Book: Око Соломона



Сергей Шведов

Око Соломона

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.


©Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

Часть 1. Дорога на Иерусалим.

Глава 1. Ошибка князя Владимира.

Князь Владимир Всеволодович не успел еще оправиться от одного удара, как тут же на его голову свалилась новая напасть. Месяца не прошло, как он вынужден был с великим срамом покинуть Чернигов, надеясь хотя бы в Переяславле обрести покой. Но, видимо, он слишком прогневил Бога, чтобы рассчитывать на скорое прощение. Князю оставалось только одно: с достоинством встретить новое испытание, не уронив чести в беде, как не уронил он ее в славе и благоденствии. Митрополита Ефрема Владимир Всеволодович не любил, но тщательно следил, чтобы чувство не прорвалось наружу злым словом. Этот рослый сухопарый скопец, родившийся в Византии и проведший юность при патриаршем дворе в постах и молитвах, почему-то считал, что вправе наставлять не только свою неразумную паству, но и земных владык, в делах, не имеющих касательства к вере. Хорошо еще, что сегодня он сам явился к князю, а не послал за ним своего служку. И хотя усадьба митрополита была расположена всего в сотне-другой шагов от княжьего детинца, Владимиру Всеволодовичу даже этот невеликий путь показался бы в тягость. Надо отдать должное Ефрему, он умел не только грозить князьям карами небесными, но и с великим старанием обустраивать свое земное существование. Палаты он соорудил себе просто на загляденье, княжьи-то попроще будут. Грек строил из камня не только церкви, но и дома. И даже, на удивление всем переяславцам, возвел неподалеку от детинца огромную баню, подобную тем, что украшали византийскую столицу. Владимир Всеволодович в Ефремовой бане был, но особого удовольствия от этого посещения не испытал. Наши-то хоть и ставлены из дерева и роскоши там поменьше, зато жар в них злее и пару в достатке, чтобы до самых костей пробрало. Усадьбу свою митрополит обнес высокой каменной стеной. Не усадьба это была даже, а крепость. Такую с наскока не возьмешь, тут осадные машины потребуются. Нельзя сказать, что переяславский детинец сооружение хлипкое, но построен он из дерева во времена дедины и рядом с роскошным двором митрополита смотрится по-сиротски.

– Я тебя предупреждал, князь, что этот человек самозванец! Что он ничтожество, поднявшееся из грязи, дабы морочить голову достойным людям.

Речь шла о Льве Диогене, коего Владимир Всеволодович принял как родного. Обогрел, снабдил деньгами, да еще и, от большого ума видимо, выдал за него свою дочь Марьицу. Вроде как затмение тогда нашло на князя. Оплел его красноречивый грек, называвший себя сыном давно умершего византийского императора Романа Диогена. А ведь этот самозванец уже однажды спорил о власти с Алексеем Комниным. Нынешний император Византии заковал его в железо и выслал в Херсонес. Владимир Всеволодович считал Комнина выскочкой, и на это у внука Константина Мономаха были все права. И за Льва Диогена он ухватился исключительно в пику Алексею, силой захватившему власть в империи. А от той империи, кою Ефрем по-прежнему считает великой, осталось всего ничего – слезы. Промотали изнеженные греки дедовское наследство. Теперь в Никее, сразу за Босфором сидит султан из турок и грозит византийским патрикиям не пальцем даже, а увесистым кулаком.

– Олега с половцами Алексей Комнин натравил на нас в отместку за Льва Диогена, – продолжал настырный грек, глядя из-под клобука злыми глазами на сидевшего в кресле князя. – А сын Святослава одним Черниговом не удовлетворится, жди теперь его рати под Переяславлем.

С Олегом тоже большая промашка вышла, но тут уж вина не князя Владимира, а ушедшего в мир иной великого князя Изяслава. Мало того, что он объявил сыновей родного брата Святослава изгоями, так еще и загнал того же Олега сначала в Тьмутаракань, а потом в Византию. Справедливости ради следует признать, что и батюшка Владимира, великий князь Всеволод немало поспособствовал бедам, обрушившимся на несчастного Олега Святославовича. Это он уговорил императора Никифора Вотаниота взять русского князя под стражу и выслать его куда подальше – на остров Родос. Но Вотаниот был свергнут Алексеем Комниным, и Олег Святославович стараниями нового императора обрел сначала свободу, а потом и Тьмутараканское княжество. Однако Олегу Тьмутаракани показалось мало, и он вознамерился вернуть вотчину своего отца, город Чернигов. И вернул, приведя с собой на Русь половцев, асов, черкесов и касогов. Будь у Владимира Всеволодовича дружина побольше, не отдал бы он города Олегу. Но выдержать осаду многотысячной рати, имея под рукой дружину в полторы сотни мечников не под силу даже митрополиту Ефрему, не говоря уже о князе Владимире.

Грек уловил насмешку в словах сына Всеволода, но в ярость по этому поводу не впал, а даже чуть смягчил обличительный тон:

– Я ведь не за то виню тебя, князь, что ты отдал Чернигов Олегу, а за то, что приветил ты половецких беков Итларя и Кытана, сподвижников Льва Диогена.

– Что же мне ратиться с ними, по-твоему?

Итларя и Кытана князь Владимир Всеволодович сам уговорил поучаствовать в походе Льва Диогена, посулив им молочные реки и кисельные берега. А степным волкам только того и надо, чтобы потрясти богатых ромеев. Вот только не по зубам оказалась половцам добыча. Алексей Комнин в пух и прах разбил самозванца и его союзников под Андрианаполем. Лев Диоген попал в плен к византийскому императору и, по слухам, был ослеплен, а Итларь и Кытан с остатками своих дружин прибежали в Переяславль, искать дружбы Владимира Всеволодовича.

– Император Византии злопамятен, – прошипел Ефрем. – И если ты его лютых врагов назовешь своими друзьями, то он найдет способ с нами посчитаться. От торговли с Византией у нас большая прибыль. Ссора с Алексеем на наших купцах отразится.

– Тебе, митрополит, похоже, мало нашествия Бунака, ты хочешь, чтобы Итларь и Кытан тоже принялись разорять наши земли? – Князь посмурнел ликом и резко поднялся с кресла: – Ты думаешь, я не знаю, кто натравил Бунака на Киев!

– Комнин натравил, – пожал плечами митрополит, – в отместку за твое безрассудство. И Олегу он дал денег. И еще даст. Не оставит он в покое ни тебя, ни Святополка Изяславовича.

Император Византии мог ущемить русских князей не только извне, но и изнутри, это Владимир Всеволодович очень хорошо понимал. Среди церковных иерархов верховодили именно греки, а для них интересы Византии куда важнее интересов Руси. Но не станешь же отказываться от Христа, дабы досадить Алексею.

– Что ты предлагаешь, отче?

– Как поступить с Итларем и Кытаном, тебе подскажут воевода Ратибор и боярин Славята, а ты их послушай, князь, дурного они не присоветуют, – сказал Ефрем, поднимаясь с лавки.

– А откуда в Переяславле взялся боярин Славята? – удивился князь.

– Прискакал ныне поутру из Киева, – ответил от дверей митрополит. – Великий князь Святополк озаботился твоей незадачей в Чернигове и решил поддержать словом и делом.

– Не один, значит, пришел Славята?

– С дружиной, – охотно подтвердил Ефрем. – Решайся, князь.

Владимир Всеволодович обиделся, в большей степени на Святополка и Ефрема, чем на невежу Славяту. Ибо хорошо понимал, что боярин человек подневольный, и если он пришел сначала к митрополиту, а уж затем к князю, то сделал он это не по своей прихоти. Видимо, горячий Святополк Изяславович усомнился в твердости двоюродного брата. Решил, что Владимир Всеволодович дрогнул сердцем после двух сокрушительных поражений, сначала от хана Бунака, потом от князя Олега. Плохо же он знает внука Константина Монамаха.

Воевода Ратибор муж ражий, дородный и далеко уже не молодой был ставлен в Тьмутаракань еще князем Всеволодом. Но не усидел в далекой земле и был изгнан оттуда все тем же Олегом. Для воеводы торжество Святославовича обидно вдвойне, зуб у него на князя давний. А вот Владимир зла на Олега почти не держал. Во-первых, друг детства и юности, во-вторых, изгой, немало хлебнувший горя не по своей вине. Железное сердце надо иметь, чтобы не посочувствовать такому человеку. Однако вслух своих мыслей Владимир Всеволодович высказывать не стал. Да еще в присутствии чужого человека. Боярин Славята, видимо чувствовавший свою невольную вину перед князем, кланяться начал еще от порога. Человеком он был молодым, подвижным, в службе усердным, а в бою лихим. Святополк Изяславович тем и славился в Киевской земле, что привечал больше молодых и на ногу быстрых, в ущерб заслуженным боярам и воеводам своего отца. И тому имелись свои причины. Не в обиду будет сказано киевским мужам, но великий князь Изяслав дважды вынужден был бежать из города на чужую сторону. Сначала его обидчиком оказался Всеслав Полоцкий, а потом родной брат Святослав Черниговский. А вернул себе Изяслав великий стол с помощью поляков, а не стараниями бояр и воевод. В отличие от своего отца, князь Святополк пока твердо сидел в стольном Киеве, и даже жесточайшее поражение от хана Бунака не пошатнуло его положения.

– Великий князь Святополк считает, что пришла пора посчитаться с половцами, – начал с главного боярин Славята.

– А сил-то хватит? – нахмурился Владимир Всеволодович.

Решимость Святополка отплатить половцам за разорение русских земель Владимиру Всеволодовичу нравилась. Вот только все ли учел двоюродный брат, и не обернется ли его горячность новой бедою?

– Это решение не только великого князя Киевского, но и всех бояр. Молодшие князья тоже поддержали Святополка Изяславовича, – спокойно отозвался на вопрос хозяина гость. – Теперь слово за тобой, князь Владимир. И за Олегом.

– Олег, выходит, тоже зван?

– Ему сообщат, когда дружины выдвинутся к Донцу.

– А коли откажется Олег? – нахмурился Владимир.

– Тогда не сидеть ему в Чернигове князем, – резко бросил Славята. – Все лучшие мужи его осудят. А если он возомнил себя каганом, то пусть и живет среди степняков, а на Руси ему места нет.

Владимир Всеволодович усмехнулся на слова киевского боярина и в задумчивости присел в кресло. Замысел Святополка ему был понятен: великий князь решил рассорить Олега с половцами и тем самым резко ослабить его силы. Но ведь и Олег не мальчик, и наверняка без труда разгадает намерения Святополка и его хитроумных советчиков. Впрочем, великий князь поставил перед выбором не только князя Черниговского, но и князя Переяславского. Владимиру Всеволодовичу тоже предстоит сегодня принять нелегкое решение, ибо приглашают его не только на войну против половцев, но и к участию в усобице с сыновьями Святослава.

– Я в дружине князя Олега видел боярина Избора, – откашлялся Ратибор. – Старый мой недруг.

– Это который Избор? – насторожился Владимир Всеволодович.

– Из рода Гастов, – пояснил Ратибор. – Больших язычников и врагов Христа наши земли еще не знали. Их вотчины лежат между Муромом и Ростовым. Митрополит Ефрем даже ликом побелел, когда я помянул тех Гастов. А князем в Муроме Давыд сидит, родной брат Олега, и, по слухам, живет он с теми Гастами душа в душу.

– Выходит, боярина Избора прислал к Олегу Давыд Муромский? – удивился чужому расторопству Владимир Всеволодович.

– Нет, – покачал головой Ратибор. – Боярин Избор пришел с князем Олегом из Константинополя, где двадцать лет служил в варангах у византийских императоров.

– Язычник? – нахмурился князь.

– А что с того? – пожал плечами воевода. – Какое грекам дело до его веры. Говорят, Никифор Вотаниот души в Изборе не чаял, а вот с Алексеем Комниным боярин не поладил и ушел в Тмутаракань с Олегом.

О том, что в личной гвардии византийских императоров служат русы, Владимир Всеволодович конечно знал. Но до сих пор ему казалось, что греки привечают только христиан. Выходит – ошибся. И боярин Избор тому подтверждение. Немудрено, что митрополит Ефрем взбеленился. Одно дело язычник в Византии, где христианство укоренилось тысячу лет назад, и другое дело Русь, крещеная тезкой Владимира Всеволодовича чуть более века назад. Языческие обряды и в Киеве не редкость, что же говорить о глухих углах, Муроме да Ростове. Еще и тридцати лет не прошло, как киевские язычники, столкнув со стола Изяслава, пытались навязать Руси своего ставленника – Всеслава Полоцкого, про которого каждая собака в округе знала, что зачат он во время колдовского обряда и что волхвы ему ближе, чем христианские пастыри. Если бы речь шла только о власти, то, скорее всего, Владимир Всеволодович попытался бы примирить Святополка с Олегом, но в вопросах веры внук Константина Мономаха не желал уступать никому. Знал воевода Ратибор, какую струну затронуть в душе своего князя. Владимир Всеволодович не просто тверд в христианской вере, но готов жизнь отдать, только бы не допустить ее поругания. Не было на Руси князя, более непримиримо настроенного против язычников, чем Владимир Всеволодович, и Олегу Святославовичу следовало бы об этом подумать, прежде чем начинать свою игру с волхвами и ведунами.

– Где остановился Итларь со своими людьми? – строго глянул князь на Ратибора.

– У меня на подворье, – с готовностью отозвался воевода.

– Сколько их?

– Не более полусотни.

– О моем сыне Святославе не забудьте!

– Как можно, князь, – всплеснул руками Ратибор. – О княжиче вся моя печаль.

– Действуйте, бояре, – кивнул головой Владимир Всеволодович. – И да поможет вам Бог.

Бек Итларь был слишком бывалым и тертым человеком, чтобы въехать в чужой город с малой дружиной, не заручившись при этом серьезным залогом. А князь Переяславский, огорченный недавними неудачами, не нашел ничего разумнее, как отдать в заложники половцам своего сына Святослава. Половцев было не так много, не более четырех тысяч всадников на измученных долгими переходами конях. У Ратибора и Славяты сил под рукой было чуть не в полтора раза больше, тут и переяславская дружина, и киевские мечники. Митрополит Ефрем тоже не остался в стороне от благого дела и прислал на подмогу воеводам свою дружину в триста хорошо обученных и снаряженных всадников. Половцы раскинули свой стан за валом, окружавшим острог или посад, где селились ремесленники и купцы. Усадьбы бояр располагались ближе к холму, там возвышались две крепости, каменная, построенная Ефремом, и деревянная, возведенная еще при князе Всеволоде, но высотой стен не уступающая своей соседке, сооруженной хитроумными греками. Конечно, стена на городском валу была пожиже, но и она способна была выдержать натиск рати, вдесятеро больше той, что сейчас расположилась перед Переяславлем, у Кузнечных ворот. Да и не собирались половцы ее штурмовать, отлично зная, как упорны переяславцы в отстаивании своего добра. Иное дело окрестные села и деревеньки. Мирным пахарям нечего было противопоставить лихим степнякам. Они-то более всего и страдали при половецких набегах, оплачивая своими пожитками, а часто и жизнями просчеты князей и воевод.

С приворотной башни половецкий стан был как на ладони. Степняки раскинули его у самой реки, на пологом месте. Слева от стана в двух верстах темнел лес, где сейчас прятались киевские мечники, приведенные боярином Славятой. Солнце уже свалилось за дальний холм, но и в подступающих сумерках воевода Ратибор опытным глазом опознал шатер бека Кытана. Скорее всего, именно там сейчас гостил юный княжич Святослав, даже не подозревающий какие тучи сгущаются над его головой.

В половецком стане запалили костры. Степняки, похоже, обустраивались на ночь. Для половца и на голой земле сон сладок. А вот киевским мечникам сейчас не до сна. Тяжкая работа им предстоит этой ночью. Воевода Ратибор обернулся назад: у Кузнечных ворот скапливались витязи на резвых конях, готовые по первому же сигналу ринуться на спящих степняков. Боярин Славята не отрываясь смотрел в сторону леса, окончательно утонувшего в ночном мраке, – ждал сигнала. Ратибор перевел глаза на небо – луна вывалилась из-за туч совершенно некстати, залив половецкий стан мертвенным светом.

– Слава тебе, Господи! – с облегчением вздохнул боярин Славята. – Сигнал!

Костер, разожженный в ночи у кромки леса, означал, что киевские мечники справились со своей задачей и вырвали-таки Святослава из цепкий рук бека Кытана. Ратибор обернулся к мечнику, стоящему за спиной и решительно взмахнул рукой:

– Давай!

Кузнечные ворота отворились со страшным скрипом, и волна всадников в мгновение ока захлестнула поляну перед городским валом. До половецкого стана было рукой подать, и переяславские мечники достигли его едва ли не в один конский мах. А от дальнего леса катилась им навстречу киевская лава, с разбойными выкриками и соловьиным посвистом. С двух сторон киевляне и переяславцы обрушились на спящих, не давая врагам времени ни в седла сесть, ни даже на ноги подняться. Получилась не битва, а бойня. Ратибор и Славята отлично это понимали, а потому и не спешили принять в ней участие. К стану они подъехали, когда кровавая работа была уже почти завершена. Уцелевшие половцы ринулись было к реке, дабы спастись вплавь, но разгоряченные мечники без труда настигали их там и безжалостно рубили мечами.



– Где Кытан? – спросил Ратибор у вынырнувшего из ночи сына Тудора.

– Убит, – сверкнул белыми зубами из темноты витязь.

– А княжич?

– Живехонек.

Ратибор перекрестился и вслух похвалил расторопных киевлян – не дали пропасть невинному отроку.

– Завершайте тут, – бросил воевода сыну. – А Святослава к князю Владимиру отправь.


Бек Итларь беды не чуял. На вошедшего Тудора взглянул без опаски и даже не притронулся к мечу, лежавшему рядом на лавке. Сын воеводы, весельчак и балагур лет тридцати, и сейчас, судя по всему, пребывал в хорошем настроении. Во всяком случае, улыбался он половцу дружески.

– Князь Владимир прислал гонца – зовет тебя в гости, бек.

Тудор на чужом языке говорил без запинки, и Итларь это оценил. Сам он с трудом понимал славянскую речь, а говорить даже не пытался, дабы не ронять собственного достоинства.

– Если зовет, то надо идти, – кивнул седеющей головой бек и тяжело поднялся с широкой лавки, застеленной медвежьей шкурой. Итларь был невысок ростом, но коренаст. В седле он сидел как влитой, а вот по грешной земле ходил в развалку, словно тяготился пешими прогулками.

– Отец приказал стол накрыть для твоих гридей, бек, в соседней избе, – гостеприимно взмахнул рукой Тудор. – Тебя-то, Итларь князь, может, и накормит, а твоим мечникам на пустой живот тяжко будет.

