплинированная“ армия оказалась непригодной для интервенции: она заболела неизбежной болезнью – разложением. Хваленый „гражданский мир“ и „порядок“ превратились в свою противоположность, в гражданскую войну. Наскоро испеченные буржуазные „правительства“ на окраинах России оказались мыльными пузырями, непригодными для прикрытия интервенции, преследующей цели, конечно (конечно!), „гуманности“ и „цивилизации“».

Что получается? Между патриотизмом и большевистскими убеждениями ставится знак равенства. Потому что большевики защищают Советскую Россию от иностранных интервентов. А противники большевиков – простые наемники, которые продают Родину за то, чтобы вернуть себе утраченное имущество и привилегии. И ведь во многом так оно и было.

«Весной 1919 года против Советской России был задуман комбинированный поход Колчака – Деникина – Юденича. Главный удар должен был нанести Колчак, с которым Деникин надеялся соединиться в Саратове для совместного наступления на Москву с востока. Юденичу был предоставлен вспомогательный удар по Петрограду… Советская Россия осталась цела и невредима. Но людоеды Антанты не унывали. К осени 1919 года был задуман новый план сокрушительного похода. Колчак, естественно, был снят со счета. Центр тяжести был перенесен с востока на юг, откуда Деникин должен был нанести главный удар».

(И. В. Сталин)

Впоследствии эти идеи блестяще сформулировал поэт Владимир Маяковский, сказавший об эмигрантах:

«Плыли

завтрашние галлиполийцы,

плыли

вчерашние русские».

То есть идеология отходила от интернационализма. Разговор был простой: «красный» – значит русский. И тут снова следует вспомнить русскую традицию. У нас никогда не было национальной нетерпимости – «Был бы человек хороший». Если с нами – то значит русский. А вот если против…

А кто против Советской власти, те русскими не считались. Они считались предателями. А с предателями у нашего народа всегда был разговор короткий.

Стоит опять упомянуть писателя Алексея Толстого. Этот человек, кроме бесспорного литературного таланта, обладал еще одним качеством: он прекрасно понимал, куда дует ветер. В уже упомянутой повести «Аэлита» революционер Гусев говорит «мы, русские». И мечтает о присоединении Марса к РСФСР. Нормальный империализм.

А «красный патриотизм»… Впоследствии именно эта идея станет тем цементом, который скрепил взбаламученный революцией народ. И именно благодаря ей красный флаг взвился над Рейхстагом.

Между землей и небом – война![53]

Нас не перевоспитать.

Даже не пересажать.

Нас можно только уничтожить.

Лучше сразу расстрелять.

(Анна Герасимова)

Приведенная цитата – это вечное. Всегда есть какое-то количество людей, которые очень хотят разрушать. И они вдохновляются некоей великой идеей. Неважно какой. Дескать, мы все снесем, а потом… А потом приходится разбираться с тем, что эти революционеры натворили. Вот в этом-то и разница между троцкизмом и сталинизмом. Первые все рвались в «небо» – вдохновлялись идеей, из который черт знает что получится. Им не хватило России. Они хотели идти крушить и дальше. Вторые сидели «на земле» – эти ребята хотели устроить нормальную жизнь на том месте, которое завоевали.

И ведь эти разрушители ни в чем не виноваты. Такими вот они родились. Символом подобной психологии является деятель из другого времени и другой страны – Эрнесто Че Гевара. Который бросил все и поперся устраивать южноамериканскую революцию. И погиб[54]. Без подобных людей коммунистическая идея никогда не стала бы тем, чем она стала. Но в России требовались уже иные люди с иной психологией. Те, кто был готов строить, а не воевать. Приходилось делать выбор. Причем проходила граница в том числе и «по сердцам». Что выбрать? И выбор был непростой.

А началось с литературы

До 1923 года разборки между Троцким и Сталиным происходили в общем-то в кулуарном режиме. Конечно, тогда обстановка отличалась от последних лет Советской власти, когда что-то там решали в закрытых кабинетах, а остальные знали лишь результат. В 20-х информация в партийной среде распространялась. А в партии большевиков имелись очень разные мнения. Могу привести в пример своего деда. Он, рабочий-железнодорожник, вступил в партию в 1917 году. А в 1921 году из нее вышел. По той причине, что был не согласен с политикой нэпа. Дескать, за что боролись? То есть товарищ Фрол Васильевич Щербаков имел левацкие взгляды. И он такой был далеко не один. Из партии тогда выходили многие. Дед, правда, вторично вступил в большевики в 1924 году по «ленинскому призыву», о котором еще пойдет речь. Кстати, ничего ему за подобные идеологические шатания не было.

Троцкий вел себя в это время очень интересно. На заседаниях Политбюро он читал французские романы, что было двойным оскорблением для товарищей. Во-первых, читать художественную литературу на деловом совещании означает, что ты всех окружающих в грош не ставишь, а во-вторых, большинство присутствующих были не столь образованными, французским они не владели. При этом Троцкий надменно отвергал предложения Ленина стать заместителем председателя Совета народных комиссаров. Ну, не нравилось ему быть заместителем.

Такая позиция Льва Давидовича иногда оборачивалась анекдотическими эпизодами. В августе 1923 года на заседании Политбюро на него очень серьезно «наехали» из-за того, что он ничего не делает, а точнее – не выполняет решений этого органа. Троцкий решил покинуть заседание и хлопнуть дверью. И все бы хорошо, но двери в Кремлевском дворце очень большие и тяжелые. Так что эффектно уйти ему не удалось. Троцкому пришлось медленно и нудно открывать эту самую дверь… Согласитесь – эффект был смазан. Даже наоборот – Троцкий стал посмешищем.

В то же самое время Троцкий выпустил книгу «Литература и революция». Что тоже ему поставили в вину. Дескать, делать тебе больше нечего – писать о всякой литературе. Хотя книга являлась подборкой статей, написанных Троцким аж с 1907 года. И статьи в ней собраны очень интересные. По крайней мере, для автора этой книги, который интересуется данной эпохой во всех ее проявлениях. Троцкий проявил себя как умный и внимательный литературный критик. К примеру, он очень точно подметил слабые места в поэзии Маяковского.

Лев Давидович вообще очень внимательно относился к литературе. И это понятно. В те времена художественное слово пользовалось огромной популярностью. Так что Троцкий фактически финансировал Левый фронт искусств (ЛЕФ), самым известным из деятелей которого был тот же Владимир Маяковский. Он же дружил и с Есениным. Хотя отношение поэта к Троцкому было сложное. В поэме Есенина «Страна негодяев» все современники узнавали в одном из персонажей Троцкого.

Я гражданин из Веймара

И приехал сюда не как еврей,

А как обладающий даром

Укрощать дураков и зверей.

Я ругаюсь и буду упорно

Проклинать вас хоть тысячи лет,

Потому что…

Потому что хочу в уборную,

А уборных в России нет.

Странный и смешной вы народ!

Жили весь век свой нищими

И строили храмы божие…

Да я б их давным-давно

Перестроил в места отхожие.

А Троцкий тем не менее очень Есенина привечал.

Есенин же испытывал пред Троцким восхищение, переходящее в экстаз. Почему? Да потому что Лев Давидович был самой яркой фигурой Революции. Он что хотел, то и делал, не останавливаясь ни перед чем. Напомню, что людям того времени были чужды либеральные принципы. Кровь так кровь. Делов-то. Но ведь так ведут себя и герои Гомера. Так вел себя Наполеон. Да ведь даже разборки Сталина с Лениным и Крупской тянут на шекспировскую трагедию.

Вот как описывает первую встречу Есенина с «демоном революции» поэт Анатолий Мариенгоф: «До начала беседы Есенин передал Троцкому только что вышедший номер нашего имажинистского журнала „Гостиница для путешествующих в прекрасном“.

Троцкий, взглянув на журнал, сказал:

– Благодарю вас.

И выдвинув ящик письменного стола, достал тот же номер „Гостиницы для путешествующих в прекрасном“, чем сразу и покорил душу Есенина.

В журнале была напечатана моя „Поэма без шляпы“.

В ней имелась такая строфа:

Не помяни нас лихом, революция.

Тебя встречали мы какой умели песней.

Тебя любили кровью –

Той, что течет от дедов и отцов.

С поэм снимая траурные шляпы, –

Провожаем.

– Передайте своему другу Мариенгофу, – сказал Троцкий, – что он слишком рано прощается с революцией. Она еще не кончилась. И вряд ли когда-нибудь кончится. Потому что революция – это движение. А движение – это жизнь».

В этой стихии «вечного движения» Есенин чувствовал себя как рыба в воде. Поэта любят изображать эдаким пастушком с тальянкой. На самом-то деле Есенин был убежденным революционером. Путался в «измах» – это да. Так кто в них в то время не путался?

С этой же точки зрения имеет смысл посмотреть на его дружбу с сотрудником Троцкого Блюмкиным. Принято считать, что его приставили следить за Есениным.

Вот тут пора рассказать о вранье, про которое «все знают». В то время Блюмкин не был чекистом. После убийства Мирбаха[55] в 1918 году он долго скрывался, потом вернулся, сдался с повинной и был прощен. Но в ОГПУ он снова вступил лишь в 1925 году. Блюмкин всего лишь работал в секретариате Льва Давидовича. Но, разумеется, в компании литераторов «гнул пальцы». Редкое дело, что ли? В 90-е многие, трудившиеся шестерками по присмотру за ларьками, при общении вне бандитской среды строили из себя крутых авторитетов. Да и ранее я видел мелких комитетских стукачей, изображавших из себя крутых оперов. Откуда родился миф? Да просто при СССР «все знали», что Блюмкин – чекист. Репутация – великая вещь. Помните, как дон Румата у Стругацких изображал великого ходока по женщинам? К этому подверстывался старательно культивируемый среди интеллигенции ужас перед «кровавой гэбней». Но сегодня архивы-то открыты. И биография этого товарища известна точно.

Даешь революцию!

В 1923 году троцкизм стал приобретать черты массового движения. Идеи у Троцкого были все те же.

«Новый период открытых революционных боев за власть неизбежно выдвинет вопрос о государственных взаимоотношениях народов революционной Европы. Единственным программным решением этого вопроса являются Европейские Соединенные Штаты».

Уже неоднократно упоминалось о том, что партия большевиков отнюдь не была единой. Все противоречия пытались сгладить. Но они нарастали. Подробности этих разборок рассказывать нет смысла. Суть же была в том, что Троцкий стал откровенно противопоставлять себя «триумвирату» – Сталину, Каменеву и Зиновьеву. На XII съезде РКП(б) (17–25 апреля 1923 года) схватка пошла в открытую.

В. В. Косиор на съезде заявил: «Десятки наших товарищей стоят вне партийной работы не потому, что они худые организаторы, не потому, что они плохие коммунисты, но исключительно потому, что в различное время и по различным поводам они участвовали в тех или иных группировках, что они принимали участие в дискуссиях против официальной линии, которая проводилась Центральным Комитетом… такого рода отчет можно было бы начать с т. Троцкого, такого рода отчет можно было бы закончить т. Шляпниковым и другими членами „рабочей оппозиции“».

Сталин не остался в долгу: «Я должен опровергнуть это обвинение… Разве можно серьезно говорить о том, что т. Троцкий без работы? Руководить этакой махиной, как наша армия и наш флот, разве это мало? Разве это безработица? Допустим, что для такого крупного работника, как т. Троцкий, этого мало, но я должен указать на некоторые факты, которые говорят о том, что сам т. Троцкий, видимо, не намерен, не чувствует тяги к другой, более сложной работе».

Прошелся он и по нежеланию Троцкого становиться заместителем Ленина. Лев Давидович заявил, что если он, дескать, станет замом, то на этом закончится его карьера как советского работника. Сталин ответил: «Мы еще раз получили категорический ответ с мотивировкой о том, что назначить его, Троцкого, замом – значит ликвидировать его как советского работника. Конечно, товарищи, это дело вкуса. Я не думаю, чтобы тт. Рыков, Цюрупа, Каменев, став замом, ликвидировали бы себя как советских работников, но т. Троцкий думает иначе, и уж, во всяком случае, тут ЦК, товарищи, ни при чем. Очевидно, у т. Троцкого есть какой-то мотив, какое-то соображение, какая-то причина, которая не дает ему взять, кроме военной, еще другую, более сложную работу». Эта часть выступления Сталина также не вошла в официальную стенограмму съезда. Хотя Троцкий не объяснил на съезде, какое «соображение», какая «причина» и какой «мотив» не позволяют ему взять другую работу, он дал понять, что ему есть что сказать, ограничившись замечанием, что «съезд – это не то место… где такого рода инциденты разбираются».

Между тем Троцкого снова понесло в международную политику. А точнее – его стала интересовать Германия. Там обстановка была та еще. Поражение этой страны в Первой мировой войне ознаменовалось Версальским миром, который был откровенно грабительским. Страна голодала. И потому там стали подниматься радикальные силы. Их было две – коммунисты и национал-социалисты. В окружении Троцкого решили их объединить. А что? И те, и другие выступали против Версальского мира. И эти инициативы нашли в нацистских кругах определенное понимание. Самое смешное, что главным в данной игре был Карл Радек. Напомню – Собельсон по настоящей фамилии. Но это как-то никого не волновало. Как видим, антисемитизм нацистов был очень избирательным.

