Book: Дети зимы



Дети зимы

Лия Флеминг

Дети зимы

Купить книгу "Дети зимы" Флеминг Лия

Всем членам семьи Уиггин, прошлым, настоящим и будущим, которые любят это время года

Leah Fleming

WINTER'S CHILDREN

Copyright © Leah Fleming 2010

© Гилярова И., перевод на русский язык, 2014

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2014

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

От автора

В мае 2001 года наши местные фермы и дороги закрылись почти на год с лишним из-за эпидемии ящура. Фермерам пришлось бороться за выживание, что-то придумывать и смириться с потерей своих племенных животных, с потерей пород, которые выводились многими поколениями. Все остальные факты и события, касающиеся того ужасного времени, в моей книге вымышленные, но я надеюсь, что мне удалось точно передать дух жителей Долин. Почти десять лет я с восхищением наблюдала, как фермеры постепенно справлялись со всеми трудностями.

Тернер, знаменитый художник, побывал в Йоркширских Долинах летом 1816 года. Я рекомендую книгу: «In Turner’s Footsteps: Through the hills and dales of Northern England». David Hill, John Murray 1984.

Я вовсе не увлекаюсь эзотерикой, но при работе над своей книгой использовала множество историй и воспоминаний других людей, которые верят, что энергия, как позитивная, так и негативная, оставляет свой след в домах и на местности. Если кому-то интересно, я рекомендую книгу: «Cutting the ties that bind». Phillis Krystal. Element Books 1989.

Большая часть приведенных мной рецептов – проверенные, семейные. Среди многих книг, которые я прочла, работая над этой книгой, особенно хочу упомянуть: «Traditional Food East and West of the Pennines». Edited by O. Anne Wilson. Sutton Publishers 1991.

Я выражаю особенную благодарность семье Уиггин за то, что они показали мне, человеку с шотландскими корнями, как нужно праздновать Рождество, и рекомендую «Memoirs of a Maverick» покойного Мориса Уиггина (Quality Book Club 1968).

Я благодарю также нашу сельскую школу, теперь, к сожалению, закрытую, с которой у меня связаны восхитительные воспоминания о рождественских праздниках, благодарю исполнителей рождественских гимнов из Лангклиффа, преданно сохраняющих местные традиции.

Еще я хочу выразить огромную благодарность всему коллективу издательства «Avon» за их помощь и энтузиазм, особенно Кэролайн Риддинг и Кейт Брэдли. Их внимание к деталям благотворно сказалось на моей книге.

Наконец, я представляю себе моего читателя, который, лежа на ковре у камина и потягивая глинтвейн, с удовольствием читает эту рождественскую историю и слушает альбом Стинга: «If on a winter night…» Эта музыка помогала мне в работе.


Лия Флеминг

Канун Рождества

Саттон Колдфилд, декабрь 2000 г

Когда в рождественский сочельник раздался звонок в дверь, Кэй и Партриджи ответили не сразу, потому что спешно завертывали в бумагу последние подарки.

– Тим опять забыл ключи, – крикнула Кэй свекрови. – Я так и думала, что он приедет поздно. – В новом году они собирались переехать в Лондон и сейчас, после продажи дома, временно жили у родителей Тима. – Иви, открой папе дверь, – крикнула она дочке, которая уже объелась шоколадными фигурками, предназначенными для украшения елки. Кэй надеялась, что Тим все-таки заехал в садовый центр и купил елку. Еще неделю назад он обещал нарядить ее вместе с Иви, но фирма отправила его на север, в Ньюкасл, для котирования сделки.

– Милый, это ты? Почему ты так… задержался? – крикнула она в лестничный проем. Не дождавшись ответа, она сбежала по ступенькам, чтобы выслушать оправдания мужа. У открытой двери с озадаченным видом стояла дочка.

– Тут полицейский и какая-то тетя. Они хотят поговорить с тобой, – сообщила она с улыбкой. – Может, папа как-нибудь нашалил?

Кэй выглянула в дверь, и ее колени задрожали. Выражение на лицах пришедших сказало ей все…

Канун Дня Всех Душ

Йоркшир, ноябрь 2001 г

Она скользит по дому, проплывает по комнатам и коридорам. Не осыпается штукатурка, когда она задевает за стены, не скрипят половицы; ее присутствие выдает лишь еле слышный запах лаванды. Бывшая хозяйка дома знает свой Уинтергилл-Хаус, она знает здесь все пятнышки и щелочки, каждую крысиную нору и оторванную доску, каждую потерянную когда-то безделушку и кошачьи кости в углах чердака.

Хепзиба Сноуден обходит свои владения, как делала это когда-то; со связкой ключей на кожаном поясе, с высокой свечой в оловянном подсвечнике; она проверяет, спят ли слуги, дремлет ли у камина мастер Натаниэль, повелитель ее ночей. Она знает, что ее прах, подхваченный четырьмя небесными ветрами, забился в каждую трещину старого дома. Из долины ползут осенние туманы, но ее это не волнует. Хепзиба не выходит на улицу. Ее дух существует лишь в пределах этих каменных стен.

Ноябрь – месяц мертвых. Стрелка барометра падает, солнце закрыто тучами и быстро пробегает свой короткий путь по небу. Хепзиба знает, когда листва желтеет, высыхает и падает на землю, год начинает свой медленный танец смерти.

В доме тихо, пусто и уныло, воздух затхлый. Владельцы, старуха и ее сын, не обращают внимания на отслаивающуюся штукатурку, на пятна сырости, на отвалившуюся черепицу на крыше сыроварни. От прежнего богатства не осталось и следа. Слуги не наполняют горячей золой железные грелки, чтобы согреть хозяйскую постель. На мощенном булыжником дворе не дымится конский навоз. Не слышно ни кашля пастуха, ни свиста конюха. Амбар переделали в жилой дом.

С тяжелым сердцем она видит, что все труды Натаниэля безвозвратно пропали. Такую кару недавно наслал на эти уделы Господь в Его мудрости. Теперь не слышно ни мычания коров в коровниках, ни блеяния овец на пастбищах. Господь не пощадил безбожный Йоркшир. Вся скотина была уничтожена. Теперь тут лишь безмолвие и слезы.

Хепзиба заглядывает в окно и всматривается в полумрак. Там бродит еще один призрак, которого она боится. Бродит. Высматривает. Ждет. Ее бывшая кузина Бланш летает вокруг стен в вечном поиске. Неупокоенный дух, витающий меж двух миров. Терзаемая муками душа мечется с горящими глазницами по пустошам. Да, Бланш там, в сгущающихся сумерках; она ищет то, что невозможно найти, и пытается проскользнуть в любую открытую дверь.

Хепзиба трясет головой; тут она в безопасности, этот дом защищен от беспокойного духа кольцами рябины и бузины, горящими фонарями, которых не видит человеческий глаз, упорной молитвой и ее собственной постоянной бдительностью. Ведь она назначена хранительницей этого очага, она обречена находиться в нем, и это ее гордость и епитимья.

Каждый год, вот уже почти четыреста лет, когда гаснут огни и тает решимость, им приходится разыгрывать заново эту древнюю драму, вести бесконечную игру в кошки-мышки. Господи, когда же дух Бланш Нортон обретет мир? Кто поможет проводить его на покой?

Скоро Святки, загорятся праздничные огни, а солнце повернет на лето. Хепзиба знает, что в рождественском доме без детского веселья ее собственные силы станут слабеть. Уинтергилл-Хаус нуждается в новой жизни, иначе он рухнет. Теперь самое время открыть свое сердце для высшей воли и бросить вширь и вдаль сеть молитв.

Уинтергилл ждет появления еще одного дитяти зимы.

Но такому дитяти всегда грозит опасность, вздыхает Хепзиба. Если ее молитвы будут услышаны, ей придется прибегнуть к самым хитроумным уловкам для защиты невинной души от беспощадного огня Бланш.

Господи помилуй Уинтергилл.

Йоркшир, ноябрь 2001 г

Начинка для пирога из сухофруктов и яблок

1 фунт (450 г) яблок, лучше – брамли

1 фунт (450 г) сухофруктов (фиников, смородины, светлого и темного изюма)

8 унций (226 г) смеси нарубленной цедры цитрусовых

1 фунт (450 г) мелко нарубленного нутряного жира

1 фунт (450 г) тростникового сахара демерара, тертая кожура и сок 2 лимонов

2 унции (56 г) нарубленных орехов (например, миндаля – по желанию)

1 ч.л. молотых специй (имбиря, мускатного ореха, корицы)

4 ст.л. виски, рома или бренди (по желанию)


Мелко нарубите яблоки, добавьте лимонную кожуру и сок, смешайте в миске с сухофруктами. Добавьте цедру, орехи, специи, нутряной жир и сахар.

Полейте смесь спиртным, перемешайте и оставьте на ночь при комнатной температуре, накрыв тканью. Утром смесь перемешайте и подержите 1 час в теплой духовке.

Разложите начинку по чистым, сухим банкам, накройте ее кружками из воска, а сверху целлофаном или красивыми тряпочками и завяжите. Храните начинку для пирога в прохладном темном месте.

Получится около 6 банок по 1 фунту (450 г).

Саттон Колдфилд

Октябрь 2001 г

«Где-то там есть место для нас…» Кэй стояла между стеллажей супермаркета, завороженная звучавшей в ее голове мелодией из «Вестсайдской истории», пока на нее не наткнулась свекровь.

– Ой, вот ты где, Кэй… давай поторопись! Иначе снова опоздаешь к Иви, и она будет стоять одна возле школьных ворот. – Юнис была выше ее на голову. – Знаешь, у них тут специальное предложение – какая-то необыкновенная начинка для рождественского пирога…

– Боже, уже Рождество? – Кэй почувствовала, как в ней забурлила паника. Ведь только середина октября. Голова закружилась при мысли о близкой зиме. Взглянув на часы, она поняла, что надо спешить. Иви огорчится, если ее никто не будет ждать. Оплатив покупки, она покатила тележку на знакомую парковку, где десятки женщин перекладывали купленные товары в багажники. Юнис уже стояла возле дверцы машины и нетерпеливо смотрела на нее.

Как мне не хочется жить здесь, – подумала Кэй. После гибели мужа она жила в каком-то тумане, понимая, что им не место в доме его родителей. Не выходила из ее головы и летняя выставка живописи в Личфилдском соборе.

Впрочем, даже не выставка, а один из йоркширских пейзажей: овцы щиплют траву, присыпанную снегом; автор – Терри Логан. Она сразу перенеслась в Долины, в дом бабушки Нортон, где Кэй всегда проводила долгие летние каникулы. Ах, эти дали, серо-зеленые холмы и бесконечные мечтания на берегу ручья. Внезапно она ощутила прилив ностальгии по своему детству. Если бы только она могла вернуться туда, в тот фермерский дом, примостившийся высоко на холме; дом с горящими розовыми, оранжевыми и лиловыми стеклами, в которых отражалось низкое вечернее солнце, плывущее над снегами.

Усталые глаза Кэй болели от галогенных городских огней, проплывавших мимо. В ее душе, в самой глубине, бродила все та же навязчивая мысль. Кэй и сама не понимала, почему постоянно думает о доме над долиной. Что это значит? Может, там их что-то ждет?

Девять месяцев они жили в доме свекрови. Кэй устала от этого до предела. После жутких событий в Америке, случившихся в прошлом месяце, ей стало казаться, что в этом мире уже нет безопасных мест. Юнис опекала их как малых детей… Она делала все, чтобы удержать их возле себя, и Кэй терпела это ради Иви.

Теперь она вдруг почувствовала, что им пора начинать новую жизнь.

– Мне хочется жить среди холмов, – прошептала она со вздохом.

– Что-что? – Юнис Партридж повернулась к ней.

– Так, ничего, – ответила Кэй. – Я просто подумала вслух.

* * *

В холле Уинтергилл-Хауса зазвонил телефон. Пускай звонит, подумала Ленора Сноуден, подкладывая еще одно полено в камин. У нее не было настроения ни болтать с кем-то, ни делать начинку из сухофруктов для пирога. Зачем? Когда готовишься к Рождеству, ты как бы заворачиваешь остаток года в праздничную упаковку. А что ей заворачивать, кроме рогожки и золы?

Она раздраженно высыпала из корзинки на доску яблоки сорта брамли. Хмуро, без всякого энтузиазма уставилась на сухофрукты, на кусочки нутряного жира, коробку со специями, дешевый виски. И зачем только она мучает свои старые ноги и стоит на каменных плитах в бывшей кубовой. Когда-то тут кипятили воду для чая, гнали спирт, а теперь это ее личная кухня. Она вздохнула, прогоняя слезы.

Все равно надо что-то делать. Начинка пригодится филиалу Британского женского института для рождественской ярмарки. Ленора всегда отдавала ее и для деревенского школьного базара, и для бала пенсионеров. Пускай рухнул ее собственный мир, но ведь есть другие люди, которым сейчас еще хуже, чем ей. Например, Карен и ее мальчишки хоронят сегодня своего отца и кормильца. Нужно испечь для них пирог.

– Чтоб им пусто было, – пробормотала она, яростно работая ножом, словно хотела избавиться от огорчений последних месяцев. Никогда еще их долина не видела таких катаклизмов – бураны, паводки, снег отрезали их от мира на несколько дней. А тут еще проклятый ящур. Что только они не придумывали, чтобы защитить скотину, чуть ли не ежедневно производили дезинфекцию – и все напрасно.

Переделка амбара в жилой дом съела их последние сбережения. Они рассчитывали заработать в летние месяцы на туристах. Не тут-то было! Из-за ящура тропы были закрыты все лето, пустоши тоже. Туристы держались подальше от зараженных мест, а банк все равно требовал ежемесячные платежи. Так что все надежды на благополучие увяли, так и не расцветши.

Хрум, хрум… От злости она чуть не порезала себе палец. Вот сейчас, когда все было позади, когда они уже думали, что ящур обошел их стороной и овечки паслись на склонах, телефонный звонок от соседей разрушил все надежды.

– Нора, у нас забирают овец! К сожалению, заберут и у вас…

Ящур неслышно прокрался к ним по холмам несколько недель назад. Овцы Уинтергилла были обречены на уничтожение в рамках карантинных мер, но ведь и коровы тоже…

Ее глаза наполнились слезами при воспоминании о тех страшных часах. Ожидание аукциониста для оценки скота, весь этот цирк, когда по их полям топали ветеринары и солдаты. Фургоны, забиравшие трупы животных, угрюмые забойщики в белых комбинезонах, изнемогающие от жаркого солнца. Она смогла лишь принести всем чай, а потом спряталась в доме. Но звуки выстрелов до сих пор звучат в ее ушах. Она радовалась лишь одному – что ее муж Том не дожил до этого черного дня и не видел, как разрушается дело всей его жизни.

Ник, ее единственный сын, выдержал все до конца. Никакая компенсация не покроет потерю его племенных баранов и овец, ведь он всю жизнь трудился над их селекцией. Теперь зеленые поля вокруг фермы пустуют; корма есть, но давать их некому. Наступившая тишина давила на нее, а сердце разрывалось от горя. Атака террористов на Башни-близнецы и все связанные с этим страдания лишь усугубили мрачную атмосферу этой осени.

Нора вздохнула, понимая, что лучше уж вернуться в мыслях к более счастливым временам, когда с приготовления начинки для пирога начиналась ежегодная подготовка к Рождеству: покупка почтовых открыток, разделка заколотой свиньи, куда непременно приглашались соседи. Все старинные ритуалы фермерского быта неукоснительно соблюдались. Но что будет теперь? Как им жить? Ник был совершенно раздавлен, но он не понимал, что теперь у него нет будущего. Она твердила ему об этом, а он злился и уходил на свою половину дома, не желая слушать ее здравые аргументы.

Так зачем же я взялась за нож и рублю яблоки? Зачем измельчаю специи: корицу, имбирный корень, мускатный орех? – размышляла она, вытирая глаза. Но в душе понимала, что ее инстинктивно тянет к чему-то старинному, женскому, что этот осенний ритуал хоть чуточку успокаивает ее расшатанные нервы.

Что за ерунда, усмехнулась она, удивляясь собственной сентиментальности. Я взялась за начинку, потому что мне больше нечем заняться в это унылое утро.

Жизнь продолжается, и эти привычные хлопоты отвлекут ее от мыслей о сегодняшних похоронах. Да, молодой мужик утратил всякую надежду на будущее и свел счеты с жизнью…

После карантина Ник тоже стал похож на нитку без узелка. Он читал в компьютере информацию Министерства окружающей среды, продовольствия и сельского хозяйства, замазывал трещины в каменной ограде, которой были обнесены выпасы, перебирал бумажки, обещающие компенсацию, и ждал, когда закончится вся эта дребедень и он начнет восстанавливать поголовье. Вот так он жил полгода, в отчаянии и одиночестве, да теперь еще его дружок Джим покончил с собой, когда все самое страшное осталось позади. Вообще непонятно, почему он это сделал. И так несправедливо по отношению к его жене и детям. Но кто сказал, что жизнь справедлива?

Что ж, надо выкручиваться с тем, что имеешь. Куда денешься? Она натянула пальто, нахлобучила на голову берет и без всякого удовольствия глянула в зеркало. Ты выглядишь на все девяносто, девушка, вздохнула она; вон какие морщины глубокие, да и лицо обветренное. Ее деревенский румянец давным-давно сошел на нет. Впрочем, зеркало никогда ей не льстило. Слишком крупные черты лица, слишком острый подбородок; усталые голубые глаза, похожие скорее на льдинки, чем на васильки, а под ними лежали темные тени от бессонных ночей.

Сейчас ей хотелось лишь покоя и еще раз покоя. Конечно, компенсационный пакет избавит их от тяжелой нужды. Я отбыла свой срок на этих бесприютных северных холмах, я исхлестана ветрами и непогодой, вся моя жизнь – сплошные разочарования. Лишь смена времен года несла с собой какое-то разнообразие, но сейчас и время слетело с катушек. Впереди уже не будет ни посева и жатвы, ни приплода ягнят, никакой награды за тяжелый фермерский труд. Впереди только смерть и разрушение, да еще соблазнительный денежный чек. Ленора Сноуден не видела будущего для фермы Уинтергилл-Хаус. Пора брать деньги и уматывать отсюда.



Телефон зазвонил снова; неожиданное известие заставило ее бежать на дальние поля на поиски Ника. Он где-то там, избегает ее. Наконец-то пришла хоть какая-то хорошая новость. Возможно, это знак надежды, тот самый поворотный момент, в котором они так нуждаются.

* * *

На дальнем поле, возле рощицы, Николас Сноуден яростно обрубал ветки с поваленного ветром ясеня; внутри его бурлила злость. Он понимал, что бензопилой сделал бы эту работу за считаные минуты, но сейчас был день топора. Ему требовалась физическая нагрузка, нужно было потратить как можно больше сил на этот могучий ствол, чтобы отвлечь свои мысли от предстоящих похорон.

Пора ему хоть немного успокоиться. Карантин скоро закончится. Он уже все распланировал, как подготовит поля и купит ярок. Но на сердце лежала свинцовая тяжесть, а на душе было муторно.

Он выпрямился и вытер пот с нахмуренного лба, поглядел вниз, на зеленую долину, на пятна серых скал. Там не было ни одного белого пятнышка. На церковном дворе кричали грачи, кроншнепы давно улетели, стая дроздов что-то клевала на лугу, где Ник обычно держал своих племенных баранов. При мысли о них он едва не заплакал. Ведь это были не просто бараны, это была его гордость, результат многолетней селекции.

Как доверчиво они шли за мешком с кормом, когда он вел их на смерть. Его овцы испугались чужих людей и защищали своих ягнят. В тот ужасный день, когда все сидели дома и смотрели финал кубка УЕФА, он стоял с забойщиками до конца, пытаясь успокоить панику в стаде, и казался сам себе подлецом и предателем.

Для забойщиков скота это была привычная работа, но молодая девчонка, ветеринар, видно, новенькая, побледнела, когда делала смертельные уколы ягнятам. Овцы блеяли в панике, рвались к детям, казалось, они рыдали. Вот так, постепенно, было уничтожено все стадо. Наступила тишина. Лишь из кабины фургона слышались звуки радио – водитель пытался узнать счет финального матча.

Он смотрел на все и рыдал, не стыдясь своих слез; все, над чем он трудился годами, лежало теперь перед ним безжизненной грудой. Потом чернорабочие забрасывали туши овец в фургон, словно мешки шерсти. Смотреть на это было невыносимо, но он выстоял все до конца. Ведь это было его стадо. Он видел, как рождалась каждая овечка, каждый барашек, а теперь смотрел на их смерть. На их массовое убийство.

В Долинах овцы ягнились поздно, чтобы избежать суровой зимы и сырой весны. Но разницы это не составило. И как только он допустил такую болезнь в своем стаде? Никакая компенсация не сотрет из его памяти ту страшную сцену или то, что Брюс Стикли позвонил ему по телефону через считаные минуты после уничтожения стада, чтобы сделать свое подлое предложение.

Ник занес топор и с силой ударил по дереву. Да, было искушение все бросить. Дом висел у него на шее будто тяжелый камень. Мать устала. К чему были все его исследования, все советы, которые он слышал со всех сторон? «Попробуй то, купи это». Ведь все знали, что в карманах жителей Долин водятся деньги. Надо ему быть осторожнее.

Уинтергилл дорого ему обошелся; его первый брак рухнул, потому что жена-горожанка Мэнди не выдержала одиночества и суровых зим. И все-таки его привязывали к этому дому мириады незримых нитей. Ведь ему скоро сорок два года. Не слишком ли поздно искать другую жизнь за пределами Долин? Ну, допустим, он освоит новую профессию – и что будет делать?

Господи, ты ведь никогда и не знал другой жизни! – мысленно воскликнул он. Как ты будешь жить здесь дальше, если некому продолжить твое дело? Даже Джим предал его и свел счеты с жизнью, а ведь у него осталось двое сыновей. Сам он давно уже принял решение – не иметь детей, чтобы они не страдали от незавидной фермерской доли. Хотя это решение далось ему нелегко.

Погруженный в свои невеселые раздумья, Ник равнодушно смотрел на раскинувшиеся перед ним красоты: на ферму, примостившуюся над долиной на высокой площадке; на речку, вьющуюся змеей среди осенних лесов; деревья уже окрасились в янтарь и багрянец; ветер гнал по потемневшему небу штормовые облака. Не за горами и первый снег.

Он ощутил знакомое щекотанье в затылке. Он был не один.

Она следила за ним.

Даже резко обернувшись, он не увидит ее лица. Он не очень понимал, кто она такая, древний призрак, прятавшийся в его рощице, рыскавший по его полям и пустошам. В ее присутствии не было ни утешения, ни благоприятной ауры. Он видел ее лишь однажды, много лет назад, возле кельтской стены.

– Отцепись от меня, старая карга! – заорал он и снова в ярости замахнулся топором.

Заготавливать дрова на продажу, чинить стены и ремонтировать технику – не жизнь для фермера, но эти занятия поддерживали тонус в мышцах, отвлекали от тягостных мыслей. Слишком многие его дружки разжирели за последние месяцы, после страшного удара. Бар «Летящий Орел» искушал, обещал забвение; хотелось напиться до беспамятства. Но Ник знал: если он потеряет хорошую физическую форму, с ней уйдут и скудные остатки его гордости.

Даже мать не знала, что он может видеть такие штуки своим третьим глазом. Вообще-то у Сноуденов этот дар передавался по женской линии. Отец когда-то определил его так: «Глаз, который видит все, но ничего не говорит». Вообще-то, не мужское дело – чувствовать духов, но Ник не очень переживал из-за этого дара, потому что он не раз предупреждал его об опасности, грозившей стаду.

Уловив уголком глаза какие-то движения, Ник поднял глаза. Мать, уже одетая в свой синий шерстяной костюм, стояла в дверях дома и махала ему, подзывая к себе. Что ей нужно на этот раз? Он бросил топор, выпрямил спину и направился к дому, рассчитывая выпить кофе и выкурить трубку.

– Ма, что ты придумала на этот раз? Если снова станешь бубнить свое, я и слушать тебя не желаю! – орал Ник, нагибаясь, чтобы пройти под низкой притолокой задней двери. Стянул с себя грязные сапоги и непромокаемый плащ. Мать стояла на его кухне с кружкой кофе. Обычно она находилась в передней части старого дома, окна которой выходили на юг, в сад, – а он жил в задних комнатах, откуда был выход на двор и к хозяйственным постройкам. Он взглянул на часы: пора бросить все дела и привести себя в порядок перед похоронами.

Мать выглядела взволнованной.

– Ты не поверишь. Звонили от Стикли. Предлагают нам сдать жилье на полгода… какие-то люди из Мидлендс увидели наш дом в Интернете и тут же прислали заявку. И уже едут сюда. Подумать только, вот так, после пустого лета у нас появятся жильцы. Хотя сезон давно кончился. – Она подошла к гладильной доске, как всегда, просевшей под тяжестью неглаженого белья.

– Честно говоря, Ник, – сказала она, оглядывая кухню, – если ты думаешь, что у меня есть время на уборку… Давай шевелись… Надеюсь, в этой куче найдется приличная рубашка. Сегодня половина графства придет проститься с Джимом, и я не хочу, чтобы ты явился туда в мятой и рваной рубашке. Принеси-ка мне дров, перед тем как будешь принимать душ.

Ник сдвинул брови и топнул ногой о каменный пол. Пес Мафин, помесь колли, поскорее залез на всякий случай под стол.

– Кто захочет ехать сюда в такую погоду? По-моему, мы им говорили, что не будем сейчас ничего сдавать. Домик пустовал все лето. Его нужно как следует проветрить.

– Ник, дареному коню в зубы не смотрят. Скажи спасибо и на этом, ведь в сезон у нас ничего не было. Ну, давай, набери дров в корзину и включи мне воду. Постояльцы приедут сюда к вечеру, а у меня сегодня годовое собрание прихода, так что принять их придется тебе. – Помолчав, она добавила: – И не хмурься. Постарайся быть вежливым.

Ник видел, что мать неодобрительно окинула взглядом его комнату, немытые кастрюли в раковине, грязные кухонные полотенца и загроможденный стол. Но она промолчала. Это была его половина дома, и не ее дело, как он тут жил и вел хозяйство. Уборка и стирка – женское дело, и он не собирался менять свои привычки. Даже после бегства Мэнди такое раздельное ведение хозяйства устраивало их обоих. Дверь коридора была их домашней Берлинской стеной, отделявшей юг от севера, мать от сына, мел от сыра, Моцарта от Баха.

Ник видел, что у матери чесались руки прибраться в его покоях, как во времена, когда он мог, фигурально говоря, слизать кашу с чистейших половиц. Но времени для споров не было, надо было поскорее приготовить домик со всеми удобствами для неожиданных жильцов. Черт побери эти агентства! Им все равно, что будни, что праздники. Может, у Брюса Стикли все-таки проснется совесть, и он попытается исправить свои резкие шаги.

– Мы потратили столько денег на перестройку сарая, и теперь ты ворчишь из-за того, что нашлись желающие в нем пожить. После этого жуткого лета надо просто благодарить Бога, что у нас остался хоть этот источник доходов, – добавила она.

– Да, а чего нам это стоило? – Ник подумал о старинных вещах, которые им пришлось продать для этого. – И вообще, не люблю я городских. Они сразу все замусорят, будут оставлять открытыми ворота и задавать дурацкие вопросы. – Ему не хотелось никакой поддержки со стороны незнакомых людей, никаких сочувственных взглядов, когда они поймут, что случилось. У него были все основания ненавидеть лето и ущерб, причиненный фермерам. Ведь сейчас он отправится на похороны одного из них.

– Брюс Стикли дал нам тогда хороший совет – оборудовать в домике центральное отопление и поставить двойные стекла. Все получилось неплохо. А уж вид из окон такой, какого нет больше ни у кого в долине. Тебе не угодишь, сын, – буркнула Нора. – Это единственное разумное капиталовложение, которое у нас осталось. Кроме дома, конечно. Если мы все-таки решим продавать…

Ник не хотел и слышать о продаже дома.

– Стикли не получит наш дом. Только через мой труп! Я-то знаю, на что он нацелился; и тебя подмазывает. Он сам положил глаз на Уинтергилл, давно уже… То он придумал выдавать разрешение на каждый чертов сарай, навес, на каждую щель, а потом купит все задешево и продаст за настоящую цену. Я знаю его грязные фокусы.

Нора понимала, что сын прав.

– Знаешь, Брюс все-таки прав, – возразила она. – Дом слишком велик для нас двоих. Мы катаемся в нем будто сухие горошины. Зачем нам, спрашивается, двадцать комнат? Ведь ты не… – Она осеклась. – Ну, ты знаешь, о чем я…

– Перестань, мать. Наша семья жила в Уинтергилле много поколений, и я не вижу оснований менять этот обычай. Сноудены неплохо зарабатывали на этой земле. Конечно, тут сплошные склоны и овраги, хорошей земли немного, но ничего, мы выживем, – убеждал он сам себя.

– Неужели ты думаешь, что в этом климате можно жить нормально? Подумай сам. Я уже слишком стара… Мне уже под восемьдесят, да и ты моложе не становишься… Кому все это отойдет? – Она вздохнула и помолчала, понимая, что сейчас не время для обвинений. Кроме них, других Сноуденов не было. Наследников не осталось… – Сейчас все говорят о рациональном подходе к жизни, – продолжала она. – Надо взять деньги и бежать отсюда. Пока у нас есть выбор. Ведь ты пока не решил, на что истратишь деньги.

– Те деньги лежат в банке. Они предназначены для восстановления поголовья. Я не хочу ничего предпринимать, пока не пойму, как мне действовать, – возразил Ник. – И я не намерен слушать твои бредни. Сейчас я быстро помоюсь.

– Как же дрова? – крикнула она.

– Потом принесу, времени хватит, – ответил он, поднялся по лестнице, стянул с себя одежду и стал искать свой лучший темный костюм, поглядывая на себя в зеркало. Что ж, пока он в нормальной физической форме – плечи широкие, пивной живот почти не вырос, крепкие ягодицы, мускулистые ноги благодаря многолетней игре в регби и приличная снасть в хорошем состоянии, хоть и мало использовавшаяся в последние годы.

Все-таки из него получился бы хороший племенной баран. Вот если бы только у него был сын, которому он передал бы свое имя и наследство. Неужели мать не понимает, как дороги ему этот дом, ферма и земля? Любовь к ним у него в крови, в костях. Черт побери, это единственная вещь на свете, достойная его любви!

* * *

Ник макнул голову в тепловатую воду, чтобы смыть шампунь. Если бы у него был сын-наследник! Но теперь уже поздновато. Ох, Мэнди! Я думал, что ты моя судьба, а все получилось иначе… Он познакомился с ней в Харрогейте на балу Молодого Фермера и влюбился с первого взгляда; точнее – не влюбился, а возжелал. У нее были роскошные черные волосы и великолепная фигура, и танцевала она – просто зажигала. Ее ошеломила величина фермы и поначалу очаровала обстановка, похожая на книги Джеймса Хэрриота. Они поспешно обвенчались, слишком молодые и ослепленные страстью, не понимая, что их миры были слишком разные и не могли стать прочным фундаментом для долгой семейной жизни.

Ник закрыл глаза, прогоняя из памяти ту злополучную картину: полутемный амбар, она обхватила ногами талию Дэнни Пигхилла. Будь у него под рукой ружье, он пристрелил бы обоих как бешеных собак. Он оторвал их друг от друга и отколотил Дэнни. Конечно, гордиться там нечем, но он был пьян и оскорблен. Она сбежала в тот же вечер и вернулась за своими шмотками под охраной полицейских. По всей округе разнеслось, что Ник Сноуден не смог удержать свою жену. Ник был глубоко обижен тем, что она отвергла все, что было для него дорого. Потом горечь прошла, осталась лишь глухая боль сожаления. Он не слышал ничего о Мэнди уже много лет.

Постепенно он смирился с одиночеством – единожды обжегшись и все такое… Иногда у него бывали короткие романы, но ничего серьезного. Его финансовое положение пока что было слишком неопределенным, чтобы заводить новую семью, да он и боялся. Он больше не доверял женщинам. Прежде жены фермеров знали свое место, а теперь мир переменился. Теперь они сбиваются в кучки, сговариваются, требуют равную долю в бизнесе и работают не на ферме, а где-то в другом месте, чтобы дети были одеты-обуты. В душе он понимал, что такие женщины заслуживают уважения, но, по правде говоря, его ужасно пугали эти зубастые бабы с каменными лицами.

Но теперь смерть Джима Гримолдби покачнула его веру в правильность своих суждений. Он много лет сидел со своим старинным школьным приятелем за стойкой бара «Летящий Орел», они проклинали правила, установленные Евросоюзом и Департаментом окружающей среды, смеялись грубым шуточкам Джима, играли в дартс, иногда в регби, а в это время в душе Джима бушевал ад.

Никогда не знаешь, что творится в чужой голове. В этом небольшом пространстве между ушами всегда царит одиночество. Что заставило его друга пойти с ружьем на болото и отстрелить себе голову? Депрессия при виде убитых овец, чрезмерное пьянство или крайняя усталость от такой жизни? Каким же плохим другом был Ник, раз не почувствовал отчаяния Джима! Ведь сейчас полно адресов и телефонов, можно было проконсультироваться у психотерапевта. Но жители Долин гордые и упрямые, а еще они робеют перед чужими, какими бы благожелательными те ни казались.

Брайен Сэддлуорт перенес инсульт, когда уничтожили его стадо, и теперь продавал ферму. Бедняга Найджел Дэнби умирает теперь от рака легких, у него тоже нет будущего. Вообще минувший год был плохим для здешних фермеров, даже и без ящура. Так что надо смириться с предстоящим вторжением и подумать о ежемесячном чеке за аренду жилья. Видел бы отец, до чего дошли дела… Когда-то Том Сноуден отказывался даже рассматривать сдачу жилья в качестве небольшого побочного заработка. А теперь на каждой ферме висят объявления, приглашающие туристов. Вернее, висели, пока из-за карантина не были перекрыты все тропы, и туристы исчезли.

Сколько лет они жили в этом холодном сарае под названием дом, с его дубовой лестницей, темными деревянными стенами, окнами с частым переплетом и старинной мебелью. Ник не хотел продавать свои фамильные вещи ради того, чтобы на эти деньги создать для постояльцев комфорт, в каком никогда не жила его родная мать.

Старый Джосс Сноуден, прапрапрадедушка Ника, перевернулся бы в гробу, если бы узнал, что сделал его прапраправнук. Говоря по правде, Ник давно уже запускал руку в фамильное серебро, хранившееся в сиденье дубовой скамьи, покрывая свои текущие издержки. Но долго это не могло продолжаться. Теперь денег хватает, а Стикли предлагает им продать ферму, дом, земли какому-то лондонскому магнату; тот хочет устроить себе здесь охотничий домик, хотя в таком климате тут даже куропатки тощие. Кому нужно брать на себя такую обузу?

Конечно, это не Сандрингемский дворец, куда приезжают на охоту члены виндзорской династии. Уинтергилл-Хаус скорее похож на дом из романа «Грозовой перевал» Эмилии Бронте – на тот дом в непогоду. Но Ник любил в нем каждый деревянный гвоздь. Это его замок, его владения, его королевство. Здесь жили люди еще в древние времена. Он часто выкапывал из земли черепки римской посуды, кельтские застежки для одежды, глиняные трубки, средневековые монеты и изразцы. Где-то в доме у него лежит целая коллекция.

Задняя часть дома, с выгнутыми дугой кровельными стропилами – пятнадцатый век. В семнадцатом столетии Натаниэль Сноуден добавил к дому крепкие стены бутовой кладки и аккуратные квадратные оконца, подобающие пуританскому джентльмену. Его внук Сэмюэл восстановил богатство Уинтергилла, купив окрестные земли, перестроил дом – теперь из него открывался вид на холм Пендл-Хилл и на реку Райбл. Он произвел на свет шестнадцать детей; десять его сыновей разъехались по разным странам.



Потом были Джордж и его сын Джосс, и его сын Джекоб, непьющий прихожанин методистской церкви; он славился по всей долине своим веселым нравом и преуспел в делах при королеве Виктории. Все они приумножали дело своих предков и славились гостеприимством. Дедушка Джо потерял трех сыновей в йоркширской легкой пехоте, а Том, отец Ника, в сороковые внес большой вклад в военную экономику; для Уинтергилла это были одни из самых успешных лет.

И как после этого продавать ферму? Разве такое возможно?

* * *

Пока Ник мылся, Нора открыла Боковой домик, включила отопление и притащила простыни из собственного сушильного шкафа. После похорон она еще успеет купить хлеба, молока и цветы – для «приветственной корзинки». У них так долго не было постояльцев, что она слегка нервничала.

Сейчас она рылась в ящике комода и искала пару кожаных перчаток, достаточно больших, чтобы скрыть ее подагрические пальцы. Теперь мало кто являлся в церковь в шляпе и перчатках, но Нора считала, что без них женщина просто плохо одета. Она села перед туалетным столиком и посмотрела на свои руки.

Вот они, ее выносливые, многолетние друзья. Широкие, с длинными пальцами. Они хватали за задние ноги новорожденных телят, сажали овощи, собирали плоды с фруктовых деревьев, ощипывали перья, поднимали овец, утешали больных ягнят, сжимали вожжи или руль, держали руки умирающих и готовили лучшие бисквиты в округе.

Теперь они стали кривыми и мозолистыми, грубыми от ветра и дождя, с бурыми печеночными пятнами, сморщились, будто печеные яблоки. Скорее мужские руки, чем женские. Тут не помогут ни ланолин, ни бузина.

Когда больше пятидесяти лет назад она выходила замуж за Тома Сноудена, ее отец, Бен Фрост, сказал ей единственный комплимент, и он относился к ее рукам.

– Такими лопатами ты заработаешь себе на жизнь. Гордись ими, – буркнул он.

К тому времени все ее мечты о том, чтобы учиться дальше и уехать куда-нибудь подальше от Скар-Топ, лучше за границу, рухнули из-за войны и чувства долга, велевшего ей спешно вернуться домой. Когда отец что-то приказывал, выбора не оставалось.

В школьные годы она жила в городе, в интернате, и училась в местной женской средней школе. Закончила школу с отличием, и ее уже ждало место в университете. Но началась война, пришлось много трудиться на полях, пытаясь вырастить приличный урожай зерна на сырых холмах. Нужно было кормить нацию, и времени на сожаления не оставалось.

Где была эта нация в последние годы, когда их дела пошли плохо из-за избытка импортного мяса? Когда шерсть, состриженная с овец, никого не интересовала, ягнята тоже – а что уж там говорить про бедных фермеров-свиноводов… Вот если бы супермаркеты покупали британские продукты, тогда, может, и не случилось бы этой жуткой эпидемии ящура.

Когда-то считались нормой одна овца, один ягненок, один акр земли, но верх взяло стремление к интенсификации производства. В фермерском деле было мало гуманности – в округе даже не уцелела местная бойня, зато появилось множество директив и инструкций. И вот теперь природа сказала свое последнее слово. Внезапно ее руки снова зашевелились – это она нащупала в нижнем ящике шелковый шарф.

Сорок лет перед каждым Рождеством в ее коллекцию шарфов Том добавлял новый шарфик. Ее муж не был склонен к романтическим жестам и щедрым подаркам, но то, что он покупал, всегда было качественным и долго носилось. Сейчас она выбрала шарф с синими и лиловыми полосами, не слишком яркий для похорон. Никто не утруждал себя полным трауром, но приличия все-таки надо соблюсти. Старомодные символы давно исчезли: траурная вуаль, чтобы прятать слезы, черная повязка на руке, траурный венок на двери, задернутые в знак уважения шторы, а по пути кортежа мужчины снимали шляпы. Она тоже наденет шляпу в знак уважения и проследит, чтобы и ее сын оделся прилично.

Когда-то Ник был одним из самых умных, красивых и мужественных парней в долине. Он был очень похож на своего отца; от улыбки молодого Тома и его синих-пресиних глаз у нее когда-то перехватывало дыхание. Если теперь у Ника сгорбились плечи, то на это есть причина. На него давит тревога. Его борьба безнадежна. А сегодня ему придется нести на плечах гроб с телом его давнего друга.

Самоубийство Джима донесло до самых дверей их дома боль от крушения их бизнеса. Боль, гнев и смятение. Если викарий позволит себе во время службы какие-нибудь неуместные замечания, она сама лично линчует его. Она была не очень хорошо знакома с новым викарием, да и вообще, верила скорее в Мать-Землю, чем в Бога-Отца, но обязательно посещала церковь в воскресные и праздничные дни и молилась за умерших. Солидарность – вот был их девиз, но их дела говорили намного громче.

Фермеры приедут в церковь по тряской дороге на «Лендроверах» и пикапах с горы по заросшему деревьями оврагу, на дне которого бежала речка, давшая свое имя деревне, и оставят свои машины возле церковного двора. Потом им подадут в «Летящем Орле» чай и сэндвичи; женщины будут трещать и сплетничать, пока не придет время для других дел, но пока что они отвлекутся от фермерской рутины. Нора припудрила свои красные щеки, испещренные красными прожилками. От своих фермерских дел она не отступит ни на йоту.

Как ей хотелось жить в домике в деревне на берегу речки, чтобы там было центральное отопление, хороший камин, чтобы вечером зажигались лампы и не было сквозняков. К ней быстро вернется ее былая энергия, если она будет хозяйствовать и поддерживать чистоту в небольшом доме, а не в этом сарае. Недавно она обнаружила, что засыпает после полудня над книгой и что ей не хватает воздуха при малейших нагрузках. Но что теперь ей стенать о своем здоровье, когда она идет хоронить молодого мужика, у которого остались жена и двое мальчишек.

* * *

Служба была недолгая. Нора признала, что в старинных молитвах было нечто весьма достойное. Церемония помогала осиротевшей семье пройти через мучительное прощание с усопшим. Даже неверующие находили утешение в тех словах. Ник стоял с мрачным лицом, а потом, когда все вышли на осенний ветер и дождь и направились к кладбищу, поддерживал вдову.

Ей было больно смотреть в лицо Карен, видеть на нем непонимание, когда та крепко прижимала к себе сыновей. Работник с фермы обнаружил Джима в поле; к куртке была приколота записка, предусмотрительно защищенная от дождя пластиковым пакетом. Джим был гордым. Он хотел освободить своих сыновей от проклятой участи сыновей фермера. Для него это был единственный выход, но каково теперь его бедным мальчишкам… Тучи расступились, и на секунду выглянуло солнце, залив каменные стены нежно-розовым светом.

В такой день уместнее было бы бродить по пустошам, если снят карантин, а не хоронить молодого мужика, обезумевшего от страха перед жизненными невзгодами. Нора молча выстояла заключительную часть церемонии; она знала, какое горе обрушилось на Карен Гримолдби. Время – плохой лекарь. Оно просто чуточку лишает боль остроты, чтобы можно было дышать и жить дальше. Но боль не проходит никогда.

Она никогда не умела тратить время на болтовню. Женщины должны быть словно каменная стена, крепкими и твердыми, если речь идет об их детях. Семья – вот что самое важное. А чувства надо держать под контролем. Если ты упиваешься своим несчастьем, оно никогда не кончится.

Пройдет время, и она принесет Карен пирог, а ее близнецам коробку сладких овсяных лепешек. Когда будет написан ответ на все письма соболезнования, а затраты на похороны покрыты – когда зима зажмет всех в свой железный кулак, – вот тогда для нее будет самая пора навестить вдову и подбодрить ее. Потому что в это время Карен уйдет с головой в свое горе. К этому времени она будет занята продажей фермы и переездом. И вот еще одна ферма будет разделена на куски и продана под летние дачи для горожан.

Она посмотрела в угол кладбища Св. Освальда, где похоронены те, кто были когда-то для нее самыми дорогими в жизни. Там стояли два скромных могильных камня с надписями на латыни.

«Nos habebit humus». Земля примет нас.

«Mea filia pulchra». Моя красавица-дочка.

Латынь – удобный язык для того, чтобы прятать в нем свое горе. Нора не хотела, чтобы люди видели ее горе. Достаточно того, что отец и ребенок лежали тут вместе под кленом, который пробуждался каждую весну.

Фермеры привыкли к жестокости природы и к смерти, – размышляла она. Серые вороны выклевывали глаза у слабенького новорожденного ягненка, а лисы отгрызали у него голову. Природа не щадит слабых, уничтожает их. Но та эпидемия косила всех без разбора.

Том все-таки выздоровел, а вот Ширли нет. Нора почти никогда не говорила об этом. Зачем? Какой смысл выть, рыдать, кататься по земле от горя, если у тебя есть еще один ребенок и ты должна растить его и следить за порядком на ферме. Когда у тебя есть семья, держи всю свою боль под замком. Вот почему людей из Долин часто называют холодными, бесчувственными и считают, что им неведомо слово «страдание». Однако смерть Джима и беда с ящуром опровергли это поверхностное суждение. На обветренных лицах людей, собравшихся в этот серенький день на кладбище, читались те же страхи и горести, что и у жителей других графств. Правда, фермеры справлялись с ними каждый на свой лад – кто-то с помощью религии, а кто-то пьянства. Ей было чуждо и то и другое, поэтому ей приходилось тяжелее других.

– Какое огромное горе, миссис Сноуден, – шепнул ей на ухо Брюс Стикли. В своем темно-синем пальто классического покроя и отглаженных брюках он казался, да и был, успешным земельным агентом. Нора никогда не доверяла мужчинам, у которых было время на то, чтобы так следить за своими брюками. Она быстро кивнула и отвела взгляд в сторону.

Брюс Стикли в последнее время охотно пускался в беседу.

– Вот и думаешь, что же будет дальше, правда? – продолжал он. – Если установится такой климат, скоро тут и ферм не будет. Вы останетесь последними в долине.

Нора лишь молча пожала плечами.

– Но вам нечего волноваться, – продолжал он, не замечая, что разговор ей неинтересен. – Вы владеете в Долинах весьма престижной собственностью, с тремя магическими ингредиентами. – Он усмехнулся.

– Что ж, говорите. Удивите меня, – едко усмехнулась она.

– Место… место, место, – ответил он. – Южный склон, прекрасный вид на долину и великолепный ансамбль старинных построек. Мало что может соперничать с такими козырями. Даже несмотря на неважное состояние фермы, вы получите за нее кругленькую сумму. Если надумаете ее продавать, я надеюсь, что вы позвоните мне первому.

Будь она мужиком, она бы врезала по яйцам этому карлику с прилизанными волосами и дряблыми веками, хотя бы для того, чтобы убрать хитроватое выражение с его мерзкой рожи. Он думал, что он пуп земли, этот ничтожный червь, пожирающий дохлую собаку.

– Сейчас неуместно говорить об этом, – высокомерно заявила она, пронзив его ледяным взглядом.

– Да-да, разумеется… просто я хочу, чтобы вы знали, – поспешно пробормотал Стикли и скорчил скорбную гримасу, хотя сочувствия в нем было столько же, сколько у волка, прыгающего на овцу.

– Но с чего вы взяли, что мы хотим продать хозяйство? – резко спросила она.

– У Ника нет наследника, да и обстоятельства у вас изменились, – ответил он уже с меньшей уверенностью.

– Как это изменились?

– Я знаю, каково сейчас фермерам с холмов. Я видел, что Ник был на лекции по диверсификации. Вы что, решили перестроить другие амбары?

– То, что мы решили, тебя не касается, молодой человек, – отрезала она. – Я вижу, что ты вылитый папаша. Я знала его. Он всегда торговался до последнего, всегда высматривал что-то подешевле или с уценкой. Вы хорошо нажились на людском горе за все эти годы… Мы пришли сюда проводить в последний путь беднягу, который не выдержал обрушившихся на него неудач, а не для того, чтобы торговаться над его гробом. Надо уважать людей.

Она повернулась спиной к земельному агенту и пошла к могиле, чтобы бросить в нее горсть земли. Ей не хотелось, чтобы Брюс Стикли заметил, что его слова попали в точку.

Значит, уже ходят сплетни, что Нора с сыном, как и многие фермеры, готовы на перемены. Достаточно лишь зайти в рыночный день в офис агентства недвижимости, и досужие умы тотчас сложат два плюс два и получат пять. Ник был прав: Брюс положил глаз на их дом и хочет приобрести его для себя. Что ж, она скорее продаст ферму себе в убыток, чем согласится на такое унижение.

На север

В Брэдфорде шел дождь, потом, когда путники свернули с М62 на шоссе на Скиптон, повалил мокрый снег; но Кэй Партридж неустрашимо вела «Фрилендер» на север по А65. В Сеттле на тротуарах лежал снег. Они осторожно двинулись на подъем. Густые снежные хлопья, похожие на гусиные перья, ложились на ветровое стекло.

Стараясь не впасть в панику и радуясь, что уборочные машины уже почистили дорогу, Кэй карабкалась и карабкалась наверх, переезжая при тусклом свете дня звякающие решетки, не дающие домашнему скоту выходить на дорогу.

– Мы почти приехали? – спросила Иви, ее дочь; сунув в рот палец, она с интересом глядела на снег.

– Последний бросок, лапушка, – ответила она, не решаясь остановиться, чтобы автомобиль не сполз вниз, в ловушку, где они надолго застрянут. Машина была забита до крыши постельными принадлежностями, игрушками, книгами, продуктами из холодильника свекрови, видеоаппаратурой, пластиковыми мешками с одеждой. Так что балласта оказалось много.

После того как она решила арендовать коттедж, все сложилось так гладко, словно ее решение было не импульсивным, а тщательно продуманным.

Она влюбилась в Уинтергилл-Хаус сразу, как только увидела его на экране. Возможно, все дело в его названии, близком к представлениям о доме ее мечты. Еще ей хотелось найти дом на зимние месяцы, а тут даже в слове «Уинтергилл» была зима, «уинтер». Дом выглядел старинным, одиноким, да еще стоял на склоне холма. Да и все остальное тоже ее устраивало. В доме имелось три спальни, и он был частью старинной фермы. Еще Кэй просмотрела на всякий случай кучу информации об окрестностях. Уинтергилл-Хаус находился неподалеку от Банкуэлла, где когда-то жила ее бабушка, хотя, конечно, ее едва ли кто-то теперь вспомнит. Собственный сайт был даже у деревенской школы. Кэй захотелось вернуться в Йоркшир; для нее это знакомая территория, хоть она и не возвращалась туда много лет.

И вот теперь они очутились в другом мире, а колеса с хрустом принимали первый снег. Это было на грани восторга, но одновременно и пугало. Ведь еще только ноябрь, что-то рановато для снежных буранов. Скоро покажутся огни Уинтергилла, словно бакены на большой реке. Потом непогода отрежет эту ферму от всего мира, но Кэй на это наплевать.

– Ну вот, мы и одолели эту гору, – с облегчением вздохнула Кэй и повернулась к дочке; та уже спала, закутавшись в одеяло. Что ж, теперь можно сделать остановку, выкурить сигаретку и перевести дыхание, наслаждаясь мгновением и в то же время стыдясь своей слабости. Может, ей снится все это? Может, сейчас она проснется в Саттон Колдфилде и увидит склонившуюся над ней свекровь?

* * *

Бедная Юнис! Она без стука влетела в спальню Кэй, размахивая билетами.

– Я купила места в первом ряду бельэтажа на День рождественских подарков!.. Замечательно, да?

– Да, вы очень заботливы, но, боюсь, в этом году мы не будем встречать здесь Рождество, – прошептала Кэй. – Я забронировала деревенский дом в Долинах.

– Забронировала и ничего нам не сказала? – ужаснулась Юнис. – Надолго? Давай все переиграем и перенесем заказ дома на январь.

– Мы уедем сразу, как только начнутся каникулы… у меня аренда на полгода, – ответила Кэй, стараясь не замечать ужас, появившийся на лице Юнис.

– Но ведь так нельзя… ни с того ни с сего уехать и оставить нас, – застонала Юнис. – Ведь на носу Рождество… Как же школа? Нельзя взять Иви под мышку и тащить неизвестно куда. Что в тебя вселилось такое? После всего, что мы для тебя сделали. По-моему, тебе надо посоветоваться с твоим психотерапевтом.

– Я уже советовалась, – ответила Кэй. – Так что я действую осмысленно, а не с бухты-барахты. Скоро год, как нет Тима. Все это время вы очень заботились о нас с Иви, и я вам невероятно благодарна и следовала всем вашим советам. Но я не могу вечно сидеть у вас на шее, жить в вашем доме, болтаться как неприкаянная. Мне надо жить дальше. Надо вернуться к прежней работе.

– Чепуха. Все это твоя депрессия – она толкает тебя на необдуманные поступки. Бедняжка Иви, что скажет она по этому поводу? Она так ждет Рождество. Она привыкла к своей школе, они поедут с классом смотреть рождественскую пантомиму. Мы с дедушкой хотим побаловать ее чем-нибудь особенным. Хотя, конечно, отца ей уже не вернешь… – Глаза Юнис наполнились слезами, и Кэй почувствовала себя чудовищем, ведь она портила все планы своей заботливой свекрови.

– Да, Тима уже никто нам не вернет, и это Рождество будет ужасным. Мы все будем вспоминать прошлый год и весь тот кошмар. Вот я и решила как-то вырваться из горестных воспоминаний. Сначала думала поехать в Африку, на сафари, или в Марокко, где не празднуют Рождество…

– Нельзя лишать девочку праздника, – в ужасе возразила свекровь.

– Ну, без Рождества можно обойтись. Многие уезжают на это время в другие страны. Но потом мне пришла в голову более удачная идея. Мы можем пожить несколько месяцев в деревне. Я нашла в Интернете симпатичный дом. В графстве Йоркшир. – Она замолчала, решив, что Юнис ее не поймет.

– Йоркшир! У черта на куличках! – с отчаянием выкрикнула свекровь.

– Почему бы и нет? Там выросла моя мама. Долины очень красивые. Там тихо и безопасно, люди приветливые. Недавно у них была большая беда. Я хочу проявить солидарность со своими соплеменниками, – ответила Кэй, решив никого не посвящать в свою истинную причину – в мечту, которая несла ей утешение и придавала храбрости.

После гибели Тима в автоаварии в канун Рождества горе словно заморозило ее, отняло всякую волю; Кэй была не в силах принять даже самое безобидное решение. Да еще родители Тима окружили ее необычайной заботой; их агрессивная доброта отрезала ее от реальной жизни. Кэй задыхалась от нее. Она понимала, что за всем этим лежит их желание не отпускать от себя Иви, единственную внучку. Теперь пришло время двигаться дальше.

– В Долинах холодно и мокро, а еще там была эпидемия ящура, – не унималась Юнис, не желая сдаваться. – Туда можно поехать летом, но не среди зимы. А как быть со школой?

– У них там есть школы. Да и там не Антарктида. – Кэй прикусила губу, чтобы не обидеть свекровь своим раздраженным тоном, и старалась дышать ровно и глубоко.

Юнис решила вызвать подмогу и крикнула мужу, дремавшему в зимнем саду за чтением газеты.

– Деннис! Иди сюда! Ты только послушай, что придумала Кэй. Как же мы будем жить без Иви? Она вылитый Тим, те же серые глаза, такой же нос. – Из ее глаз снова полились слезы, но Кэй уже приготовила убедительные аргументы.

– Увы, она не Тим. И она не может заменить вам сына. Девочке нужно самой справиться с трагедией. А делать вид, что Тим не погиб, тоже толку мало. – Она дала выход раздражению, копившемуся в ее душе долгие недели.

– Что ты имеешь в виду? – покраснев, закричала Юнис.

– Вы говорите о нем так, словно он живой и вот-вот вернется, как только закончится его деловая поездка. Иви думает, что он вернется домой к Рождеству. Она написала письмо Санта-Клаусу, в котором просит вернуть ее папочку. Я не хочу ее обманывать. – Кэй помолчала. – Мне надо было давно сказать об этом. Я знаю, вы хотите сделать как лучше…

– Нельзя быть такой жестокой! Мы стараемся ее защитить. Она еще слишком мала и не понимает, что такое смерть. У нее начнутся кошмары. Ведь ей всего семь лет.

– Даже маленький ребенок должен знать, что смерть – часть жизни, что иногда случаются ужасные вещи. Каждый раз, когда я пытаюсь рассказать ей про несчастный случай с Тимом, она закрывает ладонями уши и говорит, что папа уехал зарабатывать денежки. Не надо превращать его в какого-то гипсового божка или делать вид, что он просто живет где-то в другом месте. – Кэй замолкла, увидев боль на лице свекрови. Но правду надо было сказать.

– Мы лишь делаем то, что лучше всего для Иви, – растерянно пробормотала свекровь.

– Конечно, я понимаю… мы все страдаем без него; он так безумно уставал из-за своей работы… спрашивается, ради чего?

– А что ты хотела, девочка моя? Он обеспечил вам обеим хорошую жизнь. Он умер ради своей семьи. – В глазах свекрови вспыхнул огонь.

– Он все время пытался втиснуть в свой и без того напряженный график что-то еще. Он гнал по автотрассе в плохую погоду, опаздывая, как всегда, на очередную встречу, хотя должен был провести эти часы с нами. Он умер так же, как жил, – в спешке. Это так несправедливо… Я просто не могу находиться тут… в канун Рождества. Неужели вам это непонятно? Мне надо уехать отсюда, пока я еще в состоянии что-то делать самостоятельно.

Больше сказать было нечего.

– Ты так ожесточилась за последние месяцы. Мне надо было бы догадаться, что ты что-то задумала. Я надеюсь, ты не заразишь Иви своей депрессией. – Перчатки были сброшены.

– Кто-то ведь должен говорить Иви правду. Я с готовностью отказалась от своей карьеры и растила ее, но я не могу молча и равнодушно слушать, как вы внушаете ей, что Тим не умер. Сколько раз мы переезжали с места на место ради его карьеры? Сколько раз покупали новую мебель и налаживали заново свою жизнь? Вы забыли, что наша мебель все еще лежит в хранилище и что наш переезд был в самом разгаре, когда Тим погиб? Или то, что он отложил окончательное переселение на январь, чтобы не пропустить торговую конференцию во Франкфурте? И вот я оказалась после катастрофы у вас, беспомощная, парализованная от ужаса и безделья. Он так много работал – слишком много, – и как отблагодарила его проклятая фирма? Почти никто из его коллег не удосужился приехать на похороны. Они просто швырнули нам деньги для очистки совести… Теперь я могу никогда не работать… Неужели вы думаете, что мне не хочется увидеть его живым? Господи, да я бы все отдала за то, чтобы он вошел сейчас в дверь! Но я видела его мертвым… Я не могу быть в канун Рождества в этом доме… Простите меня, Юнис. И скажите мне, почему все так случилось? Вот он был, и вот его нет. А у меня ничего не осталось. Я не мать-одиночка, я не разведена, но я вдова с ребенком.

Из Кэй хлынула накопившаяся горечь. Она видела огорченное лицо Юнис, но уже не могла сдержаться. Она протянула руку, словно успокаивая, и продолжала:

– Вот только что жизнь была как конфетка, пирог в духовке, пудинг на полке, индейка в холодильнике, Иви прыгала от радости и ждала, когда папа привезет елку. А потом – взрыв, и нам осталось лишь утирать слезы, улыбаться, чтобы Иви ничего не заподозрила, и делать вид, что Тим лишь задержался на работе. Так мы и живем до сих пор. В новом году все должно быть иначе, ради всех нас.

Подняв глаза, она увидела, что свекровь молча кивнула. Свекор, стоявший в дверях, положил руку на плечо Кэй.

– Девочка права, мать. Иви нужно жить дальше и смотреть вперед. Это у нас остаются наши воспоминания, а у нее есть ее мама. Они должны делать то, что нужно им. Я не знаю, Кэй, как ты справлялась с нервами все это время.

Деннис Партридж был не из тех, кто любил длинные речи, и Кэй стало стыдно, что она огорчила родителей мужа.

– Что же нам делать, Деннис? – спросила его жена.

– У нас появилась возможность поехать в Бат и навестить твою подругу; она давным-давно зовет нас в гости. Пора пошевелиться и нам. А Кэй с Иви навестят нас, когда устроятся на новом месте, правда? – Деннис умоляюще посмотрел на невестку.

– Конечно, и вы приезжайте к нам на Новый год, – ответила Кэй, испытывая облегчение оттого, что тяжелый разговор позади. Теперь возврата не было. Хорошо, что ее не будет в Саттоне на Рождество. Она спрячется от этих праздников там, где ее никто не знал, чтобы на нее не показывали пальцем и не говорили, что она «та самая женщина, у которой муж погиб в канун Рождества».

Им повезло. Страховки, выплаченной за мужа, хватит и на жизнь, и на развлечения. Теперь она хочет осуществить свою мечту. И пока этого для нее достаточно.

* * *

Кэй потушила окурок и вгляделась в темноту. Конечно, она рисковала до смешного нелепо, арендовав дом, который никогда не видела. Но она чувствовала, что все в порядке. Уинтергилл показался ей самым подходящим местом, где она проведет несколько месяцев и подумает о своем будущем. Это будет ее нора. Зимняя темнота спрячет их от любопытных глаз. Тут ее никто не знает. Мало кто помнит ее мать, уехавшую из дома еще студенткой. Эх, если бы ее родители были живы! Увы! А она была у них единственным ребенком и после их смерти осталась совсем одна. Так что на поддержку родных рассчитывать не приходится.

Переезд даст ей некоторую передышку. Может, она поймет, как лучше объяснить Иви, почему папочку не нужно включать в список рождественских поздравлений.

Она опустила стекло еще ниже и выглянула наружу. Снег сменился дождем; ее лицо укололи ледяные капли. Что ж, пора ехать дальше и проверить полный привод внедорожника и ее собственную фантазию.

* * *

Ник отмокал в ванне, когда до его слуха донесся звонок в дверь, а Маффин залился внизу, в холле, яростным лаем. Матери дома не было; она вернется, когда сделает все свои дела в церкви. Придется ему самому вылезать из воды и идти открывать дверь.

Ключи для Партриджей лежали на столике в холле. Супруги задерживались, изрядно задерживались, и Ник надеялся, что из-за дождей, обрушившихся в последние дни на Йоркшир, они аннулируют свой заказ. Барометр не обещал ничего хорошего. Горожане ведь неженки, если речь идет о плохой погоде. Вылезать из ванны не хотелось, но звонки не прекращались. Чертыхнувшись, Ник схватил полотенце и спустился по лестнице, оставляя мокрый след на темном дубовом полу.

– Да? – рявкнул он.

За дверью стояла молодая рыжеволосая женщина в шапке с помпоном.

– Это Уинтергилл-Хаус? – спросила женщина, дрожа от холода и стараясь не смотреть на голого мужчину, прикрытого небольшим полотенцем.

– Да. – Ему стало неловко, но он старался не подавать вида.

– Простите, что мы приехали так поздно, но мы задержались в дороге. Я пришла за ключом. Мне жаль, что я вас побеспокоила.

– Нет проблем, – буркнул он, ругаясь про себя. – Заходите в дом. Сейчас я оденусь.

Он зашагал наверх, оставив ее в холле, где она стала разглядывать старинные гравюры и черные дубовые панели. Черт побери, теперь ему надо одеваться и возиться с постояльцами. Почему они не могли приехать раньше, как цивилизованные люди? Вот всегда так с этими горожанами. Весь вечер испорчен. Он поискал на столе среди хлама свою связку ключей.

В прежние времена они вообще ничего не запирали, ни дома, ни амбары, ни гараж с тракторами и пикапами. А теперь они живут, словно на военной базе, прямо Форт-Нокс какой-то, а не Уинтергилл-Хаус. Только в прошлом месяце какой-то ловкач стибрил верхний ряд камней со стенки, огораживающей владения фермы, сотни камней. Небось продал их где-нибудь на строительном рынке в соседнем графстве по пятерке за штуку. Вот и квадроцикл приходится запирать, чтоб не увели.

Ник натянул джинсы и свитер, обтрепанную куртку «Барбур» и, по привычке, старую кепку. Маффин радостно засуетился, решив, что они поедут в поля. Дождь перестал. На темном небе показалась луна. Ник повел внедорожник к Боковому дому. В машине сидели только женщина и ребенок. Где же супружеская пара, которую ожидала мать? Не слишком-то она обрадуется появлению на ферме ребенка.

Двор был погружен в темноту; на незнакомых людей загавкали сторожевые собаки. У Бокового дома Ник достал из кармана ключи. Обычно это была работа матери – она водила жильцов по дому, показывала им комнаты, кухню, выключатели и все такое. Его дело – следить за исправностью электрики и вовремя пополнять запасы топлива.

– Отопление включено. В доме тепло, воздух свежий. Остальное вам покажет утром миссис Сноуден. Она оставила для вас на столе корзинку с самым необходимым. Так что разбирайтесь, – сообщил он, стоя в темноте и не зная, что еще сказать. Будь он проклят, если станет суетиться вокруг этих новых жильцов.

– Спасибо, – поблагодарила рыжая. – Джинива, скажи дяде спасибо.

Девочка опасливо смотрела по сторонам.

– Мы будем тут жить? Как темно. Мне не нравится…

– Иви, все будет хорошо… Дочка очень устала… А я думала, что мы будем жить в самом Уинтергилл-Хаусе…

Он почувствовал их разочарование и лишь пожал плечами.

– Нет-нет, тут без вариантов… Благодарите Брюса Стикли – это он ввел вас в заблуждение. Он выставляет наш дом на сайте и расписывает его достоинства, но не сообщает, что жить придется в другом месте. Вы можете предъявить к нему претензии, но жить будете здесь. Тут все совершенно новое. Устраивайтесь, миссис Партридж.

Попятившись, он вышел во двор и с облегчением закрыл за собой дверь. Прошедший день выдался нелегким, но он наконец-то позади. Теперь можно выпить виски и послушать Баха.

* * *

У Кэй не было сил спорить, когда Иви захныкала.

– Мне не нравится этот дом. Тут воняет. – В самом деле, в доме пахло навозом, пылью и старым дезинфектантом.

– Мы приехали. Давай достанем все, что нужно для ночлега, и выпьем какао. Уже поздно, мы с тобой устали. Завтра во всем разберемся. – Кэй оглядывалась по сторонам и пыталась убрать разочарование из голоса. Видно было, что их поселили в переделанном амбаре. Пахло сосной и свежей краской, пустой комнатой и новой занавеской, а также химическими моющими средствами.

В доме было чисто, опрятно, безупречно продумано, но без всякой изюминки: циновки из морской травы, непременная сосновая мебель, декор в стиле восьмидесятых. Кухня безупречная, оборудованная всем необходимым. А что она ожидала? Панели из черного дуба, каменные полы, древние потолочные балки и большой уютный камин? Ее бабушка жила не так в своем банкуэллском коттедже.

Этот дом можно поднять и перенести в любой пригород. Даже стены были украшены стильными гравюрами, старинными картами и сценами из деревенской жизни. Внезапно Кэй почувствовала, что готова расплакаться. Они оказались беженцами в чужом краю, зависящими от незнакомых людей. Этот мужчина держал себя с ними грубо и сурово. Может, его жена окажется более приветливой. Сердце Кэй сжималось от усталости. Что я наделала? Зачем приехала с дочкой в это угрюмое место?

Она налила усталой дочке какао, постелила на ее кровать под простынку пластиковую подложку (в последний год, после всех переживаний, Иви иногда просыпалась мокрая). Подвинула к кроватке ящик для лампы-гриба и мягких игрушек Beanie Babies. Сегодня можно будет обойтись без убаюкивания.

Потом она налила себе в чашку из фляги щедрую порцию рома. Назад дороги нет. Они застряли в этом доме на вершине холма. Она следовала своей странной мечте, полагаясь на удачу. Почему в темноте все кажется хуже, чем на самом деле?

* * *

Наутро Кэй проснулась и долго глядела на потолочные балки. Тишина нервировала ее: никакого городского шума – скрежета тормозов, стука дверей, громкого радио или полицейских сирен вдалеке. Спали они долго. Отодвинув шторы, Кэй увидела сад, окутанный сырым туманом, клубившимся как дым. Поодаль она различила белые контуры Уинтергилл-Хауса, но лишь контуры.

Она снова легла и мысленно прикинула список первоочередных дел. Если они останутся тут жить, значит, дом нужно немного модифицировать: на твидовую софу набросить плед, а на него положить несколько ярких подушек, на стены повесить постеры, чтобы прикрыть анемичную краску. Они поедут на ближайший рынок и купят все необходимое, чтобы в доме стало веселее.

Они не спеша позавтракали с дочкой ломтиками тостов и вареными яйцами из хозяйской корзины. Иви удалилась на софу и, сунув палец в рот, стала смотреть детский телевизионный канал в окружении своих игрушек. Кэй с интересом осмотрела переделанный амбар. Почему хозяева выбрали такой городской дизайн? Где же галереи на верхнем этаже и незакрытые стропила, которые она видела в журнале «Жизнь за городом»? Даже большие амбарные двери были закрыты камнем, разрушая романтический дух этого места.

Лишь высунувшись из двери наружу, Кэй поняла, что ветер гонит дождь по саду, словно дым костра. Она уже забыла, как сыро бывает в Йоркшире. Им с дочкой понадобится какое-то серьезное снаряжение от непогоды – непромокаемые плащи и резиновые сапоги. Анораки вряд ли выдержат ветер с дождем.

Конечно, действительность резко отличалась от той картины сельской идиллии, какую рисовала себе Кэй: газета в почтовом ящике, бутылка молока на крыльце, автобус, направляющийся на рынок. Как же она проживет без любимой газеты «Гардиан»? Ей столько всего нужно узнать у миссис Сноуден да не забыть бы поблагодарить ее за корзину с припасами. В спешке она захватила в дорогу только замороженные продукты, завернув их в газету. Но вдруг снегопад отрежет их от ближайшей продуктовой лавки? Кэй принялась составлять список самой необходимой провизии на этот случай. Она чувствовала себя словно покоритель Арктики.

Потом она перенесла из внедорожника всю одежду и решила, что та слишком яркая для деревни. Книги и игрушки Иви она сразу складывала в свободной комнате. Кэй уже закрывала дверь, держа в руках охапку видеокассет, когда на дорожке показалось привидение в потертом макинтоше, с капюшоном на голове, напоминавшее знаменитую фермершу Ханну Хоксвелл, героиню телепередач. В руках оно несло поднос, накрытый чистым полотенцем.

– Я рада, что застала вас, миссис Партридж. Простите, что я не встретила вас вчера вечером, но надеюсь, что вы устроились нормально. К сожалению, погода у нас плохая, да и прогнозы не утешают… слишком рано в этом году пошли дожди и холода, – сказала розовощекая пожилая женщина, выглядывая из-под капюшона. – Я принесла вам кусок своей выпечки, а то вдруг у вас ничего нет из еды. Это паркин, наша местная коврижка.

– Заходите, заходите, миссис Сноуден, – пригласила Кэй. – Мы как раз хотели зайти к вам и поблагодарить за молоко, яйца и хлеб.

– Добро пожаловать в наши края. Вы храбрые, раз решили приехать сюда в конце года. В этом сезоне вы первые наши постояльцы. Как вы догадываетесь, этим летом наши края не пользовались популярностью у отдыхающих. – Голос хозяйки звучал низко и ровно, лишь с небольшим йоркширским акцентом, а речь была правильная, речь образованного человека.

– Передайте благодарность вашему мужу; он просто спас нас вчера, – сказала Кэй и увидела, что на лице женщины появилась улыбка, потом раздался гортанный смех.

– Сейчас скажу Николасу. Конечно, минувший год выдался тяжелый, но мой сын все равно не мог так постареть. Это он вас впустил.

– Ой, извините, – пробормотала Кэй. – Было темно, я так устала и не очень его разглядывала. – Старая фермерша засмеялась. На звуки разговора из комнаты вышла Иви; она все еще была в пижаме, светлые волосы падали на лицо. – Это моя дочка Джинива. Иви, поблагодари миссис Сноуден за завтрак; а еще она принесла нам к чаю поднос с паркином.

– Что такое паркин? – Иви с подозрением смотрела на плоские коричневые квадратики.

Улыбка пропала с лица миссис Сноуден.

– Я думала, что вы приедете с мужем, миссис Партридж, – пробормотала она, удивленно глядя на девочку.

– Вероятно, мы просто не поняли друг друга. Нет, мы приехали вдвоем с Иви. Хотим немного пожить тут в тишине и покое, – ответила Кэй, не желая вдаваться в подробности.

– Значит, она будет ездить в школу в Уинтергилл? Автобус собирает детей в конце дороги.

– Мы пока не решили… возможно, я сама буду учить ее дома, пока мы не вернемся в свои края. Для нас это вроде как эксперимент, верно, Иви? – Кэй обратилась к дочке, но та лишь пожала плечами.

– Тут у нас хорошая школа, одна из лучших. Пат Баннерман крепко держит все в руках. Мои дети ходили в нее когда-то… – Женщина вдруг резко замолкла, потом добавила: – Я не уверена, что девочке понравится в нашем доме.

– А я уверена, что все будет хорошо. Иви спокойная, хлопот вам не доставит, а нам нужно немного отдохнуть от привычного распорядка. Не знаю, стану ли я отдавать ее в школу. – Между тем Иви снова вернулась к телевизору. – Нам нужно кое-что купить из одежды для такой погоды. Где лучше всего?

– Сколько ей лет? – спросила женщина глухим голосом.

– Почти восемь. Она высокая для своих лет, но в остальном еще ребенок. – Кэй стало любопытно, почему миссис Сноуден проявила интерес к Иви.

– Ей будет скучно на этих холмах. На фермах почти нет детей. Все уезжают в школу. Присматривайте за ней – фермы не детская площадка. Обычно я отказываю семьям с детьми. Я думала, что вы приедете сюда с мужем, как я уже говорила. Мы не можем брать на себя ответственность, если что-то… Впрочем, сейчас работы на ферме немного…

– Не беспокойтесь, Иви разумная девочка, она привыкла к осторожности. Я позабочусь о том, чтобы она вела себя хорошо. И спасибо за коврижку. Сама я ничего не пекла давным-давно, – призналась она. У Юнис всегда было полно кексов и пирогов, но у Кэй после гибели мужа пропал аппетит.