Усадьба воеводы была обширной. Здесь тебе и терем хозяйский и избы деревянные для мечников и прислуги. Опять же конюшни и хлев для скота. Бек Итларь на чужой достаток смотрел не то чтобы с завистью, но с большим интересом. Богато жил Ратибор, чего там. И гостей умел принять с достоинством. Стол в избе, где проживали мечники, был накрыт богатейший. У нукеров бека Итларя потекли слюни, а иные носами зашмыгали, кося узкими глазами на корчагу с медовой брагой, стоящую поодаль. Много пить им бек, конечно, не даст, но усы смочить позволит. За длинный стол садились не спеша, блюдя степное достоинство. А когда расселись, то вдруг выяснилось, что хозяев в избе нет, да и служки, крутившиеся вокруг стола, вдруг куда-то исчезли. Бек Итларь, потянувшийся было к блюду с дымящимся мясом, замер и вскинул глаза к потолку. Сверху послышался треск, словно кто-то пытался попасть в избу через крышу. Неожиданно для себя Итларь увидел небо, удивительно синее в этот день. А потом в возникшем проеме появилось голова человека, целившего в бека из лука. Итларь узнал Тудора, вскочил было на ноги, взмахнул рукой, попытался выкрикнуть проклятие, но слова застряли в горле, пробитом стрелой с красивым белым оперением. Половцы взвыли волками и ринулись к двери. Увы, вынести ее единым махом не удалось. А сверху на них сыпались стрелы, жаля словно рой разъяренных ос. Хрипы и проклятья погибающих людей взлетели к небесам, но те остались равнодушны к их беде. Пятьдесят отборных нукеров бека Итларя ненадолго пережили своих товарищей, истребленных у переяславских стен.


Весть об удачном походе князей Святополка и Владимира на половецкие вежи достигла Чернигова на исходе осени. Надо отдать должное князьям, время для мести хану Буняку они выбрали самое подходящее. Половцы сгоняли нагулявшийся за лето скот в зимники, подсчитывая богатый приплод. Не до битв им было и не до воинских утех. Если верить вестникам, то киевляне и переяславцы богатую добычу взяли. Коней, говорят, гнали табунами, баранов даже перечесть не смогли, а рабов было столько, что их отдавали расторопным перекупщикам за бесценок. Олег Святославович чужой удаче не завидовал, да и осуждать Святополка с Владимиром не торопился. Вправе князья были отомстить хану Бунаку за разоренные русские земли. Оставили русы хитроумному половцу зарубку на память, будет ему о чем подумать перед новым набегом. А вот с Итларем и Кытаном неладно вышло. Так с гостями на Руси прежде не обращались. Ведь беки не с войной пришли, а с миром. И принял их Владимир Всеволодович как друзей – Итларя с нукерами даже в город пустил. А потом истребил, не дав даже меч поднять в свою защиту. Неправильно это, не по-божески. Не по-христиански.

Воевода Избор, услышав эти слова от князя Олега, повел широкими плечами и усмехнулся криво в пшеничные усы:

– Так ведь язычники они, Итларь с Кытаном, чего с ними торусы разводить.

Князь Олег воеводу уважал за ум и доблесть, но его отношение к христианской вере не мог ни принять, ни разделить. И среди христиан всякие людишки попадаются, но Христа здесь не в чем винить. Он другое нам заповедовал. Избор в ответ на отповедь Олега Святославовича промолчал, хотя и годами был старше, и за словом в карман не лез, но, видимо, решил, что ныне спор о вере неуместен.

– Гонец прибыл от Святополка, – сказал Избор. – Судить тебя собираются князья.

– За что? – удивленно вскинул соболиную бровь Олег Святославович.

Князь Черниговский хоть и уступал воеводе в росте, но сложен был на диво. И ликом удался. Голубоглаз, светловолос, уста сахарные. Константинопольские матроны млели от одного его взгляда. Опять же обходителен был сын Святослава. А одевался с такой роскошью, что у магистров Никифора Вотаниота скулы сводило от зависти. Князь и сейчас был одет в богатый кафтан византийского кроя. Хотя некому вроде было пыль глаза пускать. Но, видимо, жизнь научила Олега блюсти себя в любой обстановке. В отличие от князя, воевода был облачен в бычью кожу, правда выделанную лучшими византийскими мастерами. Удобная одежда. Натянул сверху кольчужную рубаху и хоть сейчас же в бой.

– На Донец ты отказался идти, хотя братья тебя с собой звали, – пояснил Избор. – Опять же сына Итларя ты пригрел. И тем нанес обиду великому князю. Святополк требует выдачи Барата, иначе грозит согнать тебя с черниговского стола.

Несчастный Барат чудом уцелел в бойне под Переяславлем, чуть живым он доскакал до Чернигова с десятком своих нукеров, и князь Олег его приютил просто из жалости. Возможно, перед Византией половец и был виноват, но на Русь набегом Барат не ходил, городов и весей не грабил, так с какой же стати с него спрос учинять? Князь Олег Святославович свято блюдет законы гостеприимства, и по божьим заповедям, и по дединым, в отличие от своих братьев. Люб ему тот Барат или не люб, но в обиду он его не даст.

– Не в Барате, конечно, дело, – согласился с князем воевода Избор, – просто ты здесь, в Чернигове, как бельмо на глазу у Святополка и Владимира. Отдашь ты половца или не отдашь, разницы нет. На суд князей поедешь – в железо закуют, как это было с Всеславом Полоцким. Спор ведь идет о власти над Северской землею, и князья не будут стесняться в выборе средств.

– Владимир мне крест целовал! – возмутился было Олег, но, взглянув в насмешливые глаза воеводы, только рукой махнул.

Будь на месте сына Святослава другой человек, он, возможно, и поверил бы в искреннее желание братьев обсудить возникшие обиды миром да ладом. Но Олег слишком долго был изгоем, чтобы довериться чужому обещанию. Ведь без вины его гнали двоюродные братья все эти годы. Пусть спорил отец Олега князь Святослав о великом столе с князем Изяславом, но с какой же стати сын должен отвечать за вину отца, если вина вообще была. Ведь это не Святослав, а Изяслав кланялся римскому папе и звал чужие рати на свою землю. Изяславу, видишь ли, можно было вести поляков на Киев, а Олегу половцев и асов на Чернигов – нельзя. И чем же, скажите, поляки лучше половцев? Разве половцы разоряли Северскую землю? Разве грабили здешние веси и города? Коли хан Бунак Русь грабил, так пусть с него и спрашивают. Половецкие ханы и беки разными бывают, как и русские князья. Иные из них тоже готовы убить и гостя, и брата.

– Вот так и отпиши князьям Святополку и Владимиру, – зло бросил Олег. – Не бывать мне на их суде. И милости просить я у них не собираюсь. Сыновья Святослава войны не ищут, но и от войны не бегают.

– Союзники нужны, – спокойно произнес Избор. – На половцев ныне надежда плохая. Пока они от поражения оправятся, тебя князь в Чернигове стопчут.

– В Муром уйду, – процедил сквозь зубы Олег. – К брату Давыду.

– Выход, – кивнул головой воевода. – А еще я бы на твоем месте с Всеславом Полоцким договорился. У него на Изяславовичей и Всеволодовичей большой зуб. Ко мне человек приехал с той стороны. С ним можно будет отправить письмо к Всеславу.

– Что за человек? – насторожился Олег.

– Ведун Перуна.

– Ну, Избор, волчья твоя порода, – вспылил князь, – втравишь ты меня в новую беду. А если этот ведун угодит в руки Святополка или Владимира? Что тогда? Все про меня скажут, что отрекся-де Олег от веры, и ныне он не богу Христу молится, а бесу Перуну.

– И Перун не бес, и Христос не бог, – холодно отозвался Избор. – Не забывай, Олег Святославович, кому твои предки служили, и кем был Сокол, от которого ты свой род ведешь.

– Нашел, чем попрекнуть, – махнул рукой Олег. – Лучше уж от Сокола, чем от Волка.

– И тот Сокол, и тот Волк были из стаи Рода-Световида. Кланяться ему тебя не принуждают, князь, коли у тебя душа не лежит, но помнить ты об этом должен.

– Зачем ведун в Северские земли пожаловал?

– Это не моя тайна, князь, – пожал плечами Избор. – Скажу только, что ни Руси, ни Северской земли она не касается.

– Неужели Алексей Комнин что-то затевает? – прищурился на воеводу Олег.

– Не угадал, князь, – усмехнулся воевода. – О римском папе Урбане речь и о германском императоре Генрихе.

– Порода у тебя волчья, Избор, а взгляд орлиный, – вздохнул Олег. – Далеко глядишь.

– А как с письмом? – спросил боярин.

– Письмо к Всеславу будет, – твердо сказал Олег. – Мне союзник действительно не помешает.

Венцелина воевода перехватил на княжьем дворе и сделал сыну знак, чтобы не спешивался. Венцелин удивился, но остался сидеть в седле, спокойно глядя, как расторопный конюх подводит Избору вороного коня. Несмотря на пятьдесят прожитых лет, воевода взлетел на норовистого жеребца соколом. И перехватил у служки поводья сильной рукой.

– Разговор есть, – коротко бросил Избор, выезжая за ворота.

– А в Детинце нельзя было поговорить? – удивился Венцелин.

Воевода бросил на сына оценивающий взгляд и осмотром остался доволен. Хорошего сына родила ему Милица, жаль только, пожить с ней Избору долго не пришлось. Умерла она при родах, и даже искусные византийские лекари ей не помогли. А Венцелин выжил. И в двадцать семь лет вымахал в доброго молодца, косая сажень в плечах, русоволосого и зеленоглазого в мать. Женить его давно надо было, да все как-то недосуг. А теперь, видимо, не придется, ибо предстоит сыну Белого Волка Избора долгая дорога.

– В Аркону? – удивился Венцелин неожиданному приказу отца. – Но зачем?

– Волхвам человек нужен, знающий языки – греческий, латинский, франкский, тюркский, а ты семнадцать лет прожил в Константинополе. Зря я тебе, что ли, наставников нанимал.

– Тюркский-то им зачем? – покачал головой Венцелин. – Где Аркона, а где Румийский султанат.

– Совсем запамятовал, – поморщился Избор. – Ты арабским владеешь?

– Объясниться смогу, а с грамотой не очень. Но ведь арабы от Арконы еще дальше, чем сельджуки? Аркона – на море Балтийском, Никея – на море Черном, а Каир и вовсе на реке Нил стоит.

– И в какое море тот Нил впадает?

– В Средиземное.

– Значит, не заблудишься, – сделал неожиданный вывод Избор. – Таким ты и нужен волхвам.

Венцелин засмеялся было, но тут же оборвал смех под строгим взглядом отца. Они уже спустились с холма, где располагался каменный детинец, и теперь ехали по узким улочкам предгорья, застроенного простыми деревянными домами, обмазанными белой глиной. Конечно, Чернигов и красотой и размерами сильно уступал Константинополю, однако у Венцелина защемило сердце. Он родился и вырос в столице Византии, но всей душой стремился вернуться на родину, о которой столько слышал от отца и его друзей варангов. И вот – вернулся…

– Просьба у меня к тебе будет, Венцелин, – голос Избора неожиданно дрогнул. – Если доберешься до Константинополя, сделай все, чтобы найти Руслана. Не мог мальчонка пропасть бесследно. Не мог!

Руслан был сыном Избора от второго брака. Матерью его была армянка из Эдессы, решившая не в добрый час навестить своих родных. Десять лет назад она выехала из Константинополя с большим торговым караваном, и больше о том караване никто не слышал. Избор сам ездил в Никею к румийскому султану, но сельджуки клялись, что караван миновал их земли без всякого ущерба, а сгинул он где-то близ Эдессы, не оставив после себя никаких следов. Скорее всего, караван разграбили горцы, а людей убили или продали в рабство. Венцелину казалось, что Избор уже смирился с потерей, но, выходит, ошибался – рана на сердце старого варанга так и не зарубцевалось.

– Сделаю все, что смогу, – твердо произнес Венцелин.

– К Симону обратись, ты его должен помнить. Я оставил ему деньги на поиски и выкуп.

– Не помню я Симона, – честно признался Венцелин. – У тебя ведь много людей бывало.

– Тогда – к Радомиру, – нахмурился Избор. – Его-то ты, надеюсь, не забыл?

– Найду его дом с закрытыми глазами, – засмеялся Венцелин.

– Быть по сему, – спокойно произнес воевода. – И пусть поможет тебе бог Перун.

Глава 2. Замок Лузарш.

Шевалье де Руси возвращался в свой замок близ города Реймса в приподнятом настроении. Папа Урбан, надо отдать ему должное, удивил не только епископов, в большом числе собравшихся в Клермоне, дабы обсудить церковные дела, но и знатных мужей, не пожелавших пропустить столь значительное событие. Да что там бароны, если даже простой люд воспринял его речь едва ли не как божье откровение. Сам Глеб де Руси фанатиком веры не был, и это еще мягко сказано, кое-кто даже подозревал его в склонности к язычеству, что было неправдой. Тем не менее, он никогда бы не поехал в Клермон, если бы не просьба короля Филиппа. Сам французский король находился в ссоре не только с папой Урбаном, но со многими епископами. А причиной тому был неуемный нрав сына Анны Ярославны, с трудом сдерживающего сердечные поры при виде очередного смазливого личика. Недоброжелатели Филиппа считали, что нравом он удался в мать, не отличавшуюся строгостью поведения. Сам Глеб королеву Анну почти не помнил, но Филипп и его младший брат Гуго Вермондуа всегда говорили о своей матери с большим почтением. К сожалению, шевалье де Руси нечем было порадовать своего короля: папа Урбан отлучил-таки Филиппа от церкви за преступную, по его мнению, связь с женой Фалька Анжуйского. Глеб возмущения папы и епископов не разделял и полагал, что прекрасная Бертрада стоит тех неприятностей, которые обрушились на голову ее любовника. А что до Урбана, то у Филиппа есть возможность обратиться за поддержкой к другому папе – Гиберту, обитавшему ныне в Ровене. В конце концов, с какой стати природному Капетингу гнуть шею перед каким-то Эдом де Шатийоном, как от рождения именовался папа Урбан. Сам Глеб, скорее всего, так и поступил бы, но у короля кроме личных интересов есть еще и государственные, да и с вассалами приходиться считаться.

Замок Лузарш шевалье де Руси, младший сын в семье, получил от короля на определенных условиях, а потому не мог считать его своим. Тем не менее, он жил здесь вот уже пять лет, железной рукой управляя окрестными землями. Замок, расположенный на крутом берегу одного из притоков Рейна, вызывал уважение. Построен он был недавно, во времена короля Генриха, и отличался от соседних замков высотой и толщиной стен, способных выдержать любую осаду. Король Филипп считал шевалье де Руси своим доверенным лицом, а потому именно в Лузарше устраивал встречи, о которых не следовало распространяться на всех углах.

В замке, видимо, заметили шевалье и его свиту, во всяком случае, мост опустили раньше, чем шестеро всадников приблизились ко рву, заполненному водой. Глеб придержал разгоряченного долгой скачкой коня и шагом въехал во двор, где прохлаждались королевские сержанты. Двор был разделен на две половины пятнадцатиметровой стеной, возвышавшейся над внешними стенами. В ближней к воротам части двора располагались конюшня, амбар и хлев. Здесь же размещался палас – двухэтажное здание, где обитал гарнизон замка и прислуга. Сам шевалье жил в донжоне, высокой квадратной башне, стоявшей сразу за поперечной стеной. Верхние ярусы этой башни уже утопали во мраке, хотя во дворе было еще относительно светло.

– Филипп давно прибыл? – спросил шевалье у бросившегося к нему сенешаля.

– Еще до полудня, – негромко ответил тот. – Король в хорошем настроении, но от вина отказался.

Судя по всему, Филипп назначил кому-то в Лузарше очень важную встречу и хочет сохранить голову трезвой. Если бы речь шла о женщине, то властитель Франции, славившейся своим пристрастием к виноградной лозе, не стал бы себя ограничивать.

Прежде чем предстать перед королем, Глеб отцепил меч, снял кольчугу, гамбезон, нательную рубаху и смыл с себя дорожную грязь. Прислуживал ему паж Гвидо, сын шевалье де Шамбли, которому Глеб обещал сделать из юнца хорошего воина. Пока что четырнадцатилетний Гвидо оправдывал возлагавшиеся на него надежды. Еще годик и можно будет переводить его в оруженосцы.



– Сержант Бушар привез тебе письмо, шевалье, – шепотом сообщил Гвидо, кося при этом хитрым глазом на двери.

– От кого?

– Сказал, что от дамы, но имени ее не назвал.

– Письмо у тебя? – строго спросил Глеб. – Надеюсь, ты в него не заглядывал?

Самым крупным недостатком Гвидо де Шамбли было умение читать. Если бы сын благородного отца собирался пойти по стопам папы Урбана, это пошло бы ему на пользу, однако для шевалье грамота только обуза.

– Так ведь ты, благородный Глеб, читаешь не только по латыни, но и по-гречески, – слегка обиделся на выговор Гвидо.

– А кто тебе сказал, паж, что это мое достоинство, – усмехнулся шевалье. – Подай лучше свежую рубашку и котту.

– Какого цвета котту подать – лазоревую?

– Коричневую, Гвидо, – наставительно заметил Глеб. – Я иду на встречу с королем, а не на свидание с дамой.

– Сир Филипп ждет чужаков, – предупредил паж. – С той стороны Рейна. Вот я и подумал, шевалье, что поверх котты тебе следует надеть пелисон, отороченный мехом куницы.

– Про чужаков тебе Бушар сказал? – насторожился Глеб.

– Да.

– Хорошо, – кивнул шевалье. – Подай пелисон. И скажи сенешалю, чтобы собрал в замке всех моих сержантов.

– Будет сделано, сир, – склонился в поклоне паж.

Глеб проводил расторопного Гвидо взглядом, а потом перевел глаза на оружие, развешанное по стенам. Являться к королю Филиппу с тяжелым мечом у пояса было бы неразумно, а потому шевалье выбрал короткий клинок, доставшийся ему от отца. На Руси такие ножи называли «засапожниками» и носили их обычно за голенищем.

Филипп сидел за столом, способном вместить полусотню человек, и с интересом разглядывал узоры на прокопченных стенах. Своим происхождением эти узоры были обязаны копоти из камина, а отнюдь не художникам и никаких любопытных сведений не несли.

– А в Италии стены вилл украшают рисунками, – сообщил король склонившемуся в поклоне шевалье.