Вот что писал об этой странной дружбе немецкий историк и личный переводчик Гитлера Пауль Шмидт: «Радек… был горячим сторонником идеи, что „общие враги, Версальские победители“ должны быть разбиты блоком Советского Союза и Германии. Радек не считал, что для такого союза Германия должна стать коммунистической. Он полагал, что германские националисты могут стать переходным этапом на пути к большевизму. Поэтому, когда Альберт Лео Шлагетер, лейтенант одного из иррегулярных формирований „Немецкого свободного корпуса“, подпольный борец против французской оккупации Рура, был приговорен к смертной казни и расстрелян в мае 1923 г. за теракт, то Радек на заседании Коминтерна выступил 20 июня 1923 г. с сенсационной речью, посвященной расстрелянному. Речь была озаглавлена „Лео Шлагетер, путешественник в никуда“».

Планировалось, что коммунисты и нацисты устроят совместные выступления. Но что-то у них с координацией не сложилось. 23–25 октября коммунисты подняли в Гамбурге восстание. Но ничего хорошего из этого не вышло. 3 ноября в Мюнхене нацисты устроили знаменитый «пивной путч», который тоже закончился провалом.

Сталин возню вокруг немецких дел не одобрял: «Должны ли коммунисты стремиться (на данной стадии) к захвату власти без социал-демократов, созрели ли они уже для этого – в этом, по-моему, вопрос. Беря власть, мы имели в России такие резервы, как: а) мир, б) земля крестьянам, в) поддержка громадного большинства рабочего класса, г) сочувствие крестьянства. Ничего такого у немецких коммунистов сейчас нет. Конечно, они имеют по соседству советскую страну, чего у нас не было, но что можем мы дать им в данный момент? Если сейчас в Германии власть, так сказать, упадет, а коммунисты подхватят, они провалятся с треском. Это „в лучшем“ случае. А в худшем случае – их разобьют вдребезги и отбросят назад. Дело не в том, что Брандлер хочет „учить массы“, – дело в том, что буржуазия плюс правые с-д. наверняка превратили бы учебу-демонстрацию в генеральный бой (они имеют пока все шансы для этого) и разгромили бы их. Конечно, фашисты не дремлют, но нам выгоднее, чтобы фашисты первые напали: это сплотит весь рабочий класс вокруг коммунистов (Германия не Болгария). Кроме того, фашисты, по всем данным, слабы в Германии. По-моему, немцев надо удерживать, а не поощрять».

Если отбросить необходимое по тому времени интернационалистическое словоблудие, то в «сухом остатке» обнаруживается простая мысль: а не пошли бы немецкие коммунисты к черту? У нас своих дел полно… И Сталин был полностью прав.

В самом деле, на что рассчитывали сторонники Троцкого? Ведь очевидно, что дружба с нацистами была, так сказать, «до ближайшей остановки». А дальше? В Германии началась бы гражданская война, в которую наверняка ввязались бы мировые державы. А Красная Армия, напомню, была совершенно небоеспособна.

«Кроме того, Сталин не мог не знать, что на Западе уже давно разработаны планы развязывания войны между Германией и СССР. Одним из разработчиков таких планов был Парвус. После победы Октября он предложил свои услуги Советскому правительству в качестве советника, но получил отказ. С начала 20-х гг. Парвус стал советником президента Германии Эберта. В эти годы он опубликовал брошюру, в которой призывал Германию осуществить экспансию против России, и таким образом предвосхитил многие идеи, высказанные вскоре Гитлером в „Моей борьбе“.

Надо сказать, что Парвус не был оригинален в своих идеях. Еще в ноябре 1918 г., как следует из мемуаров министра английского правительства и члена масонской организации Уинстона Черчилля, он пришел к мысли о необходимости направить германскую экспансию против Советской России и стал всячески отстаивать эту идею. Парвус лишь детально разработал и обосновал план вторжения Германии в СССР».

(Юрий Емельянов)

Игры в мировую революцию снова провалились. Троцкий и его сторонники перешли к действиям внутри страны.

Открытый бой

15 ноября 1923 года в Политбюро был направлен документ, известный как «Письмо 46» (Или «Заявление 46»). Его подписали сорок шесть видных партийных деятелей. В документе критиковалась сложившаяся ситуация. И, надо сказать, что авторы были во многом правы. Они выражали недовольство тем, что партия обюрократилась. Но ведь так оно и было.

В 1918 году Ленин писал с восторгом: «…В России совсем разбили чиновничий аппарат… и дали гораздо более доступное представительство именно рабочим и крестьянам, их Советами заменили чиновников, или их Советы поставили над чиновниками.»

А в 1920 году вождь мирового пролетариата заговорил уже по-другому: «Наш госаппарат, за исключением Наркоминдела, в наибольшей степени представляет из себя пережиток старого, в наименьшей степени подвергнутого сколько-нибудь серьезным изменениям. Он только слегка подкрашен сверху».

Ему вторил один из ближайших соратников Троцкого А. Иоффе. Наблюдая нравы новой элиты, в том же году он отмечал с горечью: «Сверху донизу и снизу доверху – одно и то же. На самом низу дело сводится к паре сапог и гимнастерке; выше – к автомобилю, вагону, совнаркомовской столовой, квартире в Кремле или „Национале“; а на самом верху, где имеется уже и то, и другое, и третье, – к престижу, громкому положению и известному имени».

И ведь рядовые члены партии это видели. Они за это сражались?

Но иначе и быть не могло. Большевистские лидеры не имели никакого опыта государственного управления. Романтическая идея с Советами не выдержала испытания практикой. И что оставалось? Правильно – копировать методы Российской империи. А там, знаете ли, было много всякого… Пришлось привлечь и множество старых специалистов… Уж какие были… Но, по крайней мере, эта система работала.

А что предложили авторы письма?

«Создавшееся положение объясняется тем, что объективно сложившийся после Х-го съезда режим фракционной диктатуры внутри партии пережил сам себя. Многие из нас сознательно пошли на непротивление такому режиму. Поворот 21-го года (нэп. – А. Щ.), а затем болезнь т. Ленина требовали, по мнению некоторых из нас, в качестве временной меры, диктатуры внутри партии. Другие товарищи с самого начала относились к ней скептически или отрицательно. Как бы то ни было, к XII съезду партии этот режим изжил себя. Он стал поворачиваться своей оборотной стороной. Внутрипартийные сцепы стали ослабляться.

Партия стала замирать. Крайне оппозиционные, уже явно болезненные течения внутри партии стали приобретать антипартийный характер, ибо внутрипартийного товарищеского обсуждения наболевших вопросов не было. А такое обсуждение без труда вскрыло бы болезненный характер этих течений как партийной массе, так и большинству их участников. В результате – нелегальные группировки, выводящие членов партии за пределы последней, и отрыв партии от рабочих масс.

В партии ведется борьба тем более ожесточенная, чем более глухо и тайно она идет. Если мы ставим перед ЦК этот вопрос, то именно для того, чтобы дать скорейший и наименее болезненный выход раздирающим партию противоречиям и немедленно поставить партию на здоровую основу… Фракционный режим должен быть устранен – и это должны сделать в первую очередь его насадители, он должен быть заменен режимом товарищеского единства и внутрипартийной демократии».

Итак, главное – это развернуть широкую партийную дискуссию. Уже смешно, потому что инициатор этого, Лев Давидович Троцкий совсем недавно носился с идеей «казарменного социализма». То есть такой системы, где никакие дискуссии невозможны по определению.

«Замечания о нарушении внутрипартийной демократии были столь же справедливы, как и высказывания о противоречивых и нерешительных действиях руководства. Болезнь Ленина, раздоры в руководстве, трудности в согласовании действий даже среди противников Троцкого, слабость ведущего деятеля „триумвирата“ Зиновьева как руководителя, – все это во многом объясняло одновременно и непоследовательность политики и склонность к закрытому стилю деятельности политбюро. В этой обстановке требование убрать руководство, потерявшее ориентацию, и создать условия для выдвижения новых лидеров с более четкими программами, отвечавшими современному моменту, многим представлялось разумным. В то же время подписи, стоявшие под документом, свидетельствовали о том, что авторы „Письма 46“ – отнюдь не представители „прочей партийной массы“, не имевшей до сих пор возможности выразить свое мнение. Как правило, это были видные деятели партии, которые выражали недовольство тем, что им не давали работу „по плечу“. Очевидно, что авторы „заявления“ согласовали свое выступление с Троцким. Позже Зиновьев, перефразируя название рассказа Горького „Двадцать шесть и одна“, назвал выступление оппозиции „Сорок шесть и один“».

(Юрий Емельянов)

Сталин по этому поводу неплохо проехался: «Нам было несколько смешно слышать речи о демократии из уст Троцкого, того самого Троцкого, который на X съезде партии требовал перетряхивания профсоюзов сверху. Но мы знали, что между Троцким периода X съезда и Троцким наших дней нет разницы большой, ибо как тогда, так и теперь он стоит за перетряхивание ленинских кадров. Разница лишь в том, что на X съезде он перетряхивал ленинские кадры сверху в области профсоюзов, а теперь перетряхивает он те же ленинские кадры снизу в области партии. Демократия нужна, как конек, как стратегический маневр. В этом вся музыка».

Нет, идея авторов «Заявления 46» выглядит очень красиво. Давайте заниматься демократией. То есть болтать. К сожалению, жестокая реальность продемонстрировала – никакой демократии не существует. Понятно, что вам про нее говорят из телевизора, – так ведь врут. Демократия – это всегда свара безответственных болтунов. Реально власть всегда и всюду принадлежит тем, кто умеет ее удержать. То есть немногочисленной группе людей, которые уж как до нее дорвались, так уж дорвались. И при чем тут общественный строй?

Конечно, фасад может быть и «демократическим». Так это именно фасад…

Троцкий во всем этом деле оказался как-то в стороне и не присутствовал на партийных заседаниях, где это письмо обсуждалось. Официальная версия гласила, что Лев Давидович поехал на утиную охоту, где подцепил малярию и слег. Малярия и в самом деле – очень тяжелая болезнь, тогда она была весьма распространена, и лечить ее не очень умели. Да только вот, как Троцкий мог ею заболеть? Дело ведь было в ноябре месяце – утки к этому времени улетают в более теплые края. Так что на кого он там охотился? К тому же малярия распространяется через укусы малярийных комаров. Кто видел в ноябре в Подмосковье комаров? Сталин очень повеселился по этому поводу: «Говорят, что Троцкий серьезно болен. Допустим, что он серьезно болен. Но за время своей болезни он написал три статьи и четыре новые главы сегодня вышедшей его брошюры. Разве не ясно, что Троцкий имеет полную возможность написать в удовлетворение запрашивающих его организаций две строчки о том, что он – за оппозицию или против оппозиции?»

А вот именно эти «две строчки» Троцкий писать и не хотел. Потому что ждал, чем обернутся события. Руководство партии было вынуждено вынести «Заявление 46» на широкое обсуждение. А вот тут-то и началось…

Видный советский деятель Анастас Иванович Микоян писал: «Большинство рабочих собраний, коммунистов выступают против оппозиции, за ЦК. В вузовских же ячейках, пользуясь политической неподготовленностью молодежи, оппозиция добивается успеха. Ораторы от оппозиции, возражая, говорили, что рабочие-де голосуют за ЦК в страхе, что если они будут голосовать против ЦК, то их уволят с работы. Но революционному студенчеству нечего бояться голосовать за оппозицию».

А что происходило на самом деле? Так, в общем, понятно. Студенты (заметим, не просто студенты, а члены РКП(б)) выступали за оппозицию. Им хотелось подискутировать. Но самое главное – а кто были эти ребята? Те, кто опоздал на Гражданскую войну. Уже упоминалось о грандиозной PR-кампании по поводу победы большевиков. Да и не в пропаганде дело. Память о войне витала в воздухе. Старшие товарищи, приняв рюмочку во время праздника, вспоминали, как они гоняли белых. То, что белые и прочие противники их тоже порой гоняли, чаще всего не вспоминали. Студенты чувствовали себя опоздавшими. А вот тут предлагают идти сражаться за власть Советов.

А вот у рабочих было иное мнение. Их как-то не очень трогала возможность дискутировать, а уж тем более – перспектива идти куда-то с кем-то воевать. Они хотели простой вещи – навести в стране такой порядок, при котором можно было бы нормально жить. Так что «Заявление 46» они встретили без энтузиазма.

Но была еще армия. Тут у Троцкого были очень серьезные позиции. 27 ноября 1923 года начальник Политуправления Красной Армии В. А. Антонов-Овсеенко направил в адрес руководителей страны письмо, которое по сути являлось ультиматумом. Дескать, мы Троцкого все поддержим.