– У нас принято печь пироги, вернее, было принято. Молодежь теперь тоже ленится и покупает готовую выпечку. А ведь неизвестно, что туда кладут, верно? Ну ладно, устраивайтесь. Не буду вам мешать. Вас все тут устраивает? Вопросы какие-нибудь появились? – Миссис Сноуден пошла к двери.

– Мне хочется узнать побольше о вашем старом доме. Я вижу, что у него богатая история. Я-то думала, что мы поселимся в нем. – Кэй решила не скрывать свой интерес к дому.

– Дом состоит из многих кусков, к нему постоянно что-то пристраивали, а что-то сносили. Мой сын знает о нем все, это его сфера интересов. Семья моего мужа владела домом со времен королевы Елизаветы. Попросите Ника, чтобы он устроил для вас экскурсию, если вы не боитесь беспорядка. Мы с ним живем, так сказать, спина к спине. Нас это устраивает. – Миссис Сноуден улыбнулась. Кэй понравилась эта женщина, несмотря на ее суровый вид и резкие манеры. Вероятно, она была красавицей – у нее высокие скулы и острый взгляд голубых глаз.

– А ваш муж? Он тоже фермер? – спросила Кэй.

– Нет! Разве что он пашет поля в угодьях святого Петра. Он ушел из жизни много лет назад, еще до этой политики в отношении фермеров. Он восхищался Мэгги Тэтчер и думал, что нам всегда будет хорошо.

– Простите. Должно быть, этот год выдался для вас нелегким. Поля пустуют. – Кэй сочувственно кивнула, надеясь, что она не огорчила вдову.

– Ох, милая, я и не предполагала, что доживу до такого. У Тома были хорошие земли. Я была моложе его, а времена были проще, чем нынешние. Тогда можно было послать детей на учебу в университет. Он тяжело работал ради своей семьи – этого у него не отнимешь. Как хорошо, что он не видит, как уничтожены все его племенные животные. А вы не замужем? – Миссис Сноуден замолчала, ожидая ответа.

– Мой муж погиб в автомобильной аварии в прошлое Рождество. Это было очень тяжело. – Ей всегда было трудно произносить эти слова, но лучше уж ничего не скрывать. Чтобы не вышло недоразумений.

Миссис Сноуден посмотрела ей в глаза прямым взглядом, и что-то невысказанное произошло между двумя женщинами.

– Извините… Значит, думаю, вы не рады Рождеству.

– Тут много чего накопилось, – вздохнула Кэй. – Но Иви еще слишком маленькая, чтобы это понять.

– Надеюсь, вы позволите мне говорить прямо, – прошептала миссис Сноуден. – Отдайте ее в школу. Там она хорошо встретит Рождество. Ну а вы сможете побыть в стороне от праздника, наедине со своим горем. Может, вам станет легче. Надеюсь, вам тут будет хорошо. Смена обстановки так же полезна, как и отдых, но горе останется с вами навсегда. – Она помолчала. – Поезжайте в Скиптон, там на Хай-стрит есть рынок. На нем можно за полцены купить зимние шмотки. Погода у нас непредсказуемая. Знаете, что говорят про йоркширский климат? Девять месяцев зима, а три месяца плохая погода. – Она засмеялась.

– Так любила говорить моя бабушка Нортон. Она жила в Банкуэлле. Я приезжала к ней на каникулы, – сообщила Кэй.

– Нортон, надо же. Тогда мы практически родственники, если это так. Когда-то это была большая семья… Может, я знала ее?

– Она была Бетти Нортон, замужем за Сэмом. Мою мать звали Сьюзен… она училась в школе в Сеттле.

– Ну, я училась намного раньше… Господи, мир тесен! Она была членом Женского института?

– Возможно, была. Впрочем, она умерла много лет назад. Мама продала ее дом.

– Мне тоже хочется жить в каком-нибудь маленьком доме в Банкуэлле, но это уже другая история… Ну, мне пора. Сейчас расскажу Нику, что ты подумала, будто я его жена, – уже у двери миссис Сноуден показала пальцем на Иви. – Следите за ребенком и определите ее в школу. – Она заковыляла сквозь туман к большому дому, качая головой.

– Чем мы сегодня займемся, лапушка? – Кэй присела на краешек софы.

– Поставим видео и закажем пиццу, – ответила Иви.

– Мечтать не вредно. Мы в деревне, так что пойдем на прогулку, подышим воздухом. Мне хочется взглянуть на старый дом. Тут много интересного. Давай сметем паутину и наберем красивых листьев для окон. Ну, давай, надевай сапоги и анорак, – бодро и весело проговорила Кэй, хотя у самой на душе скребли кошки. Ничего, что она поведала хозяйке истинную правду о себе. Только бы та не стала ее опекать. Впрочем, Иви можно отдать в деревенскую школу. Идея неплохая.

* * *

Хозяйка Хепзиба глядит на противень с выпечкой, остывающей на кухонном столе. Собака поглядывает из угла на перечное печенье, но с места не вскакивает, боится ее. Уже начинается сезон для поминального печенья, но это разве выпечка? На Мартынов день с печенья начинается малый пост, время для молитвы и воздержания. Хепзиба вдыхает запах меда и молока, символы неба и земли, а еще запахи перца, гвоздики и миндаля. Куда же делись ее решетка и сковородка? Молодежь ничего не смыслит в священном кулинарном искусстве. Разве можно такими вещами накормить бедных и облегчить страдания усопших душ?

Она выглядывает в окно, невидимая для живых. Во дворе прыгает и танцует девочка, словно пухлый подсолнечник, ее носик испачкан в пыльце пижмы. Вот она пробегает по луже. Ох, что же мать за ней не смотрит? Хепзиба замечает движение в зарослях на границе фермы.

Вот если бы кузина Бланш слушала разумные доводы… но ребенок будет теперь притягивать ее сюда словно магнит. Покоя не жди. Бланш так легкомысленно обращается с чужими детьми. Она начнет озорничать, когда тьма перевесит свет. Вставай, Уинтергилл, и гляди в оба. Опасность близка. Наша молитва принесла нам ребенка, но на этот раз мы должны окончательно покончить со злом или мы будем прокляты.

Почему же это время года приносит одни лишь горести в мое сердце? Почему оно порождает ненависть и отчаяние? Все начинается заново.

Знаменитое перечное печенье Хепзибы Сноуден, 1653

8 унций (226 г) меда

2 унции (56 г) сливочного масла

12 унций (340 г) молотой овсяной муки и немного молока, чтобы намочить имбирь, гвоздику и молотый перец


Нагрейте сливочное масло и мед до мягкости и добавьте все остальные ингредиенты. Выложите тесто кольцом.

Смажьте сливочным маслом сковороду или решетку. Очень медленно (около часа) выпекайте кольцо с одной стороны. Мед не должен подгореть.

Еще раз смажьте сковороду или решетку. Нарежьте кольцо на куски, переверните и выпекайте 15 минут, чтобы они подсохли.

Желательно дать печенью полежать несколько дней.

* * *

– Ну-ка, пошевеливайтесь, а то мы опоздаем, и пастор рассердится. – Хепзиба надела черную шляпу с широкими полями и подгоняла служанок, чтобы они поскорее одевались. В воскресенье всегда приходится спешить, ведь надо еще спуститься в долину и успеть к Св. Освальду в Уинтергилл. Натаниэль возился с сапогами, в которых пойдет потом на поле; он не желал тратить лишнее время, когда надо сделать сотню дел. Новый священник строго следил за тем, чтобы прихожане аккуратно посещали церковь. Если что – он и соглядатаев пришлет, чтобы проверить, не спят ли Сноудены, не пренебрегают ли они своим духовным здравием. Пастор Бентли не был склонен к компромиссам. Он был преданным сторонником Кромвеля и пуританской морали.

Хепзиба заботилась о своих подопечных будто наседка о цыплятах. Никто не шел в храм без чистого льняного воротника и манжет, теплых башмаков и плащей, будь то хозяева или слуги. У очага крутилось колесо прялки, не знали праздности и вязальные спицы. В духе времени, когда на шее не носили изящные кружева, а детям не шили одежду, как это ни печально. Ей надо учиться терпению и ждать волю Господа, может, он и пошлет ей ребеночка. Она покраснела от смущения и ускорила шаг, спускаясь с горы.

В каменном храме было морозно; домочадцы сели на скамью, тесно прижавшись друг к другу. Хепзиба видела, что пастор хотел утвердить свой авторитет над этой пестрой конгрегацией негодяев-папистов и бывших роялистов. С багровым от рвения лицом он взошел на кафедру. Сноудены сидели на своей обычной скамье с онемевшими от холода ногами. Голые каменные стены, откуда были убраны все неподобающие изображения, не могли отвлечь внимание от надвигавшейся бури. Натаниэль, ее супруг, уже задремывал; Хепзиба слышала, как урчал его живот, соскучившийся по еде.

– Слово Господа сошло на меня неугасаемым огнем. К нам приближается время Адвента, время ожидания, время поста и покаяния. Между тем мне стало известно, что некоторые из нас до сих пор не отступились от языческого обычая жечь костры, устраивать пирушки и уже готовятся к Святкам и Рождеству.

Да будет вам известно, что уже несколько лет практика празднования Рождества объявлена вне закона властями этого региона. Подобные действия оскверняют Священное Писание. Рождество Господа нашего – торжественное и серьезное событие, ему приличествуют пост и молитва. Но я слышал, что среди вас есть те, кто превращает это в греховное богохульство, распущенность, вольнодумство и служит скорее Сатане, чем покаянию.

По рядам прихожан пронесся ропот, люди наклонили голову, чтобы скрыть покрасневшие от стыда щеки, многие вспоминали недавнюю игру в карты, лицедейство и пьяные пирушки. Хепзиба внимательно слушала. В это утро Бентли метал громы и молнии.

– Вы ловко прячете свой стыд, распутники, танцующие и поющие в священную субботу; картежники, пьяницы и драчуны. Берегитесь! Глаз Господа все видит. Он не терпит глумления над святой верой. В Книге Судного Дня написано, что госпожа Палмер погрязла в похоти и разврате, что она выставляет напоказ свое тело с таким легкомыслием, что хоть зови констебля. Разве школяра Ноулса не застали в постели с некой Бесс Фордалл, где они лежали как муж и жена, попирая священные узы брака? Некоторые из вас за двенадцать дней Рождества позорят Господа нашего больше, чем за предыдущие двенадцать месяцев.

Он помолчал, набирая сил для новой тирады.

– Никогда больше не отмечайте Рождество. Не поносите Его страдания своими вольностями. Уже несколько лет действует всеобщий обычай отказаться от соблюдения этого фривольного действа в пользу молитвы и поста. Пускай Рождество станет еще одним рабочим днем и не более того, иначе вас ждет кара небесная. Как бы вы ни грешили в эти недели в прошлые времена, теперь перед вами человек, который полон решимости поддерживать закон. На разгульные действия наложен запрет, а ослушников ждет вечный мрак, где на них не упадет ни луча вечного света.

Я говорю ясно. Пусть ваша трапеза будет простая, без мяса и жира, как полагается в пост. Не приносите в ваше жилище никаких зеленых веток из леса с языческими ягодами. Не позволяйте вашим детям выпрашивать сладости и безделушки, петь и танцевать. Одевайте их скромно и разумно. Наш Господь – и мясо, и питье для тех, кто Его любит. Он вознаградит ваше воздержание. Услышьте и усвойте слово Божие ради спасения души вашей. Амен.

Пастор приехал к ним в Михайлов день, в конце сентября. Хепзиба еще ни разу не видела его таким распаленным; слюни фонтаном летели с его губ. Она покосилась на скамью, где сидела ее кузина, Бланш Нортон; ее бледное лицо было обращено к пастору, белый как лед, на фоне траурной одежды красовался кружевной воротник; из-под изящной шапочки выбивались кольца волос. Ее единственная дочка Анона спокойно сидела, погруженная в свой поток мыслей, и не обращала внимания на пастора.

Волосы Бланш поседели буквально за ночь, когда она узнала, что ее супруг Кит был убит вместе с другими роялистами в 1644 г. в битве при Марстон-Муре. В их конгрегации были люди, которые с радостью собрали горькую жатву, ограбив ее – забрав недвижимое имущество и людей, за то, что ее семья поддерживала роялистов и не ходила по воскресеньям в церковь. Недавняя война разделила округу на два лагеря. Натаниэль не присоединился ни к тем, ни к другим; лишь платил деньги, когда требовалось, и всячески старался держаться в середине, никого не задевая. Он говорил всем, что ждет Божьего суда, который в своей мудрости покарает короля. А вот кузине Бланш пришлось заплатить потерей большей части ее земли за измену супруга – дорогая плата.

Странные мы родственницы, – думала Хепзиба; я маленькая и темноволосая, она высокая блондинка. У вдовы нашлось много поклонников, привлеченных ее миловидным обликом и оставшимися в ее собственности пахотными землями, но она предпочитала управлять хозяйством сама, словно Кит был жив и вот-вот мог вернуться. Вообще-то, Хепзиба и Бланш состояли в дальнем родстве. Отец Хепзибы выбрал более простую и понятную веру, а Бланш вышла замуж в семью папистов, поэтому, пока Бланш не овдовела, кузины встречались редко.

Отец счел Натаниэля Сноудена из Уинтергилла вполне подходящим женихом для невзрачной Хепзибы. Брак устраивал всех. Хепзиба мечтала о ребенке, и ей по душе была жизнь в каменном доме на склоне холма. Вот только, к ее большой печали, дети умирали сразу после рождения, несколько раз вдохнув воздух.

Указания пастора были чрезвычайно строгими для сельского прихода, где люди жили своим привычным укладом и мало обращали внимания на церковь. У пастора были свои шпионы в лице двух констеблей, Роберта Стикли и Томаса Карра. Когда можно было получить какую-либо выгоду хотя бы из крупиц информации, Стикли был тут как тут. Оба констебля неплохо нажились на смене правления.

Хепзиба не слишком возражала против запрета на празднование Рождества. Все-таки праздник требовал больших расходов – слугам подавай жареную говядину, пирог с бараниной и плум-порридж (овсянку с сухофруктами и медом). В душе она даже считала, что Рождество придумали городские торговцы, чтобы вытрясать из людей деньги. Слуги хотели игр, танцев и безделья, хотя всем известно, что танцы – от дьявола, ведь после Рождества много служанок оказывались брюхатыми.

Пускай себе разоряются бакалейщики, торговцы пряностями и коробейники. Она лучше потратит сбереженные деньги на хорошего барана или племенную овцу. Можно ведь заколоть поросенка, а его голову пустить на студень и начинку для пирогов.

Впрочем, всех дел не переделаешь. Празднование Рождества, в конце концов, старые папские дела, а теперь в Лондоне правил Кромвель, и пора прекратить фривольности. Теперь она серьезная женщина, не какая-нибудь там семнадцатилетняя вертихвостка, но, признаться, ее ноги сами идут в пляс, когда она слышит звуки джиги.

У Натаниэля будут свои собственные суждения на этот счет. Если он сочтет нужным отблагодарить своих скотников, конюхов, пастухов подарками и деньгами, угостить хмельным элем или отпустить на день домашних слуг в гости к родным, дело его. Наставления пастора она использует для своих нужд.

– А ты что думаешь о словах пастора насчет Рождества, Бланш? – спросила она, когда они важно, высоко держа голову, шли по церкви.

Бланш следовала за ней с угрюмым лицом, держа за руку дочь.

– Пускай он засунет их себе в задницу, этот зануда, – прошептала она. – Разве он не знает, что Рождество – время для радости, а не печали? Оно подбадривает нас в мрачную зимнюю пору, когда кругом снег и лед, фонари горят весь день, а очаг еле согревает жилище. Людям нужно немного поплясать и спеть песни, чтобы веселее глядеть в будущее. Грош цена его словам.

У дверей Бланш демонстративно отвернулась от пастора и прошла мимо как важная особа, которой когда-то и была. Ее поведение не осталось незамеченным.

– Нони наденет новое платьице, а мы позовем соседей и будем веселиться, – громко заявила Бланш. – В память моего покойного супруга я должна хорошо отпраздновать Рождество. Вон в старые времена мы выпивали все, что хранилось в погребках, ели окороками оленину и говядину с фруктовыми пирогами и всякими заморскими лакомствами. Теперь я мало что могу себе позволить, но я продам последние украшения, чтобы исполнить желание моей малышки. Она не останется без праздника из-за какого-то пастора с кислой мордой. Мы и так живем в горести, потому что с нами нет ее отца, который всегда нас защищал. Разве мы недостаточно страдали?

Она резко остановилась и посмотрела, слышит ли ее Бентли.

– Когда я сижу тут и гляжу на эту убогую церковь с голыми стенами, я вижу лишь предательство и корысть. Разве не брат Стикли постучал в мою дверь и потребовал четырех коров в наказание за нашу верность его величеству, да упокоит Господь его душу. Разве не наш распрекрасный констебль Карр взял три фунта из моих сундуков, не успело тело моего бедного мужа остыть в могиле? Разве мы не попали из огня да в полымя, когда нас вышвырнули из дома, а солдаты Кромвеля разорили наши амбары и украли лошадей? Меня тошнит от всех этих указов, лишающих всякой радости наше краткое пребывание на земле. Если в груди пастора Бентли пылает огонь, то он горит и в моей груди, но только по противоположным причинам, и я скажу ему это.

Хепзиба еще никогда не видела Бланш такой взволнованной и неосторожной в словах.

– Тише, Бланш. Это тебе не авгур, чтобы злить его. Эти люди стремятся получить выгоду из твоих бедствий. Не давай им повода написать на тебя донос, – предостерегла она.

– Ты моя верная подруга, сестра, и заботишься обо мне. Я сама могу позаботиться обо всем, но если со мной случится что-то плохое, я верю, что твое сердце будет всегда открыто для моего ребенка. Огради ее от их зависти. Я не всегда разделяла твою веру, а ты мою. Я пришла сюда, потому что так надо. Я больше не могу стоять в стороне и платить по счетам. Ты всегда тепло к нам относилась. Нони – это все, что держит меня в этой долине слез, – сказала Бланш, вцепившись в плащ Хепзибы.

– Тогда подумай хорошенько, дорогая кузина. Не подавай этому пастору повода для наказания. Конечно, я всегда рада видеть у себя Анону. Ты храбро сражалась за свои земли и имущество. Не лишись их из-за одного-единственного необдуманного поступка. Мы родня, и тот, что причинил тебе вред, будет держать перед нами ответ, не так ли, Нат? – ответила она, надеясь, что ее поддержит супруг. Но тот шагал впереди и не слышал ее слов.

– Этот пастор пустомеля, – засмеялась Бланш, отбрасывая с лица кудри. – Он упивается звуками собственного голоса. Мне наплевать на то, слышит он меня или нет!

– Тс-с! Меня пугает твое упрямство, но каждый должен жить по совести и в согласии со Священным Писанием. А где в нем сказано, что мы должны праздновать рождение Христа? – заспорила она.

– Мне плевать, что там напечатано. В буквах нет ни плоти, ни крови, – возразила Бланш. – Я не хочу бросать старую тропу только потому, что какая-то черная ворона каркает мне, что я должна идти только этим путем. – Бланш посадила девочку на ожидавшую их повозку и быстро поехала прочь.

Хепзиба поняла, что она дрожит от холода, несмотря на солнце. В церковном дворе кричали грачи. Бланш слишком горда, ей это не на пользу. Но, конечно, она не станет искушать судьбу и спорить с человеком в церковном облачении.

Каменная ограда

Иви бежала по двору фермы, прыгая через лужи. Сидевшая на привязи овчарка Флай, черно-белая с бледно-голубыми глазами, неистово прыгала, когда она пробегала мимо. Девочка играла с матерью в прятки и сейчас торопилась куда-нибудь спрятаться, пока Кэй, поскальзываясь, ковыляла по камням, которыми был вымощен двор. Впереди виднелась полоска деревьев; с них, словно золотой снег, облетали листья. От каменной стены стремглав отбежал кролик, и Иви погналась за ним, думая на бегу, что она спрячется среди деревьев, а потом выпрыгнет на мамочку.

Теперь это была ее игровая площадка – поля и поля, в которых было много чудес, словно в сказочной стране. Недавно она читала историю о том, как люди жили на верхушках деревьев.…Она заходила все дальше в лес, вокруг нее становилось все темнее. Под ногами валялось столько любопытных штуковин: птичьи перья, разноцветные камешки, шишки и орехи. Среди ветвей порхали птицы. У корней деревьев кольцом росли поганки – можно было прыгнуть в середину кольца и загадать желание. Иви представила себе, что она идет по зачарованному лесу и вот-вот увидит дома, устроенные в стволах деревьев; она подняла голову, долго всматривалась, пытаясь разглядеть хоть одну дверцу, но, к своему разочарованию, ничего не увидела. Лишь перепуганная белка поскорее скрылась с глаз.

Внезапно Иви стало страшно; ей показалось, что на нее кто-то смотрит; она быстро оглянулась и на секунду увидела странную леди с длинными седыми волосами, одетую в рваный плащ. Леди выглядела словно заблудившаяся в лесу принцесса. Между деревьями внезапно поплыл белый туман, запахло дымом.

Иви хотела заговорить с леди и уже раскрыла рот, но видение пропало; только запах костра остался. Она двинулась на цыпочках вперед, решив, что леди просто скрылась в зарослях кустарника. Вокруг становилось все темнее и холоднее; внезапно к ней вернулся страх. Пора было идти назад, пока она помнила дорогу. Так она и поступила, но все равно вышла из рощи не там, где вошла в нее. Это было одновременно страшно и восхитительно.

* * *

Ничего так не любил Ник Сноуден, как чинить после полудня каменную ограду, слушая Баха и набив трубку хорошим табаком. Плеер играл Концерт для двух скрипок, а на очереди был Октет Мендельсона – так что музыки гарантированно хватит надолго. Дело спорилось, глаз и рука работали в гармонии и знали, какой камень куда положить, как повернуть, чтобы он плотно лег на место. Все равно что складывать фигурную мозаику.

Хорошо сложенная стенка простоит долго. На его участке две стенки были сооружены еще кельтами; там были высокие камни, положенные вертикально, с центром тяжести наверху. Если он выполнит этот ремонт правильно, можно будет долго не возвращаться сюда. Прежде считалось признаком исправной фермы, если в каменной ограде имелось несколько проходов. В те хорошие дни, когда еще не было ящура, он мог насчитать на одних лишь пустошах до сорока проходов. При субсидиях, дававшихся государством на постройку оград, не было оправданий для такой лени. Многие его приятели отчаялись и опустили руки, не в силах покрыть расходы на приличную каменную стенку, а вот Ник был полон решимости содержать в порядке свои ограды, хотя сейчас и огораживать было нечего – поля пустовали.

Такой работе его обучил Том, отец, чемпион по постройке каменных стен. Поругавшись с женой, Ник всегда шел чинить ограду, чтобы остыть и подумать. Надо сказать, что такая работа, наедине с ветром и полями, помогала справиться со стрессом лучше всяких психотерапевтов.

Тут он увидел девчушку из Бокового домика – та сидела в оранжевых рейтузах и анораке от Puffa, скрестив руки, на стене в небезопасном месте, где камни расшатались и могли выпасть.

– Ну-ка слезь со стены! Опасно, – приказал он, но она и не подумала слезать.

– Почему? – спросила она, взглянув на него пронзительными глазами.

– Потому что я так сказал. – Он посмотрел на маленькое личико с острым подбородком. – Мне еще не хватало, чтобы ты свалилась со стены и разбила себе голову. Твоя мать устроит мне скандал. Ну-ка слезай сейчас же! – Он не привык, чтобы ему дерзили такие крохи.

– Ты мне ничего не сделаешь, мистер Ворчун, – заявила она.

– Вот и сделаю. Если ты сломаешь мне ограду и овцы убегут с моего поля, я отправлю отсюда вас обеих ближайшим поездом, маленькая мисс Грубиянка. – Он с трудом сдерживался, чтобы не рассмеяться. Надо же, мистер Ворчун… В точку попала. Таким он и стал в последнее время.

– Ты не там чинишь… Вон там большая дырка в стене. – Она махнула рукой влево.

– Та дырка нужна. Сквозь нее овцы переходят с одного поля на другое. Они умные. У нас такая дыра называется кривой. А вообще, тебе надо сейчас быть в школе, – буркнул он и продолжил работу, игнорируя девчонку.

– Что ты сейчас делаешь? – спросила она.

Он невольно отметил, что она забавная – типичный единственный ребенок в семье, взрослый не по годам, одинокий и самонадеянный. Он и сам был один у родителей, так что ему ли не знать… Почему же она не в школе? Вообще, нынешние дети совсем не уважают старших.

Ему хотелось лишь немного покоя, чтобы поразмыслить не спеша, как жить дальше. В следующем месяце ему предстоял трудный выбор. То, что им пришлось взять на ферму чужих людей, чтобы свести концы с концами, его мало утешало – наоборот. Вон теперь он даже стену не мог починить спокойно, без чужих глаз.

– Куда ушли все твои овцы? – спросила девочка, высвечивая очевидное.

– Я сейчас жду новых, – осторожно ответил он.

– Правда, что всех твоих овец убили? – бесцеремонно поинтересовалась она.

Он покраснел и кивнул. Потом с облегчением увидел, что по полю бежит с развевающимися рыжими волосами ее мать. Вот уж парочка, что мать, что дочка…

– Где ты была, Иви? Я искала тебя повсюду! – закричала она.

– Я исследовала лес и нашла орехи, листья и перья, а между деревьями шла белая леди, – ответила девочка.

– Ох, где же ты ее видела? – насмешливо спросил он, глядя, как у миссис Партридж губы улыбаются, а глаза печальные.

– Она махала мне рукой, но я не смогла ее догнать. Она скрылась среди деревьев, – ответила Иви.

– Чем вы кормите этого ребенка? Галлюциногенными грибами? – невольно рассмеялся Ник, а мать девочки залилась краской.

– У Джинивы живое воображение. Дети часто…

Видя ее замешательство, он попробовал объяснить.

– У нас тут по склонам часто бродят хиппи и ищут «магические грибы», – пояснил он, отчетливо сознавая, что его плащ из вощеного хлопка вонял до небес и что он сам был похож на бродягу. – Снимите ее со стены. Это не место для игр. Я уже сказал ей, что если она сломает мне стену и мои новые овцы выйдут за ограду, виновата будет она. Новое стадо не знает этих полей и разбежится. – У женщины хватило порядочности смутиться; она быстро стащила ребенка со стены.

– Я правда видела седую леди; она играла со мной в прятки, – настаивала на своем девчонка, показывая рукой на дальнюю рощу.

– Ладно, ладно… Делай, как говорит мистер Сноуден, – сказала ее мать.

– А мы увидим ягняток?

Ник видел, что Иви настырный ребенок, и покачал головой.

– Нет, в этом году ничего не будет, а потом вы уедете, – и подумал – какое облегчение!

– Давай тут поживем подольше! Я хочу посмотреть на ягняток, – попросила девочка, дернув мать за рукав свитера.

– Не знаю… Может, мы просто приедем как-нибудь на выходные, когда у овец родятся ягнята, – дипломатично ответила мать. – Пойдем, лапушка, не будем больше мешать мистеру Сноудену. – Она схватила Иви за руку. – Больше так не убегай. Ты должна мне всегда говорить, куда идешь.

– Но я видела в лесу белую леди; она собирала хворост, как Золушка. Я видела, видела, – настаивала Иви.

– Ну, раз ты так уверена… – последовал осторожный ответ.

Ник увидел, что женщина бросила на него взгляд и вздохнула, не веря ни слову дочки. Странная парочка, подумал он. Интересно, что привело их на север вот так, вдвоем. Вероятно, она убежали от кого-нибудь. Если так, то место она выбрали странное. В Уинтергилле ничего не скроешь – люди живут сплетнями. Жители Долин не любят рассказывать о своих делах, зато не упустят случая сунуть нос в чужие. Вот и его мать тоже спокойно собирает информацию. Он улыбнулся.

Значит, девчонка тоже видит Белую Леди, размышлял он, закуривая трубку. Потом он включил свой плеер и, наслаждаясь музыкой, вернулся к прерванной работе. По сути, он мог бы объяснить, кто такая Белая Леди, но смолчал, не желая признаваться, что и сам часто видит странное явление. Это их не касается.

Не надо быть прорицателем, чтобы догадаться, что на этих полях не будет ягнят, не будет новой жизни. Ему даже не хотелось думать, что ждать приплода придется еще год.

Внезапно у него заныла спина, а от музыки, звучавшей из плеера, словно из консервной банки, засвербело в ушах. Хватит притворяться, что ты занят делом, решил он и зашагал к задней двери своего дома.

Он остановился и снова посмотрел на пустые поля. Сколько понадобится поколений, пока его новые овцы научатся понимать здешнюю погоду, привыкнут к этим холмам, будут знать, где можно безопасно пастись на болоте, где под стенами укрыться от снега? Когда его жизнь вернется в прежнюю, нормальную колею? Он хочет, чтобы у него было стадо и приличный доход. И ему не нужны дети, которые носятся по всей его ферме.

* * *

Неужели эти дороги никогда не кончатся? Бланш вздыхает. Она так много лет путешествует по утомительным тропам времени; она – тень на стене, слабое мерцание во тьме, ее можно увидеть лишь как отражение в глазах лающего пса, который чует ее запах, рычит и вонзает зубы в пустоту.

Только глаз невинного существа способен узреть тень, ставшую пленницей между мирами. Кузина Хепзиба чувствует ее появление и намерения, но ничего не знает о мире, ограниченном стенами этого проклятого дома.

Хепзиба бессильна против такого ежегодного пришествия, она похожа на жалкую клячу в стойле. А она, Бланш, свободна и может мчаться галопом по холмам, словно дикая белая лошадь, в вечном поиске. Но сейчас ее силы тают.

Я устала от этого вечного поиска. Лишь сердце ребенка видит мои волшебные треугольники в лесах, мои серебряные игрушки возле водопада. Я чую, что девочка близко даже сейчас… Я больше не узнаю себя. Господи помилуй. Верни мне то, что по праву мое, и я успокоюсь. Иисусе, святая Дева Мария, спасите меня.

Старый дом

Возвращаясь в свое новое жилище, Кэй и Иви сделали крюк, чтобы взглянуть на старинный дом с верхнего поля, откуда его фасад был виден целиком. Дом состоял из двух половинок, прямо не дом, а какой-то двуликий Янус. Одна половина была трехэтажная, белая, с карнизами из песчаника, с шестью окнами на каждом этаже, по три с каждой стороны от входной двери. Восемнадцать окон ловили каждый дюйм солнечного света, и дом был похож на смеющееся лицо, глядящее со склона на речную долину.

Задняя половина дома смотрела на север узкими щелочками глаз-окон. Невысокая, из грубого камня, она принимала на себя весь напор непогоды.

В холодном зимнем воздухе не слышалось птичьих голосов. На траве валялись красные ягоды боярышника, словно капельки крови; ветер гнал листья по обнесенному стеной саду, из высокой трубы поднимались клубы дыма. Кэй невероятно хотелось осмотреть дом внутри. Только надо было придумать какой-нибудь предлог для того, чтобы постучать в дверь.

Когда стали сгущаться сумерки, она постучала в заднюю дверь, сжимая бутылку вина – подношение мистеру Ворчуну в надежде, что он пойдет на мировую и устроит для них экскурсию. Под лай колли его хозяин открыл дверь и кивком впустил их в дом, удивленно глядя на бутылку. Он решил, что они ошиблись дверью.

– Что это? – Он с интересом посмотрел на этикетку.

– Просто подарок от Иви – за то, что она прыгала на ваших стенах… Ваша мать сказала, что вы могли бы устроить нам экскурсию по дому. Надеюсь, вы не возражаете? – Кэй улыбнулась.

– Дверь матери с той стороны дома, где фасад… но вы можете пройти через мою половину… только не обращайте внимания на мой беспорядок. – Фермер торопливо провел своих визитерш через кухню. Тут пахло как во дворе фермы: коровьим навозом, мокрой собачьей шерстью, мыльной водой и застарелым табачным дымом с легкой примесью подгоревшего хлеба и жареного бекона. На кухонном столе валялись рекламные листки, номера газеты «Фармерс Уикли», счета, нераспакованный хлеб и стояла бутылка из-под молока. В раковине томились немытые тарелки и кружки. Возле плиты висели комбинезоны и рабочие рубашки. Кэй торопливо шла мимо этого холостяцкого хозяйства, стараясь не глазеть по сторонам и ощущая свою неуместность на этой кухне, и тут же споткнулась о пакет с собачьим кормом и цинковое ведро с водой. Колли спрятался от непрошеных гостей под столом, но с интересом понюхал руку Иви, которую она протянула к нему.

Через несколько минут, наполненных малозначащими репликами, Кэй уже жалела, что решилась на такой визит, но в душе решила осмотреть дом самостоятельно, как-нибудь. Сквозь черную дубовую дверь они попали в коридор, а потом в большой холл с каменным полом, на котором лежал обтрепанный шерстяной ковер-килим. На ковре стоял гигантский стол красного дерева. Сбоку Кэй увидела большой, уютный камин. Стол, казалось, служил барьером между двумя половинами комнаты. В огромном буфете хранилось множество оловянных тарелок; на буфете лежали телефон и нераспечатанная почта, стояло и чучело кроншнепа под стеклянным колпаком. Кэй взглянула на старинный вексель в рамке на стене, датированный 1753 годом. На стенах висели темно-коричневые фотографии, а над лестницей большие портреты. В комнате ощущался затхлый запах сырости.

Кэй мельком заглянула в соседнюю комнату и увидела там книги, компакт-диски, стереоустановку, старую софу и мраморный пол перед камином; парадная когда-то комната теперь превратилась в берлогу фермера. Музыка – ключ к этому человеку, машинально подумала она. Все прочие двери наглухо закрыты.

Они медленно поднялись по лестнице, разглядывая портреты; глаза изображенных людей неотрывно следили за ними до верхней площадки. Там Ник отворил дверь в гостиную, нежилую и холодную, с миниатюрами на стенах и красивой мебелью георгианской эпохи. Тут получился бы приятный салон, если зажечь камин и раздвинуть шторы. Ведь окна выходят на юг, из них открывается роскошный вид на долину.

– Вы когда-нибудь пользуетесь этой комнатой? – спросила она. – Какая она изящная и пропорциональная.

– Раньше пользовались, когда приезжали гости, а теперь нет. Сейчас это просто еще одна комната, нуждающаяся в отоплении. Один из моих предков построил ее для своей жены. Остальные комнаты на этаже – спальни. – Он поднялся с ними на следующий этаж; там все комнаты были забиты хламом, старинными медными остовами кроватей и столиками для умывальных принадлежностей. Иви увидела прялку, но когда потрогала ее, в воздухе повисло облако пыли, заставившее всех чихать.

– Как видите, в Уинтергилле нет ничего особенного, – проворчал их гид с пренебрежением, словно он был агентом по продаже недвижимости и речь шла не о его родном доме.

– Нет-нет, тут замечательно. У каждой из этих комнат найдется своя история. А вид какой! – с пафосом возразила Кэй, любуясь просторными спальнями. – Для постройки такого большого дома нужно было много денег.

– Когда-то на овцах сколачивали большие состояния, – ответил Ник, пожимая плечами. – По преданию, здесь во время гражданской войны однажды ночевал Кромвель со своими слугами. Одно время Сноудены были за парламент, но жили неплохо и после возвращения короля. Они были пуританами – и платили штрафы за то, что молились не в церкви, а в часовне, – добавил он, чувствуя ее интерес. – Думаю, эти каменные стены могли бы рассказать историю Йоркшира, про хорошие и плохие времена. Если бы у меня было время, я бы стал потихоньку разбирать старинные бумаги, всякие там сделки, завещания и прочее.

– Как интересно, – улыбнулась Кэй. – Если вам нужна помощь с латынью…

– Спасибо, но даже такие фермеры, как я, учили в школе латынь, – отрезал он, и она покраснела, надеясь, что он не счел ее слова высокомерными. На несколько секунд его угрюмое лицо осветилось энтузиазмом, а глаза сделались голубыми – не как холодный лед, а скорее цвета дельфтской керамики. Неужели викинги оставили свое потомство на этих холмах? – размышляла она, с интересом глядя на его высокую фигуру, длинные ноги и загорелую кожу. Но вскоре теплота момента растаяла, вернулась угрюмость.

* * *

Ник хотел поскорее отделаться от непрошеных гостей. Женщина подобралась слишком близко к тому, что было для него самым дорогим. Он чувствовал, как она очарована старинным домом, иначе зачем ей надо было бы отдавать за эту экскурсию дорогой кларет? Обычно он никого не водил по дому и не впускал их к себе через заднюю дверь, чтобы никто не видел бардак, в котором он жил. Его чувства к Уинтергиллу были глубоко личными. Иногда он чувствовал, что это не просто дом, а живое существо со своим характером, с сердцем и душой. Уинтергилл не принадлежал ни к какой-то конкретной эпохе, ни к какому-то поколению.

Ник был убежден, что его долг – поддерживать жизнь в доме, даже если дело ограничивалось ремонтом кровли и стен. Если бросить фермерство, взять компенсацию, то, возможно, ему удастся полностью все отремонтировать. Вот в чем проблема. Он мог бы сдавать свою землю в аренду под пастбища для чужих овец, а деньги пустить на дом и другие постройки. Вот только для чего? Без овец Уинтергилл перестанет быть самим собой. Да и кто возьмет на себя заботу о доме, когда он сам уйдет из жизни?

* * *

Еще никогда Иви не была в таком непонятном доме. По его коридорам можно было кататься на велосипеде… А все эти важные лица, глядящие на нее со стен… Леди в смешных шляпках, старики с усами и странными воротниками. Фотографии девочек на лошадях, в белых платьях с оборками и широкополых шляпах, как в фильме «Дети дороги». Еще там были леди в пышных юбках…

В доме пахло дымом, а не мылом, как в Боковом домике, а когда она поднималась по ступенькам, до нее внезапно донесся приятный аромат лаванды, и она оглянулась. Снизу на нее глядела какая-то леди в черных юбках; ее волосы были убраны под шапочку. В руке она держала пучок остроконечных перьев, связанных метелкой.

Иви остановилась.

– Кто это там внизу? – спросила она, потянув мать за рукав.

Мама остановилась и наклонилась за перила.

– Где?

Иви снова посмотрела на леди, но та исчезла.

– Там стояла какая-то леди и смотрела на нас, – прошептала она.

– Вероятно, это была миссис Сноуден; она ведь пригласила нас к ней на кофе.

– Нет, не она. Там была леди с перьями, – настаивала девочка, и мама потрогала ее лоб.

– Что ты придумываешь, лапушка. Там никого нет. В ваших краях водятся призраки? – спросила она у мистера Ворчуна. Он ждал их наверху, на площадке.

– Сотни, но тут я не видел ни одного. Что, вы кого-то заметили? – поинтересовался он, глядя поверх ее головы.

– Нет, я не обладаю даром экстрасенса… хотя хотелось бы, – ответила мама.

– Это я видела какую-то леди внизу возле лестницы, я, – запротестовала Иви. Почему никто ей не верил?

– Тут их несколько штук на этой лестнице, и все глядят на тебя, – засмеялся мистер Ворчун. – Их глаза следят за тобой из всех углов… Вон там Старый Джекоб, мой прапрадед, он мог бы рассказать тебе интересные истории, а вон там его жена… говорят, что она была ведьма. – Он ткнул пальцем в даму с черными глазами, в маленьком чепце.

Иви негодовала. Леди с метелкой из перьев не такая. Девчушка снова оглянулась, чтобы посмотреть, не появилась ли она. На верхнем этаже не было ничего интересного – ни лошадок-качалок, ни игрушек, ни мест, где можно играть в прятки. Там было темно и пыльно, а Иви захотелось есть.

– Можно я пойду и поищу миссис Сноуден? – попросила она. – Если хочешь, я отнесу корзинку…

– Ваша мама пригласила нас зайти… – Мамочка разговаривала с мистером Ворчуном очень вежливо.

– Спустись вниз, поверни налево и иди по коридору до конца. Там увидишь дверь. У матери своя кухня, – объяснил он, и Иви помчалась вниз, перескакивая через ступеньки.

Она была рада, что они спали в Боковом домике, а не тут, в старом доме со страшноватыми лестницами, далеко от гостиной. Боковой домик был светлым и уютным; она слышала, когда мамочка спускалась по лестнице. Внезапно она снова почувствовала запах лаванды и остановилась. Женщина в черной юбке шла впереди, не обращая на нее внимания, а потом прошла сквозь стену и исчезла. Иви растерянно заморгала. Да, очень странный дом. Если она расскажет мамочке о том, что она сейчас видела, никто опять ей не поверит.

Потом ей вспомнилось, как мамочка читала ей историю о детях из семьи Бронте, о том, как они по секрету от взрослых делали зарисовки и писали истории. Итак, это будет ее собственный секрет. Она напишет о нем мелкими буквами в своем альбоме и нарисует картинки так, как это делали Эмили, Шарлотта и Энн. Она обследует Уинтергилл и выяснит, водятся ли тут и другие леди, которые проходят сквозь стены и пахнут лавандой.

* * *

– Что вы делаете? – вежливо поинтересовалась Иви, глядя, как миссис Сноуден рубит на столе морковь и яблоки и складывает их в миску.

– Я хочу приготовить рождественские пудинги с морковкой, яблоками, изюмом, смородиной и орехами, – ответила та и показала на миску, наполненную темной смесью. На столе стояли в ряд пустые горшочки. – Теперь их надо выпаривать несколько часов, – добавила она.

Иви почувствовала запах специй и глазированных яблок. Выглядело это аппетитно.

– Если хочешь, помогай мне. Сначала надо все перемешать, потом разложить по горшочкам. На, держи ложку. Дай-ка я повяжу тебе полотенце, а то ты испачкаешь свою одежду. Вот горшки, разного размера.

– Почему вы печете так много пудингов? – спросила Иви.

– Для продажи в ларьке Женского института. Другие подарю моим друзьям. Домашние пудинги всегда нарасхват. Мой фирменный рецепт. На, попробуй, – сказала миссис Сноуден, нашла чайную ложку и зачерпнула полужидкую массу. Иви осторожно лизнула ее. Масса была сладкая и пряная, но чуточку вязкая и липла к нёбу.

– Когда все хорошенько выпарится, ты можешь взять один горшочек домой, для мамы. Потом поможешь мне сделать немного мятной смеси для пирога, – сказала миссис Сноуден. – Ее нужно ненадолго замочить, чтобы выровнялся вкус.

– Мне тут нравится. – Иви посмотрела на полки, где стояли банки разной величины и висели пучки сушеных трав. На плите в кастрюле что-то бурлило. Прямо-таки кухня колдуньи. – Почему у вас две кухни в доме? – спросила она, вспомнив, что у мистера Ворчуна есть своя плита.

– Здесь когда-то была кубовая, но меня она вполне устраивает. Тут я могу печь пироги и одновременно читать книжки. А у моего сына кухня большая. Из нее удобный выход во двор, там он держит свою рабочую одежду. Вероятно, ты заметила, что все фермеры очень сильно грязнятся. Ладно, давай наполним фунтовые горшки, – сказала миссис Сноуден и, не глядя на девочку, протянула ей вторую ложку.

– Мы считаем теперь не в фунтах и унциях, а в килограммах и граммах, – гордо объявила Иви, наполняя горшок темной смесью.

– Знаешь, я слишком стара для таких новшеств, – сказала миссис Сноуден. – У меня весы не метрические, а имперские. А мама твоя что-нибудь печет?

Иви не знала, как и ответить. Она немного побаивалась старой хозяйки, как боятся строгого учителя.

– Мы варим макароны, рис, лапшу и жарим с перемешиванием картошку, – ответила она, наконец.

– Нет, я имею в виду настоящую выпечку: кексы и пирожки, лепешки и бисквиты.

Иви покачала головой:

– Мы покупаем все это в супермаркете. Мамочка говорит, что сладкое вредно для зубов. Она разрешает мне есть пудинг только по воскресеньям, а в другие дни мы едим фруктовые йогурты и фромаж фрэ, мягкий сыр.

– Не сомневаюсь, что все это очень полезно, но все-таки в холодный день нет ничего лучше домашней выпечки. Она прекрасно согревает. – Миссис Сноуден помолчала и улыбнулась. – Когда я была маленькая, мы покупали муку и сахар мешками, а патоку кадками. Яйца мы заготавливали на зиму, взбивали собственное масло. Моя мать делала по четвергам все, что угодно: хлеб, дрожжевые пироги, плоские караваи стотти, лепешки, открытые песочные пироги и пирожные. Это был день выпечки. Я прибегала из школы и уже на пороге чувствовала запах, доносившийся из кухни. На ферме всегда бегаешь голодная.

Зрелище было незабываемое, а если я приходила с подружками, мы все помогали матери печь воскресные угощения. Иногда нас заметало снегом на несколько недель, и нам приходилось держать в кладовой большие запасы. А кто у вас печет рождественский пирог? – Хозяйка раскладывала на дно горшков кружки бумаги.

– Мы покупаем маленький пирог, потому что папа не ест его. Бабушка говорит, что он уехал по делам и пока не может жить вместе с нами. – Тут Иви вспомнила, что ей не велено говорить про папу. – Я ем только глазировку, а мамочка любит марципан.

– Тогда я научу вас печь пирог, – кивнула хозяйка. – Едва ли вы брали у кого-нибудь уроки кулинарии.

Иви помотала головой.

– А я умею раскладывать начинку на корж пиццы, – сообщила она.

Они наполнили сладкой массой все горшки. Интересно, что делает мамочка, подумала Иви.

– Миссис Сноуден… – Девочка замолчала, не зная, продолжать или нет. – Кто та леди на лестнице?

– На картине-то? Это жена Джекоба, деда моего мужа… Уж она-то была настоящей мастерицей и гордилась своей кухней. У меня сохранилась ее книга рецептов. Показать? – Она вытерла пальцы о передник и вытащила из буфета старинную книгу в кожаном переплете. – Гляди, вот это имбирный паркин Агнесс Сноуден, я до сих пор готовлю его по этому рецепту… Недавно я приносила его вам. А вот ее рождественский пудинг – это тесто мы сейчас разливали в горшки. Говорят, она немного умела предсказывать судьбу; а еще она тиранила своих слуг как мегера.

Миссис Сноуден шмыгала носом. Бабушка Партридж никогда так не делала, когда разговаривала.

– Она выглядит такой нежной и хрупкой, но, по преданиям, она держала тут всех в ежовых рукавицах.

– Почему она живет на лестнице?

– Я не понимаю тебя… Нет, это просто портрет на стене. На какой лестнице, Иви? – спросила она с любопытством.

– Я видела добрую леди возле лестницы. У нее был большой белый воротник и длинная черная юбка. Она очень торопилась куда-то. – Иви увидела, как миссис Сноуден положила ложку на стол.

– Когда ты ее видела?

Иви махнула рукой на заднюю половину дома.

– Кажется, я видела, как сегодня утром она выглядывала из окна. Но когда мы пошли с мистером Ворчуном… вашим фермером… и он показывал нам дом, по-моему, она была там. В руке она держала пучок перьев. Потом я ее видела, когда шла к вам, и она прошла прямо сквозь стену. Но мне никто не хочет верить, – добавила Иви. – Она добрый призрак?

– Возможно, добрый, но я никогда ее не видела. Похоже, что ты видела госпожу Сноуден. Говорят, она никогда не покидала этот дом. Моя дочка тоже иногда ее видела… Как говорится, в старых домах призраков – что пыли. Должно быть, она любила это место, раз ходит по нему вот уже сотни лет со своей метелкой из гусиных перьев. У моей матери тоже была такая метелка, ею удобно выметать пыль из углов… В былые времена мы ничего не выкидывали… не то что теперь. Гусиные перья шли на подушки и перины.

Иви с облегчением услышала, что леди с метелкой видели и другие.

– Где ваша дочка? – спросила Иви, вылизывая миску.

– Ушла жить с Иисусом и ангелами, как твой папа. – Миссис Сноуден вздохнула, выглянула в окно и покачала головой. – Она была слишком хороша для этого мира.

– Мой папа уехал на работу, но он вернется к Рождеству. Я попросила Санту, он может делать чудеса. А вы когда-нибудь видели ангела? – спросила Иви.

– Нет, не видела. Я не верю в ангелов с крылышками. Но я верю, что они являются к нам в другом облике и помогают. – Миссис Сноуден опять покачала головой, и Иви заметила на ее подбородке пучок волос.

– В вашем лесу я видела белую леди с серебряными волосами. Она тоже ангел, как вы думаете? Она махала мне рукой, – добавила она, но пожилая хозяйка уже не слушала ее.

– Тебе пора отправляться в школу, девочка. Тебе понравится в Уинтергилле. Я уверена, что дети наряжаются ангелами для рождественских представлений. У тебя появится много друзей в деревне, настоящих, а не придуманных. Мне кажется, что твоя мама читает тебе слишком много всяких сказочных историй. И больше не уходи одна в лес. Еще не хватало, чтобы ты что-нибудь напортила Нику. Ведь у него тяжелая работа, а это тебе не парк развлечений. Детям тут не место, слышишь?

Иви недовольно нахмурилась. Ей даже думать не хотелось о школе.

– Если ты останешься здесь, я научу тебя делать печенье в виде ангелов с крылышками. Они должны получаться легкими как перышки, а ты можешь приготовить крем на масляной основе, – сказала миссис Сноуден и взглянула на часы. – Твоей маме пора выпить кофе. Ступай и спаси ее от болтовни моего сына, а я поставлю чайник. Скажи госпоже Сноуден, чтобы она пошла и напугала их.

* * *

Иви ушла, а Нора внезапно почувствовала, что у нее нет сил, и присела на табурет. Бедное дитя! Повзрослела до времени. Ангелы и призраки, надо же! Ох, как ей сохранить детство, когда ее мир полон таких фантазий. Ведь Иви, умудренная не по годам, городской ребенок. Правда, в ее фантазиях есть что-то симпатичное, но все равно это тревожит.

Как странно, что она с такой ясностью увидела старую Хепзибу, как это было с Ширли много лет назад. В сердце Норы заныла давняя боль. Наступают месяцы, когда она особенно остро тоскует по дочке. И ей не хочется видеть в доме другую девочку, тем более такого же возраста; она будет постоянно напоминать ей о Ширли.

Ник был хорошим сыном, да и вообще хорошим парнем во многих отношениях… Но не замена Ширли… Как ужасно признаться ей в этом самой себе. Он всегда был любимцем Тома и так и не смог занять в ее сердце место покойной дочки.

Конечно, эта девочка совсем другая; она рыжеволосая, как ее мать, с яркими глазами и острым личиком. Бойкая. Да, зря они сдали амбар женщине с ребенком. Этот амбар в конце двора хранит много тайн. Его перестроили и по-другому назвали, но все равно не изменишь то, что происходило там в прежние годы. И нечего к этому возвращаться, милая моя.

Все дорогие для нее люди давно ушли из жизни, а ей остались лишь воспоминания. Вот Ширли едет верхом на Бесс, на ней школьный габардиновый плащ, косички свисают из-под кепки-жокейки, на пухлых ножках черные резиновые сапожки. Теперь она навсегда застыла на черно-белых снимках. Никогда нельзя смириться со смертью ребенка, никогда. Никто не компенсирует такую утрату, никто, даже Ник. Его всегда отгораживали от горькой правды послевоенных лет; эта трагедия никогда не упоминалась в его присутствии. В те времена никто не говорил с детьми о таких вещах. Жили себе и жили, не устраивая спектакля из своего горя. Никакие горы цветов на могилке дочки не вернут ее матери. Поэтому она и перебралась в переднюю половину дома, подальше от воспоминаний, связанных с двором. Так легче. Еще она радовалась, что никогда не отличалась особой набожностью, иначе ей пришлось бы до конца дней перебарывать в себе горечь разочарования.

Все же она по камешку выстроила стену между собой и сыном. Она уже боялась любить то, что снова можно потерять. Ведь жизнь полна опасностей. Самое страшное уже произошло и могло повториться. Ник был всегда на стороне Тома и против нее. Жить в одном доме двум супружеским парам всегда сложно, обстановка часто накалялась. Жена Ника чувствовала эту напряженность и соперничество, а сама она и пальцем не пошевелила, чтобы помочь девчонке справляться с новой для нее жизнью. Неудивительно, что Мэнди сбежала через некоторое время. Она, мать, видела боль сына, но даже не пыталась его успокоить, хотя знала на собственной шкуре, как тяжко видеть крушение всех своих надежд и мечтаний. Вот бы наладить мостик между ней и сыном… Но уже поздно.

Интересно, могла ли Иви видеть Ширли – как она играет на Дальнем лугу, бросает мяч о стенку, гоняет цыплят? Было бы приятно сознавать, что дух дочки свободно гуляет на свежем воздухе, что он не запечатан в маленьком ящике на церковном дворе Уинтергилла.

Нора поникла, а ее сердце бешено стучало. Хватит киснуть! Она высморкалась и вытерла глаза. Когда думаешь, все кажется еще хуже, чем на самом деле.

Анона Нортон, 1653

Студень Хепзибы

Половина свиной головы, хорошо промытой

Вода и уксус, соль и перец

Нарубленный лук

Пучок трав: лавровый лист, шалфей, майоран, 12 горошин черного перца, 4 шт. гвоздики

По 1 ч.л. душистого перца, мускатного ореха, петрушки


Замочите свиную голову в уксусной воде на 1 час. Потом достаньте и положите еще на полчаса в подсоленную воду.

Положите голову в свежую холодную воду, накройте крышкой и доведите до кипения. Убавьте нагрев и снимите пену.

Еще раз смените воду, положите в кастрюлю все приправы и варите голову до мягкости. Достаньте голову из кастрюли, срежьте с нее все мясо и нарежьте его кубиками.

Процедите бульон, снова поставьте на огонь и уварите наполовину. При остывании бульон должен застыть в желе.

Добавьте в бульон мясо и приправы по вкусу. Разлейте по формам и охладите. Перед подачей к столу выложите студень на блюдо и украсьте гарниром.

Сладкая пшеничная каша на молоке

Смешайте молоко с водой в равных долях, вылейте в каменную чашу. Замочите на ночь неочищенные от шелухи зерна пшеницы нового урожая, раздавив их.

Наутро добавьте немного сахара и варите зерна в печи на медленном огне, пока кашица не станет густая как желе.

Добавьте в кашу по вкусу корицу, мускатный орех или мед. Можно положить туда и сухофрукты.

Такая каша подается в канун Рождества очень горячей. Сверху ее поливают сливками.

* * *

– Где же эта противная соня? – пробормотала Хепзиба, увидев, как через двор пробежала с непокрытой головой служанка. Всюду ходили чужие, во дворе резали поросенка. Она направилась со своей метелкой из перьев в малый салон, ее гордость и радость.

– Почему эта девка исчезла как утренний туман, когда в доме столько дел? – Визг поросенка эхом доносился со двора, звучал в ушах. Хепзиба обмахивала пыль с сундука и резных столбиков кровати, с дубового стола и скамьи, с буфета, где лежали ее лучшие оловянные тарелки. Лишь у Бланш было больше красивых вещей, чем у нее, но теперь они быстро исчезали из Банкуэлл-Хауса.

Поросенка приманили, закололи, и сейчас его кровь стекала в ведро. Скоро надо будет нагреть воду и ошпарить тушу, чтобы легче соскребалась щетина. Еще надо выскрести дочиста кладовку, чтобы там было все готово для засолки кусков еще до начала Рождественского поста. Еще нужно поставить голову вариться в котле на бульон и студень. Чтобы ничего не пропало, даже ножки; они долго не хранятся, их придется раздать помощникам.

У Хепзибы не было никакого желания праздновать; сегодня она проснулась от боли в животе и увидела, что у нее начались месячные. Значит, снова рухнули все надежды на ребеночка. Она все еще переживала из-за дерзких слов Бланш в адрес пастора и размышляла, не взять ли ей на Святки под свой присмотр кузину и ее дочку.

Она поскорее вернулась на кухню, чтобы поторопить слуг, рубивших мясо. У нее были большие планы на свое скромное жилище. Она уже устроила для себя салон с камином и поставит там прялку. Натаниэль держал породистых овец. Надо уговорить его, чтобы он сделал резную дубовую лестницу на второй этаж и оборудовал там несколько комнат. Еще пора поправить соломенную крышу на задней половине дома. Конечно, крепкие сланцевые плиты выглядят красивее, но Нат ворчит, что соломенная крыша спасла его отца и деда в суровые зимы и что с крышей можно подождать. Да и какой толк обустраивать дом, если нет наследника?

Надо бы ей сходить в деревню к знахарке; та продает чай из ягод и листьев и молитвы Непорочной Деве. Она долго колебалась, ведь это паписты обычно молятся Деве Марии. Почему я хожу пустая, а Бланш нет? Хепзи задумалась. Может, если она будет подавать милостыню бедным, молиться три раза в день и соблюдать скромность в одежде, Господь смилуется над ней? Послушание и усердие, возможно, отверзут Его слух к ее мольбам.

В этом доме не будет Рождества, как бы ни сетовал Нат; может, она найдет и другие пути обеспечить себе Его милость… Ох, куда же запропастилась эта соня?

* * *

Двумя днями позже Хепзиба и ее служанка укутывали в чистую ткань котел со студнем. Их руки горели от селитры, которую они втирали в окорока, но теперь свинина была засолена и вывешена в кладовой. Хепзиба приготовила студень специально для пастора, тайком от Ната. Когда речь шла о проповедях, он был на стороне Бланш.

– Запомни мои слова, этот старый скряга явится к нам и будет тыкать нас в живот – проверять, ели мы или не ели рождественский пирог, – смеялся он. – Зачем ему наши пожертвования, если он и так раздулся от важности, как мочевой пузырь поросенка?

Хепзи не обращала внимания на слова мужа; она знала, что священник скромно жил в своем домике на церковном дворе. Ее долг поделиться с ним в знак уважения пищей, посланной им Богом.

Пастор Бентли не держал слуг и сам проводил Хепзибу в дом. На его сером, изможденном лице горели страстью и рвением глубоко запавшие глаза. Его жилище напоминало скорее монашескую келью, весьма запущенную. Постеленный на полу тростник загнил и нуждался в обновлении. В этом доме не хватало женских рук, чтобы привнести в него хоть какой-то уют, обмести паутину со стен, убрать с полки книги и поставить туда какой-нибудь кувшинчик. Из мебели в доме был лишь голый грязноватый стол, который срочно требовалось выскоблить дочиста, табурет и жесткая скамья, и больше ничего, разве что церковные книги в грубом ящике.

Хепзиба с нерешительной улыбкой протянула свой дар, но пастор испуганно отпрянул, когда заглянул под ткань.

– Я надеюсь, что это не какой-то рождественский подарок, госпожа Сноуден. Я не могу принимать такие вещи, – пробормотал он.

– Нет-нет. Просто теперь пришло время забоя свиней, и Рождество тут ни при чем, – торопливо ответила она. – Хозяйство у нас небольшое, и это просто излишек. Вы много раз говорили нам, что нужно делиться тем, что посылает Бог, с другими людьми. Мы с Натаниэлем почтем за честь предложить вам этот скромный дар для вашего удовольствия.

– Удовольствия? Нет уж, – заявил Бентли. – Жирная пища в брюхе порождает плотские потребности, и они не подчиняются высшему разуму. Пока я у вас Божий пастырь, у меня не должно быть никаких плотских утех. Удовольствие ведет к похоти и обжорству.

– Жалко, если мне придется нести студень домой. Я ведь не хотела вводить вас в искушение. Я хотела как лучше, но, кажется, ошиблась, – сказала она и хотела забрать узелок. Но пастор остановил ее руку.

– Не спешите, госпожа. Я не сомневаюсь, что Господь в Его мудрости сподобил вас на такой жест милосердия. Я вижу, что вы предлагаете ваш дар со всей искренностью духа, а этого нельзя сказать о некоторых ваших сородичах. – Пастор выхватил из ее рук узелок и посадил Хепзибу на скамью; служанка осталась стоять в тени. – В минувшее воскресенье я слышал, как ваша кузина Нортон отрицала слово Божие. Она является предо мной каждую неделю и держится заносчиво; приводит своего ребенка в идолопоклоннических папских одеждах. Разве не так? – Его горящие глаза вонзились в нее.

– Сэр, у моей сестры во Христе в последнее время было много бедствий. Она вдова и пока еще не привыкла к новым, стесненным обстоятельствам. Она не умеет молчать и держать при себе свои взгляды, – ответила она с неожиданной для себя искренностью.

– Взгляды? Надо же! Какие взгляды могут быть у вдовы? – закричал Бентли. – Священное Писание запрещает женщинам говорить во время богослужения. Как она смеет сомневаться в Священном Писании? Она празднует Рождество или нет? Я вас спрашиваю!

Ее лицо вспыхнуло от жара, хотя в доме было прохладно. Все высказывания Бланш были услышаны; у церковных стен были уши. Многие прихожане с радостью ждали наказания для еще одной представительницы семьи Нортон.

– Понимаете, в былые времена Нортоны жили богато, часто принимали гостей, но все это прекратилось, когда Англия была объявлена республикой, – пролепетала Хепзиба. Это было все, что она могла придумать в защиту Бланш.

– Мне приятно это слышать, но как мне поступить? Она и дальше намерена бросать мне вызов и устраивать в своей часовне католическую мессу?

Пастор задавал ей такие прямые вопросы, а она слишком растерялась и не могла говорить неправду.

Как Господь ответит на ее мольбы, если она будет лгать Его служителю?

– Я не знаю, сэр; она редко бывает у нас, – уклонилась она от ответа. – Мы не суем нос в дела друг друга. Знаю только, что она посещает церковь, как и положено.

– Но я опасаюсь, что в ней живет бунтарский дух. Боюсь за ее вечную душу. Разве она не из семьи роялистов? Небольшое наказание пойдет ей на пользу. – Он улыбнулся щербатым ртом; его дыхание напоминало прогорклое молоко.

Что он имел в виду, говоря о «небольшом наказании»? Он хочет проучить Бланш? Хепзиба задрожала от страха.

– Если хотите, я сама с ней поговорю… – предложила она.

– Нет, но вы должны рассказывать мне обо всем, что она говорит и делает. Господь придет без предупреждения среди ночи. Мы должны каждый день готовиться к Страшному Суду. У меня есть свои собственные планы на госпожу Нортон. Если какая-либо душа нуждается в смирении…

Его слова улетели куда-то мимо. Хепзиба поднялась со скамьи в полуобморочном состоянии, ее подташнивало от запаха дыма и немытого тела, а также от мысли о том, что этот человек намерен преследовать ее кузину и впредь.

Я должна предупредить ее как можно скорее, чтобы она остерегалась его соглядатаев, подумала она. Ее испугал безумный голод, появившийся в глазах пастора. Она уже жалела, что принесла ему студень и что, сама того не желая, разожгла в нем ненависть к Бланш.

На следующее утро, проснувшись, они увидели, что все окрестности покрыты снежным ковром. Декабрьский снег долго не тает и запирает все дороги. Впрочем, Хепзиба увидела в этом добрый знак – непогода удержит пастора Бентли от поездки в Банкуэлл, расположенный ниже по течению. Ему будет трудно разнюхивать что-либо насчет кузины Бланш. Эта мысль принесла ей некоторое утешение.

Все-таки Бланш была ее близкой родственницей, да еще с маленьким ребенком. Хепзиба решила послать слугу к Бланш с предостережением, чтобы она не злила пастора и не провоцировала его на всякие идиотские действия. Еще лучше, если Бланш с дочкой приедут к ней на ферму, где им не будет ничего угрожать. Пастор не осмелится нагрянуть к ним без предупреждения, с пятнами свежего студня на куртке. На следующую ночь тоже шел густой снег, заваливший все дороги. Пока что до дома Бланш было не добраться.

* * *

Анона Нортон с восторгом смотрела в окно на свежий снег, покрывший пушистым ковром лужайки и дорожки вокруг Банкуэлл-Хауса. Ей хотелось бегать по снегу, оставляя глубокие следы, как олень, танцевать, лепить снежки… Но мама не выпускала ее из дома, из боязни, что она простудится и испортит свои башмаки. Почему они жили вдали от всех, взаперти в этом холодном доме, где еле горел огонь в камине, когда на улице было столько забав?

Снег накрыл белым покрывалом развалины возле дома. Все выглядело таинственным, словно мебель в чехлах в большой гостиной, холодной и пустой круглый год, где Анона скакала на своей любимой деревянной лошадке, глядя на портрет бедного папочки, который жил теперь на небесах. Папочка умер, когда она еще не родилась.

Она знала про злого дядьку Кромвеля. Его войска грабили всех в округе и забрали из их амбаров всю хорошую еду. Сейчас на разрушенных стенах рос плющ, а денег на их починку не было. Она знала, что мама спрятала шкатулку с украшениями и теперь продавала их понемногу и платила штрафы, чтобы не ходить в церковь каждую неделю.

Банкуэлл-Хаус стоял на холме, его окружал большой парк, но теперь тут все заросло. Соседние холмы защищали его от северного ветра, но вот от нового пастора и его вездесущих соглядатаев защитить не могли. Вместе с приездом пастора ледяной ветер перемен проник в Банкуэлл-Хаус. Теперь им не позволялось молиться в их собственной маленькой часовне, и они делали это тайком. Еще мама сказала, что солдаты ободрали со стен часовни все убранство и превратили ее в конюшню. Анона даже немного радовалась за лошадей, что им было там хорошо, но они оставили там жуткую грязь. Когда солдаты ушли, в часовне снова навели порядок, насколько это было возможно; окна загородили досками, поскольку все витражи были разбиты. Некоторые из жителей деревни приходили на богослужения – никто не мог остановить старого патера Майкла; он являлся из-за реки, из своего укрытия, и служил мессу.

Девочке нравился старый батюшка, согбенный, будто дуга. Он никогда не приходил к ним без сладостей, леденцов или орехов в кармане.

Скоро Рождество. Мама обещала, что это будет особенный праздник. Они постелют на пол свежий тростник, украсят малую гостиную свечами и веточками остролиста и плюща, омелы из яблоневого сада и свежего розмарина с грядки кулинарных трав.

После минувшего воскресенья мама ругалась на всех; она уходила в свою спальню и там плакала. Но Нони знала – если она откинет драпировки, заберется к маме на кровать и обнимет ее, то мама вскоре успокоится и почувствует себя лучше.

Иногда ей хотелось, чтобы у нее был настоящий, живой папа, такой как дядя Нат – чтобы он был такой же веселый и много смеялся. Тетя Хепзи одевалась строго и некрасиво, но она была добрая и во всем отличалась от мамы.

– Ты почему такая грустная? Потому что мы не можем ходить на Христову мессу? – спросила она как-то раз, озадаченная злыми словами пастора. Вот если бы священником был патер Майкл! Но мама не велела никому рассказывать о том, что он приходит к ним.

– Немножко, детка. Но мы все равно отметим этот святой праздник, – сказала мама. – Это наш долг, что бы там ни каркала эта черная ворона. Мы угостим наших арендаторов, чтобы и к ним пришла радость. Так делал твой отец, и я продолжу его дело, хотя это становится труднее с каждым годом. Иначе получится, что он и его соратники погибли зря. – Мама вздохнула, а Нони ничего не поняла.

Анона радовалась приближению Рождества.

– Можно я помогу тебе делать фрументи, сладкую кашу из новой пшеницы? – спросила она.

– Не сейчас. Пока что не приставай, у Мег и без того много дел. Рождество – не праздник без блюда из лучшей пшеницы и овсяного брозе со сливками. – Мама перевернулась на кровати. – Потерпи. Сейчас я полежу и помолюсь, потому что не доверяю этой черной вороне из Уинтергилла. Его сердце ожесточилось против нашей веры.

Потом все дни на кухне шла запрещенная новой властью работа: Мег готовила сливовый плум-порридж, замочила пшеницу для фрументи. В чаше на полке ждали своего часа густые сливки. Нони велели вымести из гостиной старый тростник и протереть от пыли оловянную посуду. Столовое серебро давно уже исчезло из дома, но оставшуюся посуду начистили до блеска. Когда она закончит свою работу, ей позволят вылепить из теста разные фигурки. Мама достала свои лучшие платья с кружевами и оборками и отпустила подол дочкиной юбки – Анона быстро росла.

Затем, в канун Рождества, ей разрешили наконец-то выйти на улицу и вместе с дворовыми мальчишками собрать вечнозеленые веточки для украшения гостиной. Приносить их в дом заранее – плохая примета. Еще мальчишки притащили для костра мощное дерево, чтобы оно горело все двенадцать дней праздника. Его специально прятали до этого в молодой поросли.

Рождественское утро выдалось ясным. Нони сидела у окна и ждала гостей. Они придут вскоре после службы. Вон уже показался старый патер Майкл в башмаках, обшитых рогожкой и набитых шерстью. С каждым годом он сгибался все ниже и стал похож на маленького гнома. Нони надеялась, что он и на этот раз угостит ее чем-нибудь.

В маленькой часовне было темно и холодно; но вот зажгли свечи и достали из тайника потир для принятия причастия. Тогда Нони поняла, что Рождество вправду наступило. Священник извлек из кармана вырезанные из дерева фигурки и сделал из соломы колыбель. Дверь часовни была широко открыта в ожидании верных католиков из деревни: стариков, вдов, детей. Кутаясь от холода в старые плащи, они пришли со всех сторон по заснеженным полям.

– Почему в этом году так мало народу? – прошептала она. В часовне стояло не больше дюжины.

– Не переживай. Слуг, подмастерьев и школяров заставили быть на своих местах и работать, чтобы они не вздумали славить Христа, – ответила мама, и Нони стало грустно, что день рабочий, а не праздничный. Она вспомнила дядю Ната – вероятно, он сейчас занимался своими овцами, а тетя Хепзи стирала белье.

Служба подходила к концу, когда внезапно раздался громовой стук в дверь. В часовню ворвались оба констебля с двумя вооруженными мужчинами. Расталкивая собравшихся, они двинулись прямо к алтарю.

Нони отметила, что патер Майкл продолжал службу, словно не замечая вошедших, а у нее самой едва не остановилось сердце, когда она узнала в них обычных соседей. Мама глядела на констеблей, а дочка прижалась к ее руке.

На какой-то момент мужчины даже растерялись и не знали, что делать дальше. Томас Карр даже снял шляпу. Но Роберт Стикли занес палку над головой патера Майкла, словно собирался его ударить, и Нони очень испугалась.

– Ради Бога, дайте ему завершить причастие! – громко крикнула мама, сверкая глазами. – Как вы смеете прерывать богослужение? – Нони почувствовала, как ее толкнули вперед и заставили опуститься на колени, под благословение. Стикли пытался их остановить, но Томас Карр, к ее облегчению, позволил им продолжать службу.

Один за другим те немногие, кто остался в часовне, дрожа, вставали на колени перед патером Майклом. Другие уже бежали по полям, опасаясь штрафа. Как такое могло происходить в святой Христов день? За всем этим стоял лишь один человек, и даже ребенок мог догадаться, кто это.

Их вывели из часовни вместе с патером Майклом и проводили в дом, где пастор Бентли уже сидел с торжествующим видом в маминой гостиной, в ее собственном нарядном кресле.

– Как вы посмели войти без разрешения в мой дом? – закричала мама, а Нони спряталась в складках ее плаща.

– Ваш гусь уже поджарился. Я чувствую запах жареной птицы и видел собственными глазами блюдо со сладкой кашей фрументи, что это, как не потворство вашему обжорству? Не сомневаюсь, что я найду и горшки с плум-порриджем, если поищу, а также и горячий эль с пряностями. Почему вы присутствовали на папской мессе? Почему вы считаете, что постановления закона вас не касаются? Всех касаются, а вас нет? – Ворон распростер свой широкий плащ, словно черные крылья, и казался Нони самим дьяволом.

– Я поступаю так, как мне велит моя совесть. Сегодня святой день Рождества Христова. Его нужно чтить. – Мама ответила тихим голосом; Нони почувствовала, что дрожит всем телом, и вдохнула холодный воздух.

– А я утверждаю, что вы заблуждаетесь, госпожа. Вы обрекаете себя на погибель. Ведь вы, конечно, молитесь за короля? За Карла Стюарта, чтобы он вернулся из-за моря?

– Мы молимся за всех христианских королей и правителей этого неспокойного времени. – Мама казалась такой злой.

– Ага, значит, за папистов и предателей тоже, – ответил пастор; его глаза сверкали будто искры от кремня.

– Разве мы все не едины под глазом Господа? – спорила мама, пытаясь сохранить твердость духа.

– Не богохульствуй, женщина! Кто дает тебе право иметь мнение по таким вопросам? Ты немедленно отправишься отсюда с констеблями. Ты обвиняешься в преступлении и будешь держать ответ перед судом за свою дерзость. Я не позволю какой-то женщине одержать надо мной верх, какая бы она ни была знатная. – Он вытер лоб. – Я предупреждал твою сестру во Христе, чтобы она присматривала за тобой и не давала тебе распускать язык, но она не сочла нужным меня послушать. Я примерно накажу тебя в назидание этой пастве. – Пастор подозвал к себе своих спутников и указал на дверь.

– Но как же мой ребенок? Кто будет заботиться о ней, когда я уйду? – Мама крепко схватила Нони, и у девочки закололо в груди от страха.

– Она пойдет с тобой. Она присутствовала на службе. Дети должны с ранних лет нести расплату за непослушание. Священник тоже пойдет и объяснит свои изменнические действия, – объявил пастор, наслаждаясь их растерянностью. – Ты позоришь свой сан, старик. – С этими словами он оттолкнул патера Майкла.

Старый священник дотронулся до маминой руки.

– Отпустите малышку к ее тетке, прошу вас ради всего святого. – Потом он обратился к констеблям. – Делайте то, что вам приказано, но помните, что есть люди, которые нам сочувствуют. Пошлите сообщение в Уинтергилл. Они позаботятся о нас.

Он прижал Нони к себе и шепнул ей на ухо.