Филиппу уже давно перевалило за сорок. Он сохранил гибкость фигуры, но его некогда пышная светлая шевелюра значительно поредела. Зато зубы короля были по-прежнему великолепны, а потому и улыбка, которой он встретил своего вассала, вышла на редкость доброжелательной. Шевалье де Руси в королевскую доброту не поверил. Филипп, не в обиду ему будет сказано, отличался редкостным коварством и не раз ставил в неудобное положение не только своих врагов, но и друзей. Впрочем, добродушному королю вряд ли удалось бы надолго задержаться у власти при таком обилии спесивых вассалов.

– Папа Урбан отлучил тебя от церкви, сир, – с порога выдал одну из главных своих новостей Глеб.

– Кто бы мог подумать! – притворно удивился Филипп. – Как меняются люди, стоит только им поменять имя и положение.

– Что не дозволено Эду де Шатийону, то дозволено папе Урбану, – согласился с королем шевалье.

– Садись, Глеб, – кивнул на деревянную скамью Филипп. – Надеюсь, не все твои вести так же плохи.

– Твой брат Гуго, сир, вне себя от восторга. Все бароны и шевалье Франции охвачены единым благочестивым порывом. Еще бы – папа Урбан обещал им от имени Господа полное отпущение грехов.

– Неслыханная щедрость, – согласился с Глебом король.

– Если позволишь, сир, я зачитаю тебе выдержки из речи Урбана на ассамблее?

– Читай, Лузарш. Все-таки приятно иметь хотя бы одного грамотного шевалье в своей свите.

Глеб достал из-за широкого пояса лист, исписанный довольно крупными буквами, откашлялся, дабы слова звучали плавно, и начал читать, подчеркивая голосом торжественность момента:

– Возлюбленные братья! Побуждаемый необходимостью нашего времени, я, Урбан, носящий с разрешения Господа знак апостола, надзирающий за всей землей, пришел к вам, слугам Божьим, как посланник, чтобы приоткрыть Божественную волю. Необходимо, чтобы вы как можно быстрее поспешили на выручку ваших братьев, проживающих на Востоке, о чем они уже не раз просили вас. Ибо в пределы Романии вторглось и обрушилось на них персидское племя турок, которые добрались до Средиземного моря, именно до того места, что зовется рукавом Святого Георгия. Занимая все больше и больше христианских земель, они семикратно одолевали христиан в сражениях, многих поубивали и позабирали в полон, разрушили церкви, опустошили царство Богово. И если будете долго пребывать в бездействии, верным придется пострадать еще более.

И вот об этом-то деле прошу и умоляю вас, глашатаев Христовых, – и не я, а Господь, – чтобы вы увещевали со всей возможной настойчивостью людей всякого звания, как конных, так и пеших, как богатых, так и бедных, позаботиться об оказании всяческой поддержки христианам и об изгнании этого негодного народа из пределов наших земель Я говорю присутствующим, поручаю сообщить отсутствующим, – так повелевает Христос.

Глеб замолк и вопросительно глянул на внимающего ему Филиппа. Короля речь папы Урбана явно заинтересовала больше, чем известие об отлучении от церкви. Во всяком случае, он спросил у шевалье:

– А где же отпущение грехов?

– Если кто, отправившись туда, – с готовностью продолжил Глеб, – окончит свое житие, пораженный смертью, будь то на сухом пути, или на море, или в сражении против язычников, отныне да отпускаются ему грехи. Я обещаю это тем, кто пойдет в поход, ибо наделен такой властью самим Господом. Пусть выступят против неверных, пусть двинутся на бой, давно уже достойный того, чтобы быть начатым, те, кто злонамеренно привык вести частную войну даже против единоверцев, и расточать обильную добычу. Да станут отныне воинами Христа те, кто раньше были грабителями. Пусть справедливо бьются теперь против варваров те, кто в былые времена сражался против братьев и сородичей. Нынче пусть получат вечную награду те, кто прежде за малую мзду были наемниками. Пусть увенчает двойная честь тех, кто не щадил себя в ущерб своей плоти и душе. Те, кто здесь горестны и бедны, там будут радостны и богаты; здесь враги Господа, там же станут ему друзьями. Те же, кто намерены отправиться в поход, пусть не медлят, но, оставив собственное достояние и собрав необходимые средства, пусть с окончанием зимы, в следующую же весну устремятся по стезе Господней.

Закончив чтение, шевалье положил бумагу на стол перед королем. Филипп умел писать и читать, но крайне редко прибегал к бумаге и не только по причине ее дороговизны. Король был близорук и тщательно скрывал этот свой недостаток.

– Речь, насколько я понимаю, идет о Византии? – задумчиво проговорил Филипп.

– Не только, – возразил ему шевалье. – Христовым паломникам надлежит освободить Иерусалим и не допустить осквернения Гроба Господня.

– Нелегкая задача, – покачал головой Филипп. – И много баронов согласилось стать воинами Христа?

– Все, – усмехнулся шевалье. – А многие даже успели пришить к своим плащам белые кресты, как символ будущего паломничества к Святым местам.

Возможно, король еще что-нибудь сказал по поводу оглушительной вести, но тут в беседу короля и шевалье вмешался сенешаль Бизо, неожиданно возникший на пороге:

– К нам гости, сир.

– Сколько их? – спросил Глеб.

– Двенадцать человек, вооруженных до зубов.

– Это ко мне, Лузарш, – поднялся со своего места Филипп.

Глеб предпочитал, чтобы его называли шевалье де Руси, но у короля, видимо, были свои резоны, и он именовал своего вассала Лузаршем, по названию замка, предоставленного ему в управление. Мог бы, кстати, и подарить, но, увы, король Франции был не настолько богат, чтобы разбрасываться землями и крепостями. Многие вассалы Филиппа были куда богаче своего сюзерена. Взять хотя бы того же графа Тулузского или герцога Нормандского. Глебу не раз намекали, что, оставив короля, он приобретет больше, чем потеряет, однако шевалье де Руси предпочитал хранить верность сыну Анны Ярославны, хотя бы в память о своем отце, выходце из далекой заснеженной страны.

Гвидо оказался прав, гости короля Филиппа были чужаками. Глебу никогда прежде не доводилось видеть германского императора Генриха, но он почти не сомневался, что этот худой, длинноногий как аист, далеко уже немолодой мужчина, как раз в это мгновение спешивающийся во дворе замка Лузарш, именно он и есть. Короля и императора не связывало в этой жизни практически ничего, разве что кроме ненависти к папе Урбану. Тем не менее, эти двое обнялись, словно родные братья.

– Шевалье де Руси де Лузарш, – представил Глеба императору Филипп.

– Рыцари Вальтер фон Зальц и Гундомар фон Майнц, – в свою очередь назвал двух спутников император.

Девять чужаков так и остались безымянными, из чего Глеб заключил, что они простые министериалы, так немецкие владетельные мужи называли своих сержантов. Король и император, рука об руку, направились к донжону, сопровождаемые сенешалем Бизо.

– Судя по всему, сюзерены не нуждаются пока в наших услугах, – с усмешкой сказал Глебу рыцарь Вальтер фон Зальц.

Немец был белобрыс, широкоплеч и довольно высок ростом, во всяком случае, выше Глеба пальца на три. Если бы не тонкие бледные губы и почти бесцветные глаза, его можно было бы назвать красавцем. Шевалье де Руси гость не понравился. Но, разумеется, это еще не повод, чтобы отказать ему в кубке хорошего вина. Второй рыцарь едва ли не на полголовы уступал своему товарищу в росте. К тому же у него почти не было шеи, и большая голова, казалось, покоилась прямо на широких плечах. Зато руки у алемана были необычайной длинны и при ходьбе почти касались колен. О его лице Глеб тоже не сказал бы добро слова, иные дикие кабаны посимпатичнее будут.

– Я сделаю все возможное шевалье, чтобы пребывание в этом замке, оставило у вас самое приятное воспоминание, – вежливо отозвался Глеб и, обернувшись к крутившемуся тут же пажу, крикнул: – Гвидо, проводи гостей к столу.

– Наших людей накормят? – спросил Гундомар фон Майнц сиплым от природы голосом.

– Вне всякого сомнения, – подтвердил Глеб.

– В таком случае, у меня к тебе еще одна просьба, благородный шевалье, – взял хозяина под руку фон Зальц. – В твой замок должен прибыть еще один человек, мэтр Жоффруа. Император Генрих назначил ему здесь встречу. Не сочти за труд, сообщить мне о его приезде.

– Он человек благородного звания?

– Мэтр Жоффруа всего лишь лекарь, – отрицательно покачал головой фон Зальц. – Но очень искусный лекарь. Сир Генрих будет огорчен, если эта встреча не состоится.

– Я предупрежу своих сержантов, шевалье. Мэтру Жоффруа будет оказан достойный прием.

– Благодарю, Лузарш. Можешь считать меня своим должником.

У Глеба была возможность подслушать разговор короля с императором, но он не стал этого делать. Скорее всего потому, что очень хорошо знал, о чем эти двое будут говорить. Вражда Генриха и Урбана ни для кого в Европе не было секретом. Урбану эта вражда досталось по наследству от ушедшего в мир иной предшественника. Папа Григорий Гильдебранд попортил немало крови императору, но и его приемник оказался крепким орешком. Урбан перетянул на свою сторону многих вассалов Генриха, и с их помощью вернул себе Рим, изгнав из Вечного Города ставленника императора Гиберта, которого с тех самых пор стали называть антипапой. Наверняка Генрих и Филипп решат, что поход, затеянный Урбаном им только на руку, поскольку избавит сюзеренов от беспокойных вассалов, претендующих на расширение собственных прав. По сведениям, полученным Глебом в Клермоне, граф Раймунд Тулузский уже встречался с папой в своем замке Сен-Жилль и выразил горячую поддержку всем его начинаниям. Наверняка к Раймунду Тулузскому присоединиться и другой горячий сторонник Урбана Готфрид Бульонский, герцог Нижней Лотарингии. Были и другие выгоды, которые Филипп с Генрихом наверняка сейчас обсуждают. В Европе количество рыцарей значительно превышало количество замков. Младшие сыновья благородных шевалье не получали от своих отцов ничего кроме мечей, а потому без раздумий ввязывались в любую свару, дабы с боем взять то, что по их мнению плохо лежало. Глеб де Руси сам принадлежал к числу полуизгоев, которым порою голову негде было приклонить. Их разрушительную энергию следовало направить куда-нибудь подальше от Европы, и далекие Византия, Сирия и Палестина подходили для этой цели как нельзя лучше. Сам Глеб пока не спешил, пришивать крест к плащу, видимо ему не хватало религиозного рвения. С другой стороны, шевалье не мог не понимать, что для него поход, затеянный папой Урбаном, это великолепная возможность поправить дела и избавиться от унизительной зависимости.


Благородные рыцари Вальтер и Гундомар уже успели оценить достоинства местного вина, когда Филипп и Генрих закончили, наконец, свой тайный разговор. Судя по всему, король и император договорились. Во всяком случае, они с охотою приняли предложения шевалье де Лузарша разделить с ним стол. Сенешал Бизо, надо отдать ему должное, не ударил в грязь лицом и сумел угодить коронованным особам. Блюда, предложенные гостям, хоть и не отличались особой изысканностью, но могли насытить любой, даже самый требовательный желудок.

Король Филипп покинул замок Лузарш сразу же после ужина. Император Генрих решил заночевать у гостеприимного шевалье Глеба, ибо и он сам, и его люди плохо знали местность и рисковали заблудиться в окрестностях замка в ночную пору. Глеб уже знал о предстоящей встречи Генриха с лекарем, а потому просьбе императора не удивился. Подвоха он не боялся, ибо замок Лузарш мог противопоставить дюжине алеманов не менее сорока хорошо владеющих оружием людей.

Мэтр Жоффруа прибыл в замок, когда ночь уже вступила в свои права. Лекаря сопровождали всего двое наемников, а потому сенешал Бизо без опаски опустил перед гостем подъемный мост. Тем не менее, Бизо счел своим долгом сообщить шевалье де Руси, уже отправившемуся на покой, о появлении очень подозрительного лица.

– И чем это лекарь подозрителен? – полюбопытствовал Глеб.

– Черен как жук, – пожал плечами старый сенешаль. – Сдается мне, что он совсем не тот человек, за которого себя выдает. К тому же он тулузец, а в тех краях еретиков больше, чем в Палестине.

Бизо был истинным северянином и очень благочестивым человеком. Где и когда он успел составить столь плохое мнение о тулузцах, Глеб не знал, но, в конце концов, сенешаль прожил долгую жизнь и научился, надо отдать ему должное, разбираться в людях.

– Ты проводил мэтра Жоффруа к императору?

– Да, – подтвердил Бизо. – Теперь алеманы заперлись в покоях Генриха и о чем-то шушукаются.

По слухам, германский император не отличался крепким здоровьем. Вполне возможно, что его встреча с лекарем носит самый обычный характер, и постороннему лицу незачем вмешиваться в личную жизнь болезненного Генриха. Тем не менее, шевалье де Руси решил выяснить, что это за птица залетела в замок Лузарш в столь беспокойную и склонную к насилиям пору.

Помещение, которое облюбовал для досуга шевалье, было обставлено с вызывающей простотой. Кроме тюка с соломой, прикрытого холстиной и никому ненужного хлама, здесь ничего не было. Зато слышимость была отличной. Глеб это оценил, как только присел на тюк и уставился в потолок. Голос принадлежал незнакомцу, это он определил сразу по заметному акценту. Мэтр Жоффруа прекрасно говорил на языке алеманов, чего нельзя было сказать о шевалье де Руси. Зато Глеб сносно понимал чужую речь, благо немало в свое время общался с лотарингскими рыцарями, как на поле битвы, так и в мирной обстановке. Не говоря уже о прекрасной Анжеле из города Ахена, которая сочла своим долгом обучить любовника азам родного языка. Благодаря ее урокам, шевалье мог сейчас не просто пялиться в потолок, но и кое-что выуживать полезное для себя из разговора, ведущегося над его головой.

– Я слышал об Арконе и тамошних жрецах, – порадовал императора, а заодно с ним и Глеба, мэтр Жоффруа. – Эти люди владеют многими тайнами подлунного мира. Не исключено, что знают они и место, где сейчас хранится око Соломона.

– Если знают, то почему не возьмут? – насмешливо спросил Вальтер фон Зальц.

– Боюсь, что это не так просто будет сделать, – печально вздохнул лекарь. – Почти все храмы Иерусалима арабы превратили в свои мечети. Сельджуки, выбившие их оттуда, тоже мусульмане, хотя и суннитского толка.

– Да какое мне дело до сарацин, – почти взвизгнул Генрих. – Я хочу знать, Жоффруа, что это за таинственный камень, и какими свойствами он обладает.

– Ты читал Ветхий завет, государь? Тебе известна история царя Соломона?

– Мне известно, что этот человек обладал властью не только светской, но и духовной. И достиг такого могущества, которого ни до него, ни после никто из иудеев не достигал.

– Ты знаешь достаточно, государь, – елейным голосом подтвердил Жоффруа. – Согласно древним иудейским преданиям, этот камень обладает способностью, вбирать в себя небесную энергию, излучаемую планетами и звездами, и превращать ее в чудесный порошок.

– И что мне прикажешь делать с этим порошком, любезный астролог?

– Я не только астролог, но и алхимик, государь, – признался мэтр Жоффруа. – Речь идет о философском камне.

– Ты же сказал про порошок, – поймал хитроумного лекаря на противоречии фон Зальц.

– Какое мне дело до его субстанции, если я смогу с его помощью превращать любые металлы в золото и серебро.

В ответ на признание алхимика сверху послышался свист. Судя по тому, что упрек императора предназначался Гундомару фон Майнцу, свистел именно он. Сутулый рыцарь в разговоре не участвовал, но, видимо, внимательно слушал заезжего мудреца.

– Но и это еще не все, – голос Жоффруа неожиданно дрогнул. – Если принимать чудесный порошок в определенных дозах можно увеличить свою потенцию и продлить жизнь едва ли не втрое.

– И это все? – в голосе Генриха шевалье почудилось разочарование.

– Нет, государь, – утешил его алхимик. – С его помощью ты можешь добиться власти, которой до тебя обладал только один человек.

– Ты имеешь в виду царя Соломона?

– Именно его.

– И что мне для этого нужно сделать? – спросил Генрих.

– Тебе понадобится царская кровь, государь. Именно эту кровь ты должен смешать со своею, добавив в ваш союз энергию в виде чудесного порошка. Сойдутся два начала: мужское, олицетворяющее небо, и женское, олицетворяющее землю. Только в этом чудесном соитии ты обретешь силу, перед которой не сможет устоять никто. Ты станешь земным воплощением бога, новым Христом, если угодно.

– Это ересь, любезный Жоффруа, – ехидно заметил фон Зальц.

– И что с того? – холодно бросил лекарь. – Тот, кто не стремится ввысь, рано или поздно становится земным прахом. Я полагал, что имею дело с человеком, который не испугается истинного величия.

– Ты правильно полагал, мэтр, – спокойно произнес Генрих. – Мои предки спорили о власти с богами, а я вынужден мириться с попами, возомнившими себя единственными толкователями небесной воли.

– Только Бог может дать земному владыке беспредельную власть, – возвестил непререкаемым тоном мэтр Жоффруа. – И ему не нужны посредники.

– Так почему же не дает? – недовольно буркнул фон Зальц.

– А разве император Генрих обращался к Богу с такой просьбой? Я не о молитвах говорю, к ним прибегает всякий болван в стесненных обстоятельствах. Я говорю о магии, благородные господа, только она позволяет человеку докричаться до Неба. Око Соломона, пожалуй, лучшее из всех средств, о которых я знаю, оно дает достойному то, чего он так жаждет. Но чтобы взять это бесценное сокровище, нужно знать древние заклятья, государь, ибо в противном случае все твои надежды рассыплются прахом.

– Он их знает, Жоффруа, – сказал император. – Этот человек был еще недавно далеко не последним среди жрецов Арконы. Мне он сказал, что заклятия сработают лишь в том случае, если падет Иерусалим, об этом речет древнее пророчество.

– Наверное, он говорит правду, государь. Событие столь грандиозного масштаба вызовет такой мощный выброс энергии, что он обязательно будет замечен теми, кто вершит как небесные, так и земные дела.

– Похоже, ты, мэтр Жоффруа, имеешь в виду не столько Бога, сколько дьявола, – заметил фон Зальц. – Именно последний должен помочь ведуну. Именно в его честь должен быть предан огню и мечу древний город.

– Кто кланяется Свету, тот должен поклониться и Тьме, – спокойно отозвался лекарь. – Спина не переломится. Я не смогу добыть для тебя око Соломона, государь, но о царской крови мы можем договориться.