«Хотя лозунги Троцкого получили широкую поддержку в студенческой среде, наиболее мощной силой в движении „Сорока шести и одного“ являлась армия, руководство которой Троцкий упорно не выпускал из рук. В конце декабря 1923 года начальник Политуправления Красной Армии В. А. Антонов-Овсеенко дал указание о проведении конференции коммунистических ячеек высших военно-учебных заведений и направил в армейские организации циркуляр № 200, в котором предписывал изменить систему партийно-политических органов Красной Армии на основе положений „Нового курса“. В ответ на требование политбюро отозвать этот документ Антонов-Овсеенко направил 27 декабря письмо с угрозами в адрес партийного руководства.

28 и 29 декабря Троцкий опубликовал в „Правде“ материалы с пропагандой своей интерпретации „Нового курса“. В эти дни Антонов-Овсеенко заявлял, что бойцы Красной Армии „как один“ выступят за Троцкого. От этих заявлений и действий веяло угрозой военного переворота».

(Юрий Емельянов)

Однако в реальности все оказалось не так страшно. Армия не взбунтовалась. Антонова-Овсеенко и его товарищей сместили с должностей – и никто против этого не возразил. На XIII конференции партии (16–18 января 1924 года) Сталин посмеялся над Троцким: «Я не поднимаю здесь вопроса о том, кто кого обижает. Я думаю, что если хорошенько разобраться, то может оказаться, что известное изречение о Тит Титыче довольно близко подходит к Троцкому: „Кто тебя, Тит Титыч, обидит? Ты сам всякого обидишь“».

Но рано он радовался.

Мы будем жить теперь по-новому

После смерти Ленина пошли совсем иные дела. Раньше Владимир Ильич являлся высшим авторитетом в партии. Теперь его не стало. Однако…

Новая религия

Ленин

и теперь

живее всех живых.

Наше знанье –

сила

и оружие.

(Владимир Маяковский)

Смерть Владимира Ильича только поставила точку на процессе, который шел уже давно. Коммунизм превратился в своеобразную религию. Или квазирелигию – как хотите. Ничего удивительного в этом нет. Жители Российской империи воспитывались в религиозных традициях. Кто не был православным, тот был старообрядцем, католиком, протестантом, иудеем, мусульманином, буддистом. Атеизм являлся забавой узкой кучки интеллигентов. К 1917 году уважение к традиционным религиям было весьма сильно подорвано.

Но психологию-то куда девать? Именно поэтому в Российской империи и существовало множество разных сект. Люди искали новую веру, ведь все сектанты по определению утверждают – именно они несут истину.

Но в результате люди обрели новую религию в виде коммунистической идеологии. И ведь идея-то ее в чем? В справедливости. А по большому счету – в построении царства Божия на земле. Вечная русская идея. В том-то и был главный секрет победы большевиков. Именно за это, а не за «социализм по Марксу» люди были готовы сражаться до конца. Противопоставить такой идее их противники ничего не сумели.

Кстати, связи большевиков и старообрядцев и хлыстов – дело очень темное. Поэт Николай Клюев, выросший в старообрядческой семье, а впоследствии связанный с хлыстами, писал в 1918 году:

Есть в Ленине Керженский Дух

Игуменский окрик в декретах,

Как будто истоки разрух

Он ищет в Поморских ответах.

Иудейская традиция в возникновении новой религии не менее важна, нежели православная. Ведь Тора и Талмуд воспринимались верующими евреями как книги, в которых заключена вся мировая мудрость, а значит – в них имеются ответы на все вопросы. И если для евреев-коммунистов таким кладезем истины стали произведения Маркса и Ленина, то чему тут удивляться?

Но любая религия должна как-то оформляться. Так она и оформлялась. Маркс и Энгельс были признаны своего рода «пророками». Но они жили давно и вообще были немцами (а Маркс еще и евреем). Для России как-то не очень. Так что на должность главного «святого» зачислили Ленина. Не зря ведь его положили в мавзолей в виде мумии. Автор мавзолея, архитектор Алексей Викторович Щусев, очень хорошо понимал, что делал. Это сооружение выполнено в традициях архитектуры Древнего Египта, где обожествляли фараонов. Из Древнего Египта идет и идея мемориального кладбища на центральной площади страны. Рядом с вождем должны лежать его самые видные сторонники[56]. Символический смысл красных звезд на башнях Кремля понятен всем. Они должны освещать погрязший в невежестве мир.

И ведь трудно однозначно сказать – откуда шла тенденция превращения коммунистической идеологии в квазирелигию: «сверху» или «снизу». Малообразованным комиссарам гораздо проще было вести агитацию среди крестьян или солдат (то есть тех же самых крестьян), используя привычные народные представления. Кстати, величайший поэт революции Владимир Маяковский «с классиками марксизма» был знаком, мягко говоря, очень поверхностно. А если уж честно – то вовсе знаком не был. Но это ему отнюдь не мешало с большим успехом пропагандировать данную идеологию.

Но это и неважно. Главное – после смерти Ленина его наследие стало священным и неприкосновенным. В том, что он сказал или написал, сомневаться не полагалось. Хотя с точки зрения логики, Ленин был пусть и гениальным, но тоже человеком – и, соответственно неоднократно ошибался. Во время жизни Ильича с ним очень даже спорили – те же самые Троцкий, Каменев и Зиновьев, «левые коммунисты» и многие другие. А Сталин весной 1917 года потихоньку не допускал ленинские тексты для публикации. Другое дело, что Ленин был очень искусным политиком – и в итоге умел продавливать свои решения. Но даже после Октябрьского переворота Ильич был всего лишь самым авторитетным человеком в партии. Первым среди равных – не более того.

А после смерти любое высказывание Ильича являлось священной истиной. Поэтому для современного человека стенограммы партийных съездов и прочих собраний большевиков после 1924 года очень трудны для понимания. Сложно понять – о чем они вообще говорят? А между тем, как это часто бывает, все просто. Автору этой книги ключ к пониманию большевистских споров дал специалист по истории религии. Он пояснил, что более всего дискуссии напоминают… богословские диспуты. Где все противники в виде главного аргумента аппелируют не к логике и здравому смыслу, а к цитатам «священного писания», то есть каким-то высказываниям Ленина. Благо Ильич за свою жизнь много чего наговорил и написал. Тем более Ленин являлся, прежде всего, не теоретиком, а политиком – то есть его высказывания соотносились с конкретными обстоятельствами, которые неоднократно менялись. Так что подтверждение цитатой можно найти чуть ли не чему угодно. Именно тогда и появился термин «ленинизм», который являлся «брендом». К 1924 году «научные марксисты», то есть те, кто воспринимал учение Карла Маркса как «светскую» идеологию, остались только в среде меньшевиков – а эти свободу высказываний имели лишь в эмиграции, где их особо никто и не слушал.

А впоследствии продолжателем дела Маркса-Ленина объявил себя лидер китайских коммунистов Мао Цзэдун. Прочитай Маркс его теории – «классика» бы удар хватил, настолько они отличаются от исходных посылок… Что не мешает маоистским организациям и теперь гордо именовать себя «марксистко-ленинскими».

В виде иллюстрации можно вспомнить шедший в 90-х годах спектакль Сергея Кургиняна «Стенограмма», поставленный по материалам XIV конференции ВКП(б) (апрель 1925 года). На этой конференции Сталин разгромил своих оппонентов – Троцкого и Зиновьева. В спектакле «теологическая» составляющая предельно заострена. К примеру, роли трех противоборствующих деятелей играл один актер, ни на кого из данных исторических персонажей не похожий. На вопрос, почему так, режиссер ответил: «Это Ленин в каждом из них».

Интересно, что в спектакле исполняется стихотворение Александра Блока «Скифы», являющееся манифестом русского империализма.

В раскрутке культа Ленина были заинтересованы все. Но наибольшую выгоду из этого извлек Сталин. Он-то учился в семинарии. И с богословскими диспутами против него уж явно лезть не стоило. Сталин великолепно владел искусством демагогии. Он легко жонглировал цитатами из Маркса и Ленина, обосновывая свою точку зрения. На его фоне оппоненты выглядели как-то блекло. Но все-таки идейная борьба была не главной.

Призыв и чистка

В 1924 году начался так называемый «ленинский призыв» в партию. Пленум ЦК РКП(б) уже 29–31 января 1924 года вынес постановление «О приеме рабочих от станка в партию». Согласно ему в ряды РКП(б) в первую очередь принимались именно рабочие. Идейное содержание являлось таким: наш любимый вождь умер, теперь мы должны сплотить ряды. Очевидной причиной было то, что в партии, которая декларировалась как рабочая, доля рабочих составляла к 1924 году около 44 %. Ни для кого не являлось секретом, что в партию пролезло множество проходимцев и карьеристов. А вот рабочие стали из партии выходить…

Идея оказалась продуктивной. Со дня смерти Ленина, то есть с 22 января 1924 года до 15 мая (определенный Пленумом ЦК срок окончания «призыва») было подано более 350 тысяч заявлений о вступлении в партию, из них принято около 241 тысяч человек. Доля рабочих выросла в РКП(б) до 60 %.

Понятно, высказываться прямо против увеличения доли рабочих не смел никто из большевистских лидеров. Впрочем, большинство товарищей, скорее всего, просто не понимали, куда дует ветер.

Трудно сомневаться, что к этому мероприятию приложил руку Сталин. Ведь именно он «сидел на кадрах». В результате состав партии существенно менялся – и куда более значительную роль играли люди с совершенно иной психологией. Что хотели рабочие прежде всего? Да как всегда и всюду – чтобы заводы работали, а им нормальную зарплату платили. И зачем им для этого мировая революция? Кроме того, «ленинская гвардия» представляла собой замкнутую корпорацию, состоявшую прежде всего из бывших эмигрантов. Сталин был для них чужаком. Так что он потихоньку начал раскачивать эту касту.

Многочисленные противники Сталина давали этому мероприятию резко отрицательную оценку. Дескать, Сталин обеспечил приход в партию малограмотных рабочих, слабо разбирающихся в марксизме, которыми он легко манипулировал. Можно подумать, что Троцкий, когда вступал в РСДРП, обладал глубокими теоретическими знаниями.

Главная сталинская «ересь»

Между тем Сталин все более открыто озвучивал свою главную «еретическую» мысль, которую ему и ставили в упрек противники, – «о возможности построения социализма в одной стране». Троцкий и его сторонники такую возможность решительно отрицали. Это было уже далеко не теоретическое разногласие. Дело тут даже не в социализме. К этому времени уже стало понятно, что капиталистический мир несколько покрепче, чем это казалось пламенным революционерам, – революции в других странах если и состоятся, то не прямо завтра. А сидеть дальше «в осажденной крепости» возможностей не имелось. То есть требовалось налаживать отношения с другими странами. И к этому были тенденции. Нэп, то есть частичное возрождение частного, на Западе оценивали по-разному. Многие полагали – это не «временное отступление», как утверждали большевики, а капитуляция перед экономическими законами. А ведь нэп – это не только появление частных ресторанов, лавочек и мастерских. Они-то как раз погоды не делали, потому что у большинства населения на продукцию и услуги нэпманов просто-напросто не хватало денег. Но советское правительство стало предоставлять западным фирмам концессии – то есть у них появился шанс вернуться в российскую экономику.

Так что логика у многих на Западе была проста: зачем нам воевать против СССР, вызывая недовольство собственного населения? (СССР был очень популярен среди рабочих, а они тогда бастовать умели и любили.) Не проще ли, пользуясь случаем, внедриться… На самом деле для западников было совершенно неважно, какой флаг развивался над нашей страной. Так что в очередной раз завязывалась игра «кто кого кинет».

Но как договариваться со страной, которая провозглашает немедленную войну против всех? Тем более что влияние антисоветских эмигрантов было весьма сильным. В этой среде были не только нищие белые офицеры, но и предприниматели, успевшие вытащить часть своих капиталов. А эмигранты как раз пугали «красной угрозой».

Так что требовалось снижать революционный пафос.

А какие же взгляды были лично у Сталина на этот счет? Точно сказать трудно. Чужая душа – потемки, особенно такого скрытного человека, как Иосиф Виссарионович. Однако говорить о победе социализма в одной стране он стал задолго до смерти Ленина. Вот цитаты из его выступлений: «…Некоторые участники Октябрьского переворота были убеждены в том, что социалистическая революция в России может увенчаться успехом и успех этот может быть прочным лишь в том случае, если непосредственно за революцией в России начнется революционный взрыв на Западе, более глубокий и серьезный, который поддержит и толкнет вперед революцию в России, причем предполагалось, что такой взрыв обязательно начнется. Этот взгляд также был опровергнут событиями, ибо социалистическая Россия, не встретившая прямой революционной поддержки со стороны западного пролетариата и окруженная враждебными государствами, с успехом продолжает свое существование и развитие уже три года.

Оказалось, что социалистическая революция может не только начаться в капиталистически отсталой стране, но и увенчаться успехом, идти вперед, служа примером для стран капиталистически развитых.