– Оденься потеплее для дороги и возьми что-нибудь поесть; боюсь, скоро снова пойдет снег. – Потом он повернулся к пастору. – Отпусти ребенка, сжалься над ним.

Пастор Бентли не собирался проявлять милосердие.

– Вы все пойдете пешком, как преступники. Суд решит, что делать с вами. Ты, священник, позоришь свой сан. Тебе не стыдно губить души своих прихожан? – Нони испугалась, когда ворон заорал на святого старца.

– Это ты позоришь наш сан своим бессердечием, – храбро ответил патер Майкл. – До здания суда идти долго, да еще в такую скверную погоду. Это тяжело для вдовы и маленького ребенка. Ради Господа нашего и Девы Марии, прояви милосердие. Мы все будем держать ответ на Страшном Суде.

– Молчи, патер. Это мой приход, и мне решать, как усмирять гордыню. Мать должна получить урок смирения, а ребенок поймет, что всякое празднование Рождества запрещено законом. Такой урок она не забудет никогда. – Он поджал тонкие губы. Нони выглянула из-за матери, не понимая слов этого человека, похожего на черного ворона. Ее голубые глаза наполнились слезами.

Ворон долго и сурово смотрел на нее, словно перебарывал свою внутреннюю слабость.

– Я проявлю милосердие к девчонке, но прежде она должна в наказание пройти пять миль.

Патер Майкл поднял руку, протестуя.

– Стыдись, пастор. Не заходи слишком далеко в своих безумствах… Я вижу твой ужасный конец, если ты будешь вести себя так и дальше.

Ворон рассмеялся ему в лицо.

– Я не слушаю твои дьявольские слова.

Мама одела себя и Нони потеплее, но вскоре снова началась метель. От непогоды не спасали даже теплые накидки.

* * *

Поначалу Анона весело шагала, думая, что это какая-то новая игра. Но когда порывы ветра начали швырять снег в лицо, ей стало холодно. Она заплакала и спряталась под плащ матери. Они укрылись от непогоды в амбаре рядом с таверной, где местные мужчины пили эль и веселились. С ними обращались как с преступниками, и Нони плакала, вспоминая свой теплый матрасик и пуховое одеяло.

– Сегодня нам придется спать на соломе. Завтра будет что-нибудь получше, – пообещала ей мама. – Я отдам стражнику наши кружевные воротники, чтобы он купил нам еды. Потом тебя отведут к тете Хепзи.

Патер Майкл выглядел усталым и больным, но он лег рядом с ними и почти не спал, ограждая их от грубых приставаний и насмешек.

Анона куталась в свою теплую накидку и недоумевала, почему черная ворона так рассердилась на них из-за жареного гуся. Полы накидки были мокрые из-за растаявшего снега; в амбаре воняло навозом и сеном. Мама пыталась пристыдить констеблей, которые вели их из Банкуэлл-Хауса. Неужели им не стыдно? Сколько раз папа помогал их семьям? Мама была добра к старому Уиллу Карру и не выгоняла его из дома, хотя он уже не мог работать на нее.

Томас Карр поглядывал в их сторону.

Нони видела, как мама взялась за золотое кольцо с крошечными жемчужинами, единственное, оставшееся у нее. Она всегда носила его на левой руке. Потом мама жестом позвала к себе Карра и протянула ему кольцо.

– Мисс Анона не должна идти с нами завтра, – прошептала мама. – Ей всего восемь лет, она голодная и замерзла. Прошу тебя всем, что для тебя свято, Томас Карр. Отведи ее к моей кузине в Уинтергилл. Кольцо возьми себе за труды. Сделай все, чтобы ее отпустили, умоляю тебя. Сейчас это все, что у меня есть, но если ты выполнишь мою просьбу, потом я отблагодарю тебя.

Он подался вперед и кивнул. Нони видела, что он колеблется.

– Ведь это меньше четырех миль назад через пустошь до Сеттла, а потом по высокой дороге. Мисс Анона будет в безопасности у моей родни в Уинтергилле. – Мама уже умоляла констебля, гладя золотые локоны дочери, завившиеся кольцами в сыром воздухе.

– Мама, мне тут не нравится, – плакала Анона.

– Знаю, но ты вспомни первое Рождество, когда Пресвятая Дева Мария положила своего ребеночка в ясли, потому что не было им места в гостинице. Вот и мы тоже спим в хлеву, как святое семейство, а ты пахнешь как только что родившийся теленочек, а не нашим домом и свежей розмариновой водой. Патер Майкл позаботится о нас. – Мама заплакала.

Последние слова мамы не успокоили Нони, ведь патер был старенький и больной. Но она подумала о маленьком Иисусе, лежащем в яслях, и попыталась успокоиться. Они лежали близко от ночной жаровни, дававшей немного тепла для их замерзших рук и ног. Ночь впереди была долгая. Уставшая Нони пристроилась под боком у мамы, и ей вдруг стало хорошо и спокойно.

– Не теряй надежды, малышка моя. Когда тетя Хепзи услышит о том, что с нами сделал этот пастор, она поднимет шум. Да и суд будет снисходительным к нам, особенно если он сочувствует королю. Тут, в северных холмах, много таких людей. Нам ничего не сделают.

Анона смотрела, как похожий на гусиный пух снег падает на повозки и крыши, она слышала пиликанье скрипки на постоялом дворе. Как быстро снег покрыл их следы. Ей не верилось, что они попали в такую ужасную ситуацию. Конечно, весь этот кошмар ей только снится; она проснется утром и увидит столбики своей кроватки и задернутые из-за сквозняков занавеси.

Томас разбудил их на рассвете.

– Госпожа Нортон, я нашел человека, который едет на север. Он сказал, что они могут подвезти вашу дочку, но только до таверны на перекрестке возле рынка. Оттуда она должна будет добраться до Уинтергилла сама. Это все, что я смог сделать, но не говорите никому об этом; а я скажу, что она убежала среди ночи. – Констебль опустил глаза и тихо добавил: – Госпожа, я думал что наш пастор просто решил вас попугать; а он вон что выдумал. Заставил нас всех идти в такую погоду невесть куда.

– Спасибо, Томас, я не забуду твоей доброты. Просыпайся, маленькая, просыпайся… – Мама будила свою дочку. – Теперь слушай маму… ты сейчас отправишься на повозке до Сеттла и пойдешь в дом к знахарке на Киркгейт. Расскажешь швее Гуди Престон обо всем, что с нами случилось. Попроси ее послать весточку в Уинтергилл. Поживешь у нее, пока госпожа Сноуден не пришлет за тобой. Жди меня там. Ты слышала, что я сказала? Сама ничего не предпринимай. Скажешь хозяйке, что я заплачу ей за все, когда вернусь.

– Мама, я не хочу уходить, – заплакала Нони, моментально проснувшись. – Не отсылай меня. Я хочу остаться с тобой, – умоляла она, уткнувшись лицом в плащ матери, но та резко оттолкнула ее.

– Я не понимаю, – сказала Нони, печально глядя на мать. – Зачем мне уходить?

– Потому что впереди долгий путь, и я не знаю, где он закончится, – последовал ответ. – Это я, а не ты должна отвечать за свои действия и понести наказание. Слушайся кузину Сноуден и делай все, что она говорит. Я вернусь к тебе, как только смогу. Поезжай, душа моя… Беги скорее, да хранит тебя Господь.

– Нет, мама, я не поеду! – Она еще крепче вцепилась в плащ матери, но та насильно разжала ее пальцы и толкнула дочку к констеблю.

– Тише, а то разбудим остальных… Тише… делай так, как тебе говорит мама. Ты все, что у меня осталось на этом свете. Тебя надо беречь, чтобы в твоей груди не было льда и холода. Будь храброй, как твой папа на небесах. – Мама махала рукой, отправляя ее прочь, словно ей было все равно, а ее сердце стучало будто град о стекло.

* * *

Весть об аресте Бланш Нортон и все связанные с этим домыслы и сплетни разнеслись по округе, несмотря на непогоду и снег. Дошли они и до Хепзи. У нее сжалось сердце.

– Как он мог пойти на такую жестокость? Что теперь делать? – воскликнула она, обращаясь к мужу, а тот покуривал свою трубку и качал головой.

– Не надо было перечить такому человеку, как Бентли. Твоя кузина зашла слишком далеко и разожгла его ненависть.

– Говорят, он перевернул все горшки, содрал мясо с вертела, выгнал всех слуг на снег. Теперь вся деревня осталась голодная. Кто еще накормит бедняков в такое время?

– Мы сделаем все, что сумеем, но мешает этот проклятый снег. В такую непогоду даже крысу из амбара жалко выгнать.

– А моя кузина и ее дочка брошены на произвол судьбы. Господи помилуй, мне даже подумать об этом страшно! Я должна помочь им… Ах, вот если бы я могла тогда вовремя предупредить ее! Я должна немедленно отправиться к ним.

– Не выдумывай. Ты с ума сошла? Они где-нибудь переждут метель. Не бойся, констебли не захотят рисковать своей шкурой.

Святки прошли буднично, без каких бы то ни было событий; просто как обычное воскресенье, за которым следуют рабочие дни. Обошлись они и без нежелательных визитов пастора, потому что Натаниэль постарался хорошо накормить своих людей. Всякое безделье и игры если и были, то не на глазах у хозяйки дома, которая, верная своему слову, провела святой день в посте и молитвах. Она чувствовала себя виноватой, ведь ее намерению предостеречь Бланш помешали дела и метель. Она не выполнила по собственному нерадению долг перед кузиной и ее ребенком. В конце концов, она могла послать в Банкуэлл дворового мальчишку на снегоступах. Кроме плохой погоды, оправданий для нее не было. И теперь она не могла спокойно спать из-за беспокойства.

Она и не предполагала, что пастор выполнит свои угрозы, да еще в такую погоду. Она молилась за кузину. Вдруг та отказалась платить штраф? Вдруг ее отправили в тюрьму? Мысли Хепзи лихорадочно метались.

– Ты больше ничего не слышал? Во всем виновата я. Надо было ее предупредить, что пастор хотел наказать ее в назидание остальным, – говорила она, крутя между пальцами шерсть. Нить все время рвалась.

– Бланш худший враг сама себе. Сколько раз ты говорила это мне? Ладно, не бойся… это буря в стакане воды. – Натаниэль вытянул ноги, обутые в кожаные башмаки, к камину, согревая пальцы ног.

Погода по-прежнему не радовала – то шел снег с дождем, то налетал ветер и лил дождь, превращая раскисшие дороги в трясину. Они послали в Банкуэлл-Хаус мальчишку на снегоступах – узнать, вернулись ли Нортоны, но свежих новостей было мало.

Ходили слухи, что их всех послали пешком в тюрьму Йорка, и они пропали в метели. Согласно другим слухам, их отпустили, теперь они в безопасности и находятся у судьи, бывшего роялиста.

Но как-то вечером, под покровом темноты, прибыл Томас Карр и рассказал печальную историю.

– Старый священник умер по дороге, – сообщил он. – Его похоронили там же, без приличного отпевания. Госпожа Нортон заплатила штраф по полной и возвращается, чтобы забрать у вас ребенка.

– Какого ребенка? – спросила Хепзи, пораженная, что констебль был послан к ним вестником. Обычно констебли не занимаются такими мелочами.

– Ребенка госпожи Нортон отправили в Сеттл к знахарке Престон, чтобы она привезла девчонку к вам. Разве не так? – Он глядел на нее так, будто она обо всем знала.

Хепзи в ужасе всплеснула руками.

– Я понятия не имею об этом. За минувшую неделю никто и носа бы не сунул в эти холмы, да еще с ребенком. Нони лучше было остаться у знахарки. – Она облегченно вздохнула и вытерла лоб. – Что ж, для меня большое облегчение услышать, что суд был снисходителен к моей родственнице… – Она осеклась – разумней всего не говорить лишнего при констебле.

– Ты был прав, муженек. Это буря в стакане воды. – Но почему же ее сердце сжалось от недобрых предчувствий?

– Жалко, что сейчас Святки, – сказал Натаниэль посетителю, – а то бы мы угостили тебя рождественским пуншем, ломтиком перечного печенья и кашей фрументи. Но, увы, надо соблюдать правила, установленные пастором, а? – Он подмигнул и отвел его в темный угол, где стоял кувшин с теплым элем.

– Правда твоя, жалко, – ответил констебль. – Ночи сейчас темные, погода плохая и никакого просвета. Если б мы немного повеселились на Рождество, кому было бы от этого хуже?

Натаниэль похлопал его по руке в знак согласия.

– Наши уста запечатаны, брат Карр. Мы все знаем, откуда пришло это новое правило… от этих степенных людей в нашей церкви. Вся эта история с нашей сестрой Нортон яйца выеденного не стоит. Что скажешь?

– Хуже этого года я и не припомню. Старый священник был добрая душа. Не заслужил он такой смерти возле дороги, как собака. Меня очень это беспокоит, – вздохнул Том Карр, явно стыдясь своей причастности к этой истории.

– Ну а констебль Стикли того же мнения, что и ты? – тихо спросила Хепзи.

– Роберт Стикли служит только одному хозяину – самому себе, – ответил Карр. – Так вы заберете ребенка или дождетесь, когда вернется госпожа Нортон и сама это сделает? Думаю, это случится скоро.

– Мы сразу пошлем за ними, а я приготовлю им комнату, чтобы они отдохнули после таких неприятностей. – Хепзи кивнула, радуясь, что напрасно волновалась.

Все хорошо, что хорошо кончается, думала она. Бланш помиловали. Все в порядке. Нат был прав: вообще-то, она сама искала себе неприятности.

Хепзи больше не думала о своей кузине и занималась обычными делами – пряла пряжу для зимнего вязания, взбивала масло, сложила в лохань слоями грязное белье, воротники и манжеты. На следующее утро раздался громкий стук в дверь и послышался голос, перекрикивающий вой ветра:

– Хепзиба Сноуден! Впусти меня!

Девчонка с кухни открыла дверь, и в дом, оттолкнув ее, влетела Бланш Нортон, на ее белом лице горели щеки; седые волосы развевались за ее спиной, капор сбился набок.

– Где она? Моя Нони… Мама пришла за тобой! – крикнула она, подбежав к лестнице.

– Кто, Нони? Успокойся, кузина. – Хепзи была застигнута врасплох, с мукой на лице, в рабочей юбке.

– Ведь Нони у тебя? – закричала Бланш, все еще не отдышавшись после долгого подъема в гору.

Хепзи покачала головой.

– Тут ее нет; мне сказали, что она у знахарки в Киркгейте. Мы думали, что вы обе там остались, – ответила она, но ее сердце тревожно билось. Что-то было не так.

– Ведь я послала тебе весточку, чтобы ты забрала ее. Ты не пошла? – не унималась Бланш, растирая лицо ладонями.

– Нет, я не знала ничего до вчерашнего вечера о том, что с вами было, – ответила она, еле дыша от страха. – Я думала, что она у госпожи Престон.

Бланш, всегда гордившаяся умением владеть собой, в полуобмороке села на ступеньки и заплакала, раскачиваясь от горя.

– Знахарка ничего не знает о моей дочке и в глаза ее не видела. Ох, что же случилось? – причитала она.

Кузина была в таком отчаянии, что Хепзи послала за Натом. Уж он-то наверняка подскажет, как поступить.

– Воистину, сестра, Господь мой свидетель. Я ничего не знала о моем участии в ваших планах. Нони наверняка находится у кого-то еще в городе, – уговаривала она, надеясь в душе на свою правоту.

– Но ведь я велела ей пожить у швеи Гуди Престон и никуда не уходить, пока ты не заберешь ее. А ты не пришла! – Бланш кричала как раненое животное. – Вероятно, она решила самостоятельно добраться в Уинтергилл. Ох, скажи мне, что это лишь дурной сон и я сейчас проснусь. Где же Нони? Почему вы не искали ее?

Хепзи пыталась ей все объяснить.

– Ведь я не знала, что должна искать ее. Все время мела метель, и никто не пришел ко мне и не сказал. Я не виновата.

Пришел Натаниэль и, почуяв беду, сел на ступеньку рядом с обезумевшей от горя женщиной.

– Успокойся и подробно расскажи мне, как все произошло. Значит, ты отправила дочку назад с Томасом Карром? – спросил он, вложив ей в руку кружку теплого, приправленного специями пива, но Бланш оттолкнула ее.

– Томас шел с нами часть дороги. Это он помог мне пристроить ее на какую-то повозку. Нони плакала и хотела остаться со мной, но я решила, что лучше вернуть ее назад. Разве нет? Я правильно все сделала? Ох, скажи мне, – рыдала Бланш.

– Как звали хозяина той повозки? – продолжал расспрашивать Нат, пытаясь направить ее мысли в нужное русло.

– Я не знаю, – призналась Бланш. – Но мы заплатили ему, чтобы он довез моего ребенка до рыночной площади, а оттуда два шага до улицы, где живет Гуди Престон. Нони была там много раз.

– Так, значит, имени его ты не знаешь. Кто же поручился за него? – продолжал Нат, с тревогой поглядывая на жену; та ужаснулась тому, что Бланш отдала своего ребенка незнакомцу.

– Томас, констебль, договаривался с ним. Я отдала ему мое обручальное кольцо – единственное, что у меня было ценного. Я хотела, чтобы мою дочку увезли в безопасное место. – Вдова выглядела совершенно убитой. Она горестно раскачивалась.

– Тот возчик говорил, куда он едет? Какой груз был у него? – Хепзи растирала холодные пальцы кузины, стараясь хоть немного ее согреть.

– Он ехал через Сеттл куда-то дальше. Я неправильно поступила? – взмолилась Бланш.

– Он вызывал доверие? Как он выглядел? – мягко спросила Хепзи, но Бланш покачала головой.

– Как любой другой возчик. Было темно. Он кутался в мешки. Но его повозка была крытая. Я поверила ему на слово. Он обещал высадить ее на перекрестке возле таверны. Я велела ей идти к госпоже Престон, а потом к вам. Томас Карр знал об этом. Ты должна была догадаться, что я пошлю ее сюда.

Бланш глядела на нее с таким детским удивлением, что ее кузине стало страшно.

– Но я ничего не знала, – настаивала она. – Именно это я и сказала констеблю. Всю неделю было слишком много снега и воды. Возможно, Нони живет в таверне или у какой-нибудь доброй души, приютившей ее, и сейчас ждет тебя возле теплого очага. Не отчаивайся. – Хепзи сама не верила своим словам.

– Не надо мне было отпускать дочку от себя. Вот где теперь ее искать? – Бланш зашевелилась, выходя из своей странной летаргии.

– Мы пошлем за констеблями и ночными сторожами, – заявил Натаниэль, чтобы успокоить ее. – Они обойдут все дома в городе и наведут справки. Анона разумная девочка. Она не выйдет из дома в плохую погоду. Что заставило тебя отправить ее в Сеттл?

– Я думала только о ее безопасности. Боялась, что нас отправят в Йорк и она не сможет пройти шестьдесят миль. Мне казалось, что я поступаю так ради ее блага. Ведь я не причинила ей еще большего вреда? – Бланш рыдала. Слезы ручьями лились из ее глаз.

– Конечно, нет… – солгала Хепзи. Ведь девочки нет уже несколько дней. Даже одного дня достаточно, если у тебя нет никакого укрытия. Что, если… В ее голове мелькали всякие ужасы. – Надо немедленно поговорить с Томасом Карром. Он должен знать того возницу. Еще надо начать поиски Нони, а прямо сейчас давай встанем на колени и помолимся за ее возвращение.

Всю ночь Бланш ходила взад-вперед по каменному полу, а наутро отказалась от завтрака и выехала верхом на лошади вместе с Томасом Карром. Констебль мрачно ехал рядом с ней, ругая себя за пропажу ребенка.

Хепзи начищала до блеска дом и молилась. Хлопоты по хозяйству были единственным лекарством от зловещих предчувствий. Ах, если бы они тогда знали, что должны забрать к себе Нони. Скоропалительное решение Бланш могло привести к ужасному результату. Ах, если бы она вовремя предупредила кузину. Если бы этот святой пастор не был таким усердным в своем рвении.

– Мы не можем тут сидеть и ничего не делать! – воскликнула она, когда потеплело и расчистились дороги в Банкуэлл.

– Не вмешивайся, а то сделаешь еще хуже, – предостерег ее Нат.

– Как ты можешь говорить такие вещи, если из-за пастора Бентли потерялся ребенок? Разве можно быть таким бессердечным? А если бы это был твой собственный ребенок?.. Я должна пойти к Бланш.

Хепзи спустилась к Банкуэлл-Хаусу и, скользя по деревянному настилу, перешла через узкий мост. Ее кузина безутешно ходила по холодным комнатам.

– Никаких вестей… Почему вы все сговорились против меня? Если бы ты предупредила меня… – рыдала Бланш. – Я огонь и лед одновременно. Мое сердце превратилось в лед, но мой разум пылает от возмущения из-за несправедливости. Мне пора превратиться в тигрицу и схватить за горло всех, кто причинил зло моему детенышу. Я убью этого мерзкого негодяя! – закричала она, но тут же испугалась собственных слов и перекрестилась. – Кузина, пока я не найду своего ребенка, я не перестану страдать. Почему все тянется так бесконечно долго?

– Молчи, сестра, и успокойся, – ответила Хепзи. – Пускай мужчины ищут Нони, а ты побудь дома.

Она пыталась утешить ее, но Бланш покачала головой.

– Тебе легко говорить. Ты не теряла ребенка. Я не могу тут сидеть. Лучше я вернусь в Сеттл и узнаю, нет ли новостей.

– Только не в такую погоду, прошу тебя, – взмолилась ее кузина, но безутешная мать уже была возле двери.

– Отстань от меня. Это ты во всем виновата, – прошипела она. Хепзиба с ужасом смотрела на небо. Надвигалась еще одна снежная буря.

* * *

Как холодно было сидеть в повозке и глядеть на черную спину пони, который плелся сквозь снег. Анона мерзла, у нее намокли плащ и башмаки, а живот урчал от голода. Почему она едет рядом с этим старым, вонючим дядькой? Она сидела тихо, надеясь, что он больше не ущипнет ее своими костлявыми пальцами. Может, вообще забудет про нее. Как ей хотелось быть рядом с мамой. Дядька то и дело глядел на нее, и она отодвинулась от него подальше.

Дорога была узкая, густо падал снег. Дядька был одет в мешковину и перчатки из грубой кожи без пальцев, а его ноги обмотаны тряпьем. Лицо покрыто ямками, похожими на выбоины на дороге. Когда он усмехался, во рту становился виден его единственный зуб. Еще ей не нравились его выпученные глаза.

Корсаж ее платья затвердел как доска; казалось, он вот-вот разрежет ее пополам. Да и сама она, несмотря на плащ и капор, надвинутый на уши, вся заледенела до кончиков пальцев.

Разглядеть что-то впереди становилось все труднее; от старого пони валил пар, он спотыкался и фыркал. Мокрый снег засыпал следы их повозки; Анона ощущала опасность. Зачем она оказалась тут, одна с этим незнакомым дядькой. Мы потерялись, подумала она, а в ухмылке старика ей чудилась угроза. Она снова попыталась отодвинуться подальше от него и от навозной вони; ее живот громко заурчал. Страх сковал ее тело, ее руки и ноги окаменели.

Они все ехали и ехали в полумраке, и ей было трудно понять, куда они направлялись. Эту дорогу она не знала. Она почти никогда не уезжала из Банкуэлла, разве что вместе с мамой они ездили в гости в Сеттл и Уинтергилл.

На крутом склоне бедная скотина поскользнулась; от рывка Анона уткнулась в ребра дядьки; тот загоготал и попытался ее обнять. От страха кляча помчалась вниз, скользя на ледяной корке. Повозка раскачивалась из стороны в сторону. Старик пытался остановить пони, размахивал кнутом, орал какие-то слова, которых она не понимала.

Девочка вцепилась изо всех сил в край старой деревянной повозки, которая бешено прыгала под ней. Из ее глотки сами собой вырывались отчаянные крики: «Мама! Мама! Спаси нас!» Но им никто не мог помочь. Кляча врезалась за поворотом в каменную стенку, повозка опрокинулась на старика, и тот заорал в смертельной агонии.

Анона взлетела в воздух. Вся тяжесть деревянных колес обрушилась на спину возчика. Бочки с грохотом покатились под гору. Девочка благополучно приземлилась в мягкий снег, у нее лишь кружилась голова.

– Я хочу к маме! Хочу к моей маме! – заплакала она. Снег перестал. Анона с ужасом посмотрела на старика. Он глядел на нее пустыми глазами и ничего не говорил.

Кляча беспомощно лежала на боку; девочка заплакала ледяными слезами: у бедного животного была сломана в нескольких местах нога. Колеса повозки все еще крутились. Надо было искать помощь. Анона потуже завернулась в сырой плащ. В кожаных башмаках чавкала вода, юбки тянули к земле. Что лучше – подняться на холм и вернуться к маме или продолжать идти вперед, пока еще есть силы?

Может, если она пойдет вперед, там ее будет ждать мама? Девочка не знала дорогу домой. По ее лицу катились слезы, сердце бешено стучало, а губы онемели от холода. Если бы она могла найти что-нибудь знакомое, но эти каменные стенки все одинаковые под снегом. Да, она потерялась, и никто ей теперь не поможет. Иди вперед, уговаривала она себя, будь храброй, как папа… Но было так холодно и ветрено, а ее маленькие ножки устали и замерзли. Она уже не чувствовала пальцев.

Дорога сужалась и делалась все менее заметной; вокруг громоздились снежные сугробы. Захотелось спать. Анона присела, чтобы немного отдохнуть и набраться сил, и почувствовала, что у нее закрываются глаза.

Скоро наступит день и станет светло.

* * *

В доме было грязно, требовалась основательная уборка, а со всей этой беготней, просушкой мокрой одежды до нее просто не доходили руки. Да еще надо было давать корм овцам – в такую погоду их не выпустишь в поле. Конечно, никаких новостей об Аноне – тоже хорошая новость, думала Хепзи, ожидая, что Нат опять вернется ни с чем и сообщит, что констебль не обнаружил никаких следов ребенка.

Кто сообщит об этом Бланш? Тяжкая ноша боли росла с каждым днем, и не было ни утешения, ни покоя.

* * *

Бланш не могла ни есть, ни пить. Она потеряла все, что было драгоценного в ее жизни. Ее разум терзали догадки; подобно свирепому существу, вынюхивающему малейший запах новостей, мечущемуся словно пес, которого замучили блохи. До ее слуха больше не доносились родные звуки – звонкий смех дочки, ее милые песенки и стишки, ее легкие шаги в коридоре. Она устала ходить часами по дому каждый день, ей до боли хотелось почувствовать родной запах ее ребенка.

Перед ее взором мелькали странные картины, в голове звучали чьи-то голоса. «Она умерла», – говорил один голос. «Нет, она живая», – спорил другой. Льдинки сомнений звенели в ее голове будто осколки разбитого стекла.

Надо искать и искать Анону, – решила она. В этот дом я вернусь только вместе с дочкой или не вернусь совсем.

* * *

Нони проснулась от запаха горячей каши и обнаружила, что лежит на тюфяке, набитом соломой.

– Ешь, детка, ешь. Каша согреет твои кости, – сказал грубый голос.

– Где я? – спросила она, оглядывая маленькую хижину, где пахло овцами. Она лежала у огня, завернутая в овечьи шкуры. Ее одежда сохла на крюке. На грубом столике стояли горшки и сковородка. К запаху овец подмешивался запах жира и мазей.

– Звать меня овчар Акройд. Я нашел тебя на болоте, чуть живую. Хорошо еще, что я пошел с собакой посмотреть, как там мои овцы, и увидел твои следы у стены. Да и то едва не прошел мимо. Сначала подумал, что это олень запутался в кустах, а потом заметил кусок твоего плаща – он торчал из сугроба. Господь проявил милость к тебе, детка, ведь еще пара часов, и тебя унесли бы ангелы на небеса. Ты спала целый день и всю ночь. Сядь, покушай кашки и расскажи мне про себя.

Она попыталась сесть, но у нее кружилась голова и дрожали руки; она с трудом держала миску с жидкой кашей.

Овчар был молодой, краснощекий, в кожаной безрукавке и овечьей шкуре. Он сидел на табурете и слушал ее историю про церковь, патера Майкла и черную ворону, про то, как их с мамой вели сквозь снежный буран констебли, про перевернувшуюся повозку. Она говорила сбивчиво, путалась, но он улыбался, задавал вопросы, и она продолжала свой рассказ.

– Отсюда до Банкуэлла много миль, детка. Должно быть, ты вообще шла не в ту сторону. Хорошо еще, что вовремя остановилась. Старая стена высокая и дает хорошее укрытие. Она спасла много моих овец. Ты сама никогда бы не прошла через болото. Куда ты вообще шла? – спросил он, и она рассказала ему про знахарку Престон и тетю Хепзи Сноуден из Уинтергилла.

– Слышал я про таких, слышал. Это самое близкое место, куда тебя можно отвести. Представляю, что пережила твоя мамка, бедная женщина, и все из-за маленького праздника, как ты говоришь…

Он вздохнул и закурил трубку, глядя в огонь.

– Если завтра прояснится, – продолжал он, – я возьму собаку, и мы пойдем в Уинтергилл. Я знаю короткую дорогу. Но прежде тебе надо отдохнуть и наесться каши и овсяных лепешек так, чтобы из ушей лезло. А то ты вся исхудала, остались кожа да кости. – Он засмеялся, взял деревянную дудочку и заиграл мелодию.

– Если хочешь, я сыграю тебе кусочек рождественской песни, чтобы время скоротать. А если ты съешь всю кашу, я научу тебя играть на дудочке, – пообещал он.

Она лежала на тюфяке, в тепле и безопасности, и с восторгом думала, что завтра она пойдет домой.

* * *

– Слава Тебе, Господи! Глазам своим не верю! Ты нашлась… Ну и напугала ты нас, девочка! – Хепзи вздыхала с облегчением и улыбалась при виде живой и невредимой Аноны.

Они уже потеряли всякую надежду, когда к ним явился овчар Акройд с потерянной овечкой. Хепзи усадила его за стол, накормила пирогом и дала ему в дорогу столько сыра и мяса, что теперь он мог не заботиться о пропитании несколько недель. Такова была ее благодарность.

Девочка слишком устала, чтобы сразу идти в Банкуэлл; на небе снова появились перистые облака – предвестники новой непогоды. Хепзи решила, что Бланш получит счастливое известие, как только Ник вернется домой. А вообще, Хепзи просто не верилось, что Нони появилась у нее.

– Да уж, ничего не скажешь – Господь умерил ветер, чтобы не мерзла стриженая овечка. Давай вернем краску твоим щечкам, снимем с тебя это тряпье и нарядим тебя во что-нибудь тепленькое. Еще не хватало, чтобы твоя мама увидела не свою дочку, а замерзшую статую, верно? – Хепзи знала, что преувеличивает, но ее сердце было наполнено радостью. – Все хорошо, что хорошо кончается. – Она улыбнулась и повернулась к девочке, но та свернулась в калачик возле очага и спала.

Не Святки в этом году, а непонятно что, – подумала Хепзи, глядя в темное окно. Внезапно ей захотелось, чтобы у всех было все хорошо, чтобы она собрала всех своих близких под одной крышей, накормила, а потом бы они все вместе смотрели на надвигавшуюся бурю.

Потом она вспомнила о старом пасторе и его смерти. Об этом Бланш должна была сказать дочке сама. Когда она закрывала от непогоды дверь и ставни, ветер с воем пролетал вдоль каменных стен, а сквозняки шевелили на полу травяную подстилку. Ей надо было бы вынырнуть из двери и принести из сарая побольше торфа, но сила ветра была так велика, что Хепзи не решилась открыть дверь.

Внезапно ей стало страшно оставаться одной, с ребенком, наедине с ураганом, обрушившимся на крыши, деревья и снег. Как несправедливо. Это был не тот гостеприимный дом, о котором она мечтала. У Ната хватит здравого смысла укрыться в полевом сарае. Бланш у себя в Банкуэлл-Хаусе. Впрочем, все могло быть и хуже, но ненамного. Ветер гнал снег. Скоро заметет заднюю дверь, ведущую во двор. Слуги ушли в деревню, Нат в полях. До скотины будет трудно добраться – до коровы с теленком, до кур, собаки. Она ничего не может поделать. А уж овец занесет снегом на несколько дней, и они будут общипывать и жевать собственную шерсть. Господь дает и Господь забирает, – вздохнула она, не очень понимая мудрость Всевышнего, который насылает такие испытания на людские головы.

Хепзи долго слушала вой бури, скрежет льда; знакомые очертания за окном превращались в чудовищные горы, в какую-то странную страну мороза.

Она молилась за бедного овчара, возвращавшегося в свою хижину, и за Бланш, которая беспокойно ходила по своему холодному дому. Займись делом, приказала она себе, положи одеяло под дверь, утепли ставни. Каменные стены толстые и надежные. Господь защитит нас. Вот за крышу боязно, она слабая, ее давным-давно не чинили. Впрочем, это не стены Иерихона, успокоила она себя. Они должны выдержать.

Анона уютно посапывала во сне, и Хепзи умилилась на невинное дитя, спокойно спавшее под вой и грохот непогоды. Что ж, дети и должны жить в тепле и сытости. Сейчас Хепзи оказалась наедине со стихией, и это было испытание ее мужества и решимости. Ее никто не увидит без дела. Хепзиба Сноуден не лентяйка. Бланш должна увидеть дочку здоровой и бодрой.

* * *

Бессонной ночью Бланш ходила и ходила по каменным плитам в мучительных раздумьях. Ждала новостей. Она больше не могла праздно ждать, пока другие ведут поиски. Если ее дитя нашло какое-нибудь убежище, ее должны найти. Пора и ей самой перейти через мост и направиться сначала мимо водопада в Ганнерсайд-Фосс, потом в Уинтергилл. Это самый безопасный путь при таком ужасном ветре. Она побудет вместе с Хепзибой, пока не прибудут новые известия. Она больше не останется в пустом доме ни минуты и не вернется сюда, если рядом с ней не будет Нони. Она должна ее искать.

Ее не испугали ни свинцовые тучи, надвигавшиеся с северо-запада, ни ветер, рвавший с нее юбку и плащ. Она завернулась в самую теплую меховую накидку и сунула ноги в кожаные сапоги прислуги, а в руку взяла крепкий посох. Ей нужно было что-то делать, а кузина, возможно, сообщит ей какие-нибудь новости.

На заледеневшем мостике виднелись отпечатки следов. Бланш решительно двинулась вперед, поднимаясь в гору к узкому ущелью, которое защитит ее от непогоды и приведет наверх к рву, где Нони любила рвать весной фиалки и примулы. В теплую погоду они вставали рано утром, сидели у воды, слушали ее журчание, пускали лепестки. И они еще будут делать это весной, когда снова найдут друг друга. Мысль об этом придала Бланш силы, и она храбро шагала наперекор усилившейся буре.

У верхнего края ущелья она почувствовала опасность. Водопад замерз, его струи превратились в причудливые очертания. Там было слишком скользко. Бланш пришлось карабкаться по лесистому склону, цепляясь за заснеженные ветви деревьев. Вокруг нее кружились снежные вихри. Чем выше она карабкалась, тем сильнее дул ветер.

Вскоре вокруг нее оказалась сплошная белая стена; снежинки царапали ей веки, обжигали щеки. Бланш почти ослепла, еле дышала, изнемогала под тяжестью своей накидки и налипшего на нее снега, но не собиралась сдаваться.

Она уже не видела ни солнца, ни неба, ничего, кроме смутных силуэтов деревьев, ничего, что могло бы указать ей дорогу. Ничего, кроме ее решимости и страстного желания.

– Господи Иисусе, Пресвятая Дева Мария, спасите меня, – рыдала она.

Потом она наткнулась на что-то твердое и длинное – на угол высокой каменной ограды, и поняла, что добралась до края Ганнерсайда. Где-то рядом начинались земли Натаниэля. Тут лежал древний пограничный камень с высеченными на нем странными письменами, оставшимися после древних поселенцев. Теперь она знала, где находится.

Она так устала, что могла лишь еле-еле ползти вперед, нащупывая палкой край драгоценной стены. Она сжимала палку промерзшими руками в перчатках, ее руки болели от усилий, а снег кружился над ней еще быстрее, накрывая ее словно одеялом, не давая дышать.

Лишь огонек, горевший в ее сердце, принуждал ее идти вперед. Она чувствовала, что ее дочка где-то близко.

– Я иду, малышка моя, иду к тебе, – шептала она. Она должна страдать, как страдала Нони, за то, что по своей глупости отправила дочку с незнакомцем. Виновата во всем она, со своей гордыней и непокорностью. Нет, слабости она не поддастся. Пути назад тоже нет. – Я иду, Нони. Мама идет к тебе, жди меня.

Ветер обрушил на нее новую порцию снега, ослепил и оглушил. Она рухнула на колени возле стены, сжав кулаки, и спряталась от бешеных порывов, будто заблудившаяся овечка.

– Я иду к тебе, дочка, – шептала она.

* * *

Анона внезапно проснулась.

– Мама идет сюда. Я видела ее. Она недалеко, – сообщила девочка, но тетя Хепзиба лишь покачала головой.

– Нет, детка, в такую бурю это невозможно. Только безумица может выйти из дома в снежный буран. Просто мама думает о тебе, – ответила она, но Нони знала, что мама идет к ней.

– Давай откроем для нее дверь и зажжем фонарь, чтобы она видела его свет, – настаивала девочка, потому что видела, как мама улыбалась и звала ее по имени.

– Ты с ума сошла? Мы даже дверь не откроем, потому что ее завалило снаружи целым сугробом. Поэтому мы сейчас в тепле и безопасности. Давай-ка подложим дров в очаг. Скоро непогода закончится, мы найдем твою маму, и она обрадуется, увидев тебя живой и здоровой.

Они набрали снега, который намело под окном; это был чистый снег, когда он растает над слабым огнем, получится чистая вода. Все топливо в доме закончилось. Теперь они жгли солому и сухой тростник, вообще, все, что могли найти, чтобы сохранить огонь в очаге и хоть какое-то тепло в доме.

Поначалу Нони нравилось помогать тете Хепзи готовить бульон, лежа перед очагом, но потом им пришлось сжигать на жадном огне шерстяные матрасы. Но холод все равно подбирался все ближе. Им пришлось надеть всю одежду, какую они могли отыскать, чтобы не мерзнуть. Потом губы тети Хепзи плотно сжались, и Нони испугалась, когда тетя положила в огонь скамейку.

– Жалко, что у нас нет рождественского полена, – вздохнула тетя, – но мы так слушались пастора. Подожди, я доберусь до него и не посмотрю, что он в сутане. Это все его рук дело. Хорошее рождественское полено грело бы нас все двенадцать дней, несмотря на бурю. Горело бы и грело. Надо молиться, чтобы Господь избавил нас от соблазнов, потому что мне хочется сейчас поплясать и спеть парочку песенок, чтобы согреться. – Она улыбнулась и стала очень хорошенькая.

Нони вскочила и попыталась поднять на ноги свою тетку.

– Я знаю джигу… Я умею танцевать джигу. – Анона тут же напела мелодию.

– Тише, или ты хочешь навлечь гнев Господа на наши головы? Мы не должны поддаваться слабости; а вот танец с помаванием руками можно считать правильным. – Тетка встала и встряхнулась. Ее одежда заледенела и торчала колом, а изо рта шел пар от дыхания.

– Ты дышишь как дракон, – засмеялась Анона.

– Это радение Господа, детка, вот и все. Мы согреемся в Его славе. Сейчас мы подметем комнату, растопим еще снег и бросим в огонь все, что только можно. Проделав это, мы споем несколько псалмов и согреем ими наше дыхание, а потом спрядем немного шерсти, – сказала тетя Хепзи. Анона покачала головой.

– Тетя, мы уже сожгли всю шерсть, – напомнила она.

– Ну и ладно, тогда давай вместо этого немного попляшем.

* * *

Я больше не могу идти, Нони. Мои веки сковал лед, но еще шаг, еще один больной палец, протянутый к свету, одно дыхание, и я увижу фонарь среди снегов. Небо расчищается, я вижу звезды на ночном небе. Скоро поднимется луна и осветит мой путь. Древняя стена была моей опорой, моим убежищем и моей силой. Она ведет меня все ближе. Я так устала, Нони, но я не должна поддаваться слабости…

* * *

За стенами наступила тишина. Ветер стих, и теперь по ставням забарабанил дождь. Больше всего Хепзи опасалась именно дождя после снега и быстрого таяния. Ведь тогда лежащий на крыше снег станет невероятно тяжелым. Но она промолчала, чтобы не пугать ребенка.

Пока не нужно открывать дверь, хотя девочка была почему-то убеждена, что ее мама где-то близко. Ей самой хотелось взглянуть на замерзших и изголодавшихся животных в амбаре, но она знала, что их греют солома и навоз, а от жажды спасет снег, проникающий в щели. Внезапно она почувствовала себя страшно одинокой; у нее остались лишь здравый смысл и инстинкт опасности.

Снег какое-то время удержит в доме остатки тепла, а с его таянием придет и спасение. Питьевой воды у них много, еще есть кладовая с провизией, которую «мудрая дева» запасла на такой крайний случай, как советует библейская история. Но вот проклятая крыша беспокоила Хепзибу не на шутку. Намокшие балки не вызывали у нее доверия.

– Держись ближе к огню, детка, и больше пока не проси открыть двери. – Огонь почти погас, и Хепзи уже собиралась сжечь свою лучшую шкатулку и кресло. Они пили на ужин напиток из бузины, когда комнату наполнил оглушительный треск. Они в ужасе переглянулись. – Быстро бежим к очагу, детка, – закричала Хепзиба, схватила свою драгоценную подопечную. Там их не заденет ни одно гнилое бревно.

Их спасет камин с его каменным сводом и широкой топкой; камин, украшенный резными фигурками, листочками и солнышком. Теперь он проходил испытание на прочность. Вокруг рушились стропила под тяжестью снега и воды, Хепзи и Нони задыхались от пыли, но их спасал пахнувший сажей воздух, поступавший через дымовую трубу.

– Господи, помилуй нас, грешных. Ты наша надежда и опора во всех бедах земных. Пой, Анона, пой хвалу Господу, творцу неба и земли, – шептала Хепзи, крепко держа девочку за руку, и думала, что им выпало суровое испытание. Ей не оставалось ничего другого, как молиться. – Господи, если мы переживем эти часы, я позабочусь, чтобы Рождество Христово всегда праздновалось в этом доме по-старому, с весельем и пиршеством, а пастор пускай идет и повесится. Ведь это он прогневил Тебя своим небрежением к доброте и милосердию. Господи, помилуй нас…

Из приходских записей: 12 января 1654 г.

Большой пласт снега обрушился на ферму Уинтергилл и раздавил весь дом, кроме дымохода.

Госпожа Бланш Нортон, вдова покойного мистера Кристофера Нортона, эсквайра, найдена возле тростников замерзшей в снегу.

Хепзиба, жена хозяина, и девочка схоронились в дымоходе и спаслись.

* * *

Замерзшее тело Бланш похоронили, когда наступила оттепель. Могилу на кладбище пришлось рыть киркой и заступом. Бланш прожила на этом свете меньше тридцати лет. Анона онемела от горя на долгие месяцы, не в силах говорить об этих ужасных вещах, и Хепзи не отпускала ее от себя, пока Нат и его слуги восстанавливали чуть не убившую их крышу. Присутствие Нони принесло в дом странную радость, и Господь благословил Хепзи – у нее родились пятеро сыновей: Сэмюэль, Джекоб, Рубен, Сайлас и Томас. Ферма наполнилась шумом и весельем. Но все же они помнили о том, что они лишь прах в глазах Господа, лишь листья на Его дереве.

Потом второй король Карл вернул себе отцовский трон и стал править страной; все стало так же, как прежде. А те, кто преуспел под властью Кромвеля, почувствовали холодный ветер перемен. Свечи, прежде спрятанные, теперь вновь украсили алтарь церкви Св. Освальда. Рождество снова стало веселым праздником. Деревенские жители радостно встретили возвращение плясунов и ряженых.

Хепзиба так и не смогла вернуться в храм с колокольней и вступила в братство Искателей (сикеров), которые молились в амбарах и жилищах. Вечной истине она предпочла более простую тропу. Нат был назначен констеблем за свою честность и порядочность, несмотря на новую веру своей супруги. Семья жила в довольстве, и Нони вместе со всеми. Хепзиба с радостью учила ее прясть и шить, девочка немного освоила грамоту, чтобы стать хорошей хозяйкой. Ее всегда можно было найти возле коров, собак и вообще – возле любых четвероногих. Она бегала наравне с братьями, будто мальчишка. Но пришло время, и она выросла такой красавицей, что семья решила отправить ее к дяде Нортону в Йорк, чтобы она росла как леди, а не девчонкой с фермы.

Хепзи отпускала ее от себя с болью в сердце, но ведь Нони была не ее дочь. Как она молилась, чтобы Бланш спокойно спала в своей могиле, зная, что Нони живет в ласке и довольстве. Но по округе ходили тревожные слухи о девочках, пропавших на холмах. В первую зиму после ее гибели овчар Акройд, спасший Нони, обручился с молодой вдовой, у которой была маленькая девочка. Она была с ним в полях, когда из пещеры выскочил бродячий пес и набросился на их собаку. Девочка пыталась ее отбить и за свою доброту получила такие укусы, что у нее началась лихорадка, которую не мог вылечить ни один аптекарь. Она кричала как зверь, попавший в капкан. Милостивый Господь забрал ее душу. Но с той поры о том бродячем псе не было слышно ничего, и Хепзи часто думала, не ярость ли Бланш была в тех укусах, отнявших жизнь у бедной девочки. Только мать знает, как вырвать сердце у другой матери.

Эта нечестивая мысль омрачала Хепзи, а там последовали и другие похожие происшествия. Люди видели странные вещи. Так что Хепзи решила, что разумнее всего отправить Нони в Йорк к дяде, ведь оттуда она еще могла вернуться, а с небес уже возврата нет.

* * *

Аноне шел шестнадцатый год, когда на трон вернулся король. В стране было много бедствий, но ни одно не добралось до высоких склонов Уинтергилла. Сноудены приютили сироту и жили в довольстве. Теперь каменный дом венчала красивая шиферная крыша. Новый каменный очаг с широкой нишей перед ним заменил старый, который много лет назад спас им жизнь.

Она шила рубашечки для мальчиков, которые рождались у бедной тети Хепзи каждый год, так что от нее остались лишь кожа да кости. Скоро ей предстояло покинуть этот дом и жить у дяди Бивиса под Йорком.

– Ведь ты из Нортонов, и тебя нужно растить так, чтобы ты могла найти себе хорошего жениха, как хотела бы твоя мама, – улыбнулась тетя Хепзи. – Но я буду очень скучать без тебя.

Никто из них не забыл ночь, проведенную в снегу, или то, как обнаружили замерзшее тело женщины, которая чуть-чуть не дошла до спасительного тепла. Много ночей они проплакали, вспоминая жестокого священника, разлучившего их. Он с позором покинул приход, и теперь король Чарльз пришлет в деревенскую церковь нового пастора.

Временами Нони чудился мамин голос, зовущий ее; она быстро поворачивалась, надеясь ее увидеть, но там лишь выл ветер среди скал.

Когда карета загрохотала по грязным колеям, увозя ее из Уинтергилла, Нони оглянулась и помахала рукой своим дорогим родным, понимая, что, возможно, никогда их больше не увидит; ее сердце сжалось от страха перед тем, что лежало впереди. У нее были грубые руки и деревенская речь, но сама она никогда бы не променяла Сноуденов ни на кого. Они были ее самой близкой связью с мамой и детством.

Они уже проехали много миль на восток, когда поднялся ветер и закружил снежные хлопья. Нони плотнее закуталась в теплую накидку, радуясь, что на ней теплое белье, а руки спрятаны в муфту. Сноудены послали с ней служанку и работника фермы, чтобы они благополучно довезли ее до дяди, и она радовалась их компании. Вдруг лошади остановились – на дороге стоял какой-то человек.

Она выглянула из кареты, увидела мужчину, размахивавшего палкой, и испугалась – вдруг это грабитель. Ценного при ней было лишь кольцо, которое вернул ей Томас Карр – обручальное кольцо ее матери, то самое, что избавило ее от долгого пути пешком. Она когда-то увидела его у констебля и, не удержавшись, потрогала. У Томаса Карра хватило совести вернуть его.

– В ту ночь мы действовали скверно, – смущенно пробормотал он, а она кивнула, понимая, чего ему стоило признать свою ошибку. – Говорят, ее дух теперь рыщет в холмах и жаждет справедливости…

– Я ничего не слыхала об этом, – отрезала Анона, не желая поддерживать такие басни. За прошедшие годы по округе ходили разные истории про дикого горного духа, но сама она ничего не видела. Теперь для нее начнется новая жизнь вдали от печальных воспоминаний…

– Что там? – крикнула она кучеру.

– Тут какой-то старый бродяга просит довезти его до Рипона, – последовал ответ.

Нони вгляделась в согбенного старика в лохмотьях, неистово махавшего им рукой. Она увидела впалые щеки, а потом его глаза – она узнала бы их где угодно.

– Поезжай! – закричала она.

– Но, мисс, начинается буря. Бедняга безобидный, кожа да кости… странствующий проповедник всего лишь…

Она немного помолчала.

– Я знаю вас… пастор Бентли… вы знаете, кто я такая?

Он взглянул на нее и покачал головой – жалкое зрелище. На секунду ее сердце смягчилось при виде такого сломленного духа.

– Я не стану обращаться с вами так, как когда-то вы обращались со мной и моей матерью. Но если вы хотите поехать с нами, то сначала я хочу услышать из ваших уст сожаление и раскаяние в том, что вы послали мою дорогую мамочку и меня, тогда маленькую девочку, в дорогу в такую же метель, на Рождество. Господь прощает всех грешников, которые покаются…

Он снова взглянул на нее, и в его глазах вспыхнула искра узнавания. Но его слова прозвучали резко.

– Я выполнил волю Господа, наказав гордую леди. И готов повторить это… Тщеславие, твое имя – Женщина! – выкрикнул он.

– Трогай! – закричала Анона. – Нам не о чем говорить.

Пастор шагнул в сторону и взмахнул палкой. Через несколько месяцев его тело нашли на склоне – ворох тряпья и кости. Дочиста обглоданные волками.

Мне отмщение, и аз воздам.

Деревенская школа

Иви даже не верилось, что это настоящая школа. Там была лишь одна большая комната, разделенная на отсеки, и маленькая комнатка для малышей. Никакого спортзала или столовой, они просто сдвигали столы, когда какая-то тетя приносила обед. Пианино, компьютеры, раковины, библиотека и стереоустановка – все это было в той же комнате.

Ей дали ящик, на котором было написано ее имя, и показали крючок в раздевалке, куда она повесила свой анорак. Когда она вошла в комнату, все посмотрели на нее, а потом снова вернулись к своим занятиям. Стены в деревенской школе Уинтергилла были покрыты рисунками, под потолком висели забавные мобили, а на полу был постелен большой красный ковер, поэтому ребята ходили в шлепанцах. Миллисент и Артур, близнецы, получили задание помогать ей освоиться в школе, а ее подругой на этот день стала Карли. Та показала ей поле для игр, сад дикой природы и дорожку для игры в классики. Еще в школе были живой уголок и огород, обнесенный оградой пруд с рыбой и футбольное поле, где играли грубые мальчишки, обозвавшие ее воображалой. Они стали бросать в нее каштанами, но Карли пристыдила их и заставила принять Иви в игру.

Миссис Баннерман оказалась очень добрая. Она попросила Иви прочесть вслух кусочек текста и решить несколько примеров. Потом взяла ее за руку и представила тридцати парам глаз, от чего Иви покраснела и занервничала.

– Джинива приехала в деревню на несколько месяцев. До этого она никогда не жила за городом, но ее прабабушка когда-то жила в Банкуэлле, – сказала миссис Баннерман. – В ее прежней школе было больше двухсот детей, поэтому наша школа кажется ей очень странной. Ребятки, проявите к Джиниве настоящее уинтергиллское гостеприимство. Помогайте ей.

Потом ей дали ящик в столе, за которым сидели Мег, Сэм, Джош и Томас, ходивший с двумя серебряными палочками.

Все это было очень странным, и ей захотелось домой, но вокруг было столько всего любопытного, что время пролетело незаметно. Маленький автобус отвез их на холм, туда, где начиналась дорога на ферму. Там ее ждала мама с машиной.

Это была ее третья школа, и все оказались такими разными. Иногда Иви удивлялась, почему они с мамой не могли остаться в Саттон Колдфилде у бабушки. Она плакала в первое утро, когда мама уехала на парковку. Вдруг та не вернется? Кто заберет ее, если машина сломается или она заболеет? С тех пор как папа уехал далеко-далеко, ей было очень грустно. Если еще уедет и мамочка, кто позаботится о ней? Иногда у нее все расплывалось перед глазами, и она плохо видела, но, чтобы не огорчать мамочку, плакала про себя.

Иногда она звонила бабушке Партридж, чтобы убедиться, что они живы-здоровы, и рассказывала ей про большой дом и Лавандовую Леди и о том, как они готовятся в школе к Рождеству.

В школу приходила тетя из Индии в длинном шелковом платье и рассказывала им про праздник Дивали, в который зажигают много огоньков. Они рисовали картинки, зажигали свечи и пекли особое печенье. Было здорово. Ей нравятся свечи, фонарики и всякие огни, потому что ночью темно и страшно.

Когда она ложилась спать, у нее всегда горела возле постели лампа-грибок, а потом всю ночь был зажжен ночник, на случай, если ей понадобится пойти в туалет.

Зачем вообще наступает темнота? Она лежит в кроватке и смотрит на огоньки, мерцающие на потолке; на шторах пляшут причудливые тени. Иногда они похожи на медведей или тигров, готовых прыгнуть на нее. В другой раз на добрых кроликов или котяток.

Всякий раз, когда они переезжали на новое место, по-новому скрипели ступеньки на лестнице, пугали какие-то новые шумы. Вдруг в дом ворвутся плохие дядьки и ограбят их? Кто теперь их остановит, ведь папочка уехал далеко-далеко?

В Боковом домике было страшно немного по-другому. Тут кричала сова и выл ветер, а когда все стихало, она слышала свое дыхание. Иногда гавкал пес в конуре, и она удивлялась, что он разглядел в такой темноте. Может, Лавандовую Леди, которая могла проходить сквозь стены? Вдруг она появится сейчас и подойдет к ней…

Мамочка давала ей музыкальные записи и маленький альбом с фотографиями папочки, когда он был молодой. Чтобы Иви лежала в постельке и не бегала по дому. Хоть бы папочка вернулся и жил вместе с ними. Тогда ей было бы не так страшно. Она с трудом вспоминает его лицо и голос по телефону, но зато у нее сейчас целая полка красивых кукол в платьях, которые он дарил ей, когда приходил. Завтра она принесет в школу индийскую куклу и сари и положит их на полку праздника Дивали. Но тут же вспомнила, что они лежат в какой-то коробке, и их сейчас не достать.

Как папочка узнает, где их искать, когда настанет Рождество? Мамочка сказала, что он никогда не вернется к ним, но она не поверила. Он всегда помогал ей выбирать елку. Они покупали самую красивую и большую и привязывали ее на крыше машины. В последнее Рождество он забыл приехать, и все плакали. У бабушки была искусственная елка с лиловыми шарами, конечно, хуже, чем настоящая. Но в этом году она видела в лесу много хороших елок. Конечно, папочка не забудет приехать на это Рождество, и тогда они вернутся в Саттон Колдфилд и будут там жить. Это последний дом, который она помнила. И она вернется в свою старую школу…

Кто-то похлопал Иви по плечу. Она проснулась и обнаружила, что лежит лицом на жесткой парте.

– Просыпайся, Иви, – ласково прошептала ей на ухо миссис Баннерман. – Тебе ведь будет интересно послушать новую сказку.

Занятия почти закончились, скоро ехать домой. Иви потерла глаза и огляделась. Вокруг хихикали ребята. Она заснула на уроке.

* * *

За несколько недель, прошедших после их переезда, Кэй постепенно привыкла оставаться одна, когда Иви уезжала в школу. Ей было нелегко разлучаться с дочкой и отправлять ее на автобусе, но миссис Сноуден сказала ей, что она поступает правильно. Кэй заглянула на сайт «Офстед», Управления по стандартам в образовании, и убедилась, что ее ребенок в надежных руках.

Да, конечно, Иви нужны были друзья-одногодки, а также хоть какая-то стабильность, пока ее мама разбиралась в своих проблемах и неясных планах на будущее. Но отпускать ее от себя было все равно тяжело, ведь, кроме дочки, у Кэй не было больше никого.

Впрочем, иногда она не выдерживала, ехала на машине в деревню и ждала дочку возле школьных ворот вместе с другими мамами. Если позволяло время, ходила по деревне Уинтергилл и любовалась крепкими домами из серого камня с шиферными крышами, похожими на рыбью чешую, и железными решетками. Смотрела на синий дымок, поднимавшийся над трубами, на лампы, уже горевшие в окнах с частыми переплетами.

Все это походило на красивую почтовую открытку. Но со временем она стала замечать пустовавшие дома, автомобили, втиснувшиеся в узкие улицы, спутниковые тарелки, обезобразившие старинные фасады.

Деревня сгрудилась вокруг старинной церкви и школы, прилепившихся под высоким холмом. Еще тут был узкий, горбатый мостик через ручей, который бежал по склону. Кэй словно оказалась в фильме, снятом по книгам Джеймса Хэрриота. Она буквально слышала музыку из фильма, когда с восхищением разглядывала камни с датой постройки над карнизами многих домов.

Она заходила на маленькую почту с магазинчиком, химчисткой, видеотехникой, банком и кондитерской, зная, что Иви станет клянчить какую-нибудь ерунду, если она не купит сейчас приличное лакомство. В окне были наклеены постеры и информация для отсутствующих туристов о сдающемся внаем жилье, расписание богослужений и деревенских мероприятий. «Ежегодная благотворительная викторина», «Аукцион перспектив с ужином в складчину», «Благотворительный базар», «Согласование даты для установки рождественской елки». Все это было ей непонятно.

Но она все же догадывалась, что за этими дверями течет своя жизнь с кофе по утрам, дружескими обедами, клубами кройки и шитья, кружками любителей книг, группами собирающихся для совместных молитв. На постерах отражалась вся жизнь деревни.

Я просто скольжу по жизни, тяну время, думала она, отодвигаю момент, когда мне придется шагнуть назад, в жизнь, и принять собственное решение. Заглядывая в окна домов, она завидовала текущей там размеренной жизни, имеющей какую-то свою цель. А у нее не было ничего. Еще никогда она не чувствовала себя такой чужой, как там, у школьных ворот, когда ей не с кем было поговорить.

Как-то ей позвонила Пат Баннерман и предложила побеседовать насчет Иви. Кэй нервничала весь день, ожидая худшего, но директриса тактично предложила ей, чтобы Иви дополнительно читала дома вслух. Математика у нее сильная для ее возраста, но читала она слабовато. Еще Баннерман предположила, что частые переезды ослабили у Иви способность к концентрации, и поинтересовалась, общается ли девочка с отцом. Тогда Кэй все рассказала, и учительница моментально сменила тон и объяснила, что тут все дело в горе, пережитом девочкой.

Неожиданно для себя Кэй призналась, как она озабочена тем, что Иви не хочет верить в смерть отца, рассказала о своей беспомощности в этом вопросе и реальной причине их переезда.

– Миссис Партридж, мы не знаем о том, что творится в голове ребенка после такой трагедии, и можем только догадываться, – ответила учительница, и Кэй стало теплей на душе от ее сочувствия.

– А что вы мне посоветуете? – спросила Кэй, но учительница лишь покачала головой.

– Наш психолог мог бы вам что-нибудь посоветовать, но когда он появится у нас, вы давно уедете. Будьте с ней честной и дайте ей выговориться. Я уверена, что вы все делаете правильно… Теперь я все поняла… Раньше я думала, что вы в разводе, – помолчав, она улыбнулась. – Как я сама. Это тоже тяжело.

Кэй вздохнула и пожала плечами.

– Это как прыжок в пустоту. Только что была счастливая семья, а потом – раз! И ты одна, на ледяном ветру. Без всякого выбора. Когда люди разводятся, они что-то решают, обдумывают. А тут сразу одиночество. Когда ты вдова, люди смотрят на тебя по-другому. Видят в тебе какую-то святую мученицу, отделенную от мира своей потерей и горем. Никто не видит, что ты такая же, как все, что тебе хочется опять жить нормально, быть любимой. Вокруг тебя семейные пары, и ты чувствуешь себя посторонней… Ой, извините… – прохрипела она, обнаружив, что плачет. Но Пат слушала ее и кивала, поощряя продолжать.

– Впрочем, честно говоря, я чувствовала себя вдовой еще при жизни Тима. Работа была для него всегда на первом месте, а семья на втором. Я не сразу это осознала. Я старалась не придавать этому значения, но между нами давно пробежал холодок. Тим делал успешную карьеру, взбирался по корпоративной лестнице, и мы постоянно переезжали из одного города в другой. Когда родилась Иви, я бросила свою работу бухгалтера, – призналась Кэй. – Вы не поверите, но я когда-то занимала большую должность в Бирмингеме, в бухгалтерской фирме «Прайс Уотерхаус», а теперь у меня в голове сплошная мешанина. Я утратила уверенность в себе, считаю себя неудачником, а Иви чувствует мою слабость и прячет от меня все свои проблемы. Это нехорошо. – У нее снова навернулись на глазах слезы. – Зачем я рассказываю вам все это? Зачем хнычу тут перед вами? Мне бы надо было работать, зарабатывать себе на жизнь, а не болтаться тут, жалея себя.

– По-моему, вам нужно какое-то время, чтобы разобраться в своих мыслях и выделить для себя главное, – сказала Пат. – Решайте свои проблемы, и она будет вам подражать. Когда я приехала сюда с сыном, меня не оставляло чувство вины из-за того, что я разрушила его мир. Но дети легко приспосабливаются к новым условиям. Очень скоро он прекрасно тут устроился. Не надо винить себя во всем… Иви умная девочка, она глубоко чувствует, но чуточку замкнутая и невнимательная, однако со временем это пройдет, надо ее чаще хвалить, – улыбнулась Пат. – А еще мне кажется, что вы тот самый человек, которого нам не хватает для комплекта. В «Летящем Орле» состоится ежегодная благотворительная викторина в помощь фермерам. Родительский комитет хочет набрать авторитетную команду. Присоединитесь к нам?

Кэй с ужасом посмотрела на нее.

– Не знаю. Не хочу вас позорить. Я не Кэрол Вордерман и не умею вести популярные шоу. Спасибо, но я уже давно не выбиралась куда-нибудь одна… – Она подняла глаза и увидела, что учительница улыбалась.

– Да? Так разве вы не об этом только что говорили? Думаю, вам пойдет на пользу вечер, который вы проведете без дочки. Вы познакомитесь с другими мамами, а я обещаю угостить вас хорошим ужином – мясным пирогом и гороховым пюре – и лучшей в округе выпечкой. Подумайте хорошенько.

Пока их «Фрилендер» карабкался на холм по знакомой дороге к Боковому домику, Иви весело болтала, а Кэй размышляла над неожиданным предложением. Собственно говоря, в чем проблема? Конечно же, она заслужила немножко свободы, а миссис Сноуден уже намекала, что готова посидеть с девочкой, если Кэй предупредит ее заранее.

Может ли она оставить Иви? Честно ли это? Почему в последнее время она задумывается над простейшими вопросами? Это смешно. Вот, опять ты за свое, улыбнулась она. Пат Баннерман права. Ты слишком беспощадна к себе. Год назад ты не задумываясь пошла бы на такой вечер. Но год назад мир был для нее другим. Теперь она медленно ползет к финальной вехе этого несчастного года: в июне была годовщина их свадьбы, в августе день рождения Тима, потом был отъезд из Саттон Колдфилда, и вот уже маячит впереди первая годовщина его смерти. Как она справится с ней?

Глядя на блеклый ландшафт, на фоне которого ярко сверкали белые стены Уинтергилл-Хауса, словно жемчужина на изумрудной подушечке, она засмеялась. Ты последовала за мечтой, рискнула и нашла этот милый уголок, сказала она себе. Конечно же, ты можешь провести один вечер с незнакомыми людьми.

Тут никто не знал ее историю, да и не стремился узнать. Всех заботили прежде всего собственные трудности. Так почему бы ей не поехать?

* * *

Иви искала в лесу возле фермы зеленые ветки; мамочка плелась позади в плохом настроении. От бабушки Партридж пришло письмо, потом они все утро разговаривали по телефону, и теперь они не поехали за покупками, а вместо этого пошли на прогулку. Мамочка сердилась и сказала, что прогулка для них полезнее, а еще пробормотала, что у Санты в этом году мало денег. Она всегда так говорила, но тут Иви поняла, что мама не шутит.

Они собирали листья и веточки, чтобы сплести из них венок, скрепив их специальной проволокой. Миссис Сноуден обещала показать ей, как это делается, когда она снова придет к ней на чай. Ей нравилось ходить в гости к старой леди с пышными волосами. У нее были очень большие руки, а ноги тонкие. Миссис Сноуден сидела с ней, когда мамочка ездила к миссис Баннерман, учительнице. Они вместе вязали спицами.

В лесу было много темного остролиста и совсем мало веток с красными ягодами, а на каменных стенах много плюща. Иви хотела набрать целый мешок. Мамочка засмеялась, когда миссис Сноуден сказала, что настало «время подрезки». Но учительница рассказывала им про рождественские обычаи, когда они сидели на ковре в углу школьной библиотеки, и она знала, какие ветки нужно приносить в дом, а какие приносят несчастье.

Миссис Баннерман сказала, что скоро наступит самый короткий день в году, когда солнце прячется от земли, и раньше люди жгли костры и приветствовали его возвращение. Иви знала про омелу и розмарин и о том, как Мария положила свой пурпурный плащ на розмарин и навсегда окрасила его листья.

Они решили посмотреть на деревья. Мама обещала, что в этом году у них будет настоящая елка, растущая в горшке. Иви сказала, что они с папочкой сами выберут ее в лесу, но мама покраснела и ответила, что папа больше не сможет прийти, потому что он теперь живет на небесах.

Мистер Ворчун показал им, где можно спуститься по ступенькам, вырубленным в скале вдоль ручья, который бежал в сторону деревни Банкуэлл.

В лесу было скользко и сумрачно. Мистер Ворчун махнул им рукой и крикнул: «Что спустится вниз, то должно и подняться!» – и это было глупо с его стороны. Он все время работал в полях, строил и укреплял стены и почти не улыбался. Мамочка часто говорила, что он потерял летом всех овец и коров и очень горевал. Им не разрешалось ходить по полям, они должны были огибать их по тропинкам вдоль высоких стен.

– Тише, тише, не поскользнись! – закричала мамочка, но Иви бежала по ступенькам, высматривая красивые листья. По горбатому каменному мостику они перешли ручей и оказались в деревне Банкуэлл. – Когда-то я тут играла, в твоем возрасте, – улыбнулась мамочки и показала на ручей. – Сейчас он небольшой, но когда идут дожди, он выходит из берегов и становится опасным.

Там-то она и увидела леди с белыми волосами и в рваном плаще; она плыла над полем на другом берегу ручья. Иви помахала ей ветками в знак приветствия. Леди смотрела куда-то мимо нее, а когда Иви моргнула, та и вовсе исчезла, как и прежде.

Говорить об этом мамочке не было смысла. Все равно ей никто не верил, да теперь и показывать было нечего.

Она расскажет об этих призраках в своей книжке о Лавандовой и Белой Леди, и пояснит свой рассказ рисунками. Временами ей казалось, будто она слышала шепот: «Пойдем со мной, давай поиграем», или что-то в этом роде. Взрослые не верят в сказки, а странные леди не были обычными призраками, как в сериале «Охотники за привидениями». Эти приятные леди появлялись тогда, когда она про них забывала. Иви посмотрела на берег, надеясь, что Белая Леди снова ей покажется. Наверно, она тоже готовилась к Рождеству. Интересно, где она живет? Бывают у призраков дома?

* * *

Я гляжу с тоской на неровную тропу, ведущую в Уинтергилл. Девочка машет мне с другого берега, но у меня нет сил перейти через воду и оказаться рядом с ней. Ручей всегда отделял Банкуэлл от Уинтергилла, как Хепзиба отделила меня от моего ребенка.

Сейчас время собирать зеленые ветки, резать гусей и свиней, готовиться к Рождеству. Но почему мое сердце разрывается при мысли о таких радостных делах? Я украсила свой дом гирляндами и венками; прошло столько праздников, а она так и не вернулась ко мне. Вот и это Рождество подкатывает все ближе, будто пыльное колесо по наезженной дороге. Я снова буду праздновать все двенадцать дней Рождества Христова, что бы там ни говорил тот глупый пастор…

Благотворительная викторина

Кэй невольно ждала вечера, когда в «Летящем Орле» состоится благотворительная викторина, хотя до сих пор так и не решила окончательно, нужно ли ей туда идти. Она повернулась к Иви, прилипшей к экрану их ноутбука.

– Ты не против, если с тобой посидит миссис Сноуден? Но я могу и остаться дома, если хочешь…

– Круто! – ответила девчушка. – Она позволит мне подольше не ложиться спать.

Правда, Нору Сноуден пришлось долго уговаривать. По какой-то причине ей не хотелось брать на себя ответственность за Иви.

– Я никогда не прощу себе, если что-то случится во время вашего отсутствия… Я давно не занималась такими вещами… но если вы настаиваете, то…

– Но ведь я буду почти рядом, под горой в Уинтергилле. Она не доставит вам хлопот, а если что, то вы позвоните на мой мобильный…

И вот теперь она металась в нерешительности – идти или нет и что ей надеть. Конечно же, что-нибудь простое, но то, что в Центральных графствах кажется будничным, тут выглядит как праздничное, она давно это заметила. Тут всего лишь деревенская таверна, а не какой-то городской тапас-бар. Там будет накурено, будут сквозняки; пожалуй, надо надеть длинную юбку и кашемировый свитер.

Она спустилась вниз; Иви подняла на нее глаза.

– Нет, ты так не ходи!

Кэй вернулась наверх и натянула на себя черные кожаные штаны и мини-топ. Получилось слишком вызывающе, да еще и холодно. Она посмотрелась в зеркало, надеясь на чудо. Ее волосы нуждались в стрижке, а живот скучал по гимнастическому залу. В общем, она выглядела слишком буднично. Перебрав весь свой гардероб, она быстро приняла душ, высушила феном волосы и остановилась на оливковом свитере с рукавами три четверти и черных кожаных штанах с длинной жилеткой, чтобы спрятать располневшую талию. Волосы она забрала наверх, а кончики покрыла лаком. Это был ее первый вечер «соло». В конце концов, она была всего лишь туристка, приезжая, и могла одеться как угодно. Правда, она нервничала из-за того, что оставляет Иви.

Ей льстило, что ее попросили войти в школьную команду. Ясно, что участники викторины серьезно относятся к игре и стараются выиграть. Она опять спустилась вниз, и на этот раз Иви одобрительно кивнула.

– Нормально, – заявила девочка и, услыхав звонок в дверь, помчалась открывать. Ей не терпелось узнать, что принесла миссис Сноуден. – Давайте поиграем в «Эрудит», – попросила Иви, но старушка лишь улыбнулась.

– Потом поиграем. Я принесла тебе то, что можно вязать без спиц, – ответила она и достала бобину с торчавшими из нее иголками и несколько клубков шерсти. Кэй давным-давно не видела такой техники вязания «штопором», ей тут же вспомнилась ее бабушка Нортон. Она успокоилась, видя, что Иви в хороших руках.

– Знаешь, я вспоминаю твою бабку, Бетти Нортон. Она всегда была мастерица… Ты ведь знаешь, они когда-то принадлежали к знати… жили в Банкуэлл-Хаусе. Теперь это дом престарелых, последняя остановка автобуса перед вратами Св. Петра, – миссис Сноуден засмеялась.

– Бабушкин коттедж был довольно простой: туалет во дворе, две комнаты внизу, две наверху. Мы бывали у нее только летом. Мне всегда хотелось узнать больше о моих предках Нортонах, да руки не доходили.

– Сэр Кит Нортон воевал на стороне роялистов. Сноудены были за Кромвеля. Пару лет назад у нас была выставка, посвященная гражданской войне XVII века. Ну а дом постепенно разрушался. В библиотеке наверняка можно что-то найти, – предположила миссис Сноуден и добавила: – Но вам пора отправляться, леди.

– Пожелайте мне удачи, – крикнула Кэй и хлопнула дверью. Ночь была ясная, над болотами поднималась луна. В прошлом году в это время они упаковывали вещи и перебрались на Рождество и Новый год к родителям Тима. Вся их жизнь была распланирована до мелочей, и вдруг все оборвалось. Она ехала навстречу мигающим огонькам таверны и терзалась от собственной вины. Как может она развлекаться, когда Тим умер? Она сбавила скорость, готовая повернуть назад, но какая-то упрямая частичка ее натуры заставила ее ехать дальше.

«Летящий Орел» был старинным питейным заведением; до него не добрались современные дизайнеры. Его низкие черные балки были закопченными, а не покрашенными, огонь был красный от жара настоящих углей, а не имитация горящих поленьев; медная посуда была начищена до блеска, а не покрашена тусклой золотой краской. На стенах висели в рамках фотографии старинных команд метателей дротиков и бэтсменов, напоминавшие, что паб – душа всякой приличной деревни. Рождественские украшения блестели и сверкали не хуже, чем на праздновании китайского Нового года, а внутри пахло пивом, было шумно, звучали фразы с местным выговором, который Кэй уже начинала перенимать.

Все участники викторины пылали азартом, все жаждали выиграть какие-нибудь рождественские подарки. Пат объяснила Кэй, что на этот раз викторина на христианские темы проводилась не по обычным правилам, а с выбыванием слабых команд, и показала ей соперников из других деревень, местного банка, Женского института и учителей из другой школы. Еще были команды из гольф-клуба и от организации молодых фермеров. Доходы от викторины поступят в Фонд восстановления Долин.