– Надеюсь, твои требования не будут чрезмерными, мэтр, – в голосе Генриха прозвучала угроза.

– Речь идет о торговых привилегиях узкого круга лиц, – почти вскольз заметил Жоффруа. – Польза от этих людей будет несомненной.

– Речь идет о рахдонитах? – спросил Генрих.

– Да, – подтвердил лекарь.

– В таком случае мы договоримся.

До сих пор шевалье де Руси полагал, что обвинения, выдвигавшиеся против императора Генриха церковными иерархами, не соответствуют истине. А обвиняли Генриха в принадлежности к таинственной секте николаитов, поклонявшихся не столько Богу, сколько Сатане. Поговаривали даже, что император не только сам участвовал в жутких мистериях, но и принуждал к этому свою жену, дочь князя Всеволода Киевского. Об этом несчастная Евпраксия рассказала папе Урбану, чем едва окончательно не погубила своего беспутного мужа. Что же касается ока Соломона, то Глеб не исключал, что мэтр Жоффруа и стоящие за ним рахдониты просто морочат голову впавшему в ересь императору, дабы добиться своих вполне осязаемых выгод, не имеющих никакого отношения ни к алхимии, ни к астрологии.

Несмотря на бессонную ночь, Глеб подхватился рано утром на ноги, чтобы проводить беспокойных гостей. Этого требовала обычная вежливость. И хотя Генрих не был его сюзереном, шевалье де Руси не мог выставить за порог императора, не сказав ему на прощание последнего прости. Кроме того, Глебом двигало любопытство. Ему очень хотелось взглянуть на человека, не видевшего большой разницы между Богом и дьяволом. И, надо признать, мэтр Жоффруа его не разочаровал. Это был мужчина довольно высокого роста, с орлиным носом и черными, словно преисподняя, большими глазами. Он недружелюбно царапнул по лицу шевалье взглядом и склонился в прощальном поклоне к самой гриве своего вороного коня. Глеб этот поклон проигнорировал, зато отдал все полагающиеся почести императору и приветливо помахал рукою его рыцарям.

Сенешаль Бизо в этот раз проявил вполне уместную расторопность и поднял мост сразу же, как только алеманы и любезный их сердцу тулузец отъехали от замкового рва на двадцать шагов. Что же касается Глеба, то он решил навестить самого старого из своих сержантов, служившего когда-то его отцу. Старик, уже отметивший свое восьмидесятилетие, родился язычником Вузлевом, после крещения стал Василием, но только для того, чтобы прожить большую часть жизни под именем Базиля. Знал Базиль, конечно, много, но это вовсе не означало, что он станет делиться своими тайнами с молодым хозяином, коего не раз открыто порицал за легкомыслие.

Алеманов Базиль терпеть не мог, о чем не замедлил сообщить Глебу, едва только последний ступил на порог его каморки. Конечно, Базиль заслуживал лучшего помещения, и шевалье не раз ему предлагал, перебраться в более достойное место. Но из этой каморки, расположенной под самой крышей донжона открывался чудесный вид, и старый сержант, почти не встававший с лежанки, не хотел с ним расставаться.

– Аркона, говоришь? – бросил Базиль удивленный взгляд на посмурневшего шевалье. – Есть такое святое для каждого язычника место.

В последние годы старик не стриг волосы и не брил бороду. Теперь эта белая как снег борода покоилась на его широкой, но впалой от возраста груди. Глеб вдруг с грустью осознал, что дни сержанта сочтены и что скоро некому будет ворчать по поводу шалостей молодого хозяина. Базиль был последним из тех, кто приехал в Паризий в свите Анны Ярославны из далекого Киева, все остальные уже давно упокоились в чужой земле.

– И где это место расположено? – полюбопытствовал шевалье.

– В Варяжском море. Твой отец ходил туда в год твоего рождения, а я его сопровождал. Красивый город, весь из камня, но храмы там деревянные. И украшены такими страшными образинами, что у любого истинного христианина душа в пятки уйдет. Неужели на Аркону папа собирает свой поход?

– Нет, – успокоил сержанта Глеб. – На Иерусалим.

– Утешил, – вздохнул с облегчением старик.

– Ты ведь христианин, Базиль! – укорил его шевалье.

– В Арконе хранится мудрость веков, Глеб. Там главные славянские святыни. Да и не только славянские. Твой отец благородный Владислав как-то сказал, что предки здешний знати пришли с южных берегов Варяжского моря. И благословили их на этот поход арконские боги.

– А зачем отцу понадобилось ехать в Аркону? Путь неблизкий.

– Не мое это, конечно, дело, шевалье, но ведь вы, Гасты, род свой ведете от оборотня, Белого Волка Перуна, оттого и звериная морда на твоем щите.

– Какого еще оборотня? – возмутился Глеб. – Моим прадедом был киевский боярин Ладомир, верный сподвижник святого князя.

– Знал я того боярина, – усмехнулся в белую бороду сержант. – Кобель был еще почище тебя.

– И что с того?

– А то, что сила в нем была немереная. Никто против него один в один устоять не мог. Матушка его была праведница, это правда, но по женской своей слабой природе против оборотня не устояла. Но сей грех ей прощен митрополитом по просьбе святого князя. И сошедшая с небес благодать пала на всех потомков ее сына Ладомира. Одна праведная душа, а какой прибыток роду. Значит, на Аркону ты не пойдешь?

– Не пойду, – твердо заявил Глеб.

– Это правильно, – похвалил его Базиль. – Нельзя обижать пращуров. А в Иерусалим иди. Благословляю. Не дай в обиду Христа, Глеб. Твоим родовичам и потомкам это зачтется.

Глава 3. Кукупетр.

Весть о приближении огромных вооруженных толп к Константинополю не застала императора Алексея Комнина врасплох. По словам протоспафария Модеста, коему у басилевса не было причин не доверять, это были именно толпы, а отнюдь не армия, которую обещал византийцам папа Урбан. Продвижение огромной массы голодных и оборванных людей, вооруженных большей частью топорами и косами, уже нанесло империи большой урон. Алексей поручил эпархам подкармливать паломников, но, к сожалению, это не спасло положения. Приходилось применять силу, дабы ввести хоть в какое-то приемлемое русло людской поток, хлынувший со всех уголков Европы. Для Константинополя, окруженного высокой стеной, этот сброд не представлял угрозы, чего нельзя было сказать об окрестностях великого города.

– Как зовут предводителя отребья? – резко обернулся басилевс к лагофету Иллариону.

– Его зовут Петром Отшельником, – немедленно откликнулся на вопрос императора глава секретов. – Наши прозвали его Кукупетром, за небольшой рост и невыразительную внешность. По слухам, он замечательный проповедник. Почитатели называют его блаженным. Он ездит на осле. Носит тунику из грубой шерсти и плащ до самых пят. Даже зимой он ходит босиком.

– Можно подумать, что ты видел Петра собственными глазами, – усмехнулся Алексей.

– У меня хорошие осведомители, – склонился в поклоне лагофет секретов.

Алексей Комнин не отличался высоким ростом, но был пропорционально сложен, а благородство осанки выделяло его в толпе разодетых в дорогие материи византийских вельмож. Впрочем, сегодня в императорских покоях собрался только ближний круг – синклит, состоявший из тех, кому басилевс, безусловно, доверял. Начищенный до блеска мраморный пол этого бесспорно самого красивого здания императорского дворца отражал лица благородные, но слегка растерянные. Никто в Константинополе не ожидал, что призыв Византии о помощи вызовет такой мощный отклик в Европе. И это несмотря на далеко не однозначные отношения между римскими папами и константинопольскими патриархами, завершившиеся совсем недавно окончательным расколом некогда единой церкви. Положение Византийской империи, после поражения в битве при Манцикерне двадцать пять лет тому назад, стало просто отчаянным. Почти все азиатские провинции империи были захвачены турками-сельджуками, и угроза нависла над самим Константинополем. Воины ислама копили силы, чтобы пересечь Босфор и обрушиться всей своей мощью на самый величественный и богатый город ойкумены.

– Боюсь, что это только начало, – негромко заметил паниперсеваст Таронит, и окинул грустным взглядом стены, украшенные драгоценными камнями.

Византийский трон Алексей занял по праву сильного, сбросив в небытие никчемного Никифора Вотаниота. За пятнадцать лет своего правления, прошедших в бесконечных войнах с тюрками, норманнами, половцами и печенегами, басилевс показал себя опытным полководцам. Он потерпел немало поражений, но все-таки сумел отстоять значительную часть империи, доставшуюся ему от неумелого предшественника. Крестовый поход, предпринятый франками по наущению папы Урбана, мог окончательно погубить Византию, но мог способствовать ее возрождению. Это понимали все чиновники, собравшиеся во дворце, это понимал и сам император Алексей. Сведения о движении армий крестоносцев поступали из всех приграничных провинций. Франки продвигались несколькими колоннами, и численность их повергала в ужас не только византийских мужей, но и владык сопредельных земель. Король Венгрии Коломан уже успел столкнуться с крестоносцами Готфрида Бульонского и нанести им значительный урон. В Константинополе с тихим ужасом ожидали, когда эти вооруженные до зубов многочисленные отряды, не имеющие единого командования, обрушатся на разоренные бесконечными войнами византийские города и села.

– Где сейчас находится султан Кылыч-Арслан? – спросил Алексей у кесаря Никофора.

Кесарь Никифор Мелиссин был третьим человеком в империи согласно табели о рангах, составленной басилевсом. Он даже имел право по торжественным случаям носить диадему, похожую на императорскую, но значительно уступающую ей богатством отделки. К сожалению, Мелиссин в последнее время слишком пристрастился к вину, и хотя сегодня он явился к императору совершенно трезвым, неуемные возлияния последних дней отразились на его памяти. Кесаря выручил протовестиарий Михаил, человек достаточно молодой, не утративший еще ни памяти, ни ума.

– Султан осадил Милитену. У него сейчас война с капподокийским эмиром Даншимендом.

Алексей бросил на оплошавшего кесаря злой взгляд и благосклонно кивнул осведомленному протовестиарию. Сиятельный Михаил, несмотря на свою относительную молодость, а ему совсем недавно исполнилось тридцать пять, уже успел занять при императорском дворе вполне приличную должность хранителя императорской казны. Конечно, Михаилу поспособствовал его тесть великий друнгарий Константин Котаколон, но и сам новоиспеченный протовестиарий был человеком расторопным, способным многое сделать для процветания империи.

– Передайте друнгарию Константину, чтобы он погрузил весь этот сброд на галеры и переправил через Босфор.

– Но ведь их перебьют турки? – удивился кесарь, чем вызвал новый приступ гнева у басилевса.

– Уступите им крепость Цивитот, – распорядился Алексей. – Если у этих людей есть хотя бы крупица разума, то они дождутся там подкреплений.


Нельзя сказать, что друнгарий Константин был огорчен распоряжением императора, переданном ему протовестиарием Михаилом, тем не менее, он счел своим долгом перекреститься и заказать в соседнем храме молебен за упокой душ тех несчастных, которых ему предстояло переправить в Тартар. Он уже имел возможность побеседовать с вожаками этого беспримерного похода, составил о них весьма скверное мнение и не замедлил поделиться соображениями со своим зятем.

– Варвары, – со вздохом произнес он, глядя как тысячи оборванцев грузятся на его суда. – Они загадят вшами все мои галеры. Кой черт понес их в такую даль?! Неужели эти скоты не могли сдохнуть в хлевах их породивших.

Михаилу приходилось прежде сталкиваться с франками, благо их в Константинополе хватало, но это были либо торговцы, либо спесивые рыцари. Простых франков протовестиарий видел едва ли не впервые в жизни. И пришел к выводу, что по внешнему виду они мало чем отличаются от византийских землепашцев. Те же огромные натруженные руки, те же опаленные солнцем лица и даже взгляды, которые они бросали исподлобья на византийских вельмож, были те же самые, в лучшем случае настороженные, в худшем – ненавидящие. Справедливости ради надо отметить, что среди вооруженных кольями и дубинами оборванцев, на которых кроме рваных рубах и куцых плащей ничего не было, попадались и хорошо снаряженные воины, в кольчугах и с мечами у пояса.

– Кукупетр мне хвастался, что ему удалось увлечь за собой почти три сотни рыцарей и до тысячи пеших и конных мечников, – усмехнулся великий друнгарий. – Самое смешное, любезный Михаил, что босоногий проповедник надеется взять Никею еще до подхода главных сил. Я попытался его переубедить, но он меня заверил, что ему помогает сам Христос. Эти безумцы разорили несколько наших городков и возомнили себя непобедимыми.

Сиятельный Михаил был человеком сугубо мирного склада, о воинском деле он имел смутное представление. Но даже хранителю императорской казны было ясно, что эти люди будут истреблены сельджуками раньше, чем успеют достичь столицы Румийского султаната. Сельджуки рождаются в седле. Их конница сметает со своего пути хорошо обученные византийские легионы. Воинственные арабы, наводившие прежде ужас не только на Византию, но и на Европу, вынуждены были отступить под напором орд диких кочевников. А эти практически безоружные люди, не знающие воинского строя, будут истреблены при первом же натиске степных коршунов.

– Проклятье! – воскликнул Константин и даже притопнул в раздражении сапогом по деревянному настилу пристани. – Где я мог видеть этого человека?! Никак не могу вспомнить.

– О ком ты, великий друнгарий? – удивился Михаил, с интересом наблюдая, как к адмиральской галере приближается десятка два всадников во главе с ослом. То есть, сначала протовестиарий заметил именно осла, а уж потом человека на нем восседающего. Кукупетр выглядел именно так, как его описывал логофет Илларион, то есть был мал ростом, плешив и бос. Его коричневый плащ до того износился во время похода, что напоминал грязную тряпку, прикоснуться к которой побрезговал бы последний нищий Константинополя. В лице этого пятидесятилетнего человека тоже не было ничего примечательного. Трудно было понять, как и чем он увлек за собой такую массу людей.

– Видишь того молодца на белом коне?

Человек, на которого кивнул Константин, был, скорее всего, рыцарем, на это указывали кольчуга, меч у пояса и заводной конь, груженный поклажей, которого он вел в поводу. К поклаже было приторочено копье и щит с изображением дуба, пронзенного молнией. Протовестиарий знал об обычае франков расписывать свои щиты рисунками, в основном животных, но что означал данный символ, он даже не пытался угадать. По виду франку было лет тридцать. Он выделялся среди своих смугловатых спутников светлыми волосами и удивительно большими зелеными глазами.

– Он больше похож на руса, чем на франка, – пожал плечами Михаил. – Прежде их немало было в гвардии Никифора Вотаниота.

– Слишком молод, – покачал головой Константин. – А среди варангов Алексея русов почти не осталось, там служат британцы.

От свиты, сопровождающей Кукупетра, отделился всадник и неспеша подъехал к византийским вельможам. Плащ у этого человека был из дорогого генуэзского сукна, а эфес меча отливал золотом.

– Виконт Гийом де Мелен, – назвал он себя, глядя на византийцев недобрыми глазами. – Прикажешь грузиться, великий друнгарий?

– Грузитесь, – махнул рукой Константин и тут же, спохватившись, добавил: – Как зовут того молодца на белом коне, виконт?

– Венцелин фон Рюстов, по-моему, он из саксов.

Имя ничего не говорило ни друнгарию, ни протовестиарию. Константин поморщился, пожал плечами и обернулся к своему зятю:

– Думаю, это ненадолго, Михаил. Передай Зое, чтобы не волновалась. Война закончится раньше, чем она успеет соскучиться о своем отце.


Крепость Цивитот, которую император Алексей предложил крестоносцам в качестве временного прибежища, давно уже потеряла статус оборонительного сооружения. Внешние стены ее до того обветшали, что грозили рассыпаться в прах от первого же прикосновения. Тем не менее, Петр, посовещавшись с ближними рыцарями, решил именно в ней разместить женщин и детей, сопровождавших паломников в этом беспримерном походе. Правда, рыцарь Венцелин фон Рюстов считал, что женщин и детей лучше бы отправить обратно на византийские галеры, дабы понапрасну не рисковать их жизнями, но понимания не встретил. Во-первых, Венцелин был чужаком в свите блаженного Петра, а во-вторых, он явно не понимал, зачем эти люди отправились в поход.

– Я обещал женщинам рай, – холодно заметил Петр. – И не стану захлопывать двери у них перед носом.

Венцелин фон Рюстов пристал к воинству Петра в одиночестве, при нем не было ни оруженосца, ни сержантов. Разумеется, никто не собирался пенять рыцарю за бедность, не позволившую ему обзавестись положенной по статусу свитой, ибо в таком же положении находились многие благородные спутники Петра Отшельника. Такие, например, как Вальтер Неимущий, рыцари Симон и Матвей. Последние трое наряду с виконтом Гийомом Шерпентье составляли ближний круг проповедника. Их при желании можно было назвать главарями разношерстного войска, составленного из людей никогда не бравших прежде в руки оружия. Простолюдины не доверяли рыцарям, а рыцари побаивались простолюдинов. Венцелин за месяц нахождения среди крестоносного воинства близко сошелся только с одним человеком, каноником из Кельна по имени Фрумольд. Дабы принять участие в святом деле, каноник отдал все свое имущество монастырю, а взамен получил три марки золотом и десять марок серебром. За эти деньги он купил коня, меч, кольчугу, снарядил пять пехотинцев и по доброте душевной кормил их всю дорогу. На коне каноник худо-бедно держался. Но меч оказался слишком тяжел для этого худенького, невысокого человека. Венцелин попытался обучить Фрумольда владеть оружием, но вскоре убедился, что это бесполезно.

– Зато я умею писать и читать по-гречески, – грустно заметил каноник.

– Я тоже умею писать по-гречески, – рассердился Венцелин. – Но, кроме того, я владею мечом, копьем и секирой. И способен биться как в пешем, так и в конном строю. О чем ты думал, мэтр, отправляясь в этот поход?

– Я думал о Христе, – мягко заметил Фрумольд. – И о тех мучениях, которые претерпевают наши единоверцы в Сирии и Палестине. О том же думали и думают все люди, окружающие нас.

– Не уверен, что все, – усмехнулся Венцелин. – Немало здесь тех, кто явились в чужие земли только с одной целью – грабить.

Предположение Венцелина подтвердилось даже раньше, чем он сам этого хотел. Пять тысяч оборванцев, предводительствуемые Фульшером Орлеанским, напали на город Еленополь, расположенный недалеко от крепости Цивитот и населенный преимущественно христианами, и ограбили его жителей до нитки. С мусульманами крестоносцы и вовсе не церемонились, вырезая под корень целые селения и не щадя ни старых, ни малых. Тут даже у кроткого Фрумольда лопнуло терпение, и он высказал несколько довольно злых слов по адресу виконта Гийома, «отличившегося» в одном из набегов. Разумеется, Шерпентье не собирался сносить обиду от какого-то там кельнского каноника, и только вмешательство Венцелина спасло Фрумольда от крупных неприятностей.