Таким образом, поставленный совещанием в порядок дня вопрос о современном положении России принимает следующий вид: может ли Россия, более или менее предоставленная самой себе и представляющая некоторый оазис социализма, окруженный враждебными капиталистическими государствами, может ли эта Россия продержаться и впредь, разя и уничтожая своих врагов так же, как она делала это до сего времени?..»

«Если бы Советская Россия имела по соседству одно большое в промышленном отношении развитое или несколько советских государств, она легко могла бы установить сотрудничество с такими государствами на началах обмена сырья на машины и оборудование. Но пока этого нет, Советская Россия и руководящая ее правительством наша партия вынуждена искать формы и способы хозяйственного кооперирования с враждебными капиталистическими группами Запада для получения необходимой техники до момента победы пролетарской революции в одной или нескольких промышленных капиталистических странах.

Концессионная форма отношений и внешняя торговля – таковы средства для достижения этой цели. Без этого трудно рассчитывать на решающие успехи в деле хозяйственного строительства, в деле электрификации страны. Процесс этот будет, несомненно, медленный и болезненный, но он неизбежен, неотвратим, и от того, что некоторые нетерпеливые товарищи нервничают, требуя быстрых результатов и эффектных операций, неизбежность не перестанет быть неизбежностью. С точки зрения экономической нынешние конфликты и военные столкновения капиталистических групп между собой, равно как борьба пролетариата с классом капиталистов, имеют своей основой конфликт нынешних производительных сил с национально-империалистическими рамками их развития и с капиталистическими формами присвоения. Империалистические рамки и капиталистическая форма душат, не дают развиваться производительным силам. Единственный выход – организация мирового хозяйства на началах хозяйственного сотрудничества между передовыми (промышленными) и отсталыми (топливно-сырьевыми) странами (а не на началах грабежа последних первыми). Для этого именно и нужна международная пролетарская революция. Без этого нечего и думать об организации и нормальном развитии мирового хозяйства. Но для того, чтобы начать (по крайней мере, начать) налаживание правильного мирового хозяйства, необходима победа пролетариата по крайней мере в нескольких передовых странах. Пока этого нет, нашей партии приходится искать окольных путей кооперирования с капиталистическими группами на хозяйственном поприще».

А вот уже цитата из лекций Сталина в апреле-мае 1924 года: «Раньше считали победу революции в одной стране невозможной, полагая, что для победы над буржуазией необходимо совместное выступление пролетариев всех передовых стран или, во всяком случае, большинства таких стран. Теперь эта точка зрения уже не соответствует действительности. Теперь нужно исходить из возможности такой победы, ибо неравномерный и скачкообразный характер развития различных капиталистических стран в обстановке империализма, развитие катастрофических противоречий внутри империализма, ведущих к неизбежным войнам, рост революционного движения во всех странах мира – все это ведет не только к возможности, но и к необходимости победы пролетариата в отдельных странах. История революции в России является прямым тому доказательством. Необходимо только помнить при этом, что свержение буржуазии может быть с успехом проведено лишь в том случае, если имеются налицо некоторые, совершенно необходимые, условия, без наличия которых нечего и думать о взятии власти пролетариатом.

Вот что говорит Ленин об этих условиях в своей брошюре „Детская болезнь“: „Основной закон революции, подтвержденный всеми революциями и в частности всеми тремя русскими революциями в XX веке, состоит вот в чем: для революции недостаточно, чтобы эксплуатируемые и угнетенные массы сознали невозможность жить по-старому и потребовали изменения; для революции необходимо, чтобы эксплуататоры не могли жить и управлять по-старому. Лишь тогда, когда „низы“ не хотят старого и когда „верхи“ не могут по-старому, лишь тогда революция, может победить. Иначе эта истина выражается словами: революция невозможна без общенационального (и эксплуатируемых и эксплуататоров затрагивающего) кризиса (курсив мой. – И. Ст.). Значит, для революции надо, во-первых, добиться, чтобы большинство рабочих (или во всяком случае большинство сознательных, мыслящих, политически активных рабочих) вполне поняло необходимость переворота и готово было идти на смерть ради него; во-вторых, чтобы правящие классы переживали правительственный кризис, который втягивает в политику даже самые отсталые массы… обессиливает правительство и делает возможным для революционеров быстрое свержение его“.

Но свергнуть власть буржуазии и поставить власть пролетариата в одной стране – еще не значит обеспечить полную победу социализма. Упрочив свою власть и поведя за собой крестьянство, пролетариат победившей страны может и должен построить социалистическое общество. Но значит ли это, что он тем самым достигнет полной, окончательной победы социализма, т. е. значит ли это, что он может силами лишь одной страны закрепить окончательно социализм и вполне гарантировать страну от интервенции, а значит, и от реставрации? Нет, не значит. Для этого необходима победа революции по крайней мере в нескольких странах. Поэтому развитие и поддержка революции в других странах является существенной задачей победившей революции. Поэтому революция победившей страны должна рассматривать себя не как самодовлеющую величину, а как подспорье, как средство для ускорения победы пролетариата в других странах».

Как видим, Сталин продолжает делать реверансы по отношению к мировой революции. Без этого было просто нельзя. Дело не только в марксистской ортодоксии. Возникшие к этому времени во многих странах коммунистические партии по большому счету играли роль «пятой колонны» СССР. Зачем же обижать хороших людей?

Но выводы понятны. Во-первых, во-вторых и в-третьих надо решать внутренние дела. А уж все остальное – как сложится. В подзаголовке напечатанных в «Правде» текстах лекций значится: «Ленинскому призыву. Посвящаю». Все понятно?

В 1926 году эта работа Сталина вышла отдельной брошюрой и стала одной из основополагающих его произведений, которые изучались в любом вузе.

Начало поворота

Для Троцкого 1924 год стал поворотным моментом в политической карьере, да и в его биографии. Он стал совершать одну ошибку за другой.

«Завещание», которого не было

Между тем политический расклад постепенно менялся. Уже у многих начинал возникать вопрос: а не слишком ли Сталин раскомандовался? Из «триумвирата» (Сталин, Зиновьев, Каменев) первым задергался Зиновьев. Еще летом 1920 года Григорий Евсеевич встретился с другими видными большевиками – Н. И. Бухариным, М. М. Лашевичем и Г. Е. Евдокимовым. Совещание проходило в старых добрых подпольных традициях – во время отдыха в Кисловодске товарищи забрались в одну из горных пещер. Они обсуждали следующий план – предложить Сталину оставить пост Генсека, вместо него учредить секретариат их трех человек. В эту тройку должны входить Сталин, Троцкий и кто-нибудь из «заговорщиков». А почему так сложно? Одно из объяснений – стремление к равновесию в партии. Сталина совсем выпереть было нельзя, так как кто тогда работать станет? О работоспособности Троцкого я не раз упоминал. Остальные были немногим лучше.

«Зиновьев с Каменевым были людьми более мирными (по сравнению с Троцким. – А. Щ.), но безынициативными и панически боявшимися любой ответственности… Бухарин – из того же теста, что и Зиновьев с Каменевым, и притом невероятно говорлив, до такой степени, что язвительный Троцкий дал ему кличку Коля Балаболкин».

(Елена Прудникова)

Лашевич с Евдокимовым тоже перенапрягаться не любили. Но особых последствий это не вызвало.

После истории с «Письмом 46» следующий большой шум разразился вокруг ленинского «Письма к съезду», которое потом окрестили «Завещанием». В дальнейшем вокруг него нагородили кучу вранья.

Для начала – этот документ ни в коей мере не походит на «политическое завещание», то есть на связный текст, в котором политический лидер, предчувствуя близкую кончину, рассказывает товарищам по борьбе, каким он видит дальнейший путь. Текст состоит из пяти обрывочных фрагментов, датированных с 22 по 26 декабря 1922 года. Причем изначально документ вообще никак не назывался.

Кроме того, его аутентичность вызывает большие сомнения. Текст написан на машинке, без всякой подписи. Он был продиктован. Письмо стало известно через Н. К. Крупскую, которая, как уже говорилось, имела собственные политические взгляды. Трудно предположить, что она что-то дописывала, а вот убавить – могла.

Более всего интересно, что Ленин в этом письме проехался по всем видным вождям.

«Тов. Сталин, сделавшись генсеком, сосредоточил в своих руках необъятную власть, и я не уверен, сумеет ли он всегда достаточно осторожно пользоваться этой властью. С другой стороны, тов. Троцкий, как доказала уже его борьба против ЦК в связи с вопросом о НКПС, отличается не только выдающимися способностями. Лично он, пожалуй, самый способный человек в настоящем ЦК, но и чрезмерно хватающий самоуверенностью и чрезмерным увлечением чисто административной стороной дела».

«Напомню лишь, что октябрьский эпизод Зиновьева и Каменева, конечно, не являлся случайностью, но что он также мало может быть ставим им в вину лично, как небольшевизм Троцкому».

Имеется в виду то, что перед Октябрьским переворотом Зиновьев и Каменев заявили о своем несогласии с линией партии на восстание.

«Из молодых членов ЦК хочу сказать несколько слов о Бухарине и Пятакове. Это, по-моему, самые выдающиеся силы (из самых молодых сил), и относительно их надо бы иметь в виду следующее: Бухарин не только ценнейший и крупнейший теоретик партии, он также законно считается любимцем всей партии, но его теоретические воззрения с очень большим сомнением могут быть отнесены к вполне марксистским, ибо в нем есть нечто схоластическое (он никогда не учился и, думаю, никогда не понимал вполне диалектики)».

«Затем Пятаков[57] – человек несомненно выдающейся воли и выдающихся способностей, но слишком увлекающийся администраторством и администраторской стороной дела, чтобы на него можно было положиться в серьезном политическом вопросе».

И, наконец, «хит сезона»: «Сталин слишком груб, и этот недостаток, вполне терпимый в среде и в общениях между нами, коммунистами, становится нетерпимым в должности генсека. Поэтому я предлагаю товарищам обдумать способ перемещения Сталина с этого места и назначить на это место другого человека, который во всех других отношениях отличается от тов. Сталина только одним перевесом, именно, более терпим, более лоялен, более вежлив и более внимателен к товарищам, меньше капризности и т. д. Это обстоятельство может показаться ничтожной мелочью. Но я думаю, что с точки зрения предохранения от раскола и с точки зрения написанного мною выше о взаимоотношении Сталина и Троцкого, это не мелочь, или это такая мелочь, которая может получить решающее значение».

«Письмо к съезду» всплыло на XIII съезде РКП(б) (23 мая-31 мая 1924 года) с подачи Крупской – то есть письмо было предназначено предыдущему съезду. Судьба его интересна. Первоначально оно было оглашено на заседании Совета старейшин (неуставного органа, состоящего из членов ЦК и руководителей местных партийных организаций). Встал вопрос: оглашать или не оглашать? Решили так – письмо было оглашено в отдельных делегациях, так что с ним познакомились все, но в печать оно не попало.

Между тем Сталин на первом же после съезда Пленуме ЦК подал в отставку. Ее не приняли. «За» голосовали только Троцкий и его сторонники. Хотя Сталин высказывался в смысле: да, я грубый, и что дальше?

А почему не приняли отставку? А посмотрите хотя бы «Письмо к съезду». Там Ленин предлагает найти такого же, только повежливее. А где взять? Сталин как опытный аппаратчик наверняка знал расклад сил, так что смело выступал с просьбой об отставке.


Много позже вокруг письма Ленина возникло множество мифов. Первый: письмо скрыли. Раскрутил дело американский журналист Макс Истмен, который выпустил в САСШ книгу «После смерти Ленина». Так как в СССР Истмен крутился среди сторонников Троцкого, то ЦК предложило Льву Давидовичу прояснить позицию. Он прояснил в печати в 1925 году: «В нескольких местах книжки Истмен говорит о том, что ЦК „скрыл“ от партии ряд исключительно важных документов, написанных Лениным в последний период его жизни (дело касается писем по национальному вопросу, так называемого „завещания“ и пр.); это нельзя назвать иначе, как клеветой на ЦК нашей партии. Из слов Истмена можно сделать тот вывод, будто Владимир Ильич предназначал эти письма, имевшие характер внутриорганизационных советов, для печати. На самом деле это совершенно неверно. Владимир Ильич со времени своей болезни не раз обращался к руководящим учреждениям партии и ее съезду с предложениями, письмами и пр. Все эти письма и предложения, само собою разумеется, всегда доставлялись по назначению, доводились до сведения делегатов XII и XIII съездов партии и всегда, разумеется, оказывали надлежащее влияние на решения партии, и если не все эти письма напечатаны, то потому, что они не предназначались их автором для печати. Никакого „завещания“ Владимир Ильич не оставлял, и самый характер его отношения к партии, как и характер самой партии, исключали возможность такого „завещания“. Под видом „завещания“ в эмигрантской и иностранной буржуазной и меньшевистской печати упоминается обычно (в искаженном до неузнаваемости виде) одно из писем Владимира Ильича, заключавшее в себе советы организационного порядка. XIII съезд партии внимательнейшим образом отнесся и к этому письму, как ко всем другим, и сделал из него выводы применительно к условиям и обстоятельствам момента. Всякие разговоры о скрытом или нарушенном „завещании“ представляют собою злостный вымысел и целиком направлены против фактической воли Владимира Ильича и интересов созданной им партии».