Кэй купила себе содовую с лаймом; от местного пива ее клонило в сон, оно было для нее слишком тяжелым. А ведь ей понадобятся все силы, чтобы достойно участвовать в викторине рядом с Пат Баннерман и ее соратниками.

Возле бара она наткнулась на Ника Сноудена и с трудом его узнала, так хорошо он выглядел. Куда делись его грязные комбинезоны, резиновые сапоги и кепка. Вместо этого запах дорогого лосьона, твидовый пиджак и ладно сшитые брюки из рейтузной диагонали – традиционный наряд сельского землевладельца. Ник с удивлением воззрился на нее.

– Вот уж не ожидал вас тут увидеть, миссис Партридж, – улыбнулся он.

– Почему бы и нет? – парировала она. – Я участвовала в викторине вместе с родительским комитетом.

– А-а, золотые мозги, да? А нам, деревенщинам, остается лишь полагаться на наше нахальство, – саркастически заметил он и повернулся к своей команде, сидевшей в противоположном углу.

Кэй видела, что он осторожно разглядывал ее, и порадовалась, что надела кожаные штаны, сапожки и умело накрасилась. Не он один тратит деньги на одежду.

* * *

Иви замечательно провела время за вязанием без спиц. Она укладывала шерстяные нити между иголками, и получались круглые кольца, складывавшиеся в извилистую змею. Миссис Сноуден считала в это время стежки и стучала спицами. Иви никогда еще не видела, чтобы кто-то так быстро вязал. Впрочем, до этого она вообще не видела, как вяжут. Она думала, что джемперы вяжут машины, а не пожилые женщины, умеющие одновременно разговаривать, вязать и смотреть телевизор. Миссис Сноуден вязала рукава из тонкой шерсти цвета морской волны, добавляя причудливый узор из кремовой шерсти.

– Это подарок к Рождеству? – поинтересовалась Иви; она знала, что Санта не приходит к пожилым людям, поэтому им приходится дарить друг другу подарки.

– Пожалуй, что так, – ответила миссис Сноуден. – Подарок для меня, если я найду время, чтобы довязать. Что скажешь? – Она подняла в воздух связанный кусок.

– Очень большой, – сказала Иви. – Как одеяло.

– Мы и сами тут большие, – засмеялась миссис Сноуден. – А как движется твоя работа?

Иви показала ей кольцо из разноцветных полосок.

– Что мне с этим делать?

– Да что угодно, – ответила ее новая учительница. – Ты можешь свернуть из кольца коврик или чехол на чайник, а можешь сделать берет или шарф для куклы.

– У меня нет кукол, – ответила Иви. – Только Барби, а они продаются с одеждой. – Она показала рукой на корзинку с крошечными нарядами.

– По-моему, они походят на кусачих насекомых… В моем детстве у нас были настоящие куклы и коляски, в которые мы их сажали, а еще мы делали для них домики.

– У Ширли тоже был игрушечный домик?

Миссис Сноуден печально покачала головой:

– Время было послевоенное, игрушек было мало, но однажды она получила игрушку к Рождеству.

– Можно мне посмотреть на нее? – Иви не понимала, почему голос миссис Сноуден делался хриплым и тихим всякий раз, когда она спрашивала про Ширли.

– Я и не знаю, где она теперь. Столько уже времени прошло с тех пор, когда у нас жили немцы. После этого мы называли подарок рождественским домиком… Эй, ты пропустила петли. Дай-ка сюда, а то сейчас все поползет!

* * *

У Норы больно сжалось сердце при мысли о рождественском домике. Как ей объяснить этой крохе, какое было тогда время? Каждый год накануне Рождества в ее памяти оживали те далекие, счастливые дни, когда Ширли была маленькая.

Они немного поиграли в карты, но Норе не удавалось сосредоточиться, и она была рада, когда пришло время «посчитать ступеньки». Она отвела Иви наверх, в спальню, и девочка легла под теплое одеялко, крепко сжимая в руке свое вязание.

Потом Нора снова спустилась вниз по лестнице старого амбара, и, странное дело, на нее нахлынули совсем другие воспоминания. Почему то, что случилось полвека назад, до сих пор согревало ее упрямое сердце? В те годы зимы были по-настоящему суровые и длились много месяцев, поезда ходили по расписанию, а почту доставляли два раза каждый день; тогда мужчины и женщины жили на разных орбитах, несмотря на две мировых войны, а до Уинтергилла можно было добраться только по грунтовой дороге. Лошади были главной опорой фермеров, а трактора роскошью и новшеством. Молоко черпали из больших фляг, а воду качали из артезианских скважин, дотелевизионная эпоха. Приемник на батарейках был единственной связью с внешним миром.

В те времена фермерские жены делали заготовки, словно готовились к жизни в осажденной крепости, на случай, если зима сожмет их в железном кулаке, а если куда-то уезжали, то везли с собой в корзинке голубя, чтобы прислать с ним известие о своем благополучном прибытии. Иногда Нора тосковала по тому черно-белому миру, когда все считали, что способны отличить правильные вещи от неправильных, и ходили либо в церковь, либо в часовню. Война закончилась победой, но мир был серым и ограниченным, все изношено и трудно восстанавливалось. На ферме не хватало рук, мужчины в армии; единственным источником «гламура» были кинофильмы в местном кинотеатре.

Какими мы были невинными, размышляла она, разжигая огонь в камине; мы довольствовались скромными радостями, вечерами у пианино, танцами в деревенской ратуше. Разве поймет спящая наверху девчушка тот старомодный мир?

Нора увидела в зеркале свое отражение и вздохнула. Как же я постарела! Оно было обветренным, это лицо жительницы Долин, с красными прожилками на щеках: увядшее, неухоженное лицо. А ведь когда-то на нем пылала жажда жизни.

Ты не всегда была такой степенной и домовитой, Ленора Сноуден. Было время, когда страсть окрашивала румянцем твои щеки, когда в Уинтергилл привезли рождественский домик. Любовь обрушилась на тебя и закружила в неистовом вихре. Лишь рождественский домик знает твой секрет, но деревянные стены не проболтаются никому.

Она заулыбалась, вспоминая те незабываемые дни, когда она была молодая, свежая лицом и телом, когда взбегала по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки. Да, это были дни, когда ее сердце трепетало.

Если бы только я знала, какую цену мне придется заплатить за это…

* * *

Ник ушел с рождественской викторины, не поддержав свою команду. День рождения всегда был ему в тягость – поздравительная карточка от матери да бутылка односолодового виски. Кому приятно вспоминать, что годы уже ползут к полтиннику?

Его команда не могла соперничать со столом Пат Баннерман, где отвечали мгновенно. Викторина проходила по обычному стандарту, но Ник не мог сосредоточиться на ней – из головы не шел утренний разговор с финансовым консультантом. Хотелось обдумать с ясной головой все предложенные цифры.

Что ему до того, у какого шведского святого праздник приходится на 13 декабря? Откуда ему знать, какой аэропорт в Германии самый загруженный?

У него не было настроения ломать голову над этими вопросами, а из-за барной стойки на него глядел Джим, устроитель вечера. Без друга Нику и пиво казалось скучным. Борьбу Деревенщины продолжали уже без него.

– Ты словно готовишься поступить в университет и одновременно выдергиваешь зуб, – пробормотал он бармену, допивая свой стакан. – Пускай этим занимаются те, кому это по вкусу.

– А ты разве не мог воспользоваться звонком другу или попросить помощь у зрителей? – подколол его бармен, намекая на популярное телевизионное шоу. – Что-то ты уходишь трезвый. Не похоже на тебя, – сказал он вдогонку, увидев, что Ник встал и пошел к двери.

Ник только махнул рукой и на ходу прислушивался к новым вопросам.

– Как пишется чешское слово «Вацлав»? Кто написал стихотворение…? Назовите три ингредиента немецкой рождественской выпечки «штоллен».

Ветровое стекло покрылось ледяной коркой, небо очистилось от облаков. Он чувствовал себя как Билли-без-Друзей и завидовал, что эта баба Партридж явно довольна вечером и общается с новыми приятельницами.

Неплохо выглядит, нехотя признал он, да и фигура нормальная. До этого она казалась ему автоответчиком, да и то устаревшим. Вообще-то, не такой уж он, Ник, и невежественный. Он всегда хорошо разбирался в музыке. Для него не проблема назвать фамилию композиторов рождественской песни «Тихая ночь» и «Церемонии рождественских песнопений» или «Мессии». Полезной оказалась учеба в воскресной школе, когда дело доходит до вопросов по Библии, но вся эта фигня с именем оленя в упряжке Санты… Ему не хотелось показывать свое невежество перед кучкой школьных учителей.

Это была всего лишь викторина в деревенском пабе, а не тест на пригодность стать членом общества «Mensa». Какой же ты идиот, сказал он себе, нащупывая ключи.

Чем раньше пройдет это Рождество, тем лучше. Потом он станет готовиться к восстановлению поголовья овец, пересмотрит свой бизнес, заново продумает свою позицию.

Колеса машины шуршали по гравию, когда Ник резко поворачивал на изгибах дороги, ведущей в Уинтергилл. Он хорошо знал каждый поворот и изгиб стен. Радио орало, заглушая его плохое настроение; он колотил ладонями по рулю в ритм музыке. Потом внезапно увидел неясную женскую фигуру, стоявшую в середине дороги; судя по всему, старая кошелка, и объехать ее было невозможно. Заскрежетали тормоза, колеса заскользили на повороте, машина врезалась в каменную стенку. На дороге не было никого, лишь ночной туман кружился вокруг пикапа.

От удара грузовичок накренился. Секунду Ник сидел ошеломленный, охваченный паникой. Его захлестнула волна дурноты, хотя он знал, что абсолютно трезв. Две пинты, вот и все, что он выпил, а не обычные четыре. Да еще ужинал мясным пирогом и горохом.

Его первым, инстинктивным желанием было вскочить и убежать куда-нибудь в поля, подальше от места преступления, будто матерый преступник, спрятаться от последствий его неосторожной езды. Эх, почему он не вел машину медленнее! Под колеса попала старая склочница, и он оказался вне закона. Впереди ему светило лишение прав на управление автомобилем. Черт побери, как же он будет жить без машины? Когда-нибудь закончится этот ужасный год?

Ник поймал себя на том, что весь трясется от стыда за свои трусливые слезы. Свидетелей нет, он может и смотаться отсюда, но труп расскажет обо всем. Никто не может выжить после такого удара. Он видел белое лицо старухи и ее остекленевшие глаза, в которых отражались огни его фар; видел, как она подняла руку, словно защищаясь от удара. Что она только делала в такой час в этой темноте?

Ник медленно выбрался из разбитой кабины. Надо было что-то делать, бесполезно сидеть и жалеть себя. Ноги налились свинцом, тело дрожало от шока, холода и страха. У него даже не было батарейки в фонаре, чтобы посветить под машину. Но все равно, надо глядеть правде в глаза, какая бы она ни была; собравшись с духом, он приготовился увидеть окровавленное, раздавленное тело. Ох, как ему хотелось убежать подальше от этого ужаса, но его ноги приросли к дороге. Он лишь наклонился через край и изверг из себя весь ужин.

Потом он встал на колени и заглянул под колеса. Должно быть, она мертва, ведь не слышно ни криков, ни стонов. Он лег на живот, протянул дрожащую руку, чтобы дотронуться до пострадавшей, но ничего не нащупал. Вероятно, тело швырнуло в воздух, и оно упало где-то рядом или за стену. Его глаза постепенно привыкали к темноте. При свете луны Ник медленно шел по дороге, негромко звал старуху, надеясь вопреки всему, что она все-таки дышит. Но тело не обнаружил.

Откуда у нее взялись силы, чтобы отползти так далеко?

Нет, она не могла избежать травмы, однако ни под колесами, ни на дороге, ни за стеной не было никого. Она не могла уйти далеко после такого удара. Он кричал в темноту, звал и, не получив никакого отклика, в изнеможении сел в кабину.

Может, это просто ужасный кошмар, и я проснусь в своей постели с похмельем? Он молил бога, чтобы так и было. Грузовик был сильно помят, и ехать на нем было опасно. Сам он ударился головой, из носа шла кровь, лицо тоже было в крови. Все случившееся было вполне реальным. Он видел белые волосы, развевавшиеся на ветру. Он видел, как она стояла на дороге.

Внезапно на него навалилась страшная усталость. Да-да, он знал это лицо, оно мелькало в роще между деревьями. Но нет ни одного подтверждения его реальности. Старая карга снова сыграла с ним злую шутку.

Это был какой-то странный мираж. Ник почувствовал облегчение, его голова кружилась, колени дрожали. Зачем она это сделала? Кто она такая? Почему она сыграла злую шутку именно с ним? Почему? Почему? Его веки сделались тяжелыми, глаза закрылись.

Он впал в забытье, из которого его вывел голос, кричавший словно издалека, и стук в окно.

– Мистер Сноуден… Ник! Проснитесь… Что с вами?

Из странного сна его вывело мелькание за стеклом. Открылась дверца, чья-то ладонь дотронулась до его руки. Он вздрогнул и увидел перед собой серо-зеленые глаза, которые тревожно всматривались в его лицо.

– Это всего лишь я, Кэй Партридж… У вас такой вид, словно вы видели призрак. Что случилось?

Что он мог ответить? Я видел Белую Леди из Уинтергилла и сбил ее машиной? Она преследует меня, но я знаю, что ее на самом деле не существует? Ник сглотнул.

– Понимаете… барсук перебежал дорогу. Я думал, что это овчарка, вильнул и ударился в стену. Сейчас попробую завести мотор… – кажется, ответ получился правдоподобный.

– Садитесь в мою машину, и я отвезу вас домой. Грузовик постоит здесь до утра, ничего с ним не случится. Вас надо осмотреть.

– Все нормально. Я могу идти, – ответил он, видя озабоченность на ее лице.

– Не говорите глупости. Вы попали в аварию, у вас может быть контузия, – настаивала она, и у него не было сил спорить.

– Мне надо починить машину. Завтра утром у меня встреча в Скиптоне, я должен туда поехать, – бормотал он.

– Отложите, все может подождать. Если уж так нужно, я сама отвезу вас туда. Я как раз хотела купить что-нибудь к Рождеству. Садитесь, – настаивала женщина, и он не мог спорить с ней. Он так устал, что еле шевелился; когда они приехали на ферму, он спал. Потом рывком проснулся и заморгал от света.

– Хорошо, вы хотя бы в сознании. Сладкий чай и постель, – распорядилась она, и у него не было сил протестовать. – Сейчас я поставлю чайник.

– Вы всегда так командуете? – пробормотал он.

– Только когда вижу перед собой упрямство. С контузией не шутят. Вы белый как мел. – Она отвела его на кухню и поставила чайник на плиту. Нику стало стыдно за свой беспорядок, за грязные полотенца.

– Все нормально. Это только царапина.

– Так говорили и о Тиме, когда он попал в аварию на скоростном шоссе… только шишка на голове. Он вышел из машины и ходил, пытаясь позвонить. Потом упал… и умер…

– Ваш муж?

– В прошлом году, в канун Рождества.

– Простите. Я не знал.

– Разве вам мама не сказала?

– Мы с ней редко разговариваем… Извините.

– Вам и знать об этом не обязательно. – Он увидел, что она близка к слезам.

– Так вот почему вы приехали сюда?

Она кивнула.

– Мне хотелось убежать подальше от Рождества, вроде того. Но с Иви…

– Непросто, да?

– Вы не остались на викторину.

– Сегодня в пабе на меня обрушилось слишком много воспоминаний. Мой школьный приятель Джим застрелился прямо перед вашим приездом. Я не знал, что ему было так плохо, иначе сделал бы что-нибудь. – Ник помрачнел.

– Не надо себя винить.

– Так все говорят, но ведь в голове разные мысли крутятся…

– Да… Похоже, 2001 год был плохим для всех… Ну-ка, пейте чай, – приказала она, сверкнув зелеными глазами.

– Слишком сладкий.

– Так нужно, при шоке, а потом немедленно в постель. Но если почувствуете тошноту… я отвезу вас в больницу.

– Спокойной ночи, нянечка. Большое спасибо. – На этот раз он сказал это серьезно.

* * *

Нора Сноуден подняла глаза от вязания.

– Как прошел вечер? Хорошо?

– Да, спасибо. – Кэй слишком устала, и ей не хотелось вникать в подробности, но она понимала, что должна сообщить об аварии, случившейся с Ником.

– Вы выиграли, миссис Партридж?

– Нет, мы оказались вторыми, потому что я неправильно ответила на последний вопрос. – Ей до смерти хотелось выпить чашку ромашкового чая с медом. – Пожалуйста, зовите меня Кэй. Меня все так зовут.

– Как вел себя мой сын? Он бывает нехорошим, когда выпьет; тем более в свой день рождения, – сказала Нора, укладывая в корзинку клубки шерсти.

– Ах, жалко, что я не знала. Я бы купила ему в подарок бутылку виски.

– Он и так пьет слишком много, – проворчала его мать.

– Вообще-то, сегодня его пикап попал в аварию. С ним все в порядке, но за ним нужно понаблюдать – нет ли сотрясения, – ответила она, найдя подходящий момент.

Миссис Сноуден вздохнула и отложила вязание.

– Ему никакие законы не писаны. В последнее время он стал больше пить и при этом садится за руль. Так ему и надо, если он разбил свой пикап. Прямо не знаю, что с ним творится. Мне его не жалко. Что, его грузовик можно списывать? – буркнула Нора, захлопывая очечник.

– Нет, нет! Это был просто несчастный случай на обледенелой дороге. По-моему, он и пил-то немного, потому что рано уехал. Я действительно думаю, что вам нужно присмотреть за ним, – настаивала Кэй, удивляясь суровому тону немолодой женщины.

– Ну, раз вы так считаете… – последовал краткий ответ.

– Иви хорошо себя вела? – поинтересовалась Кэй, поскорее меняя тему. – Мне было так непривычно без нее.

– Девчушка такая вострая, что можно порезаться. – Глаза пожилой фермерши потеплели. – Заставила меня рыться в коробке моей памяти. С ней вообще не было никаких проблем. Так что я готова в любое время…

– Не думаю, что я еще куда-нибудь выберусь, – засмеялась Кэй, но ее смех прозвучал как-то грустно.

Потом она долго лежала в постели без сна, все еще взбудораженная, а в ее голове крутились разные вопросы. Когда вечер закончился, ей не хотелось ехать домой, и она едва ли не последней пошла на автостоянку. Ей нравилось выступать в команде. Она давным-давно не оказывалась в женской компании. Как легко быть чужой, размышляла она, когда ты не знаешь окружающих, не знаешь сплетен про них, и они ничего о тебе не знают. Она казалась себе городской мышью, инопланетянкой, и все же ей не нравилось ощущать себя чужой. Она застряла где-то в середине, пыталась вписаться в новую компанию, но понимала, что чересчур старается.

Еще одна загадка – Ник Сноуден. Почему его мать так равнодушна к его благополучию и зачем она, Кэй, пытается понять их обоих? Ведь это вовсе не ее дело, как там они относятся друг к другу.

Чужие семьи всегда загадка для постороннего наблюдателя. Через несколько месяцев она уедет, и эти дни останутся в памяти лишь как эпизод этого непростого года ее жизни… Кэй лежала на спине и мучилась, заставляя себя дышать глубоко и размеренно – раз, два, три, четыре… пауза… раз, два, три, четыре… а перед ее мысленным взором маячило лицо Тима, нечетко, словно в тумане. Простое упоминание об аварии вернуло ей всю боль, всю злость, потому что она вспоминала, что он мертвый – как обычно. Такой ненадежный партнер. Их частые споры сделали его смерть еще большей катастрофой, и тем труднее было оправиться от такого потрясения. Жить с его родителями было ужасно трудно. Они хотели сделать из него идола, вылепливали из него незнакомого ей человека. Он всегда прихлопывал ее, тормозил ее инициативу. Не намеренно, просто по своей натуре, и какой прок теперь для всех? Тут ей вспомнилось выражение, застывшее на лице Ника Сноудена; обида и потерянность маленького мальчика; странно, но оно тронуло ее. Почему она думает сейчас о нем, а не о своем муже?..

* * *

Нора поднялась по деревянным ступенькам, чтобы проведать сына. Подошла к двери, услыхала его раскатистый храп и поняла, что все более-менее нормально. Какие мы странные, не умеем быть нежными друг к другу, вздохнув, подумала она. Жизнь у нас тяжелая, вот в чем причина.

Ее взгляд упал на вышивку в рамке, висевшую на стене, великолепный узор, созданный руками домашней мастерицы во времена Джосса Сноудена. Она невольно улыбнулась.

Пускай Сноудены – простые фермеры, но когда они вкладывают во что-то или в кого-то свое сердце, для них уже нет никаких преград. Она провела пальцем по золоченой раме; палец почернел от пыли. Да, снова вздохнула она, за все приходится платить, особенно если это касается дел сердечных…

Она вдруг вспомнила Иви и подумала, что за этот вечер еще больше привязалась к девчушке… Как она старательно училась вязать… И снова в ее памяти всплыли другие картинки… Не ройся в былом, подруга! Выброси из головы все ненужные мысли, если хочешь спать спокойно…

Как ей хотелось, чтобы дом наполнился внуками, но этому не бывать, а жаль. Может, из нее получилась бы хорошая бабушка. Хотя матерью она была плохой. Ник это подтвердит, если его спросят. Она даже ничего не приготовила к дню рождения сына – только поздравительную открытку да бутылку виски.

Нора вгляделась в вышивку и вздохнула, увидев аккуратно выведенное имя: Сюзанна Сноуден. В любой семье есть свои секреты и легенды; их тоже не исключение. По слухам, их семья когда-то владела знаменитой картиной, то ли Констеблем, то ли Тернером, в общем, что-то в этом роде. Джосс Сноуден сделал замечательную пристройку к старому дому; жалко, что теперь дом пришел в такое печальное состояние, но нужен толстый кошелек, чтобы поддерживать все постройки в должном виде. А у фермеров нынче не самые удачные времена.

В прежние времена кабинет Ника был элегантной малой столовой; а теперь на него глаза не глядят – он набит разными шкафами и коробками. Весь стол занят компьютером, принтером, справочниками, почтой и каталогами – обычным деловым хламом. Сын месяцами сидел, будто приклеенный, за компьютером, когда они оказались жертвами эпидемии; это была его единственная связь с миром.

Колосник завален сигаретными коробками и пивными банками. Вообще, Нику реально грозит опасность махнуть на себя рукой, опуститься. Но присутствие рядом привлекательной женщины, может, и встряхнет его. Нора знала, что сын обеспокоен их финансовым положением, но спрашивать не решалась – он лишь нагрубит ей. И хорошо, что они живут раздельно. Так легче для обоих.

Ладно, уже поздно, пора идти. И не нужно заморачиваться. Некоторые вещи лучше оставлять невысказанными, подумала она, закрывая за собой дверь. «Довольно для каждого дня своей заботы», – сказано в Евангелии. Кто знает, что будет завтра?

* * *

Скользко и холодно; лунная дорожка тянется через болото. Я слышу шум, вижу огни; безлошадная повозка ползет по моей дороге; внутри ее что-то стучит, словно ливень по оконному стеклу.

Где я… почему я бреду так долго? Тьма сгущается, но мне некогда останавливаться, ведь я должна найти ребенка.

Тут недалеко спит девчонка, которая приведет меня к моей Нони. Дети открывают двери, невидимые для взрослых; эта девчонка собирает зеленые ветки на берегу ручья. Она осветит мне дорогу.

Мне тяжело, невыносимо тяжело смотреть на матерей с дочками. У меня болят глаза, щемит сердце, тоскует душа. Мне надо разлучить их, спасти их от горестей, которые сломили мой дух. Они должны расстаться, чтобы этот ребенок помог мне искать мою Нони. Так будет лучше всего…

Тревожный прогноз

– Цифры выглядят неважно, мистер Сноуден, – сообщил молодой бухгалтер, восседавший за дубовым столом. Это был квартальный анализ финансового положения фермы. – Я знаю, что вы пока не можете ничего продавать, но у вас есть компенсация, дотации и возврат от платежей; они помогут вам заткнуть эту дыру. Правда, эти недавние денежные вливания не покроют вашу недоплату и предыдущий перерасход. – Угроза была ясна. – Не забудьте также, что вы должны сделать взнос и в пенсионный фонд.

Ник лишь угрюмо смотрел в окно и думал, что лучше бы он сейчас чинил каменную ограду. Верная своему слову, Кэй Партридж отвезла его в Скиптон, высадила в центре, а сама отправилась по магазинам. Его грузовичок увезли на буксире для страховой оценки и ремонта. Без собственного транспорта он чувствовал себя как без ног. Мать отказывалась давать ему свою малолитражку. У нее был какой-то небольшой бизнес в Женском институте, и она не слишком сочувствовала его беде.

Знали бы они, как обидно слушать обещания, что тебе дадут деньги, и сидеть без гроша. Зато все любят объяснять ему, как он должен использовать эти гроши. Его долг, словно петля, все туже затягивается вокруг его воротника. Как говорится, он ворует у Петра, чтобы заплатить Павлу.

Ну и утро выдалось – одна встреча хуже другой! Сначала этот бухгалтер, потом надо тащиться в банк и выслушивать очередные финансовые советы. Но ведь он фермер, а не биржевой брокер.

Было время, когда он попивал эль с прежним банковским менеджером, другом семьи; но из-за стрессов тот рано ушел на пенсию, и теперь вместо него в банке сидят безликие молодые люди, для которых Ник – всего лишь очередной трудный банковский счет, требующий контроля; еще один набор цифр, которые не складываются. Ник знал, что его долг растет, несмотря на компенсацию. Как он ни храбрится, а в его сундуках пусто.

Бухгалтер, конечно, старается, но ведь он не волшебник. Были времена, когда отец Ника мог смело глядеть в лицо любому банку и быстро вносить все платежи. Том Сноуден, как и другие фермеры Долин, знал цену деньгам и зря их не тратил, покупал только лучшее и не второпях. Он носил твидовые костюмы, сшитые на заказ, дорогую обувь и раз в три года менял автомобили. Он никогда не отдыхал, платил за частную школу, где учился Ник, мало пил, а курил еще меньше. И он пришел бы в ужас, если бы увидел, в каком бардаке живет его сын.

– Помнится, в прошлом году мы справились с затруднениями, продав дубовую мебель. – Бухгалтер взглянул на него с надеждой. – Может, на вашем чердаке пылится еще какая-нибудь старинная вещь, которая поддержит вас на плаву? – Он засмеялся своей шутке. – Или теперь нам надо подумать о продаже дома? Мистер Сноуден, это разумный выход из данной ситуации. Вы получите хороший пенсионный портфель и горя не будете знать. Компенсация даст вам больше денег, чем вы выручите за ваш скот в здешнем климате.

Что ж, у него хотя бы хватило порядочности замолчать и взглянуть в лицо клиенту.

– Один ваш дом потянет в нынешних условиях триста-четыреста тысяч, это с учетом изменения вида использования и разрешения на планировочные работы… а там еще сдача вашей земли в аренду, тоже постоянный доход.

– Уинтергилл не продается! – рявкнул Ник.

– Я понимаю ваши чувства, но с парой акров земли и выгоном получится готовый пакет для такой собственности. Вы давно оценивали ваш дом? – Парень совершенно его не слушал.

Ник покачал головой. Как мог этот холеный горожанин понять, что чувствует Ник, оказавшись перед таким выбором?

– Я надеялся, что компенсация и дополнительный доход от зимней сдачи жилья покроют весь мой предыдущий дефицит, – возразил он, тыкая пальцем в цифры.

– Все это, конечно, так, но расходы на перестройку амбара проглотили половину поступивших денег, насколько мне помнится. Потом ежедневные расходы для вас двоих за этот год. А вы не думали переселиться в перестроенный амбар и продать дом под отель или телекоттедж? – последовало очередное предложение, полное надежды.

Ник почувствовал, как у него внутри закипает гнев, но сдержался.

– Нет, не думал. Я уверен, что придумаю что-нибудь и справлюсь с дефицитом. – Он пытался говорить уверенно. – Когда я восстановлю свое стадо.

– На все это уйдет много времени, мистер Сноуден, – бубнил бухгалтер. – А сейчас вы можете что-то продать, чтобы заткнуть дыру?

Нику захотелось его придушить.

– Мы уже продали столовое серебро, но я всегда могу продать амбар, если потребуется. – Он подавил свою ярость и пытался говорить спокойно. – У меня есть интересные викторианские вещицы, которые могут меня выручить. – Если только верны слухи о старинной живописи, подумал он.

– Чтобы ваша компенсация осталась лежать в банке, я советую вам реализовать как можно больше капитала. Продажа фамильного серебра не ответ на такую дилемму. Наступает время, когда свобода выбора ограничивается. Вам придется заново обдумать ваше положение. Такая неопределенность вызывает беспокойство, но сейчас вам выгодно уйти на пенсию; вы будете лучше обеспечены. Сейчас вам самое время покончить с ремеслом фермера, – добавил менеджер.

– И чем заняться? – поинтересовался Ник.

– Я уверен, что у вас найдутся и другие таланты, – улыбнулся молодой человек. – Ситуация необычная. Я уверен, что банк скажет вам то же самое. Я надеюсь на это. Мы действительно вам сочувствуем. Вы не единственный фермер, оказавшийся в таком положении… конечно, это печально. Скверные времена. Кто бы мог подумать, что дело дойдет до этого?

Мистер Полосатый Костюм встал, показывая, что разговор закончен, и Ник сокрушенно покачал головой. Что этот эксперт знает о жизни? Он никогда в своей жизни не рисковал, не вкладывал все свои силы в дело, которое рухнуло в одночасье. Его волновала лишь регулярность гонораров.

Выйдя на Хай-стрит, окаймленную цепочкой рыночных ларьков, Ник оказался в бурлящей рождественской толпе. Повсюду продавались елки, венки из остролиста, рулончики оберточной бумаги и мишура. На другой стороне улицы духовой оркестр Армии спасения играл рождественские мелодии.

Ему захотелось подойти к музыкантам и попросить, чтобы они заткнулись. «Бог дал тебе радость». Да ничего подобного! Перед беседой в банке у него осталось время на пинту пива и сэндвич. Выставка в Аукционном зале показывала успешные схемы диверсификации, а группа экспертов из департамента рассказывала о дополнительном финансировании фермеров и восстановлении поголовья скота. Возможно, Ник и нашел бы там что-то интересное для себя. Но из-за паники его мозг отказывался работать.

Потом, вымотавшийся и прихлопнутый депрессией, он сел у огня в «Рыжем Льве» и стал ждать. Он глядел на усталых покупателей с их сумками и упаковками; они трещали между собой будто сороки. Рядом с ним парочка пенсионеров ела суп, наслаждаясь предпраздничным оживлением.

А вот он ничего не видел и не слышал за этот день, что порадовало бы его или хотя бы подбодрило. Его засыпали советами и рекламными листками, предостережениями и финансовыми проектами. Он был раздавлен катастрофой с овцами, смертью Джима, безразличием матери. Теперь оставалось еще вытерпеть рождественские празднества.

Он буквально ненавидел Рождество: бессмысленные ритуалы, молчаливое поглощение блюд, две-три пинты в полупустом пабе. Что ему было праздновать, чему радоваться? Пустым полям, заросшим сорной травой, да неопределенности? Катастрофой обернулся даже вечер викторины.

Такие вечера всегда ему нравились; они, вместе с музыкой и ремонтом стен, отвлекали его от рутинных дел. Теперь его грузовичок ждал ремонта, а он сам до сих пор видел перед собой те ледяные глаза, появившиеся перед ветровым стеклом и глядевшие на него в упор. Что это было? Все могло закончиться еще хуже.

Да еще эти две куклы, поселившиеся в амбаре. Мать расположилась к ним, особенно к девчушке; она всегда любила девчонок. Странно видеть ребенка на ферме. Теперь он знал о гибели ее отца в автоаварии и понимал, почему ее мать сбежала из города. Он не мог осуждать ее за желание обойтись без праздников. Да и не всякая мать поехала бы с ребенком в деревню. Будь он помоложе, он и сам бы…

Он никогда не умел общаться с детьми, не знал, то ли с ними заигрывать, то ли держаться авторитетно. Когда-то он часто думал, если бы у них с Мэнди был ребенок, то, может, они все-таки не разбежались бы так легко, а попробовали остаться вместе. Интересно, как она живет теперь. Их пути разошлись. До него доходили слухи, что она родила ребенка. Он хлебнул из кружки и вздохнул. Она-то уж точно празднует Рождество со своей семьей.

Какие мы были глупые… Мы думали, что гармонии в постели достаточно для того, чтобы выдержать суровую жизнь на вершинах Пенинских гор. Что раз есть желание, то и способ найдется сам. Как же мы ошибались! Для жизни в браке нужна не только постель да четыре ноги. Сам он никогда не уделял Мэнди много внимания, не помог ей наладить общий язык с родителями, забывал, что она была непривычной к фермерской жизни. Нечего удивляться, что все так закончилось…

В общем, очень скоро хорошенькие глазки Мэнди утратили блеск, да и сама она как-то увяла, а ее интерес к нему и к ферме пропал. Остались лишь споры насчет свадебных подарков. Он тихо страдал, но никогда не доставлял своей жене удовольствие увидеть его раны. Этому он научился еще в раннем детстве, когда держался за материн фартук.

Что там мать чувствовала, когда потеряла Ширли, а потом и Тома, она никогда не показывала и не говорила об этом. Он привык думать, что у них в доме висит их собственный «железный занавес», и он закрывает прошлое, словно времени до его рождения вообще не существовало. Не было ни фотографий, ни рассказов о детстве Ширли. Все было «после Ширли» или «до Ника».

Даже ее смерть держалась от него в секрете. Родители думали, что он не знает, как она умерла. Да стоило проучиться неделю в деревенской школе, как какой-то придурок сбил его с ног на спортплощадке и показал на кладбище – мол, заткнись, или ляжешь рядом со своей сестрой!

На туалетном столике матери стояли две фотки в рамках – он, младенец, на коврике, с погремушкой в руке, и девочка в нарядном платьице. Он-то знал, какую фотку мать целовала перед сном – не его.

– Кто это? – спросил он как-то раз.

– Ангел, слишком хороший для этой жизни, – последовал ответ, словно захлопнули дверь перед его носом. Ширли всегда была лучше, чем он, никогда не рвала одежду, не разбивала коленки. Он был неизменно вторым в этом состязании. Разве можно обогнать на беговой дорожке призрак?

Иногда после школы он заходил на кладбище, но долго не мог прочесть даже надпись на надгробном камне. Он глядел на клен с пунцовыми листьями; с каждым годом тот рос и рос. В его сознании Ширли росла в этом дереве. Она не была человеком.

Ник рывком очнулся от своих размышлений; его кружка была почти нетронута. Ну, что было, то прошло, вздохнул он и посмотрел на часы. Кэй опаздывала. Типичная женщина… Никакого представления о времени… Нет, наверняка есть способ прорваться через эту мрачную полосу, не угробив себя, как Джим, и не продавшись Стикли. Но будь он проклят, если его знает.

Он положил деньги в ящик, с которым сотрудник Армии спасения обходил бар. Не надо быть жлобом, сказал он себе, у тебя все-таки есть кое-что в банке. У других и этого нет. И не по их вине он сидит по уши в дерьме.

А ведь было время, когда под звуки духового оркестра они, школьники, славили Христа по деревне морозными ночами, при свете фонариков, швырялись сладкими пирожками, словно снежками, и получали оплеухи от директора, мистера Хэмпсона.

Ба, вздор! Он угрюмо тряхнул головой и подумал, что превращается в диккенсовского Эбенезера Скруджа. Нет, в этом году он пропустит Рождество, просто выбросит из головы. Рождество – пустая трата денег, а их и так нет. Мать всегда что-то там делала на праздники, а он сидел в пабе, подальше от нее. Впрочем, можно и на кроликов поохотиться.

Впрочем, бухгалтер заставил его задуматься. Пожалуй, надо с толком использовать время праздников. Он принесет с чердака несколько ящиков и пороется в них. Может, там осталось еще что-нибудь, что можно продать. Джосс и Джекоб были самыми успешными из Сноуденов. Говорят, у них были какие-то дорогие картины, но только их никто и в глаза не видел. Может, он найдет что-то такое, что станет сенсацией в телевизионном шоу «Антиквар»… Ладно, не будь идиотом и не цепляйся за фамильные мифы и легенды, подумал он, допивая остатки. Разве могли попасть в их деревенский дом Тернер или Констебль?

Йоркширский пудинг миссис Сноуден

Взбейте яйца до пышной массы.

Добавьте простую муку и хорошенько перемешайте.

Разбавьте тесто подсоленной водой до густоты сливок. Дайте тесту постоять.

Когда ростбиф почти готов и вы собираетесь полить его мясным соком, разогрейте духовку до максимума и налейте мясной сок в горячую форму.

Слегка взбейте тесто и вылейте его в кипящий мясной сок.

Сверху тесто полейте жиром от ростбифа.

Выпекайте пудинг. Он должен подняться и подрумяниться.

Подайте к столу немедленно, перед мясом, вместе с мясной подливкой.

Джосс Сноуден и лондонский художник

июль 1816 г.


Юный Джосс Сноуден бежал по мокрому лугу, всматриваясь в следы, оставленные его старшими братьями. Лето было самое сырое, какое он помнил за свои тринадцать лет. Его босые ноги мяли поникшую траву, семена и колючки цеплялись за штаны. Братьев нигде не было, и они были слишком взрослыми, чтобы обращать внимание на угловатого ребенка, постоянно корпевшего над школьными учебниками.

Это была самая пора заготовки сена на зиму, траву косят, собирают в копны, а копны в стога. Но дождь все нарушил.

Июньское сено – серебряная ложка,

Июльское сено – ведро ржи,

Августовское сено не стоит и ведра пыли.

Его штанины намокли так, будто он плавал на лодке по речке возле уинтергиллского водопада. Там-то он и встретил престранного краснолицего человечка в очках, похожего на гнома. Этот человечек сидел и глядел на воду, а в руке у него была книга с пустыми страницами.

Это был не бродяга и не фермер в неизменных штанах из шерстяного сукна. У фермеров никогда не бывает времени сидеть вот так и глядеть на что-либо, что не бегает на четырех ногах. Дорогие башмаки из качественной кожи уже слегка растоптались от ходьбы. На голове была шляпа с плоской тульей. Но самым странным было то, что гном сидел под зонтиком и быстро-пребыстро рисовал какие-то картинки. Сбоку от него лежал его дорожный мешок с ремнями и карманами. Джосс еще не видел ничего подобного.

Он тихонько подошел ближе, восхищенный той быстротой, с какой рука мужчины летала над чистым листом.

– Что тебе, мальчик? – отрывисто спросил гном странным голосом.

Джосс отскочил назад, в густые кусты, не зная, что сказать.

– Вы делаете похоже, – вот и все, что он успел ответить, так как мужчина встал, пересел чуть дальше и продолжал рисовать струю водопада, разбивающуюся о камни, с другой позиции. – Я могу показать вам другой водопад, лучше, чем этот, – похвастался Джосс. – Этот ерунда по сравнению с тем. – Джосс знал про большой водопад, находившийся на «сноуденских болотах».

– В самом деле? – спросил мужчина, направив свой внимательный взгляд на собеседника. – И где же он?

– Сэр, если хотите, я могу вам показать короткую дорогу. Это Ганнерсайд Фосс. Идти туда по тропе очень долго, она слишком петляет.

Художник неуклюже поднялся на ноги, закрыл свой старый зонтик, положил в рюкзак книгу в кожаном переплете и посмотрел на своего добровольного гида.

– А ты кто?

– Джосия из Уинтергилла, сын Георга Сноудена. Я вон там живу. – Он гордился своей фермой и широкими окнами, которые сделал в фермерском доме его дед Сэм.

– Почему же ты не в школе или ты вообще не учишься, а работаешь на ферме? – Мужчина взглянул на него поверх очков, продолжая упаковывать свои вещи.

– Я получаю письма от учителей. В моей школе сейчас каникулы из-за сенокоса, но погода всех обманула. Я пришел сюда поглядеть, играет ли рыба, но ни одной не увидел, – забормотал он.

– У меня тут с собой удилище с леской, – улыбнулся мужчина; он, словно маг, достал из зонтика удочку и уже насаживал наживку. – Давай поглядим, может, кто и клюнет. – Он снова уселся на берегу и начал удить рыбу.

За всю свою жизнь Джосс никогда еще не видел такого путешественника. Значит, верно, что за пределами Долин живут одни чудаки: говорят, некоторые из них проходят пешком по Йоркширским Долинам просто ради упражнения. Сыну фермера такие занятия казались очень и очень странными.

– Вы пришли сюда издалека, чтобы рисовать картинки? – осторожно поинтересовался он.

– Это мое летнее путешествие. Перед тобой лондонский художник, который отправляется куда-нибудь каждый сезон, – ответил гном шепотом, чтобы не спугнуть рыбу.

Джосс кое-что знал о картинах, потому что одна висела в старой церкви – там были изображены Мария с Иосифом, а еще младенец в яслях. В церковь он не ходил – в его семье все были методистами и собирались по воскресеньям на молитву в амбаре. Отец не ладил с местной приходской церковью. Как-то раз он услышал на рыночной площади проповедь Джона Уэсли, основателя методизма, и стал его последователем. В результате скандал в семье. Дед лишил отца наследства за раскольничество. Но однажды Джосс увидел в открытые двери церкви картину в золоченой раме, и она поразила его своей красотой и цветом.

– Вы продаете ваши картины? – спросил он, болтая ногами над водой. Ему ужасно хотелось взглянуть на зарисовки в кожаной книге. До сих пор он знал только Библию и школьную хрестоматию и никогда не видел книгу с пустыми страницами.

– Ну, если у тебя имеются лишние шестьдесят гиней, могу продать, – ответил художник. Они замолчали. Слышалось лишь жужжание пчел над цветами бузины. Джосс не мог поверить, что за несколько штрихов на листе бумаги люди платят такие большие деньги. Ведь сколько на них можно купить племенных баранов?

– Можно мне поглядеть, что вы делаете? – попросил он, сгорая от любопытства.

– Нет, нельзя, потому что тут падают капли с деревьев, – ответил художник. – Это лишь наброски к картинам, которые я напишу потом. Я никому не показываю мои работы.

– Даже если я покажу вам потрясающий водопад, сэр? Сами вы никогда его не найдете, если я не провожу вас к нему, – торговался Джосс.

– Дерзкий щенок! Когда ты покажешь мне тот потрясающий водопад, тогда я, может, покажу тебе пару эскизов, да и то если небо прояснится. Но прежде я должен поймать себе что-нибудь на ужин, так что помолчи, парень.

– Угу, сэр, – улыбнулся Джосс, младший из Сноуденов. Он прекрасно знал, когда надо помолчать.

Ганнерсайд Фосс ревел во всю мощь после сильных дождей, швыряя водные струи на огромные валуны; ввысь взлетали белоснежные пенные брызги. Лондонский художник стоял завороженный. Джосс понял, что надо стоять тихонько, иначе его прогонят. Ему не давали покоя рисунки, скрытые под потертой кожаной обложкой.

– Оставь меня, мальчик. Я никогда не работаю при посторонних. – Художник нетерпеливо взялся за свой мешок.

– Но ведь вы обещали показать мне… – Джосс чувствовал себя обманутым. Разве он не привел мужчину на это потрясающее место? А тот теперь отшвыривает его будто надоедливую блоху.

– Не сейчас, малыш, – сказал мужчина. – Отнеси эту рыбу своей матери и спроси, не поджарит ли она ее мне на ужин: но только целиком, не разрезая, запомни. Если у нее найдется свободная кровать, я заплачу за ночлег и тогда, может, покажу тебе лист-другой из моего альбома.

– Моя мама примет вас честь по чести. Ее пудинг на говяжьем жире самый хрустящий в долине. А в нашем доме много комнат, – сообщил Джосс. – Дорога на ферму начинается в миле отсюда, надо свернуть с этой тропы направо. А там мимо нашего дома вы не пройдете – у него самые большие окна, они сверкают сверху донизу. – Он взял рыбу и направился к тропе.

– Уйди и не мешай мне, а то свет пропадет, – раздраженно буркнул лондонский художник и махнул рукой. Но мальчик был в восторге. Его мать любила, когда в их дом приходили чужие люди с деньгами в кармане. Они приносили с собой истории о далеких местах, о том, что творится в мире, и она смаковала их будто дорогой чай, наслаждаясь каждым глоточком, а потом пересказывала их соседям. На этот раз она тоже не будет разочарована.

* * *

Когда на поля легли длинные тени, Джосс увидел своего недавнего знакомого, тот шел по тропе как-то криво, боком. «Шел по кривенькой тропе кривенький художник…».

Джосс уже устал смотреть на дорогу, но он был полон решимости дождаться обещанного. Рыбу не положат на сковородку, пока постоялец не перешагнет порог кухни.

Отец ушел на молитвенное собрание – никакой лондонский художник не отвлечет его от чтения Библии. Джосс боялся, что мать отправит его спать, а старшим братьям позволит остаться и тихонько сидеть у огня.

Насытившись свежеподжаренной рыбой с овощами, жареным ребрышком, пудингом на говяжьем жире и ломтиком яблочного пирога с сыром, художник довольно рыгнул.

– Ладно, парень, сейчас я вознагражу тебя за твое терпение. – Художник взял свой дорожный мешок и выложил на стол альбом для эскизов в кожаном переплете. – Ну-ка, вытри сначала руки.

Уговаривать Джосса не требовалось; он сел к столу и при свете свечи стал разглядывать лист за листом. Это были поразительные сцены, они напоминали иллюстрации к Библии, которые проповедник приносил на воскресные молебны. Некоторые эскизы были тонированные или раскрашенные: полоски неба или грозовых облаков, пещеры, извергающие величественные водопады, замки на высоких горах, скалы и молнии, ударяющие в болота. Он узнавал эти места – горы Инглборо и Пен-и-Гент, берег реки и старая мельница под Сеттлом. Всю жизнь он не видел в них ничего величественного.

– Вы словно по волшебству преобразили наши места. Как вам это удалось? И ведь это всего лишь несколько ваших работ. – Он еле дышал от восторга. Неужели каждый из этих рисунков стоил шестьдесят гиней?

– Это всего лишь наброски, а не законченная работа; я возьму их в Лондон и с их помощью напишу картину. Вот тут и начинается вдохновение, когда стоишь под дождем, на вершине утеса и слушаешь жаворонков и кроншнепов… Вам повезло, что вы живете среди такой красоты, – обратился художник к матери Джосса; она улыбнулась и кивнула.

Джосс зевнул и посмотрел на рисунок заката, попавшийся ему на глаза.

– Я никогда не видел такого заката, – честно признался он. У него уже слипались глаза. Лондонский художник взглянул на свой эскиз и улыбнулся.

– Верно, парень. Но разве тебе не хочется увидеть его таким?

* * *

Джосс беспокойно крутился и ворочался в своей постели. Как этот человек зарабатывает такие деньги с помощью пера, чернил и красок? Даже сейчас его разместили на ночлег как почетного гостя, в кровати с балдахином в гостиной. Когда вернулся отец, он долго еще беседовал с гостем и расспрашивал его о том, что творится на свете. Художник ночевал у семьи Фокс в Фарнли-Холле, был знаком с владельцами Хэрвуд-Хауса и других знатных домов в Йоркшире. Отец с гордостью показал ему дом и с разинутым ртом рассматривал эскизы. Утром художник уйдет от них навсегда.

Мальчик поднялся на рассвете; ему хотелось в последний раз заглянуть в дорожный мешок. Он на цыпочках прокрался в гостиную и с тоской посмотрел на рисунки. Больше всего его взволновали знакомые пейзажи. Возможно, именно так Господь видит наш мир, подумал он. Столько повторений того же самого места; наверняка художник не заметит пропажу одного листа.

Эта мысль засела у него в голове и не давала ему покоя. Разве он сможет когда-нибудь потратить шестьдесят гиней на такой рисунок? А ведь здесь нарисованы его родные места. Художник взял то, что могли видеть все, и запечатлел Божий мир, который нельзя ни купить, ни продать за золотые гинеи. Разве не он, Джосс, показал художнику самое красивое место в окрестностях, да еще нашел ему хороший ночлег?

Его рука сама нашла страницы с зарисовками водопада Ганнерсайд Фосс и утеса над болотами. Джосс отсчитал пять эскизов, и его пальцы аккуратно вырвали сначала один лист, потом другой; вот уже рисунки были зажаты в его дрожащей руке. Он весь дрожал, сознавая чудовищность своего прегрешения, но лондонский художник крепко спал. Тогда Джосс положил один эскиз назад, но лишь один, не оба. Закрыл кожаную книгу и убрал в мешок.

Он тихонько поднялся наверх, помня, что на третью ступеньку надо наступать осторожно. Свернул пергамент в трубку, завернул в свой лучший льняной платок и осторожно запихнул ее за неплотно прибитую доску обшивки, где держал все свои сокровища: птичьи яйца, серебряную пряжку, серебряную монету, найденную на берегу ручья. Ему не хотелось думать о только что содеянном. Отец спустит с него шкуру, если узнает.

Сознание вины не давало ему уснуть; он оделся и выбежал на улицу. Потом стоял на утесе и глядел, как над горизонтом медленно поднималось солнце. И солнце, и восход – все создано Богом, все должно быть бесплатным. Домой он вернулся, когда лондонский художник давно ушел.

«Страннолюбия не забывайте, ибо через него некоторые, не зная, оказали гостеприимство Ангелам», – говорит автор Послания к евреям. В последующие месяцы Джосс часто вспоминал эти строки и думал о лондонском художнике и своей краже. Она стала огромным камнем между ним и Творцом, и он не знал, как исправить свою вину.

Потом заленившееся солнце все-таки решило показаться на небе и залило долину ослепительным светом. Все работали от восхода до заката, косили траву, сгребали ее в копны, грузили на телеги. Джосс слишком уставал, чтобы думать о своем секрете. Дни стали жарче, как-то к вечеру он решил искупаться в речке под Банкуэллом. И там впервые увидел Сюзанну Карр.

Карры были скорее мелкими дворянами, чем фермерами, и отправляли своих детей в школу. Они были прихожанами церкви, а не методистами, и жили в Банкуэлле, в старом доме со слугами; у них была карета. Банкир Эдвард Карр был пьяница и дурак; во всяком случае, так говорил отец Джосса; но он построил на реке бумагопрядильные фабрики с прядильными станками и для работы на них привез много чужих рабочих. Теперь, к всеобщему удовольствию, по новой дороге от Кейли до Кендала возили шерсть и хлопок.

Джосс заметил на берегу реки незнакомую девочку; на ней было белое платье из муслина с пышными оборками, а ее локоны переливались золотом в лучах солнца. Возле нее хлопотала служанка.

– Бесстыдник, что уставился? – закричала служанка. – Пойдем отсюда, Сюзанна, тут ходят грубые мальчишки. – Они поднялись с травы и ушли, а он остался, хмурый и злой. В молитвенном доме ему говорили, что все равны перед Богом. А тут он впервые почувствовал себя босяком, оборванцем в домотканых штанах. В этой девочке было нечто, напомнившее ему о лондонском художнике и мире прекрасных картин. Тогда-то он и достал эскиз из своего тайника.

* * *

В Банкуэлле Сюзанне Карр жилось одиноко. Ее отец мало интересовался своей единственной дочерью; он закрывался в библиотеке с бутылками вина, а часто вообще не ночевал дома. Да и дел у него было много – он присматривал за фабриками, был партнером в новом местном банке. Еще он ездил на охоту и обещал в скором времени брать ее с собой. Сюзанна училась в Скарптоне, в пансионе, но ненавидела пение, вышивание и прочие бессмысленные занятия. Девочки из ее класса жили где-то далеко от нее, ездить к ним с визитами она не могла, и долгими, темными вечерами компанию ей составляла служанка Элиза; они сидели с ней в гостиной и ждали, когда появится папа, но это бывало нечасто. Сюзанна ждала, когда тетя Лидия напишет ей длинное письмо, но оно не приходило. Их слуги жили в деревне веселее, чем она, у них там были какие-то игры. Так она думала, когда скакала на пони, одна, без Элизы.

Единственной ее радостью была верховая езда; Сюзанна седлала своего породистого пони и мчалась на нем по полям, верхом, как мальчишка; ее волосы развевались на ветру под шляпой. Дамские седла она не признавала.

Как-то раз она мчалась во весь опор по холмам, и неожиданно перед ней выскочил олень. Меркурий испугался, попятился и сбросил ее на землю, после чего умчался с пустым седлом. Сюзанна лежала на жестком дерне и смотрела, как ее пони несется вниз по склону. Она чувствовала себя глупо – теперь ей придется идти пешком домой, а это довольно далеко.

– Будь ты проклят, идиот! – закричала она ему вслед.

Оглянувшись назад, она увидела чью-то тень. Чуть выше, на пригорке, стоял молодой парень в кожаных чапсах и вельветовых штанах и смотрел на нее.

– Вы не пострадали? – спросил он, снимая с головы широкополую шляпу.

– Благодарю вас, все в порядке, мои кости целы, пострадала только моя гордость… глупый пони. – Когда она пригляделась к парню, его широкое, открытое лицо показалось ей ужасно знакомым.

– Оставайтесь на месте, мисс, – распорядился он. – Сейчас я найду вашего жеребца. Это коб?

– Это не коб, а охотничий гунтер, – поправила она.

– Я и сам люблю дейлских черных, – продолжал он. – Они хорошо работают на ферме.

– Не беспокойся, Меркурий прибежит домой. – Она вздохнула. – А я и сама дойду пешком.

– Не нужно после такого падения. Уинтергилл тут совсем рядом. Моя мама поможет тебе.

– Нет, пожалуй, я не могу. – Она улыбнулась, подобрала свои юбки, собираясь вскочить на ноги, но у нее закружилась голова, и она пошатнулась.

– Слушай, я тебе говорю. Пойдем, ты выпьешь чая, и мы отправим тебя домой. Твой отец будет волноваться.

– Меня зовут Сюзанна Карр, – представилась она и подала руку, как это делают взрослые.

– Угу, я знаю; я уже видел тебя.

Он смущался, краснел, не глядел ей в глаза, и тогда она узнала его. Это был один из тех грубых мальчишек возле реки.

– Ты кто, сын фермера? – спросила она, зная, что по правилам хорошего тона надо стараться, чтобы простолюдины чувствовали себя комфортно.

– Я Джосия Сноуден, мисс, но все зовут меня Джосс.

Они медленно дошли до открытых ворот и поднялись на холм, где стоял каменный дом. Ей в ноздри ударили едкие запахи скотного двора. При появлении Сюзанны мальчишки сняли шапки. Она остановилась на пороге, а Джосс пошел в дом – предупредить мать о ее неожиданном появлении. Пару минут там шла лихорадочная уборка, потом Сюзанну пригласили в лучшую комнату.

Сюзанна часто ходила с теткой в каменные дома с низким потолком – раздавала беднякам корзинки с фруктами, пироги и милостыню. Она научилась не морщить нос от грубых запахов, врывавшихся в ноздри; но она никогда не была прежде на ферме – тем более на холме, с замечательным видом на долину. Банкуэлл-Хаус был ближе к реке, его окна смотрели на юг и восток, и вокруг него было темнее.

– Милости просим! – с улыбкой прошептала госпожа Сноуден, поправила свой чепец и сделала реверанс. У нее было миловидное, круглое лицо и ярко-голубые глаза. – Сейчас я заварю чай. Еще я могу вам предложить сдобные булочки, прямо из духовки.

Тетка Лидия всегда учила ее, что надо взять маленький кусочек булочки и отпить чуть-чуть чая, чтобы не лишать ужина бедных детишек. Но тут на кремовых фарфоровых тарелках лежали целые горы выпечки, хлеба и другой вкуснятины. У стены стоял буфет, полный оловянной посуды, а рядом тикали настенные часы. Вся посуда сверкала чистотой при свете камина. А огонь пылал так яростно, что Сюзанна моментально согрелась. Джосс стоял, онемев, высокий и светловолосый, как и его мать, хлопотавшая вокруг нее будто клуша. Здесь было приятно и немного похоже на людскую, где обычно слуги весело болтали и замолкали лишь при ее неожиданном появлении.

– У нас редко бывают гости, а так все торговцы да бродяги; правда, недавно наш Джосс привел знатного гостя – лондонского художника. Он рисовал наши окрестности, красиво получилось, правда, сынок? Еще он сказал, что у нас тут самый красивый вид во всем христианском мире, и я не стала спорить с ним. – Она засмеялась.

Сюзанна пила чай и откусывала понемногу от душистой лепешки; вскоре обнаружила, что съела ее всю, и покраснела от стыда.

– Вот и молодец, приятно видеть хороший аппетит. Возьмите еще, – сказала миссис Сноуден и подвинула к ней тарелку, но Сюзанна отказалась.

– Мне пора домой, а то стемнеет.

– Мы с Джоссом проводим вас. Это прилично, – сказала она и протянула руку за своей накидкой, висевшей на внутренней стороне двери.

Поначалу они шли медленно, в неловком молчании, но потом Сюзанна и Джосс немного отстали.

– Вы всегда приглашаете незнакомых людей на вашу ферму? – спросила она.

– Один раз какой-то лондонский художник попросился к нам на ночлег. В доме есть свободные верхние комнаты. Мы с братьями спим внизу, – ответил он. – Его рисунки действительно хорошие, и сходство очень большое. Он показывал их мне.

– У нас много картин, но я никогда не смотрю на них, – призналась она.

– И зря, если они такие, как у того художника, то надо бы смотреть. Там был один рисунок, где Ганнерсайд Фосс… – Джосс замялся и неуверенно взглянул на нее. – Ты умеешь хранить секреты?

Она тут же закивала.

– У него было много зарисовок Фосса. Я вынул один из его книги, и он у меня до сих пор. – Он наклонил голову и поглядел на нее краешком глаза. – В надежном месте. Только меня это беспокоит. Ты никому не скажешь, верно?

Сюзанна остановилась и посмотрела ему в глаза – они были приблизительно одного возраста и роста.

– Конечно, нет, никогда. Леди не сплетничают.

– Тогда все нормально, – улыбнулся он. Хоть и деревенский, но он был вполне приличным.

– Ты боялся? – Она улыбнулась ему в ответ.

– Если мой отец когда-нибудь обнаружит этот рисунок за деревянной обшивкой, я очень испугаюсь.

Она смотрела на него и улыбалась. Ей бывало очень страшно, когда папа возвращался домой сильно пьяным; тогда он орал, сквернословил, а потом плакал.

– Услуга за услугу, Джосия Сноуден. Дай мне тот рисунок, и я спрячу его – у нас в Банкуэлле полно тайников. Когда он понадобится, ты его заберешь. Я сохраню твой секрет. Чтоб мне провалиться! Вот-те крест! – Сюзанна торжественно перекрестилась, и они пожали друг другу руки, словно фермеры, сторговавшиеся в цене за овцу.

– Заметано, – засмеялся Джосс.

– Что там заметно? – спросила мать, обернувшись?

– Ничего, мам, просто мы играем, – ответил он.

* * *

В последующие дни Джоссу казалось, не приснился ли ему визит Сюзанны, но его мать перебирала все подробности благородного облика гостьи, покрой ее редингота, качество шерстяной юбки и ее изысканные кожаные перчатки. Слуги разнесли по всей долине сплетни, что у хозяина нет наследника и что его дочку надо вывозить в свет, чтобы найти ей подходящего мужа.

– В самом деле, она настоящая маленькая леди, – вздыхала мать. – Ты правильно сделал, что привел ее сюда.

Но сам Джосс мучился от беспокойства. Умеет ли Сюзанна хранить тайны? Стоит ли ему рисковать, отдавая рисунок в Банкуэлл? Они не договаривались о встрече, но украденный эскиз, казалось, прожигал дыру в деревянной обшивке. Как-то раз, когда все были заняты своими делами, он взбежал по ступенькам, достал набросок, сунул его за подкладку куртки и зашагал вниз по тропе.

Поначалу, на спуске, его шаги были твердыми и быстрыми; он прошел через деревню мимо покойницкой при церкви Св. Освальда. По мосту через речку он плелся уже еле-еле, не зная точно, как войти в Банкуэлл-Хаус, через какие ворота. Он еще ни разу не подходил близко к особняку с его золочеными камнями и увитыми плющом стенами. Взглянув на дорожки и хозяйственный двор, он увидел, что они выметены не так чисто, как их собственные дворы. Навстречу ему вышел работник.

– Ну что, молодой Сноуден, что привело тебя в наши края? Пришел полюбезничать на кухне с Эллин Барг? – засмеялся он.

– Нет, – ответил, покраснев, Джосс. – Я принес сообщение для мисс Сюзанны, – пробормотал он.

– В самом деле? Ну-ка поглядим. И какое же у тебя к ней дело?

– Личное. Я должен ей кое-что отдать. Она попросила меня об этом, – добавил он, не зная, как себя вести.

– Эге! У мисс Сюзанны будет много ухажеров, когда она чуточку повзрослеет; но сейчас она еще слишком мала, чтобы водиться с фермерскими мальчишками, – пророкотал слуга. – Эй, парни! Молодой Джосс явился тут с ухаживаниями, а ему еще нет и тринадцати. Они там ранние в Уинтергилле. Свежий воздух на них действует.

Слуги с гоготом окружили мальчика, и ему захотелось убежать от их насмешек. Зря он сюда явился, как идиот. Он уже хотел уйти, но тут во двор въехала Сюзанна, вернувшаяся с утренней верховой прогулки. Внимание слуг переключилось на пони и наездницу. Джосс понуро побрел прочь.

– Джосс! – Она побежала за ним, размахивая хлыстом. – Я так и думала, что ты придешь.

– Я ухожу, мисс. Извините, что потревожил вас.

– Нет, постой… Ты принес то, о чем говорил? Ты принес рисунок – или его обнаружили? – прошептала она; в ее глазах горел интерес.

Девочка помнила их секрет! Его сердце запрыгало от радости.

– Угу, он спрятан тут. – Джосс с улыбкой похлопал по длинной куртке.

– Сейчас пока его не доставай, – шепнула она. – Жди меня под мостом через речку. Я сейчас переоденусь и скажу, что хочу пойти за ягодами. Там и встретимся. – И она пошла в дом, оставив его во дворе.

Слуги все еще таращились на Джосса; тогда Сюзанна прикрикнула на них и велела заняться делом.

Через некоторое время Сюзанна и Джосс встретились под каменной аркой; он достал рисунок из льняного мешочка.

– Ты узнаешь это место? – спросил он.

Сюзанна узнала водопад и побледнела.

– Он нарисовал это холодное, темное место. Говорят, там водится нечистая сила, – пробормотала она.

– Угу, я тоже слыхал об этом, а порой чувствовал ее. Видать, тебе не сильно понравился рисунок, – вздохнул он, сворачивая лист в трубочку.

– Нет-нет, понравился! Я ведь обещала тебе сохранить его, и я сдержу свое слово. Ведь ты мой друг? – сказала она.

– Угу, точно, – ответил он.

– Тогда тебе нужно научиться говорить правильно. Говори «да», а не «угу», и «нет» вместо «не-а», – приказала она. – Я стану твоей наставницей. Здесь мы будем встречаться. Я буду ждать тебя тут, после того как колокол пробьет четверть часа.

– Когда?

– По воскресеньям, после полудня. Не опаздывай. Когда пробьет полчаса, я уйду. – Сюзанна помахала свернутой трубочкой. – Не беспокойся, у меня найдется надежный тайник. – И она ушла.

* * *

Улизнуть куда-то в воскресенье было нелегко. Ведь коровам и курам все равно, какой день недели, дела надо было сделать до начала молебна. Далее следовал воскресный обед, который приготовила мать. Потом новые дела по ферме и воскресные занятия в деревенской школе. Там дети учились читать и писать свои имена, копировали отрывки из священной книги и слушали проповеди заезжих священников. Если он пропустит занятия, кто-нибудь сообщит об этом родителям. Поэтому Джосс садился возле самой двери и выбегал из класса первым, чтобы успеть на условленное место. Иногда он ждал, ждал, а она так и не являлась, и тогда он уныло брел по болотистой тропе в Уинтергилл.

В следующее воскресенье она приходила как ни в чем не бывало, с гордой осанкой и завитыми локонами, в каком-то хорошеньком платье из тафты, которое шуршало при ходьбе. Они сидели и разговаривали, удили рыбу, а она учила его правильно произносить слова.

Он с вниманием выслушивал ее рассуждения, а иногда и жалобы. Ее мир был так не похож на его. Как хотелось ему быть ей равным, скакать на лошади и прыгать в свое удовольствие, есть изысканные фрукты, о которых он даже и не слышал – всякие там ананасы, дыни и прочее.

Он рассказывал ей, что он мечтает увеличить поголовье породистого скота, чтобы ферма Сноуденов стала самой большой и самой лучшей в округе. Что его старший брат Бен женится на девушке с соседней фермы, а Том хочет податься в город и там искать счастья. Что отец постарел и болеет, поэтому он, Джосс, должен помогать ему по хозяйству.

– Скоро я буду жить у тети Лидии, а когда стану старше, она вывезет меня, – сообщила ему Сюзанна.

– Куда вывезет? – спросил он.

– В свет, деревенщина, чтобы я нашла себе там хорошего мужа, – засмеялась она.

Ее слова поселили в его сердце холодок страха. Скоро их миры разделятся навсегда. Ведь он всего лишь деревенский парень, игрушка, про которую Сюзанна мгновенно забудет, ничтожество. В тот день он брел домой, а внутри его клокотала злость на то, что в этом мире нет равенства. Это несправедливо. Тогда-то он и услышал голос, прозвучавший в его голове.

– Значит, парень, стань равным ей. Научись читать и сделай из себя человека.

Сноудены из Уинтергилла склоняли голову только перед Творцом, сказал как-то отец. Что ж, он докажет ей и всем Каррам, что он когда-нибудь станет ее достойным поклонником.

После того разговора Джосс больше ни разу не пришел к мосту на тайную встречу. Нет уж, он больше не станет унижаться. Воскресная школа важнее, ведь у него мало времени, а выучить надо так много. С этого дня Джосия Сноуден стал одержим идеей. Когда-нибудь он станет для Сюзанны Карр не только другом, но и женихом.

* * *

Сюзанна ждала и ждала; колокол уже звучал несколько раз, а Джосс так и не явился. Да как он посмел заставлять ее ждать под дождем! Ее юбка забрызгана грязью, а локоны висят как крысиные хвостики. Все, больше она не придет сюда и не станет встречаться с этим невежей. А ведь ей так много надо было ему рассказать. Тетя Лидия прислала ей в письме приглашение в частную школу в Йорке. Но ей самой не хотелось уезжать отсюда.

– Я не хочу ехать в Йорк, – заявила она.

– Ты сделаешь так, как тебе говорят, – набросился на нее папа. – Иначе ты так и будешь сидеть у меня на шее. Девиц дорого выдавать замуж. Чем раньше мы начнем, тем скорее твоя тетка найдет тебе мужа, чтобы он платил за все твои колечки, ленты и оборки. Тут никакого кошелька не хватит. – Так папа бесился из-за расходов на новые прядильные машины и оплату труда рабочих.

Ну, пускай Джосс Сноуден повесится, ей плевать! Какое ей дело до этого мальчишки-фермера? Ну, подумаешь, ей нравилось видеть радость в его ярко-голубых глазах, нравилось даже, что исправлялась его грубая речь. Что с того? Она аристократка и презирает его грубые манеры. Что еще можно было ожидать от деревенского чурбана? Еще ей было грустно, что она больше не будет скакать на Меркурии по холмам. Но тетя Лидия обещала, что они будут ходить в модные магазины и купят новые платья. Перед ней откроется новая жизнь, и она должна радоваться этому. Но Сюзанна не радовалась, и это ее даже озадачивало.

* * *

Перемены в молодом Джоссе не остались незамеченными. Сначала мать обратила внимание на мелочи: он стал чаще мыться, часто сидел уткнувшись носом в книгу, взятую у кого-то. Он учился в воскресной школе с большим рвением, чем остальные мальчишки, и мать даже заподозрила, что он хочет стать проповедником.

Он смеялся, отнекивался, что его голова не настроена на такие святые вещи, что ему привычнее ходить за плугом, чем учиться. Он уговаривал отца на ряд изменений на ферме: увеличить число овец и брать за шерсть более высокую цену; перестроить амбары, чтобы хранить там зимой корма. По новомодным методам он кормил зимой овец турнепсом, много думал над тем, какой баран покроет овец, чтобы получилась наиболее качественная шерсть. Он заставлял работников чисто убирать двор, держать в чистоте молочных коров; он начал проверять, как они делают сыры; увлеченно говорил о механизмах, которые стали применять на фермах.

– Парень, что тебе втемяшилось в башку? – ворчала мать.

– Теперь 1822 год, новое столетие. На этих холмах можно делать деньги, при правильном подходе. Я слыхал, что старый Коллинз собирается разрабатывать на собственной земле в Малхеме уголь, медь, свинец и известь. Я тоже думаю вскрыть пару пластов. Это выгоднее, чем овцы и коровы.

Он стоял, молодой, девятнадцатилетний, широкоплечий и симпатичный, по-сноуденски.

– Тебе самое время найти себе жену, чтобы твердо стоять на ногах, – ответила мать. – И что это там болтают, будто ты ходил к святому Освальду на утреннюю службу? Хотел посмотреть, вернулась ли девица карровская из ее скитаний? – Она засмеялась, увидев, как он залился краской. – Да упаси нас Бог, не гляди ты в ту сторону, Джосс. Выше головы не прыгнешь.

Доносчики тут всюду; кто-то видел, как Джосс сидел на задней скамье в церкви и глядел на скамью сквайра – нет ли там Сюзанны. Он видел ее однажды, она выходила через боковую дверь с гордо поднятой головой. В его душе живет только она, и никто не разубедит его в этом.

Эта породистая девица носила короткий бархатный жакет и объемную шляпу по городскому фасону; все деревенские девушки в их домотканых нарядах выглядели рядом с ней скучно. Джосс внимательно осматривал скамьи, надеясь, что какая-нибудь из деревенских девушек зажжет в нем искру страсти, но этого не случалось. Сюзанна стала красавицей, затмевавшей всех. В ее походке была особенная грация, а в глазах смелость; она не узнавала его, когда проезжала мимо. Он видел в ней странную смесь дикости и покоя, словно летний день, в котором зарождается гроза. Надо разбогатеть, и разбогатеть быстро, поднять свой престиж; тогда у него будет надежда, он сможет посвататься к ней. Женитьба на девице Карр – слишком высокая цель, на это мало кто осмелится. К ее достижению нужно идти долго и упорно, но он не боялся тяжелой работы. Он решил выжимать максимум из каждого заработанного пенни, чтобы приумножать свои доходы и улучшать свои земли. Его родители не вмешивались и глядели на его усилия с удивлением и даже страхом.

В конце концов Джосс Сноуден стал в своем приходе воплощением надежности. Он не отказывался от дел и обязанностей, которых другие избегали. Еще он брал тайком в городе уроки танцев, но какими бы изящными ни были его шаги в котильоне, для него был закрыт вход на традиционные ассамблеи в Банкуэлл-Хаусе.

Когда его избранница находилась у себя, он старался быть поблизости. Благотворительные поездки Сюзанны в деревню подчинялись ритму, который нетрудно было вычислить. Он видел, когда она выезжала на верховую прогулку, и надеялся, что у него снова появится шанс прийти к ней на помощь. При этом он непременно надевал свой лучший редингот, жилет и коричневую шляпу. Но ничего не случалось.

Конечно, он понимал, что ей нужно выйти замуж за человека с деньгами и использовать часть его средств на ремонт особняка, чьи стены были не в таком благополучном состоянии, как стены его Уинтергилла. А ведь по состоянию дома всегда можно было сделать вывод о состоятельности его владельца и о том, насколько успешно он управлял своими делами. Поговаривали, что Эдвард Карр вкладывал большие деньги в чистокровок, а его счета за вино оставались неоплаченными и что виноторговцы в Скарпертоне не знали, что делать, когда из Банкуэлла поступали новые заказы. Такие слухи гуляли по долине и на рынках, где торговали скотом. Словом, авторитет Карра и его дочери не был таким высоким и непререкаемым, как им хотелось бы думать, по крайней мере, среди местных. Поэтому у Джосса оставалась надежда.

На Рождество он нашел повод посетить Банкуэлл по приходским делам, но ему по-прежнему пришлось войти туда с черного хода, а не с парадного. Он не спешил уходить, надеясь увидеть Сюзанну, но, конечно, его надежды не сбылись. Потом нагрянули морозы, пруд возле мельницы замерз, и все, кто мог, вышли на лед и катались, взявшись за руки. Он держался поодаль и глядел, как каталась Сюзанна; ее служанка сидела на скамье, спрятав руки в муфту. Эх, если бы он мог поразить ее своей ловкостью! Но он еле стоял на коньках.

Иногда Джоссу казалось, что она глядит в его сторону, но уверенности не было. Он надеялся, что неплохо выглядит в плисовом сюртуке и шерстяных панталонах, в начищенных до блеска сапогах. Зеркало льстило ему – он был широкоплечий, длинноногий и поджарый. Он стал бы удачной партией для любой из фермерских дочерей, которые жадно поглядывали на него, танцуя джигу. Он был честным и трудолюбивым, но слишком низкого происхождения, чтобы некая прелестная голова повернулась в его сторону. В отчаянии он обратился к пастору Сими, так как знал, что к нему прислушивался старик Карр. Это случилось, когда после приходского собрания по поводу помощи бедным он сидел в маленьком кабинете пастора и потягивал портвейн.

– Что с тобой, молодой Джосс? В последнее время ты постоянно торчишь возле Банкуэлла. Кто та девица, которая пленила твое сердце?

Джосс набрался храбрости и выпалил одним духом:

– Я питаю большую страсть к мисс Сюзанне Карр. Она поразила меня своей красотой, искусством верховой езды и милосердием к беднякам. Мне бы хотелось сказать о своих намерениях сквайру Карру.