– Если ты, мэтр, и дальше будешь проповедовать воздержание, – вскольз заметил кузнец Бланшар, – то не проживешь в нашем лагере и дня.

Со стороны Бланшара это не было угрозой. Бывший кузнец, бросивший наковальню ради освобождения Гроба Господня, всего лишь констатировал очевидное. Ни Фрумольду, ни даже самому Петру Отшельнику, несмотря на все его красноречие, не удалось бы отвратить людей от грабежей и насилий. Византийцы не оставили своими заботами крестоносцев, однако продовольствие, предлагаемое купцами, стоило столь дорого, что приобрести его мог далеко не каждый. У Фрумольда очень скоро кончились деньги. Ему не на что было купить хлеба для себя, и нечем оказалось кормить людей, которых он увлек в поход.

– Возьми их под свое начало, рыцарь, – слезно попросил каноник Венцелина. – Пропадут ведь люди.

Дар Фрумольда никак нельзя было назвать царским. Пятеро снаряженных им горе-воинов никогда прежде не держали в руках оружия. Один из них был гончаром, другой – портным, а трое остальных – обычными поденщиками, готовыми взяться за любую работу. Зато у всех пятерых были кожаные нагрудники, с нашитыми на них металлическими бляхами, которые худо-бедно могли сдержать удар турецкого меча. Копья у них имелись, щиты тоже. У гончара на поясе висел меч. А портной неплохо стрелял из арбалета. Среди оборванцев Петра Отшельников эта пятерка выделялась как внешним видом, так и дисциплиной, но для серьезного боя эти люди мало годились. Тем не менее, Венцелин после некоторого раздумья взял незадачливых горожан под свое начало вместе с их командиром Фрумольдом. Вскоре к его свите присоединился кузнец Бланшар с дюжиной своих приятелей. Кузнец был ражим детиной. Он единственный из всех носил кольчугу и виртуозно владел секирой. За неделю неустанных трудов Венцелину все же удалось обучить своих пехотинцев орудовать копьями и не терять плечо друг друга во время стремительного наступления. Виконт Гийом Шерпентье оценил усилия рыцаря фон Рюстова и даже предложил ему увеселительную прогулку до крепости Ксериод. Предложение пришлось как нельзя кстати – у Венцелина заканчивались деньги, и надо было думать, как пополнить опустевшую казну. К тому же его отощавшее воинство рвалось в бой, дабы на практике использовать навыки, приобретенные в результате семидневных усилий.

– Я беру с собой Фульшера Орлеанского и лотарингцев, иначе они просто передерутся с французами.

Виконт Гийом Шерпентье де Мелен был человеком не бедным. Если верить его словам, он владел хорошо укрепленным замком и обширными землями на правом берегу Роны. Трудно сказать, что именно заставило благородного рыцаря сесть на коня и отправится в чужие страны. Возможно, жажда наживы, но не исключено, что отпущение грехов, обещанное папой Урбаном. Виконт был глубоко верующим человеком, любое дело он начинал с молитвы, используя в качестве креста свой меч, воткнутый вертикально в землю. Впрочем, так поступали многие рыцари из окружения Петра Отшельника. Поначалу это удивляло Венцелина, но потом он привык. Виконт Гийом был опытным воином, к своим тридцати пяти годам успевшим принять участие во многих походах, а потому простолюдины именно в нем видели вождя, но только на время военных действий. Во время передышек у них были свои вожаки, вроде Фульшера Орлеанского, редкостного негодяя, надо признать. Именно Фульшер и его ближайшее окружение брались за самые грязные дела и безжалостно истребляли мусульман, включая детей и женщин. Религиозное рвение здесь было абсолютно не причем, Фульшера интересовала только добыча. А добычу, включая, кстати, и одежду, проще всего было взять с трупов.

– Хлопот меньше, – ласково улыбнулся Фульшер рыцарю Венцелину.

Ходили слухи, что этот невысокого роста, но ловкий и подвижный человек всю свою жизнь промышлял разбоем, как в самом городе Орлеане, так и в его окрестностях. И если судить по его глазам, холодным и безжалостным, то эти слухи не были клеветою. Кольчуги Фульшер не носил, но уверенно держался в седле, а мечом орудовал и вовсе на загляденье. Словом, тип примечательный, с какой стороны не посмотри. С виконтом Гийомом Фульшер довольно быстро нашел общий язык, но прочие рыцари его сторонились, не желая связываться с негодяем. Лотарингцев на время похода к крепости Ксериод возглавил рыцарь Симон, крупный, неповоротливый, но необычайно сильный человек с бычьей шеей и багровым лицом. В отличие от виконта, Симон был беден как церковная мышь и не скрывал от ближних и дальних, что в поход отправился не столько за отпущением грехов, сколько за добычей. По лагерю Симон ездил на смирной старой кобыле, на ней же он отправился в Ксериод, а боевого коня, огромного и такого же неповоротливого, как хозяин, он вел в поводу, оберегая его по возможности от чрезмерных усилий.

Виконту Гийому удалось собрать довольно приличное войско, никак не менее десяти тысяч человек. К нему примкнули пятьдесят рыцарей, преимущественно лотарингцев и полторы сотни конных сержантов. Тем не менее, у Венцелина не было уверенности, что этой разношерстной толпе удастся захватить хорошо укрепленную крепость, где, по слухам, засел гарнизон, насчитывающий пятьсот сельджуков.

– А мы и не собираемся брать цитадель, – усмехнулся виконт в ответ на недоуменный вопрос Венцелина. – Нам хватит и предместья. Если мы возьмем этот город, то до Никеи отсюда рукой подать.

– Ну, это положим, – усмехнулся Венцелин. – От Ксериода до Никеи четыре дня пути по караванным дорогам.

– Откуда ты знаешь? – насторожился Гийом.

– Слышал от византийских купцов.

– К Константинополю мы шли почти полгода, – прохрипел рыцарь Симон. – Четыре дня – это просто мгновение.

Предместье Ксериода было окружено рвом и невысокой стеною, которую защищали только обыватели, не слишком искусные в бою. Поэтому крестоносцы решили не терять время на осаду. Виконт Гийом, надо отдать ему должное, прихватил с собой не только штурмовые лестницы, но и таран, который был собран раньше, чем ксериодцы изготовились к бою. Ров перед городскими воротами был засыпан в мгновение ока. На то, чтобы разнести ворота потребовалось полдня. Как только солнце приблизилось к зениту, крестоносцы пошли на штурм. Тысячи людей ринулись со всех сторон на стены, но основной удар был нанесен через ворота. Именно здесь виконт сосредоточил едва ли не всех рыцарей и сержантов, которые ворвались в город в конном строю. Трудно сказать, почему комендант хорошо укрепленной цитадели, вывел своих людей за стены. Возможно, полагал, что его обученные люди без труда опрокинут практически безоружный сброд, ринувшийся со всех сторон на мирный город. Но сельджукам не повезло с самого начала. Они столкнулись на торговой площади с рыцарями и сержантами, облаченными в кольчуги. Крестоносцы ломили железной стеной, выставив вперед тяжелые копья. Они без труда смяли первые ряды турок, расстроили их ряды и погнали по узким улочкам предместья. Здесь у пеших преимуществ было куда больше, чем у конных, и крестоносцы, уже ворвавшиеся в город, атаковали турок со всех сторон, довольно умело орудуя косами и топорами. Обороняющиеся допустили еще одну ошибку, они попытались удержать крестоносцев на подступах к цитадели. Виконт Гийом бросил против них рыцарей, которые во второй раз за сегодняшний день доказали свое превосходство над сельджуками, буквально вломившись в их плотные ряды. На этот раз они атаковали не стеной, а клином, на острие которого находились рыцари Симон и Венцелин. Именно эти двое, орудуя один мечом, другой – секирой, первыми ворвались в цитадель, не дав туркам поднять подъемный мост. А дальше началась уже просто резня, в которой Венцелин не пожелал принимать участие. Сельджуки, составлявшие гарнизон цитадели, были истреблены подчистую. Больше повезло обывателям предместья, если, конечно, грабеж и насилие можно назвать везением. Крестоносцы собирались продать их купцам-работорговцам, а потому в этот раз не слишком усердствовали в кровопролитии.

– Продажа в рабство христиан в Византии запрещено указом Алексея Комнина, – напомнил Венцелин виконту, когда страсти улеглись.

– Но мы ведь не в Византии, – попробовал возразить виконт. – Ксериод принадлежит султану.

– Византийцы считают эту землю своей, – усмехнулся Венцелин. – И вряд ли купцы рискнут бросить вызов императору.

– Саксонец прав, – поддержал упрямого рыцаря Симон. – Мы пришли сюда освобождать христиан, а не порабощать их. Не забывай, виконт, что впереди у нас Никея, где христианское население составляет большинство. Если они узнают, что мы продали в рабство единоверцев, то вряд ли воспылают к нам добрыми чувствами.

Разумное поведение Симона несказанно поразило виконта Гийома, который никак не ожидал от соратника такой доброты и великодушия. Но, как вскоре выяснилось, для этого у Симона были свои причины. Дело в том, что отважному лотарингцу понравилась только что захваченная цитадель, и он собирался здесь надолго обосноваться. Но что такое замок без старательных ремесленников и землепашцев? Рыцарю Симону нужны были покорные вассалы, и он надеялся их обрести в лице жителей разоренного крестоносцами предместья.

– Но почему именно ты? – возмутился Гийом, под сочувственное молчание рыцарей, собравшихся для совета.

– Я первым ворвался в цитадель, – напомнил Симон.

– С тобой был Венцелин фон Рюстов.

– Я дам ему отступные, – набычился лотарингец.

– Согласен, – спокойно сказал Венцелин. – Двадцать лошадей под седлом, и эта цитадель твоя, благородный Симон.

Лотарингцы дружно поддержали своего вождя, сообразив, видимо, какую выгоду они могут извлечь из обладания крепостью, господствующей над местностью. Что же до виконта Гийома, то он не стал противиться общему решению. В конце концов, что такое Ксериод по сравнению с Никеей. Тем не менее, он счел своим долгом укорить щедрого рыцаря фон Рюстова:

– Ты продешевил, Венцелин. Двадцать лошадей слишком маленькая цена за такой великолепный замок.

– Взять город, Гийом, гораздо проще, чем его удержать. Скажи Симону, чтобы позаботился о запасах. Во время штурма мы разрушили все водостоки. Цитадель и предместье остались без воды.

– Лотарингцам хватит вина, – беспечно махнул рукой виконт. – Не стоит отвлекать Симона от пирушки.

– Как только к цитадели подойдут сельджуки Кылыч-Арслана, лотарингцам придется туго, – покачал головой Венцелин.

– А ты думаешь, они подойдут? – нахмурился Гийом.

– В этом можешь не сомневаться, виконт, румийский султан еще не сказал своего последнего слова. Завтра поутру я возвращаюсь в Цивитот.

– Но мы еще не разделили добычу?

– Продовольствием я запасся, а что касается серебра и золота, то я целиком полагаюсь на тебя, виконт. Мне кажется, что ты не обидишь боевого товарища.

– На этот счет можешь не сомневаться, Венцелин, – приложил руку к груди Гийом. – Никто еще не упрекал виконта де Мелена в бесчестье.

Пророчество Венцелина стало сбываться даже раньше, чем он предполагал. Не успел рыцарь со своей немногочисленной свитой отъехать от Ксериода на расстояние в десять миль, как на вершине соседнего холма замаячили всадники. Судя по всему, это были дозорные подступающей турецкой армии. Конечно, обоз из пяти телег, сопровождаемый двадцатью всадниками, был лакомой добычей. Но, видимо, дозорные уступали в числе крестоносцам, во всяком случае, атаковать их они не решились.

– Может, это наши? – предположил Фрумольд, не обладавший хорошим зрением.

Но Венцелин был слишком опытным человеком, чтобы перепутать французов и лотарингцев с сельджуками. Нет, это был именно дозор, высланный либо самим Кылыч-Арсланом, либо одним из его беков для того, чтобы разведать местность. Именно поэтому сельджуки, обычно не упускающие случая, поживиться за чужой счет, даже и не пытались преследовать обоз. Не приходилось также сомневаться, что турки не минуют Ксериод, ибо оставлять цитадель, забитую крестоносцами, у себя за спиной было бы безумием.

– Кто у нас лучший наездник? – спросил Венцелин у Бланшара.

– Коротышка, пожалуй, – пожал плечами кузнец, поглаживая по шее своего коня. Сам Бланшар в седле держался с большим трудом, что, впрочем, неудивительно для человека, впервые совершающего верховую прогулку. Но среди примкнувших к кузнецу людей были и неплохие наездники. Тот же Коротышка, юнец лет семнадцати, в чужом седле чувствовал себя вполне уютно.

– Возвращайся в Ксериод, найди виконта Гийома и передай ему, что сельджуки будут под стенами города на исходе завтрашнего дня, а может быть и того раньше. Сам в городе не задерживайся. Передашь мои слова виконту – и немедленно назад.

– Я сделаю, как ты сказал, рыцарь, – склонился к гриве коня Коротышка. – Можешь на меня положиться.

– А мы куда? – спросил испуганно Фрумольд, глядя вслед удаляющемуся наезднику.

– Попробуем уговорить французов и немцев двинуться на помощь лотарингцам, – вздохнул Венцелин.

– Не пойдут, – с сомнением покачал головой Бланшар. – Скажут – сами вляпались, пусть сами и выбираются.

– Значит, сельджуки разобьют нас по частям, – спокойно констатировал Венцелин. – Сил у румийского султана достаточно.

Кузнец Бланшар оказался прав в своих сомнениях. Успех лотарингцев, захвативших богатый город и цитадель, разжег злобу и зависть в сердцах их товарищей по походу. И даже увещевания Петра Отшельника на них не действовали. В округе хватало городков, сел и богатых загородных усадеб, а потому крестоносцы не спешили покидать Цивитот, ставший для них привычным пристанищем. Трижды Петр поднимался на помост, сооруженный посреди пыльной площади крепости, и трижды обращался к своим беспутным соратникам, но в ответ слышались лишь свист и злорадные выкрики. Среди рыцарей тоже не было единства. Вальтер Неимущий призывал к немедленному выступлению. Сир Матвей, немолодой, убеленный сединами шевалье, с постным выражением иссеченного морщинами лица, предлагал укрепиться в Цивитоте и ждать рыцарское ополчение, которое вскоре должно переправиться через Босфор. К сожалению, стены Цивитота были не слишком надежны, на что и указал старому воину Венцелин. А сельджуки умеют брать штурмом укрепленные города. К тому же в крепости слишком мало продовольствия, его не хватит даже на неделю осады. Споры продолжались десять дней, пока в крепости не объявился Фульшер Орлеанский, сообщивший всем, пожелавший его слушать, что лотарингцы не только удержали Ксериод, но и наголову разгромили сельджуков атабека Илхана. Теперь путь на Никею открыт, и раззадоренные лотарингцы во главе с виконтом Гийомом и Симоном уже двинулись к столице Румийского султаната.

– А ты почему от них отстал? – прямо спросил у проходимца Бланшар.

– Так ведь лотарингцы нам чужие, – не растерялся Фульшер. – В Ксериоде они нас добычей обнесли. Так с какой стати я в Никее буду ноги бить за их интерес.

Венцелин Фульшеру не поверил. Виконт Гийом и рыцарь Симон слишком опытные люди, чтобы атаковать столицу Румийского султаната со столь малым количеством людей. Никея, это не захудалый Ксериод, который пал по глупости бека, вздумавшего явить доблесть на улицах предместья вместо того, чтобы защищать цитадель. К сожалению, сомнения Венцелина не были приняты в расчет ни Петром Отшельником, ни его рыцарями, ни тем более простолюдинами, ринувшимися на никейскую дорогу сразу же, как только прослышали об удаче лотарингцев. Огромные толпы брели без всякого порядка, не озаботившись дозорами, то и дело рассыпаясь по равнине, в поисках добычи. По прикидкам Венцелина, крестоносцев насчитывалось никак не менее пятидесяти тысяч человек, и при умелом руководстве они вполне могли успешно противостоять сельджукам Кылыч-Арслана, а уж тем более одному из его атабеков. К сожалению, эти объятые религиозным экстазом и жаждой наживы люди не знали и не хотели знать, что такое дисциплина. Рыцари даже и не пытались навести среди ополченцев подобие порядка. Венцелин был едва ли не единственным человеком среди них, которому удалось собрать небольшой отряд, да и то во многом благодаря кузнецу Бланшару, пользовавшемуся немалым авторитетом среди простолюдинов. Самым скверным в создавшейся ситуации было то, что крестоносцы, сбиваясь в немалые стаи, легко отрывались от основной массы, и уходили в никуда. Вернулись они обратно или сгинули без следа – установить не представлялось возможным. Только на второй день пути предводители крестоносцев сообразили, что их атакуют, причем со всех сторон. Поползли слухи о тысячах людей уже убитых сельджуками. Поначалу этим слухам не верили, потом встревожились. Вальтер Неимущий попросил Венцелина выяснить судьбу большого отряда во главе с рыцарем Матвеем, двинувшегося к Никее своей дорогой.

– И кто им указал этот путь? – спросил Венцелин.

– Кажется, Фульшер Орлеанский, – пожал плечами Вальтер.

Венцелин взял с собой Коротышку и Проныру – оба хорошо держались в седле, и в случае опасности на них вполне можно было положиться. Отправились они в разведку поутру и уже к полудню наткнулись на жуткое зрелище. Все поле было устлано трупами крестоносцев. Судя по всему, их атаковали на марше с двух сторон, не дав построиться в боевые порядки. Люди, похоже, пытались спастись бегством, но ровная местность, лишь кое-где поросшая кустарником, не дала им ни единого шанса на спасение. Сельджуки без труда настигали бегущих и расправлялись с ними без всякой жалости. По прикидкам Венцелина, на пожухшем от августовского солнца и крови поле полегло никак не менее десяти тысяч человек, пятая часть всего крестоносного воинства. Коротышка и Проныра, болтавшие всю дорогу без умолку, словно языки проглотили. При всем своем простодушии и легкомыслии они не могли не понимать, чем может аукнуться христову воинству потеря такого количества людей.