Впоследствии, правда, он стал говорить уже другое… Вторым мифом стало всяческое выпячивание именно оценки Сталина. Дескать, остальных сюда приплели случайно. На этом же основывался и Хрущев на ХХ съезде КПСС. И, разумеется, сюда приплетаются размышления кухонных теоретиков: а вот если бы Ленина послушали…

Не рой другому яму

После всех этих событий Троцкий обнаружил, что его позиции становятся все более шаткими. И он перешел в наступление. Причем ударил по всем сразу. Осенью 1924 года вышла статья Троцкого «Уроки Октября», которая являлась предисловием в третьему тому его собрания сочинений. В ней Лев Давидович решил выставить себя в выгодном свете: дескать, в 1917 году он был самым верным ленинцем – а заодно попинать своих политических оппонентов, упрекая их в том, что они были неправильными революционерами.

Интересно, что Сталина он задевал меньше всех. Только косвенно. Он цитировал передовые статьи из «Правды» марта и начала апреля 1917 года, в которых провозглашалась относительная умеренная позиция по отношению к Временному правительству, которую Троцкий и обличает. Но суть тут вот в чем. Передовые статьи в газете идут без подписи – потому что выражают точку зрения редакции (редактора). А редактором «Правды» являлся как раз Сталин. То есть это был «наезд», но достаточно завуалированный. Далеко не все знали, кто редактировал газету в те времена, а еще меньше людей понимали принципы газетного дела. Гораздо серьезнее потоптался Троцкий по Каменеву и Зиновьеву, припомнив им те самые финты накануне Октябрьского переворота. В итоге получалось – товарищ Троцкий шел под барабанный бой делать революцию, а все остальные (кроме неприкасаемого Ленина) норовили сбежать в кусты.

Трудно понять, о чем Троцкий думал, когда писал эту работу. Ведь если у каждого из противников можно было найти «скелет в шкафу», то у Троцкого этих «скелетов» хватило бы на целое кладбище.

Возможно, он понадеялся на свой журналистский талант. История достаточно давняя, а многие ли побегут проверять в архивы? Но почему-то он не подумал, что товарищи, на которых он «наехал», молчать не станут. В итоге осенью 1924 года развернулась так называемая литературная дискуссия.

Первым начал Зиновьев. Непосредственно Троцкого он не трогал. Что понятно – действия самого Зиновьева в Октябре и в самом деле выглядели некрасиво. Он пошел другим путем – тиснул целый ряд статей по истории РСДРП, в которых припомнил и дружбу Троцкого с меньшевиками, и нападки на Ленина и много чего еще. Заодно всплыла нехорошая история с Брестским миром и проповедью «казарменного социализма». Последнее было серьезно – ведь к 1924 году троцкисты специализировались прежде всего на призывах к «партийной демократии».

Потом в дискуссию вписались многие, которые не вошли в число обиженных. Это были М. И. Калинин, А. И. Рыков, В. М. Молотов, Ф. Э. Дзержинский, Г. Я. Сокольников. И ведь если бы авторы просто «поздравляли соврамши» Троцкого… Дело было куда серьезнее. Они готовили почву для главного удара.

Сталин никуда не торопился, зато подвел итог. Его речь на пленуме коммунистической фракции ВЦСПС, сказанная 19 ноября 1924 года и опубликованная 24 ноября в «Правде», называется «Троцкизм или ленинизм». То есть Сталин обвиняет своего оппонента в «ереси». Ну, а заодно выливает на него множество ушатов грязи.

«Перейдем теперь к легенде об особой роли Троцкого в Октябрьском восстании. Троцкисты усиленно распространяют слухи о том, что вдохновителем и единственным руководителем Октябрьского восстания являлся Троцкий. Эти слухи особенно усиленно распространяются так называемым редактором сочинений Троцкого, Ленцнером. Сам Троцкий, систематически обходя партию, ЦК партии и Петроградский комитет партии, замалчивая руководящую роль этих организаций в деле восстания и усиленно выдвигая себя, как центральную фигуру Октябрьского восстания, вольно или невольно, способствует распространению слухов об особой роли Троцкого в восстании. Я далек от того, чтобы отрицать несомненно важную роль Троцкого в восстании. Но должен сказать, что никакой особой роли в Октябрьском восстании Троцкий не играл и играть не мог, что, будучи председателем Петроградского Совета, он выполнял лишь волю соответствующих партийных инстанций, руководивших каждым шагом Троцкого. Обывателям, вроде Суханова, все это может показаться странным, но факты, действительные факты, целиком и полностью подтверждают это мое утверждение… Это не значит, конечно, что Октябрьское восстание не имело своего вдохновителя. Нет, у него был свой вдохновитель и руководитель. Но это был Ленин, а не кто-либо другой, тот самый Ленин, чьи резолюции принимались ЦК при решении вопроса о восстании, тот самый Ленин, которому подполье не помешало быть действительным вдохновителем восстания, вопреки утверждению Троцкого. Глупо и смешно пытаться теперь болтовней о подполье замазать тот несомненный факт, что вдохновителем восстания был вождь партии В. И. Ленин».

(И. В. Сталин)

Но все это – лишь разгон. Самое главное дальше.

«Троцкий в своих литературных выступлениях делает еще одну (еще одну!) попытку подготовить условия для подмены ленинизма троцкизмом. Троцкому „дозарезу“ нужно развенчать партию, ее кадры, проведшие восстание, для того, чтобы от развенчивания партии перейти к развенчиванию ленинизма. Развенчивание же ленинизма необходимо для того, чтобы протащить троцкизм, как „единственную“, „пролетарскую“ (не шутите!) идеологию. Все это, конечно (о, конечно!), под флагом ленинизма, чтобы процедура протаскивания прошла „максимально безболезненно“.

Троцкизм есть недоверие к лидерам большевизма, попытка к их дискредитированию, к их развенчиванию. Я не знаю ни одного течения в партии, которое могло бы сравниться с троцкизмом в деле дискредитирования лидеров ленинизма или центральных учреждений партии. Чего стоит, например, „любезный“ отзыв Троцкого о Ленине, характеризуемом им, как „профессиональный эксплуататор всякой отсталости в русском рабочем движении“. А ведь это далеко не самый „любезный“ отзыв из всех существующих „любезных“ отзывов Троцкого…

По вопросу о лидерах большевизма. Старый троцкизм старался развенчать Ленина более или менее открыто, не боясь последствий. Новый троцкизм поступает более осторожно. Он старается сделать дело старого троцкизма под видом восхваления Ленина, под видом его возвеличения».

(И. В. Сталин)

Впоследствии Сталин пошел дальше: он стал доказывать, что троцкисты – это по сути меньшевики. А это слово в партийной среде воспринималось как грязное ругательство. Даже хуже, чем белогвардеец. Потому что белогвардеец – честный враг, а меньшевик – предатель, бьющий ножом в спину.

Для Троцкого «литературная дискуссия» обернулась очень серьезным ударом. Дело дошло до того, что вопрос о нем был вынесен на пленум ЦК РКП(б) 17–20 января 1925 года. Троцкий… снова заболел. Так что разборка прошла в его отсутствие и закончилась полным осуждением. И это бы еще ничего – самым главным было то, что Троцкого сняли с поста наркомвоеномора, то есть отстранили от армии.

Конечно же, репутация Льва Давидовича сильно пострадала. Ведь многие сочувствовали оппозиции, потому что видели отрицательные стороны в жизни страны и партии в частности. Например, в том, что партия «обуржуазивалась». Причем многие, особенно молодежь, придерживались тут крайних взглядов.

Опутали революцию обывательщины нити.

Страшнее Врангеля обывательский быт.

Скорее

головы канарейкам сверните –

чтоб коммунизм

канарейками не был побит.

(Владимир Маяковский)

А Троцкий как раз активно выступал «за новый быт» и так далее. Словом – настоящий революционер. Про его разные политические шатания большинство просто не знало. А тут выясняется – Троцкий не большевик, а вообще не поймешь кто…

Зиновьев и Каменев вообще хотели исключить его из партии, но не добились этого. Лев Давидович даже остался в ЦК. Большую роль тут сыграл Сталин. Почему он не стал добивать врага? Как увидим, он тоже Троцкого недооценил…

Ничего личного – просто политика

Итак, наверху шла борьба за власть, заложником которой была Россия. Самое главное различие между Сталиным и оппозиционерами состояло в том, что оппозиционеры в случае, если бы они пришли к власти в стране, а потом ее потеряли, не теряли ничего. Даже наоборот – они отправлялись за границу и вновь въезжали в знакомую колею привычной радикально-оппозиционной деятельности, то есть возвращали себе свой привычный смысл жизни. Сталин и его команда для себя такого варианта не допускали: с потерей страны они теряли все, вплоть до самой жизни, поэтому и власть у них можно было вырвать только с жизнью.

(Елена Прудникова)

Стоит рассказать, во что в середине 20-х превратились старые революционеры и прежде всего – «ленинская гвардия». То есть они и раньше такими были, но Ленин им не давал особо развернуться.

Положение в партии, а, значит, и во всей стране чем-то напоминало феодализм. То есть имеется король, который вроде бы самый главный. Но магнаты, всякие графы и бароны считают: в своих владениях каждый волен распоряжаться по своему усмотрению, и никто им не указ. За каждым высшим партийным деятелем стояло множество сторонников, повязанных самыми разными интересами.

Причем как государственные деятели эти люди сформировались в ходе «военного коммунизма», когда никакого закона не было и произвол являлся нормой жизни. Так что, когда «ленинская гвардия», увидев, что их отодвигают от власти, стала кричать о «партийной демократии», это похоже на волка, выступающего с проповедью вегетарианства. Это была демагогия в химически чистом виде.

Что не противоречит тому, что в партийных верхах шли бесконечные открытые дискуссии. Представителей «ленинской гвардии» явно устраивала система, напоминающая, ну, например, олигархическую средневековую Венецианскую республику. Представители элиты могли сколько угодно лаяться друг с другом. Они же выдвигали и самого главного, которого могли всегда одернуть, а в случае чего и сместить или отправить на тот свет. А низы никакого права голоса не имели.

Сталин же стал этих красных олигархов прижимать. При этом он опирался как раз на «партийные массы», а не на НКВД, как многие привыкли думать. В 20-х годах карательные органы к партийным разборкам не имели никакого отношения. И в этой ситуации нет ничего нового. Вспомним историю. Короли, укрепляя свою власть, нередко в борьбе против баронов опирались на города – то есть на наиболее организованные слои народа. Причина того, что народ поддерживал королей, одна и та же – уж лучше один лидер, чем банда беспредельщиков.

Да 1927 года противники Сталина не ставили вопрос о его полном отстранении от власти, только об ограничении его полномочий. Причину я уже называл. А работать кто будет? Дело в том, что подавляющее большинство бывших эмигрантов оказались не способными ни к какой созидательной работе. А что тут удивляться? В эмиграции они занимались политической возней, цель которой была – разрушение Российской империи. Дальше они валили уже Временное правительство, а потом воевали, а заодно истребляли всяких явных и мнимых врагов новой власти. То есть занимались прежде всего разрушением. Сталин же, выступая с лозунгом «победы социализма в одной стране», провозглашал курс на созидание. Заниматься этим старые революционеры не умели, да и по большому счету не хотели.

Наиболее радикальным противником был, конечно, Троцкий с его богемным складом характера. Как заметила Елена Прудникова, «это то же самое, что профессионального землепроходца назначить директором колхоза». Вот такими «профессиональными путешественниками» являлись Троцкий и его сторонники. А остальные? Желали ли они в самом деле ввязываться в очень скользкое дело развязывания мирового пожара? Кто знает. Но Зиновьев являлся председателем Коминтерна. Это была как раз организация профессиональных «поджигателей». Причем формально она стояла выше ВКП(б)[58] – Коминтерн являлся объединением всех коммунистических партий. Да и в реальности деятельность Коминтерна никем не контролировалась. Между тем это была мощная структура, со множеством самых дочерних подразделений – от собственной разведки до учебных заведений. А ведь в учебных заведениях не только (а порой и не столько) дают знания, сколько прививают определенное мышление. И денег на Коминтерновские забавы была потрачена куча.

У других тоже были свои причины… Не говоря уже о мотивации, приведенной в эпиграфе. Ну, рухнула бы Советская власть. Эти ребята снова уехали бы за границу, где стали бы, как Александр Керенский, писать мемуары. «Мы были правы, но нас не послушали».

И гордились бы своей принципиальностью и верностью идеям…


Вот такая была обстановочка.

После того, как отодвинули Троцкого, Зиновьев и Каменев то ли по легкомыслию, то ли еще по какой причине не начали борьбу против Сталина, а стали наносить удары по «молодежи» – партийным лидерам следующего поколения. Самым заметным был Николай Иванович Бухарин.