Пастор покачал головой.

– Господи, этого еще не хватало. Почему ты решил, что он захочет тебя выслушать? Да он никогда не допустит, чтобы его дочь вышла замуж за какого-то мелкого фермера из долины. – Его глаза вонзились в Джосса, ожидая ответа.

Но Джосс не смутился.

– Я не собираюсь долго оставаться в таком положении, – возразил он. – У меня большие планы. Я куплю больше земли, обновлю наше поголовье хорошими породами и перестрою наш дом, чтобы в нем были покои, пригодные для всякой леди. Там будет и гостиная с камином под каменный уголь, спальни, небольшой парк возле дома, а огород с овощами будет спрятан от взгляда. Я сделаю все, чтобы поместить ее, словно драгоценный камень, в красивую оправу.

– Что ж, планы действительно амбициозные, но ты говорил о своих намерениях с этим драгоценным камнем? – с интересом спросил пастор, посасывая трубку.

– Не-а… нет, сэр. Без согласия ее отца это неприлично. Я не сторонник такой дерзости. Хоть я и не джентльмен по рождению, но хочу вести себя благородно.

– Рад это слышать, молодой человек, хотя боюсь, что тебя ждет суровое разочарование. Эдвард Карр не захочет выдать дочь за того, кто работает на земле. Она предназначена для тех, кто выше по положению. Но я восхищен твоим мужеством. Да-а, без мечты мы ничего не стоим. Нацелься на звезды, и ты, возможно, доберешься до неба, но только не слишком обольщайся. Она должна выйти замуж за мужчину с деньгами и землями… кому бы ни принадлежало ее сердце.

– Но, может, вы поговорите со сквайром от моего имени? Еще передайте ему, что я выполню все обещания, плюс починю его стены и разрушившиеся амбары. Вдруг это поможет…

Пастор громко рассмеялся:

– Ох, Джосс, найди себе ровню – фермерскую дочку. От Сноуденов до Карров слишком далеко. Не делай глупости!

– При моем прапрадеде все было иначе. При Кромвеле Сноудены и Карры были равными, да и теперь разве мы все не равные перед Господом?

– Так-то оно так, но я не думаю, что наш сквайр тоже так считает. Ладно, я осторожно поговорю с ним, как и подобает скромному пастору. Только ты уж умерь свои амбиции, ради твоего же блага. Не надо покушаться на установившийся порядок вещей. Знай свое место в этой жизни, и все будет хорошо.

Итак, пастор отмахнулся от Джосса и практически лишил его надежды на переговоры с отцом Сюзанны. Но Сноудены были по натуре упорными во всем, в том числе и в сердечных делах, и Джосс скакал на коне под звездами, еще более полный решимости завоевать сердце дочери сквайра, независимо от согласия ее отца.

Он лежал в постели и сочинял нежное письмо к мисс Сюзанне, полное всяческих восторгов и похвал, какие только он мог изобрести, а завершил его скопированным где-то стихотворением. Возможно, узнав о его намерениях, она даст ему некую надежду. Он спрашивал ее, по-прежнему ли она хранит его постыдный секрет. Послание было отправлено глухой ночью и было то ли оставлено без внимания, то ли потеряно, то ли не попало в руки адресата. Этого он так и не понял.

Джосс, не испугавшись глухого молчания, решил – будь что будет – добиться всего, о чем он говорил пастору в ту зимнюю ночь. Если нужно, он будет ждать Сюзанну семь лет, как Иаков свою Рахиль, пока под напором его любви не рухнет сопротивление Карра.

Внезапно Сюзанна опять уехала к каким-то родственникам в Йорке, чтобы продолжить учебу в пансионе. Он вызнал это из сплетен прислуги. Но ее отсутствие еще больше подхлестнуло Джосса на решение монументальных задач, которые он поставил перед собой. Когда она опять вернется в Банкуэлл-Хаус, Джосию Сноудена уже невозможно будет так легко игнорировать.

* * *

– От кого письмо? – полюбопытствовала Элиза, заглядывая ей через плечо.

– Ни от кого. – Как посмел этот глупый мальчишка написать ей письмо, – подумала Сюзанна и от раздражения чуть не швырнула конверт в огонь, но передумала и сунула его в ридикюль. Это было первое billet-doux, любовное письмо, которое она получила, пусть даже от этого грубого пастуха Джосса Сноудена, который вырос и стал таким красивым и сильным. Сколько раз она видела краешком глаза, что он пялился на нее. О чем он думал, когда обратился к ней в такой интимной форме?

Если бы папа узнал о таком бесстыдстве, он бы выпорол его или прогнал; впрочем, как можно помешать свободному человеку заниматься своими законными делами. А Джосс не был шутом. Его имя не сходило с языка у многих служанок, считавших его самым красивым парнем в деревне.

Если бы она могла посмеяться и сказать им, что он самый обычный. Но молодые джентльмены, с которыми ее знакомили в Йорке через тетю Лидию, были глупыми щенками или фатоватыми ничтожествами. Теперь она возвращалась в пансион, с его компаньонками и скучными уроками хороших манер, зваными вечерами и сольными концертами. Городской воздух казался ей плохим после Банкуэлла, хуже, чем запахи дыма и навоза. Бедняки были еще беднее и более агрессивными. В лачугах, которые они навещали, царили болезни и смерть. На этот раз им надо будет постараться и попасть в хорошее общество, как породистые телки на аукцион, где их продают по самым высоким ставкам. Папа ждет результата. Но как она найдет себе поклонника, когда никто не мил ее взору так, как мастер Сноуден?

Набросок, выполненный Тернером, был надежно спрятан в секретном ящике ее бюро, но лежал там давно забытый, как бедная мама в ее могиле.

Тетя Лидия теряла терпение – племянница была слишком разборчивая.

– Другие девушки отдают все, что угодно, за шанс показаться в зале собраний. А ты слишком много времени проводишь среди холмов. Твоя кожа грубеет, а щеки горят румянцем, как у молочницы. Танцуй и пой спокойно, без страсти, Сюзанна. Джентльмену нужна в жены не молочница, а нежная роза.

Из сплетен прислуги она уже знала, что после охоты джентльмены с бегающими глазками хватали молочниц, где только могли. Сколько девушек получали расчет за то, что носили бастардов или были застигнуты в амбаре с задранными юбками. Как-то в дождливый день она зашла к папе в библиотеку и нашла там кожаный гроссбух с картинками, которые не оставляли никаких вопросов насчет того, как зачинаются дети: восточные девушки верхом на мужчинах в разных позах. Поняла она не все, но у нее сладко заныло в паху. Она улыбнулась и подумала о жеребцах и кобылах, потом о Джоссе Сноудене, и у нее покраснели щеки.

В тот день они ходили по Шпариергейт, из лавки в лавку, смотрели товары, пили чай, и она не догадывалась, что вскоре весь ее мир перевернется вверх дном после письма, пришедшего с утренней почтой из Банкуэлла. Вернувшись к тетке, она застала ее в слезах.

– Тебе надо немедленно вернуться домой.

– Что-то случилось? – спросила Сюзанна, чувствуя, как в ее груди шевелится страх. – Умер папа?

– Если бы это было так… он разорен. Мы все разорены. Тебе надо вернуться и утешить его. – Вместе со страшным известием пришло странное облегчение. Высокий городской дом был пустым и затхлым. У себя в Банкуэлле она была в безопасности, что бы там ни было. Ее утешала мысль о высоких скалах и изящном старом доме. Может, еще не поздно спасти их деньги.

* * *

Под ярким солнцем Джосс ходил по крыше новой пристройки и проверял шифер и свинцовый водослив, следил, чтобы нанятый им каменщик делал все так, как велено. Мать стояла поодаль и чесала в затылке, глядя на двор, заваленный материалами.

– Ты скоро пустишь нас по миру из-за этой ерунды. Что мы будем делать втроем в этом пустом амбаре? Ты стал посмешищем с твоими фантазиями!

– Поверь мне, мам, я знаю, что делаю. Мой мастер говорит, что наш рудник не истощен и что свинцовая жила приведет нас к качественной меди. Я говорил, что построю нам хорошую усадьбу; этим я как раз и занимаюсь, – крикнул он с крыши. Мать лишь покачала головой и ушла.

Следующий посетитель заставил его за секунду спуститься на землю. Это был пастор Сими. Он шел мимо фермы и махнул рукой своему протеже.

– Ты проделал хорошую работу, Джосия, но боюсь, что напрасно, – прошептал он. – По твоей просьбе я приложил ухо к земле и прислушался, как обещал, но новости неутешительные.

– Мисс Сюзанна помолвлена в Йорке? – прошептал в ответ Джосс, и его сердце больно сжалось.

– Нет, еще хуже. Карры разорены. Банк лопнул, и сквайр опозорен, – сообщил пастор.

– Что я могу сделать? – воскликнул Джосс, пораженный этой новостью.

– Ничего. Мы можем лишь молиться за всех, кто потерял свои деньги. Сквайр лег в постель с бутылкой, проклинает себя. Я сказал ему, что все в руках Всевышнего, так он вышвырнул меня из комнаты. – Пастор склонил голову.

От этой неожиданной новости Джосс приободрился. Прежде Сюзанна жила совсем в другом мире, и у него не было никакой надежды. Когда она уехала в Йорк, он мог потерять ее. Теперь же помех не будет. Если она вернется домой, ничто не помешает ему посвататься к ней.

Сидя на краю утеса, он смотрел вниз, в сырость и мрак, куда неслись, крутясь и разбиваясь о каменные уступы, воды реки. Ему и самому хотелось совершить такой кувырок, чтобы за секунду все переменилось для него к лучшему. Но ничего не произошло. Он просидел так до темноты, молясь, чтобы Сюзанна вернулась домой. Ведь у человека должна быть надежда; пока она есть, он будет продолжать строительство и другие важные дела. Она поддержит его на долгие месяцы.

* * *

Весть о разорении Карра, принесенная из Банкуэлл-Хауса слугами, разнеслась по деревне, и ее услыхали все. Дом будет продан, а мисс Сюзанне придется пойти гувернанткой в богатую семью, чтобы зарабатывать себе на жизнь.

– Сквайр сломленный человек, он ослаб от страданий, долго не протянет, – прошептал пастор. – Когда девушка вернется к нам, боюсь, что ее семья сильно изменится от горя и нужды. Я даже слышать не хочу, что ты донимаешь ее своими предложениями. Имей терпение. Время – лучший лекарь.

О каком терпении могла идти речь, если скоро она будет жить лишь в нескольких милях от него? Как ему хотелось еще раз увидеть ее прекрасное лицо, утешить, но прежде всего он должен написать письмо с соболезнованием, своим лучшим каллиграфическим почерком, на этот раз надеясь вопреки всему на ответ. Теперь пришло время сделать финальный шаг в переделке фермерского дома.

Пастор удерживал нетерпеливого Джосса от контактов с семьей Карров, говоря, что пока он должен лишь подготовить почву для своего предложения и выждать несколько месяцев; этого требуют приличия. Скарпертонский банк, где сквайр был партнером, лопнул из-за какой-то рискованной операции за рубежом. Газеты были полны ужасных вестей, многие добропорядочные люди потеряли свои капиталы в этом коллапсе. Как человек чести, Эдвард Карр обязан выплатить свои долги, продав землю и имущество, иначе он будет опозорен. Внезапно ситуация поменялась, и Джосс понял, что наступил момент и пора ему сделать заявку на счастье.

Он выбрал погожее утро и прискакал на лучшем своем коне, в лучшей одежде к парадным дверям Банкуэлл-Хауса. На этот раз ему не отказали. Сквайр пригласил его, хоть и не без колебаний, в гостиную. Страдания, неудачи и крепкое вино прорезали морщины на его когда-то красивом лице. Держался он настороженно, но учтиво.

Джосс сел, стараясь держаться солидно. Его поразили роскошные драпировки и темная панельная обшивка, портреты на стенах, дорогой фарфор в шкафах, а собственные попытки украсить фермерский дом теперь казались ему жалкими. Давняя мечта близилась к осуществлению, но надо быть терпеливым. Он, как мог торжественно, выразил свои соболезнования. Его слова были приняты со сдержанным кивком.

Затем настало время поразить слух сквайра всем, чего он достиг за последний год. Джосс говорил про новую пристройку к Уинтергиллу, о племенных овцах и баранах, о залежах минералов на его землях. О том, что его каламитовую руду покупает по мере надобности фирма с Бонд-стрит для выплавки меди; ее перевозят по каналу из Гаргрейва в Лидс, оттуда в Лондон.

– Ни для кого не секрет, что я давно питаю самые возвышенные чувства к мисс Сюзанне Карр, – продолжал он со своим лучшим йоркширским произношением, добавив, что ему много лет хотелось сообщить об этом. – Прежде я считал себя недостойным ее внимания, но я надеюсь, что за последние годы я преодолел пропасть между нашим положением в обществе своими стараниями и честным предпринимательством.

– И теперь ты хочешь пнуть собаку, когда она заболела? – рявкнул старик.

– Вовсе нет, – возразил ему Джосс. – У меня это не мимолетное увлечение, а искреннее желание сделать мисс Сюзанну моей супругой и оказать ей почтение, которого она заслуживает. Мне больше никто не нужен, – заявил он со всей убежденностью, на какую был способен, но про себя сомневался, не зашел ли слишком далеко, а то ведь ему и на дверь могут показать.

– Молодой человек, мне нравится, когда парень знает, чего хочет. Но Сюзанна не из тех, с кем можно забавляться. Она все, что у меня осталось. У меня нет для нее богатого приданого, если тебя интересует именно это. – Эдвард Карр дернул за звонок, вызывая в комнату свою любимую дочь. Сердце Джосса бешено стучало в груди; он понимал, что в этом жесте – вся его надежда.

Она пришла, спокойно села, снова выслушала его соболезнования, не сказав ни слова. От переживаний Сюзанна сильно похудела и повзрослела, но в его глазах была прежней красавицей.

Она молча выслушала его робкое, с запинкой, предложение. Он попросил ее пройтись с ним по саду. Сюзанна кивнула и встала, смутившись; потом повела его в сад. Был разгар лета, каскады роз источали восхитительный аромат.

– Все это крайне неожиданно. Я не могу быстро принять решение. Боюсь, твой выбор весьма неудачный… Я совсем не знаю фермерской жизни и не умею работать.

– Я не прошу тебя быть служанкой.

– Мне надо все обдумать… но ты получишь ответ в конце месяца.

* * *

Дни медленно тянулись и складывались в недели, а ответа все не было. Джосс уже стал думать, что все его труды напрасны; что все это бесполезные, дорогостоящие и экстравагантные проявления его тщеславия.

Иногда, когда он корпел над счетами, пытаясь сбалансировать растущие траты, он откладывал в сторону ручку и со вздохом думал, что его возлюбленная не торопится под венец. Но тут же упрекал себя в черствости. Разве она не лишилась своего будущего, полагавшегося ей по праву? Слишком рано ждать от нее ясности духа. Тогда он утешался словами пастора: время – лучший лекарь. Конечно, естественно, что она колеблется. Если она согласится, ей нужно дать все ткани и мебель, сколько бы это ни стоило. Даже ее кровать и мебель придется перевезти из Банкуэлла в Уинтергилл или изготовить такие же, чтобы она чувствовала себя в привычной обстановке.

Доводя до конца свои строительные работы, он молился, чтобы все сделанное принесло свои плоды. А Сюзанна все не появлялась. Наконец, в один пасмурный день она прискакала верхом, одна, одетая в простой серый шерстяной редингот, с вуалью на шляпке.

Джосс работал во дворе, его голенища были покрыты коровьим навозом. При ее появлении он смутился и не мог поверить, что она приехала.

– Я приехала, чтобы навестить твою маму, – объявила Сюзанна, словно это было обычным делом.

– О-о, угу, – прохрипел он, понимая, что они не готовы к такому визиту.

Она удивленно поглядела на дом.

– Я едва узнаю ферму. Она так расширилась.

Джосс снял шапку и усмехнулся:

– Пойдем к фасаду дома, и ты увидишь, что мы там сделали. Конечно, не хватает советов леди… Мать, мисс Сюзанна приехала к тебе с визитом…

Его мать была невозмутима.

– Заходи, милая, и присаживайся. Чем мы обязаны такой чести? Ты хорошо себя чувствуешь? Последние месяцы выдались для тебя печальными.

Сюзанна наклонила голову.

– Я здесь, чтобы ответить на предложение. Если я стану женой фермера, мне надо научиться работать на кухне и в маслобойне. – Она улыбнулась, смутившись, и взглянула на Джосса. А его сердце разрывалось от любви; он понимал ее мужество, которое требовалось для такого шага.

Они поженились перед Рождеством. Джосс лопался от гордости, когда его невеста переступила порог его нового дома. В новом, импозантном холле он увидел свернутый в трубку лист, лежавший на столике красного дерева. Он понял, что это подарок, взял его в руки и с восторгом развернул под взглядами окруживших его гостей. Это был тот самый рисунок водопада Ганнерсайд Фосс.

– Откуда у вас это? – спросил пастор Сими, с интересом разглядывая рисунок. – Вне всяких сомнений, это рука господина Тернера… знаменитого художника.

Джосс вгляделся в пейзаж, и его щеки покраснели от удивления.

Тогда Сюзанна рассказала про то, как когда-то юный Джосс повстречал на берегу реки лондонского художника, и подчеркнула, что рисунок действительно сделан на землях Сноуденов. Все были поражены тем, что такой прославленный художник когда-то почтил своим присутствием эти места, и предположили, что зарисовка была подарком. Джосс не стал их разубеждать… Тем более что почти все в рассказе Сюзанны было правдой. Никто и не догадается, как все произошло на самом деле.

Набросок был помещен на всеобщее обозрение наверху, в салоне, на почетном месте. Он повысил престиж Уинтергилла, раз даже такой знаменитый художник делал возле него свои наброски. А еще было правильно, что супруга Джосса окружила себя дорогими вещами. О какой цене могла идти речь, если она подарила ему сыновей и украсила стол тишиной и хорошими манерами.

И он ничего не говорил, даже когда считал ее покупки излишне экстравагантными и броскими. Она многократно отблагодарила его за это своей набожностью, милосердием и заботой о бедняках. К тому же она была хорошей экономкой. Она надзирала за работницами, чтобы молочные продукты получались безукоризненными, а кухня славилась хорошей выпечкой.

Иногда Джосс ловил себя на том, что он смотрел с благоговением на рисунок. Тот говорил о величии Божьих творений, о красоте Йоркшира, процветании дел у Джосса и воровстве стоимостью в шестьдесят гиней. На Страшном Суде он понесет наказание за эту кражу, но не теперь, не теперь…

* * *

Сюзанна больше не могла сидеть на этой нескончаемой церковной службе в канун Рождества, на сквозняке. Ей надо быть дома, ее сердце сжималось от страха; зря она не осталась со своим больным мальчиком. На этот раз Уильяму не помогали ни лекарства, ни пиявки.

Ее первенец родился через девять месяцев после свадьбы. После этого их счастье стало полным, хотя сын рос слабым и часто болел. Лишь после рождения других сыновей она увидела, какой Уильям слабый и худой. И все по ее вине.

Зачем только она, с ее большим сроком беременности, решила в то зимнее утро прокатиться на лошади. Хотя верховая езда по холмам давала ей незабываемое ощущение свободы. Она не привыкла ни в чем ограничивать себя и на новом месте, а Джосс был идеальным супругом, о каком можно было только мечтать.

Ее дом был полон света и красивых вещей. Другие женщины делали грязную работу, а она с гордостью поставляла на рынок великолепные сыры и сливочное масло. Она зорко надзирала за девушками, работавшими с молоком. Ах, зря она поехала на прогулку в то туманное утро! Тогда она заблудилась, но не повернула назад – ей хотелось увидеть своими глазами то, о чем говорила одна из девушек в сыроварне.

Одна из ее работниц доставала воду из источника, находившегося глубоко в скале, когда увидела нищенку, которая размахивала руками, словно пыталась о чем-то предупредить. От неожиданности девушка потеряла равновесие и едва не упала в расщелину; ее спас случайно проезжавший мимо конюх. Были и другие сообщения о женщине в лохмотьях, бродившей среди холмов; люди считали, что это местный белый баргест, злой дух, чаще появлявшийся в образе собаки. Конечно, чепуха, но Сюзанне было любопытно. Кто-то просто морочил им голову, и она решила развеять эти предрассудки.

Меркурий был уже старый, смирный, с ровным ходом; он толстел и нуждался в пробежке. Он спокойно бежал по тропе, но вдруг испуганно попятился, раздувая ноздри, и Сюзанна упала на камни.

– Кто там? – закричала она, с трудом поднимаясь на ноги. Вокруг кружился туман, отрезав от нее все звуки, но ей показалось, будто она видела серый плащ с отороченным мехом капюшоном. На нее повеяло ледяным холодом и запахло чем-то тошнотворным, но запах вскоре пропал. Меркурий смирно стоял, насторожив уши, и Сюзанна внезапно испугалась за них обоих. – Домой, – приказала она и схватила поводья, чтобы свести его по скользким камням вниз с холма, а там уж он привезет ее домой.

Ее поясница болела после падения, а живот напрягся, превратившись в узел боли. Когда она добралась до Уинтергилла, боли стали невыносимыми, и она поняла, что ей надо готовиться к родам.

Уильям родился до срока, маленьким; боялись, что он даже дышать не сможет, но он выкарабкался, лежа в колыбельке, устланной овечьей шерстью, и стал жить.

Она не рассказала о своем падении и о том, что видела, даже Джоссу. Уильям выжил, но так и остался слабеньким, и она постоянно винила в этом себя.

Сейчас рядом с ней на церковной скамье сидели ее сыновья – Сэмюэль, Джекоб и Джон Чарльз, сильные, крепкие, с запасом жизни на сто лет.

Уилл, старший, всегда был ее любимцем, но она чувствовала, что он недолго с ней пробудет. Каждую зиму он повисал между жизнью и смертью. Кто-то жадный там, на небесах, так и норовил выхватить его у матери, но она берегла его уже семь лет. Его сердце всегда было слабым, но она научилась его укреплять, набравшись знаний у аптекаря и травника. Но, несмотря на ее усилия, он рос слабым, вялым и лишь смотрел на игры своих братьев.

Как щемило ее сердце, когда она видела, что младшие перегоняют его ростом и энергией. Огоньки в его глазках постепенно затухали, но он жил, потому что она вкладывала в это всю свою волю.

– Я могу спать целый месяц, мама, – с улыбкой говорил он.

– Скоро Рождество, держись, сынок. Твой отец благословит нас, и начнутся игры, всякие забавы и веселье. Ты продержись, – умоляла она, но его глаза стекленели, и он с трудом дышал…

…Она очнулась от своих невеселых раздумий и окинула взглядом паству. Ей стало совсем тревожно. Что она тут делает, когда Уилл нуждается в ней? Она вскочила и выбежала из церкви.

Когда Сюзанна вернулась домой, Люси Сноуден, ее престарелая свекровь, не находила себе места.

– Слава богу, ты пришла вовремя. Я послала за доктором в Сеттл, но надежды почти нет…

В ту же ночь Уильям уснул навсегда на руках у матери. В том году у них не было Рождества, а Сюзанна горевала по сыну и носила траур до конца жизни.

В ее трауре была такая ярость, а в голосе гнев, что люди боялись с ней общаться. Она утонула в своей горечи. Джосс не знал, как с ней говорить, как добраться до ее сломленной души, и решил не навязывать свое общество.

– В семьях всегда кто-то из детей уходит из жизни, – сказал пастор, словно в утешение. – Рука Господа тяжко опустилась на тебя недавно, но Он так испытывает тебя. Уильям сейчас в лучшем мире.

Она больше не хотела и слышать о таком эгоистичном боге. Но как ей хотелось знать, что ее ребенок там счастлив и больше не болеет. С годами его нежный облик стал для нее менее реальным, но все равно он был привязан кожаными поводьями к ее сердцу, боль в котором не мог вылечить ни один доктор.

– Ох, Уилл, – рыдала она, – куда ты ушел от меня? Я бы и сама пошла за тобой, но ты сейчас в таком месте, которое я не найду… куда не смогу попасть. Но мне надо тебя найти.

Она искала забвения в работе. Она пекла булочки, посещала больных, вела хозяйство, но все это мало помогало. Каждая пора несла свою боль, особенно тяжко было на Рождество. Пока был жив Уилл, она с улыбкой смотрела, как дети радовались подаркам и играм, но когда его не стало, ее душа словно заледенела. А Джосс устраивал все более пышные праздники, словно хотел компенсировать ей утрату ребенка. Ему хотелось, чтобы она сменила траурные одежды на обычные.

В потере сына она винила некую злую силу. Если бы она могла повернуть время вспять! Если бы она тогда не поехала на верховую прогулку, Уилл был бы жив.

Утешением ей стал сад. Она попросила работников мужа, чтобы они построили стенку для защиты ее растений от свирепого ветра, срывавшего листья со стеблей. Она покупала лакрицу и сахарную голову, делала лекарства от кашля и ангины. Кутала своих сыновей, пока Джосс не запротестовал, сказав, что она делает из них слабаков. В темные месяцы, когда с болот веяло холодом, ее лекарство из черной бузины помогало многим очистить бронхи.

Иногда в порывах ветра ей чудились стоны и плач, пронзительные горестные вопли; они печальным эхом отдавались в ее собственном доме, и тогда она думала, что это Уилл хочет к ней вернуться.

Еще Сюзанне часто казалось, что за ней, за ее работой по дому кто-то наблюдает, кто-то добрый. Она слышала легенды о леди, которая живет в стенах. Как-то утром, хлопоча по хозяйству, она ощутила присутствие какой-то женщины. Сюзанна подняла голову – у двери мелькнула черная юбка, и все исчезло. Но они понимали друг друга и обе были полны решимости защитить этот дом от новых бед и болезней.

Сюзанна боялась болезней, которые всегда приходили вместе со снегом и темнотой. Пелена тумана, отделявшего ее от Уилла, сгущалась с каждым годом. Как хотелось бедной матери еще хоть раз обнять его, уткнуться лицом в его волосы, вдохнуть их родной запах.

Она прошла много странных троп в поисках истины, слушала проповедников, впадавших на кафедре в экстатический транс и что-то бубнивших на непонятном наречии; смотрела на бродячих лицедеев, которые ставили шатры у реки и показывали всевозможные трюки и фокусы. Большей частью это были шарлатаны, болтуны, выманивавшие у легковерных провинциалов деньги, заработанные тяжким трудом. Если бы она могла услышать истину, отличить настоящее от поддельного и обрести душевный покой. А ей так нужно было найти дорогу через ее страдания, через тернии, терзавшие ее душу. Ради Джосса и сыновей она должна была вернуться к жизни. Но в темные дни ей лишь удавалось держать себя в руках, чтобы не броситься с утеса Ганнерсайд Фосс. Еще не хватало, чтобы она свела счеты с жизнью в том самом месте, которое изображено на рисунке, принесшем им когда-то в прошлом такое огромное счастье. Если бы кто-то мог утешить ее сломленную душу…

Рождественский шопинг

Киоски и ларьки на рынке Скиптона мигали и переливались волшебными огнями, на Хай-стрит было многолюдно. Кэй спешно покупала последние из запланированных подарков. Старинная церковь и замок создавали романтический фон для этой предпраздничной суеты, но Кэй было некогда любоваться на них. Она заглянула в свой список. Родители Тима – готово, книга для миссис Сноуден и то, что Кэй положит в носок для Иви, уже лежали в сумке вместе с коробками мятного шоколада «Whitakers», на случай, если их неожиданно куда-нибудь пригласят. Еще блестки и мишура для завершения костюма ангела – Иви будет участвовать в школьной постановке. Но главная задача была пока еще не выполнена – главный подарок для дочки не куплен.

Кэй не собиралась заваливать дочь подарками, компенсируя то, что увезла ее от дедушки с бабушкой. Для большинства компьютерных игр и компакт-дисков она еще мала. Хотелось подарить что-то креативное, не тупое, и, будто в ответ на ее молитвы, она увидела в витрине арт-шопа огромную коробку красок. В ней были мелки и палочки пастели, акварель и маркеры, а также альбом и палитра.

Иви написала Санте письмо и положила его на камин. В нем она просила подарить ей что-нибудь интересное. Этот набор наверняка доставит ей радость, он недешев, зато прекрасно поместится в большой пакет. Магазинчик был словно пещера Аладдина, столько там было всяких интересных вещей для художественного творчества. Он напомнил ей о далеких днях, когда она, дочка директора, жила в доме при небольшой школе. Тогда она много рисовала акварельными карандашами Lakeland, составляла узоры из Fuzzy Felt, лепила фигурки из пластилина и нанизывала бусы. Тогда ей нравилось что-то делать руками.

В кассу пришлось выстоять длинную очередь, а Кэй уже устала. Ее ноги привыкли к удобным кроссовкам, а тут на ней были тесные сапожки. Ей хотелось сесть в кресло и выпить красного вина. Потом она услышала музыку, знакомые с детства рождественские мелодии; их играл где-то на улице духовой оркестр. В груди у нее стало тесно, а сердце бешено застучало. Ей захотелось выскочить на свежий воздух и бежать без оглядки от этих звуков.

Со слезами на глазах она метнулась к дверям и прошла по переулку в ближайшее кафе. Ее руки дрожали, когда она заказала крепкий кофе и положила в него пару ложек сахара, чтобы успокоить свои расшатанные нервы. На нее нахлынули воспоминания: покупка подарков в Саттон Колдфилде, они тогда слушали такой же оркестр и думали, что впереди у них замечательное Рождество: вечеринки с друзьями, поездка в Бирмингем на пантомиму. В руках она держала пакеты с продуктами, которые любил Тим – шоколад с имбирем, сахарные мышки, мандарины и чай с пряностями.

– Пожалейте себя, – говорила ей психотерапевт. – Позвольте боли овладеть вами. Вреда не будет, если она захлестнет вас и уйдет. Дышите глубже.

Перед Кэй медленно проплывала каждая минута последнего Рождества – сначала восторг и предвкушение праздника, потом ужасная драма. Сцена за сценой она снова переживала шок, недоверие, немоту, панику. Когда весь мир праздновал и веселился, они онемели от горя, и легкомысленная музыка, лившаяся с экрана телевизора, звучала как обвинение… Горячий напиток немного ее успокоил. Именно о такой реакции ей и говорила психотерапевт, но слова словами, они не могли подготовить ее к такому внезапному взрыву горя. Однако сейчас она уже чувствовала себя лучше. Ведь это другой город, другие магазины, да и духовики играли для того, чтобы все радовались. Надо вернуться и купить подарок для Иви. Зачем ребенку страдать? Ведь надо вытерпеть всего лишь один день, и Кэй справится, переживет его. Другие люди проводят Рождество в одиночестве, со своими печальными воспоминаниями. А ей повезло, у нее есть ребенок; она приехала сюда, на север, чтобы защитить от горя их обеих. Теперь надо собраться с силами еще раз… Она с ужасом посмотрела на часы.

Ник Сноуден ждал ее в «Рыжем Льве», и она уже опоздала на полчаса.

* * *

– Извините. – Кэй ворвалась в паб с пакетами в руках. Ник видел, что она запыхалась, а ее глаза полны слез. Как он мог на нее сердиться?

– Присядьте, – велел он.

– Еще раз извините. Такой длинный список. Я забыла о времени. Не знаю, что на меня нашло.

– Спешки никакой нет. Что вы будете пить?

– Ой, я не могу. Я ведь за рулем…

– Я почти ничего не пил, так что отвезу вас домой.

– Но…

– Никаких «но», сядьте и успокойтесь. На вас лица нет.

Из глаз Кэй хлынули слезы.

– Все этот проклятый духовой оркестр, из-за него я все вспомнила… прошлый год… Извините…

– Что тут извиняться? Вот, садитесь у огня. Вам надо выпить чего-нибудь покрепче.

– Но… – Ее зеленые глаза сверкнули, он направил на нее свой «стальной взгляд», и она улыбнулась сквозь слезы. – Спасибо, Ник. Это христианское милосердие.

Он видел, как она расстроена. У нее дрожали руки. Он привык, что у нее всегда бодрый вид. Теперь же она походила скорее на испуганного ребенка, а он знал, каково это. Когда он узнал о самоубийстве Джима, когда на его глазах уничтожалось его стадо, он держался, но потом, спрятавшись в амбар, рыдал, пока не иссякли слезы.

У нее такое поразительное лицо, особенно когда она улыбалась. Ей требуется сочувствие, как и ему. Внезапно привычный шум паба отошел куда-то на задний план, а огонь в камине ожил и согрел его. Ник почувствовал себя словно в былые времена, на свидании с хорошенькой женщиной. Для постороннего взгляда они были лишь еще одной супружеской парой, изнемогавшей под грудой рождественских покупок. Несомненно, счастливой парой.

Знал бы этот «посторонний взгляд» правду. Ведь на самом деле даже никакого намека на счастье. Но все-таки у него потеплело на сердце, когда он понял ее состояние и подвинул стул ближе к ней.

– Ну вот, выпейте, и мы сейчас закажем суп. Может, и день после этого покажется более ясным.

– Как вы встретились с вашим бухгалтером? – Она постаралась сменить тему.

Ник пожал плечами. Проще всего было бы послать ее куда подальше, но ему тоже нужно было выговориться, и он рассказал ей все.

– Я выслушал все обычные предостережения, но он предложил мне и пару полезных вещей. Когда я вернусь, я пороюсь на чердаке… поищу что-нибудь ценное. Вот бы найти потерянную фамильную реликвию, которая, по словам деда, когда-то висела в салоне, – рисунок самого Тернера. Это существенно поправило бы мои дела. – Он засмеялся.

– Вы ведь любите вашу ферму, правда? – Кэй участливо посмотрела на него, от чего он густо покраснел. На секунду их взгляды встретились. Он проглотил свои эмоции и отвел глаза в сторону. Потом заявил, стараясь убрать из голоса дрожь:

– Я не отдам Уинтергилл, никогда не отдам, что бы там ни думала мать. Надо только продержаться.

– У вас это получится. Вы уже и так много сделали.

– Я надеюсь.

– Я уверена в этом. – Она взяла его за руку и не отпускала. Потом засмеялась. – Нас послушать, так мы рассуждаем как старые тетки… Как там наш суп?

– Плевать на суп. Тут за углом есть место поинтереснее, – заявил он и встал, чтобы помочь ей с пакетами.

– Рыба с чипсами у «Бизи-Лизи»?[1]

– Нет, винный бар, в котором я давно собирался побывать. Пойдемте, я угощаю. – Над Хай-стрит светило солнце, в магазинах толпились покупатели, а Ник повел ее куда-то в переулки. Пускай его мир рухнул, ее тоже, но ведь всегда легче справляться с трудной ситуацией вдвоем, чем в одиночку. Поездка в Скиптон оказалась более удачной, чем он думал.

* * *

Нора сидела в Женском институте и нанизывала на палочки для коктейля кубики сухофруктов, чтобы потом украсить ими кристинглы – символы Рождества, сделанные из апельсина. Из-под двери со страшной силой тянуло сквозняком. Она не могла отделаться от ломоты в костях и от болей в горле. У нее болело все, с головы до пят, но обещание надо выполнять. Ей было стыдно, что она не дала Нику свой драндулет, но идти в гору пешком до Уинтергилл-Хауса ей было бы тяжело. А что ему говорить о своем недомогании? Он просто скажет, чтобы она сидела дома. На его сочувствие она и не рассчитывала.

Рождественская служба в честь кристинглов была ежегодным событием, гарантировавшим, что старая церковь будет набита до отказа, а благотворительные фонды пополнятся новыми пожертвованиями. Женский институт выставит на продажу больше сотни апельсинов, поэтому заняты были все свободные руки. Она радовалась, что Партриджи тоже будут участвовать в школьной постановке. Все-таки в каждом Рождестве должна присутствовать вера, хоть чуточку, особенно в такие неспокойные времена. Что толку затевать христианский праздник без веры?

В Женском институте у них была пестрая компания, молодые и старые, местные и приезжие, с высшим образованием и домашние хозяйки. Без их деятельности деревня была бы скучнее, особенно зимой, когда сумрачные, серые дни и длинные ночи вгоняли всех в депрессию.

Непростая работа для старых пальцев – изготовить кристинглы, то есть обернуть апельсин лентой, вставить в него свечку, нанизать на палочку орехи, изюм и сладости и тоже воткнуть в апельсин. Если бы комитет по охране труда видел, что дети ходят с зажженными свечами, он бы давно изгнал кристинглы из обихода. Она улыбнулась, вспомнив о прошлогоднем богослужении, когда какой-то туарег подпалил свечкой волосы своей сестры. Запахло жженым, и это спасло ее от катастрофы.

Горящие в темноте свечи все-таки сильная вещь, они заставляют умолкнуть подростков. Испорченные выродки должны знать про тех несчастных, которым повезло меньше, чем им – беженцам, жертвам насилия, сиротам, безнадзорным детям во всем мире.

Уже много лет как Рождество утратило свое значение, со вздохом подумала она. Ежегодные обряды выполняются лишь по традиции. Да и она исполняла свой долг формально, а то бы и вовсе уклонилась; но обычно она готовила для Ника грудку индейки да выкупала на аукционе один из своих пирогов. Никаких там жареных гусей и прочего. Они обменивались подарками: новый компакт-диск для сына, ей книга, бокал шерри и баста.

Она до сих пор обменивалась поздравительными открытками с подругами, которые жили в других местах, но отказывалась от многочисленных приглашений односельчан – ей были скучны болтовня и потуги на светскость. Одним из плюсов старости было то, что теперь она могла делать все, что хотела, и не оправдываться ни перед кем.

Праздновать Рождество приятно, когда в доме есть дети; это всегда делалось с любовью, что бы ни было на душе в это время. Оно обещало невыполнимые вещи: покой, радость, добро и исполнение желаний. А приносило всегда ссоры, разочарования и головную боль.

Сначала это был в их доме настоящий праздник – с гостями и весельем. Но после несчастья с Ширли радости уже не было, остался лишь малозначащий ритуал ради Ника. Они пытались отметить этот день достойно, но все как-то не получалось.

Нора отыскала в коридоре свое пальто и решила незаметно ускользнуть. Свою норму с апельсинами она уже выполнила и теперь хотела заглянуть на кладбище и положить на могилу букетик цветов из сада. Вот интересно, даже зимой можно найти цветы – Vibernum tinus, зимний жасмин и несколько рождественских роз вместе с зелеными веточками. Все это перевязать ленточкой, и получится импозантный букет.

На других могилах лежали венки из остролиста с воткнутыми в них пластиковыми цветами. Они напомнили ей кладбища во Франции, безвкусные, с восковыми цветами. Было очень холодно. Она нагнулась, чтобы убрать увядшие цветы, и тут у нее закружилась голова, а земля накренилась ей навстречу. И вот уже она сидела на щебенке, а вокруг нее крутилось небо. Мокрые хлопья остудили ее вспотевший лоб и щеки.

Пора было хлебнуть огненную воду старушки Агнес из аптечного ящика: эта адская смесь из черной бузины, трав и спирта обжигала нёбо, выбивала холод из головы. А уж горячая ванна прогонит холод и из костей. Ей хотелось взглянуть на лицо Иви, когда она придет в церковь вместе со своими ровесниками. А еще, когда она увидит кристингли.

* * *

Иви сидела в полумраке храма Св. Освальда, смотрела на свечи, мерцавшие на окнах, и ничуточки не боялась. Наоборот, все было волшебно. Дети наряжались для участия в постановке, публика терпеливо ждала. Мишура царапала уши, за плечами были привязаны белые крылья, и Иви казалась себе важной персоной.

Миссис Баннерман объяснила им, что такое кристингл; апельсин означал земной шар, ленточка – крест, а свеча – Свет Христа. Сладости и орехи были Божьими дарами, и ими надо было делиться с другими. Иви ужасно хотелось вонзить зубы в эту вкуснятину. Лишь бы только ей не попались мармеладки в виде человечков, она терпеть их не могла. В это время миссис Баннерман строила малышей, на их спинах были овечьи мордочки и плащи.

Мечта Иви сбылась – она наряжена ангелом, у нее корона из мишуры и настоящие крылья. Бабушка Партридж огорчится оттого, что не увидит, как поет ее внучка, но мамочка обещала послать ей с дедом фотографии. Ее подружки Карли и Милли играли на блокфлейтах и гитарах, пели соло и дуэтом рождественские гимны. Иви пожалела, что она стояла не в первом ряду, но с пением у нее были проблемы; когда она открывала рот, получалось громко и некрасиво… В зале она увидела миссис Сноуден, старушка кашляла и чихала.

Они приехали все вместе во «Фрилендере», потому что повалил снег и могла начаться метель. Здорово.

Скоро Санта придет в Уинтергилл, осталась всего неделя. Иви запихнула письмо к Санте за каминную трубу. Зеленые веточки, которые они наломали, уже высохли. У маленькой рождественской елочки, которую они посадили в горшок, осыпались иголки. Мамочка сказала, что елкам в их гостиной слишком жарко. Хотя, может, маленькое деревце постоит еще немного, а в канун Рождества папочка привезет большое. Наверное, он знает, как их найти.

В школе они делали много красивых поделок: рождественского деда из ваты, звезды из теста. Миссис Сноуден помогла ей вырезать из бумаги цепочки и подарила календарь с открывающимися окошками. Иви тайком открыла все окошки и вынула конфеты, но потом положила все на место. Было так здорово, когда из Саттон Колдфилда стали приходить карточки; а под елочкой уже лежали два пакета. Они пошли в большой дом за миссис Сноуден, и Иви была разочарована, потому что там не было ничего рождественского – ни украшений, ни елки, ни подарков. Это очень грустно. Неужели Санта не приходит к старым людям?

В деревне тоже стояла елка. Иви ходила смотреть, как зажигаются огни, и один из помощников Санты попросил их сосчитать от десяти до нуля. Тогда внезапно по всей деревне зажглись огни на деревьях и разноцветные огоньки в окнах.

Она уже знала про огни и про самую длинную ночь. Еще она знала про шведский венок из свечей и Христову свечу. В школе начинаются каникулы, но мамочка сказала, что они продолжат уроки чтения. Иви по-прежнему вела секретный журнал с рисунками и прятала его в машине под сиденьем, чтобы мамочка не прочла. Ей нравилось рисовать своих тайных помощниц; она иногда видела Белую Леди на тропе возле старой стенки.

Скоро они вернутся к бабушке, и там будет другая школа, но сейчас Иви не хотелось об этом думать. Она видела, что мамочка глядела на нее из темноты и улыбалась. Хорошо бы и папочка тоже сидел рядом с ней, но он все время слишком занят. Интересно, где же он и почему никогда не звонит им по телефону. Иногда она даже думала, что он уже никогда не приедет к ним, но ведь он обещал ей, что они вместе выберут большую елку, и должен сдержать слово. Мамочка часто повторяет, что его душа живет на небе, и тело ему больше не нужно. А его тело похоронено на кладбище недалеко от Саттон Колдфилда, иногда они с бабушкой носили туда цветы, но Иви не любила туда ходить.

Потом они вынесли кристинглы на улицу; было темно и шел сильный снег. Иви глядела на снег, на мерцавшие огоньки, и ей все очень нравилось. Но бедная миссис Сноуден начала дрожать, ей было плохо, и мамочка сказала, что надо ехать домой. Поэтому они не остались на глинтвейн и сладкие пирожки, хотя Иви все-таки ухватила рождественское печенье, украшенное серебряными шариками.

Школьники делали сами все угощения – раскатывали тесто, вырезали формочками печенье. Тут ей было гораздо интереснее, чем в других школах.

Когда миссис Сноуден села в машину, мамочка медленно поехала в гору. Снег превратился в дождь, и все волшебство пропало.

– Переночуйте сегодня у нас, – сказала мама старой леди. – Вы совсем больны.

– Я хорошенько высплюсь и завтра буду здорова. Иви, надеюсь, тебе понравился праздник? – спросила миссис Сноуден.

Иви кивнула.

– А мы будем делать рождественское печенье?

Обе женщины засмеялись.

– Не сегодня, милая, как-нибудь в другой раз… если будешь послушной.

* * *

Наутро, когда Кэй с Иви пришли за свежими яйцами, из задней двери выглянул мистер Ворчун. Он был встревожен и сказал, что миссис Сноуден лежит в постели с простудой.

– Упрямая старуха, иначе не скажешь! Не хочет вызывать доктора и не делала в этом году прививку от гриппа. Так ей и надо.

Мамочка поднялась к ней наверх и вернулась со списком лекарств.

– Мне не нравятся хрипы в ее легких, Ник, – сообщила она. – По-моему, надо вызвать доктора. В ее возрасте нельзя полагаться на случай.

Иви не понравилась мысль о том, что на Рождество кто-то будет лежать в постели.

– Что она будет делать в день Рождества?

– До него еще есть время, – ответила мамочка. – Если она примет антибиотики, то все будет в порядке, я уверена.

Но Иви не унималась.

– Давайте устроим ей праздник? – с надеждой предложила она, глядя на мистера Ворчуна. Почему он все время сосет свою трубку как болван?

– Ты добрая девочка, – ответил фермер, – но Рождество для матери не самый любимый праздник. Думаю, она охотно его пропустит.

Иви удивленно посмотрела на него.

– Но ведь все празднуют Рождество, – возразила она, а фермер лишь рассмеялся.

– В Уинтергилле его не празднуют. Давным-давно.

Иви озадаченно раскрыла рот и повернулась к своей мамочке.

– А мы будем праздновать, да?

– Не волнуйся, будем, – отмахнулась Кэй. – А наших хозяев давай оставим в покое.

Мистер Ворчун засмеялся.

* * *

Следующее утро Ник провел на чердаке, роясь в старом хламе, который достал из шкафа. Его ноздри были забиты пылью, но он знал, что ищет: набор старинных кожаных шляпных коробок, где хранилась рождественская коллекция Джекоба Сноудена. Он с интересом просматривал бумаги. Много лет эти коробки никто не открывал. На него нахлынули воспоминания о том, как его отец с гордостью показывал их ему, рассказывал о каких-то давно канувших в Лету местных событиях, которые Джекоб задокументировал с такой же скрупулезностью, как Стюард-старший, проповедник из методистской общины.

Там были фотографии, концертные программки, рекомендательные письма, приглашения на свадьбу и похороны, роскошные бланки заказов в узорной рамке. Вся жизнь деревни и долины лежала перед ним. Жалко только, что все это стоило немного. Надо бы отдать бумаги в какой-нибудь местный архив. Он чувствовал себя подлецом при одной лишь мысли о продаже такого наследия, но чутье подсказывало ему, что тут было что-то ценное. И он нашел.

Завернутые в папиросную бумагу, там лежали самые красивые рождественские открытки, какие он когда-либо видел. Были там и валентинки, адресованные Сюзанне, жене Джосса; они были нарисованы с поразительной точностью деталей, изысканные в своей сентиментальности и невинности, и подписаны самим Джоссом, с его тончайшим каллиграфическим почерком. Были там и напечатанные коммерческие открытки, изображавшие диккенсовское Рождество во всем его великолепии: карета с лошадьми среди снегов, церковные шпили, сверкающие нанесенной вручную золотой пылью. Была там замечательная раскладная открытка в виде беседки, увитой розами, с двумя голубками на крыше и букетиками цветов. На выдвижном язычке были такие слова:

Под сладким пологом любви

Ты проведи счастливо Рождество,

Мой друг!

Другой мир, другая планета, грустно подумал Ник. И те давно ушедшие дни, когда Уинтергилл-Хаус был в самом расцвете и полон сокровищ Сноуденов. Джекоб, сын Джосса, славился тем, что показывал всяческие фокусы. По словам отца, Джекоб видел в людях только хорошее. Ни один бродяга не покидал дом голодным, никакие мольбы о подаянии не оставались без ответа. Внешность его была самая простая. Другое дело его жена, цыганская дочь во всех отношениях.

Ник улыбнулся, глядя на их свадебный портрет. Они стоят на лестнице в холле; Агнес, с ее странно белым лицом и пронзительным взглядом, Джекоб, с бакенбардами, само добродушие. Должно быть, он считал, что сделал свое дело, укротив цыганку. Никто особенно не упоминал о ней. Была ли она лишь тенью при ярком Джекобе?

Кроме рождественских карточек в коллекции не было больше ничего ценного. Как он мог выставить на аукцион это семейное сокровище? В сундуке лежала старинная одежда, судя по всему, викторианские дневные платья, расплющенная обувь; там витал затхлый запах старого шелка, ничего интересного, не считая странного лоскутного одеяла, состоящего из лун и звезд, истершегося по краям. Ник потянул его на себя. Может, матери и Кэй будет интересно взглянуть на такое изделие, съеденное молью.

Когда он достал одеяло из сундука, на пол посыпались сухие листья и упало что-то более тяжелое – маленькая записная книжка в кожаной обложке. На форзаце было написано:

Бирючина

Агнес Сноуден. Ее травник.

Ник шлепнулся на пыльный пол и стал читать каллиграфический почерк, сначала из любопытства, потом с изумлением.

Агнес, 1869

Ее травник

Для раскрытия разума пей first, чай из розмарина, чабреца или тысячелистника. Сжигай лавровые листья, полынь и чернобыльник для переноса духа туда, куда он должен идти.

Для очищения комнаты от зла лучше всего годится воскурение сосны, можжевельника и кедра. Для защиты от зла положи в каждую комнату в доме свежий или сушеный майоран и обновляй на каждом восходе молодого месяца.

Восстанавливающее желе

Положи говяжью ножку в глиняный горшок с 2 квартами (2,3 л) свежего молока, 2 унциями (56 г) рыбьего клея (желатина) и 2 (56 г) унциями стружек с оленьего рога.

Поставь горшок в кирпичную духовку, как только оттуда достанут хлеб, оставь его там, пока не выкипит половина.

Когда остынет, сними жир, пей по маленькой чашке, подогрев, утром и на ночь.

Регулярный прием в течение шести недель необходим для наилучшего действия этого восстанавливающего средства, поэтому хозяйка должна взять в обычай посещать больных из дома в дом, имея при себе запас желе.

* * *

Пора снова ехать к холмам, с улыбкой подумала Агнес Ли. Они приходили в Уинтергилл каждый год в пору сенокоса, но пока впереди не было видно никого из ее братьев. В этом году Сноудены не найдут столько косарей, поскольку рядом есть более выгодная работа на строительстве через горы новой железной дороги от Сеттла до Карлайла.

Агнес и бабушка Боунс ехали по старой полевой дороге, надеясь догнать Джессе и Руфуса с их телегой. Похоже, они не удосужились двинуть сюда после буйных сборищ в июне на конской ярмарке в Эпплби. Теперь они вместо этого, должно быть, едут прямиком в новый табор у Бэтти Уайф Грин или устроились куда-нибудь чернорабочими.

Бабушка захотела побыть у костров, послушать сплетни и веселые пересуды, полюбоваться на новых невест, на семьи, съехавшиеся для цыганских церемоний. Агнес всегда держалась в тени, зная, что она выглядит не так, как другие девушки с их черными кудрями и черными как смоль глазами.

На ее руках и шее увеличивались белые и коричневые пятна, в темных волосах появились белые пряди, а ее светлые глаза слепли от яркого солнца. Дети смеялись над ней, тыкали пальцем и дразнили барсуком. Солнечный свет жег ей глаза.

Ее любимым временем года была зима, в полумраке она лучше видела. Мать как-то раз сказала ей, что она одарена особой силой и не должна обращать внимания на невежественных людей. С малых лет она учила ее, как выращивать травы и готовить разные зелья.

– Мы должны передавать наши лекарства всякому, кто захочет слушать. Зарабатывай на жизнь честно, и ты не пойдешь по кривой дорожке.

Отец называл жену язычницей и ведьмой и нещадно бил ее ремнем, когда заставал за свечами и амулетами. В ответ мать зашила все свои знания в лоскутное одеяло, в каждом квадрате – пояснение, рецепт, как в книге. Теперь лишь оно напоминало Агнес о тех временах, потому что мать и отец простудились и умерли, оставив детей сиротами на попечении бабушки Боунс, отцовой матери.

Теперь, без мамы, они вернулись к странствиям по дорогам под всеми ветрами. Джессе и Руфус ждут бабушку в лагере землекопов, чтобы она там готовила и стирала. Временный городок все разрастался на каменистых склонах Йоркширских долин, под тремя высокими вершинами.

Бабушка Боунс посасывала свою глиняную трубку и тихонько засмеялась, когда они проезжали мимо поворота на ферму.

– Слыхала я, что в этих холмах есть золото; богатая добыча, целое состояние, ладони будут в серебре, табачок для жевания, пиво рекой, постучи в двери фермы, с вереском на счастье, и скажи что-нибудь. Может, ты перескочишь через преграду с сильным землекопом, береги его хижину и принимай постояльцев. Не знаю, почему ты снова направила эту старую клячу к тому высокому дому. Там не берут женщин на сенокос.

– Надо попытаться, и мне тут нравится. Воздух чистый, среди зеленых лугов спокойнее, чем на большой дороге. Сноудены не отпустят нас пустыми.

Агнес знала, что некоторые фермерские жены натравят на них собак, постучись они к ним, другие подавали, боясь проклятия. Одного взгляда на бабушку Боунс, с ее черными сапогами, шалью, в шляпе с низкой тульей и с трубкой, было достаточно, чтобы испугаться. Третьи рылись в ее корзинке с лентами, кружевами и перьями, качали головой и закрывали дверь.

Бродяги оставляли на воротах тайные знаки, говорившие, кто примет странников, а кто их прогонит. Сноудены никогда не гнали прочь честного коробейника. Хозяйка дома была благородная леди и носила чепец по последней моде.

Пора сенокоса была хорошей для цыган. Все работали на лугах, надо было кормить косарей, и любая помощь была кстати. Возможно, Агнес и наймут. Она была худая, жилистая и не боялась никакой работы; носила материн капор с полями, чтобы загородить свое лицо от солнца, и никогда не засучивала рукава – не показывала свои пятна на коже.

Если ей настолько повезет, они будут кормиться от фермерской кухни, всякими там пирогами и холодным лимонадом, хлебом и сыром, свежими ягодами, а не тушеными кроликами и придорожной зеленью. Она будет делиться с бабушкой.

Мама была права в одном. Агнес чувствовала в других душах доброту и злобу, свет и тень так же явственно, как видела в темноте. В Уинтергилле было нечто такое, что притягивало ее каждый сезон. И это странно, ведь она была родом из бродячего племени, которое целыми поколениями не засиживалось на одном месте. Но и это тоже составляло ее собственную загадку и силу.

Порой она чувствовала, как место это было окружено серой дымкой печали, как там орудовала чья-то неупокоенная душа, неся опасность открытому всем ветрам дому. Но если честно, то ее притягивал к себе Джекоб Сноуден, ей нравилось смотреть, как он разъезжал по полям словно лорд, овеянный славой. Она много лет боготворила его и страшилась момента, когда ей скажут, что он женился на хорошенькой девушке.

Бабушка извинилась за своих внуков. Агнес предложила свою помощь. Их приняли, и они устроились в уголке возле изгороди, поставили там свою кибитку-вардо и привязали лошадь. Агнес дали легкую работу: вместе с деревенскими женщинами она подгребала сено. Джекоб приветливо разговаривал с ней, спрашивал о ее братьях.

В лифе она носила букетик свежих трав и амулеты, надеясь, что они расположат к ней его сердце. Составила она их наугад – мама считала, что дочка слишком юная и ей рано знать о приворотах и заклинаниях, привязывающих сердце любовника. Но у летней поры своя магия, вот только бы Агнес могла вспомнить ритуал. В нем были костер и нужные слова; вот только как ей раздобыть прядь его волос?

Внезапно небо потемнело, и все бросились убирать сено. Джекоб кричал своим братьям и работникам, чтобы тащили тюки в дальний амбар, а сам грузил сено на телегу. Агнес не хотела мешаться, но что-то заставило ее задержаться у ворот; внутреннее чувство подсказало ей, что что-то произойдет, и она будет нужна.

Бабушка уже собиралась в дорогу, чтобы ехать на север, к внукам, на стройку. Им нужна своя крыша над головой, чтобы не платить деньги за чужую. Зима будет трудная, и Агнес надо найти работу служанки. Большинство ее сверстниц были уже замужем, но кто женится на барсуке, да еще подслеповатом? Да и что она знала, кроме трав?.. Вдруг до нее донесся пронзительный крик, и началась суматоха.

Телега с сеном завалилась набок и придавила кому-то ногу. Вокруг суетились мужчины, напрягали все силы, чтобы приподнять тяжелую платформу, и вызволили беднягу. Кто-то крикнул, чтобы послали за доктором. Другие стояли, не зная, что делать. Пострадавший лежал как мертвый. Это был Джекоб.

Агнес бросилась через поле, стала пробиваться сквозь собравшуюся толпу.

– Не шевелите его… расстегните ему ворот! – Ее не пропускали, подозрительно косились. – Если вы поднимете его, вы можете сломать ему спину! Дайте мне ремень… ну, галстук, надо остановить кровь… и ведро воды из родника, промыть рану.

– Что она тут командует? – спросила деревенская женщина. – Это работа для доктора, а не для такой грязной твари.

Агнес не слушала ее. Она видела, что Джекоб в опасности. Доктор жил в городе и мог приехать только через несколько часов.

– Пожалуйста, – взмолилась она, – позвольте мне ему помочь и найдите доску, чтобы отнести его на ферму.

Опустив взгляд, она с облегчением увидела, что Джекоб открыл глаза, хоть и находился в шоке. Она попросила куртку, чтобы накрыть пострадавшего, и ощупала ногу, выясняя, где сломана кость. Потом ей удалось остановить кровь и очистить рану. Теперь его состояние стало более безопасным.

Она уже сталкивалась с шоком. На дороге постоянно что-то случалось, и пострадавшим давали сладкое, мед и теплое питье, чтобы устранить дрожь и слабость. Агнес лихорадочно соображала, что нужно для лечения: окопник, маковый сок и очистительные припарки. Пряча по-прежнему лицо под капор, она рявкала приказы, как торговка рыбой на рынке, а зрители были слишком поражены и поэтому слушались. Она ощупала его тело, стараясь не делать резких движений. Мама, пожалуйста, помоги мне все сделать правильно, молилась она. Потом из ее лифа выпал амулет, и она вспыхнула, но понадеялась, что никто не понял, что это такое.

– Уберите сено до дождя, – простонал Джекоб.

Агнес с облегчением улыбнулась. Он жив и даже беспокоится за сено. Боль еще не обрушилась на него, но это скоро случится.

– Вы чувствуете свои ноги? – прошептала она, дотронувшись до здоровой ноги кончиком ногтя. Он кивнул. Только тогда она велела его осторожно приподнять и переложить на дверь.

– Сено… – стонал он.

– Плевать на сено! – воскликнула Агнес. – Отнесите его на кухню матери, а я принесу мой короб с лекарствами.

Она побежала через поле к их кибитке. Бабушка уже убирала последние горшки и гасила костер.

– Нам надо остаться. Молодой хозяин пострадал.

Она рассказала о случившемся, но бабушка лишь засмеялась.

– Ну, совсем как мать: одна капля крови, и вы уже засучиваете рукава. Давай, поехали, пока тебя не прогнали. С ним будет все в порядке.

– Нет, бабушка, я должна остаться… я знаю.

– Не твое это дело. Они не любят, чтобы такие, как мы, мозолили им глаза, когда работа сделана.

– Сейчас я не поеду… Я догоню тебя пешком, когда я сделаю свою работу.

– Не говори глупости. Это много миль отсюда. Девушке опасно ходить тут одной.

– У Сноуденов я буду в безопасности… Я найду себе место в амбаре, но я останусь. Не знаю, почему, но я должна остаться. Я нужна именно здесь, – заявила Агнес.

Бабушка надела свою плоскую шляпу.

– Да хранят тебя все святые и непорочная Агнес, твоя покровительница. Что подумал бы о тебе твой отец, раз я оставляю тебя среди незнакомцев в каменном доме? – Она трижды перекрестилась и взобралась на облучок, готовая двинуться в дорогу.

– Мне нужен мамин шкафчик – тот, деревянный, – крикнула Агнес.

– Как я догадываюсь, тебе нужно ее одеяло для колдовства, и все. Да тебя тут же выставят за ворота, если ты покажешь этому христианскому люду свои языческие штучки.

– Я только хочу позаботиться, чтобы мастер Джекоб поднялся на ноги.

– А потом женился бы на тебе? Кого ты дурачишь, Агнес Ли? – снова засмеялась бабушка. – Я уезжаю. Ты знаешь, где меня искать, когда опомнишься. Здесь ты ничего не получишь. Кому нужна ведьма в жены?

* * *

Сюзанна смотрела, как цыганская девчонка, не поморщившись, обмыла рану. Теперь ее нужно зашить. Она еще никогда не видела пятнистые руки Агнес, пятна белой и коричневой кожи и густую прядь волос, будто серебряную резинку, возле ее пробора. Они дали Джейку снотворное, чтобы уменьшить боль, но беднягу даже нельзя было уложить в его постель. За стенами уже бушевала буря, но все сено было надежно убрано в сарай.

В этой странной девочке было нечто особенное, мелодия ее речи с легкой ирландской гнусавинкой. Не красавица, она была яркой по-иному, в своей спокойной манере и с пронзительными светлыми глазами. И она говорила о садовых лекарственных растениях не по годам мудро.

Потом, когда они гуляли по огороженному саду, девочка смотрела с интересом на аптекарский огород. Потом она остановилась и заглянула в глаза Сюзанны, словно умела читать ее истерзанную душу.

– Вам не надо далеко ходить – ваши горести и болячки все рядом, – озабоченно прошептала она.

– Да, это дикое место, но ферма дает хороший приплод овец, а коровы – качественное сливочное масло и сыр. Наши дети живут на свежем воздухе, и это лучше, чем жить в городе, – ответила Сюзанна.

– Я говорю не об этом мире, – сказала Агнес, глядя ей прямо в глаза. – Я лучше вижу в темноте, чем при солнечном свете. Моя мама говорила так: береги свое добро от опасности.

Сюзанна не ответила, и девушка продолжала:

– Не беспокойтесь, госпожа, старинные средства самые надежные. Вы тут вырастили много полезного. Пускай это не всегда самое счастливое место, – добавила она и наклонилась, чтобы рассмотреть грядку с луком-шалотом.

– Что ты хочешь этим сказать? – буркнула Сюзанна.

– Простите, но я буду говорить начистоту. Я говорю не об этом мире, а об ином, и о бедных неупокоенных душах, которые собираются с ветрами в вашем углу. Моя мама сказала бы, что вам нужна защита от их угрозы. – Лицо Агнес побелело, и она уставилась на что-то за спиной Сюзанны.

Я молилась и мечтала о таком наставничестве, подумала Сюзанна, услышав, что сбывались ее худшие опасения. Неужели эта девочка, простая работница с полей, послана ей, чтобы дать ответы, которые не могли дать проповедники и маги? И ее слова звучат так спокойно и уверенно.

Сюзанна и Агнес сидели на скамье и пили чай из тысячелистника.

– Все женщины наделены магическими силами, только нужно уметь ими пользоваться, и такое умение нужно оттачивать. Как вы защищаете себя? – Агнес посмотрела на хозяйку.

– Я молюсь, как всякий добрый христианин. – Сюзанна почувствовала, что они вступают на опасную почву.

– Моя мама говорила: позови на помощь четырех ангелов из четырех углов земли: Рафаила с востока для защиты спереди, Гавриила с запада для защиты сзади, Михаила с юга для защиты справа и Ауриэля с севера для защиты слева. Когда вы почувствуете себя в опасности, призовите эти великие силы, и они защитят ваш дом. Пойте поочередно их имена, пока не минует угроза.

Смеркалось. Девушка встала и хотела уйти. Напоследок она повернулась к Сюзанне.

– Спите в круге света, – сказала она. – Всегда носите с собой травы-обереги, зашейте их в свой плащ, как я. Я видела, что возле вашего порога растут рябина и черная бузина. А в коровнике у вас лежат камешки «куриный бог»?

Она говорит о колдовстве, ужаснулась Сюзанна, зная, что только суеверные хозяева вешают в коровнике камни с естественными дырочками, и испугалась, что Агнес наведет и на нее порчу.

– Это все язычество, – резко заявила она.

– Моя мама говорила, что это мудрость, древняя как горы, и что в природе найдется лекарство от любой болезни. Простите, госпожа, если я вас огорчила… Мама говорила, что в использовании сил природы нет ничего вредного, что надо бороться с невежеством и темнотой.

– Где сейчас твоя мама? – спросила Сюзанна.

– Она ушла туда, где ей не страшно никакое зло. Я скучаю без нее много лет, но никогда не забуду ее слов.

– Нелегко терять любимых, – вздохнула Сюзанна. – Ты останешься у нас? – неожиданно для себя спросила она. – Я могу поручить тебе уход за моим садом.

– Спасибо, госпожа, а я, если вы хотите, могу научить вас тому, что знаю.

– Мне не нужно никакого колдовства в этом доме. Хозяин не потерпит язычества. – Ее бросало в жар и холод при одной мысли о том, что кто-нибудь может подслушать их разговор. Но все-таки она была заинтригована. – А что твоя мать говорила насчет времен года?

– Мы умеем много чего – помогаем расти злакам на полях, лечим раны на теле и в сердце… светом солнца, луны и звезд… знания передаются от одного к другому ради блага… Я могу передать только то, чему меня научили, не больше. Пожалуй, мне пора уходить. – Агнес направилась к воротам. – Хозяин отхлещет меня кнутом.

– С хозяином я поговорю сама… Ты будешь мне помогать на аптекарском огороде и напишешь все рецепты, а я их выучу. Я найду для тебя комнату на заднем дворе.

Наступило молчание. Девушка опустила голову.

– Я не знаю грамоту…

– Не страшно. Я научу тебя читать и писать, а ты научишь меня пользоваться твоими лекарствами. Мы обе будем лечиться. В твоих словах есть крупицы истины, иначе мы бы не говорили с тобой. – Сюзанна подняла голову и пыталась говорить спокойно. – Я потеряла свое самое дорогое дитя. Больше всего мне хочется узнать, что ему сейчас хорошо, как твоей матери, – прошептала она, нерешительно высказывая свою потаенную боль.

– Когда-то мама мне говорила, что есть пути, ведущие к умершим, и мы можем общаться с ними, но это требует особых сил. Дело это опасное, и я никогда в него не совалась, – последовал осторожный ответ Агнес.

– А что ты знаешь?

– Я расскажу вам все, что знаю о таких церемониях, как очищают дом от всего, что нездорово для него. Можно делать это правильно и неправильно. Вот что я знаю. Вы хотите записать?

Сюзанна кивнула.

– Это как составлять новые рецепты.

Агнес улыбнулась, и ее лицо преобразилось.

– Как скажете, госпожа, но все, что у меня есть, я ношу в голове: травы и цветы, точный глаз и нужные вещи, а еще лунное время.

– Я буду записывать указания, шаг за шагом, ладно? – В голове Сюзанны крутились и бурлили всякие вопросы, как джем на плите. Она считала, что надежнее будет все записать на бумагу.

– Мама часто напоминала мне, что все эти знания надо прятать, иначе они навлекут беду. Все очень боятся древних знаний и обычаев и бесед с умершими. – Агнес задрожала и закуталась в свою шаль. Дождь давно прошел, но теперь в саду бушевал ветер.

– Ну а разговоры с умершими – я могу снова услышать своего сыночка?

– Об этом я ничего не знаю, госпожа… Мама говорила мне, что есть неупокоенные, усталые души, и они причиняют неприятности, – ответила Агнес. – Им нужно показать путь к покою, послать сладкие сны, отвести ужас от их пустой могилы. Но я не умею это делать.

У Сюзанны испуганно забилось сердце при мысли о таком риске. Будь осторожной в своих желаниях, напомнила она себе, иначе они сбудутся.

– Пойдем, я найду тебе место, где ты будешь жить. В другой раз мы еще поговорим.

– Мама говорила: «Жизнь – это путь, это круг от девочки к матери и старухе. Мы все – колеса, крутящиеся вместе с временами года навстречу свету».

Внезапно Сюзанна почувствовала, как ее наполняет надежда. Она кивнула.

– Тогда нам с тобой, Агнес, и таким, как мы, надо нести свет во мрак, чтобы он воссиял над нашими детьми и над детьми наших детей, сколько бы времени ни ушло на постижение древней мудрости. Твоя мама была мудрой женщиной. Жаль, что она сейчас не с нами.

– Но она жива тут, в моем сердце, – с улыбкой ответила Агнес. – Я слышу ее слова в голове. Она направляет меня. Она заставила меня остаться с этой целью в вашем доме.

Какие слова знала эта девочка. Сюзанна не понимала чему верить. Но в одном она не сомневалась: с таким проницательным духом никто не перешагнет через порог кухни, неся зло. Хотя она должна знать свое место и не злоупотреблять их тайной. Малейший шаг за черту допустимого, и эту цыганку выставят за дверь.

* * *

Агнес так никогда и не добралась в городок из лачуг, возникший у истоков реки Райбл. Ей мешали то работа в саду, то уроки. Сюзанна была строгой хозяйкой, когда речь шла об опрятном платье и чистоте в доме, и не терпела никакой лени. Живя в доме, мало-помалу Агнес отвыкла от своих цыганских привычек.

В пору жатвы и на Рождество она выполняла ритуалы в честь матери; иногда на них заглядывала Сюзанна и тут же уходила. Но поправившийся Джекоб обращался с ней, как со всеми работницами – вежливо и холодно. Правда, он поблагодарил ее за то, что она спасла ему жизнь, но не более того.

Ее сердце опечалилось, когда снова наступил канун летнего солнцестояния. Она поднялась на холм к древней стене – она чувствовала, что в давние времена там было святилище, – сделала круг из камней и положила в середину хворост. Распустила волосы, надела на голову венок из цветов; обнаженная, обошла под лунным светом вокруг камней и зажгла костер, бормоча древние заклинания. В руке она держала прядь волос Джекоба, которую отрезала ножом, когда лечила его раны.

– Ох, мама, как я ни стараюсь, ничего не получается. Что я делаю не так? – воскликнула она в отчаянии, бросив волосы в огонь, и стала кружиться вокруг костра, как ее учили.

* * *

Что за огонь на вершине? Джекоб шел в сумерках по полям, когда увидел мерцающее пламя. В ясную ночь можно увидеть свечу, горящую в милях от тебя, и он сразу предположил недоброе. Июнь стоял жаркий, и местами трава была сухая как порох… Надо было найти огонь и затоптать его, пока от него не загорелась вся пустошь.

Проклиная все, он полез на гору; его нога все еще болела после прошлогоднего перелома. Он был разгоряченный и потный после дневной работы, а тут еще этот огонь… Но, подойдя ближе, он увидел стройную фигурку юной девушки, танцующей возле костра. Что это, сон? Кто она? Или это Белая Леди из Уинтергилла взялась за свои фокусы, искушая его на краю обрыва своим коварством?

Он отошел назад и спрятался за камень, стыдясь своей похоти. Никогда прежде он не видел голой женщины, да еще такой красивой, танцующей как дикарка. Она что-то пела, обратив лицо к темному небу. Что она делала здесь в такой поздний час? Может, все-таки это привидение?

Но тут он узнал знакомый голос и с облегчением улыбнулся… Кто бы мог подумать? Маленькая Агнес, помощница матери… Это у нее какая-то игра.

Что ему делать – выскочить, накричать на нее? Объяснить, как опасно жечь костер среди сухих трав или остаться и смотреть?

Но это непорядочно. Что бы она ни делала, она делала это тайком и с какой-то целью, а мама высоко оценивала ее работу… К тому же она испугается и сгорит со стыда… И он удалился на цыпочках, усмехаясь оттого, что видел ее прелести во всей их красе.

Черт побери, при мысли о ней ему тесны панталоны… Прежде он почти не замечал маленькую Агнес. Да, она перевязывала его раны; благодаря ей на лицо матери снова вернулась улыбка, а коровы ходят с полным выменем. Может, она и колдунья, но полезная для дома. Она согреет его постель и вообще… Кому нужна чопорная фермерская дочь, когда он может взять себе в жены девушку, которая хорошо знает дом и еще много чего? Что может быть лучше?

* * *

Агнес не верила своим глазам. В то лето Джекоб сильно переменился. Он заговаривал с ней под любым предлогом, краснел и открыто выказывал свои намерения. В доме ждали яростного недовольства его родителей, но все обошлось. Как мог Сноуден ухаживать за простой работницей, да еще цыганкой? Агнес улыбалась и благодарила мать за тайное знание, которое так ей помогло.

Накануне их свадьбы Сюзанна постучала в дверь невесты и подарила ей красивую вуаль из брюссельских кружев, которая досталась ей от матери. Она присела на кровать, и Агнес увидела, что глубокие морщины на ее вечно хмуром лбу теперь разгладились.

– Он приходил ко мне прошлой ночью… мой дорогой мальчик, – прошептала она. – Я выпила чай из тысячелистника с розмарином, как обычно, но на этот раз увидела сон. Как будто он был рядом со мной и улыбался. Я чувствовала его руку в своей руке. Потом он поднялся на большой парусник, помахал мне рукой с палубы, и корабль медленно поплыл по реке и скрылся за горизонтом. Я проснулась в слезах, которые текли по щекам, но не с печалью, а со спокойной душой. Он попрощался со мной, и я знаю, что ему так хорошо и что он ждет там меня, когда настанет мой срок… Как мне тебя благодарить?

Агнес склонила голову:

– Вы уже это сделали. Вы приняли меня и проявили ко мне участие, тогда как многие другие указали бы мне на дверь. Вы научили меня читать и считать и еще многому. Это я должна вас благодарить.

– Ты будешь заботиться о моем сыне… и о тех, кто у вас родится. Ты понимаешь, о чем я говорю.

– Никто не причинит вреда моим детям… будьте уверены, или им придется иметь дело со мной.