– Надо возвращаться, – сказал Венцелин своим приунывшим спутникам. Но, к сожалению, это оказалось проще сказать, чем сделать. Семеро сельджуков на резвых конях вылетели из-за соседнего холма и бросились на крестоносцев, как коршуны на добычу. Венцелин благоразумно уклонился от встречи. Проныра с Коротышкой последовали за ним, полагаясь на резвость своих коней. Однако сельджуки предугадали и этот их маневр: наперерез отступающим крестоносцам вылетели пятеро лихих наездников. Судя по всему, турки решили взять Венцелина и его спутников живыми, а потому и не стали стрелять из луков.

– Не останавливаться! – рявкнул Венцелин на перепуганных подручных и направил своего жеребца навстречу ближайшему сельджуку. Судя по кольчуге, облегавшей стройное тело, и украшенной серебром уздечке, турок был не простым воином, возможно даже беком. При сближении Венцелин неожиданно завалился вправо, избежав тем самым удара сельджукского меча, а потом резко выпрямился в седле, что стало полной неожиданностью для самоуверенного бека. Поединок длился считанные мгновения, но и этого Венцелину хватило, чтобы раскроить противнику голову. Сельджуки, потерявшие своего начальника, дрогнули. Один даже попытался в последний момент развернуть коня, но не успел. Тяжелый меч Венцелина опустился на его плечо, и жизнь для лихого наездника закончилась раньше, чем он успел встретиться с землей. Третьего турка убил Проныра, с необычайным проворством бросивший в своего зазевавшегося противника дротик. Сельджуки, похоже, никак не ожидали, что добыча, которую они не без оснований считали своею, окажется столь неуступчивой. Они, правда, метнули в крестоносцев несколько стрел, но этим и ограничились, не рискнув продолжить столь неудачно начавшуюся охоту. Ловкий Коротышка успел подхватить под уздцы вороного жеребца убитого бека и увлечь за собою. Убедившись в том, что погони не будет, Венцелин приказал придержать коней. Бек бездушной куклой лежал на шее своего вороного, и Коротышке с Пронырой пришлось изрядно потрудиться, чтобы стащить сельджука на землю. Впрочем, раздели они его с похвальной быстротой. По всем писаным и неписаным правилам кольчуга и конь принадлежали Венцелину, однако тот взял только вороного, кольчугу уступил Проныре, а богатый кафтан и расшитый золотой нитью пояс – Коротышке. Последнему достался и лук убитого. Хорошо сработанная кольчуга пришлась Проныре как раз впору. А вот для Коротышки кафтан был явно великоват, что, однако, не помешало юнцу в него облачиться. Серебряные монеты, обнаруженные в седельной сумке убитого, решили потратить на продовольствие, дорожавшее с каждым днем.

– А перстни, – спохватился в самый последний момент Проныра.

Перстней было три, но поскольку ни Проныра, ни Коротышка понятия не имели об их истинной ценности, то они без сожалений отдали побрякушки Венцелину. Венцелин небрежно бросил перстни в седельную сумку, где уже позвякивало серебро покойного бека. В лагерь крестоносцев возвращались триумфаторами, но с чудовищной вестью. Вальтер Неимущий, выслушав рыцаря, только обреченно махнул рукой и выругался. После чего спохватился, возвел глаза к небу и прошептал почти беззвучно молитву.

– Виконт вернулся, – сказал он, поворачиваясь к Венцелину.

– Когда?

– Только что, – вздохнул Вальтер.

Виконт Гийом, в рваной одежонке с чужого плеча, сидел прямо на траве и жадно пил вино из кубка. Рядом прохаживался Петр Отшельник, чем-то сильно встревоженный. Знаменитый осел стоял в десяти шагах от хозяина и уныло пережевывал пучок травы, подарок какого-то доброхота. Картина была почти идиллической и никак не соответствовала переживаемому трагическому моменту. Вальтер коротко сообщил Петру и виконту сведения, привезенные Венцелином. Проповедник крякнул почти по-утиному и всплеснул руками. А виконт фыркнул в мокрые от вина усы. Как вскоре выяснилось, Шерпентье бежал из плена, куда угодил во время битвы, разразившейся у стен Ксериода. Гийом винил во всем Симона, который хватил лишку и решил потягаться с сельджуками в чистом поле. И поначалу им показалось, что они одержали победу, волна сельджуков, катившаяся на ощетинившихся копьями крестоносцев, вдруг рассыпалась в разные стороны и обратилась в бегство. Гийом и Симон лично возглавили преследование и уткнулись в новую сельджукскую лаву, втрое превосходившую по численности первую. Рыцари и сержанты, коих насчитывалось чуть более двух сотен, буквально утонули в турецком море. Виконта выбросили из седла, и в себя он пришел уже в плену, когда от десятитысячного отряда лотарингцев осталось кровавое месиво. Шерпентье имел счастье собственными глазами лицезреть бека Ильхана, толстого холеного турка с побитым оспой лицом. Тот заломил за несчастного де Мелена такой выкуп, что у виконта едва глаза на лоб не полезли. К счастью, Гийому удалось выскользнуть из лагеря, обменявшись одеждой с одним из рабов. Почти двое суток он блуждал по незнакомой местности, пока, наконец, не наткнулся на крестоносцев.

– Значит, силы у бека немалые? – спросил Венцелин.

– Двадцать пять тысяч, и все конные, – охотно подтвердил Гийом. – Правда далеко не все они в кольчугах, но мечи и копья есть у всех. И еще – кони их гораздо резвее наших и спастись от них бегством не удастся никому. Теперь я понял, Венцелин, почему ты согласился уступить цитадель несчастному Симону. Ксериод действительно стоит двадцати лошадей.

– За твою понятливость, виконт Гийом, я уступлю тебя коня, взятого из-под убитого сельджука, – усмехнулся Венцелин. – А о кольчуге и мече ты уж сам позаботься.

Шерпентье принял подарок с достоинством, но все-таки не удержался от слов благодарности в адрес щедрого саксонца.

– Так что мы будем делать? – спросил недовольный Вальтер.

– Надо уходить и уходить как можно быстрее, – посоветовал оживший Гийом. – К Цивитоту, а еще лучше – к Босфору, где нас ждут галеры друнгария Константина.

К сожалению, виконт запоздал с советом, сельджуки обрушились на затихший в предчувствии беды лагерь, словно ураган. Попытки рыцарей построить ополченцев в плотные ряды кончились провалом. Простолюдины просто не понимали команд, несущихся со всех сторон. Людей охватила паника, и они стали разбегаться, пытаясь спастись от летящих со всех сторон стрел. В этой кровавой сумятице крестоносцы потеряли более половины людей, и не были истреблены подчистую только потому, что сельджуки не рискнули преследовать бегущих в наступившей темноте. Венцелин успел вывести из-под удара и своих людей, и Петра Отшельника, которого пришлось пересадить на заводного коня. Впрочем, осел проповедника тоже уцелел в этом рукотворном аду и даже проявил несвойственную его собратьям резвость, поспешая за лошадьми.

Цивитот не оправдал надежд Петра Отшельника и его рыцарей. Крепость была взята сельджуками без больших усилий еще до того, как первые беглецы успели добраться до ее ворот. Участь укрывшихся здесь женщин и детей была ужасной, их отрубленные головы торжествующие сельджуки метали со стен прямо под ноги ополченцам вперемешку со стрелами и дротиками. Обезумевшая толпа ринулась прочь от Цивитота, а сзади ее уже подпирали основные силы бека Ильхана. Турки истребляли крестоносцев последовательно и методично, почти не подвергая себя риску. Они убивали отстающих, и ни на мгновения не оставляли своим вниманием тех, у кого еще имелись силы для бегства, атакуя их беспрерывно. Пытаясь хоть как-то им противостоять, Венцелин потерял до трети своего немногочисленного отряда. Прочие рыцари даже не пытались сопротивляться. Сбившись в кучу вокруг Петра, они тупо продвигались вперед, к Босфору на измученных конях, надеясь теперь только на помощь византийцев. К Босфору они вышли, но, к сожалению, в пяти милях от гавани. Византийские галеры уже спешили им на помощь, но турки оказались расторопнее. Осознав ситуацию, Венцелин предпринял последнюю героическую попытку остановить бегущую толпу. Ему это удалось, наверное, потому, что ополченцы, наконец, осознали – бежать некуда, впереди вода. Первым остановился кузнец Бланшар, вскинув над головой копье. Вокруг него стали собираться люди, сначала десятками, потом сотнями, скоро их собралось до пяти тысяч, измученных и отчаявшихся, но все-таки готовых дорого продать свои жизни. Первые пять рядов составляли копейщики, за их спинами прятались лучники. Левый фланг фаланги упирался в обрывистый берег довольно полноводного ручья, и за его судьбу можно было не опасаться. Зато правый фланг был практически открыт. Венцелин разместил здесь свой конный отряд, который насчитывал всего пятнадцать бойцов. Если турки затеют обход, то противостоять им практически некому. Правда, в пятистах шагах от фаланги, за высоким холмом прятались уцелевшие рыцари во главе с Петром Отшельником, но не было никакой надежды, что они придут на помощь пехотинцам. Венцелин подозвал бледного каноника Фрумольда:

– Скачи за холм и передай рыцарям, что Венцелин фон Рюстов ждет от них помощи. Как только первая лава сельджуков упрется в фалангу, пусть ударят им в бок.

– А если они не захотят? – испуганно спросил каноник.

– Тогда они сгорят в аду раньше, чем папа Урбан замолвит за них слово!

Сельджуки были настолько уверены в своем превосходстве над уже практически разбитым противником, что даже не пытались совершать обходных маневров. Турецкая лава катилась с горы, оглашая окрестности звериным рыком.

– Копейщики, стать на колено! – рявкнул Венцелин, и первые ряды резко ушли вниз, открывая лучникам обзор.

Туча злобных ос вылетела навстречу атакующим, вышибая из седел обезумевших от жажды крови наездников. На землю пали сотни сельджуков, но тысячи продолжали нестись во весь опор.

– Копейщики, встать, – скомандовал Венцелин.

Фаланга дрогнула, даже подалась назад, но удержалась на месте. Копья угрожающе выдвинулись вперед, навстречу грозно рокочущей лаве. Венцелин почти оглох от топота тысяч копыт, но продолжал кричать, стараясь вселить мужество в сердца своих товарищей.


Фрумольд достиг холма раньше, чем турецкая лава обрушилась на пешую фалангу. Слова Венцелина он даже не прокричал, а пролаял в растерянные лица рыцарей. Каноника распирала злоба – эти вооруженные до зубов люди прятались за холмом, пока их соратники по крестовому походу отдавали свои жизни во славу Господа. А потому к словам Венцелина он добавил еще и свои, куда более обидные для благородных мужей.

– Нас сомнут через мгновение, – процедил сквозь зубы виконт Гийом. – Я не хочу умирать, каноник.

– А разве не за смертью во славу Всевышнего ты пришел сюда, Шерпентье, – воскликнул Фрумольд, вскидывая меч над головой. – Рыцари и сержанты, для нас открылись ворота рая. Вперед! Мы будем первыми, кто увидит Христа.

Фрумольд развернул коня и ринулся в разгорающуюся битву. Следом за ним двинулся Вальтер Неимущий, опустив копье для последней в жизни атаки. Гийом Шерпентье скрипнул зубами, но не посмел отстать от своих товарищей. Рыцари, перестраиваясь на ходу, железной стеной понеслись на врага. Их удар во фланг сельджукам был неожиданным, а потому страшным. Турки уже почти разрубившие фалангу пополам, вдруг стали поворачивать коней. Их бегство было столь же стремительным, сколь и недавняя атака. Но преследовать их никто не стал, из опасения нарваться на засаду.

– Галеры! – вдруг закричал чудом уцелевший Бланшар. – Византийский флот на подходе!

Из шестидесятитысячного войска крестоносцев, еще совсем недавно высадившихся на берегу Босфора, уцелела едва ли десятая часть. Все остальные были либо убиты, либо взяты в плен и проданы в рабство. Стоявший на носу адмиральской галеры друнгарий Константин Котаколон обернулся к комиту архонтопулов Радомиру и произнес небрежно:

– Какая жалкая участь. Какая гримаса судьбы.

– Все там будем, – холодно заметил комит. – По крайней мере, пали они с честью. Мир их праху.

– Будем надеяться, что Господь позаботится о них, – примирительно заметил дука Мануил Вутумит. – Ведь они так стремились попасть в рай.

Глава 4. Константинополь.

Глебу де Руси крупно не повезло. Собственно, не повезло всем благородным шевалье, составлявшим свиту Гуго Вермондуа. Граф решил добраться до Константинополя первым, опередив Роберта Нормандского и Роберта Фландрского. Он даже послал Алексею Комнину хвастливое письмо, с требованием обеспечить пышную встречу. Но, увы, человек предполагает, а Бог располагает. Галеры, на которых французские крестоносцы плыли из Бари в Илирик, попали в жесточайший шторм. Многие суда пошли на дно, и на берег близ города Дураццо высадилась жалкая кучка людей, нуждавшихся в помощи и поддержке. Надо отдать должное правителю области Иоанну Комнину, племяннику императора, он проявил по отношению к попавшим в беду пилигримам редкостное великодушие. К сожалению, его гостеприимство не могло возместить Глебу потерю сержантов, которые ушли под воду вместе с галерами. Сам он спасся чудом, заодно вытащив из воды пажа Гвидо и знамя святого Петра, которое папа Урбан вручил графу Вермондуа в Риме, благословляя на святое дело. Сир Гуго счел спасение знамени счастливым предзнаменованием и поручил шевалье де Руси водрузить его над одной из башен Иерусалима. Сказать, что Глеб был тронут этим поручением благородного Гуго, значило сильно покривить против истины. Шевалье откровенно злился на легкомысленного брата короля, севшего в лужу в самом начале похода. И пусть эта лужа называлась Адриатическим морем, Глебу от этого легче не стало. Благородного Гуго Вермондуа вместе с его сильно поредевшей свитой и немногочисленным отрядом любезные византийцы препроводили в Константинополь, где брат французского короля попал в жесткие объятия хитроумного Алексей Комнина, решившего использовать несчастье, приключившееся с крестоносцами, в своих интересах. Он потребовал от графа Вермондуа, оказавшегося по сути пленником византийцев, принести ему вассальную присягу – оммаж. Со стороны императора это была ничем не прикрытая наглость, о чем Гуго со свойственной ему откровенностью заявил константинопольским чиновникам.

– Но ведь речь идет о землях империи, – ласково напомнил расходившемуся графу протовестиарий Михаил, приставленный Алексеем Комниным к оплошавшим французам. – Требование басилевса абсолютно законно.

– Если Сирия и Палестина принадлежат империи, то почему там распоряжаются сарацины? – не остался в долгу упрямый Гуго.

Протовестиарий, человек еще достаточно молодой, но успевший набрать вес не только в переносном смысле, сокрушенно всплеснул руками и даже изобразил что-то похожее на горчайшую обиду на своем круглом смугловатом лице. Михаил почти на голову уступал Гуго в росте, но отнюдь не в благородстве осанки. Глеб подозревал, что протовестиарий в глубине души презирает французов, считая их варварами, но отнюдь не спешил разочаровывать византийского чиновника. Беда в том, что графа Вермондуа не было денег, его казна покоилась на дне Адриатического моря, и Гуго ничего другого не оставалось, как пользоваться гостеприимством византийцев, которые в любой момент могли прекратить поставки продовольствия и обречь несчастных французов если не на голодную смерть, то, во всяком случае, на большие лишения в чужом и почти враждебном городе. Протовестиарий Михаил, во дворце которого поселили гостя, уже неоднократно намекал Гуго на это прискорбное обстоятельство. Под началом у графа Вермондуа, осталось всего две сотни рыцарей, большей частью безлошадных, три сотни сержантов и пятьсот пехотинцев, потерявших во время морской бури свое снаряжение. И всех этих людей нужно было кормить, одевать и обувать. Им следовало прикупить оружие, дабы они не выглядели ничтожествами в глазах высокомерных византийцев. Благородный Гуго рассчитывал на прибытие подкреплений, но прошел слух, что герцоги Нормандский и Фландрский решили перезимовать в Италии и собирались отправиться в путь только весной. За эти месяцы у Вермондуа и его людей были все шансы протянуть ноги на чужой негостеприимной земле.

– Мне нужны деньги, Лузарш, – заявил Гуго, нервно прохаживаясь по отделанным мрамором покоям. Протовестиарий Михаил, судя по всему, был далеко не бедным человеком. Во всяком случае, его усадьба, включавшая в себя кроме трех роскошных зданий еще и с десяток подсобных помещений, раскинулась едва ли не на целый квартал. Помещений здесь хватило бы на добрую сотню рыцарей, но скуповатый византиец поселил у себя только самого графа и десять самых близких к нему людей. Всех остальных французов разместили частью в казарме, а частью вообще вне стен города на отдаленных усадьбах. Обиженные на судьбу рыцари глухо роптали и требовали от Вермондуа действий. Прибегать к силе в столь стесненных обстоятельствах было бы безумием. Византийцы просто перебили бы крестоносцев, сославшись на их дурное поведение.

– Так подскажи мне, где их взять, Гуго, – криво усмехнулся Глеб, с неодобрением глядя на своего сюзерена. Графу Вермондуа уже исполнилось тридцать шесть лет. Это был рослый шатен с карими глазами, далеко не глупый, но так и не избавившийся от легкомыслия, свойственного ему с юных лет.

– Ты единственный из моих шевалье знаешь греческий язык, – напомнил Глебу граф. – Есть же в этой дыре ростовщики.

– Эта дыра, как ты выражаешься, раз в двадцать пять больше Парижа, – вздохнул шевалье. – Ростовщики здесь, конечно, есть, но они потребую немалые проценты.

Граф Вермондуа был человеком небогатым, свои земли он обрел в качестве приданного жены, однако получаемых с них доходов вряд ли хватит на содержание крестоносного войска, не говоря уже о процентах, которые придется платить ростовщикам.

– Мы расплатимся с ростовщиками взятой у сарацинов добычей, – бодро заявил Гуго.

– Боюсь, что сделать это будет непросто, – возразил Глеб. – Тебе, надо полагать, ведомо, чем завершился поход Петра Отшельника в земли Румийского султаната.

– Да какое мне дело до оборванцев, – махнул рукой Гуго. – Ничего другого я от них и не ждал.

– В таком случае, принеси оммаж императору и попроси денег у своего нового сюзерена, – предложил Глеб.

– По-твоему, я сам бы до этого не додумался? – насмешливо глянул на шевалье граф. – Под этот оммаж я хочу сорвать с византийцев большой куш.

– Так в чем же дело? – удивился Глеб.