В годы «ранней перестройки», то есть когда Сталина уже можно было критиковать, а Ленина еще нельзя, вокруг Бухарина сочинили целую мифологию. Впрочем, не сочинили, а повторили то, что писали на Западе. Бухарин получился едва ли не самым лучшим партийным лидером той поры, к тому же чуть ли не либералом. На самом деле все обстояло далеко не так.

Начинал он «с левых коммунистов». То есть ультрареволюционеров. Напомню, что главной особенностью этих товарищей было то, что они не желали поступиться принципами. О том, что выйдет, если пойти их путем, они, скорее всего, сами понятия не имели.

«Бухарин, кроме того, что тоже ни к какому делу не пригоден, был типичным паникером, менявшим свои взгляды чуть ли не каждый год. Так, в середине 20-х годов он выкинул крестьянам лозунг „Обогащайтесь!“, с началом коллективизации ратовал за уничтожение кулака как класса и одновременно писал письма Сталину, в которых кричал, что так, как действует правительство, действовать нельзя. При этом как надлежит действовать, он, естественно, не говорил ни слова, потому что сам не знал. Все бы ничего, с этими деятелями уже не раз справлялись, но они, имея немалый авторитет, подрывали единство партии бесконечными и бессмысленными дискуссиями. А партия в то время была приводным ремнем управления государством, другие приводные ремни еще только формировались».

(Елена Прудникова)

Кроме того, Бухарин, хоть и являлся русским, искренне ненавидел русский народ. И этого никогда не скрывал. Так в 1927 году именно он раскрутил кампанию против «есенинщины» (поэт был уже мертв). Причину он называл честно – Есенин является типично русским поэтом, а такие авторы нам не нужны. Впрочем, возможно, именно за это его «прорабы перестройки» и любили.

Бухарин активно поддерживал Сталина в борьбе против Троцкого. Это понятно. Представитель «второго эшелона» хотел выбиться в первый и боролся за то, чтобы расчистить себе путь.

«Старики» сдавать свои позиции не собирались. Осенью 1925 года Зиновьев «наехал» на Бухарина, а потом началась полномасштабная свара между «стариками» и «новичками». Рассказывать подробности о том, кто против кого выступал и что говорил, – смысла не имеет. Это была обычная грызня за власть.

Троцкий выжидал. На момент начала свары он занимал посты председателя концессионного комитета, начальника электротехнического управления и председателя научно-технического управления промышленности. Должности важные. Особенно – глава концессионного комитета. Я уже поминал, что политика предоставления концессий у большевиков была насквозь циничной – привлечь инвесторов, а со временем их «кинуть». Это не так-то просто. Впрочем, Троцкий свою роль впоследствии оценивал по-иному.

«Свою новую работу я пытался связывать не только с текущими задачами хозяйства, но и с основными проблемами социализма. В борьбе против тупоумного национального подхода к хозяйственным вопросам („независимость“ путем самодовлеющей изолированности) я выдвинул проблему разработки системы сравнительных коэффициентов нашего хозяйства и мирового. Эта проблема вытекала из необходимости правильной ориентации на мировом рынке, что должно было, в свою очередь, служить задачам импорта, экспорта и концессионной политики. По самому существу своему проблема сравнительных коэффициентов, вытекавшая из признания господства мировых производительных сил над национальными, означала поход против реакционной теории социализма в отдельной стране».

(Л. Д. Троцкий)

Впрочем, это было сказано много лет спустя. Проблемой для Троцкого было то, что особому политическому влиянию эти должности не способствовали. Хуже того. Получалось, что Троцкий «ходил» под Ф. Э. Дзержинским, который являлся председателем ВСНХ (все упомянутые структуры туда входили). «Железный Феликс» же был всего лишь кандидатом в члены ЦК, а Троцкий – членом Центрального комитета. Такое положение было «не по понятиям». И урегулировать его могли двумя способами – повысить в партийной иерархии Дзержинского или понизить Троцкого.

Что же касается конфликта, то тут Троцкий допустил большую ошибку в оценке расклада сил. Он предполагал, что «триумвират» обрушится на обнаглевшую молодежь. Это было вполне логично. Сам же Лев Давидович хотел поднять свой престиж, выступив в роли миротворца. То есть объединяющей силы. Но он не учел, с кем имеет дело. Сталин не стал играть по стандартной схеме – он поддержал Бухарина и его компанию. Ход оказался блестящим. В итоге появилась очередная оппозиция – в лице Зиновьева, Каменева, Сокольникова, Лашевича и примкнувшей к ним Крупской. Они снова потребовали партийной дискуссии. Главным же лозунгом опять стало упразднение поста Генерального секретаря.

Большая победа Сталина

Все эти разборки были вынесены на XIV съезд. Оппозиция выглядела достаточно бледно. Что и отметил в своей речи Сталин: «А теперь перейдем к платформе Зиновьева и Каменева, Сокольникова и Лашевича. Пора и о платформе оппозиции поговорить. Она у них довольно оригинальная. Много разнообразных речей у нас было сказано со стороны оппозиции. Каменев говорил одно, тянул в одну сторону, Зиновьев говорил другое, тянул в другую сторону, Лашевич – третье, Сокольников – четвертое.

Но, несмотря на разнообразие, все они сходились на одном. На чем же они сошлись? В чем же состоит их платформа? Их платформа – реформа Секретариата ЦК. Единственное общее, что вполне объединяет их, – вопрос о Секретариате. Это странно и смешно, но это факт.

Этот вопрос имеет свою историю. В 1923 году, после XII съезда, люди, собравшиеся в „пещере“ (смех.), выработали платформу об уничтожении Политбюро и политизировании Секретариата, т. е. о превращении Секретариата в политический и организационный руководящий орган в составе Зиновьева, Троцкого и Сталина. Каков смысл этой платформы? Что это значит? Это значит руководить партией без Калинина, без Молотова. Из этой платформы ничего не вышло, не только потому, что она была в то время беспринципной, но и потому, что без указанных мной товарищей руководить партией в данный момент невозможно. На вопрос, заданный мне в письменной форме из недр Кисловодска, я ответил отрицательно, заявив, что, если товарищи настаивают, я готов очистить место без шума, без дискуссии, открытой или скрытой, и без требования гарантий прав меньшинства. (Смех.)

Это была, так сказать, первая стадия.

А теперь у нас наступила, оказывается, вторая стадия, противоположная первой. Теперь требуют уже не политизирования, а техницизирования Секретариата, не уничтожения Политбюро, а его полновластия…

Мы против отсечения (имеется в виду „отсечение оппозиционеров“. – А. Щ.). Мы против политики отсечения. Это не значит, что вождям позволено будет безнаказанно ломаться и садиться партии на голову. Нет уж, извините. Поклонов в отношении вождей не будет. (Возгласы: „Правильно!“ Аплодисменты.) Мы за единство, мы против отсечения. Политика отсечения противна нам. Партия хочет единства, и она добьется его вместе с Каменевым и Зиновьевым, если они этого захотят, без них – если они этого не захотят. (Возгласы: „Правильно!“ Аплодисменты.)»

Цитата приведена здесь в том числе и затем, чтобы продемонстрировать мастерство Сталина как публичного оратора. Напомню – речь произносилась на съезде, то есть на большом собрании (1306 делегатов). Большинство из присутствовавших не имели большого опыта политических игр. В то же время на съезды тогда присылали отнюдь не в ладоши хлопать. Делегаты могли и «взбрыкнуть». Так что их требовалось привлечь на свою сторону. Вот Сталин и свел свою критику оппозиции к тезису «олигархов[59] мы не потерпим». Что, разумеется, было принято «на ура». Главным же итогом съезда было то, что он поддержал линию Сталина, – был взят курс на строительство социализма в одной стране.

А дальше Сталин заявил: «Мы должны приложить все силы к тому, чтобы сделать нашу страну страной экономически самостоятельной, независимой, базирующейся на внутреннем рынке, страной, которая послужит очагом для притягивания к себе всех других стран, понемногу отпадающих от капитализма и вливающихся в русло социалистического хозяйства. Эта линия требует максимального развертывания нашей промышленности, однако в меру и в соответствии с теми ресурсами, которые у нас есть. Она решительно отрицает политику превращения нашей страны в придаток мировой системы капитализма. Это есть наша линия строительства, которой держится партия и которой будет она держаться и впредь. Эта линия обязательна, пока есть капиталистическое окружение».

Разумеется, не обошлось и без кивков в сторону коммунистической ортодоксии: «Другое дело, когда победит революция в Германии или во Франции, или в обеих странах вместе, когда там начнется социалистическое строительство на более высокой технической базе. Тогда мы от политики превращения нашей страны в независимую экономическую единицу перейдем к политике включения нашей страны в общее русло социалистического развития. Но пока этого еще не произошло, нам абсолютно необходим тот минимум независимости для нашего народного хозяйства, без которого невозможно будет уберечь нашу страну от хозяйственного подчинения системе мирового капитализма».

Но это явно слова «для порядка».

Против теории победы социализма в одной стране, кстати, выступали оппозиционеры. Троцкий отмалчивался.

Зиновьев полагал, что сталинская теория «отдает душком национальной ограниченности». Каменев объявил ее подменой «международной революционной перспективы… национально-реформистской перспективой».

Но их слушать не стали.


XIV съезд был отмечен интересным обстоятельством. Много времени было потрачено на дискуссию вокруг взглядов… философа-эмигранта Николая Васильевича Устрялова.

С чего бы это? И кто это вообще такой?

Свой политической путь Устрялов начинал в партии кадетов. Во время Гражданской войны возглавлял Бюро печати при правительстве Колчака. Уже там обнаружились некоторые особенности его мировоззрения. Если его партайгеноссе, оказавшиеся при адмирале, либо старательно не замечали колчаковских методов, либо утешались, что это временно, то Устрялов стал «бардом диктатуры». К демократии он стал относиться с глубоким презрением, полагая, что она отжила свое.

Это не стоит понимать так, что Устрялов являлся апологетом голого насилия. Он писал: «Формальная демократия умирает, но река истории не течет вспять, и жизнеспособные элементы отцветающего периода будут жить в нарождающемся. На смену демократии грядет сверхдемократия».

То есть диктатор может удержаться, только если он выражает интересы широких народных масс.

Уже в 1919 году Устрялов понял, что из белогвардейского проекта ничего путного не выйдет, и стал присматриваться к большевикам.

После краха режима Колчака он оказался в Харбине, после Гражданской войны стал работать на Китайской восточной железной дороге (КВЖД). Дорога принадлежала РСФСР/СССР, на ней работали как те, кто там трудился и до революции, так и приехавшие советские граждане. Так что Устрялов знал о том, что происходило в России, не только из эмигрантских газет.

Происходящее нравилось ему все больше и больше.

«Во-первых, события убеждают, что Россия не изжила еще революции, т. е. большевизма, и воистину в победах советской власти есть что-то фатальное, – будто такова воля истории. Во-вторых, противобольшевистское движение силою вещей слишком связало себя с иностранными элементами и поэтому невольно окружило большевизм известным национальным ореолом, по существу чуждым его природе. Причудливая диалектика истории неожиданно выдвинула советскую власть с ее идеологией интернационала на роль национального фактора современной русской жизни, – в то время как наш национализм, оставаясь непоколебленным в принципе, потускнел и поблек на практике вследствие своих хронических альянсов и компромиссов с так называемыми „союзниками“…

После крушения власти адмирала Колчака и генерала Деникина русские националисты очутились как бы над неким провалом… Начинать с начала то, что трагически не удалось при несравненно лучших условиях и при неизмеримо богатейших данных, могут в лучшем случае лишь политические Дон-Кихоты. Следовательно, нужно искать другой выход…

Но главное, большевикам удалось фактически парировать основной национальный аргумент, против них выставлявшийся: они стали государственной и международной силой, благодаря несомненной заразительности своей идеологии, а также благодаря своей красной армии, созданной ими из мутного потока керенщины и октябрьской „весны“».

Это течение получило название национал-большевизма.

Устрялов и его последователи делили русских революционеров на коммунистов и большевиков. Первые – это те, кто был заморочен на интернационализме и готов был принести Россию в жертву мировой революции. Вторые – выразители исключительно русских интересов. Главным «большевиком» Устрялов считал Ленина – и относился к нему с восхищением.

Примечательно, что национал-большевики первыми из эмигрантов, еще в 1921 году, высоко оценили Сталина – именно как «большевика». В борьбе оппозиций 20-х годов Устрялов, очень внимательно следивший за советской политикой (он читал все стенограммы съездов ВКП(б), которые тогда издавались и свободно распространялись), всегда приветствовал сталинскую линию – как последовательно государственническую.

В 1923 году Устрялов побывал в СССР, что только укрепило его взгляд на происходящее.

Статьи этого философа широко публиковались в Советской России. Сталин очень внимательно читал его книги. Исследователи спорят, повлияли ли устряловские взгляды на Иосифа Виссарионовича. Но именно он был инициатором публикаций философа.