– Я так и думала, – улыбнулась Сюзанна. – Теперь отдохни. Завтра ты займешь в Уинтергилле новое положение, а я с радостью удалюсь наверх, в свой салон. Мы с тобой не были рождены для фермерской жизни, но пришли к этой работе разными дорогами, верно? Любовь в конце концов уравнивает всех.

1874 г

Утром на Рождество ветер разносил звуки церковных колоколов по всей долине до вершин холмов, но Джекоб проснулся с восторгом на рассвете еще задолго до того, как их радостный перезвон наполнил окрестности. Это был день, когда все должно было начаться, когда должны были осуществиться все его планы.

Он был очарован романами мистера Диккенса «Посмертные записки Пиквикского клуба» и «Рождественская история» давно, еще когда читал эти книги вслух в лагере землекопов. И теперь он решил сделать этот день особенным для горнорабочих и их семей, которые расположились на склонах холма возле фермы. Праздник не должен превратиться в очередную пьянку, заканчивавшуюся ужасными драками с разбитыми в кровь лицами.

День этот был священным не только из-за рождения Христа или потому, что дочке Мэри исполнялся годик, и не только потому, что это был особенный день, когда люди могли нарядиться в лучшие одежды, твидовые пиджаки, цилиндры, шелковые платья, явиться в церковь в новых замшевых перчатках, но и потому, что они проявляли добро ко всем людям, богатым и бедным, грубым и воспитанным. В этот день по всему дому должен витать запах жареной птицы и сдобных булочек, пудингов и прочих лакомств, а люди должны славить Всевышнего. Закрылись ворота фабрик, ставни городских лавок, и Джекоб надеялся, что и железная дорога заглушит свои паровозы в честь праздника.

Приготовления начались уже давно, с откармливания для рождественской выставки их лучшей шортгорнской телки. Конечно, он не мог и надеяться, что она составит конкуренцию знаменитой крейвенской телке преподобного мистера Карра, которая весила больше тонны, но и телка Джекоба была подготовлена для выставки, вычищена и вымыта, а ее копыта отполированы до блеска. Тогда, после парада, в память об удачном дне он заказал ее фотографию с красивой розеткой на роге. Он так гордился своей любимицей, что даже попросил местного художника написать ее в полный рост, чтобы потом повесить на стену в раме.

Агнес все время просила его заменить рисунок, висевший над камином, которым так гордилась его покойная мать, мол, некрасивый, какие-то черные штрихи и все. Он пытался ей объяснить, что этот набросок сделан рукой знаменитого художника, но она не понимала. Вот он и решил в качестве сюрприза для жены повесить над камином изображение телки.

Джекоб проследил за тем, чтобы всю прислугу и доярок отпустили в деревню к родителям и чтобы землекопы, живущие возле железной дороги, тоже получили время на празднование.

День Рождества всегда предназначен для визитов и застолья, но начинаться он должен с молитвы, и об этом прихожанам напоминали колокола. В Уинтергилле все жители ходили либо в англиканскую церковь, либо в методистский молитвенный дом – белые или черные, овцы или козлища. Между ними существовали постоянные распри. Не было даже мелочей, в которых они пришли бы к согласию. Но поселки землекопов, протянувшиеся вдоль новой железной дороги, были совсем другой страной, джунглями, где жили язычники и отчаянные драчуны. Им было плевать, какие к ним приходили проповедники, если они говорили утешительные речи, сидели до конца с умирающими, учили детей грамоте.

Все должны получить хоть чуточку радости от Рождества, думал Джекоб, прежде чем они пропьют заработанное тяжким трудом жалованье и оставят голодными свои семьи. Надо было чем-то расцветить этот особенный день для землекопов: например, церковным шествием в рождественское утро или чем-то другим, чтобы напомнит всем о рождении Христа. За месяцы его идея выросла от крошечного горчичного зернышка до могучего дерева, и в это утро они покажут свой сюрприз.

Он заставил прислугу пораньше встать, расколоть лед на лохани для умывания, выманил самых ленивых из постели лучшей овсянкой, велел всем тепло одеться и закладывать подводы для поездки в ближайший поселок землекопов.

– Мне тоже надо ехать? – зевая, спросила Агнес, не торопясь выбраться из-под теплой перины. – В рождественское утро и так много работ по дому, если мы хотим сесть за праздничный стол еще днем, до темноты.

Джекоб всегда баловал жену, но тут она должна была показать всем пример. В последнее время она ленилась ходить на молебны, жалуясь на недомогание или головную боль. Он не задавал ей вопросов и ничего не говорил, хотя знал, что она была здоровая как лошадь и в любую погоду отправлялась в свои странные экспедиции.

– Вставай, солнышко. Сегодня мы едем славить Господа в поселок землекопов под Уинтергиллом, и мне нужно, чтобы ты была рядом. В это радостное утро домашние хлопоты могут подождать, – сказал он. – К тому же я приготовил для тебя в холле особый сюрприз; он принесет тебе и маленькой Мэри много радости во время ваших прогулок.

– Какой сюрприз? – улыбнулась Агнес, закручивая в пучок свои черно-белые волосы.

Он любил смотреть, как она одевалась, на все эти кружева и рюши, как умащивала розовым маслом свою пегую кожу. Некоторые члены их общины считали, что она одевалась слишком легкомысленно – в огненно-красный плащ, такие же шляпки и зонтики. Она не походила на жену фермера, и в этом заключалась прелесть их брака: он никогда не знал, что она выдумает в следующую минуту, куда направит свою энергию. Она родила ему сыновей – Тома, Джозефа и Уилла, а теперь к их радости добавилась еще малышка Мэри. К его огромному удивлению, ее союзницей стала его родная мать, и они вдвоем заботились об огороженном кусочке сада, где росли лекарственные травы. Кое-какие из ее странных ритуалов ему не нравились, но он списал это на женские прихоти и больше не возвращался к этой теме.

Агнес сбежала по лестнице, стремясь поскорее увидеть свой подарок, и остановилась перед ним, озадаченно качая головой. Это была маленькая повозка со спицами в колесах и мягким сиденьем для ребенка, накрытая плотным тентом.

– Тебе нравится? Я скопировал это из «Иллюстрейтед Ньюс». У самой королевы нет лучше… Мэри может удобно сидеть, а ты будешь ее везти во время прогулки.

Агнес улыбнулась.

– Это… шикарно, Джейк. Теперь мы сможем долго гулять. Еще на нем можно возить растения для сада.

– Как угодно. С Рождеством тебя! У тебя первой в долине появилась детская коляска, – засмеялся он, довольный тем, что одобрил необычную идею. – Если не возражаешь, я чуть позже приду с ней в поселок. Тут у меня много хлопот по дому, а ведь нам нужно вовремя пообедать.

Цепочка повозок двинулась в путь в темноте, когда еще только занимался рассвет. Лиловые и желтые полосы на небе предвещали устойчивую погоду. Когда небольшой караван подъехал к поселку землекопов, в воздух уже поднимались дымы, кричали петухи, а меж деревянных лачуг бегали цыплята. Их встретил яростный лай собак, привязанных к лачугам с наветренной стороны. Несколько верующих все-таки ждали их, притоптывая ногами и закутавшись с головой в теплые шали; мужчины в сапогах и кепках держали корзинки с текстом гимнов, дети уже играли в салки на грязной дороге.

Последним явился, разумеется, мистер Джаггер, менеджер, в цилиндре и лучшем сюртуке. Было почти восемь часов, когда самые важные участники высунули из дверей свои сонные физиономии. Братья Фотергилл вынесли свои инструменты – барабан и трубу. Им предстояло возглавить процессию.

– Все собрались? – спросил Джекоб. Верных последователей методистской церкви было маловато.

– Давайте скорее. Есть хочется, – пробормотал кто-то. – Какой первый гимн?

– Господь почивает, вы веселитесь, джентльмены? – крикнул какой-то остряк, стоявший во главе процессии.

– Джентльмены, держите меня, – засмеялся другой. – Не понимаю, зачем мы должны будить этих говнюков. Ведь они нас побьют! Чтобы вытащить их из постели, надо сыграть что-нибудь веселое.

– Я знаю, что сыграть, – улыбнулся трубач и подмигнул барабанщику. Барабан загремел, труба выдала пронзительную ноту, и оба заиграли мелодию «Колядки, колядки по всему городу».

– Я имел в виду не такой рождественский гимн, – шепнул Джекоб отцу. – Неужели они начнут пьянствовать прямо с утра?

– Не будь таким занудой, – ответил ему Джосс. – Пускай будет хотя бы так. Рождество – не только церковь и молебен. Это свет во мраке, чуточку веселья в разгар зимы, танцы и костры, чтобы развеять уныние. С помощью меда ты поймаешь больше мух… Давай, подпевай. «Это мы пришли колядовать с зелеными ветками…».

Пологи медленно зашевелились, из окон и дверей стали высовываться головы.

– Счастливого Рождества! Он родился! – кричал Джекоб всем любопытным.

Наконец все собрались возле пивной, каменной лачуги с покрытой дерном крышей, где субботними вечерами бушевали драки. В этот час там было пусто и тихо. Подъехала подвода с корзинами рождественских угощений, которые Джекоб собирал несколько дней у деревенских и фермеров. Многих пришлось уговаривать отдать их для железнодорожной миссии. Деревня и поселок особенно не общались, а приходу новой железной дороги радовались далеко не все.

Набежали дети и с интересом поглядывали на угощения.

– Кому нужен Джон – Ячменное зерно, чтобы поднять настроение в такой день? – крикнул пастор железнодорожной миссии.

Они успели спеть один гимн и одну молитву, но потом дети стали хватать пирожки и булочки.

– Страдают малыши… – прошептал со вздохом менеджер и подмигнул.

Джекоб стоял возле какой-то лачуги, оглядывал поселок, еще погруженный в сумерки, и размышлял, как же улучшить жизнь этих рабочих. Тут ему пришла в голову идея устроить выступление хора общины. Может, в будущем году на Рождество он сумеет организовать хор миссии с хорошими певцами и оркестром, в котором будут совместно участвовать деревенские и землекопы. Впрочем, зачем ждать Рождество? Его голову переполняли идеи, а толпы людей протискивались в маленькую пивную и пожирали его пирожки и кексы, печенье и булочки.

Еда – великий уравнитель, размышлял он. Конечно, в этот раз настоящее Рождество не получилось, но начало положено, и это лучше, чем удар кулаком в нос.

* * *

Нелегко было толкать эту штуковину по неширокой тропе. Уилл и Джо тоже попросились с ней, а Мэри пришлось привязать к сиденью, она была еще слишком мала для кресла. Ход у коляски был тяжелый, тем более на неровной, обледеневшей поверхности, тем более что сначала надо было катить ее в горку, до каменной стенки, откуда открывался замечательный вид на долину.

Агнес любила это место. Тут неподалеку она танцевала у костра в июньскую ночь, тут Джейк попросил ее стать его женой. Хорошо бы посидеть и отдохнуть, и уж потом идти под гору к поселку землекопов. Она радовалась, что уговорила Джейка и его отца петь рождественские гимны без нее.

Минувший год был омрачен болезнью и кончиной Сюзанны. Джосс сразу постарел от горя, но Агнес знала, что ее свекровь ушла в иной мир со спокойной душой. Своего сына, Уилла, они назвали в память о рано умершем дяде.

Ей не стоило терять время в такое занятое утро, но Уилл и Джо затеяли игру и не хотели уходить.

– Мама, гляди, что я умею! – крикнул Джо. Агнес поставила коляску и хотела побежать за сыном. Склон был пологий; Агнес лишь на секунду отвела взгляд, но тут же похолодела от страха. Они были не одни: кто-то наблюдал за ними из-за стены.

– Эй, кто там? – закричала она. Мальчишки прекратили игру и бросились к ней, почувствовав ее испуг. – Я знаю, ты там. Я тебя не боюсь. – Возможно, это был лишь пьяный землекоп, отсыпавшийся после выпитого, но все равно неприятно.

Она запела вполголоса старинные молитвы-обереги. Не бойся… Установи защиту… стой смело. Вдруг коляска сама собой покатилась вниз по склону, набирая скорость, словно ее толкнула невидимая рука, ведь не было ни малейшего ветерка… Словно кто-то толкнул ее дочку на верную гибель, чтобы она разбилась о каменную стену. С бешено бьющимся сердцем Агнес помчалась за ней вдогонку.

– Стой, ради Христа и всех ангелов! Отпусти моего ребенка! Я прокляну тебя до конца времен, если ты причинишь вред моей дочке! – Так она бежала с криками, понимая, что с каждой секундой маленькая Мэри все ближе к камням и смерти. – Задержи ее… Тут тебе не место… возвращайся туда, где ты должна быть… в свое время… Я знаю, кто ты… Ступай домой. Не убивай то, что тебе не принадлежит… Я не позволю тебе забрать у меня дочь!

Она беспомощно смотрела, как коляска подкатилась к старинной стене, защищающей в непогоду стадо, и ударилась в нее. Мэри выпала из ремней, перевернулась в воздухе и упала на траву.

Агнес пронзительно закричала от ужаса, боясь даже смотреть в ту сторону, но тут же услышала испуганный рев малышки и бросилась еще стремительнее, опасаясь самого худшего. Мэри, испачканная травой и соломой, удивленно раскрыла глазки. Ее падение смягчила теплая одежда – гетры, рейтузы, теплое пальто с мехом и толстый капор.

Уилл и Джо ревели во весь голос, Агнес тоже ревела; к ним добавилась и Мэри. Агнес прижала девочку к груди, ощупала, нет ли каких травм, но ничего не обнаружила.

– Спасибо тебе, спасибо, – молилась она. Призрак исчез. Агнес победила в этом поединке воли. Стенка остановила коляску, на которой появилось несколько незначительных вмятин. Самое дорогое Агнес прижимала теперь к своей груди. Она вся дрожала в изнеможении, но испытывала торжество. Теперь она позаботится, чтобы неприкаянная душа больше никогда не решилась на такое фокусы.

Ты должна все записать на бумаге, подумала она. Сюзанна была права. Агнес должна защитить будущих Сноуденов от таких опасностей. Мэри, Джозеф и Уилл уже защищены, но что будет с их детьми и с детьми их детей?

* * *

Когда Агнес добралась до поселка землекопов, все уже закончилось. Она была бледная и взволнованная. По дороге у них было происшествие с коляской, и теперь она отказывалась сажать в нее Мэри. Но Джо и Уилл даже подрались из-за того, чья очередь в ней ехать.

Они ехали от фермы к ферме, нанося визиты, и Джекоб чуть не лопнул от жаркого и пирожков, тортов и пудингов. Никто не мог сказать, что люди из Долин не умели праздновать Рождество.

Джекоб гордился тем, что первым поставил роскошную рождественскую елку со свечками, мерцавшими на ветвях. Рядом на всякий случай всегда стояло ведро с водой. Он напечатал поздравительные открытки с каретами и лошадками, несущимися по заснеженной дороге, и рассылал их по местной почте.

Праздник удался на славу, веселье продолжалось весь вечер, от топота танцоров качались картины на стенах. Агнес немедленно повесила вместо рисунка Тернера новый «портрет» их телки-призера. Джосс посмотрел на это, но промолчал, а у Джекоба не хватило духа остановить жену. Рисунок он отдал отцу, чтобы тот повесил его у себя.

Забавно, что каждый год он просыпался наутро, на второй день Рождества, с раздутым брюхом и языком как терка, но не жалел об этом. Надо было видеть лица детей, когда они выуживали из чулка дешевые свистки, мандарины и монеты. Дети с фермы получали деревянные игрушки и Ноев ковчег. Агнес всегда получала какую-нибудь безделушку от ювелира – брошь, заколку или браслет. Он с радостью подарил бы ей солнце или луну с неба.

Когда дети уснули, он обнаружил, что она ходит по своему аптекарскому огороду, ежась от холода, и глядит на звезды.

– Темнота рассеивается, и новая жизнь возрождается, – вздохнула она. – Благослови нас Господь. – Потом, повернувшись к нему, улыбнулась с искоркой в глазах. – Пойдем, посиди со мной у святочного огня, мой личный мистер Рождество, и давай выпьем чашу веселья.

– Чашу, которая веселит, но не опьяняет, – добавил он, подумав о чае; она улыбнулась и вздохнула.

– Эта ночь требует чего-то особенного. Мне хочется, чтобы ты попробовал мой новый рецепт из наших ульев, – сказала она, и он кивнул. Как он мог отказаться? Ее эксперименты были всегда потрясающе вкусными, пусть даже на следующее утро оборачивались острой головной болью. Он никогда не мог понять причину. Впрочем, лучше и не знать, но он был уверен, что Господь не осудит их за шутки и веселье в такой великий день.

* * *

Ник встрепенулся и понял, что задремал. Он взглянул на тонкий, как паутина, почерк. Так, моя прабабка действительно была колдуньей. Тут много страниц с наставлениями и рецептами, которые взорвут рынок оккультной продукции. Но все же он хотел сохранить их у себя. Ведь они были спрятаны по определенной причине и сохранились до его дней; их не сожгли, как это легко могли сделать его набожные предки.

«Как усмирить неупокоенный дух». Значит, их тоже донимала старая карга.

«Как сделать защищающий круг, когда просыпаешься…». Сколько времени продолжалась эта дребедень? Столетиями, раз его предки беспокоились об этом. Неудивительно, что Агнес и Джекоб выглядят такими неприветливыми на их портрете, висящем на лестнице в холле. Там даже нарисовано место, которое он узнал. При чем там кельтская стена? Почему она окружает его? При чем там звезда? Будет время, он разберется с этим внимательнее. Не то чтобы он верил хоть слову, но все-таки…

* * *

Хепзиба вздыхает, видя, как с ее глаз исчезают коробки. Хозяин постепенно уносит из дома все, что ей дорого. Конечно, ради семьи, но некоторые вещи лучше не трогать. Некоторые безделушки могут принести кучу монет, но старинные рецепты хозяйки дома не должны покидать это место. Она служила ему на свой лад. А во времена Хепзибы ее бы сожгли на костре.

Мы все оставляем знаки нашего присутствия: дубовые шкафы, лавки, оловянную посуду, картины, салоны и камины. Эта цыганская девчонка была необузданной душой, которая, подобно выросшей на воле лошади, требовала крепкой руки ее хозяина, но зато она долгие годы защищала свою семью от темных сил.

Мужчины из рода Сноуденов любят невест с изюминкой, с маринадом, сладким или кислым; они легко теряют голову от красивой копны волос. Один волосок из длинной косы может притянуть к себе сотню быков, говорят они. И этот хозяин тоже вроде бы такой же, посмеивается она.

Сейчас старая мать заболела, сын не обращает ни на что внимания, а ребенок спит в коровнике. Сейчас не время отдыхать, когда поблизости бродит голодный призрак.

Она удивляется, почему не приходит кузина Бланш, ведь двенадцать дней Рождества уже близко.

Она осеняет себя крестом, чувствуя, что Бланш где-то неподалеку, прячется в роще или в кустах. Она опасна на ветру, и тогда уже дремать нельзя.

Бланш ищет девочек, маленьких девочек. Конечно, пора прекратить это озорство, чтобы сюда раз и навсегда вернулся покой. Хепзиба молится об этом.

* * *

В последующие дни Кэй то и дело бегала из их домика в большой, навещая старую леди, которая лежала пластом, страшно кашляла и с трудом дышала. Приходил доктор, Ник тоже делал все, что мог, но мужчины никогда не видят, что нужно делать.

Она зажгла камин в спальне Норы, чтобы прогнать сырость. Сменила мокрые от пота простыни, обтерла больную губкой, следила, чтобы возле нее на столике всегда стояло теплое питье. Зажгла свечку в керамической штуковине, налив на нее эвкалипт и масло чайного дерева, чтобы освежить воздух в комнате.

Нора Сноуден спала и спала, ее приходилось уговаривать, чтобы она съела немножко супа. Но постепенно ей все же становилось лучше, и она уже слушала радио. В это время Иви ходила по дому и искала свою призрачную подругу, Лавандовую Леди.

Кэй радовалась, что Иви не досаждала ей; восторг девочки нарастал с каждым часом, и это было утомительно. Им нужно было запастись продуктами на грядущие праздники, когда все лавки надолго закроются. Это была оборотная сторона жизни вдали от большого города. Она просто не могла не волноваться. Еще она не могла видеть толпы народа, толкучку и бригады покупателей, состязающихся друг с другом в выгоде покупок.

Достаточно того, что Иви оклеила стены домика карточками и рождественским хламом. Скоро она будет слишком взрослой для всех мифов о Санта-Клаусе, но теперь она верила еще в фей и призраков. Что ж, пока не время ее разочаровывать.

Почему Рождество вызывает такие сильные эмоции? Многие люди по всему миру, как и она, считают дни и жаждут, чтобы все поскорее закончилось.

* * *

Бланш кажется, будто она слышит музыку сквозь стены старого коровника, бряцание пианино, музыку и смех. Ее ребенок там, внутри, и она колотит кулаками в дверь, но не получает ответа.

Ее силы тают, она устала ходить кругами по столетиям, волоча ноги как хромая собака; ее решимость слабеет. Перед ее взором мелькают странные видения, мерцают свечи, лица, которые она уже не узнает, и вечно меняющаяся от времени череда знакомых зданий. Она теряет контроль, теряет силу, теряет белый накал ее ярости, которая теперь остыла и поблекла.

Теперь ее ноги долго ковыляют с холмов вниз, в долину, к домам и амбарам, даже по самым легким и ровным тропам. Ее завод кончается, стрелки ползут все медленнее, как у каминных часов, которые забыли завести. Она давно уже не замечает смену времен года, а в голове будто заржавели все пружины.

Но мне не будет покоя, пока я не найду свое дитя, вздыхает она; пускай мои кости скрипят и болят, а глаза застилает туман. Жизнь нищенки тяжела. Я еле ползу там, где когда-то бегала, гоняясь за видениями во время метели. Я больше не знаю, какую выбрать тропу…

Это моя последняя попытка, думает она, обливаясь слезами. Я лед и пламень, я безутешное горе и гнев; я соберусь с силами в последний раз. Я кричу ее имя, но она не приходит. Боль рвется из меня, словно огненное дыхание дракона, в ночной воздух. Искры голубого огня лижут конек крыши, молнии рассекают мрак полуночи.

Домик, перестроенный из амбара, спит; отопление выключено, поленья в очаге защищены металлическим экраном, огни на маленьком деревце погашены. На деревянных полках висят венки из остролиста. Ветер затих и не шевелит рождественские гирлянды. Лишь филин ухает на платане. И тут поток энергии, словно резкий порыв ветра, вырывается из розетки, вспышка, треск электричества. Искры разлетаются по комнате, падают на края бумажной гирлянды, и она дымится и расцветает огнем…

Пламя ползет по гирлянде, и вот уже бумажные Санты с ватной бородой, висящие на ветках, корчатся в огне. А огонь не спеша пожирает звезды, сухие иголки и ангелов, уже тянется к занавескам и рождественским открыткам, подвешенным к низким потолочным балкам. Пламя ползет по стенам, набирая силу; жадно пожирает газеты, журналы и книги. Вот уже пылает вся комната, а голодный огонь вырывается из-под двери в коридор, где сквозняки разжигают его ярость.

Бланш видит пляшущие языки пламени, радуется их озорству. Она улыбается – ее дыхание все еще полно сокрушительной силы.

Ночной пожар

Кэй услыхала еще во сне странный шум и попробовала проснуться, сознавая, что этот звук доносится до нее из-за двери. Звонок делался все настойчивее и громче, и внезапно она узнала в нем сигнал тревоги и почувствовала носом запах дыма. Сна как не бывало, через секунду она уже была на ногах. Внизу, в холле, надрывалась пожарная сигнализация. Кэй открыла дверь и увидела, что весь холл заполнен густым дымом. Раздумывать было некогда, сработал материнский инстинкт. Она вбежала в другую спальню и схватила спящую дочку.

– Проснись! Пожар! Пойдем… в мою спальню.

Так… закрыть дверь, заткнуть щели, положить под дверь мокрое полотенце. Окна… окна, раздвинуть занавески… открыть окно и выбираться! Только без паники! Завернуть Иви в теплое одеяло. Где мобильный… номер 999… но пальцы не попадали на нужные цифры. Так… спокойно… вызывай пожарных.

Жизнь без Тима приучила ее держать телефон возле постели, и теперь она молилась, чтобы сигнал сработал. Как же позвонить в большой дом? Какой там номер? Проклятье… он где-то в памяти телефона. Почти наугад она нажала на кнопку своего мобильного. Контакт сработал.

Ну?.. Скорее, пожалуйста…

Послышался голос. Сонный, но голос.

– Ник! Наш домик горит. Помогите нам, принесите лестницу.

Голос Кэй звучал спокойно и холодно, хотя она слышала рев пламени и ощущала противный запах едкого дыма. Потом она стала складывать возле двери все, что могла намочить, и выбрасывать в окно все, что было ценного в комнате. Иви наблюдала за ней, выпучив от страха глаза.

– Лапушка, все будет хорошо. Смотри, мы можем дышать. Сейчас придет Ник, и ты вылезай в окно, когда я тебе скажу.

Слава богу, что рядом есть ванная, подумала она. Там есть вода, чтобы заливать огонь, если дойдет до худшего, и ваза, полная до краев, чтобы поливать дверь, пока та не вспыхнет.

Где же он? Она стояла на кресле, пыталась распахнуть окно, и увидела, что к дому бежит Ник в боксерских трусах и резиновых сапогах.

– Спокойно! Держись! – орал он, но ей было уже не до советов. Единственным ее желанием было убрать дочку из этого ада. Лестница оказалась слишком короткой, но Иви нужно пропихнуть через мансардное окно «Velux» как змею. Оно открывалось с трудом, но в конце концов подчинилось ее усилиям, и Кэй стала проталкивать дочку в оконную щель.

– Иви, вылезай на крышу и спускайся ко мне, – кричал фермер.

– Я не могу, – упиралась девочка.

– Немедленно делай, что тебе говорят! – заорала Кэй. Бушевавший в ней адреналин придавал ее голосу ледяное спокойствие. – Ты все можешь. Ник тебе поможет. Гляди, он ждет тебя на лестнице. – На дороге, ведущей через болота, замигали голубые огоньки. Как быстро отозвались пожарные. Это придало ей силы, и она с силой вытолкнула ребенка через окно в руки Ника.

Он осторожно слез на землю, поплотнее завернул Иви в теплое одеяло и крикнул:

– Теперь твоя очередь.

Кэй внезапно застыла от страха перед высотой и слушала шум огня, вдыхая едкий дым. Неужели это произошло с нами? Не может быть! Но дым в комнате все больше сгущался, и ей, чтобы выжить, надо было что-то делать. Закрыв глаза, она шагнула вперед, с трудом протиснулась под створкой окна и глотнула воздуха. Сирены приближались. Это придало ей храбрости, и она подобралась к краю крыши.

Внезапно раздались голоса, и чьи-то сильные руки подняли ее в воздух. Она глотнула свежий, холодный воздух, и из ее глаз хлынули слезы. Ей помогли спуститься по пожарной лестнице, и она уже вскоре оказалась в безопасности Уинтергилл-Хауса.

Что было дальше, она помнит смутно. Она пила сладкий чай, ее обследовали парамедики, вежливый мужчина мерил ее пульс, проверял реакции, задавал вопросы. Она обняла дочку, сидевшую с потемневшим лицом и вытаращенными глазами будто клоун; они не могли даже говорить, а вокруг них шла суета. Пожарные сбивали пламя, поливали водой постройку, внедорожник, каменные стены, разбивали окна и двери, открывая доступ к пламени для своих шлангов.

Ник помогал, как мог, бегал в резиновых сапогах из дома на пожар, покрытый копотью с головы до ног, как трубочист. И было так нелепо сидеть среди ночи, закутавшись в одеяла, без одежды. Лишь когда шок начал проходить, Кэй вдруг с ужасом осознала, что они могли сгореть заживо. И тогда ее охватила дрожь. Нехитрая противопожарная сигнализация на батарейках спасла им жизнь, подарила драгоценные минуты, и они смогли защититься от яростного пламени.

Пропало все: ноутбук, мебель, сумка и кредитные карточки, все ее рождественские покупки, спрятанные в шкафу под лестницей.

Теперь они были в безопасности, но что, если бы у нее не было телефона? Что бы они делали? Прыгали в панике на землю? Странно, как она на автопилоте, словно во сне, прошла через огненный ад. Боковой домик сгорел почти дотла, остались лишь каменные стены. Как это произошло?

Кэй попыталась вспомнить, что она делала вечером: выключила освещение, поставила решетку к камину, закрыла дверь… Или она…? Ароматические свечи, ее постоянные спутницы, были потушены или нет? Ее охватила знакомая паника. Может, она оставила на плите сковородку, и пожар начался от этого? Нет, точно, на кухне все было убрано. Она всегда была внимательной в чужих кухнях. Или Иви баловалась со спичками? Как легко вызвать катастрофу по собственной небрежности… Но ее усталый мозг отказывался работать.

Она ощущала такую усталость, что почти заснула на продавленном кухонном диване, усыпанном собачьими волосами, и крошки царапали ее кожу.

– Все в порядке, – мрачно сообщил Ник Сноуден. – Как вы себя чувствуете?

В его голосе было столько заботы, что она тут же разрыдалась. Он обнял ее, и она всхлипывала, уткнувшись в его шерстяной свитер, пропахший дымом и потом.

– Что нам делать? Уже на носу Рождество – куда мы поедем?

– Это самая маленькая из ваших проблем, – улыбнулся он. – Я постелил для вас обеих постель в моей комнате. Там, наверху, немного грязно, но, думаю, сейчас вам будет не до этого. А-а, вот и док…

Бодрый молодой человек, еще совсем недавно бегавший в коротких штанишках, шлепнул на стол свой саквояж и стал тщательно обследовать обеих. Потом заявил, что они совсем не пострадали от своего приключения и что нет нужды направлять их за тридцать миль в ближайшую травматологию. Им просто нужно выспаться.

Их проводили в спальню, где стояла огромная кровать, проглотившая их обеих, и они заснули глубоким сном.

* * *

Утром Кэй проснулась поздно и увидела на потолке влажную полоску, похожую на карту мира. Это была не покатая крыша Бокового домика и не Гленвуд Клоуз. Где же она? И тотчас же окаменела от ужаса, парализовавшего ее на секунду. Пожар! Она вскочила с кровати, чтобы пойти искать Иви, но тут же увидела ее золотую макушку, выглядывавшую из-под полиэстровых одеял.

Кровать была старомодная, из красного дерева, инкрустированная перламутровыми завитушками; в тон ей были высокий комод и гардероб. В этой изящной комнате стоял камин, окруженный мрамором, на карнизе висели длинные бархатные шторы. В остальном там была свалка одежды, газет «Фармерс Уикли», компакт-дисков и книг. На спинке стула висели грязные рубашки, корзина была полна грязного белья. Лосьон после бритья «Лагерфельд» и кисточка стояли на туалетном столике, заваленном ершиками для чистки трубки, запонками и прочими мелочами. Там же стояло фото: молодой Ник на мотоцикле, хмурый как Джеймс Дин.

Как хорошо, что рядом с ней был телефон. Перед ее глазами снова промелькнул ночной ужас, запах дыма, треск пламени. Вот и закончилось их житье в Уинтергилле. Домик стал еще одной катастрофой в этот ужасный год. Что же ей теперь делать? Вернуться в Саттон Колдфилд, ко всей суете и разговорам вроде «Я говорила тебе, но скорее всего у нее не хватило энергии, чтобы подумать».

* * *

Ник ходил возле обгоревших стен старого амбара, его сердце болело при виде катастрофы. Внутри все почернело от дыма, балки обгорели, стены были облиты из шланга, когда пожарные боролись с огнем. Глаза бы не глядели. Причина пожара до сих пор оставалась загадкой. Дело было не в обычных причинах домашнего пожара: непогашенной сигарете, выпавшем из камина полене или пролитом горючем. Похоже скорее на неисправность электропроводки – посыпались искры, а тут рождественский хлам. А может, виновата елочная гирлянда.

Но в доме было темно, он это видел, когда ходил поздно вечером с собакой по полям. Сквозь раздвинутые занавески он видел, что Кэй и Иви лежали в постели. Пожарные недаром говорят, что на Рождество всегда резко повышается опасность пожара из-за всех этих свечек, подвешенного к потолку декора, часто горючего… Впрочем, сигнализация исправно сделала свое дело.

Нику стало дурно при мысли о том, что могло бы случиться с их гостями. Амбар в руинах, пансион накрылся медным тазом, но по крайней мере на его совести нет двух человеческих жизней. Теперь ему предстоит обновить страховые полисы на строения и имущество. На Уинтергилл имелся отдельный полис, и он исправно платил по нему, но как быть с остальным? На его столе лежит стопка счетов, ждущих оплаты, но в суете последних месяцев он совсем забыл про них. Просто выбросил их из головы.

Он посмотрел на развалины, на почерневшие каменные стены и крышу. Наверху все обуглилось и торчало наружу. Он глядел на финал Уинтергилла. Эта затея с пансионом должна была вытащить их из кризиса, но за все лето они так ничего и не заработали. И теперь нельзя ждать никаких дополнительных доходов, пока не будет отстроен сгоревший амбар. Но как это сделать?

– Когда же закончится мое невезение? – пробормотал он вслух, глядя на долину реки, потом на пустые небеса. Господь свидетель, я пытался… Но теперь все кончено.

* * *

– Что происходит? – Нора вышла из двери в комнатных шлепанцах, все еще пошатываясь от слабости. Ее кудрявые волосы торчали во все стороны. Она почувствовала запах дыма и увидела беспорядок вокруг дома. – Боже мой, амбар… Иви! Кэй! Ох, не может быть! Ник!

– Не парься, мать! Все живы-здоровы. Все случилось среди ночи. Но пожарные не подвели. Домику конец… Не гляди на него, у тебя сердце разорвется.

– Что случилось? Где они? – Нора все еще не верила своим глазам. – Я все проспала? Сын, почему ты меня не разбудил?

– Ты проспала и сирены, и рев моторов, и крики, и дым. Могла проспать и грозу! Зачем мне надо было тебя будить?

– Я могла бы приготовить чай, – огрызнулась она. – Мне нужно взглянуть на бедняжек! Ох, Ник! Что нам теперь делать? За четыре дня до Рождества… бедняжка! Они точно не пострадали? – У нее тревожно билось сердце.

Ник покачал головой.

– Мать, не суетись. Их смотрел доктор. Они в норме, благодаря пожарной сигнализации. Вероятно, пожар возник из-за короткого замыкания. Но у них все сгорело, и одежда, и прочее. Они выскочили в ночных рубашках. Я уложил их на свою кровать.

– Ты хоть сменил простыни? – спросила она.

– Нет, не думаю, что они это заметили, – огрызнулся Ник.

– Малышка Иви так гордилась своими гирляндами… – Нора печально покачала головой, глядя на почерневшие стены.

– Из-за них-то все и началось. Они наверняка первыми вспыхнули. – Сейчас не время для сантиментов, мрачно подумал он.

– Но мы все-таки застрахованы, – вздохнула Нора. – Они не понесут убытки. Мы можем все исправить. Поезжай сегодня же утром в страховое агентство Лэйтона. Пускай агенты явятся сюда и сами оценят ущерб.

Ник кивнул. Надо было подготовить ее и осторожно сообщить о пожаре. Какой он идиот!

* * *

Опять начинается, сердито думает Хепзиба, видя ночную суматоху, мелькание теней и отблесков пламени, как в Хэллоуин. Солнце умерло, луна за тучами, но на доме пляшут тени. Ночь озорства, и все это натворила Бланш. Наступает ее время.

* * *

Довольная, она глядит из рощи, как огненные языки лижут камни. Ее греет оранжево-золотистое пламя. Раз они не внемлют моим мольбам, пускай узнают, что я умею разговаривать и по-другому. Я лед и пламень, тень и свет. Это мои владения, и я буду делать все, что мне угодно.

Она видит бегущего мужчину, видит силуэты на фоне огня и не может понять, как могут мужчины так быстро прилетать на помощь. А вот мое дитя никто не спас в ту ночь от волчьих клыков, никто не подал Нони руку и не отвел ее в теплое жилище.

Она не понимает, что происходит, но догадывается, что ее замысел рухнул. Тогда она отворачивается, нюхает ночной воздух и знает, что погода переменится. Ее глаза сверкают, будто кремни на скале.

Если не огнем, так льдом.

Пристанище

Кэй стояла в оцепенении, потом бесцельно рылась в развалинах Бокового домика. Разрушено было все, словно в дом попала бомба; остался пустой череп с черными глазницами окон. Вонь от пожара щипала ноздри. Хотя они были временными жильцами, в доме было много их вещей. Теперь она стояла в чужой одежде: в толстом свитере Норы, в котором она утонула, каких-то мешковатых пижамных штанах и резиновых сапогах. Прямо как беженка.

Иви все еще не оправилась от шока и была подавлена. На ней был старомодный свитер «Fair Isle» и юбочка, которые Нора извлекла из папиросной бумаги. Прямо-таки эвакуированный ребенок времен Второй мировой. Им бы пойти в город и самим что-то купить, но у Кэй не было сил ехать так далеко. Над головой нависли тучи; метеорологи обещали снег.

Отчасти ей хотелось пойти на железнодорожную станцию и сесть в первый же поезд, идущий на юг. Ехать на машине в плохую погоду по автомагистралям, в транспортном потоке она не хотела. Не было сил. Но мысль о том, что придется лечь спать на еще одну чужую кровать, тоже была невыносима. Я просто не могу, мысленно рыдала она. Я не могу пошевелиться. Мы в ловушке. Что же нам делать?

Новость о пожаре разнеслась по окрестностям быстрее ветра; в Уинтергилл ее принесли полицейские, почтальон и молочник. Через считаные часы местный репортер уже возник у ворот, мечтая сделать на их несчастье большую рождественскую историю. Он заставил Иви позировать с безутешным видом возле амбара. Поразительно, сколько всего он узнал о них от Стикли: что Кэй вдова, ее муж трагически погиб год назад в это же самое время, что сгорели все их подарки.

Иви бормотала о том, что Санта-Клаус найдет другую трубу и спустится по ней, а Кэй с ужасом думала, что все ее подарки, так тщательно спрятанные в шкафу под лестницей, расплавились от огня. Надо было запереть их в багажнике машины, но теперь уже поздно.

– Что вы теперь будете делать на Рождество? – спросил репортер.

– Не знаю… вероятно, вернемся в Центральные графства. Просто пока я не могу ни на чем сосредоточиться, – отрывисто ответила она, надеясь, что он уйдет, но он не унимался.

– Еще парочка вопросов, дорогая. Эта история вызовет добрые отзывы. Местные будут очень великодушны к ребенку, вот увидите.

– Если у вас есть хоть чуточку христианского милосердия, оставьте нас в покое. Я не хочу, чтобы вы о нас писали. Пожар – дело публичное. Все остальное – личное. Не надо ухудшать положение моего ребенка. Берите интервью у Сноуденов. Ник спас нам жизнь. Кстати, напомните вашим читателям, что надо покупать противопожарную сигнализацию. Благодарю вас. – Кэй пошла прочь, внезапно обессилев.

– Я погляжу, что мне удастся сделать, – пообещал репортер. Она села за стол, сжимая в ладонях кружку с горячим чаем. Ее сотрясала дрожь при мысли о том, что могло случиться, и она думала, когда же закончится эта полоса неудач? За что ей такое невезение?

Почему все ее мечты оборачиваются кошмарами?

* * *

В то утро телефон звонил, не умолкая. Все соседи жаждали услышать лично подробный рассказ о ночном происшествии. Норе это напомнило, как им звонили, когда было «изъято» их стадо.

Нора не удивлялась, что местные фермерши хотели узнать обо всем прямо от первоисточника. Она и сама, грешница, звонила после завтрака по поводу какого-нибудь громкого события, выгадав несколько минут между домашними делами, так что была готова к таким расспросам. Если соседи хотели знать всю подноготную, тогда пускай помогают, и она начала акцию в поддержку своих постояльцев.

– У бедной бабы нет ничего, кроме ночной рубашки. У ребенка нет ни одной игрушки или книжки. Они все потеряли, все их Рождество улетело с дымом… Конечно, мы поселим их у себя, но я только что валялась с гриппом и совсем не готова к этому. Ник сбился с ног, пытаясь вызвать страховщиков, прежде чем все закроется на праздники. – И она громко вздыхала в трубку. – Дни перед Рождеством не самое удачное время для пожара… ну, если вы найдете возможность помочь бедняжкам, я буду весьма признательна… Одри, Кирсти, Пам, Элизабет…

Каждый свой разговор она заканчивала с улыбкой. Не подведите меня, подружки. Я надеюсь на вашу доброту и великодушие. Покажите этим приезжим настоящее йоркширское гостеприимство…

Тут ее взгляд упал на сгоревший амбар. Говоря по правде, в глубине души она была рада, что он разрушен. Он занимал особое место в ее собственной истории. Как странно видеть Иви в одежде Ширли; в той самой, которую она приберегала к Рождеству… А дочка так его и не увидела. Нора берегла ее как память в глубине нижнего ящика комода, завернув в папиросную бумагу, но сейчас все пригодилось. Иви так не похожа на Ширли, но это все, что можно было найти в такой ситуации. И Норе не только не было больно видеть юбочку Ширли на живом ребенке, но, наоборот, она чувствовала даже какое-то утешение.

Если ее беженки решат остаться, тогда нужно будет чуточку прибраться, вытереть пыль, вынести хлам, чтобы у них был свежий воздух и личное пространство. Надо приготовить еду, купить продукты, а Нора была еще слишком слабая, чтобы ехать на машине в город. Лучше она будет отдавать распоряжения, составлять список и выполнять сидячую работу, например, нарезать овощи. Она может приглядывать за девчонкой, попробует отвлечь ее мысли от ужасного события. Кэй нужно сделать сотню дел. Так что Нора решила позвонить Пат Баннерман и ввести ее в курс дела. Та подружилась с Кэй и сможет помочь Иви прийти в себя.

Возможно, еще не поздно спасти ситуацию, если собрать всех вместе.

* * *

Ник повез Кэй в Сеттл за одеждой для Иви. Еще ей надо было восстановить кредитные карточки и зайти в агентство Стикли. Но она двигалась на автопилоте, молча, с печалью в глазах, близкая к слезам при малейшем проявлении сочувствия. Нора написала им список самого необходимого: туалетные принадлежности, нижнее белье, теплая одежда и обувь, и Ник предоставил это ей. У него были свои заморочки – разговор со страховыми агентами.

Мать изо всех сил старалась развеселить девчушку. Ей бы выздоравливать, а не нянькой быть, но в такой ситуации нужны любые руки. Вот что бывает, когда пускаешь в свой дом посторонних… Стоп, подумал он, теперь они уже не посторонние, а Кэй и Иви, которые сидят по уши в несчастьях. Они вернули жизнь на ферму, Иви танцует с Маффином. Благодаря ей глаза матери потеплели за эти несколько недель… ну а что до Кэй…

Тогда, в Скиптоне, они замечательно провели время. За ланчем Кэй рассказала ему о своей бухгалтерской карьере и о том, как успешно продвигался Тим в своей фирме. На секунду Ник даже почувствовал ревность к покойному. Они обсудили кое-какие смущавшие его вопросы из закона о налоговых скидках; у них даже еда на тарелках остыла.

Ему нравилось, когда Кэй улыбалась. Вообще-то, он мог бы влюбиться в такую женщину; но теперь она оказалась бездомной и увезет из Уинтергилла одни лишь плохие воспоминания. Он не может такого позволить. Сейчас они с матерью отвечают за их благополучие. Никто из них не отвертится от чудовищности того, что могло случиться.

Зря он вообще трогал этот амбар, столько денег потратил в надежде на хорошую выручку. Теперь все придется списать. Что же он скажет матери?

* * *

– Я бы с радостью поселила вас у себя, – сказала Пат Баннерман, когда они стояли в очереди в супермаркете. – Но у меня, к сожалению, только две комнаты. Однако вы приходите обедать.

– Спасибо, это лишнее, – улыбнулась Кэй. – После всего нам придется снова поехать к родителям Тима, но пока у меня голова идет кругом. Сейчас я заходила в магазин за одеждой для дочки, но даже не могла вспомнить ее размер! У меня пустая голова. Уверена, что я купила всякую дрянь.

В банке к ней проявили сочувствие, выдали дубликат чековой книжки, позвонили в ее филиал в Саттон Колдфилде и тут же перевели деньги. И вот она уже стояла на мощеной рыночной площади среди рождественских огней и чуть не плакала.

Вокруг нее были оживленные лица; люди тащили венки из остролиста и сумки с подарками. Всюду семьи как семьи. Еще никогда она не чувствовала себя такой одинокой.

Они ничего не знают про нас… Они не знают, что случилось. Ей казалось, что весь мир был против нее. Никого не волновало, что они чуть не погибли, думала она, сморкаясь в бумажный платок. По-видимому, это шок.

– Выплачьтесь хорошенько, выпустите все из себя. Высвободите энергию. – Она буквально слышала, как ее психотерапевт шепчет ей эти слова на ухо. – Ведь вы такая сильная и храбрая. Хорошие времена вернутся… Не сдавайтесь… Все будет хорошо.

Как же все будет хорошо, если они остались без одежды, без крыши над головой и без подарка для Иви? Как глупо с ее стороны, что они поехали на север… Теперь она все потеряла… На ферму она вернулась растерянная и несчастная.

– Пожалуй, я начну собираться в дорогу, – вздохнула она, зная, что у нее не осталось ничего, кроме машины. – Мы слезем с вашей шеи, – добавила она, когда в холле появилась Нора.

– Чепуха. Вы останетесь здесь на Рождество, и никаких возражений, – заявила Нора. – Вы ни в чем не виноваты. Все бывает. Я не позволю вам переселиться в какой-нибудь отель. Мы уже начали готовиться. Эдна Дэнби помогает мне помыть для вас гостевую комнату с двумя кроватями. Она принесла большой яблочный пирог. Кажется, вы встречались с ее мужем на викторине.

Кэй кивнула, хотя не имела ни малейшего представления, кто такая Эдна Дэнби. Но теперь она выплакалась и чувствовала себя гораздо спокойнее.

– Карен Гримолдби, у которой нынешнее Рождество тоже невеселое из-за смерти мужа, прислала парочку анораков и теплых рубашек для прогулок. Ее мальчишки выросли из них. Позвонила Пат Баннерман; она пришлет стопку книг, чтобы Иви было чем заняться в праздники. Принглсы привезли ощипанного гуся и немного тернового джина, чтобы вы не остались голодными и немного отвлеклись от своих неприятностей.

– Как они добры, – всхлипнула Кэй, стесняясь такой заботы.

– У нас, в Долине, так заведено, – заявила Нора. – Мы помогаем друг другу и в хорошие, и в плохие времена. Чуточку тут, чуточку там – и получается хорошо.

– Спасибо, я напишу открытки и поблагодарю их, – ответила Кэй. – Мы останемся при условии, что тоже будем помогать. Дайте мне поручение. Мне нужно отвлечься от всего. А то мне постоянно мерещится пламя, ползущее по лестнице. – Они сидели в комнатке возле ревущего камина; пламя, лизавшее поленья, выглядело таким безобидным.

– Если вы сами отыщете себе простыни в бельевом шкафу и застелете ваши кровати, это будет помощь. Тут нет центрального отопления. Я не терплю его в спальнях. По-моему, из-за него бывают всякие болезни. Но мы кладем в постель бутылки с горячей водой. Если надо, надеваем носки и свитер.

– У нас могут быть небольшие проблемы с постелью Иви, – прошептала Кэй, понимая, что ей придется это признать. – Она и так немного ненадежная по ночам, а теперь, после таких потрясений, я жду сильного регресса.

– Где-то в глубине бельевого шкафа лежит резиновая клеенка. Я и сама сейчас стала не очень надежной. Кашель выкидывает фокусы с твоим мочевым пузырем, а старость не радость. – Нора засмеялась чуточку смущенно, и Кэй захотелось ее расцеловать. – Этот дом слишком велик для нас двоих. Хорошо, что в нем появится какой-то шум, как в старые времена. Иви для нас глоток свежего воздуха.

– Но мы должны внести свою долю, – настаивала Кэй, не желая благотворительности. – Я просто не знаю, как благодарить вас обоих, миссис Сноуден. – Она дотронулась до старческой руки.

– Тогда зовите меня Нора.

– Миссис Нора. Так будет лучше, – уточнила Кэй. У нее гора с плеч свалилась – теперь ей не надо было подхватываться и ехать в Саттон Колдфилд.

Старушка медленно поднялась и пошла к двери.

– Если хотите, называйте меня так – миссис Нора. Меня это устраивает. Ладно, пора браться за дело. Рождество на носу, гуси жиреют.

* * *

Нора была уверена, что страховые документы находятся в файле «концертино» под буквой «Л» – «Лэйтонс», но Ник, вероятно, удалил полисы, когда поехал в город. Она пробовала дозвониться в офис, но лишь наткнулась на противную музыку и с досадой бросила трубку. Сам Ник возился на склоне с починкой каменной стенки, и до темноты его можно не ждать. Вот так всегда – когда нужен, его не найдешь. Ей нужно было знать, что у них там с Боковым домиком, на какую страховку они могли рассчитывать, поэтому она хозяйничала на его кухне, наводила кое-какое подобие порядка. Наконец, он появился, скинул у двери сапоги и, игнорируя ее, поставил чайник на каминную полку.

– Ну? – спросила она. – Как там дела?

– Ты о чем? – пробормотал он, стукнув кружкой.

– Когда страховщики собираются нам заплатить? Я сама видела напоминания о платежах.

Молчание. Она заметила, что он сосредоточился на своем чае и даже не думает ей отвечать.

– Там возникли некоторые осложнения, – сказал он тоном, каким обычно заявлял «Не мели чепуху, мать».

– С чего бы это? Мы годами исправно платили, и за строения, и за имущество поочередно. Квитанции всегда приходят до ноября. В чем проблема, сын? – Ей не понравилось, как он старался не смотреть ей в глаза.

– С имуществом все в порядке… Вот со строениями получилась неувязка.

Эти слова вылились на нее как ведро холодной воды.

– Я забыл… Я думал, что у нас оплачен взнос за дома, а не наоборот, – сказал он, отрезая кривой ломоть хлеба.

Опять ледяное молчание. Для поддержки она оперлась на стол.

– Ты имеешь в виду, что мы не платили за Боковой домик? Все деньги, которые мы вложили в эту проклятую коробку, улетели коту под хвост? – Ей стало трудно дышать, грудь сдавило словно обручем. Она села и уронила голову на руки. – Чертов идиот!

– Все не так плохо, мать. Ведь имущество-то покрыто страховкой, мебель и все такое. У меня была пачка напоминаний, и я все собирался их проглядеть. Думал, что они могут немного подождать, – сказал он, присаживаясь к столу с чаем, и подвинул к ней кружку жестом раскаяния.

– Какой толк в коврах и шторах, если для них нет комнаты? Ты ведь видел, в каком состоянии домик? Пустая оболочка. – Она поймала себя на том, что кричит эти слова во весь голос. Почему ее сын такой бестолковый?

– Нам продлили страховку за имущество. А сам домик мы как-нибудь поправим. – Он пытался говорить с оптимизмом.

– И мы сможем восстановить кухню, ванную и все такое? – Пожалуй, все не так плохо, подумала она. – Когда же ты собирался сказать мне об этом… на Новый год?

– Боюсь, что кухня и ванная проходят по графе «фурнитура»… и попадают в полис строений, – промямлил он в свою кружку.

Мне нужно срочно выпить виски, чтобы переварить эту ужасную новость, подумала Нора, да покрепче, а не кружку этих помоев.

– Что ж, Николас, ты неплохо постарался. Загнал нас в глубокую задницу! На нас можно ставить крест! Как мы останемся тут, без стада, без доходов и с такой развалиной возле нашего дома. И как ты мог? – Она кричала во всю глотку. Все накопившиеся за полгода разочарования выходили из ее рта.

– Я забыл… Всякий может забыть, мать, – удрученно произнес он, глядя в пол; сейчас он был похож на пятилетнего ребенка, который нечаянно проткнул свой воздушный шарик.

– Ты не забыл. Ты просто, как обычно, месяцами тянул с платежами по счетам, без всякой необходимости. Ведь у нас наконец-то появились деньги. Надо было делать это мне самой. Я доверила платежи тебе, а ты спрятал голову в песок. Теперь у нас не осталось никакой надежды… Вернее, ее нет уже давно, но ты слишком самоуверенный, чтобы это увидеть. Совсем как твой отец, всегда делаешь по-своему!

– Но ведь еще есть компенсация… – сказал он.

Она собиралась что-то возразить, но тут на нее напал приступ кашля.

– Компенсация! Мне надоело слышать про компенсацию! Мы потратим в десять раз больше, погашая превышение кредитного лимита и переделку амбара, которая так и не оправдала себя. Да ты еще держишь всю сумму в банке, копишь ее, когда у нас тут скоро крыша обвалится. Эта семья вполне могла погибнуть, а мы были даже не застрахованы. Мне просто не верится, что мой сын такой болван. – Она встала и принялась ходить кругами вокруг стола, скрестив на груди руки. – Я просто хочу уехать отсюда… от всего этого бардака. Мне хочется иметь собственный камин, покой на душе и никаких денежных проблем. Я хочу получить свою долю этой чертовой компенсации, пока я еще могу чему-то радоваться. Что такого особенного в этих кирпичах и балках, что мы должны из-за них замерзать до смерти на сквозняках в этом старом амбаре? Мы болтаемся тут, как две горошины в решете. Просто смешно.

– Заткнись, хватит! – рявкнул Ник. – Ты ничего не понимаешь и никогда не понимала. Это мой дом. Я тут родился… Это моя жизнь, и мне решать, оставаться тут или продавать дом. И компенсация тоже моя.

– Черта с два! – Она дрожала от негодования. – Я тут кормила овец за много лет до твоего рождения. Я всю свою жизнь прожила на этих сквозняках, ухаживала за твоим отцом до его последних минут. У меня есть право решать. И я говорю – опомнись, пока этот дом не убил нас обоих. – Она остановилась с пылающими щеками. – Проснись, парень, и повзрослей. Ты живешь в каком-то воображаемом мире, которого давно уже нет. Фермерство никогда уже не будет прежним, правительство позаботится об этом. Оно хочет выкурить нас отсюда, чтобы мы переселились в маленький домик в городе. Меня это устраивает. После Рождества я позвоню Брюсу Стикли. Он разберется с нашей собственностью и выставит ее на торги. Он дает нам хорошую цену. На этот раз ты зашел слишком далеко и потерял деньги, которых у нас не было. Проснись! – Она ткнула пальцем в сына.

– Не тыкай в меня пальцем! Ты никогда не понимала меня. Я не единственный живу прошлым, ты разве не замечала? Разве я мог когда-нибудь поговорить с тобой? Тебе всегда было на меня наплевать. Как будто я не знаю, что я всего лишь жалкий и нелюбимый мальчишка по сравнению с обожаемой Ширли?

Она увидела боль в его глазах, подняла руки и покачала головой.

– Да-да, это так, – продолжал он. – Я говорю про святую Ширли, маленького ангелочка, который никогда не делал ничего неправильно. Отец говорил мне, что ты после ее смерти не хотела тут оставаться. Господи, всю жизнь я живу в ее тени. Ты никогда не ждала от меня ничего, так почему же ты сейчас так разочарована? Я просто весь в отца, а ты никогда не любила его.

Его голубые глаза сверкали, глядя на нее, и она смутилась от ярости его эмоций.

– Это неправда. Как ты смеешь говорить такие вещи? – прошипела она в ответ.

– Ох, ты следовала своему долгу, живя с нами, кормила нас, одевала, но мы не были Ширли. Что до бедного отца, то ты никогда не любила ни его, ни меня, за то, что мы не маленькая Ширли. Бесполезно это отрицать. Тебе надо было уйти от нас давным-давно, и мы жили бы своей жизнью.

Она смотрела, как он, не глядя на нее, отрезал дрожащей рукой еще кусок хлеба и развернул кусок сыра. Все эти годы она жила рядом с сыном, а он испытывал к ней такую неприязнь… Внезапно ее колени задрожали, она почувствовала сокрушительную усталость и боль от раскрывшихся ран, которые прятала столько лет.

– На носу Рождество. У нас гости, мы должны что-то делать. – Это все, что она могла ему сказать. – Мы можем поговорить об этом позже; необязательно, чтобы весь мир знал о наших делах.

– Да-да, сомкнем плотнее свои ряды, как обычно. Не будем выносить сор из жилья. Ведь мы всегда так делали? Не жди, что я присоединюсь к вашему веселью! – закричал он.

– Когда ты вообще веселился, сын? – Она была уязвлена его обвинениями и не хотела молчать. – У тебя нет ничего от мистера Джекоба – скорее ты походишь на его жалкую жену…

– А кто в этом виноват? Ведь у тебя лицо всегда напоминало дождливую субботу, ты никогда не была ласковой и доброй. Ты портила каждое Рождество, которое я помню.

– Потому что ты никогда не видел, как твой ребенок умирает у тебя на глазах, сын.

– Я НЕ УБИВАЛ ЕЕ! – заорал он в ответ. – Там не было моей вины. Я тогда даже не родился.

– Я знаю. – Все, что она смогла ответить.

Они отступали от края черной, бездонной пропасти.

– Никто не может обвинить нас в халатности. Пожар начался не по моей вине. Там была установлена новая проводка, по последнему слову техники. Просто произошел какой-то странный прилив энергии, странная зимняя молния, вызвавшая искры. Я тут ни при чем, – сказал он, откусывая сэндвич и пытаясь держаться спокойно.

– Мы не можем жить так и дальше, эта ферма убивает меня, – вздохнула Нора, видя его готовность к примирению. – Если ты снова заведешь овец, я уйду. Я не гожусь для работы на ферме. По старости. Мне хочется хоть немножко пожить спокойно перед смертью. Ты должен меня понять.

– Я понимаю. Я знаю, все кажется безнадежным… Давай подождем до весны. Извини, – сказал Ник.

– К черту, ты умеешь ударить прямо в больное место, сын. Дети всегда умеют это делать. Я просто убита твоими словами, – пробормотала она, стоя в дверях.

– Тогда и не говори больше ничего. Мы оба наговорили достаточно. Это ничего не меняет. Один раз я прохлопал ушами, и мы теперь плывем в дерьме без весла, и все из-за меня, – сказал он. – Если ты не возражаешь, давай оставим пока все как есть. Мне надо подумать.

Как мы дошли до такого? – подумала она. Мать и сын так отдалились друг от друга из-за горя и недоразумений, что стали как чужие. Горькие слова Ника пронзили ее сердце, попали прямо в цель, туда, где она прятала свою вину.

Всю жизнь он рос и думал, что он хуже своей сестры, которую он никогда не знал; всегда был вторым после ребенка, унесенного смертью. После нее осталась зияющая пропасть, через которую Ник так и не смог перепрыгнуть. Смерть дочки воздвигла барьер между мужем и женой, между матерью и сыном.

Как, должно быть, удивлялся маленький мальчик, чувствуя такой мощный барьер. Как он страдал, когда она отворачивалась от него, не обращала внимания на его жажду любви.

Нора бросилась на свою софу, уткнулась лицом в подушку и замерла с бьющимся сердцем. Мне бы тогда радоваться, что родился мальчик, и не надо было их сравнивать, рыдала она. Конечно, каждый ребенок – уникальный дар, но бедный Ник был брошен на произвол судьбы. Все эти годы, грустно думала она, мы жили бок о бок, вежливо, но никогда не делились самым больным.

Как же быстро всплыла на поверхность обида, будто косточки чернослива в бурлящем варенье. Внезапно она почувствовала всю тяжесть своей вины и огромную боль в сердце. Ее одинокий сын был заброшен, лишен материнского тепла. Как стыдно… Разве могла так поступить нормальная мать?

Ох, если бы не Рождество, самая печальная пора в году… Если бы не гости, которых надо развлекать… Если бы она смогла задвинуть подальше свою гордость и испечь ему пирог, показать ему, что услыхала его боль и обиду. Но она всего лишь смогла броситься на софу и зарыдать. Если бы она могла отмотать назад время и сделать все иначе. Почему правда всегда так ранит?

Если бы в те ужасные послевоенные годы была возможность обратиться к психологу. Но когда Ник был маленьким, психологическая помощь тоже пребывала в младенческом возрасте. Тогда ей никто не смог объяснить, как смерть Ширли отразится на всей семье. Если бы кто-нибудь предостерег ее тогда, какой она наносит вред, загоняя душевные травмы внутрь. Том шумел по этому поводу, но она была глухой к его словам. Да, как легко быть мудрой, когда ничего уже не поправишь.

* * *

Ник отрезал еще один ломоть хлеба и едва не отрезал себе кончик пальца. Чертыхаясь, от сунул палец под холодную струю и нашел пластырь. Он не был особенно голоден. Кусок не лез в горло. Он сказал то, что надо было сказать, но вся эта ерунда насчет Ширли вылезла сама собой, словно ниоткуда. Почему он злился до сих пор, после стольких лет? Как можно ревновать к маленькой девочке на фотографии, к надписи по-латыни на кладбищенском камне, к тени, которая витает в доме каждое Рождество? Даже удивительно, как все это больно.

Ему стало стыдно, что он наорал на больную старуху. Проклятье! Она права, он живет в прошлом. Как раз об этом говорил в своей лекции по диверсификации тот парень. Не будет возврата к тем славным дням для фермеров, к послевоенному буму в сельском хозяйстве.

Пора двигаться вперед, ждать, что тебе готовит будущее. Пора думать не прямолинейно, как рельсы трамвая, а проявить гибкость. Испробовать новые способы использования земли и ресурсов – меньше производства, больше маркетинга и сервиса. Давать потребителю специализированный продукт – качественную, экологически чистую баранину. Для фермеров наступила новая эпоха, когда невозможное становится возможным.

Возможностей для смены направления было легион, и он почувствовал панику от того, сколько сил ему придется потратить на переобучение. Но это не меняло главного – привязанности Ника к Уинтергиллу. Нет, теперь он приложит еще больше сил, чтобы снова сделать свою ферму успешной. И матери нечего говорить, что он упрямый и самоуверенный.

Разве он не привязан к этим холмам так же, как было привязано его уничтоженное стадо? Кто-то должен продолжать традиции Долин, иначе они будут утрачены навсегда. Деньги – не главная проблема, но своей оплошностью он поставил под удар часть своих драгоценных сбережений.

В любом случае, размышлял он, упрямство – не самое плохое качество человека, если перед ним сплошные препятствия. Какой-то умный человек сказал, что проблемы – всего лишь скрытые возможности. Он тоже мог бы кое-что сказать на этот счет. Вот только надо научиться смотреть в будущее, а не в прошлое.

У него до сих пор перед глазами тот белый призрак женщины на дороге, ее глаза, уставившиеся на него при свете фар. И вот теперь этот пожар. То странное видение всегда несло плохие новости. Есть ли тут какая-то связь? Может, ему надо уделить больше внимания травнику старой Агнес? Колдовство или нет, но ему нужно иметь ясную голову, чтобы принять самое важное решение в своей жизни, и это факт. Но прежде надо поправить каменную стену, и не в поле, а в соседней комнате.

Он остановился у нее в дверях со стаканом бренди в руке. Нора взглянула на него, ожидая очередного конфликта, но, вздохнув, взяла у него стакан.

– Мать, я хочу знать, в чем тут дело… Мне пора это знать. Что случилось тогда, в те годы, и ты стала… – он замялся, – мы стали такими, как теперь? Что я сделал такого?

Нора рухнула на софу, не глядя на него, но тут же посмотрела на фотографию, стоявшую на камине.

– Ты ничего не сделал, сын. Это все я… Я совершила ужасную вещь… После войны. История некрасивая, но, кажется, я должна тебе все объяснить, – она вздохнула. – Вот только не знаю, с чего начать…

Он закрыл дверь и сел рядом с ней.

– Начни с начала, – ответил он.

Ширли, Рождество и немцы, декабрь 1946 г

Способы применения гусиного жира

Намазка для сэндвича: Взбейте с уксусом и сливками, лимонным соком, мелко нарубленным луком и петрушкой.

Горячая припарка: Намажьте жиром фланелевую ткань и разотрите грудь при сильном кашле.

Мазь для рук доярок, для губ детей или для коровьего вымени, чтобы предотвратить появление трещин в холод.

Для сохранности кожаных изделий: Вотрите жир в кожу, оставьте на ночь, чтобы кожа пропиталась. Вытрите кожу, смочив губку седельным мылом.

Для лечения собак: Нагрейте жир и смажьте собаке уши и подушечки лап, чтобы они не болели от сырого снега.

Для подготовки животных для выставки: Смажьте жиром перед выставкой рога, копыта, клювы животных и птиц, это сделает ярче их естественный цвет.

* * *

– В этом доме ноги немцев не будет, – заявила мама. – Вот так, правильно, Ширли, помешивай в миске деревянной ложкой.

Ширли было почти семь лет. Она любила стоять на стуле возле кухонного стола и что-нибудь делать. Сейчас они готовились к Воскресенью Пробуждения[2], когда мисс Лейн в воскресной школе говорит: «Пробуди, Господи, наши сердца…», и тогда пора ставить на водяную баню рождественские пудинги. Мама несколько месяцев сушила смородину и другие ягоды, чтобы вместе с тертой морковью и орехами посыпать ими пудинги и полить патокой. Она обчищала пальчиками сладкую массу, прилипшую к стенкам миски, и с наслаждением их облизывала. Ее тонкие косички тоже испачкались в тесте.

– Загадай какое-нибудь желание. Тогда Санта принесет тебе что-нибудь в своем мешке, – с улыбкой пообещала мама.

Ширли не терпелось.

– Я хочу…

– Тс-сс! – Мама закрыла ладонью ее ротик. – Не говори вслух, дочка, иначе ничего не сбудется.

Папа стоял в дверях и курил последние сигареты из своего пайка. Как раз он-то ей и нужен.

– Зачем ты написал нашу фамилию, не посоветовавшись со мной? – прошептала мама. – Как будто у нас мало дел – еще мы должны развлекать чужих людей. Что у тебя только в голове сидит? – спорила она. – Я-то думала, что мы не должны брататься с врагом. – Когда она сердилась, ее акцент делался заметнее.

Папа немного помолчал и ответил:

– Ну, после двенадцатого числа этого месяца это уже можно. Мы должны относиться к немецким парням чуточку милосерднее. Тут у них тяжелая работа – они расчищают завалы, строят стены, и все на улице, в любую погоду. У них рабский труд… – продолжал он, видя, как мама покачала головой. – Поэтому будет правильно проявить к этим одиноким людям на Рождество немножко христианского милосердия. Ведь это всего лишь на один день. Где твое христианское милосердие, Ленора Сноуден? – Он широко улыбнулся и подмигнул Ширли, но мама не сдавалась.

– Я не жалую немцев. После того что Гитлер сделал в Бельзене и что случилось с моим кузеном Гилбертом… Они у нас многое отняли. Гил не получил рождественских подарков, когда переправился через Рейн, только пулю в голову.

Дядя Гилберт жил в гостиной и улыбался из черной рамки. Мама с грохотом поставила на полку миску с пудингом.

– Вот, – сказала она, – теперь пудинг постоит ночь. Вот только сейчас добавлю в него каплю бренди из шкафчика с лекарствами, чтобы он подошел. Пожалуй, мне тоже требуется немного постоять и остыть, чтобы проглотить пилюлю, которую ты мне только что преподнес. Пойдем, дочка, может, добрая волшебница положит нам несколько серебряных украшений для нашего сливового пудинга.

Отец не пошевелился, а лишь скрестил на груди руки, как делал это всегда, когда ей пора было ложиться спать, а она хотела дослушать передачу по радиоприемнику.

– И вообще, как нам развлекать военнопленных? Они не говорят по-английски, а я давно уже забыла после школы немецкий. – Теперь она с грохотом ставила в раковину грязные кастрюли. – Мы и так наслушались этот язык на всю жизнь. Зря ты подложил мне такую бомбу. Неужели у меня нет права высказать свое мнение?

Когда мама сердилась, у нее сверкали глаза, и она грохотала всем, что было на кухне.

– Ты ожесточилась за последние несколько лет… – начал он.

– А чего ты хотел? Мы победили в этой войне, но я сомневаюсь в этом всякий раз, когда беру корзинку и иду на рынок. За мои кровные я могу купить все меньше и меньше. Попробуй найди что-нибудь ко дню рождения Ширли в магазинах игрушек. Угощения должны доставаться деткам, а не взрослым мужикам, которые еще недавно направляли на нас оружие.

Папа прижал пальцы к ее губам.

– Хватит, жена. Уши есть и у стен. Не порти малышке сюрприз. Ширли не останется без подарка, ведь никогда не оставалась. Санта-Клаус не пропустит ее, когда будет обходить всех детей, верно? Да, последние два Рождества выдались тяжелыми, но давай улучшим ситуацию, зарежем на этот раз гуся и поделимся с другими. Пускай иностранцы запомнят наше Рождество. Их лагерь на болотах – не отель класса люкс. Они там как звери в клетке. Милая, эти военнопленные сполна заплатили за все. Их бы теперь отправить домой, не держать на таком холоде. Прояви милосердие, Нора!

Ширли не знала, что и думать, слушая этот спор. Она не хотела, чтобы мистер Гитлер пришел к ним в дом через эту дверь, но ведь все говорят, что он умер, а война закончилась. Так что пора мириться, как мирятся они с Верой, когда поссорятся на детской площадке.

– Какой ты добренький, – огрызнулась мама. – Моя бы воля, так они заровняли бы каждую воронку от бомб и работали здесь, пока каждый кирпичик не ляжет на положенное ему место.

Они смотрели новости в кинотеатре «Пате Ньюс». Ширли не знала, что такое война, только запомнила, как на поле падали бомбы и пугали овец, а в школе разместили – правда, ненадолго – целый автобус эвакуированных.

– Вот уж никогда не думал, что ты такая злая, Нора, – нахмурился отец.

Ширли не любила, когда родители ссорились и говорили друг другу злые слова. Ей делалось страшно.

– Эти парни работали здесь как лошади, они вежливые и приличные. Надо быть милосердными победителями и мириться с врагами. Слушай, Нора, дай им шанс. Вот ты придешь в церковь и сама увидишь, что это за люди. И удивишься.

Мама лишь пожала плечами, стараясь игнорировать его слова. В эти дни она почти не бывала в церкви.

– Что-то не верится, – фыркнула она и вернулась к своим хлопотам. Ширли выскользнула из двери и побежала во двор играть с собакой, радуясь, что больше не слышит их слов. Это было время, когда она мечтала, чтобы у нее были братик или сестричка и можно было с ними играть; но у нее были и придуманные друзья. Иногда, играя в роще, она видела белую волшебницу, немного похожую на добрую фею Глинду в «Удивительном волшебнике из страны Оз». Они играли в прятки на краю рощи, пока Ширли не надоедало, и тогда она бежала к дому.

На следующее воскресенье они увидели военнопленных в поношенных темных мундирах, с шинелями на руке. Ширли насчитала тридцать человек. Немцы чинно уселись на передние скамьи методистской церкви, перед дубовой кафедрой и органом. Мама пришла на молебен из любопытства, поглядеть на бывших непобедимых противников. Немцы сидели молча, с каменными лицами, слегка смущенные обстановкой. Они понимали, что пятьдесят пар глаз смотрят им в спину.

Ширли призналась себе, что немцы не выглядели страшными чудовищами; их голоса оживили обычный хор прихожан, когда все пели гимны, напечатанные на листках на английском и немецком. Военнопленных вывели еще до окончания церковной службы на утренний холод, и они зашагали в гору к своим баракам. Ширли и другие ребята из воскресной школы выбежали из класса, чтобы посмотреть на них; некоторые мальчишки выкрикивали им вслед грубые ругательства. Ширли было чуточку грустно, что она сейчас будет уплетать жаркое со всеми обрезками, а немцы так и будут идти под дождем.

– Никого нельзя изгонять из божьего храма, верно, дорогие мои? – прошептал папа им обеим. – Вы только поглядите на них, сейчас это сломленные молодые парни, далеко от дома; весь их мир рухнул, и они уже не знают, что их ждет впереди. Их надо пожалеть и простить, проявить чуточку милосердия. – Папочка всегда умеет сказать хорошие слова.

– А у нас кто-нибудь будет? У Салли будет… Можно и у меня тоже? – закричала Ширли на пороге церкви.

– Ты о чем говоришь, дочка? – спросила мама, поправляя ее косичку. – Где твоя ленточка? Они что, на деревьях растут?

– У меня будет на Рождество какой-нибудь Джерри? – Ширли умела клянчить и заметила, что мама не сказала «нет».

– Поглядим, – раздался неожиданный ответ. Девочка знала, что это почти что «да»…

* * *

Зачем же я согласилась? Пожалуй, потому, что тот декабрьский день выдался отвратительным, скалы угрюмо темнели над головой, а за поворот дороги уходила унылая колонна поникших людей, которым предстоял долгий подъем. Ей бы торжествовать, но ее ледяная решимость подтаяла от странной грусти. Не очень-то приветливы к пленным эти голые склоны, но чья тут вина? Если бы немцы остались в собственной стране, ничего бы не случилось, и Гилберт был бы жив.

Том был прав, она ожесточилась, и даже внешне это было заметно: она ходила с суровым лицом и прямой спиной, будто в корсете. В годы войны ей приходилось делать всякую работу. И вот теперь враги сидели на соседней скамье и молились тому же богу… Зачем же тогда были все те жертвы?

Что ж, пора идти домой и готовить обед. Она взяла перчатки и стала искать клетчатую ленточку. Ведь сама она не найдется…

* * *

Немцы должны были прийти в гости в рождественское утро после молебна, на котором группа военнопленных пела «Тихую ночь» так искренне и проникновенно, что у всех прихожан навернулись слезы на глаза. Даже Нора смирилась с визитом непрошеных гостей, понимая, что они скучают по дому и близким. Нельзя же лишить их настоящего йоркширского гостеприимства.