– А в том, что византийцам отлично известно, в каком незавидном положении я нахожусь, и они предлагают мне сущую безделицу. Нет, шевалье, уж если приносить присягу императору, то за очень богатые дары. Я ведь здесь первый. И от того, принесу ли я оммаж, будет зависеть поведение всех других графов и баронов. Алексей Комнин не настолько глуп, чтобы этого не понимать. Наш гостеприимный басилевс не хочет допускать чужаков на эти богатые золотом и серебром земли, не заручившись их лояльностью. По-своему, император, конечно, прав. Он едва ли не последний христианский государь Востока, и без его поддержки нам вряд ли удастся утвердиться в Сирии и Палестине.

Рассуждал Гуго Вермондуа здраво, когда дело шло об императоре Алексее Комнине, но вот его претензии в отношении шевалье де Лузарша следовало признать чрезмерными. В конце концов, Глеб никогда раньше не бывал в Константинополе, и у него здесь нет ни друзей, ни знакомых.

– Так найди, Лузарш! – воскликнул Вермондуа. – Мне ведь немного надо. Всего каких-нибудь триста марок золотом. Обещаю, что первый же замок, захваченный мною на этих землях, будет твоим.

– Триста марок золотом! – ахнул Глеб. – Ты шутишь, Гуго?! Где я найду тебе такого щедрого кредитора.

– В бане, – зло прошипел граф Вермондуа. – Говорят, что именно в константинопольских банях заключаются самые удачные сделки.

Глебу ничего другого не оставалось, как отправиться именно туда, куда послал его благородный Гуго. Константинопольские бани, были даже роскошнее римских, где шевалье де Руси тоже сподобился побывать. Пажу Гвидо, которого Глеб произвел в оруженосцы просто от безысходности, они показались райскими кущами. Да и чего ждать от паренька, всю свою недолгую жизнь, прожившую в захолустье и никуда прежде кроме города Реймса не выезжавшего. Но по сравнению со столицей Византийской империи Реймс был всего лишь большой деревней. Пока шевалье шел от дворца Михаила до Анастасьевых бань, его верный оруженосец насчитал пять величественных храмов, десять дворцов с великолепными садами и множество общественных зданий, назначения которых французы не всегда понимали. Конечно, в этом квартале, расположенном неподалеку от императорского дворца проживала по преимуществу знать, но это вовсе не означало, что прочие византийские кварталы были застроены хижинами. Сколько в этом городе было народу, Глеб даже и не пытался подсчитывать. Ему хватало и того, что приходилось буквально расталкивать плечами зевак, праздно шатающихся по мощеным улицам. Но более всего ему досаждали торговцы, без труда опознавшие чужака и почему-то вообразившее, что его мошна буквально лопается от золота. А между тем Глебу пришлось отдать едва ли не последние деньги, чтобы они с Гвидо смогли наслаждаться удобствами и красотою заведения, предназначенного для омовения людских тел. Французы хоть и не сразу, но отыскали удобное местечко у подножья красивой мраморной статуи, изображающей то ли амура, то ли ангела.

– Парку маловато, – неожиданно услышал шевалье за спиной чей-то огорченный голос.

– Да уж, с нашими банями не сравнишь, – согласился с ним голос другой.

Самое удивительное, что люди, сидевшие неподалеку от шевалье, беседовали не по-гречески, а по-русски. Глеб перенял этот язык от отца, но в последние годы говорил на нем крайне редко, разве что с сержантом Базилем, если возникала охота. Чуть скосив глаза, он без труда распознал говоривших. Хриплый голос принадлежал человеку уже немолодому, которому наверняка перевалило за пятьдесят. Однако сложен он был на загляденье и под гладкой белой кожей перекатывались мускулы. Его собеседник, скорее всего, не перешагнул еще тридцатилетний рубеж. Он был русоволос и зеленоглаз. Ростом молодой, возможно, уступал соседу, а вот силой вряд ли. Оба незнакомца, скорее всего, были воинами, об этом говорили рубцы на теле старшего и уверенный взгляд младшего, выдававший в нем человека, всегда готового за себя постоять. На правом предплечье зеленоглазого Глеб успел разглядеть вытатуированную волчью морду, очень похожую на ту, что была намалевана на его щите.

– Я рад тебя видеть, Венцелин, после столь долгой разлуки, но вряд ли смогу помочь. Разве что деньгами.

– Спасибо, Радомир, я не испытываю недостатка в средствах. Но мне нужны люди. Человек десять-пятнадцать, на которых я мог бы положиться.

– Нет ничего проще, – усмехнулся человек, которого назвали Радомиром. – В русском квартале Константинополя ты отыщешь достаточно отчаянных голов, готовых ринуться в любое предприятие.

– Я обещал отцу, найти его жену и сына, и очень надеялся, что за минувшие десять лет хоть что-то прояснилось в их судьбе. Ты ведь знал капподакийца Симона? Именно ему отец поручил поиски.

– Симона?! – воскликнул Радомир. – Избор ошибся, Венцелин! Эту гадюку следовало придушить еще десять лет назад, когда он вызвался сопровождать твою мачеху.

– Ты уверен?

– Да какие в этом могут быть сомнения, – взмахнул руками старый воин. – Ты, наверное, слышал об исмаилитах, Венцелин?

– Но ведь это арабская секта, – нахмурился зеленоглазый. – Зоя когда-то рассказывала мне о них.

– Дочь друнгария Константина всегда была очень осведомленной особой, – усмехнулся Радомир. – Кстати, она по-прежнему хороша собой и очень удачно вышла замуж.

– За кого?

– За Михаила Тротаниота. Впрочем, ты его вряд ли помнишь. Сиятельный Михаил сделал блестящую карьеру при Алексее Комнине, стал хранителем императорских сокровищ. И должен тебе сказать, Венцелин, ему есть что охранять.

– А при чем здесь Симон?

– Симон был вхож в дом протовестиария, – со значением произнес Радомир. – Я почти уверен, что это Михаил помог негодяю скрыться, когда агенты комита Андриана сели ему на хвост.

– А когда это случилось?

– Полгода тому назад, – понизил голос почти до шепота Родомир. – Ты, конечно, слышал о Льве Диогене?

– Самую малость, – кивнул Венцелин. – Он жив?

– Не думаю, – усмехнулся Радомир. – Этот самозванец возомнил себя императором, а Алексей Комнин не тот человек, который прощает обиды. Но речь-то идет не о Диогене, а его жене, дочери князя Владимира Всеволодовича. Именно ее Михаил Тротаниот взялся переправить в одну из отдаленных крепостей, однако по дороге она пропала. Комит Андриан клялся и божился, что здесь не обошлось без капподакийца Симона. Самое примечательное, что протовестиарий не понес за свою промашку никакого ущерба. Из чего можно сделать вывод, что император был заранее осведомлен о предстоящих событиях.

– Но он ведь мог просто устранить женщину?

– А зачем? – пожал плечами Радомир. – Все-таки правнучка императора. Дочь русского князя. Царская кровь. А так – пропала и пропала. Симон вполне мог продать ее в гарем какого-нибудь султана или эмира. А из тех гаремов для женщин нет возврата. Я бы на твоем месте поговорил с Зоей. Вот только подобраться к ней будет очень не просто.

– А если ты меня представишь?

– Я с протовестиарием на ножах, – покачал головой Радомир. – Можно, конечно, поговорить с друнгарием Константином, но если кто-то в его окружении или в окружении императора догадается, что ты рус, то плохо будет не только мне, но и тебе. А ты ведь сюда прибыл не для спасения красавиц, Белый Волк. Попробуй сам где-нибудь подкараулить Зою и напомнить ей о прежнем близком знакомстве.

– Спасибо за помощь, Радомир.

– Пустяки, Венцелин, ты можешь всегда на меня положиться. К сожалению, я не всесилен. Увы.

Глеб де Руси возликовал душою. Кем бы ни был этот зеленоглазый Венцелин, деньги у него, безусловно, имелись. Так почему бы не помочь ему за хорошую, естественно, плату. Положение Вермондуа это, возможно, не поправит, зато у самого Глеба появляется шанс выскользнуть из пут унизительной бедности.

– Видишь того русого красавца? – склонился шевалье к уху разомлевшего Гвидо. – Проследи за ним.

– Так ведь я заблужусь в чужом городе, – испугался оруженосец.

– Не заблудишься, – утешил его Глеб. – Он наверняка остановился где-то поблизости. Я буду ждать тебя у колонн перед входом. Действуй, Гвидо. И не дай тебе Бог осрамиться.

Скорее всего, Венцелин даже не обратил внимания на мальчишку, увязавшегося за ним от Анастасьевых бань, что и позволило Гвидо с блеском выполнить поручение шевалье. Глеб еще не успел продрогнуть на колючем осеннем ветру, как пронырливый помощник уже маячил перед его строгими очами.

– Упустил?

– Нет, – ухмыльнулся Гвидо. – За тем роскошным палаццо есть постоялый двор, тоже очень приличный на вид, там он и остановился.

– Может, просто зашел перекусить?

– Откуда же мне знать, – развел руками Гвидо. – Я бы спросил, да кто мне ответит. Уж больно странный у них язык.

Следовало поторапливаться. Загадочный Венцелин вполне мог покинуть постоялый двор, пока Гвидо бежал к Глебу. Шевалье пожалел, что не захватил с собой меч. Идти в баню с оружием было довольно глупо, а отбиться от слишком надоедливого сброда можно и кулаками. Вот ведь какая странность, одеждой Глеб не отличался от константинопольцев, но почему-то все без труда опознавали в нем франка. Даже когда он молчал. Благородный рус не был в этом ряду исключением. Не успел Глеб войти в обширное помещение, заставленное столами, как тут же перехватил взгляд, направленный на него Венцелином. Впрочем, на шевалье сейчас смотрели едва ли не все посетители трактира, заподозрив, видимо, в нем важную птицу из тех, что не часто залетают под этот кров.

– Не знаю, что делать, – сказал Глеб, присаживаясь на лавку напротив Венцелина. – Все пялятся на меня как на прокаженного.

– Попробуй одеться скромнее, – посоветовал ему с усмешкой зеленоглазый рус. – Тебя принимают за местного нотария. А у этих ребят скверная привычка – не платить за выпитое в трактире вино.

– К сожалению, мой гардероб покоится на дне Адриатического моря, – вздохнул шевалье. – Приходится донашивать одежду с чужого плеча.

Разговаривали они по-гречески, но последнюю фразу Глеб произнес на родном языке. Однако Венцелин его понял и даже сочувственно кивнул головой. Судя по всему, он слышал о несчастье, приключившемся с французами Гуго Вермондуа.

– Венцелин фон Рюстов, – представился зеленоглазый.

– Баварец?

– Нет, саксонец.

– Глеб де Руси де Лузарш, – назвал себя шевалье.

– Ты что же, о двух головах? – засмеялся Венцелин.

– Нет, как видишь, – улыбнулся Глеб. – Просто у меня два прозвища. Но есть еще родовое имя – Гаст. Мой отец родился в Киеве.

Венцелин с удивлением глянул на собеседника:

– А зачем ты мне все это рассказываешь?

– Надеюсь на твою помощь, – взял быка за рога шевалье. – Ты ведь давно здесь живешь, Венцелин фон Рюстов, а у меня в этом городе нет знакомых.

– Я попал в Константинополь недавно, – нахмурился Венцелин, – вместе с Петром Отшельником и его уцелевшими рыцарями. Алексей Комнин был столь любезен, что разрешил нам жить в своей столице.

– И, тем не менее, ты говоришь по-гречески гораздо лучше, чем я. И лучше знаешь местные обычаи.

– Ты наблюдательный человек, Глеб де Руси, – кивнул Венцелин. – Я родился в этом городе. Мой отец служил в варангах у предыдущего императора.

– Я слышал о несчастье, приключившемся с нашими простолюдинами, – сочувственно вздохнул Глеб. – Неужели погибли почти все?

– Турки умеют воевать, – нахмурился Венцелин. – Нельзя бросать против них необученных людей. А что за мальчик пришел с тобой?

– Это Гвидо, оруженосец, – пояснил шевалье. – Он сын моей сестры, и я обещал ей, позаботиться о нем.

– Лучше бы ты оставил его дома, – сказал сухо Венцелин.

– У сына рыцаря нет другого пути, кроме воинского, – пожал плечами Глеб. – Разве что пойти в монахи.

– Зови его к столу, – предложил Венцелин и, обернувшись к хозяину, щелкнул пальцами. Стол в мгновение ока заполнился блюдами, так что проголодавшемуся Гвидо было, где разгуляться. – Здесь хорошая кухня.

– А вино? – спросил Глеб.

– Попробуй сам, – усмехнулся Венцелин, наливая в кружку красную как кровь жидкость из кувшина.

– Наш хозяин, протовестиарий Михаил, проявляет редкостное гостеприимство, но вино предпочитает не местное, а сирийское. Сирия – это далеко?

– Дойти можно и до Сирии, – усмехнулся Венцелин. – И до Палестины тоже.

– Значит, ты не отказался от данного обета?

– Нет, – покачал головой Венцелин. – Но мне нужен вождь, на которого я мог бы положиться.

– Почему бы тебе не обратиться к графу Вермондуа?

– Но ведь он потерял едва ли не всех своих людей?

– Благородный Гуго был признан главой похода всеми баронами Французского королевства. Весной к нам присоединится рыцарское ополчение, зимующее сейчас в Италии, и ты поймешь, насколько велики наши силы.

– Но до весны надо еще дожить, – покачал головой Венцелин.

– В том-то и проблема, – печально вздохнул Глеб. – Графу Вермондуа позарез нужны триста марок золотом, и он готов заплатить любые проценты.

– К сожалению, я не располагаю такой суммой, – усмехнулся Венцелин. – А вот тебе, шевалье, я готов ссудить сто марок серебром, но с одним условием: ты должен помочь мне с жильем.

Глеб сделал вид, что удивлен. Даже развел руками, демонстрируя полное непонимание. Предложение саксонского рыцаря очень уж смахивало на насмешку.

– Если бы у меня был дворец в Константинополе, – ехидно заметил шевалье, – я бы его тебе уступил. Из дружеского расположения. Но, увы.

– Меня вполне устроит небольшая комната во дворце протовестиария Михаила, – проговорил спокойно Венцелин. – Я даже готов разделить ее с тобой, благородный Глеб.

– За сто марок серебром? Ты либо чудовищно богат, рыцарь, либо чудовищно глуп. Должна же быть причина такой неслыханной щедрости?

– Она есть, – согласился Венцелин. – Женщина.

– Ты знаком с женой хозяина, – догадался Глеб.

– Десять лет назад мы были очень близкими друзьями.

– В таком случае, я помогу тебе даром.

– Я принял бы эту услугу, шевалье, если бы твоя мошна лопалась от золота. Но ты можешь считать это серебро просто подарком щедрого друга.

Благородный Глеб был тронут, почти до слез. Тем более что кожаный мешочек с серебром ему тут же вручил верзила, выросший у стола, словно из-под земли.

– Твой оруженосец? – спросил Глеб, пряча мешок в складках одежды.

– Можно сказать и так, – усмехнулся Венцелин. – Его зовут Бланшар.

– Но ведь он француз, а не саксонец?

– Зато проверен в деле, – пожал плечами Венцелин.

– И много у тебя сержантов?

– Двенадцать. Однако опыт, приобретенный в здешних местах, подсказывает мне, что их должно быть больше.

– Я бы удовлетворился десятью, – сказал грустно Глеб. – Именно столько я потерял во время шторма.

– Ты можешь набрать их здесь, в Константинополе, но позаботься о том, чтобы все они умели не только ездить, но и сражаться верхом.

Кажется, шевалье де Руси в этот день действительно приобрел сразу и щедрого друга и умудренного опытом советчика. Венцелин фон Рюстов наверняка сможет принести большую пользу не только Глебу, но и Гуго Вермондуа. Хотя бы знанием местных реалий. А о том, что саксонец прекрасно говорит по-русски, шевалье, пожалуй, промолчит. Как не станет говорить и о том, что цели этого человека весьма далеки от той, которую поставили перед собой крестоносцы.

– Неужели в огромном городе не найдется даже захудалого рахдонита?

– Боюсь тебя огорчить, шевалье, но византийцы не пускают в свои города богатых иудеев, – пожал плечами Венцелин. – А местные ростовщики никогда не посмеют выйти из воли императора. Я почти уверен, что протовестиарий Михаил запретил здешним паукам давать деньги франкам, даже под самые высокие проценты. И ты, наверное, догадываешься почему.

– Значит, выхода нет?

– Ну почему же, – возразил Венцелин. – Я бы на месте графа обратился к купцам-русам. Но сделал это так, чтобы ни одна здешняя собака не узнала.


Все-таки не зря шевалье де Лузарша считали едва ли не самым ловким и коварным человеком во Франции. Между прочим, это именно он помог королю Филиппу выкрасть жену Фалька Анжуйского из практически неприступного замка. Причем проделал это с таким изяществом, что охранявшие прекрасную даму шевалье и сержанты хватились ее только через сутки. Благородный Гуго с удовольствием пересказал эту забавную историю сиятельному Михаилу и его добродетельной супруге Зое, причем в качестве переводчика ему в этот раз служил Венцелин фон Рюстов, саксонец, невесть какими путями попавший в свиту брата французского короля. Этот белобрысый шевалье не понравился протовестиарию с первого взгляда. Наверное, потому, что чужак произвел приятное впечатление на красавицу Зою, весь вечер не спускавшую с него глаз.

– Ты прекрасно говоришь по-гречески, шевалье, – вскольз заметил Михаил.

– Греческому и латыни меня научили монахи, – пояснил фон Рюстов. – Матушке очень хотелось, чтобы я посвятил себя служению Господу, но отец распорядилась по-своему. Впрочем, участие в крестовом походе позволяет мне угодить обоим.

– Ты очень благочестивый человек, – ласково улыбнулась гостю Зоя.

– Я тронут, матрона, твоей добротой.

К сожалению, Гуго Вермондуа не знал греческого, а по латыни он изъяснялся так, что Михаил, тоже не блиставший знанием чужого языка, понимал его с огромным трудом. А точнее, вообще не понимал. Обычно переводчиком в их переговорах выступал шевалье де Лузарш, но ныне он почему-то отсутствовал, и протовестиарий вынужден был прибегнуть к услугам назойливого саксонца. Трудность была еще и в том, что благородный Гуго имел смутное представление о денежной системе Византии, поэтому Михаилу приходилось все время прикидывать, сколько же это будет в ливрах и золотых марках. Отчего оба вельможи очень быстро запутались в расчетах. Закончилось все тем, что обиженный граф пообещал подарить скупому протовестиарию сто марок золотом, только бы прекратить этот торг, оскорбляющий благородное сердце. Более того, он высыпал золотые монеты на стол, прямо перед носом шокированного таким оборотом дела сиятельного Михаила. А ведь протовестиарий был абсолютно уверен, что у Гуго нет за душой даже серебряной марки, и, рано или поздно, он просто вынужден будет принять все условия, навязываемые ему византийцами. Михаилу стало нехорошо. Он уже дал слово басилевсу, что торг с упрямым франком будет завершен сегодня, в крайнем случае, завтра. Алексея Комнина тоже можно было понять, многотысячная армия герцога Готфрида Бульонского уже вступила в пределы империи. Через несколько дней лотарингцы подойдут к стенам Константинополя, и тогда для византийцев наступят нелегкие времена.