Наверняка, читатели догадались о причине шумихи на съезде по поводу Устрялова. Критиковали-то позицию Сталина! Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять: курс на социализм в одной стране предполагает, в том числе, опору на патриотические настроения в народе. И прежде всего – на русский патриотизм.

Интересно, что на Устрялова нападал и Бухарин. Что свидетельствует, что тактическое единство по каким-то вопросам отнюдь не означало единства во всем. А Бухарина-то от русского патриотизма трясло. Вот он и заявлял: «По Устрялову, весь наш социализм – пуф. А не пуф новое государство с небывалой широтой размаха своей политики, с чугунными людьми, укрепляющими русское влияние от края до края земли».

Бухарин понял все правильно. Позиция Сталина – это русский империализм. Как говорится, «нравится – не нравится, а с нами вам не справиться!»

Разумеется, Сталин не мог напрямую защищать Устрялова. Тем более что в экономических вопросах философ был «рыночником». Но… Он сказал так:

«Устрялов – автор этой идеологии. Он служит у нас на транспорте. Говорят, что он хорошо служит. Я думаю, что ежели он хорошо служит, то пусть мечтает о перерождении нашей партии. Мечтать у нас не запрещено. Пусть себе мечтает на здоровье. Но пусть он знает, что, мечтая о перерождении, он должен вместе с тем возить воду на нашу большевистскую мельницу. Иначе ему плохо будет».

(И. В. Сталин)

По меркам полемики того времени, это очень мягко. По сути, означает – оставьте его в покое!

Новая атака Троцкого

Как бы не относиться к Троцкому, стоит признать: он верил в то, что провозглашал. Так что сталинский курс буквально выводил его из себя. Он видел в этом глупость, переходящую в предательство.

«При прогрессивном упадке капитализма европейский пролетариат в течение десятилетий не сумеет овладеть властью и хозяйством. Другими словами, некритический оптимизм насчет „социализма в отдельной стране“ вытекает из грубого пессимизма насчет европейской революции».

(Л. Д. Троцкий)

Да и по складу характера он был не тем человеком, чтобы спокойно пребывать на своем посту, обеспечивавшем очень неплохой уровень жизни. Сталин явно его недооценил – Троцкий снова начал организовывать наступление.

Старые добрые методы

Одним из любимых терминов Троцкого был «термидор». Он позаимствовал его у Ленина, но именно Лев Давидович пустил его в широкий обиход.

Суть термина в следующем. Во время Великой французской революции 27 июля 1794 года (9 термидора II года по республиканскому календарю)[60] произошел очередной переворот. Правительство радикальных революционеров во главе с Максимилианом Робеспьером было свергнуто, его члены казнены. К власти пришли куда более умеренные элементы, взявшие курс на свертывание революции – прежде всего на прекращение террора, который уже вышел за всякие рамки. Впоследствии термидорианцев разогнал Наполеон.

С точки зрения троцкистов «термидорианство» означало перерождение революции.

«Во время Великой французской революции гильотинировали многих. И мы расстреливали многих. Но в Великой французской революции было две большие главы… Когда глава шла так – вверх, – французские якобинцы, тогдашние большевики, гильотинировали роялистов и жирондистов. И у нас такая большая глава была, когда и мы, оппозиционеры, вместе с вами расстреливали белогвардейцев и высылали жирондистов. А потом началась во Франции другая глава, когда… термидорианцы и бонапартисты… стали расстреливать левых якобинцев – тогдашних большевиков».

(Л. Д. Троцкий)

В политике Сталина Лев Давидович видел «ползучий термидор». Но поскольку он понимал, что в одиночку ему со Сталиным не справиться, то… Вот именно. Начал собирать всех недовольных, не особо приглядываясь к их политическим взглядам. Что станет на долгое время фирменным знаком троцкистов. Впрочем, тут как всегда – каждый надеется: в итоге он всех переиграет. Так родилась «объединенная оппозиция». Одним из главных лозунгов стал «курс на рабочую демократию и прежде всего внутрипартийную».

Начали опять с писем. В июле 1926 года перед пленумом ЦК в его адрес было направлено «Заявление 13-ти». В числе прочих, там имелись подписи Троцкого, Зиновьева, Каменева, Крупской, Пятакова.

В заявлении было много верного. «Объединенная оппозиция», как и любая другая, излагала все просчеты руководства и безобразия, которых, разумеется, в СССР хватало. А что предлагали взамен? Ничего. Точнее – «демократию». Хотя очевидно, что демократия сама по себе, без отсутствия альтернативной программы, означает лишь одно: давайте теперь мы поруководим, мы уж точно все сделаем. Но это интеллигенцию слово «демократия» завораживает, а вот рабочим мотивация оппозиционеров была прекрасно понятна. Понятна была и беспринципность многих авторов «заявления». Ведь когда было опубликовано «Письмо 46», Зиновьев и Каменев считали это недопустимым. А получили по носу – так сами подписались под практически теми же требованиями.

Кроме того, оппозиционеры вытащили в виде козыря «письмо к съезду».

«Пожалуй, наиболее существенным отличием „Заявления 13“ от „Заявления 46“ была персонализация критики и направление ее против Сталина. Наконец, после нескольких лет борьбы Троцкий признал в Сталине самого серьезного оппонента. Дейчер утверждал, что в этом его долго убеждали Зиновьев и Каменев. Считая, что главный удар следует направить против генерального секретаря, оба члена политбюро, возражавшие ранее против публикации ленинского „Письма к съезду“, теперь изменили свою позицию. Поскольку вопросы борьбы Ленина с Троцким и профсоюзной дискуссии 1920–1921 годов, которые во многом определяли мотивы „Письма“, перестали быть актуальными, Каменев и Зиновьев, оказавшись в блоке с Троцким, увидели большие возможности в использовании ленинских заметок для дискредитации Сталина. Мысли Ленина о роли Троцкого, о необходимости расширить численный состав ЦК и прочее воспринимались лишь как случайные замечания, а предложение о перемещении Сталина с поста генсека казалось стержнем „Письма“, которое все чаще объявлялось „Завещанием“. Теперь, когда роль генерального секретаря и его авторитет неизмеримо выросли по сравнению с зимой 1922/23 года, фраза Ленина о том, что Сталин сосредоточил в своих руках необъятную власть, выглядела роковым пророчеством».

(Юрий Емельянов)

Так, в «Заявлении 13-ти» сказано: «Вместе с Лениным, который ясно и точно формулировал свою мысль в документе, известном под именем „Завещания“, мы на основании опыта последних лет глубочайшим образом убеждены в том, что организационная политика Сталина и его группы грозит партии дальнейшим дроблением основных кадров, как и дальнейшими сдвигами с классовой линии».

Хотя, как мы помним, Троцкий раньше по поводу того же «письма» писал несколько иное…

Дискуссия на пленуме вышла жесткая. Одним из ее результатов было то, что Ф. Э. Дзержинский умер от сердечного приступа. Но оппозиционерам это не помогло. Сталин попросту зачитал «Письмо к съезду». Так что их дело закончилось новым провалом.

Зиновьев был выведен из Политбюро, а немного позже его удалили и из Коминтерна. Троцкого почему-то в Политбюро оставили. Тогда оппозиционеры решили применить новую, точнее, старую большевистскую тактику. Начали мобилизацию масс.

«Они собирались небольшими группами на кладбищах, в лесах, на окраинах городов и т. д.; они выставляли охрану и патрульных для защиты своих митингов».

(Исаак Дейчер)

«Работа была поставлена серьезно. Центр имел свою агентуру в ЦК и ОГПУ, специальную группу, которая вела работу среди военных (туда входили Примаков и Путна, будущие „герои“ процесса генералов). Такие же центры имелись в Ленинграде, Киеве, Харькове, Свердловске и других городах. Для связи с оппозиционными группами в других компартиях использовали единомышленников, работавших в Наркоминделе и Наркомвнешторге. Одно время материалы оппозиции вывозила за границу Александра Коллонтай – пока очень своевременно не перешла на сталинские позиции. Как известно, заигрывания с троцкистами благополучно сошли ей с рук.

По старой большевистской привычке оппозиционеры пошли в народ. В Москве и Ленинграде они устраивали тайные собрания на квартирах рабочих. По возможностям квартир, туда приходило от нескольких десятков до полутора-двух сотен человек. Собрания были полуконспиративными, однако представители ЦКК и ОГПУ прекрасно знали о сходках, нередко даже являлись туда с требованием разойтись. Обычно их посылали подальше, с мордобоем или без оного, и продолжали работу. На подобных собраниях перебывало около 20 тысяч человек».

(Елена Прудникова)

Одновременно в народ пошел самиздат. Подручными средствами размножались материалы оппозиции. В ход шли старые добрые методы – гектографы, стеклографы и печатные машинки.

Сторонники генеральной линии в долгу не оставались. Вот как описывал происходившее неизвестный сторонник оппозиционеров: «Маленков… организовал многочисленные шайки из партийно-комсомольского хулиганья. Специально натасканные Маленковым и снабженные палками, камнями, старыми галошами, тухлыми яйцами и т. д., эти шайки, именуя себя „рабочими дружинами“, срывали дискуссионные собрания, забрасывали выступавших оппозиционеров камнями, галошами и т. д., разгоняли их собрания, орудуя палками.» К слову, эти маленковские отряды получили кличку «СББ», то есть «Сталинские батальоны башибузуков».

В общем, интересное настало время. Представьте картинку – сидят в какой-нибудь студенческой общаге комсомольцы, культурно выпивают. Потом кто-нибудь предлагает:

– Что будем делать, ребята? Может, пойдем троцкистам морду бить?

Однако при всем шуме особого толку не было. Массового недовольства не получалось. Ведь далеко не факт, что все из тех двадцати тысяч рабочих, которые прошли через собрания оппозиции, стали ее сторонниками. Хотя какое-то количество народа к оппозиции примкнуло. Обиженным в России сочувствуют. К тому же всегда имеются «вечные протестанты».

Более всех, казалось бы, выиграл Троцкий. Потому что всех оппозиционеров стали называть «троцкистами». Его имя раскручивалось уже само по себе.

Тем более что партийное руководство было вынуждено объявить дискуссию. Иначе получалось как-то некрасиво. Оппозиционеры пошли в народ уже легально.

Освистанный оратор

Но только это тоже получалось плохо. Так, 1 октября 1926 года представительная группа товарищей – Троцкий, Зиновьев, Пятаков, Радек, Смилга, Сапронов заявились на завод «Авиаприбор» и стали толкать там речи. И что? Поучили следующее. В резолюции ячейки содержалось требование Московскому комитету партии «принять решительные мероприятия по борьбе с оппозицией, не останавливаясь перед мерами организационного характера».

И так было всюду. За неделю, с 1 по 8 октября дискуссии прошли по множеству партийных ячеек на предприятиях Москвы и Ленинграда. В них приняли участие 87 388 человек. А поддержали оппозицию… 496 товарищей. А ведь в двух столицах позиции оппозиционеров были сильнее всего. Особенно в Ленинграде.

Но главный облом ждал Троцкого. Он был великолепным оратором и привык держать любую аудиторию. Конечно же, он попытался воспользоваться своим главным оружием. Результат был катастрофическим. Оружие больше не действовало.

«Впервые за почти тридцать лет, впервые с тех пор, как он начал свою карьеру как революционный оратор, Троцкий обнаружил, что он стоит беспомощно перед толпой. Его самые неоспоримые аргументы, его гений убеждения, его мощный, звенящий металлом голос не помогали перед лицом возмущенного рева, который его встретил. Оскорбления, которым подверглись другие ораторы, были еще более грубыми. Ясно, что первое совместное обращение оппозиции к партийному мнению кончилось провалом».

(Исаак Дейчер)

А это было очень серьезно. Ведь критиковать, особенно хорошему оратору, всегда проще. Но… Сказать-то было нечего! А «партийным массам» надоело! Так что Троцкий и Зиновьев вынуждены были направить письмо в Политбюро, в котором заявляли об отказе от дальнейшей дискуссии. Чтобы не позориться. Однако это не значит, что у оппозиции не осталось сторонников. Остались – и очень много. Но только для работы с ними требовались иные методы. До этого еще не дошло.

Поражение оппозиции привело к тому, что на открывшейся 26 октября XV партийной конференции их не пинал только ленивый. Особенно усердствовал Бухарин.

По итогам товарищей несогласных снова подвинули. Троцкого выкинули из Политбюро, Каменев перестал быть кандидатом туда же. Однако в ЦК их оставили. Как видим, в 20-е годы Сталин и его сторонники были не такие уж беспощадные. Все-таки свои…


Между тем международное положение СССР сильно осложнилось. В 1926 году состоялась самая крупная в истории Великобритании стачка – забастовка горняков. В Англии была опубликована фальшивка под названием «Письмо Зиновьева» (подложность была впоследствии доказана), в котором отдаются инструкции по устройству мировой революции. В конце концов, стачка была подавлена.

23 февраля 1927 года появилась знаменитая нота английского премьер-министра Остина Чембрелена, выдержанная в откровенно хамской форме. Запахло войной.