После службы, когда все прихожане жали немцам руку, ее познакомили с Хансом Брауном и Клаусом Краузе, но она не смотрела им в глаза. Длинноногий Ханс с трудом уместился в их седан. Он сел вперед рядом с Томом, а она втиснулась на заднее сиденье вместе с другим немцем, державшим под мышкой коричневый бумажный сверток, и Ширли оказалась в качестве буфера.

Немцы чинно остановились у дверей дома, щелкнув каблуками. Когда их пригласили внутрь, Хансу пришлось наклонить голову, чтобы не удариться о притолоку. Когда Нора взглянула на второго немца, Клауса, она увидела только пару печальных глаз цвета сланца, и ей показалось, будто она их узнала. Клаус был красив на немецкий лад, а таких пронзительных, будто острие ножа, глаз она не видела ни у кого. Он выглядел не как воинственный гунн, а как усталый человек, плохо понимающий, что его ждет впереди.

– Спасибо за Рожде…ство Willkommen, – запинаясь, произнес Клаус Краузе, и Том тепло пожал ему руку.

– Заходите! Будьте гостями. Это Ленора, моя супруга, а это малышка Ширли, – добавил он, а дочка не сводила восторженных глаз со свертка под мышкой у Клауса.

Егоза, подумала Нора. Но ее тронуло, что немцы явились в гости не с пустыми руками. Клаус увидел под елкой другие подарки и спокойно положил туда и свой. Ширли страшно не терпелось посмотреть подарки, но у нее еще был рождественский чулок и большой подарок от Санты, так что пускай подождет. Нельзя баловать ребенка, даже на Рождество.

Стол был накрыт в столовой лучшей камчатной скатертью, на нем лежали самодельные хлопушки и бумажные шляпы. Раз уж Нора взялась за дело, все будет как надо, без халтуры, хоть их гости и немцы.

Она видела, что мужчины нервно оглядываются по сторонам, а молчание затягивается. Дам-ка я им поручения; может, тогда они расслабятся, решила она. У Тома была другая идея – он принес пыльную бутылку вина из пастернака, еще довоенного, припасенного для праздника, крепкого. Этим вином можно было заправлять «Спитфайры»; оно быстро развязывало язык и убирало всякую неловкость.

Стряпуха была слишком занята, чтобы присоединиться к братанию. Она оставила мужчин и занялась делами на кухне, когда к ней пришел Клаус и вызвался помогать. Мужчина на кухне – неслыханная вещь для Долин, и Нора поручила ему носить на стол столовые приборы и рюмки, которые специально для такого случая были перемыты, начищены и украшены бумажными фестонами и колокольчиками. Ей не хотелось, чтобы немцы сочли англичан дикарями.

В подставке для яиц лежал букетик рождественских роз, у каждого столового прибора хлопушки и бумажные ленточки. Ширли прыгала от восторга. От запаха гуся у всех текли слюнки. Но по традиции сначала подавался йоркширский пудинг. Нора надеялась, что каждая порция получится пышной.

– Спасибо… вы давать нам gut Willkommen. – Английский у Клауса был на таком же уровне, как ее школьный немецкий, но они понимали друг друга. Его стремление угодить раздражало ее, и от этого она нервничала еще сильнее. Это был ее звездный час, она решила показать этим немцам, что такое йоркширская кухня, сделать все аккуратно и чисто. Пора было прогнать его и заняться угощениями без этого пронзительного взгляда.

* * *

«Наступает Рождество, гуси стали жирными…». Ширли танцевала по кухне. Гусь получился роскошный, сочный; мужчины набросились на еду, словно неделю голодали. Пудинг поднялся до самых краев, да к нему был подан винный соус, а Ширли нашла серебряные монетки по три пенни, и все смеялись, когда папа сделал свой обычный фокус – и извлек изо рта фунтовую купюру.

Когда допивали вино из пастернака, долговязый, не говоривший по-английски, пытался объяснить, что они едят в Германии в канун Рождества, а другой немец старательно переводил.

– Вечером перед Рождество мы зажигать в окно свеча для Christkinder… Христос… ребенок… Как это говорить? У нас большой елка и много фруктов и Stollen… рождественский хлеб.

– А мы можем так сделать? – Ширли очень нравился младенец Иисус в яслях.

Потом долговязый показал затертые фотки его жены и девочек, хорошеньких, с косами, уложенными вокруг головы. Второй показал фото матери с отцом. Том поинтересовался, где они жили.

Немец покачал головой.

– В Дрезден, но сейчас нет. Боюсь, они погибнуть.

– Должно быть, вы хотите домой, – сказал Том.

– Я просить и просить, чтобы меня послать домой, но в Дрезден сейчас русский солдат. Я хочу найти мой сестры, – ответил немец.

Они старательно соблюдали хорошие манеры и улыбались проделкам Ширли, и ей это нравилось. Второй немец был похож на киноартиста, но у его был шрам возле уха, и Ширли все время поглядывала на него. Он понял ее взгляд и, улыбаясь, потрогал свой шрам.

– Я прыгнул из окно… Такой быть озорник! – улыбнулся он, и она покраснела, понимая, что неприлично так таращить глаза.

Потом за столом стало шумно, а когда к чаю приехали гости с соседних ферм, все сидели за столом, на котором еще ничего не было убрано.

Местные фермеры привезли с собой собственный контингент военнопленных и моментально очистили стол от грязной посуды, чтобы началось настоящее веселье. Они толпились в холле, пели и затеяли игры: «Прицепи хвост ослу», «Подмигни убийце» и «Жмурки».

Ширли нравились эти игры. Она казалась себе принцессой в своем розовом бархатном платьице с дымчатым лифом. Длинноногий немец стучался головой о балки и рычал как лев. Все веселились, но потом папе и другим фермерам нужно было браться за работу. Немцы стали им помогать, чтобы быстрее покончить с делами.

Ширли присоединилась к добровольным помощницам, и ужин получился королевский: холодное мясо, фермерский сыр, бисквиты и рождественские хлебы. Мамочка что-то напевала под нос, а это всегда хороший знак.

* * *

– Фрау Сноуден, я хотеть благодарить вас, вы, как мы говорить, gemьtliche Frau, теплая леди, мой сердце полный благодарность. Мы не ждать такой Willkommen. Англичанин мы не ждать. Я приветствовать вас, – сказал Клаус, щелкнул каблуками и склонил голову. Нора почувствовала, что ее руки дрожали, когда она убирала рюмки с подноса.

Внутри ее все трепетало. В суматохе ее переполненной кухни происходило что-то настолько неожиданное, что у нее перехватило дух. Как могла она испытывать такую симпатию и тепло к этим незнакомцам, которых она увидела лишь несколько часов назад? Странно, но ее горечь испарилась подобно спиртовым парам из пудинга. Она не знала ни их самих, ни того, что они сделали. Может, они убивали женщин и детей, застрелили сына их соседей, но когда Клаус глядел на нее своими серыми глазами, она испытывала лишь жалость, а не ненависть. Ей хотелось ответить ему таким же долгим взглядом, но это нехорошо. Что тогда подумает о ней бедный Том?

Как хорошо, что она не поленилась и надела свое лучшее зимнее платье – из шерстяного крепа, насыщенного каштанового цвета; оно аккуратно облегало ее фигуру, подчеркивая полную грудь и тонкую талию. У нее было крепкое, но пропорциональное сложение. Спереди ее волосы были зачесаны кверху, а румяное лицо радовало здоровьем. Ее лучшие чулки были аккуратно заштопаны, но она жалела, что они шерстяные, а не нейлоновые.

В холле кто-то сел за пианино, и все ринулись танцевать. Том и Ширли прыгали по комнате, а Большой Ханс танцевал с дочкой их ближайших соседей.

Клаус занял место за пианино, и пленные встали плечом к плечу и стали петь рождественские гимны. Потом, в честь этого дня, Нора протиснулась, села рядом с ним и сыграла знаменитую мелодию «Лили Марлен». Она ощущала его сладкое дыхание, оно наполняло ее ноздри; ощущала близость его губ, когда все пели песню.

Внезапно она испугалась. С ней творилось что-то странное. Ее щеки пылали. На секунду они глянули друг на друга, и этого было достаточно, чтобы понять, что происходило; это был краткий момент понимания, быстрый, но настолько многозначительный, что Норе стало стыдно. Ей не верилось, что все присутствующие в комнате не видели, как они переглядывались.

– Мне нужно на кухню, – пробормотала она. Ширли прыгала по холлу.

– Потанцуй со мной, потанцуй со мной, Санта– Клаус!

Все посмеялись на эту ошибку, но Нора застыла в дверях, завороженно глядя, как он подхватил ее дочку и закружил по полу, худой и длинноногий, с орлиным профилем, скорее грек, чем наци. На краткое мгновение она едва не приревновала его к собственной дочке. Потом он поднял глаза и улыбнулся; ревность пропала.

Это тебе Уинтергилл, а не Голливуд, вздохнула она. Война закончилась, этот мужчина сейчас далеко от дома, изголодался по женскому вниманию. Он не Эррол Флинн, она не Кэрол Ломбард. Пусть их места связаны с сестрами Бронте, но такой романтики здесь не густо. Клаус в этот день наслаждался свободой, не более того. Но все-таки…

Чай был подан наверху в старом салоне, где Джосс и Джекоб Сноудены устраивали свои знаменитые праздники. Джекоб глядит на них с фотографии, висящей возле двери, и радуется, что Рождество снова пришло в их «Дингли Делл». По кругу пошли сэндвичи, чаши с лакомствами и жестяная банка с ирисками. В карточках не было ничего для Рождества. Но продовольственные карточки были забыты, когда в Уинтергилл-Хаусе началось шумное веселье. Ремни, корсеты были расстегнуты, галстуки развязаны, когда всем стало жарко от огня, угощений и выпивки. Соседи, солдаты, дети – все сидели на полу, тесно прижавшись друг к другу, и молчали, испытывая ностальгию по лучшим временам, когда война еще не сделала их врагами. Клаус подвинулся, освободив Норе место на полу. Кто-то начал историю о баргесте, таинственном белом псе, символе смерти и разрушения, который водился в Долинах. Когда они сидели на полу возле огня, Норе ужасно захотелось прикоснуться к руке Клауса, погладить его пальцы, но она поскорее убрала свои руки подальше, чтобы избежать такого искушения. Должно быть, она слишком много выпила.

«Как я смею даже думать о таком, когда рядом со мной муж и ребенок? Этот мужчина совсем чужой», – стыдила себя Нора. Она была скована верностью и чувством долга. Страсть и супружеские измены, происходившие в книгах об Эмме Бовари и Анне Карениной, не годились для Леноры Сноуден, фермерской жены, недавно назначенной секретарем Женского института.

* * *

– Давай посмотрим подарки, которые лежат под елкой, ладно? – заныла Ширли, нетерпеливо глядя на мать. Она устала, переела и хотела спать.

– Подожди минуточку, милая, – прошептала мама. Ее щеки покраснели. Ширли не нравилось, что она сидит с мистером Клаусом. Ведь он был никакой не Санта, а просто солдат, который все время смотрел на маму. Отвлекал ее, и она опять дернула ее за рукав.

– Пойдем, ма… Я хочу посмотреть подарки.

Папа помахал ей рукой, и Ширли побежала вниз по лестнице к большой елке, где лежал коричневый сверток, перевязанный бечевкой.

– Можно я открою? – спросила она, уже срывая бумажную обертку. Под бумагой оказался красивый резной домик, раскрашенный в яркие цвета.

– Имбирный домик! Его можно есть? – воскликнула она. Клаус улыбнулся и покачал головой.

– Это рождественский домик для твой кукла, фройляйн Ширли. Глядеть, спереди дверца. Ja? Это домик из meine Heimat… мой родина. – Солдат улыбнулся, гордясь своей работой.

– Какой он красивый, словно имбирный домик Гензель и Гретель, – сказала мама. – Огромное спасибо, но в этом не было необходимости.

– Ja, но это так, – возразил Клаус. – Дома у нас много маркетс перед Рождество, там продавать деревянный игрушка, Glьhwein – горячий вино и… травы – но теперь все, конец, – ответил он, словно разговаривал только с мамой и не обращал внимания на Ширли.

– Скажи дяде спасибо, Ширли. Это замечательный домик. Ступай, принеси подарки для наших гостей, – приказал папа, и она снова спустилась вниз к елке и принесла два свертка для немцев.

– Это для нас, Ханс… danke… danke. – Они распаковали подарки, словно те были из золота. Там были всего лишь две пары грубых шерстяных варежек и шарф. – Вы вязать для нас? – Они были такие довольные. Разве могут понравиться такие скучные подарки?

– Нет, она не вязала, они из Женского института, – сообщила Ширли.

– Теперь мы с вами знакомы, и я свяжу что-нибудь для вас обоих, – сказала мама и показала на папин свитер. – Один для тебя и для тебя, ja?

– Ты не умеешь вязать, – прошептала Ширли.

– Умею, если захочу, – огрызнулась мама, и Ширли чуть не заплакала.

Все смеялись, но немцы глядели на свои подарки со слезами на глазах.

– Danke, danke, с Рождеством, – с улыбкой на лице пробормотал Большой Ханс, ласковый великан.

– Вы очень gut, вы пожимать наша рука и дать нам gut подарки. Мы никогда не забыть, – сказал мистер Клаус.

– Все хорошо, давайте еще что-нибудь споем у пианино, – крикнул папа. Они пели до хрипоты, по большей части рождественские гимны, немецкие и английские, хлопая друг друга по спине. Ширли было неприятно смотреть, как глупо вела себя мама. И она обрадовалась, когда за гостями приехал грузовик. Завтра ее родители будут такими, как обычно.

* * *

Небо было ярким и чистым. Христова свеча еле горела на окне у Ширли, из которого всегда дуло. День закончился, и Нора поникла от усталости.

– По-моему, надо попросить, чтобы этих двух парней прислали к нам на работу, – сказал Том, посасывая трубку. – Они прекрасно нам подходят, ты согласна?

– Я не знаю, не уверена, – ответила Нора, внезапно испугавшись чего-то.

– Ты можешь научить их говорить по-английски.

– Они не должны жить в нашем доме.

– В Боковом амбаре есть комнатка, где ночуют ирландцы во время сенокоса. Мы можем ее приготовить, и у них будет свое жилье. Я не люблю упускать выгоду, а Большой Ханс будет делать работу за двоих, – засмеялся он. – Как ты думаешь, девушка?

Что могла она ответить. В делах фермы он был босс. И помощь им была бы нелишней. Но в появлении на ферме немцев была и опасность. Ей бы предложить что-то другое, но она, неожиданно для себя, улыбнулась и кивнула.

Встреча с Клаусом пробудила в ней странные чувства, у нее все пекло и трепетало в груди, словно она была глупая школьница. В маленьком романтическом искушении не было ничего предосудительного. Нельзя было лишь поддаваться ему, ведь она жена, мать и добрая христианка. Конечно, ей нечего опасаться такого решения мужа, верно?

* * *

Потом Ширли смотрела несколько недель, как ее мать вязала быстрыми пальцами те свитера, простым фасоном, из распущенной старой шерсти, которую пряли и красили в домашних условиях. Большой Ханс, как она теперь называла его, был такой огромный, что на него ушла шерсть с целой овцы. Каждую свободную секунду она звякала спицами, погрузившись в свои мысли, и ей было некогда поиграть с дочкой в настольную игру «Змеи и лестницы» или «Лудо».

– Мне надо вязать, – повторяла она.

Потом пришла пора снежных бурь, и Ширли не могла ходить в школу, а сугробы наметало такие, что им приходилось постоянно расчищать подъезд к дому. Почтальон ходил по каменным стенкам, а толпы работников с лопатами пытались чистить большую дорогу, чтобы по ней могли проехать грузовые «молоканы». В их амбаре жили два немца, но потом пришло известие, что Большого Ханса отпускают домой. Ему не терпелось поскорее уехать, и он взял снегоступы и палки и стал пробираться к дороге, захватив с собой их почту и сливочное масло для лавок.

Потом разыгрался буран, и им пришлось таскать воду для коров и пытаться спасти овец, занесенных снегом. Каждое утро папа, мистер Клаус и еще один работник возвращались замерзшие. Ширли видела только их глаза, смотревшие из-под обледенелых ресниц, а в остальном они походили на снеговиков. Мама хлопотала возле них.

– Заходите скорее, согрейтесь, – кричала она, а Ширли прыгала на руки папе. Мама пыталась согреть их горячим бульоном.

– Нам нужно согреться как следует, – говорил папа. – Поставь котел на огонь, и пускай парень отмокает в ванне перед огнем. Ему нельзя возвращаться в свою комнатушку, пока он не оттает.

Ширли решила, что это игра, когда родители наливали ванну. Мама выставила ее за дверь, когда Клаус стал раздеваться.

– Нам с тобой не нужно там находиться, – шепнула она, но Ширли заметила, что мама то и дело бегала на кухню, потому что вечно что-то забывала, и что у нее пылало лицо, и она была вся сама не своя, непохожая на обычную маму.

Одним-единственным взглядом Нора оценила его наготу. Хорошая фигура, на голых плечах сохранялся летний загар, мышцы выпуклые, бедра узкие, а у Тома они мясистые и широкие. Она схватила полотенца и сбежала в холл, подальше от дальнейших впечатлений. Он очень красивый, и ей не нужно смотреть на него.

– Перестань, больно! – закричала Ширли, и Нора поняла, что слишком крепко сжала ее руку.

– Прости, милая, – прошептала она; у нее кружилась голова, и вообще, она чувствовала себя глупо.

Дни шли за днями, складывались в недели. Том настоял, чтобы она давала Клаусу настоящие уроки английского, и вечерами немец чинно сидел за кухонным столом, она пыталась завязать с ним беседу, давала письменные задания, а Ширли в это время приставала с разными вопросами. Неудивительно, что особых успехов он не делал. Вокруг фермы бушевали метели, сугробы отрезали от дома даже Боковой амбар, и Том предложил, чтобы она приготовила Клаусу постель в большом доме.

Сказано не было ни слова, даже ни намека, но когда в тот вечер Нора поднялась по лестнице в спальню, она знала, что как-нибудь ей надо сделать, чтобы они оказались наедине. Лежа в постели, она дождалась, когда в доме все затихнет, а когда Том захрапел, надела халат и пошла к лестнице. Возле спальни Клауса она тихонько кашлянула, потом громче и громче, но ничего не произошло. Так она долго и напрасно ждала с бьющимся сердцем, потом медленно поплелась к себе. Все получилось очень глупо…

Тут она заметила, что под дверью верхнего салона мелькнул свет, и заглянула туда. Там сидел Клаус, нервно стиснув пальцами колени. Он поднял голову и улыбнулся.

– Фрау Сноуден – Ленора – я должен с вами поговорить. Я думаю о вас все время, днем и ночью. Я должен уйти.

– Я тоже думаю, – прошептала она и, вся дрожа, села рядом с ним в полутьме, при слабом свете мигавшей свечки.

– Я никогда не забуду вашей доброты… и доброты вашего мужа… Это плохо, я знаю. – Он опустил голову на руки, и она поняла, что он плачет. В одно мгновение она обняла его, крепко прижалась к его груди и тоже зарыдала от безнадежности их любви друг к другу. Вот так, в ледяном салоне, их губы нашли друг друга, а тела подтвердили их чувства. То, что случилось между ними, было так же естественно, как дыхание или разговор. К чему тратить драгоценные минуты на слова, когда тела могут выразить это гораздо полнее?

В последующие дни не было никакого стыда, лишь отчаяние и попытки использовать любой момент. Клаус вернулся в Боковой амбар, несмотря на протесты Тома, что там слишком холодно. Нора под любым предлогом навещала его там. В его объятьях все ее угрызения совести быстро испарялись. Лишь потом, лежа в холодной постели рядом с храпящим Томом, она понимала, что совершала безрассудные и непростительные вещи, что предавала свою семью. Но, как ни пыталась, она не чувствовала своей вины, а только печаль и отчаяние, что Клаус скоро уедет, и она больше никогда его не увидит.

* * *

– Ступай и найди маму! – крикнул папа. – Она в Боковом амбаре, занимается английским с Клаусом.

Снег почти не падал, двор был расчищен, и немец мог возвращаться в свой лагерь. Он больше ей не нравился, хоть она и не знала, почему. Он не играл с ней, как Большой Ханс. Зато он играл в карты с мамой, и она давала ему эти глупые уроки. Мама всегда была слишком занята, чтобы поиграть с ней в карты или почитать книжку, как раньше. Папа был занят, кормил овец, которые пережили снежные бури, а ей пришлось снова идти в школу.

Никто особенно ею не занимался. Она воображала себя невидимкой, пряталась за дверью и слушала разговоры взрослых. Она ходила на цыпочках и неслышно подкрадывалась, как та смешная леди, которая проходила сквозь стены, хотя мама не верила, что она живет в их доме.

Ширли побежала по мощеному двору к боковой двери амбара, но та была закрыта. Она крикнула, но никто не отозвался, и она решила войти и заглянуть в комнату Клауса, просто из любопытства. Хихикая, она поползла на четвереньках, а когда заглянула к Клаусу, там никого не оказалось. Кровать была смята, а на полу валялся мамин кружевной платочек. Она подняла его и почему-то сунула его в свой рукав. Просто знала, что важно не оставлять его там, у кровати. Так где же они?

– Я не могу их найти, – крикнула она отцу.

– Наверное, пошли за хворостом… Ничего, милая. Наверно, они скоро вернутся. – Он улыбнулся и продолжал работать.

Тогда-то Ширли и решила, что она Дик Бартон, специальный агент из радиопередачи, и пошла их искать. Маме надо быть на кухне и готовить чай, а не гулять по лесу с этим солдатом мистера Гитлера.

* * *

Клаус устроил для них ложе в лесу у замерзшей речки. На земле под деревьями почти не было снега; они лежали на своих плащах, спрятанные за кустами, и любили друг друга словно в последний раз. Она никогда не знала такой страсти; от каждого прикосновения, от каждого поцелуя ее тело наполнялось восторгом. В ней словно горел огонь, даже в самые холода. Заниматься любовью под открытым небом – им с Томом и в голову бы это не пришло. Правда, она никогда и не испытывала к Тому тех чувств, которые теперь нахлынули на нее. Она словно глотала каждый день сильный наркотик и ужасно страдала, когда его не было.

Всякая усталость от войны и бедности, метелей и холода пропадала в эти несколько украденных часов, когда они были одни. В отчаянии, с которым они любили друг друга, тонули всякая вина и стыд.

– Ты – это он, а я она, и мы одно целое, – шептала она ему на ухо.

Тут Нора услышала крик кроншнепа, летевшего вдоль реки. Птицы возвращались. Значит, близко весна, и злые холода уже позади. Ее сердце дрогнуло от этого крика, а на глаза навернулись слезы облегчения. Они пережили эту ужасную зиму, и она лежала в объятьях любимого.

– Мне пора идти, – сказал Клаус. – Скоро за мной пришлют, и я уеду.

Нору охватила паника, она обняла его. Нет, пусть он не уезжает с фермы, ведь они нашли друг друга. Дороже этих украденных минут для нее ничего не было.

– Нет… нет, я никогда тебя не отпущу.

– Поедешь со мной… и с Ширли? – прошептал он.

Нора вскочила, словно ее окатили холодной водой.

– Мы не можем… Больше не говори об этом, Клаус.

Он грубо привлек ее к себе, в жар своих рук. И Нора опять забыла обо всем.

* * *

Ширли шла через Ганнерсайд Фосс по их сырым следам, оставшимся на тропинке, которая вела к реке. Теперь она превратилась в храброго индейца, выслеживавшего ковбоев, как в кино. На ней были резиновые сапоги, зимнее пальто и берет. Она собиралась разыскать маму с мистером Клаусом и отругать их за то, что они ушли гулять без нее.

Она скользила в сапогах по подтаявшей дорожке, мокрый снег падал за голенища, ее колени потрескались и болели, но их все не было видно. Но до нее доносились странные звуки, словно крики раненого животного, и она шла на них в глубь рощи. Вокруг стало темнее, ветки преграждали ей дорогу, цеплялись за пальто, но потом она вышла на поляну.

Тогда она увидела, как они боролись на земле, перекатывались, кричали и целовались, а у мамы была задрана юбка и Ширли закричала, и они подняли головы и увидели ее, и она убежала, потому что знала, что они спаривались, как животные, когда боров влезал на свинью и бык на корову. Она бежала и бежала к замерзшей реке. Они делали что-то нехорошее, и она это знала, и что она скажет папе?

Тогда-то ей и показалось, будто она видит добрую седую леди, махавшую ей с другого берега. Она-то уж подскажет ей, что делать. Через речку можно было перейти по камням, только надо знать, где они лежат. Если она перейдет, то будет в безопасности.

* * *

– Ой, подожди! – пронзительно закричала Нора, увидев лицо дочки, и вскочила на ноги, чувствуя такой страх и стыд: ведь ее маленькая дочка видела их в таком виде. – Нет, нет. Нет!.. Ширли, подожди!.. Вернись, милая. Мамочка тебе все объяснит… Ох, нет!.. Нет!

Клаус бежал впереди нее по сугробам большими прыжками; Нора скользила по раскисшему склону, цепляясь за ветки, на серо-белый берег реки, и в ее голове была единственная мысль: нужно объяснить дочке, что это была лишь глупая игра, ведь Ширли слишком мала, чтобы понимать, как было на самом деле. Кого ты дурачишь? Ширли убежала от них… она все поняла. Ой, Господи, прости меня. Что я наделала?..

Когда она рванулась сквозь кустарник к реке, еле дыша от ужаса и стыда, Ширли медленно шла по льду, который уже трещал под ее крошечным весом.

– Стой!.. не шевелись! Ох, Клаус, сделай что-нибудь! – завизжала Нора, предчувствуя беду, но Клаус уже вышел на лед, чтобы спасти девочку. При виде них Ширли застыла.

– Achtung! Не двигайся… Стой… Жди меня! – закричал он. – Найди длинную палку, – велел он Норе. – Лед для меня слишком тонкий. – Жестами он показывал испуганной девочке, что ей надо встать на четвереньки или лечь на лед.

– Делай, что он говорит! – Нора подбежала к реке и лихорадочно высматривала какую-нибудь сломанную ветку. Но все ветки примерзли к земле. – Распластайся на льду как коврик, – крикнула она. – Пожалуйста, делай, что говорит Клаус!

Ширли не шевелилась, застыв от страха. Нора понимала, что в их распоряжении считаные секунды, и, что было сил рванула на себя какой-то подгнивший шест. Еще она завязала узлом рукава своего пальто и прикрепила его к шесту.

– Вот, Клаус… Спаси ее! Господи, спаси ее! Помогите! – закричала она, когда подняла голову и увидела фигуру, которая удалялась от реки и растаяла в тумане. – Помогите нам! – пронзительно закричала она. Но там уже никого не было.

Клаус полз по льду на животе и протягивал палку девочке, а Ширли с опаской присела на корточки, но все-таки слушала его слова.

– Иди сюда… Ширли… Берись за пальто, и я вытащу тебя на берег…

– Нет, не могу! Я упаду в воду… Я не умею плавать, – протестовала она, но Клаус ждал, ни на секунду не отрывая от нее взгляда.

– Я умею плавать и поплыву за нас двоих.

– Делай, как он говорит, дочка! – кричала с берега Нора, протягивая к Ширли руки.

* * *

Ширли помедлила секунду, видя панику на лицах матери и солдата, даже сделала вид, что катается на льду, помахала рукой седой леди, но потом услышала треск льда, и ее ноги оказались в ледяной воде. И тогда обрадовалась, что Клаус близко, но одновременно испугалась. Ведь он хотел забрать маму у нее и папы. Они занимались любовными делами и целовались, как в кино, и она должна рассказать обо всем папе. Но, может, Клаус ее утопит, чтобы никто не узнал про них с мамой?

Она слышала мамины крики. Вода была ледяная, и ноги быстро онемели. Ей надо было идти к Клаусу, но она боялась. Тогда она оглянулась, чтобы посмотреть на седую леди, но та уже исчезла, как всегда, когда появлялись взрослые.

Теперь Ширли совсем не чувствовала своих ног, а скоро и провалилась в воду по плечи. Тогда она поскорее ухватилась за рукав маминого пальто, привязанного к шесту. Пришлось ей довериться солдату мистера Гитлера, чтобы он вытащил ее на берег. Но вдруг он бросит ее и она пойдет ко дну?

– Нет, не могу! – закричала она; лед под ней подломился, он сковывал все ее движения, а она слишком устала, чтобы работать руками; и стала погружаться в темную воду.

Внезапно сильная рука схватила ее за рукав; на секунду Ширли ушла с головой под воду, но рука тянула и тянула ее к берегу. Девочка с трудом дышала, вода то и дело попадала ей в рот, но вот уже ее колени больно ударились о камни, и через секунду ее уже обнимала мама. Все плакали и дрожали, а ей было холодно и хотелось спать.

* * *

Как странно, что время остановилось и растянулось на часы в те минуты, когда Нора смотрела, как ее любовник вытаскивал Ширли из ледяной реки. Дочка показалась ей безжизненным комком одежды. Клаус сорвал с себя шинель и китель, оставшись лишь в дырявой нижней рубашке, достаточно сухой, чтобы завернуть в нее дрожащего ребенка. Они закутали Ширли во все сухое, что было на них, затем медленно понесли ее домой. Нора даже не помнила, как они добрались до фермы. Клаус нес Ширли всю дорогу, а во дворе ее взял Том.

После этого все говорили мало. Ширли строго-настрого запретили ходить одной на реку. По льду ходить интересно, но местами он бывает слишком тонким. Ну а дети проваливались в реку и будут проваливаться. Клаус стал героем дня. Ширли была в шоковом состоянии и почти ничего не помнила; она лежала в постели, обложенная бутылками с горячей водой.

– Ну, я задам этой девчонке… как она нас напугала! – закричал Том, а Нора поскорее вступилась за дочку.

– Не надо этого делать! Она ведь маленькая… ну, сделала ошибку. Не усугубляй ситуацию. Все хорошо, что хорошо кончается. Оставим все так, как есть, – воскликнула Нора. – Мы вообще могли ее потерять.

– Угу, и мы должны благодарить Клауса, он ее спас. Он замечательный парень, это точно.

Нора дрожала от страха и стыда. Том ни о чем не подозревал, и она чувствовала себя ужасно, потому что предала его доверие. Если бы он знал, что было на самом деле. Расскажет ему Ширли или нет?

Том рассказал о случившемся газетчикам, и вся округа узнала, что сделал их военнопленный. В церкви люди жали ему руку, а он краснел. Как-то утром почтальон принес ему документы для возвращения на родину.

– Сообщи ему радостное известие, – засмеялся Том, словно делал им большое одобрение. – После всего, что он сделал для нас, он заслужил право вернуться домой.

Нора так и села, едва дыша. Разве можно быть таким слепым и доверчивым? Это конец всему? Как же теперь она увидится со своим любовником, прикоснется к нему? Может, ей лучше во всем сознаться, поговорить с Томом? Сумеет ли она убрать боль со своего лица? Слишком легко было свалить на мужа весь свой стыд, всю свою вину. Да и как могла она признаться ему, что ее супружеская измена едва не стоила Ширли жизни? Ширли все знала. Нора, раздевая дочку, нашла в ее рукаве кружевной носовой платочек с вышитым цветком чертополоха, которым она пользовалась, когда была с Клаусом в постели. На безумное мгновение ей даже захотелось, чтобы Ширли рассказала отцу об увиденном, раскрыла обман. Тогда Нора уйдет с фермы и пешком последует за грузовиком, который наверняка приедет, чтобы увезти Клауса в Германию.

Она подумала о своей драгоценной дочке, перепуганной, растерянной, и все из-за нее. Почему она была такой легкомысленной? Ведь долг важнее, чем удовольствие – вот что вложено с детства в ее сознание. Она предавалась плотским удовольствиям, и теперь должна платить жертвой за нарушенные клятвы. Том не заслужил такого позора. Ее связь с Клаусом нужно прекратить, недавнее несчастье стало ведром холодной воды, вылившейся на эту безумную страсть. Но как могла она спокойно смотреть, если Клаус уходил из ее жизни?

* * *

Через месяц Ширли лежала в постели, обложенная игрушками и бутылочками с горячей водой. Возле постели стоял кувшин с ячменным отваром и лимонным соком. Иногда она лежала и слушала звуки, доносившиеся со двора: мычание коров в хлеве, стук ног по булыжнику, конское ржание в конюшне. Еще она слышала, как дети смеялись, бегали по чердаку над ее головой и перекликались. Они играли в салки, и ей очень хотелось побегать с ними.

Доктор велел ей выпить лекарство, но у нее опять болела голова, и она не могла ходить в школу. Ее знобило, болел живот, и мамочка иногда переносила ее в кухню и устраивала постель между двумя кожаными креслами. Тогда она слушала музыку по радиоприемнику, играла с собаками и новым работником, которого наняли вместо мистера Клауса.

Она радовалась, что мистер Клаус ушел. Мамочка снова стала прежней, и хорошо, что она заболела, ведь благодаря этому он ушел от них. Доктор говорил, что она так сильно заболела, потому что упала в речку и хлебнула грязной воды. И сейчас ей надо отдыхать, пока не снизится температура.

Она любила кухонные запахи, запах табака и слабых ягнят, согревающихся у очага. После зимних буранов урожай был неважным, большую часть своих овец они потеряли в заносах. Некоторых овец обнаружили в реке, они плыли словно бурдюки. Мама и папа сидели за столом и считали все свои потери, потом они подняли головы и улыбнулись ей.

– И все-таки мы не потеряли главное сокровище в нашем доме… – От этих слов она почувствовала себя очень важной, и одновременно ей захотелось спать.

Несколько дней у нее была нормальная температура, она гуляла во дворе и играла с собаками, но теперь все вернулось, и она не могла читать и выдерживать яркий свет. Доктор приезжал к ней каждый день и сказал, что хочет сделать анализ крови из ее руки. Она старалась не заплакать, но ей было больно, и мама держала ее руку.

– Не мешай доктору, – шептала она. – Тогда он поможет тебе поправиться.

Она не понимала, почему у нее желтое лицо, а иногда и зеленое; ей казалось, что она поправилась, но мамочка сидела с ней и не позволяла ей вставать. Но однажды день превратился для Ширли в ночь, и все закружилось как карусель.

Маленький мальчик в серебряной жилетке сел на кресло возле камина и улыбался ей. Она еще подумала, что он ее одноклассник, только она не может его узнать, и спросила у мамочки, кто он такой.

– Какой мальчик? – улыбнулась мамочка. – Ты фантазерка. Вероятно, у тебя повысилась температура.

– Нет, я правда его вижу. Я часто слышала, как он играл на чердаке в салки… но сейчас он сидит у камина и глядит на меня. Он сказал, что его зовут Уильям.

Мама посмотрела на нее и наморщила лоб.

– Сейчас ты примешь лекарство. У тебя сильный жар. Тебя надо отвезти в больницу, там тебе станет лучше. Я понимаю, это далеко от дома, но мы будем навещать тебя, когда нам позволят.

– Я не хочу уезжать… Почему я не могу остаться здесь и играть с детьми?

– Тут нет детей, дочка. Тебе все это только кажется. Ну а теперь поспи, и тебе станет лучше. Спокойной ночи, детка, да хранит тебя Господь.

Смешные эти взрослые, они даже не могут тебя выслушать. Как же мамочка не слышит, что наверху играют дети? Ведь они зовут: «Приходи к нам, Ширли, поиграй с нами!» Вот и сейчас ее спальня наполнялась улыбавшимися детьми в забавной одежде и шапочках. Все они с улыбкой глядели на нее, а многие кружились по комнате. Как хорошо и весело стало в комнате, и Ширли внезапно почувствовала, что у нее есть силы, что ей хочется вскочить с кровати и играть вместе с ними…

* * *

В тот год была холодная весна; все запоздало, овцы принесли мало ягнят. Нора никуда не ходила, сидела на ферме. Ее оставили в покое, чтобы она сама справилась с потерей дочки. Не из-за черствости, нет, просто все понимали, что лучший лекарь – время. Она ездила смотреть на их новых овец, радуясь, что может быть одна, наедине со своими мыслями. Ведь только что Ширли была главной в ее жизни, и вот теперь ее нет, а в сердце матери осталась зияющая дыра, которую уже ничто не заполнит. Том занимался своими делами и почти всегда молчал. Да и сказать было нечего. Впрочем, он настоял на том, чтобы они съездили в июне в Скиптон на местную ярмарку, – мол, надо развеяться.

На ярмарке царил фермерский дух, шла торговля оборудованием для ферм, была устроена выставка породистых лошадей, но было много интересного и для женщин, а также продавалась местная продукция. Муж занялся своими делами, а Нора бродила среди чужих людей, которые не знали про ее беды, и ей было хорошо. Вдруг ее кто-то взял под локоть. Она обернулась и увидела человека, которого боялась увидеть больше всего на свете. Это был Клаус.

Он был одет в твидовый пиджак и старые вельветовые брюки. Его лицо было покрыто загаром. Она отвернулась от него, но он крепко держал ее за руку.

– Нет, не уходи! Я знал, что ты приедешь сюда. – Он помолчал и стащил с головы кепку. – Я знаю про Ширли. Мне сказал об этом мой знакомый из лагеря; он работает возле Уинтергилла. Я не уехал в Германию. Там у меня никого не осталось. Все, что мне дорого, здесь. Я работаю на ферме возле Линкольна… без холмов и снега, хороший дом… Мы можем начать все сначала. – Он улыбался и глядел на нее своими пронзительными глазами.

– Мы?

– Мы с тобой… начнем новую жизнь. Поедем со мной.

Нора посмотрела на него, как на пришельца с Марса, и попятилась.

– Зачем мне ехать с тобой?

– Потому что мы с тобой родные. – Клаус пытался выразить свои чувства и нервно мял кепку. – Я буду работать изо всех сил ради нас…

– Перестань! Немедленно перестань. Ты забыл нашу Ширли?

– Тогда все было ужасно. Но у нас будут другие Kinder…

– Она умерла, потому что увидела нас в лесу и побежала по тонкому льду. Мы убили ее, ты и я, мы словно нарочно ее утопили. Это наша вина… Как после этого я могу жить с тобой?

– Но ты ведь не любишь мужа, – сказал он с мольбой, но она покачала головой.

– Почему ты так думаешь? Есть любовь, похожая на фейерверк – вспышка ярких огней, а потом мрак, а есть любовь ровная и постоянная, как свеча, – вот она-то и бывает между мужем и женой. Я должна быть рядом с моей дочкой. Я не брошу ее одну на кладбище.

Клаус покачал головой.

– Нет, нет! Она не должна мешать нашей любви. Она умерла, и мы больше ничего не можем для нее сделать. Но я-то жив.

– Она уже помешала. Я никогда ее не оставлю.

– Не понимаю…

– Куда тебе понять? Ведь она не твой ребенок. Не приведи Господь, но когда-нибудь ты узнаешь, каково, когда у тебя вырвано из груди сердце. – Больше говорить было не о чем, и она поплелась прочь.

– Ленора! – позвал он, но она не обернулась, и он не увидел слез, которые текли по ее щекам.

* * *

Нора дождалась, пока Том ушел в церковь. Воскресное утро заканчивалось, на ферме было тихо и никого, кроме нее. Жаркое стояло в духовке, яблочный пирог ждал в кладовке, а перед Норой стояли бутылка шерри и бутылочка аспирина. Она сидела и глядела на них, а часы тикали и тикали. Ответ на все несчастья был перед ней, стоило лишь проглотить достаточную порцию лекарства и алкоголя… Нет, только не здесь, не в этом священном месте, где умерла Ширли. Нельзя омрачать ее память таким поступком.

Надев рабочий плащ и сунув бутылки в сумку, она пошла к роще, на то самое место, где она предала все свои принципы. Теперь она не заслуживала пощады, ей незачем жить. Том найдет себе другую жену, когда улягутся все ля-ля. Все спишут на депрессию и горе. Как она может жить без своей милой дочки?

Она сгорала от стыда. Клаус ушел из ее жизни навсегда, теперь он часть ее прошлого. А она никогда не забудет, как сидела рядом с умирающим ребенком, молила всех богов, чтобы Ширли осталась жить. Теперь ей казалось, будто она проснулась после пьяного сна, и вокруг нее утро, трезвое и холодное. Жить ей больше не для кого, впереди ее ждет время вины и раскаяния. Разве она сможет нести тяжкий груз стыда и обмана? Лучше уж покончить со всем раз и навсегда.

Она села на поваленное дерево и огляделась по сторонам. Самое подходящее место, чтобы уйти из жизни… Тихо, мирно, птички поют, колышется листва ясеней, буков, дубов, рябины, и трепещущий зеленый полог мгновенно делается серебристо-серым. Лес живет своей жизнью; после дождя светит солнце, потом выпадет снег и снова наступит весна. Вдруг ей почудилось, будто Ширли поет тот новый гимн, который пела на концерте в воскресной школе: «Я рада, что живу, что небо голубое… Рада утренней росе и тропинке в лесу…» Голос дочки звучал под деревьями, чистый и звонкий, и Нора вспомнила, с какой гордостью она смотрела на нее тогда, в церкви, а Ширли стояла на подмостках, одетая в белое платье…

В ту минуту она поняла, что смерть – слишком легкое бегство от боли. Она должна нести заслуженное наказание всю жизнь, до самой смерти. Должна как-то отплатить Тому, ферме и Ширли за свое ужасное предательство.

Она разрыла лесной дерн и закопала в него бутылки. Они – потакание ее слабостям, как и любовь к Клаусу, и частица ее сердца будет похоронена вместе с ними. Ничего подобного больше не повторится.

Согласие

– Мы потеряли Ширли, прежде чем смогли понять, чем она была больна. – Нора плакала, слезы лились по ее щекам. – Доктор делал все, что мог. Он думал, что у дочки менингит, но это было не так. Эту заразу она подцепила в грязной воде.

– Болезнь Вейля, лептоспироз, – сказал Ник. – Ее разносят грызуны.

– Ширли убила я, так же точно, как если бы я приставила пистолет к ее голове. – Нора уронила голову на руки.

– Это было просто невезение, что она хлебнула грязной воды из речки, – возразил Ник и погладил мать по плечу.

– Какое там невезение… То, что я делала, было постыдно. Даже не верится, что я была способна на такое. Вероятно, я сошла с ума, но я любила этого мужчину… Когда умерла Ширли, я едва не покончила с собой, выпив бутылочку аспирина.

– Как хорошо, что ты не сделала этого, иначе бы ты не рассказывала мне эту свою историю… Кстати, случайно ли… ну… меня назвали Николасом? И не я ли был с тобой и немцем, когда убирали сено от дождя?

Нора улыбнулась сквозь слезы.

– Конечно, нет. Ты родился намного позже, в день святого Николаса, вот тебя так и назвали. Мне никогда и в голову не приходила такая связь. Том долго уговаривал меня, а я все отказывалась. Не хотела других детей после случившегося. Хотела только ту, которую потеряла. Разве я заслуживала того, чтобы принести в мир новую жизнь? Я уж думала, что все позади, но тут родился ты. То, что у нас родился мальчик, я восприняла с облегчением, а Том был в восторге. Ты был всегда его сыном, и я не вмешивалась.

– Отец когда-нибудь подозревал тебя?

– Не уверена. Он был либо святым, либо дураком, раз так рисковал. Ведь он настоял, чтобы я давала уроки Клаусу. Он был слишком доверчивым. Вот почему, если честно, я рада, что мы избавились от Бокового амбара. Слишком много с ним связано воспоминаний. Мне стыдно, еще раз повторяю, но тогда мне это казалось очень важным. – Нора встала, не глядя на сына. – Ну вот, теперь ты знаешь, как все было… Я не оправдываюсь, но тогда я была молодая, в моей голове было полно глупых фантазий, а однообразная жизнь на ферме, однообразная работа мне страшно надоели. Меня сразили красивое лицо, все военные невзгоды и жалость к несчастному парню. И не было журналисток-психологов, которые рассказали бы мне о силе физического влечения. Мы вообще никогда не говорили о сексе. Мне бы, конечно, надо было самой иметь голову на плечах, но я хотела его и я его получила… Теперь-то никто и глазом не моргнет – сразу возьмет, что хочет. Давай… бери от жизни все… наслаждайся… В мои дни все было не так. Нас воспитывали по эдикту святого Августина: «Бери, что хочешь, но плати за это»… Я никогда не собиралась изменять мужу, вести себя так бесстыдно, но в душе я оставалась ребенком, девочкой, полной романтических грез. Это был мой маленький бунт, безумный роман, который внезапно начался и ничем не кончился, оставив после себя горе. Из-за этого умерла Ширли, и я никогда не прощу себя за это… Сколько ночей я сидела у окна, царапала на заледеневшем стекле ее имя, глядела на заснеженные поля под луной и думала, простила ли она меня. Потом глядела на заношенные коврики, на корыто и понимала, что я никуда не денусь от своего долга перед Уинтергиллом и всеми, кто в нем живет… Но жар той любви так никогда и не остыл. Остались горящие угли; когда я сижу у камина, на меня наплывают воспоминания. Интересно, жив ли Клаус и где он сейчас. И не осуждай меня, ведь то Рождество с немцами было давным-давно. Кто-то умный сказал, что несчастная любовь живет в сердце дольше всех.

– Почему ты всегда думаешь, что я тебя осуждаю? – возразил Ник. – Мы вообще впервые в жизни говорим с тобой вот так откровенно. Иногда бывает трудно осознать, что твои родители были когда-то такими же молодыми и глупыми, как ты сам. Теперь ты рассказала мне свою историю, и для меня многое прояснилось… почему ты никогда не говорила о моей сестре, почему защищала Мэнди. Ведь ты понимала мою жену, когда она стала изменять мне с Дэнни Пигиллсом, верно?

– Рыбак рыбака видит издалека, сын. Я видела их растущую страсть и не могла предостеречь тебя и сказать, что творилось у тебя под носом.

– Тогда ты меня подвела.

– Я хотела тебя уберечь, оградить от неприятной правды. Отец считал, что я поступаю жестоко. Но где-то в глубине души я боялась потерять и тебя тоже. Ведь я родила тебя, хоть ты и не просил меня об этом.

– Ладно, что там говорить, раз уж ничего не изменишь. Важно то, что происходит с нами сейчас. Но я рад, что ты рассказала мне о Ширли и о себе, а то я всегда себя чувствовал недостаточно хорошим.

– Ник, ты был для нас с отцом лучшим в мире сыном.

– Почему же ты не говорила мне этого раньше?

– Потому что мне было стыдно, и я не хотела, чтобы ты возненавидел меня.

– За что? За то, что ты живой человек и не смогла жить по своим высоким стандартам? Погляди на меня… сейчас мы оба в глубокой заднице. Наши ссоры делу не помогут, но зато мы можем вместе дать хорошего пинка Брюсу Стикли. Пока не знаю как, но мы прорвемся.

– Я не хочу прорываться… Хочу на пенсию.

– Я знаю. Уже слышал. Но должен быть какой-то выход.

– Ну, спроси тогда рождественскую фею, – пробормотала Нора. – У меня в голове пусто, никаких идей. Если такая полоса неудач продлится, в новом году мы с тобой окажемся на улице.

* * *

Ник пытался куда-то дозвониться, но бесполезно. Казалось, весь мир замер на две недели и вернется к жизни лишь после Рождества, а он, Ник, оказался запертым в лимбе между адом и раем и злился на свою беспомощность. Признание матери шокировало его сильнее, чем он хотел себе признаться. Он пытался отнестись спокойно к ее измене, но было все равно больно. Для его поколения сексуальная жизнь родителей была чем-то таинственным и неловким. Он никогда не видел их голыми, они никогда не проявляли никаких знаков физической привязанности друг к другу. Теперь он понял почему. Отец, должно быть, знал обо всем и не вмешивался.

Он новыми глазами посмотрел на портрет матери, стоявший на подоконнике. Как это он не замечал прежде искорку в ее глазах, чистейшую кожу и высокие скулы? В свое время она была просто красоткой. Конечно же, она привлекала к себе внимание. А эта ферма перемолола эту красоту, черты лица заострились, глаза потускнели. Мать осталась здесь, со своим мужем, – а вот Мэнди с трудом выдержала три года и смылась.

Ник поглядел в окно. Кто захочет тут жить, среди снегов, вдали от людей, получая в награду лишь вечные тревоги и тяжелую работу? Ни одна из его бывших подружек не выдерживала запаха фермы больше пары выходных. Теперь ему и подавно нечего предложить, кроме надежды. Ну, купит он новых овец, и что? Вот если бы каким-то чудом у него сейчас появились лишние деньги, чтобы хоть чуточку привести в порядок дом и двор, но все они истрачены на переделку амбара и плату за превышение кредитного лимита.

Тут он увидел, как девчонка Партридж в новом анораке носится по полю с собакой. Бедный ребенок, после такого тяжелого года она теперь останется и без Рождества. Удивительно, что они не уехали.

Кэй Партридж перестала быть для него загадкой. После того странного происшествия на дороге, когда она застала его, потрясенного и раздавленного, и после того как он услышал ее историю, ему нравилась ее компания. Теперь они оказались под одной крышей, и на носу Рождество. Внезапно ему понравилась вся затея матери.

* * *

Хепзибе тревожно. Снова начались рождественские праздники, вздыхает она. Опасность все еще рядом. Бланш решилась на худшее, но теперь они в безопасности под крышей дома, ее воля сломлена, но с хозяином не все благополучно. Печаль словно дым витает по дому, глушит всякую возможность праздничного веселья. Дом так и будет мрачным, а девчонка будет озорничать, если ее не отругают и не усадят за приличную работу. Что это она валяется без дела? Почему не прядет шерсть или не вышивает? Детей надо с малых лет приучать к работе на кухне, в сыроварне, или пускай читают свой букварь. Недаром говорится, праздные руки тянет к озорству…

Иви, декабрь 2001 г

Рождественское печенье Норы

2 унции (56 г) сахарной пудры

2 унции (56 г) порошка заварного крема

6 унций (170 г) маргарина

6 унций (170 г) муки


Хорошенько все смешайте, вылепите маленькие шарики и поставьте на холод.

Положите холодные шарики на смазанный жиром противень. Выпекайте 5 минут в горячей духовке при 190 °C.

Остудите печенье на решетке.

Украсьте цветной глазурью и серебряными шариками.

* * *

Иви лежала без сна и ждала рассвета. Потом соскочила с кровати и раздвинула шторы.

– Кажется, ты говорила, что пойдет снег. – Она подбежала к соседней кровати и начала будить мать. – Когда мы поедем к бабушке? Мне скучно.

– Ложись в постель, еще рано, – ответила Кэй и повернулась на другой бок, чтобы досмотреть сон. В том сне был Тим, и ей хотелось снова увидеть его лицо и почувствовать его присутствие. Еще ей хотелось плакать… Но маленькие пальчики ущипнули ее за руку.

– Перестань, Иви! Если ты уже выспалась, тогда почитай книжку или съешь батончик «уитабикс», – пробормотала она. Усталость тащила ее по спиральной лестнице назад в сон. Пожар вытянул из нее всю энергию. Скоро ей надо будет встать и помогать Норе, а не валяться в постели. Она приподнялась на локте и посмотрела на часы. Еще не было и семи.

– Тут нет «уитабикса». Я не люблю овсянку. Почему мы не возвращаемся к бабушке? – Теперь Иви дергала ее за рукав пижамы.

– Тогда ступай вниз и посмотри телевизор или видео.

– Мои видео все сгорели… Я хочу домой. – Ее хныканье звучало в ушах Кэй, как гул самолета. Она натянула на голову одеяло, чтобы заглушить протесты дочки. Иви стала стаскивать его.

– Найди себе что-нибудь и поиграй! – заорала Кэй, но тут же вспомнила, что у Иви не осталось игрушек.

Вот каким оно оказалось – бегство из города, от всей рождественской халабалы. Кэй словно жила в каком-то странном сне, и напряженные отношения между хозяевами не украшали ситуацию.

Вероятно, Сноудены ссорились. Эти ссоры были явно как-то связаны с пожаром. Возможно, они проклинали ее за беспечность, но это был нелепый несчастный случай. Все заверили ее в этом… Она откинула одеяло.

– Иди ко мне, дочка, полежи со мной немножко. Из-за пожара мы все стали раздражительными.

Иви залезла под одеяло. У нее были холодные ножки. В спальне было холодно, и Кэй порадовалась, что купила теплые пижамы.

– Как нас теперь найдет папа? – прошептала Иви.

Кэй похолодела.

– Он не сможет нас найти, милая. Я уже говорила тебе, что папа больше не вернется домой. Он попал в аварию, когда ехал на машине, и умер. Доктора пытались его спасти, но он слишком пострадал. – Она почувствовала, что Иви дрожит, и прижала ее к себе. Но девочка села.

– Он теперь с Иисусом на небе? Миссис Нора говорит, что там живут Ширли и Лавандовая Леди, но она все равно приходит сюда.

– Это только кажется, что она приходит. Призраков нет на самом деле. У папочки теперь нет тела, но он все равно тебя любит.

– Он обещал мне, что принесет большую елку, и не пришел, – озадаченно сказала Иви. – Если он на небе, то он может что-нибудь сделать. Почему в этом доме нет Рождества? Папочка может принести мне сюда Рождество?

– Ну, не совсем… – простонала Кэй, зная, что ей надо с осторожностью выбирать каждое слово. – Сейчас папочка не может этого сделать, но зато мы сами можем купить в магазине новую елку. Они там еще остались.

– В лесу много деревьев. Мистер Ворчун может срубить одну елочку. – Иви радостно запрыгала. – Я хочу елочку из леса.

– Мало ли что ты хочешь. Это не наши деревья. Зато мы можем купить елочку, чтобы все радовались.

– Я хочу елочку из того леса, где играет Белая Леди, – настаивала Иви. Она бывала упрямой, когда ей что-нибудь втемяшится в голову. Все эти разговоры о каких-то там леди в холле и в лесу беспокоили Кэй.

– Хватит болтать ерунду. Мы потом спросим у мистера Сноудена – и не называй его мистером Ворчуном. Они проявили доброту, поселив нас в своем доме.

– Я хочу к бабушке. Она сказала, чтобы мы приезжали. Вчера я позвонила ей и рассказала про пожар, – добавила Иви.

– Ох, зря ты это сделала. Они будут беспокоиться… Пожалуй, нам вообще не стоило сюда приезжать. – Кэй вздохнула.

Иви прицепилась к ее словам.

– Но ты поехала, и ты утащила меня из дома, от бабушки, а теперь мы тут застряли, и папа не сможет нас найти. Я ненавижу тебя! – закричала Иви и отвернулась от матери.

– Наш большой дом был продан, когда папочку направили работать в другое место. Мы думали, что поедем в Лондон, а у бабушки Партридж поживем лишь несколько недель. Ты помнишь Гленвуд Клоуз? А мне казалось, что тебе понравилось в Уинтергилле. – Кэй изо всех сил старалась говорить спокойно. К чему все эти серьезные разговоры и объяснения? Ведь раннее утро. Лучше ничего не говорить вообще, чем расстраивать ребенка.

– Мне тут не нравится, потому что не будет Рождества. Мне не с кем играть, нечего делать. Мне скучно.

Как я умею испортить все, что угодно, думала Кэй. Мне-то казалось, что я поступаю правильно, устраивая передышку. Но ничего у нас не получилось, а я так и не приняла никакого решения и не знаю, что буду делать в новом году. Мы так и будем скитаться по стране, как цыгане? Наших денег надолго не хватит. Ох, если бы не моя усталость! Я совсем как тряпка стала… Нехорошо. Дальше так жить нельзя.

Иви стала прыгать на матрасе. Кэй раздражалась все сильнее.

– Прекрати! Ты сломаешь кровать.

– Ну и пусть! Мне все равно!

– Зато мне не все равно, Джинива Партридж. Это не наша кровать, и нечего ее ломать. Мне надоели твои капризы. Вставай и чем-нибудь займись, пожалуйста. Неужели ты думаешь, что мне не хочется, чтобы у нас все было так, как при папочке, до того, как он умер? Но нет… Рождество уже никогда не будет для нас таким же веселым, особенно в этом году. Я хотела, чтобы бабушка с дедушкой отдохнули от нас, так что будь умницей. Я не могу поставить елочку прямо сию минуту, но потом обязательно это сделаю. Я не могу вернуть папочку и не могу вернуть назад то, что сгорело в пожаре, но попытаюсь сделать все, что в моих силах. Многим детям в мире гораздо хуже, чем тебе… у них нет ни родителей, ни дома, ни еды.

– Я не люблю тебя! – закричала Иви, скривив лицо.

– А я не люблю, когда ты так упрямишься, так что убирайся прочь и приготовь нам чай. Маленький чайник ты сумеешь поставить, не тот, что на большой плите. И выпусти на улицу Маффина. Когда рассветет, я пойду и спрошу, можем ли мы поискать какую-нибудь елку, которая мешает другим расти. Выберем красивую. Я уверена, что хозяева позволят нам поставить елочку в холле. Скоро канун Рождества, и дел полно. Ты поможешь мне выбрать украшения.

Дверь спальни с грохотом захлопнулась, и Кэй закуталась в одеяло, чтобы понежиться еще несколько минут. Иви, когда на нее нападает упрямство, превращается в такую маленькую мадам. Ее испортили за последний год, потакая ей во всем, и теперь она превратилась в эгоистичную маленькую негодяйку. Надо быть с ней построже. Кэй устала справляться со всем сама, без поддержки. Она понимала, что пора уже искать работу. У нее остались в Сити кое-какие контакты, но, в отличие от ее подруг, она перестала работать сразу после рождения Иви. Теперь пора найти бухгалтерскую фирму, которая возьмет ее на полставки. В общем, подумать надо о многом, вздохнула она, зарываясь лицом в подушку. Почему все лежит на ее плечах? А кто позаботится о ней? Кто подарит ей в этом году что-нибудь на Рождество?

* * *

Иви спустилась вниз и зашлепала по холодному каменному полу на большую кухню. Там открыла дверь и выпустила Маффина во двор. Потом схватила свои новые треники и шерстяные рейтузы, сапоги и анорак фирмы «Пуффа» и оделась у плиты. Она никому не собиралась готовить чай. Нехорошо, если мама будет валяться в постели весь день.

Было почти светло. Очертания пустых амбаров были темными и угрюмыми, вонь пожара витала в воздухе. На улице никого, даже миссис Норы. Она возьмет с собой в сказочный лес Маффина и сама найдет красивую елочку.

Калитка, ведущая в поля, плохо открывалась, и Иви перелезла через нее и упала в холодную траву.

Вот если бы выпал снег, она бы не скучала; но все было серо-зеленым и туманным, и даже на ветках деревьев не было инея. Иви позвала собаку и бегом вернулась на кухню, чтобы поджарить себе на решетке парочку тостов. Никому нет до нее дела, а она не хочет, чтобы эта зима оказалась для нее без Рождества.

Она села за стол и стала жевать тост, и тут ей пришла в голову замечательная идея. Она отправится с Маффом в экспедицию, как в фильме «Лесси». Она возьмет свой ранец и набьет его едой из холодильника – положит бутылку «Sunny Delight», немного рождественского печенья, которое она испекла с Норой еще до пожара. Они пробудут в лесу целый день, и никто не будет на них кричать. Пожалуй, если она возьмет немного денег из маминого кошелька или из кувшина «Тоби», который стоит на камине, она найдет кафе или доедет на автобусе до Скиптона, а там сядет в поезд… Потом у нее возникла еще более замечательная идея.

На обороте конверта она нацарапала записку, натянула на уши шапочку, сунула в карман перчатки и надела на спину ранец. Потом, словно настоящий исследователь или индеец, отправилась искать сокровища. Она видела фильм «Один дома» и знает, что даже у детей бывают замечательные приключения. В ее сказочном королевстве она сможет быть кем угодно, но прежде всего разыщет Белую Леди, посмотрит, ждет ли та ее в волшебном треугольнике на секретную встречу.

Она немного постояла на краю леса, но никого не было видно; слышался лишь шелест сухих листьев и треск веток.

– Я здесь, приходи сюда и поиграй со мной, – крикнула она, надеясь, что леди выйдет из своего укрытия. Впрочем, зачем играть в лесу в прятки, когда впереди замечательные приключения? Она направилась по тропе, ведущей через поле, решив обойти вокруг земного шара или хотя бы добраться до ближайшей автобусной остановки. Вот будет сюрприз для бабушки, когда она увидит ее на пороге в канун Рождества!

* * *

Бланш шевелится, пробуждаясь от дремоты. Замечает движение в роще. Вокруг Уинтергилла она бродит всегда в тумане, но это утро ясное. Бланш не чувствует ни холода, ни льда, ее кости согревает огонь желания найти свое потерянное дитя. Она видит в поле вспышку золотых волос, видит маленькие ноги. Бежит за ними. Моя Нони идет… Наконец-то она моя…

* * *

Ник спал тревожным сном. Накануне он засиделся до поздней ночи над «Травником» Агнес, и его сны были полны странных вихрей. Утром, еще не проснувшись окончательно, он подумал, что сейчас он откроет глаза и увидит за окном белую мглу, так как в ближайшие дни, по прогнозу, ожидался снегопад, а стрелка барометра упала. Если это так, тогда овцы сами пойдут в безопасное место. Пора выкладывать для них корм. Но тут он вспомнил: кормить-то ему некого.

Как его новые овцы научатся таким навыкам выживания? Ведь для них эти холмы и таящиеся в них опасности будут чужими, непривычными. Пожалуй, даже хорошо, что он пока еще не купил ярок и баранов. Записи Агнес его нервировали; вся эта чепуха о неупокоенных духах, которых нужно направить туда, где они обретут покой… Что за ерунда!

Все же в воздухе витала какая-то тревога, он ощутил ее, когда сел в постели и допил оставшийся пунш. Словно кто-то незримый был рядом и наблюдал, как он читает все рецепты и советы его прабабки. Если он поверит хоть слову из написанного, значит, у него началось размягчение мозгов; но почему-то он все равно хотел дочитать все до конца. Ему даже казалось, что прабабка обращалась прямо к нему, и от этого у него ползли по спине мурашки. Вот он и ворочался во сне, даже вспотел, охваченный смутными предчувствиями беды. Какого черта ему это надо? Какое ему до этого дело?

Пожалуй, у него просто расшалились нервы после пожара и ссоры с матерью. Ее угроза уехать с фермы вполне понятна и объяснима. Куда ей в ее годы осваивать что-то новое. Придется взять себе ученика, сейчас не будет недостатка в парнях, готовых ему помогать. Он справится и без матери.

Вот если бы только точно знать, что он идет по верному пути, восстанавливая стадо… Но традиции надо продолжать, иначе они уйдут навсегда. Наследие слишком драгоценное, чтобы от него отказываться. Конечно, нынешним властям только этого и надо – избавиться от половины горных ферм. Но Ника не так просто соблазнить монетами или комфортом деревенской жизни. Он справится со всем своими силами; он хочет жить на горном склоне, а не на деревенской улице.

Но мысль о призраке, бродившем вокруг Уинтергилл-Хауса, беспокоила его. Он отмахнулся бы от нее, счел за бред, если бы сам не видел временами что-то странное. Ник не любил сложных размышлений. Для него достаточно, что он берег эти холмы, как многие поколения его предков. Ему не нравилось думать, что по его земле якобы бродил некий недобрый призрак. Но ведь он видел тогда, на ночной дороге, старуху с седыми космами; да и этот странный пожар… И случайно ли он наткнулся именно сейчас на «Травник» Агнес?

Ник сел на подоконник и уперся руками в откос. Если бы эти стены умели говорить! Ему порой казалось, что у дома есть душа, что эти залитые солнцем комнаты дают ему, Нику, силы. Он посмотрел в окно на дальнее поле с крутым склоном, заканчивавшимся известняковыми зубцами. Ему почудилось, что там ползло кверху какое-то красное пятнышко. Кто это? Какой-нибудь турист, решивший спозаранку полюбоваться окрестностями? Разве он не знает, что там слишком крутой подъем с огромными камнями, а тропы до сих пор закрыты для посторонних? Да и вообще, кто ему позволил шнырять по чужой территории? Впрочем, если он хочет сломать себе шею, вольному воля. И вообще, надоели ему эти вечные раздумья, голова от них болит…

* * *

Иви сидела на каменном уступе и прикидывала, как ей одолеть склон. Он оказался круче, чем она думала, но тем интереснее будет вскарабкаться на него. Она лежала на спине, глядела в серое утреннее небо, потом решила подкрепиться печеньем. К ее досаде, Маффин плелся за ней, и она не могла его прогнать. Пес сидел, уткнувшись носом в ее колени, и ждал угощения. Что ж, тогда он, может, выведет ее куда-нибудь.

Пожалуй, это не самый короткий путь к бабушкиному дому, но если она пойдет по обычной дороге, ее сразу кто-нибудь заметит и отведет домой, а там ее отругают и запрут в комнате.

Камни были скользкими, и Иви держалась за каменную стенку. Она умела отличать север от юга, когда светило солнце, но сейчас небо закрывали серые тучи. Куртка у нее теплая, а в карманах лежали перчатки и монеты в один фунт. Если она доберется до деревни Уиндебанк, там ее никто не знает, и она спокойно сядет на автобус.

– Кыш, иди домой, Мафф! Домой! – закричала она. Все-таки он будет ей помехой, она не сможет заплатить за него в автобусе. Пес отбежал, потом вернулся и снова поплелся за ней. Иви разозлилась. – Уходи прочь, глупая собака! Домой!

Пес подчинился ее команде и затрусил вниз, поджав хвост. Там он вдоволь побегает по пустым полям, понюхает, не появились ли новые запахи. А Иви решила поскорее скрыться с его глаз и пошла по каменистой тропе, где когда-то ходила с мамочкой. Тогда еще они говорили про высокую каменную стену, извивавшуюся среди скал, и про римских воинов в смешных шлемах и с голыми коленками, которые в давние времена построили эту дорогу.

Конечно, нечестно, что она ушла от мамочки, но ведь в Уинтергилле не бывает никакого Рождества, и она поедет к бабушке, где оно обязательно будет. Ей хотелось, чтобы были гирлянды и мерцание огоньков, как в церкви на том празднике, хлопушки и подарки под елочкой, но у них все сгорело и ничего не осталось. Это несправедливо… Она оглянулась и увидела, что проклятый пес снова плетется за ней. На этот раз она не стала его прогонять.

Они шли около часа, ее ноги устали. Она села, сжевала булочку и печенье, запив их апельсиновым напитком. В ее кармане позвякивали монеты; Иви знала, что они краденые, поэтому пути назад ей не было.

Впереди она видела лиловые холмы с закручивавшимися вокруг них полосами тумана. Широкая тропа протянулась на мили, и девочка надеялась, что сумеет разглядеть на ней дорогу на Банкуэлл и Уиндебанк. Если Банкуэлл ближе, она знает другую тропу, идущую вдоль речки.

Но вдруг она опоздает на автобус? Тогда придется идти до города. Это далеко, а она и так уже натерла себе пятки резиновыми сапогами. Приключение оказалось не таким интересным, как она надеялась, а Мафф внезапно куда-то убежал на своей хромой ноге. Ей стало чуточку страшно идти одной.

Если ей сейчас повернуть назад, то она дойдет до древней стены, а потом вернется домой, попьет чаю и тихонько положит монеты в мамин кошелек и кружку «Тоби». Никто и не заметит, что она вынимала их оттуда.

Дорога стала неровной и круто пошла в гору да еще заросла высокой, жесткой, как картон, травой. Идти стало тяжелее. Пятки разболелись не на шутку. Иви остановилась, сняла сапоги и увидела, что ее носочки сползли, а на голых пятках появились огромные красные пузыри.

Она стала звать пса, звала и звала, но он исчез. Тогда она съежилась на камне, сосала палец и думала, как ей быть дальше. Часы она забыла и не знала, сколько времени; а еще устала от ходьбы и одиночества… Очнувшись от дремоты, она не увидела вокруг ничего, кроме тумана, который сполз с горы и поглотил все вокруг.

Что ей теперь делать? Слезы страха обжигали ее глаза. Если тропы не видно, она заблудится. Скоро стемнеет, она окажется тут совсем одна, и никто не знает, куда она ушла. Она понимала, как глупо оставаться под открытым небом. Если пойдет дождь или снег, она замерзнет и простудится, как дети из фильма про Лесси, но там собака вовремя их спасла. Как ей теперь хотелось, чтобы Маффин был рядом.

Ей надо найти высокую каменную стену. Все они где-то встречаются, если она пойдет потихоньку вдоль высокой стены, то где-нибудь найдет укрытие, как овцы на картинке, которая висит в комнате миссис Норы. Сделает себе маленький навес из куртки и ранца…

Трава была мягкая и сырая; Иви побрела через туман к маленькому прудику с чистой водой, набрала ее на всякий случай в бутылку и наконец-то увидела стену. Тогда она сунула сапоги в ранец и пошла босиком, чтобы успокоить натертые пятки. Мамочка… мамочка, я хочу к тебе… рыдала она, но никто не пришел к ней на помощь. Да и как они могли прийти? Теперь ее не найдут. Замерзшая, она пошла на ощупь вдоль стены и, наконец, нашла в ней маленькую пещеру. Она уселась там, съежившись, и подтянула коленки к подбородку, чтобы хоть немножко согреться.

Она уже забыла про страх, просто устала и хотела есть, когда на ее руку упали первые капли дождя. Она застегнула до конца анорак, надела шерстяную шапочку и сунула в сапоги пучки сухой травы, чтобы ногам было теплее. Потом нашла одну перчатку и убрала сапоги в ранец, вспомнив, как это делали герои телефильма «Флаг отплытия».

Теперь она пропустит лучший фильм телесериала «Флаг отплытия», где герои дарят друг другу подарки. Но сейчас ей надо согреться и заснуть, а утром она найдет дорогу домой или найдет кого-нибудь, кто ей поможет.

Ее окружила темнота, она щекотала ее лицо, будто черные шерстинки. Дождь был тихий, ветер завывал среди камней, баюкал ее, но она не закрывала глаза, потому что боялась ночных чудовищ.

Она стала петь все рождественские гимны, которые выучила в новой школе. «Далек ли путь до Вифлеема», «Маленький ослик», «Давным-давно в Вифлееме». Тут никто не слышал ее громкого голоса и не отправлял в задний ряд. Слышит ли папочка там на небе ее пение? Знает ли бабушка, что она едет к ней? Как ей петь, чтобы перекричать ветер?

Только Белая Леди, живущая на холмах, услышит ее, если петь достаточно громко. Темнота сгущалась, и Иви знала, что мамочка наверняка ищет ее. Возможно, она уже поехала за ней к бабушке. Они подумают, что она поехала на автобусе, и ее украли.

Ее веки отяжелели, но Иви боялась закрывать глаза. Дождь превратился в снежные хлопья; она высунула язык, чтобы их попробовать на вкус, но они быстро таяли, как сахарная вата на рынке. Иви высунулась из своего укрытия и увидела прыгающий огонек фонаря, такой желанный огонек; он горел в темноте словно рождественская свеча. Наконец-то, она спасена. Спасатели нашли ее.

* * *

Не бойся, моя сладкая. Мамочка ищет тебя. Бланш улыбается и размахивает фонарем, держа его костяными пальцами, выбеленными ветром и дождем. Потерянное найдено и должно вернуться домой.

* * *

Кэй пошла в ванную. Она уснула, как только Иви оставила ее в покое, и проснулась позже, чем хотела. Теперь она отправится в город за елкой и подарками для Сноуденов. Она решила, что Иви у миссис Норы, крутится у нее, но когда дочка так и не появилась, подумала, что она ушла на прогулку с Маффином. На кухне не было ее куртки и сапог. Сейчас она быстренько смотается в город, купит все, что нужно, а то Иви вечно канючит и дергает ее, не давая подумать.

Она вернулась с покупками уже после полудня, ожидая, что Иви бросится к ней с криком «Где ты была?». Увидев, что дочкиной куртки нет на крючке, она прошла к Норе и обнаружила, что та спит на софе. Должно быть, устала от девчонки, ведь она еще слабая после гриппа. Кэй решила ее не будить и пошла искать Ника, но безуспешно; его грузовичка не было на месте. В доме стояла странная тишина. Небо потемнело, за окном полетели первые хлопья снега. Кэй задрожала от испуга.

Она помчалась наверх – может, дочка играет где-нибудь на чердаке, но там ее не оказалось. На этот раз она ворвалась в спальню Норы.

– Где Иви?

Старушка удивленно посмотрела на нее.

– Разве она не с вами? Вообще-то, я не видела ее весь день. – Глядя на встревоженное лицо Кэй, она поскорее добавила: – Не волнуйтесь, вероятно, она где-нибудь гуляет с Ником и собаками.

Да, пожалуй. Иви вытрясет из него всю душу и уговорит срубить елку. Глупая. Все утро у Иви на уме только одно.

– Сейчас я приготовлю нам чай, – с улыбкой сказала она и пошла на кухню. В это время туда вошел Ник и сбросил сапоги. Потом заглянул под стол.

– Где старина Мафф?

– Иви была с вами? – спросила Кэй, стараясь не впасть в панику.

– Не-а, – ответил он. – А что?

– Она хотела вас попросить, не срубите ли вы елочку для холла. Я думала, что вы пошли с ней в лес… Ее нет в доме. Я не видела ее с раннего утра. Я была в городе и думала, что дочка у Норы, но она ее тоже не видела. Куда же она делась? Уже темнеет, и начинается снегопад. – У Кэй задрожали коленки. Что-то было не так, и никто не мог убедить ее в обратном.

– Сядьте, – приказал Ник и махнул рукой на виндзорское кресло возле печки. – Расскажите мне все подробно. – Налив чая, он сунул кружку ей в руки. – Когда вы видели ее в последний раз?

– Утром в семь, – прохрипела она. – Было еще темно, и я велела ей выпустить Маффа… Господи! Ее анорак, собака. – Она нахмурилась. – Значит, они ушли еще тогда!

– Мы этого не знаем. Мне показалось, что я видел кого-то на склоне. Какого цвета у нее куртка? – Ник наклонился, опираясь на печку.