Войны не случилось, но подергались все сильно. Вспомните бессмертный роман Ильфа и Петрова «Двенадцать стульев», действие которого происходит в 1927 году. Та легкость, с которой, в общем-то, солидные и довольные жизнью люди идут в созданный Остапом Бендером «Союз меча и орала» объясняется как раз тем, что вступившие в него верили: скоро начнется война, и большевистский режим рухнет. Авторы романа были профессиональными журналистами, они описывали то, что видели.

Одновременно для правительства СССР случилась и иная неприятность. В Китае шла вялотекущая гражданская война, в которой большевики поддерживали партию Гоминьдан, с которым блокировались немногочисленные тогда китайские коммунисты. Однако в 1927 году один из лидеров Гоминьдана Чан Кайши совершил переворот в Нанкине и начал резать коммунистов. Неприятно получилось.

Всем этим воспользовалась оппозиция. Главным тезисом было обвинение руководства страны в «оппортунизме».

«Китайская коммунистическая партия была, против ее воли, введена в состав буржуазной партии Гоминьдан и подчинена ее военной дисциплине. Создание Советов было запрещено. Коммунистам рекомендовалось сдерживать аграрную революцию и не вооружать рабочих без разрешения буржуазии. Задолго до того, как Чан Кайши разгромил шанхайских рабочих и сосредоточил власть в руках военной клики, мы предупреждали о неизбежности этого исхода. С 1925 г. я требовал выхода коммунистов из Гоминьдана. Политика Сталина-Бухарина не только подготовляла и облегчала разгром революции, но, при помощи репрессий государственного аппарата, страховала контрреволюционную работу Чан Кайши от нашей критики».

(Л. Д. Троцкий)

Примерно то же самое говорилось и про английских рабочих – дескать, надо было активнее поддерживать их наиболее радикальную часть. То есть Сталин обвинялся в том, что уклоняется от помощи международному революционному движению. Оппозиционеры заявляли: возросшая враждебность Англии вызвана как раз пассивностью советского руководства.

В этом духе и выступал Зиновьев 9 мая 1927 года в Колонном зале Дома союзов, причем речь транслировалась по радио. Хотя мероприятие было посвящено 15-летию газеты «Правда», Зиновьев быстро сбился на международное положение. Видимо, решил не упустить шанс выступить перед столь обширной аудиторией. 10 мая бюро Московского комитета ВКП(б) и 11 мая бюро Ленинградского комитета ВКП(б) расценили этот демарш как «величайшее преступление перед партией, нарушающее обещание прекратить фракционную борьбу, данное Зиновьевым и другими лидерами в заявлении от 16 октября 1926 года, как неслыханное нарушение партийной дисциплины».

Игра началась по новой. Опять с коллективного письма. На этот раз его подписали 83 человека. Основные подписанты были теми же.

«Серьезные ошибки, допущенные в деле руководства китайской революцией, способствовали тяжелому поражению, из которого можно выйти, только вернувшись на путь Ленина».

Заодно в письмо вошли популистские призывы в виде повышения зарплаты всем рабочим.

Оппозицию обвинили в том, что она нашла совсем не то время, чтобы фордыбачить. В ответ Троцкий сослался на французского политика Жоржа Клемансо. Тот во время Мировой войны вел борьбу против правительства, несмотря на то что немцы стояли в 80 километрах от Парижа. (Впоследствии Клемансо выбился в премьер-министры.)

Сталин на это ответил: «Если враг подойдет к стенам Кремля километров на 80, то этот новоявленный Клемансо, этот опереточный Клемансо постарается, оказывается, сначала свергнуть нынешнее большинство именно потому, что враг стоит в 80 километрах от Кремля, а потом взяться за оборону. И если это удастся сделать нашему опереточному Клемансо, то это, оказывается, и будет настоящей и безусловной обороной СССР».

И ведь кое-какие поздние взгляды Троцкого Сталин предвидел!

На этот раз дело закончилось ничьей. Оппозиционеры написали покаянное заявление. В ответ на упреки в излишней мягкости Сталин ответил: «Нет, товарищи, нам перемирие нужно, вы тут ошибаетесь. Если уж брать примеры, лучше было бы взять пример у гоголевского Осипа, который говорил: „Веревочка?“ – „Давайте сюда, и веревочка пригодится.“ Мы не так богаты ресурсами и не так сильны, чтобы пренебрегать веревочкой».

Разгром

Но это было и в самом деле только перемирие. 3 сентября 113 членов ЦК и ЦКК во главе с Троцким, Зиновьевым и Каменевым подготовили к XV съезду ВКП(б) проект «Платформы большевиков-ленинцев (оппозиции)». Но только теперь они решили действовать уже иными методами.

«Это заставляет сделать тактические выводы: совет „пацифистскими методами“ искать пути к партийному середняку правилен в том смысле, что мы должны спокойно и настойчиво разъяснять нашу точку зрения, не отбрасывая никого личным и формальным обострением наших выступлений, но было бы глубоким заблуждением думать, что центр вопроса лежит в форме наших выступлений, что от этой формы зависит, пробьем ли мы себе путь к партийному середняку. Партийный середняк хочет слушать, а те, которые ему в этом мешают, для тех дело не в форме. Они не хотят позволить партийному середняку слушать. Мало того, партийный середняк не является центральной фигурой в партии. В партии есть два элемента, имеющие громадный удельный вес. Партаппарат и партийные низы. Партаппарат имеет решающее значение в моменты затишья, низы – в моменты, когда вода приходит в движение под влиянием объективной обстановки. Середняк дает себя запугать аппарату в обыкновенное время и пасует перед настроением партийных низов, в первую очередь, рабочих, в критические моменты. Из этого уже следует, что основная наша установка должна быть на партийные низы. Мы можем и должны настойчивой пропагандистской работой вербовать приверженцев среди партбюрократии и т. н. середняков, но архимедовой точкой являются интересы рабочих масс. Для партийного середняка в ближайшие месяцы в центре внимания будет стоять партсъезд. Для рабочих низов партии центральным вопросом ближайших месяцев будет кампания по колдоговорам. Мы должны готовиться с одинаковой энергией и к одному и к другому».

(Л. Д. Троцкий)

Троцкий и другие деятели оппозиции пошли ва-банк. Складывается впечатление, что к этому времени они уже утратили чувство реальности. Хотя… Но давайте поглядим, что дальше случилось.

А случилась очень некрасивая история. В сентябре 1926 года ОГПУ накрыло подпольную типографию. Ее организовал гражданин Щербаков, сын фабриканта, связанный с антибольшевистскими эмигрантами. В этом факте не было ничего необычного. В 1927 году непримиримые белогвардейцы из Российского общевоинского союза (РОВС) резко активизировали террористическую деятельность против СССР. ОГПУ, понятно, с этим боролось. Так что хватало обнаруженных конспиративных квартир, захваченных агентов, перестрелок с белогвардейцами и прочей подобной романтики.

Снова вспомним в виде иллюстрации роман «Двенадцать стульев». По сюжету, в августе 1927 года Остап Бендер в Тифлисе (Тбилиси) выманивает деньги у нэпмана (бизнесмена) Кислярского, члена «подпольной» организации – под предлогом, что «нас ждет засада», и даже предлагает дать Кислярскому парабеллум, дабы тот помог отбиться от «органов». Кислярский, чтобы отвязаться, легко отдает 500 рублей, весьма серьезную по тем временам сумму даже для бизнесмена. Тогдашние читатели прекрасно понимали, почему «великий комбинатор» выбрал именно такой вариант «разводки». Газеты очень много и подробно писали о действиях боевиков РОВС и об операциях против них сотрудников ОГПУ. Это было на слуху – примерно как сегодня борьба с исламистскими террористами.

Итак, в самом факте обнаружения подпольной типографии не было ничего особенно нового. Но! Всплыла связь владельца подпольной типографии с деятелями оппозиции. Что тоже неудивительно. Ведь наверняка в рядах «несогласных» имелись и те, кому не нравился не только Сталин, но и Советская власть вообще. Так всегда бывает. ОГПУ, ссылаясь на показание одного из арестованных, в прошлом – белого офицера, заявил: «В военных кругах существует движение, во главе которого стоят тт. Троцкий и Каменев».

Это было страшным ударом. Поясню. Для сегодняшнего человека противостояние красных и белых – это история. Кто-то может сочувствовать одним, кто-то другим, кто-то вообще осуждать всех, кто участвовал в Гражданской войне. Или полагать: «Бог им судья». Право каждого. Но в то время РОВС вел террористическую войну против СССР. Так что подобные связи вызывали понятно какие реакции. Мало того. Оппозиционеры откровенно подставились, потребовав освободить своих, замешанных в этой истории. Чем-то похоже на историю с Ходорковским, правда? Ничего в этом мире не ново…

Сталин впоследствии хорошо проехался по этому поводу: «Говорят, что контрреволюционные элементы проникают иногда и в советские органы, например, на фронтах, вне всякой связи с оппозицией. Это верно. Но тогда советские органы арестовывают их и расстреливают. А как поступила оппозиция? Она потребовала освобождения арестованных при нелегальной типографии буржуазных интеллигентов, связанных с контрреволюционными элементами. Вот в чем беда, товарищи, вот к какому результату приводит раскольническая работа оппозиции. Вместо того, чтобы подумать обо всех этих опасностях, вместо того, чтобы подумать о той яме, в которую тащат себя наши оппозиционеры, – вместо этого они изощряются в клевете на партию и всеми силами стараются дезорганизовать, расколоть нашу партию».

В общем, оппозиционеров загнали в угол. Что оставалось? Можно было «прикинуться ветошью» и сдаться. Их бы не то что не посадили или расстреляли, даже оставили бы на постах. Но не те это были люди. Сдаваться они не собирались. А что было делать? Если тебя загнали в угол, есть один выход – идти напролом. Терять-то нечего. А шанс пробиться, пусть и минимальный, всегда есть. И они пошли…

17 октября в Ленинграде состоялась демонстрация. Она была посвящена юбилейной сессии ЦИК, на которую прибыли все вожди.

Народ вышел на демонстрацию с большим энтузиазмом. А почему бы не выйти? И тогда, и теперь демонстрация – это в том числе массовое мероприятие, на котором можно с друзьями пообщаться, с девушками познакомиться, выпить с хорошими людьми и так далее.

Дело шло обычным путем. Колонны демонстрантов проходили мимо трибуны, на которой стояли вожди. А вот дальше… А дальше стоял грузовик, в кузове которого стояли Троцкий и Зиновьев, приветствовавшие демонстрантов. Народ тоже их приветствовал. А почему и нет? Все описанные выше дискуссии кипели в среде коммунистов. Большинство участников демонстрации таковыми не являлись. Да и вообще. Те, кто ходил на демонстрации в брежневские времена, помнят обстановку. Тогда уже ни во что не верили, но бодро орали «ура» – просто от хорошего настроения. В 1927 году народ был куда более идейно настроен, а тут они видели Троцкого, знакомого хотя бы по портретам. Так что энтузиазм был неподдельный.

Только вот Троцкий сделал из этого совершенно неправильные выводы. Он писал: «Рабочий класс Ленинграда… выразил в форме яркой демонстрации 17 октября… свое законное недовольство ростом бюрократизма и зажима». То есть он решил, что большинство ленинградских рабочих за него. Он не принимал в расчет, что даже если какое-то количество людей ему в душе и сочувствовали – это не значит, что ради него готовы пойти в бой. Ведь кричать «долой!» и всерьез действовать – это очень разные вещи…

Некоторые историки пишут, что Троцкого подвело его высокомерие. В самом деле. Лев Давидович полагал себя гением, а всех остальных, соответственно – много ниже себя. Презрения к людям он особо и не скрывал. Но дело даже не в том, что люди такого отношения к себе, мягко говоря, не одобряют. Это бы и ничего. К примеру, Наполеон тоже презирал людей. Но Троцкий никого не слушал, полагая, что он самый умный. А вот Сталин всегда внимательно всех выслушивал.

Итоги демарша оппозиции были невеселые. 23 октября Троцкий и Зиновьев были исключены из состава ЦК. Однако Троцкий так и не понял, что его песенка спета. Он говорил: «В нашей июльской декларации прошлого года мы с полной точностью предсказали все этапы, через которые пройдет разрушение ленинского руководства партии и временная замена его сталинским. Я говорю о временной замене, ибо чем больше руководящая группа одерживает „побед“, тем больше она слабеет. Июльское предвидение прошлого года мы теперь можем дополнить следующим заключительным выводом: нынешняя организационная победа Сталина предшествует его политическому крушению. Оно совершенно неизбежно и в соответствии со сталинским режимом наступит сразу».

Троцкий продолжал верить, что народ за ним пойдет.

Решающим днем стало празднование очередной годовщины Октябрьского переворота, 7 ноября. Сторонники оппозиции выставили на балконах московских квартир портреты Троцкого, Зиновьева и Ленина. Были и лозунги: «Назад к Ленину!» На демонстрации ряд колонн в