– Красная, как почтовый ящик… полосатая шерстяная шапочка и розовые сапожки. Она сама выбрала, – добавила Кэй, словно оправдываясь. Внутри ее уже кололись ледяные осколки паники.

– Сначала мы осмотрим все хозяйственные постройки, позвоним на соседние фермы, не видели ли ее там. Может, она просто заигралась с другими детьми. Ведь дети такие безмозглые.

Ник пытался говорить спокойно и по делу, но Кэй слышала тревогу в его голосе. В дверях появилась Нора с серым лицом и бумажкой в руке. Это был нераспечатанный конверт с рождественской открыткой, и на его обороте было что-то написано.

– Прочтите эти строчки и позвоните в полицию, – сказала она с остекленевшими от тревоги глазами. – Господи, этого еще не хватало!

Кэй выхватила из ее рук конверт, узнав почерк Иви. Это была ее попытка писать связно: «Ушла найти Рождество у бабушки, целую Иви».

– Что это значит? – спросил Ник, взглянув на письмо.

– Как раз то, что и написано, – ответила Кэй. – Утром мы чуточку поссорились из-за Рождества. Она хочет, чтобы у нее было Рождество, и хочет вернуться в Саттон Колдфилд… Как может ребенок выбраться отсюда самостоятельно и без денег? – Ее слова рассыпались на слоги, фрагментики, кусочки информации, плававшие в ее сознании.

– Мы позвоним в полицию. Правда, прошло слишком много времени. – Ник уже направился в холл. Кэй закрыла глаза, и ее захлестнули волны ужаса. Иви была одна где-то на вершине холма, шел снег, блуждала там, пытаясь идти на юг, а она, беспечная мать, шлялась по магазинам, не подозревая об опасности. Что подумают об этой ситуации социальные службы?

– Я пойду ее искать, – заявила она, влезла в сапоги и куртку «Барбур».

– Не надо! Еще не хватало, чтобы и вы потерялись на болотах. Горные и пещерные спасатели сделают это лучше нас, – закричала Нора. – Они прошли специальную тренировку для таких ситуаций. Вы останетесь со мной и сообщите полиции все подробности. Не исключено, что девочка сидит где-нибудь в Банкуэлле у подружки и далеко не ушла. Даже такая малышка понимает, как далеко идти отсюда до Саттон Колдфилда. Она упрямая, да, но ведь все-таки она не глупая. Все будет хорошо, – заверила ее Нора, но ее глаза помнили другую историю.

* * *

Ник даже не поверил, насколько быстро приехали спасатели. Они вышли в снегопад с группами волонтеров и поисковой собакой. Он потер глаза, уставшие от вереницы событий: от воя сирен, появления «Лендроверов» с людьми в оранжевых и зеленых куртках; местные полицейские опрашивали их и задавали вопросы, сотни вопросов.

Спасатели-спелеологи были старыми школьными приятелями; она считала, что их знание холмов важно для поисков. Возник вопрос и о старой собаке. Конечно, Мафф давно прибежал бы домой, но он хромой и ходит медленно; еще в молодости он мог часами сидеть на сугробе над заметенной метелью овцой, пока их не спасут.

Ник просеивал снег, определяя его влажность. За двадцать четыре часа влажный снег пошел и перестал. Но в любом случае снег был лучше, чем сильный восточный ветер, ведь снег укутывал, согревал и защищал от холода. Если девочка нашла укрытие, еще несколько часов она будет в безопасности, но, возможно, не переживет ночь.

Во всяком случае, теперь она была лучше одета для такой погоды, чем раньше, ведь они приехали из города, не готовые для холодов. Ее ранец исчез, еда тоже. Исчезли монеты из кружки, так что маленькая паршивка все-таки задумала побег. Для восьмилетней девочки она на удивление хорошо все спланировала. Когда сам он пытался когда-то бежать из дома в детстве, он захватил с собой только яблоко и свой лучший игрушечный трактор.

Они прочесали все амбары и другие хозяйственные постройки. Теперь погода была против них, но собака уже взяла след и потащила всех вверх по склону, туда, где Ник видел утром красное пятно.

Если бы он не поленился и еще утром пошел туда! Но он решил, что это какой-то неразумный турист. Сейчас его больше всего беспокоили те странные сны и фигура седой карги в свете фар, той самой, которая преследовала его годами. Она как-нибудь причастна к этой истории? Сначала пожар, теперь вот это, и оба раза фигурирует ребенок.

Он вздрогнул, зная, что это нелогичная чушь, но острое ощущение опасности его не покидало, и он знал, что Иви угрожает опасность не только из-за погоды, но и от того непонятного существа, неупокоенного духа. Но как он мог даже думать о другом измерении? Кто поверит в такую чушь? И все же… Он прочел «Травник» Агнес и знал историю семьи.

Ник убежал в свою комнату, закрыл дверь, чтобы не слышать хаос, бушевавший на кухне, и схватил книгу Агнес. Внезапно он понял, что все там взаимосвязано и что он должен сообразить, как правильно сложить все фрагменты. Тайное знание Агнес было ключом, с помощью которого он сумеет предотвратить новую беду. Вот только если бы знать, что надо сделать. Надо посмотреть еще раз.

* * *

Господь дает, и Господь отбирает. Благословенно имя Господа, но не Его огненная колесница уносит растерянное дитя на небеса, а злая воля кузины. Хепзиба вздыхает, сидя на своем излюбленном месте – на окне. Увы, нет радости от этого снегопада. От Дня Всех Святых до Рождества несчастье придет снова. Бланш занята своим делом, и кто ее остановит?

Скоро зеркало завесят черной тканью, а на дверь повесят похоронные венки. Дом погрузится в траур, а на кладбище появится свежая могила, на которую в память маленькой девочки положат розмариновые гирлянды.

Хепзи не слишком расположена к рождественским праздникам, но тут ей становится грустно, что хозяева Уинтергилла не празднуют рождение Господа; пыль скапливается на буфете, полы не подметены, птица не кормлена, а там, в роще, Бланш торжествует – она одержала победу и станет еще сильнее.

Только Господь в Его мудрости ведает Его цели, давая кузине новое утешение, вздыхает она и уходит в тень, потерпев поражение. И я не могу ничем помочь в этом деле. У меня нет силы за пределами этих стен, зато там есть кто-то более сильный, кто умеет превращать ветер в покорного ягненка, если на то Его воля…

* * *

Страх витал на кухне Уинтергилл-Хауса, где теперь находилась штаб-квартира поисково-спасательной операции. Время решало все, но прогноз погоды был неблагоприятным, а собака потеряла след. Если девочка сидит где-нибудь в укрытии, она умрет от переохлаждения, если же она решила вернуться домой, то может сорваться с кручи и разбиться. Если она спряталась в каком-нибудь амбаре, надежда еще остается. Нора непрерывно готовила чай и вытаскивала из кладовой муку пакет за пакетом, чтобы печь пирожки с начинкой, сотни пирожков, используя все свои заготовки начинки.

Ее больше не волновало, что о ней думают. Она нарезала, мяла, раскатывала и пекла. Ей нужно было, чтобы руки не дрожали, нужно было погасить в себе панику и воспоминания о том давнем несчастье. А ведь оно словно случилось вчера.

Телефон звонил, не умолкая; весть о втором происшествии в Уинтергилле молниеносно передавалась от паба к пабу. Мужчины выходили с сыновьями, обыскивали свои амбары и ямы, осматривали с собаками выпавший снег, высматривали на склонах какие-либо признаки жизни. В поисках участвовали все соседи.

Надежда еще оставалась, Нора испечет такую груду пирожков, и когда Иви вернется, она должна… Потерять мужа, потом имущество и ребенка в один и тот же праздник – это немыслимо. Так не должно быть. Это против всякой справедливости.

И все же как слабо человечество по сравнению с силами природы. Как мал ребенок на этом диком болоте. Нора опасалась приезда ребенка, когда меньше двух месяцев назад у них появились мать с дочерью. Но никогда, даже в самых безумных фантазиях, не могла вообразить, что случится такая трагедия.

Бедная Кэй сидела с женщиной-полицейским и раскачивалась взад-вперед будто от боли, сжимая лежащую у нее на коленях пижаму дочки. Она была еле живая от ужаса. Как знакомо было Норе это чувство, но она не могла ни сказать, ни что-то сделать для его облегчения. Слов не было, одни лишь примитивные движения, подобные шевелению зародыша: мать восставала против сил, против правды, всплывающей в ее мозгу, что ее ребенок потерян.

Если Иви останется в живых, она получит самое лучшее в мире Рождество, потому что для них она станет самым замечательным рождественским подарком: от самой жизни. Вот о чем молилась Нора, когда колотила по доске для теста и просыпала муку на грязный пол, больше не беспокоясь, что она вторглась во владения сына, на бывшую кухню их семьи, где разворачивались все драмы из ее собственной жизни. Она была здесь у своего камина и у своей плиты, одержимая одной-единственной мыслью. Живи, Иви, живи! Не засыпай! Останься с нами! Мы все ждем тебя дома.

* * *

Кэй больше не могла сидеть на месте. Она виновата во всем; сегодня утром она не выслушала дочку, невнимательно отнеслась к ее жалобам. Ей так хотелось уехать из Саттона, вырваться из душной атмосферы, царившей у родителей Тима, что она подвергла своего драгоценного ребенка риску в этих диких краях.

Дом на зиму… и как только она могла быть такой наивной, когда считала, что этот каприз станет ответом на ее проблемы? Надо было остаться на прежнем месте, и Иви получила бы обычное Рождество у деда с бабкой, в атмосфере любви, а не тащить ее к незнакомым людям, какими бы добрыми они ни были. Какую ужасную ошибку она совершила! Ей казалось, что она продумала все, а вон как обернулось.

– Ой, дочка, прости меня! – рыдала она.

Ты трусиха и эгоистка, вздыхала она, роясь в игрушках, которые принесли для Иви соседи, – все от чужих детей. От прежних дней не осталось ничего. Все сгорело. Вдруг она наткнулась на маленький блокнот; Иви держала его в кармане заднего сиденья машины, но никогда ей не показывала. Там было полно странных, мелких рисунков и слов, которые с трудом читались, картинки леди в старинных платьях и Иви, игравшей среди деревьев со сказочной леди. Кэй побежала с этим блокнотом вниз и наткнулась на Ника, который беседовал на кухне с соседями-фермерами, явившимися на подмогу. Дверь была открыта, снег перестал; на небе светила огромная луна размером с медную тарелку. Кэй сунула ему в руку блокнот.

– Вы только посмотрите, Ник. Я не понимаю, что происходит. Взгляните на эти рисунки. Как может девочка ее возраста знать такие детали? Вы поглядите на фигуры и костюмы. Неужели она и вправду видела этих женщин? Сначала пожар, который неизвестно с чего возник. Теперь это. По-моему, она прятала этот блокнот от меня. Сколько же бедных душ преследовали ее?

Он обнял ее за плечи и посадил в кресло, а сам стал осторожно перелистывать листочки. Казалось, он вовсе не удивился. Улыбнулся при виде привидения с кисточкой из перьев, поглядел на седую фею с волосами как у хиппи. Но его слова были еще удивительнее.

– Дети иногда видят то, чего не видим мы. Помните первый день? Она сидела на стенке и рассказывала про Белую Леди, а вы смеялись. Я тоже шутил и дразнил ее. Но тогда я кривил душой. – Он помолчал и взглянул на нее полными страха глазами. – Я много лет видел возле фермы это привидение, только никому не рассказывал об этом. И в тот вечер, когда я разбил свой пикап… – добавил он.

Кэй не знала, смеяться ей или плакать.

– Сейчас вы мне рассказываете, что какой-то призрак преследовал моего ребенка. Почему вы ничего мне не сообщили? – сердито спросила она.

– Это всего лишь Белая Леди. Она много веков бродит вокруг нашей фермы. Что-то вроде легенды, выцветшая фотография. Старушка с перьями в руке, нарисованная возле лестницы, – добрая душа, часть нашей мебели. Иви нарисовала ее точно такую, как я ее видел… Для меня она была всегда хозяйкой, экономкой. – Он старался говорить легко и непринужденно, но Кэй не обманешь.

– Скажите мне прямо. Вы видите призраков? – спросила она и увидела, что он покраснел.

– Тише, не кричите, – пробормотал он, уводя ее подальше от посторонних ушей. – Вижу иногда… в доме. В старых домах всегда живут призраки… Я взрослел и замечал их все реже, но недавно увидел несколько вещей…

– Почему вы? Как? Вы экстрасенс? – Она с подозрением посмотрела на него.

– Ну, нет… просто так получается. Почему некоторые люди храпят или косолапят? Я никогда не думал над этим. Но несколько дней назад нашел на чердаке вот эту старинную книжку. – Ник вытащил из ящика бюро старую книгу в кожаном переплете.

– Она принадлежала моей прабабке, Агнес Сноуден, ее портрет висит вон там на лестнице. В ней полно старинных рецептов блюд и травяных отваров. Смотрите сами. И там есть история, которую вам не мешает прочесть. Очевидно, что у нее тоже была такая способность. Она передается из поколения в поколение в некоторых семьях, а Агнес была цыганкой. Мать говорила, что вы из Нортонов, так что, возможно, в ваших генах она тоже есть. – Он пытался говорить все эти странные вещи как можно мягче, чтобы не напугать ее. – По какой-то причине это существо не упокоилось с миром. Что-то его удерживало, какая-то несправедливость или внезапная смерть, не знаю. Лишь догадываюсь, что она уже несколько веков бродит вокруг этого дома, и местные легенды о Белой Леди на холмах, вероятно, возникли из-за нее. Если я прав, ей пора наконец-то обрести покой раз и навсегда, чтобы больше не озоровать. Пора выяснить, стоит ли она за всем этим, или у меня просто поехала крыша.

– Вы имеете в виду экзорцизм? Вы думаете, что она стоит за всеми последними гадостями, и вот теперь Иви… Господи, куда я ее привезла? Такого быть не может… сейчас двадцать первое столетие.

– Не думаю, что время имеет какое-либо значение в таких вопросах. Агнес оставила эту книжку как некое предостережение или как руководство, не знаю. Кажется, Уинтергилл оказался в фокусе всей этой беспокойной энергии. Если что-то случилось в прошлом, какая-то драма, то это было здесь.

Кэй с трудом верила своим ушам.

– Так что мы можем сделать?

– Надо разыскать Иви и привести ее домой, остальное уже не важно. Пойдемте отсюда. Я не выношу безделья. Тут есть одно место, которое может стать хорошей отправной точкой…

Кэй склонилась над книгой, напрягая зрение, чтобы разобрать мелкий почерк; потом покачала головой.

– Я не верю ни одному слову, – прошептала она. – Вы хотите сказать, что Иви играет роль какого-то спиритуального магнита? Что она активировала это привидение? Прямо какой-то фокус-покус.

Ник потащил ее в холл.

– Я знаю, это звучит как бред, но мы должны их найти и привести домой. Это прошлое Уинтергилла, которое я не очень понимаю. Я всего лишь фермер, не пастор, и знаю о происходящем не больше, чем вы. Но сидеть тут и ждать я не могу. Не отчаивайтесь. Иногда все складывается хорошо в нужный момент.

Она кивнула, видя, что он убежденно произнес эти слова. Еще никогда Кэй не видела его таким оживленным и озабоченным. И опять почувствовала теплоту, возникшую между ними.

– Я верю вам, Ник.

– Давайте доверимся нашему чутью. Я понимаю, это звучит странно, но еще не все потеряно. Я чувствую, что у нас есть шанс, если мы нанесем удар сейчас. Откройте свое сознание, Кэй. Поверьте в невероятное. Все разгадки есть в этой книге, я внимательно прочел историю Агнес. В остальном доверимся высшей силе… как бы ее ни называли. Выход должен быть.

– Я боюсь, – ответила Кэй, схватив книгу. – Я слишком взбудоражена, чтобы понимать что-либо, но я пойду с вами. Я сделаю что угодно, лишь бы найти Иви. Моя вина, что я привезла ее сюда по своей прихоти.

– Кэй, не время сейчас для угрызений. Сейчас это будет больше похоже на путешествие по опасной трясине. Вот список, что нам понадобится: теплая, сухая одежда, что-то из еды, но прежде всего термос с чаем. Все это будет похоже на усилия полететь без крыльев, но пока есть надежда, мы должны что-то сделать.

Кэй стояла в дверях и смотрела, как он зажигал в холле фонарь, склонив голову словно в молитве. Пожалуй, пора ей тоже попросить у него совета.

* * *

Снежные вихри крутились перед Иви, когда она высунулась из своего укрытия при виде фонаря. Она уже не чувствовала холода, только усталость; наметенные сугробы казались ей сейчас пышной периной с удобными подушками, на которые так приятно положить голову. Маффин вернулся к ней, лег возле ее ног и теперь дремал, защищая ее от ветра. В уголке неба светился лимонный огонек, но Иви слишком устала и замерзла, чтобы куда-то идти. Ей хотелось лечь в пушистый снег и заснуть, но огонек двигался к ней, светил ей в глаза. Ее нашли! Мамочка ждет ее и тревожится. Как Иви жалела теперь, что ушла утром из дома.

Перед ней возникло лицо красивой леди, незнакомка улыбнулась и протянула девочке руку, чтобы вытащить ее из пещерки. Белая Леди явилась из леса, нашла ее и сейчас отведет домой к мамочке. Иви вздохнула с облегчением и вдруг поняла, что она летит над серыми полями словно рождественский ангел с крыльями; это было волшебно. Вот уж ей позавидуют ребята в школе, когда она расскажет им об этом!

Поиски

– Нора, вероятно, вы подумаете, что Ник сошел с ума, но он считает, что в Уинтергилл-Хаусе обитает неупокоенный дух; нет, не в стенах дома, здесь их защищает добрый призрак, а вокруг фермы, в полях. Ник думает, что этот дух не может обрести покой из-за какого-то сильного огорчения и что теперь пора помочь ему в этом. – Кэй взглянула на старушку, ожидая, что та ответит презрительным смехом, но Ленора лишь покачала головой и посмотрела на блокнотик с рисунками.

– Это и есть та Лавандовая Леди, про которую твердила Иви? Ширли тоже ее видела. Госпожа Хепзиба, так называла ее моя свекровь и утверждала, что она не причиняет никому вреда, потому что любила этот дом. – Руки Норы с молниеносной быстротой замешивали тесто; она по-прежнему возилась с пирожками, словно был день, а не середина ночи.

– Ник нашел старинную книгу… «Травник» Агнес Сноуден. Можно ей верить или мы просто сошли с ума от беспокойства?

– Раз Ник считает, что во всех этих странных событиях что-то есть, надо попробовать, – сказала Нора будничным тоном. – Я могу лишь догадываться, что моя Ширли заболела и умерла из-за этого призрака. Да и пожар начался как-то странно… Я ничего не хочу вам говорить, но, возможно, это не обычное совпадение. Хотелось бы мне добраться до этого полтергейста.

Нора на секунду замерла и добавила:

– Значит, все эти годы у моего сына была эта способность видеть невидимое, которой обладали многие Сноудены, но только он никогда не говорил… Все видел и молчал! Том обычно смеялся, когда Ширли рассказывала нам странные вещи. Я никогда не думала, что мой сын тоже… Жалко, что он не говорил. Я была такой строгой к нему. После смерти Ширли я боялась кого-то любить, а он мучился и сказал мне об этом лишь позавчера. Сейчас он пытается вам помочь, пытается спасти малышку. Давайте делать так, как он говорит. Будем верить, что он не ошибается. – Нора вздохнула и покачала головой. – Я напеку побольше пирожков; когда Иви вернется домой, она будет страшно голодная.

Она пекла и пекла, посылая корзинки с пирожками и полицейским, и водителям «Скорой помощи».

– Не очень-то у них получается, ведь ищут вслепую. Если бы мы могли найти старину Маффа. Он всегда выручал нас в беде. – Когда Нора волновалась, ее диалектный выговор становился заметнее.

– Я пойду искать дочку вместе с Ником. Я не могу тут ждать. Мне надо что-то делать. – Кэй повернулась и шагнула к холлу, но Нора схватила ее за руку и крепко обняла.

– Все будет хорошо. Должно быть. Видите? – Нора зажгла толстую «штормовую» свечу и поставила ее на окно в холле. Пламя свечи немного помигало и загорелось ровным светом. – Я выставила путеводную свечу, это старинный немецкий обычай. Она покажет ребенку-Христу и всем путникам дорогу из мрака. С верой Христовой свет приведет вас всех домой.

* * *

Хепзиба смотрит на горящую свечу. Она видит суматоху, люди приходят и уходят, двери хлопают, в воздухе витает аромат свежей выпечки. Кто-то не спит в ночи, созывает всех женщин, которые рыдали в этих стенах. В рождественском очаге не горит полено, над трубой не клубится дым, дом наполнен лишь сырым холодом страха. Господи помилуй и яви свою милость! Время настало, и борьба идет всерьез. «Возвожу очи мои к горам, откуда придет помощь моя…»

* * *

Адреналин бурлил внутри Кэй, толкал ее вперед. Как ни странно, она была совершенно спокойной. Перед ней была ясная цель. Я должна что-то делать, говорила она себе. Жизнь моего ребенка зависит от наших общих усилий. Как странно, подумала она, глядя на портреты, висящие над лестницей, на лица бывших хозяев Уинтергилл-Хауса, на краткий миг мне показалось, будто я не одна: что все матери и дочери этого странного дома стоят за моей спиной, молятся за меня, каждая на свой лад, желают мне удачи в эти решающие часы.

* * *

Ник глядел на луч лунного света, падавший на ковер. Он чувствовал восковой запах свечи, горечь паники на языке и снова возвращался к старинным рисункам. Что они означают? Пятиконечная звезда… древний магический символ защиты. Круг и свет… Какая-то белиберда… Но вот нарисованные скалы – дело другое. Ник догадался, что надо идти на пустошь, к каменным выступам. Что делать потом? Здравый смысл подсказывал ему, что он должен поехать туда на своем квадроцикле не в одиночку, а с поисковой командой, и искать там.

Доверься своей интуиции, шептал ему внутренний голос, своим внутренним струнам. Но прежде всего – найди девочку и привези ее домой. Только вот как это сделать? Полный отчаяния, он схватил Кэй за руку и пошел к квадроциклу.

– Давай, Агнес Сноуден, помогай нам!

* * *

Нора сидела в холле, у нее кружилась голова от страха и усталости. Чтобы чем-то заняться, она взяла со стола пачку нераспечатанных конвертов с поздравлениями и любовно перебрала все, стыдясь, что сама так никого и не поздравила. Она вспоминала всех, кто любил этот дом: каменщика Сэма; фермера Джосса, который перестроил этот дом ради жены; Джекоба и его жен; Тома, Клауса, Ширли и Ника; Кэй и, главное, Иви. Она молилась, чтобы в ее дом вернулись хорошие времена, ведь она любила его по-своему не меньше, чем Ник. Она молилась о прощении за то, что она долго не обращала внимания на чувства сына. Он прилагал сейчас все силы, разыскивая ребенка, и она верила, что его интуиция поможет ему найти верное решение.

Ее сердце стучало будто медленный барабан. Конечно, затея странная. Что сказал бы Том? Она надеялась, что ее покойный муж видит усилия, которые прилагал Ник для защиты этого благословенного места от всякого вреда.

– Ладно, Том, ты знаешь, что я причинила тебе много огорчений. Ширли, любимая моя дочка, помоги нам найти малышку, пока она еще жива, – молилась старушка.

* * *

Хепзиба шевелится, очнувшись от дремоты, возле горячих углей камина. Кто-то зовет ее по имени: «Хепзи, Хепзи… Хранительница очага». По дому проносится легкий ветерок, он очищает темные углы; от него пляшет белье на веревке, шелестит на полу тростник, дым устремляется в трубу, а служанки торопятся к своим утренним делам.

Пора шагнуть в раскрытую дверь и подставить лицо ветру, сдувающему паутину с карнизов. Слуги все при деле, теперь она может выйти на порог и вдохнуть полной грудью утренний воздух. Кто-то зовет ее сквозь сотни лет, слова она едва понимает, но их значение яснее ясного. Пора, наконец-то пора! Господи, помилуй нас!

Она стоит в дверях, на краю своего хозяйства и слушает знакомый голос.

– Иди сюда, кузина! Хорошие новости! Посмотри, Анона нашлась наконец-то! – кричит она на ветру, всматриваясь в снег и туман. – Иди сюда и дай мне руку… пора тебе прийти. Я помогу тебе найти ее. Все эти долгие годы я ждала этой минуты. Я не дам тебе причинить нам зло. – Она напрягает усталые глаза, смотрит и смотрит…

В роще все тихо, ничто не говорит о том, что Бланш ее слышит, но Хепзиба знает, что кузина не может быть далеко в эту пору морозов и льда.

– Иди домой. Мы не хотим тебе зла. Пора забыть нашу ссору и простить друг друга. Ты причинила много зла из-за своих обид, но сейчас это не важно. Наше время истекло. Иди домой!

– Ты похитила у меня то, что принадлежало мне, – слышится слабый голос. Бланш выходит из тумана. Одна ее рука отставлена назад, словно что-то держит, но что – не видно.

– Я не похищала твоего ребенка, кузина. Ты всегда заблуждалась на этот счет, – умоляет Хепзиба. – У нее и волосок с головы не упал. Наоборот, я всегда защищала Анону. Подойди ближе и смотри сама. Ты стоишь так близко и все-таки так далеко… Некого винить за буран, который нас разлучил. Выслушай наконец правду и обрати свой слух к Тому, Кто знает, где в целости и сохранности обитает Анона. Слушай. Слышишь ее смех? Гляди, у нее все хорошо. Господь милостив. Он услышал твои мольбы. Он хочет, чтобы ты вернулась домой. Слушай Его слова, ибо в них истина. Подойди ближе… Пора нам покинуть с миром эти мирские пределы, время выйти из земных оков, из этого мрака на яркий свет, где нас ждут все, кого мы любим. Загляни в открытую дверь. Там для тебя горит высокая свеча. Там твой ребенок.

Бланш видит сквозь туман лишь кузину, стоящую в дверях проклятого дома. Как же она постарела… совсем стала седая и горбатая. Все силы Бланш истрачены, сейчас она не может ей отомстить… Она замирает и слышит слабый голос, зовущий ее, и крепче сжимает свою добычу.

– Я не призрак, – говорит она. – Я усталая женщина, идущая издалека. Я устала, но не могу уйти от моих страданий. Разве я не состою из плоти и крови? – усмехается она и с вызовом обращается к кузине. – И разве ты, которая стоит предо мной, не моя родня?

Хепзиба качает головой и шепчет.

– Мы умерли давным-давно, кузина: мы две старые карги, застрявшие между небом и землей. Мы носимся по кругу, как безумные собаки, гоняющиеся за своим хвостом, по одному и тому же отрезку времени. Пожалей нас!

– Ты смеешься надо мной. Я вижу твои костлявые пальцы и ввалившиеся щеки. Да, мы постарели – это удел всякой плоти, – но мы прикованы к этой земле. У меня нет могилы, мои кости лежат непогребенными, как и кости моего дитяти, – кричит Бланш, споря с ветром, но далекий голос звучит в ее ушах.

– Ты сбилась с пути и бродишь так далеко от своей родни. Если хочешь, иди сюда и смотри сама, но выслушай меня. Иди, кузина. Мои слова – правда.

– Не так это! Ты лжешь. Ты прикована цепью к проклятому дому. Все ложь. Мой ребенок со мной и в безопасности, – кричит она кузине, но сама боится силы, кроющейся за словами Хепзибы. Как может ребенок быть в двух местах? Она видит фонари, горящие на пустоши. Она глядит на Хепзибу, ждет помощи, но ее нет, лишь жестокие слова. Ей страшно.

– Ах, молчи и слушай. Цепи любви держат меня здесь, – кричит Хепзиба. – Любовь говорит громче, чем ненависть. Взгляни на свет и суди сама. Войди в дом… – Хепзиба показывает на дверь и на мерцающую свечу. – Если не веришь мне, смотри с улицы. Ты натворила много зла и бед. Пора положить этому конец. Я ничем не смогу тебе помочь, если ты не подойдешь.

Бланш колеблется, не зная, то ли ей ускользнуть подальше от света, то ли приблизиться к его источнику… она мечется между сомнениями и недоверием.

– Как это возможно? Я не понимаю… – кричит она.

– Ты запуталась в паутине собственных деяний, летаешь по кругу, ни жива ни мертва, в ловушке собственной боли и тоски, пылая гневом к тем, кто, как тебе кажется, похитил у тебя то, что было твоим. Но ты заблуждаешься в своих обвинениях, заверяю тебя. Зайди со мной в дверь и слушай мои слова. Она здесь, желание твоего сердца. Все, к чему ты стремишься, там, внутри.

– Нет, это твои фокусы, ты обманываешь меня. Я тебя знаю… Все, чего я желаю, сейчас я держу в руке. Оставь меня, – кричит она и, повернувшись, удаляется в снег и туман, подальше от пронзительного света.

Возле ее ног рычит собака. Бланш бьет ее ледяной рукой.

– Прочь с дороги, паршивый пес! Ничто меня не остановит.

* * *

Ник был в панике. Он больше не был уверен в своих силах, но знал, где искать – у старой стены, отмеченной остроконечной звездой, месте опасности в истории Агнес. Он выбрался из мрака и тумана на крутой склон, словно из темного туннеля на яркий свет, и оказался на знакомой территории: перед ним были каменные стены, пастбища, загоны для овец и полевой амбар у Кельтской стены, стоящий на фоне лиловых холмов.

В немой тишине ему на мгновение почудилось, что на лугах мирно пасутся его суффолкские овцы, его гордость и надежда, что там все, как прежде. Но это был лишь мираж. Пастбища пустовали, хотя над ними по-прежнему витал запах овец. Надо искать Иви тут, на пустоши, прежде чем холод унесет ее туда, откуда уже нет возврата. Она где-то здесь, близко, и ее еще можно спасти.

* * *

Кэй сидела за спиной Ника, отчаянно вцепившись в его плечи. Вопреки всем советам они выскочили со двора фермы на полевую дорогу и, сверкая фарами, мчались к старой дороге. Снег снова превратился в холодный дождь и обжигал щеки, но Кэй не замечала его.

Лицо Ника окаменело. Он сосредоточенно молчал. Он знал, куда едет, хотя его очки залепило мокрым снегом. Когда дорогу преградили снежные наносы, он принялся как безумный расчищать ее, даже не переводя дух; Кэй помогала ему голыми руками. И вот они помчались дальше по древней дороге вдоль промерзшей каменной стены. Потом он остановился, стал смотреть по сторонам, звать.

– Она должна быть где-то здесь. Это то самое место, где Агнес едва не потеряла свою дочку. Тут часто случаются всякие несчастья. Иви! – крикнул он, борясь с ветром.

Кэй дотронулась до его руки.

– Что это там… на снегу у стены? – На снегу виднелось темное пятно. Полные надежды, она помчались туда, но это оказался лишь торчавший из снега камень. Кэй почувствовала, как в ней закипает паника. Все бесполезно… Тут никого нет.

– Ничего не получается, – заплакала она и понуро поплелась к квадроциклу.

– Тут рядом место, отмеченное в «Травнике». – Губы у Ника потрескались, глаза сверкали. – Она должна быть где-то рядом.

– Этот призрак, который ты видишь… как выглядит? – спросила Кэй.

– Иногда это женщина в плаще, собирающая грибы, но в последнее время она является в виде старухи с выпученными глазами и больше походит на мешок с костями, – ответил он.

– Как ты думаешь, она может быть матерью, вернее, когда-то была матерью, которая потеряла своего ребенка и сошла с ума от горя и тревоги… и она ищет, ищет… как я? Тогда не кричи на нее, Ник. Гневные слова никогда не слушают. Уговаривай ее, выслушивай, сочувствуй… Дай мне поговорить с ней. – Откуда у нее взялись эти мысли? Ведь она испытывала лишь ненависть к этому чудовищу. – Может, она появится, если я отойду подальше? – Но он покачал головой и схватил ее за руку.

– Давай искать тут и звать Иви. Я уверен, она близко от места, где детская коляска покатилась и ударилась о стенку.

– А что с ребенком?

– Ребенок не пострадал. Иви! – закричал Ник. – Где же ты прячешься, черт подери?

Он вскочил на квадроцикл, и они помчались в темноту, сверкая фарами. Остановились у загона с высокими стенками. Ник вытащил фонарь.

Они ходили кругами с фонарем. Он включил фары, и они уныло сидели на квадроцикле, замерзшие. Потом опять кричали, звали, нарушая рассветную тишину. Кэй прошла вдоль стены.

– Тут ничего нет, только снег и камни. Поедем дальше.

– Нет, я уверен, что здесь то самое место… Иви!

* * *

Бланш чувствует, как она против своей воли словно летит над заснеженными полями Уинтергилла вдоль дороги к старому фермерскому дому. Хепзиба все еще ждет в дверях, размахивая фонарем, машет руками.

– Заходи, кузина, переступи через порог. Вон, гляди. Кого ты видишь возле камина?

Бланш всматривается, вглядывается сквозь открытую дверь, различает какие-то фигуры, мелькающие перед камином; они разговаривают между собой, что-то делают.

– Я ничего не могу разглядеть. – Она напрягает глаза, пытаясь понять, чего от нее хотят.

– Погляди сама, кто там внутри, хорошенько вглядись, подойди ближе… – шепчет серебряный голос, и ей хочется посмотреть, но она боится. – Возьми себя в руки, отбрось свой страх и погляди получше.

Туман перед ее глазами рассеивается, теперь она видит знакомые лица людей, сидящих у очага – Натаниэль и его мальчишка-помощник. Они смеются и глядят на нее… Ей чудится или она вправду видит отца Майкла с кружкой эля? Только он не старый, а высокий и крепкий, каким она увидела его впервые.

Тут ее сердце трепещет – на дубовом сундуке лежит плащ ее супруга. Да, точно – вот и сам Кит. Она видит кружева его манжет, дорогой камзол из синего бархата. Что это – дьявольское наваждение? Бланш пятится назад. Нет, такое невозможно… Это всего лишь химеры, созданные моим усталым рассудком. Свет слишком яркий. Она ослеплена и пятится от порога, но Хепзиба протягивает к ней руку.

– Сейчас пора уходить, кузина; пора нам с тобой сидеть у очага вместе с супругами. Мое дело сделано. Я привела тебя домой и больше не могу тут оставаться. Теперь ты должна сама выбрать свой путь. Больше я ничего не могу для тебя сделать.

– Но где же мой ребенок? Ты обещала мне, что я увижу свою Анону. Подожди, Хепзи. Мне страшно… Такой яркий свет…

Хепзиба исчезает в глубине дома, но ее голос еще слышен.

– Сестра, пред тобой явятся все, только когда ты отпустишь ту, кого держишь возле себя. Это не Нони, кого ты держишь… избавься от своей алчности и зависти… от злости и покушений на невинных отроковиц. Отпусти ее, и ты увидишь ту, к которой стремится твое сердце. Доверься высшей мудрости и милосердию. Заходи в дом и смотри. Отпусти ту, что крепко удерживает тебя здесь. Она не твоя, и ты не можешь взять ее с собой. Поверь моим словам. Тебе пора возвращаться домой.

Теперь Бланш разрывается между боязнью и страстным желанием, которое никогда не пропадало, днем и ночью, от луны до луны. Знакомые плитки пола зовут ее; они отполированы до блеска другими пилигримами, они – надежная дорога к свету, прочь от этой холодной ночи с ее ужасными тенями. Вот только слезы застилают ей глаза, мешают ясно видеть комнату. Она разжимает пальцы и отпускает маленькую руку, которую крепко держала все эти часы, находя в этом утешение… Она шагает через порог.

Неожиданно свечи начинают мигать, она чувствует палящий жар на лице, а еще ее душу больно жжет страх, что она недостойна общества, собравшегося у знакомого очага. Кит глядит на нее с улыбкой.

Потом она видит бегущую к ней Нони. У ее любимой дочки все те же светлые локоны; она смеется, машет Бланш рукой.

– Мама! Иди скорее, потанцуй с нами! Сейчас мы споем рождественский гимн!

Бланш на секунду застывает на месте. Как ей войти в уютный дом со своим ужасным грузом? Но так хочется…

– Заходи, кузина, согрейся… Все хорошо, что хорошо кончается. Наконец-то ты к нам вернулась, – говорит Хепзи, выйдя из тени. Тогда Бланш срывается с места и бежит к дочке.

– Я здесь, Нони, я дома!

* * *

Ник устало шагнул вперед.

– Ты видишь вообще что-нибудь? – уныло спросила Кэй, протягивая ему фляжку. – Что мы вообще тут делаем?

– Я исполняю наставления Агнес… Иви должна быть где-то здесь, – ответил он, но в его голосе звучали сомнения. – Мне бы сейчас выпить чего-нибудь покрепче чая.

– Я подлила в чай виски, разве ты не замечаешь? – Кэй снова окинула взглядом стену и черно-белую пустошь. Никаких изменений.

– Фляжка виски сейчас была бы в самый раз… – Ник внезапно умолк и вгляделся в темное пятно, лежавшее на сугробе. – Что там у стены?..

* * *

Во сне Иви летала и летала, кружилась и кружилась в темноте, и ей было страшно. Теперь ее руку сжимала чья-то костлявая рука, и было трудно дышать. Слышались крики, плач и стоны, словно ветер выл в трубе. Слышала она и другой голос, грубый; она узнала его. Ей захотелось повернуться и пойти назад, чтобы найти тот голос.

Иви дергала Белую Леди за руку и пыталась что-то крикнуть, но ее губы застыли от мороза и не слушались. Теперь они летели на яркий свет, и у Иви не было сил вырваться, но знакомый, далекий голос звучал в ее ушах все громче, и она испугалась, когда хватка костлявой руки стала еще крепче.

– Отпусти меня! – отчаянно закричала она, но ее крики не могли остановить их полет. – Отпусти меня домой, пожалуйста!

Свет стал таким ярким, что у Иви заболели глаза; он струился из-за горизонта, соединив в себе все цвета радуги. Белая Леди торопилась, мчалась с улыбкой вперед и не слыхала слов Иви.

– Пожалуйста, отпусти меня домой, – простонала Иви в последний раз. Ее губы согрелись и издали жалобный вой.

Внезапно холодные пальцы разжались, и леди полетела вперед, на свет, даже не оглянувшись. Иви повисла в воздухе, потом стала падать вниз и вниз. Но голоса становились все громче.

* * *

– Что там такое? – Ник заметил черно-белую тряпку, валявшуюся на куче сырого снега возле самой стены. – Господи, да это же Мафф! – Он стал поскорее откапывать распростертую собаку. – Кэй! Кэй! Я нашел ее! Иви! Проснись! Она тут, в стене. Слава богу, Кэй! – Застывшими пальцами Ник набрал на мобильном номера спасателей. Иви спала, свернувшись клубочком, замерзшая, мертвенно-бледная, но все-таки живая. Теперь была дорога каждая секунда, после того как Ник растер ее и положил на клеенку и комплект выживания, который всегда был у него под сиденьем.

Кэй была рядом. Она рыдала от облегчения.

– Ох, лапушка, наконец-то мы нашли тебя! Умница, спряталась в стене… Проснись. Почему она не просыпается? – Она обнимала дочку, и слезы лились по ее щекам.

На рассвете прилетел вертолет и увез девочку в тепло больничной койки, где врачи выполнят все необходимые процедуры. Кэй была рядом с ней; еще щеки горели от волнения, и ей все еще не верилось, что все закончилось благополучно.

Ник устало сел на квадроцикл и посмотрел на замерзшее тело собаки, распростертое на снегу. Сдерживая слезы, погладил заиндевевшую шерсть.

– Ты замечательно выполнил свою работу, Мафф. Ты всегда был моим любимцем, но на этот раз превзошел самого себя. Молодец! – Он положил тело пса на заднее сиденье. – Пора ехать домой.

* * *

Когда все было позади, приехала съемочная группа из Лидса. Телевизионщики ослепили его вспышками.

– Как вы догадались, где искать? – Все время те же самые вопросы, и все время он лгал. Как он мог им сказать, что ему помогло предостережение цыганки? Они сочтут его ненормальным.

– Сам не знаю, – улыбнулся он. – Просто догадался. Мы, жители Долин, привязаны к этим склонам, как те несчастные овцы, которые были убиты ни за что ни про что, хотя им хватило бы прививки. Вообще-то, девочку нашла собака… – Это был самый лучший способ избавиться от расспросов.

Верь тому, кто этого заслуживает, размышлял он, вспоминая замерзшего пса, лежавшего на снегу. Мафф выполнил свой долг, нашел свою подопечную и оставался с ней до последнего, старый, замерзший, но верный до конца…

Ник сидел в своем кабинете и с благодарностью листал страницы «Травника» Агнес. Не понимал в нем ни слова, но однажды записи прабабки уже помогли ему. Больше он не собирался ими пользоваться. Копаться в тайнах хорошо тем, кто в них хоть что-то смыслит, но не занятому делами фермеру. Одного раза хватит, нечего искушать судьбу. Он тщательно завернул книгу и положил ее в тот же сундук на чердаке. Этот секрет должен остаться в его семье.

Спасибо тебе, Агнес, улыбнулся он, но больше не надо. С этого времени он будет спасать жильцов Уинтергилла на свой лад… Он стоял в холле, весь в снегу, оставляя на полу грязные следы. Пожалуй, Лавандовую Леди хватит кондрашка, когда она увидит этот беспорядок. Может, она теперь ушла, оболочка ее духа, так долго запертая в этом доме, с облегчением сложила свои обязанности. Ник надеялся, что это так. Штормовая свеча горела в окне. Ник снова улыбнулся, довольный собой. Ведь он все-таки пастух, стерегущий стадо. Их жильцы вернулись в Уинтергилл целыми и невредимыми.

Когда часы пробили семь, он сообразил, что сегодня 23 декабря. Перед его усталыми глазами плавал детский почерк на конверте: «Уехала, чтобы найти Рождество…» Бедная малышка. Все потому, что девочке захотелось настоящего рождественского веселья. Что ж, в этом году все будет немножко по-другому.

Угу, все должно действительно измениться. Он кивнул Джекобу, который взирал на него со своей выгодной позиции на лестнице. Я мог бы взять у тебя парочку уроков. Разве его прапрадед не воплощал в себе праздничный дух Рождества? Он один мог развеселить своими магическими фокусами самый мрачный дом. Разве он не расшевелил в свое время всю округу своей благотворительностью? А я сам разве не назван в честь святого Николаса, символа Рождества?

Хватит нам страхов и уныния, их хватило бы на целую жизнь. Наступает время веселья, так говорится в старинном гимне. Пожалуй, Уинтергилл тоже пора расшевелить, нужно, чтобы в нем звучали песни, чтобы все плясали, а стол ломился от пирогов, как в старые времена. Всегда можно найти время для того, чтобы творить чудеса, если ты хочешь этого, но сначала ему надо поспать… поспать ради Англии…

Канун Рождества, 2001 г

Йоркширский рождественский пирог от Джекоба

Возьмите индейку, гуся, зайца, курицу, голубя, колбасный фарш, немного мясного фарша для начинки и шесть яиц, сваренных вкрутую.

Очистите от костей всю птицу и зайца, сдобрите приправами, посолите и вложите одну в другую.

Положите гуся в индейку, зайца в гуся, курицу в зайца, голубя в курицу и заполните все оставшееся пространство колбасным фаршем, мясной начинкой и четвертушками яиц.

Зашейте индейку.

Тем временем приготовьте тесто для подошедшего пирога.

Возьмите 1 пек (9 л) муки тонкого помола и полпека хорошего почечного жира, проваренного. Замесите крутое тесто и положите застывать в прохладное место.

Вылепите форму для подошедшего пирога. Вырежьте крышку и украсьте ее листочками в традиционной манере, соответственно оказии.

Положите индейку в тесто, накройте крышкой, смажьте яйцом. Выпекайте на медленном огне не менее 4 часов.

Приготовьте пряное желе: удалите из бульона кости, процедите его, остудите и снимите жир. Приправьте эстрагонным уксусом и солью.

Вылейте жидкость в горячий пирог. Снова накройте крышкой и дайте ему остыть.

Не спеша наслаждайтесь блюдом, украсив его сезонными овощами и фруктами, но корку пирога лучше отдайте птицам.

* * *

Нора проснулась поздно. Она слышала, что Ник где-то говорит по мобильному. Весь ужас и усталость от ночной драмы снова нахлынули на нее, и она села. Удалось ли спасти Иви? Или Кэй раздавлена несчастьем? Вот уж не думала, что ей придется справляться с новой бедой. В груди у нее все еще были хрипы, а дыхание затруднено, но она должна выяснить, когда Иви отпустят из больницы.

– Новости есть? – крикнула она, перегнувшись через перила.

Ник кивнул и выставил кверху большой палец. Что ж, хорошо. Она улыбнулась, натягивая на себя шерстяной халат. Почти одиннадцать, а ничего не помыто, ни посуда, ни пол. Не дом, а хлев. Все местные спасатели протопали по их холлу и кухне.

Тут ей на глаза попалась штормовая свеча, она упорно светила, хотя от нее остался лишь маленький огарок. Надо зажечь другую, особенно в канун Рождества. Пускай Иви увидит, как она горит, когда они подъедут к дому. Черт побери, теперь они уж точно не останутся на Рождество. Возможно, Кэй сразу повезет ее к бабушке с дедом. Что тут поделаешь? Им виднее.

– Ты говорил с Кэй? – спросила она, когда Ник поднимался по лестнице. – Как там девочка?

– Нормально. Вообще-то, это удивительно, учитывая, сколько времени она провела на холоде. Врачи хотят еще немного подержать ее, но если ей не станет хуже, она сегодня к вечеру вернется домой. Репортеры рвутся к ним, хотят взять интервью, уже прозвали ее «чудо-ребенком, который пережил снежный буран, спрятавшись в стене», но Кэй всячески отбивается от камер.

– Так они хотят вернуться сюда? Взгляни на эту грязь. Да и во всем доме нет ничего праздничного, ни гирлянд, ни елки. Как Иви вернется сюда? Ведь она и убежала, чтобы найти Рождество. – Нора недовольно огляделась вокруг. Всюду было голо, мокро и уныло.

– Без паники, ма, Кэй в курсе, – ответил Ник. – Пока мы разговаривали, она делала покупки. Если тебе что-нибудь нужно, я ей позвоню, или дай мне список, и я слетаю в город, пока еще работают лавки.

– Черт побери! Впервые слышу от тебя такое, – засмеялась она, и он тоже засмеялся.

– Если хочешь, можешь пользоваться большой кухней.

Нора с удивлением посмотрела на сына. Он переменился, это точно. Все эти драматические события, должно быть, смягчили его мозги. Обычно он проводил канун Рождества в «Летящем Орле», забившись в угол вместе с Джимом Гримолдби… Но тут же вспомнила.

Ведь Джима-то нет, не с кем теперь Нику там сидеть, нечего и праздновать. Ее сын только что спас ребенка от переохлаждения, потому что хорошо знает свою ферму. Он заслужил, чтобы мать обняла его. Но Сноудены не любят такой показухи, и Нора просто кивнула.

– Спасибо, сын. Сейчас я оденусь. Ты молодец. Я горжусь тобой.

Ник зарделся.

– Ладно тебе, хватит, не преувеличивай. Я сделал то, что должен был сделать. И не я один, а все вместе. – Но когда он улыбнулся ей в ответ, в его глазах сияли искорки, и Нора почувствовала, что лед начал таять.

Нора тяжело вздохнула и ощутила панику. К Рождеству надо навести полный порядок, сверху донизу, за считаные часы. Это тяжело даже женщине, которая моложе ее в два раза. Не говоря уж о том, что она еще не оправилась от гриппа.

Что-то в этой панике напомнило ей первое немецкое Рождество и ее нежелание принимать у себя тех военнопленных, но их визит оказался приятным, хоть и с определенными последствиями для нее. Она улыбнулась, вспомнив Клауса. Какой непохожей была бы ее жизнь, если бы она убежала с ним тогда. Может, и Ширли была бы жива. Но Ник бы не родился. Что ты вспоминаешь? Какой в этом смысл? – одернула она себя. Хватит мечтать. Мечтами сыт не будешь.

Когда у тебя паника, решила она, застегивая корсет, надо составить список и распределить работу: что-то для нее, что-то для сына и для любого, кто заглянет в ее дверь. Пока что их двое. Кэй и так хватит забот, когда она привезет домой Иви. А маленькая мадам будет важничать.

Вообще-то, хорошо, когда в доме живет ребенок. Особенно если вечером можешь его передать матери.

Чудо-ребенок, надо же! Как же устроить настоящее йоркширское Рождество и закончить этот страшный год настоящей праздничной пирушкой? Они должны дать Партриджам заряд оптимизма и надежды на месяцы вперед, чтобы они с нежностью вспоминали этот дом, когда вернутся на юг.

Она еще успевает отварить окорок для сегодняшнего ужина, как делали это когда-то, когда на День святого Фомы резали свиней. Потом она глазирует его черной патокой, горчицей и специями и подаст с камберлендским соусом. В кладовке есть желе из красной смородины, несколько апельсинов, а где-то еще старая бутылка портвейна. Все, что нужно.

Ник пускай притащит кусок хорошего уэнслидейлского сыра, который подходит к рождественскому кексу. Том любил этот сыр.

А что с кексом? В доме не осталось ни крошки, и уже поздно делать традиционный. Придется им купить – ну и что? Какое преступление, если они разок поддержат местных пекарей?

После того как летом в городе начался этот цирк с ящуром, у местных торговцев упала выручка. Ник пускай пройдется ножками по лавкам и поддержит местную экономику. Раз он собирается жить самостоятельно, пускай и учится делать покупки.

Дальше – надо найти, где спрятаны рождественские игрушки и гирлянды. Где-то на чердаке пыль собирают, размышляла она, поднимаясь по лестнице. Их уже много лет не извлекали на свет. Если Иви хочет получить Рождество, пускай роется в них сама.

Вероятно, они лежат в коробках наверху гардеробов. Там Нора обычно прятала в шляпных коробках детские подарки, маленькие сюрпризы, которые кладут в чулок Санты. Да… быстро ничего не найдешь. Придется перерыть весь чердак.

Поднявшись на верхнюю площадку лестницы, она посмотрела на старые коричневатые фотографии, перекочевавшие из холла на третий этаж. Иви была права, их глаза следили за тобой повсюду.

– Я готова поспорить, что вам известно, где игрушки, да? – спросила она у них, но никто не сказал ни слова. Она услыхала чей-то шепот возле ее уха, быстро повернулась, и ей почудилось, будто Джекоб ей подмигивает.

– Этого еще не хватало. Нам хватает и одного призрака в доме. Если так будет продолжаться, меня скоро увезут люди в белых халатах, – засмеялась она и показала ему язык. Что это в нее вселилось? Или это от облегчения, что Иви здорова и все хорошо?

На чердаке, как всегда, было пыльно и полно хлама. Нора даже закашлялась. Хорошего мало, но раз уж она сюда поднялась, надо хорошенько порыться. Чего тут только не было: коробки с забытыми безделушками, старые пылесосы, фотоальбомы со снимками детей.

Ее взгляд упал на Ширли: она сидела на велосипеде и озорно улыбалась в объектив. Ник был прав, протестуя, вздохнула она. Нет у ее дочки никакого нимба. Пожалуй, неправильно было делать икону из умершей дочки, но ее глаза все равно наполнились слезами. И тут в ее голове прозвучал тихий голос: «Найди рождественский домик». Это было так реально и живо, что она уронила альбом на колени.

Рождественский домик – она не вспоминала об этой вещице много лет.

– Если ты хочешь, чтобы я его нашла, помоги мне. Мои ноги болят от этого жесткого пола, а в глазах не рентгеновские лучи. – Разумеется, ответа не последовало.

Она взяла альбом, чтобы показать его Кэй. Надо показать хоть кому-то ее семейные фотки, а то скоро никого не останется, кто знает эти дорогие ей лица. Пора ей поставить у себя фотографии обоих ее детей.

Но где же рождественский домик? Должно быть, убран в коробку вместе с другими игрушками. Если хочешь найти сокровище, девушка, ищи его, бормотала она, роясь в коробках, чемоданах со старой одеждой и влажными занавесками, среди теннисных ракеток и хоккейных клюшек, наколенников, бутс для регби… Никаких следов нужной ей коробки.

Все это давно нужно выкинуть. Она заглядывала в ящики, набитые книжками по вязанию и журналами, которые теперь, может, чего-нибудь и стоили. Пыль забивалась ей в нос, она чихала, но упорно продолжала поиски, словно хорек, забравшийся в кроличью нору. Вторая чердачная комната была забита старой мебелью, о которой она уж и забыла. Она рылась в хламе на подоконнике, а ее глаза смотрели на долину. Склоны, гравированные снегом, красивый ландшафт, потрясающий вид… она содрогнулась, вспомнив о мучениях Иви.

Из этой комнаты получится симпатичная «нора» для девчушки. Только надо ее покрасить ярко-желтой краской, с золотыми звездочками на темно-синем потолке, а игрушки держать в шкафу-кладовке. Да и детям помладше она тоже подошла бы. А взрослым они не мешали бы своим шумом и гамом. Тут она нашла старые игрушки Ника – трактора и модель фермы. Она нагнулась и потрогала их – пластиковые коровы и овцы, даже деревья. Была тут волшебная доска для рисования: двигая кнопками, рисуешь линии на экране. Она отнесет ее в комнату Иви, пускай рисует и стирает сколько ее душеньке угодно.

Она услышала шорох бумаги и царапанье. Вероятно, мышь пришла к ней на помощь или кто похуже. Она шагнула на шум. Все затихло, но она обнаружила внушительную дыру в штукатурке. Нора снова увидела сквозь нее поля, представила себе, как на них снова будут пастись овцы, как будет рокотать трактор, но сейчас ничто не искажало их первозданный вид.

Она медленно заковыляла назад, в верхний коридор с комнатами по обе стороны. Там тоже не оказалось ничего, кроме груды вонючего хлама, который надо продать весь скопом. Поиски безнадежные; но ведь голосок сказал: «Найди рождественский домик». Впрочем, сейчас у нее уже не было времени.

– Я старалась изо всех сил, а от тебя не было помощи! – огрызнулась она. – Попробуй, поройся тут, как я! – Нора осторожно спускалась по ступенькам, держа в руке фотоальбомы. Над ее головой был световой колпак; пестрый луч света падал из него вниз, и в нем летали пылинки. Под очередным поворотом лестницы стоял небольшой шкаф. Скорее машинально, чем с надеждой, Нора дернула на себя дверцу и даже в полумраке увидела что-то блестящее, золоченые шары, мишуру и вскоре радостно достала коробки из шкафа. Вот они где были.

– Спасибо тебе, Ширли, – сказала она. В плетеной корзинке лежали старые бумажные колокольчики, бумажные ленты, красивые стеклянные игрушки, завернутые в гофрированную бумагу. Там был чемодан, набитый оберточной бумагой, медный подсвечник с ангелами, трубящими в трубы, мишура – как у нее в детстве, – рифленые хлопушки и звезды на ниточках. На Нору нахлынули воспоминания, она уже успокаивалась, но то, что искала, все же не видела. И тут она заметила в глубине шкафа коричневый бумажный сверток.

Она нагнулась и с бьющимся сердцем достала его. Это была та самая оберточная бумага, в которой Клаус и Ханс принесли свой подарок… Нора успела забыть, как искусно был сделан домик.

Это было швейцарское шале с покатой крышей, на которой был нарисован снег. Ставни на окнах, а наружные ящики для растений были раскрашены красными и зелеными полосками. Домик был не больше, чем часы с кукушкой, но его дверца открывалась, и сквозь нее были видны четыре крошечные комнатки. Правда, ни одна кукла туда бы не поместилась.

В общем, домик оказался не таким большим, как ей помнилось, и абсолютно целым. В нем не было никакой мебели, просто раскрашенные стены, но он был таким хорошеньким, что мог украсить любой обеденный стол.

– Ты сказала, чтобы я нашла рождественский домик, и вот он, – прошептала Нора. – Спасибо тебе, моя хорошая. Все эти годы я делала из тебя ангелочка и забыла, что ты была маленькой девочкой, которая видела то, что ей не надо было видеть. Я надеюсь, ты простишь меня и не будешь возражать, если я отдам домик Иви. После твоего ухода в этом доме было мало радости, но теперь все изменится.

Нора представила себе этот домик на обеденном столе в холле, том самом столе, который сейчас был придвинут к двери, чтобы отделить ее часть дома от комнат Ника.

Какими глупцами надо быть, чтобы жить спина к спине и делать вид, что твой сын или твоя мать не имеют права на другую половину дома, и все из-за ревности или давних обид. Теперь стол встанет на свое законное место в середине комнаты, на нем будет белая камчатая скатерть и серебряный подсвечник, если у Норы еще осталось средство для чистки серебра. Там должна быть и елка, но куда ее поставить? Под лестницей, как в старину, чтобы мистер Джекоб видел ее со своего наблюдательного пункта и знал, что с праздником все в порядке.

Мечты и планы крутились в голове Норы, но потом она спохватилась, что у нее болят ноги, а пальцы рук плохо сгибаются. У нее столько впереди дел, и как же она сделает их вовремя?

Она уселась на нижнюю ступеньку лестницы и, еще не остыв от охватившего ее восторга, посмотрела на большой и холодный камин. Решетка в нем была пыльная, а у Норы не осталось энергии. Еще надо бы приготовить корзинку сухих поленьев, если они хотят, чтобы завтра в камине горел огонь.

– Эх, мне бы хоть чуточку сбросить годков, – вздохнула она и посмотрела на портрет старого Джосса, но тот и бровью не повел.

Ленора, нельзя огорчить ребенка. Оторви свой зад от ступеньки и ступай работать. Делай, что можешь, и проси помощи. Нужно лишь немного сотрудничества, нужно навалиться на работу вместе и тянуть воз в одну сторону, а не в разные. Мысль о рождественском домике принадлежала Ширли, а она всегда любила веселье на Рождество.

Вот бы достать свежую индейку. А у Норы еще остались ее пирожки. Ник срубит елку, а Кэй тоже как-нибудь поможет, когда вернется. Это отвлечет ее мысли от ночной драмы, пожара, поисков дочки. Бедняга, должно быть, совсем вымоталась, да еще сегодня тот самый день, когда погиб ее муж, внезапно вспомнила Нора. Тогда ей тем более необходимо отвлечься от ее горя.

Сейчас у них есть все необходимое для хорошего праздника – достаточно еды, елка, много свечей. Но для Рождества также нужны младенец в яслях, добрые друзья за столом и какие-нибудь глупые игры.

Нора встала и потерла больные колени.

– Надо праздновать свое собственное Рождество, – с улыбкой размышляла она, – и это главное, а не расходы. Верно, мистер Рождество? – обратилась она к старому Джекобу. – Оно начинается с правильного настроения и с надежды в твоем сердце. Так… что же еще нам требуется? Ах, да, Санта. Ведь мы не допустим, чтобы он не заглянул в Уинтергилл, верно?

* * *

Ник вернулся из города с покупками и обнаружил, что в Уинтергилле полным ходом идет подготовка к празднику. Ему тут же было приказано сдвинуть мебель в холле и сделать до темноты целый список работ. Мать шуровала в кладовке, проверяя свои запасы, когда к ним заглянула Пат Баннерман, чтобы узнать новости, и принесла огромный букет лилий. Ее угостили кофе с пирожком, а потом дали в руки щетку и совок и попросили почистить каминную решетку, чтобы та была готова принять рождественское полено. Выполнив просьбу, она поскорее удрала, чтобы не получить новое задание.

– Боюсь, что наш рождественский ужин будет чуточку похож в этом году на сборную солянку. – Нора взглянула на сына, ожидая его протестов. – Или как в Евангелии – накормим всех семью хлебами и рыбой. Но все равно, давай откроем верхний салон, как делали когда-то. Только там нужно немного проветрить. Тогда старики смогут там спокойно подремать. Можно поручить тебе это? – Она улыбнулась. – Что ты привез из города? Наша кладовка пустая, и мышь не накормишь. Да, я выбросила из кухни какие-то твои вонючие тряпки и сейчас что-нибудь испеку.

Такой оживленной он не видел свою мать много месяцев – да что там, много лет.

– Мать, больше не проси меня что-либо покупать в канун Рождества. Сейчас в лавках как на скотном рынке в аукционный день, во время матча регби на поле и при массовом бегстве животных. Можно подумать, что лавки закроются на месяц, а не на два дня, – пробормотал он, натягивая резиновые сапоги. – Делай тут что хочешь. Я подышу свежим воздухом и поработаю в лесу топором. Прогноз на завтра паршивый.

– Сынок, найди елку получше, и хорошо бы к их возвращению. Мы покажем им, что можем праздновать Рождество не хуже, чем в Саттон Колдфилде!

* * *

Нора собиралась отыскивать веник и метелку, корзинку с тряпками и мастикой и приниматься за уборку салона, когда явились две ее подруги по Женскому институту с подарками для Иви. Прежде чем угостить их своими знаменитыми пирожками, Нора заставила их обметать пыль, пылесосить и полировать салон, и вскоре он засверкал, как после весенней уборки.

Шторы были плотные, да еще подшиты старыми шерстяными одеялами от сквозняков, чинцевое покрывало на диване выгорело, но сам салон был пропорциональный, изящный, с бирюзовыми деревянными панелями. Журнал «Кантри ливинг» сделал бы себе тут хорошую рекламу. Нора вычистила грязный камин и положила в него несколько поленьев. Лилии от Пат уже благоухали, наполняя салон сладким духом.

Когда явилась Эдна Данби за последними новостями о Партриджах, ее послали в рощу, чтобы она нашла ветки остролиста с ягодами и плющ. Ей хватило времени, чтобы сплести венки, как это умеет лишь эксперт из клуба флористов в Северном Крэйвене. Затем прибыл вэн с огромной красной пуансетией и венком из остролиста от ее Книжного кружка; растение заполнило всю единственную исправную жардиньерку. После этого приехал почтовый вэн с поздравительными открытками и посылкой для Иви из Саттон Колдфилда.

Одним словом, комнаты в Уинтергилл-Хаусе постепенно возвращались к жизни, а запасы пирожков таяли. Всем нравилось тесто, куда Нора добавляла толченый миндаль и сливочное масло. Дом наполнился ароматами свежей выпечки, специй, корицы и гвоздики. Под чистой марлей даже подходил смородиновый хлеб, а возле дома раздавался стук топора, звякали палки и поленья, падавшие в плетеные корзинки.

Нора развесила поздравительные открытки и украсила гирляндой камин. Эдна еще успела начистить до золотого блеска всю медь в доме. Нора никогда не видела свой дом таким нарядным и радовалась, что он оживает. Она даже засмеялась от удовольствия, глядя на плоды совместных усилий.

* * *

Ник взял лопату и пошел искать приличную елку. По дороге он перенесся мыслями в те времена, когда он делал это с отцом. Они всегда находили такое деревце, которое прекрасно умещалось под лестницей в холле.

Он окинул взглядом безмолвные поля. Ему бы сейчас кормить овец, проверять загоны наверху склона, поскольку погода портилась, ветер крепчал, начинался снегопад. Рождественский снег, то, чего хотят туристы, и головная боль для фермеров.

В роще стояла тишина, и Ник вдруг почувствовал, что он был там один. Тот измученный призрак наконец-то успокоился, и хорошо бы навсегда. Еще Ник надеялся, что купил всем правильные подарки. Он специально заглянул к ювелирам на Дьюк-стрит, чтобы выбрать памятный сувенир для Кэй и девочки: фарфоровую собаку из коллекции «Бордер артс», популярной у фермеров Долин. Сначала он и не думал о подарках, но после всего, через что все они прошли… не удержался и купил рыжевато-черную пастушью собаку, похожую на старину Маффа, которого он потом похоронит где-нибудь в поле.

Наведался он и в лавку, где делали по лицензии и продавали замечательный шоколад. Так что и про мать не забыл. Старина Джекоб будет доволен такой демонстрацией рождественского духа.

После конфликта с матерью Ник чувствовал себя неловко и хотел как-то загладить свою несдержанность. Он обрадовался, когда она загорелась идеей праздника в духе Джекоба и командовала своими подругами как фельдфебель. И действительно украсила дом. Какое будет разочарование, если ребенка оставят в больнице до завтрашнего дня. Приготовил Ник кое-что и для Иви, надеялся, что ей понравится и что погода будет такая, как нужно, иначе ничего не выйдет.

Если честно, то ему даже понравилось ходить в толпе по рыночной площади, встречать старых приятелей, которые что-то покупали в последнюю минуту для своих жен, стонали и жаловались на очереди и дороговизну. Хорошо чувствовать себя частью города. Все спрашивали его о девочке, словно она была его дочкой.

Наверное, так себя чувствует семейный мужчина, думал он, и вдруг понял, что перестал этого бояться. Видно, у меня размягчение мозгов, усмехнулся он и продолжил поиски красивой елочки.

* * *

Иви лежала на больничной койке и ждала, когда придет доктор. Для нее был шок, когда она проснулась и увидела, что она в больнице, а за большим окном виден больничный двор. Ни тебе заснеженных полей, ни Маффина, ни Лавандовой Леди, сидящей у камина в спальне. Она слушала рождественскую музыку, смотрела телик, вокруг бегали дети и ждали, когда их отпустят домой. Как и она. Неужели Рождество прошло? Она все пропустила? Ей захотелось плакать, она уткнулась в подушку и стала сосать большой палец. Она даже не знала, какой сейчас день. Неужели она пропустила и специальную серию телефильма «Флаг отплытия»?

В отделении стояла большая елка, на ней много игрушек, но было шумно, и ей не позволяли выходить за дверь. Где же мамочка? Почему нельзя поехать домой?

Потом она вспомнила про пожар, как она заблудилась среди снега, а мистер Ворчун ее спас… или это был папа? Еще тот странный сон, как она сидела под стеной, а Белая Леди схватила ее за руку и летала с ней по воздуху, а потом Иви упала и проснулась. Мамочка плакала, мистер Ворчун растирал Иви руки. Теперь он уже не мистер Ворчун, а ее друг, как миссис Нора, Мафф и Лавандовая Леди в большом доме на холме, где нет Рождества, нет ни красивых огоньков, ни праздничных украшений, ничего.

Санта никогда туда не придет, так что не надо туда возвращаться.

* * *

– Садись в машину, лапушка, – сказала Кэй, забрасывая в багажник дочкину сумку. Наконец-то они едут домой. Целый день она ждала решения доктора и боялась, что дочку оставят еще на сутки. Но ведь все видели, что Иви неплохо перенесла свое ужасное приключение. Перспектива застрять в больнице на Рождество, вдали от всех знакомых, была слишком ужасной, даже думать об этом не хотелось, хотя все были здесь добры и внимательны к ним обеим.

Случай с Иви стал подарком для прессы. Газеты печатали историю спасения девочки. Поначалу Кэй пребывала в эйфории, но быстро опомнилась, когда представила себе, что могло случиться. Последние дни казались ей странным, неприятным сном, и теперь она постепенно просыпалась.

Странное дело, но после спасения Иви у нее прошел страх перед годовщиной гибели мужа. Только ей было стыдно, что она почти не вспоминала о его родителях. Теперь она позвонила им из больницы, на случай, если они что-нибудь услышат в новостях. Они были готовы примчаться и забрать их к себе, но ей хотелось лишь одного – покоя. Договорились, что они приедут в Уинтергилл на Новый год. Отъезжая от больницы, Кэй позвонила Нику и сообщила, что они возвращаются. Все-таки она и сама не понимала, зачем они это делали, но теперь ей ни о чем не хотелось думать.

По крайней мере, Рождество пройдет спокойно и тихо, а для Иви она купила достаточно подарков, так что Санта не обойдет стороной Уинтергилл.

Она хотела как следует отоспаться, много гулять и успокоиться. Ей было наплевать, будут в доме пирожки или нет, раз Иви с ней и счастлива. Как теперь она когда-нибудь отпустит дочку от себя?

Надо было как-то отблагодарить Ника. А как отблагодарить мужчину, спасшего твоего ребенка? Ей требовалось время, чтобы подумать о своем будущем. Ну а Рождество… она вполне обошлась бы и без него.

Но все же у нее поднялось настроение, когда они ползли через деревню по главной улице, а впереди начинался крутой подъем. Люди останавливались, махали им рукой, желали счастья. Ей пришлось опустить боковое стекло и разговаривать со всеми. Они с дочкой стали прямо-таки знаменитостями. Иви спала на заднем сиденье, еще не оправившись от усталости, и восторг подействовал на нее как снотворное. К ферме они подъезжали уже в сумерках, и Кэй увидела огни.

В каждом окне ярко горела свеча, приветствуя их, и Кэй показалось, будто исполняется ее мечта. Возле открытой двери висела огромная ветка остролиста, перевитая ленточками. Миссис Нора, должно быть, увидела свет их фар и встречала их с улыбкой в холле, хрупкая, но не сгорбленная годами.

– С возвращением! Заходите. С наступающим Рождеством, – сказала она, а ее глаза с беспокойством остановились на спящей девочке.

– Все в порядке, она только устала от всего. Я отведу ее наверх… – Кэй замерла, глядя на волшебное преображение холла. Горел камин, стол был накрыт. Что-то еще тоже переменилось, но она не могла понять, что.

– Приходи. Выпьешь чаю с пирожками и расскажешь про больницу, – сказала Нора, проходя с ней на кухню Ника. Там тоже все было вымыто, вычищено и шли бурные приготовления. – В духовке окорок, вино охлаждается. Когда Иви проснется, мы нарядим елку, и тогда в Уинтергилле начнется Рождество.

* * *

Нора смотрела, как Иви осторожно спускалась по лестнице, услышав смех в холле. Она озиралась по сторонам, вытаращив глаза: перила лестницы были обвиты гирляндами из остролиста и зеленых листьев, на окнах горели свечи, играла музыка. Кэй бросилась к дочке, чтобы помочь ей.

На секунду Норе показалось, что перед ней взрослая Ширли с ее дочкой, что у нее нормальная семья, как и полагается… Но это всего лишь фантазии старой дуры. Нечего разводить сантименты, одернула она себя. Радуйся тому, что тебе дают. Скоро и этого не будет.

Они нарочно не нарядили елку, чтобы девочка сама вешала на ветви игрушки. Сколько же этих игрушек! Много лет к ним никто не прикасался. Там были и хрупкие, и очень старые, еще довоенные, несомненно, коллекционные экземпляры. Иви ужасно хотелось повесить на елку все, что было.

– Подожди-ка, маленькая мисс Торопыжка! – засмеялась Нора. – Надо по порядку. Давай проверим гирлянды, горят ли они. – Гирлянды, купленные еще в 1950-м, лежали в большой коробке фирмы «Pifco» и были в хорошем состоянии.

– Теперь надо найти ангела и посадить его на самый верх. Он тут самый главный. Моя мама говорила, что он хранитель этой елки, – сказала она.

Иви не впечатлила помятая целлулоидная кукла в вязаном платье с крыльями из перьев, явно знавшая лучшие времена.

– Куда повесить снегиря? – спросила девочка. – А соломенных куколок?

– Куда хочешь, – улыбнулась Нора, доставая белую розу, свернутую из обесцвеченных нейлоновых чулок и натянутую на проволоку, – одно из послевоенных елочных украшений, которые они сами мастерили в Женском институте.

– Каждый по очереди выбирает игрушку, вешает на елку и загадывает желание. Такова традиция, – говорила Нора, наслаждаясь возможностью передать ребенку старинную традицию.

– Мамочка, иди и выбирай, – закричала Иви, повернувшись к кухне, – и мистер Вор…

– Слышал, слышал! – отозвался Ник. – Ты уж лучше не дерзи, а то Санта пропустит нашу трубу.

Он стоял в дверях и наблюдал за происходящим. Потом, к большому удивлению Норы, ее ворчливый, не очень молодой сын стал рыться в коробке и достал выцветшую и косматую лошадь с крыльями – Пегаса, с маленькими бубенчиками.

– Это всегда был мой любимец, – сообщил он. – Всегда, когда в холле дул ветер, а тут полно сквозняков, бубенчики звенели. – Он повесил Пегаса на ветку возле верхушки и пошел допивать чай.

Вот уж никогда не думала, что снова увижу, как в доме наряжают елку, думала Нора, чувствуя комок в горле. Удивительно, как Рождество пробудило мальчишку в мужчине. Когда-то, в Ночь озорства и Ночь костров, в нем просыпался озорник. Сегодня Ник полон сюрпризов. Вероятно, воздух преисполнен магии.

Всегда это был зимний дом, а мы были дети зимы, улыбнулась она, вдыхая запах горящих поленьев, как в старину горело в течение всех дней праздника огромное рождественское полено. Обветшалость была замаскирована зелеными ветками и светом свечек, но комнаты в доме были как «правильные» кости красивого лица – их структура не боялась хода времени. Она будет скучать без этого лица – но не без его сквозняков. Столько дорогих ее сердцу воспоминаний связано у нее с этими стенами, и память об этом дне будет в их числе.

Она понадеялась, что старый Джекоб Сноуден, тот огромный любитель Рождества, знаменитый своими застольями и рождественскими гимнами, видел их старания. Интересно, что думала об этом увлечении мужа его бедная супруга Агнес? Ведь на ней лежала вся подготовка к празднику.

Женщины устраивали Рождество для своих семей, как и сейчас: покупали, мыли, чистили, пекли, украшали, готовили постели для гостей. Они хлопотали так по всей стране, стараясь, чтобы их дома сверкали чистотой, были доброжелательными и к капризным детям, и к престарелым родителям, старались, чтобы все хорошо повеселились, даже если самим не удавалось, растягивали губы в улыбке, которая держалась на их лицах, пока не уходил последний гость.

После полудня в канун Рождества пустели все маленькие английские городки; тишину нарушал только шум в пабах. Люди возвращались в свои дома, и начинались праздничные церемонии. В этот вечер Нора думала обо всех бездомных, о вдовах, которые рыдали над своим одиноким шерри, вспоминая счастливые дни. Она была