– Поверь мне, благородный граф, басилевс с удовольствием ответил бы на твой дар даром в тысячу раз большим, но…

– Помилуй, сиятельный Михаил, зачем же в тысячу, хватит и в пятьдесят, – развел руками простодушный Гуго. – Пять тысяч марок золотом очень приличная сумма.

Протовестиарий задохнулся от возмущения. Сумма была умопомрачительной. За такие деньги можно было купить целое королевство, в крайнем случае, эмират.

– А я что предлагаю императору? – удивился Гуго. – Я ему предлагаю Румийский султанат – неужели он не стоит таких денег?

– В Румийском султанате правит Кылыч-Арслан, а вовсе не Гуго Вермондуа, – напомнил рассеянному франку Михаил. – К тому же речь идет всего лишь о вассалитете.

– Иные вассалы стоят дороже королей, не говоря уже о султанах, – отрезал Гуго и отсалютовал наполненным до краев кубком прекрасной Зое.

– Это я уже успел заметить, – процедил сквозь зубы Михаил.

– Так в чем же дело, мой сиятельный друг? – удивился Гуго. – Если бы не прискорбное происшествие, приключившееся со мной, я вообще не стал бы обременять тебя такими пустяками. А сейчас я думаю не о себе, а о своих прозябающих в нищете людях, не имеющих даже крыши над головой.

– Их разместили в гвардейской казарме, – напомнил Михаил.

– Хорошо хоть не в конюшне, – поморщился Гуго.

– Можно подумать, что прежде они жили в хоромах, – не удержался от саркастического замечания протовестиарий.

– Благородный Венцелин, сделай милость, опиши свой замок Рюстов нашему дорогому другу.

– Это не замок, – слегка порозовел рыцарь, – это город. Довольно большой.

– Вот видишь, сиятельный Михаил, молодой человек покинул большой город, почти что райские кущи, ради освобождения Гроба Господня, а мы с тобой торгуемся о пустяках.

Конечно, сиятельный Михаил за свою жизнь навидался демагогов, но такого он встретил в первый раз. Этот нищий франк, все земли которого можно было прикрыть ладонью, торговался словно император, выставляя на продажу королевства и эмираты, где он даже ни разу не бывал. У Михаила появилось горячее желание плеснуть в лицо своего дорогого гостя вином из кубка, но протовестиарий сдержался. Поклявшись про себя, что рано или поздно он рассчитается с Гуго Вермондуа за нынешнее унижение, тем более обидное, что происходило оно на глазах жены. Сиятельная Зоя улыбалась так, словно разговор просвещенного мужа с хитроумным варваром доставил ей неизъяснимое удовольствие. Конечно, дочь друнгария Константина Котаколона догадалась, что ее мужа посадили в лужу, но нисколько по этому поводу не огорчилась. Увы, гордая Зоя была невысокого мнения об умственных способностях своего мужа, и сегодняшний разговор только утвердил ее в этом нелестном для самолюбия Михаила мнении. Впрочем, презрение жены протовестиарий как-нибудь пережил бы. Иное дело – гнев Алексея Комнина, и без того пребывающего в раздраженном состоянии из-за свалившихся на империю проблем. Протовестиарий побаивался, что из туч, медленно сгущающихся в императорском дворце, рано или поздно ударит молния, и, чего доброго, ударит она именно в него. И, надо сказать, сиятельный Михаил не ошибся в своих предположениях. В это серенькое декабрьское утро басилевс был грозен как никогда. Причиной тому, как вскоре выяснилось, явилось письмо Готфрида Бульонского, в котором тот требовал немедленного освобождения несчастного Гуго Вермондуа, удерживаемого в подземельях императорского замка. Письмо было откровенно наглым, но еще более наглыми были действия лотарингцев, разоривших несколько византийских городов, якобы в отместку за насилия, чинимые над несчастным графом. Конечно, Вермондуа жил отнюдь не в подвале, но статус его в Константинополе был неопределенным. Во всяком случае, кое-какие основания объявить его пленником императора у герцога Бульонского имелись. Чем он немедленно и воспользовался.

– Разве граф Вермондуа наш пленник?! – грозно спросил Алексей Комнин, выпрямляясь во весь рост.

– Он наш гость, – робко запротестовал протовестиарий Михаил.

– А почему не вассал?!

– Для этого потребуется немалая сумма денег, – смущенно развел руками протовестиарий.

– Какая?

– Пять тысяч марок золотом, – со скорбью произнес Михаил.

Протоспафарий Модест ахнул, логофет секретов Илларион всплеснул руками, и только Алексей Комнин сохранил спокойствие.

– Разорение городов обойдется нам значительно дороже. Заплатите ему.

Для протовестиария Михаила распоряжение басилевса обернулось прямым ударом в печень. Во всяком случае, именно на печень он жаловался своему безжалостному гостю. К сожалению, франк, здоровый как бык, имел смутное представление, где находится этот важный орган, а потому не выразил византийцу ни малейшего сочувствия. Хватка у графа оказалась железной, это следует признать. К тому же он призвал на помощь сразу двух шевалье, Лузарша и Рюстова – якобы из-за сложностей перевода. Справедливости ради следует признать, что Гуго Вермондуа все-таки вошел в положение бедствующей империи и согласился принять плату не только звонкой монетой, но также оружием, лошадьми и драгоценными изделиями. Сиятельный Михаил рассчитывал, что ему удастся обвести франков вокруг пальца, поскольку знать истинную стоимость той или иной вещи, они по его расчетам не могли. Но тут он, что называется, нарвался. Венцелин фон Рюстов оказался большим знатоком рыночных цен, чем протовестиарий. Наглый саксонец с ходу разоблачил хитроумную тактику византийского чиновника и без особого труда доказал ему, что за триста марок в Византии можно купить табун лошадей, а не те полсотни жалких кляч, которые протовестиарий подсовывает своему гостю. С оружием дело обстояло еще хуже, франки отлично разбирались во всем, что касалось воинского снаряжения, и брали клинки только очень хорошего закала, отметая хлам, который им предлагал Михаил. Протовестиарий попытался выдать печенежские мечи за киевские, но был мгновенно разоблачен и с великим срамом отброшен на исходные позиции. К счастью, в парчовых тканях и драгоценных камнях, франки разбирались гораздо хуже Михаила, и ему все-таки удалось всучить им несколько вещиц сомнительной стоимости, выдав их за изделия арабских мастеров. Пятьсот марок в этом безумном торге протовестиарий все-таки выгадал, но, увы, эта сумма оказалась гораздо меньше той, на которую он рассчитывал. Тем не менее, своей цели он достиг, граф Гуго Вермондуа с великой пышностью принес вассальную присягу басилевсу Алексею в присутствии едва ли не всех византийских чиновников. Огромный зал, в котором происходила эта церемония, произвел на брата французского короля большое впечатление. Он так долго разглядывал позолоченных львов, лежавших у подножья трона, что едва не довел до обморока катепана титулов сиятельного Никандра, подсказывавшего рассеянному франку слова клятвы. Шевалье де Лузаршу, пришлось подтолкнуть в бок своего сюзерена, дабы вернуть его к действительности. В конце концов, в этом зале кроме львов находился еще и император Византии, терпеливо ожидавший, пока варвар ознакомиться с украшениями его дворца.

– Богато живет император, – вздохнул Гуго, покидая чужие хоромы. – Тебе не кажется, Лузарш, что мы продешевили?

Глава 5. Похищение Адели.

Готфрид Бульонский, одержавший на землях Византийской империи несколько легких побед, решил, видимо, что с Алексеем Комниным можно не церемониться. Лотарингцы попытались сходу вышибить городские ворота, расположенные как раз напротив императорского дворца. Более того, одна из стрел, пущенных наугад, залетела в окно Порфиры и легко ранила одного из чиновников империи. Чиновник был не великого ранга, но это вовсе не означало, что басилевс покорно снесет, нанесенное крестоносцами оскорбление. Кесарь Никифор Мелиссин с лучниками был немедленно отправлен на стены, дабы организовать должный отпор лотарингцам. Алексей Комнин готовился ввести в бой свою гвардию, о чем французам сообщил встревоженный Михаил. Гуго Вермондуа тут же предложил свои услуги в качестве посредника и даже отказался от платы, поскольку считал действия Готфрида откровенно глупыми и идущими в разрез с теми целями, которые ставили перед собой крестоносцы. Война с Византией могла помещать освобождению Гроба Господня.

– Благородный Готфрид, видимо, запамятовал, что могила Христа находится не в Константинополе, а в Иерусалиме, – вскольз заметил шевалье де Лузарш, вызвав кривую ухмылку на толстых губах Гуго.

Граф Вермондуа и Готфрид Бульонский терпеть друг друга не могли. И к тому кроме чисто житейских, были еще и политические причины. Герцог Нижней Лотарингии считался одним из самых ярых приверженцев римских пап, досаждавших французским баронам своими неуемными претензиями. И вот теперь этот верный пес папы Урбаны использует благородное имя Гуго Вермондуа для того, чтобы окончательно рассорить крестоносцев с византийцами. Было от чего брату французского короля потрясать кулаками и клясться в верности своему недавно обретенному сюзерену. Сиятельный Михаил пообещал передать слова Вермондуа басилевсу, но, к сожалению, события развивались столь стремительно, что протовестиарий просто не успел донести до ушей Алексея Комнина предложение графа.

– Не исключено, что император хочет сразу поставить крестоносцев на место и показать им, кто в империи хозяин, – заметил Венцелин, поднимаясь вслед за графом Вермондуа на стену, дабы вместе с ним полюбоваться доблестными лотарингцами.

Если судить по суете у городского рва, то Готфрид Бульонский действительно готовился к штурму. Лотарингцы уже успели соорудить таран и сейчас с помощью волов пытались подтащить его к воротам, расположенным как раз напротив храма Святого Романа. Константинополь был настолько велик, что крестоносцы просто не могли в силу своей численности взять его в осаду. Именно поэтому Готфрид расположил свою армию в одном месте, рассчитывая ворваться в город через пробитую брешь. Все прочие действия, совершаемые лотарингцами, были направлены лишь на то, чтобы отвлечь внимание константинопольцев. Готфрид настолько увлекся своей затеей, что, похоже, не заметил подхода печенежских конников, окруживших его лагерь со всех сторон. Лучники Никифора Мелиссина практически беспрерывно обстреливали крестоносцев со стен и делали это столь искусно, что Гуго Вермондуа даже крякнул от огорчения. Готфриду Бульонскому он не сочувствовал, но ему жаль было рыцарей, сержантов и пехотинцев, гибнущих под стенами города, который лотарингцы просто не могли взять.

– А вот и гвардия императора, – сказал Венцелин, оборачиваясь назад.

Первыми, впрочем, шли архонтопулы комита Радомира, а уж следом за ними вышагивали облаченные в кольчуги варанги, ныне почти сплошь состоящие из британцев, изгнанных со своего острова Вильгельмом Завоевателем. Впрочем, Алексей Комнин не торопился пускать их в дело. Прежде в распахнутые ворота вылетели конные туркополы на горячих конях. Они обрушили на крестоносцев град стрел и заставили их попятиться от константинопольских стен. В лагере Готфрида тревожно завыли трубы, лотарингцы засуетились, забегали, рыцари и сержанты садились на коней. Глазастый Глеб де Лузарш даже разглядел среди выстраивающихся в ряд рыцарей герцога Бульонского и указал на него Венцелину. Однако завершить построение лотарингцам не дали. Вслед за конными туркополами на крестоносцев ринулись архонтопулы и варенги, наступающие в пешем строю. Первыми дрогнули пехотинцы Готфрида, которых атаковали не только в лоб, но и с тыла. Отступали они без всякого порядка, а вскоре это отступление и вовсе превратилось в паническое бегство. Конные рыцари держались дольше, они даже попытались смять варангов, но их тяжелым коням не хватило разгона, византийская фаланга, ощетинившаяся копьями, выдержала удар, а потом медленно двинулась в наступление. Лотарингцам не оставалось ничего другого, как поворачивать коней вспять. Конфуз был полным. Дело вообще могло закончиться катастрофой и окончательным истреблением крестоносцев Готфрида Бульонского, но, видимо, Алексей Комнин не ставил перед своими военачальниками такой цели, и те позволили лотарингцам отступить к бухте Золотой Рог и раскинуть там свой лагерь.

Граф Вермондуа был вызван к императору, где ему представился случай выразить восхищение полководческим искусством Алексея Комнина. Что он и сделал с присущим ему благородством. Это была не первая встреча басилевса и графа, но, пожалуй, впервые они смогли поговорить откровенно. Алексей Комнин, надо отдать ему должное, неплохо владел языком франков, во всяком случае, ему не понадобился переводчик, чтобы по достоинству оценить предложение благородного Гуго.

– Ты полагаешь, что герцог уже созрел для того, чтобы принести вассальную присягу, – прямо спросил Алексей у графа.

– Думаю, лотарингцы успели оценить доблесть византийцев, и у них пропала охота, ссориться с тобой, басилевс.

Алексей Комнин был заинтересован в разрешении конфликта мирными средствами. Ополчение Боэмунда Тарентского находилось в десяти днях пути от Константинополя, и спор с Готфридом Бульонским следовало завершить раньше, чем коварные нурманы успеют соединиться с лотарингцами. Гуго Вермондуа никогда не видел Боэмунда и практически ничего не слышал о нем. Зато Алексей Комнин очень хорошо знал коварного сына Роберта Гвискара, уже однажды нанесшего ему жестокое поражение. После смерти отца Боэмунд оказался недостаточно расторопным и вынужден был уступить наследство младшему брату, за которого горой стояли бароны, а княжество Тарентское, где Боэмунд, в конце концов, обосновался, было слишком мало, чтобы удовлетворить его непомерное честолюбие.

– Я очень надеюсь, благородный Гуго, что тебе удастся разрешить конфликт, возникший не по моей вине, – спокойно произнес Алексей, не отводя глаз от самоуверенного франка. – Это пойдет на пользу не только Византийской империи, но и всему христианскому миру. Союз между Константинополем и Римом очень тяжело складывался, и будет трагической ошибкой, если он разрушится из-за чьей-то неразумной горячности.

Тон басилевса был доверительным, держался он с графом на удивление просто, как со старым боевым товарищем, а потому без труда завоевал расположение тщеславного Вермондуа.

Выезд благородного Гуго из Константинополя был обставлен с чрезвычайной пышностью. Византийцы знали толк в подобных церемониях, да и сам Вермондуа отнюдь не считал себя образцом скромности. Благо средства, полученные от щедрого басилевса, позволяли ему пустить пыль в глаза оплошавшим лотарингцам. Сам Гуго блистал расшитой золотой нитью парчой. Ножны его меча до такой степени были усыпаны драгоценными каменьями, что из-за них не было видно кожаной основы. Доспехами он пренебрег, благо ехал не на войну, а на мирные переговоры, однако шлем, покрытый позолотой и украшенный перьями птиц, он все-таки водрузил на голову, дабы явить себя миру во всем блеске. Протовестиарий Михаил, представлявший на этих переговорах интересы императора, держался по правую руку от графа Вермондуа. По левую гарцевал шевалье де Лузарш в сюрко лазоревого цвета под стать своему прозвищу. Уздечка его коня была украшена серебром, шпоры на сапогах отливали золотом. Прочие рыцари облачились в кольчуги и плащи-шапы из толстого сукна с нашитыми на них белыми крестами. Но кони под ними были таких статей, что лотарингцы только ахали, на них глядя. Французы торжественно проехали по лотарингскому лагерю и остановились у шатра Готфрида Бульонского, не отличавшегося особым великолепием.

Герцог, облаченный, к слову, в простой гамбезон, вышел встречать гостей вместе с родным братом Болдуином и графом Рено де Туле. Все трое в буквальном смысле раскрыли рты при виде столь блестящего посольства. И было чему удивляться, по правде говоря. Гуго Вермондуа, которого лотарингцы терпеть не могли, помня о недавних обидах, не только не понес ущерба в результате конфуза, приключившегося с ним в Адриатическом море, но и сумел вынырнуть из пучины, прихватив у морского царя все его несметные богатства. А чем еще можно объяснить его нынешний цветущий вид и многочисленные побрякушки, которые он навесил на себя, не иначе как в подражание изнеженным византийцам.

– Не такие уж они изнеженные, – заметил шевалье де Лузарш, с очаровательной улыбкой на устах, – коли сумели потрепать отважных лотарингцев.

Улыбка шевалье предназначалась Адели де Менг, вышедшей из соседнего шатра, дабы полюбоваться на посольство. Адель отнюдь не была единственной женщиной в лотарингском лагере, ибо многие жены рыцарей и баронов решили разделить тяготы похода со своими мужьями. Виконт де Менг расценил поведение шевалье де Лузарша как откровенно наглое, но время для ссоры было неподходящим, а потому супругу прекрасной Адели пришлось умерить свой пыл.

– Я полагал, граф Вермондуа, что ты находишься в заточении, более того подвергаешься пыткам, ибо чем же еще можно объяснить прискорбный факт твоего предательства.

Готфрид Бульонский был широкоплеч, но невысок ростом. Красотой лица он тоже не блистал, зато обладал голосом достаточно мощным, чтобы эти его оскорбительные для благородного Гуго слова распространились по всему лагерю. Похоже, герцог, раздосадованный неудачей, решил сорвать злость на графе Вермондуа, благородно поспешившему к нему на помощь. Тем не менее, Гуго сдержал гнев, рвущийся наружу, и ответил зарвавшемуся лотарингцу со свойственной всем Капетингам рассудительностью:

– Для того чтобы быть великим полководцем, Готфрид, мало объявить себя потомком Карла Великого, надо еще научиться побеждать.

Удар, что называется, получился не в бровь, а в глаз, и хорошо, что этот удар оказался словесным. Тем не менее, Готфрид побагровел от обиды и положил ладонь на крестовину меча. Однако обнажить меч ему не дали. Стоявшие рядом с герцогом графы Болдуин и Рено не позволили ссоре зайти слишком далеко.

– Я действительно принес присягу императору Алексею, – громко произнес Вермондуа, – ибо он единственный законный христианский государь в этих краях, а потому и вправе распоряжаться землями, захваченными ныне безбожными сарацинами. Или ты, благородный Готфрид, собираешься принести оммаж румийскому султану? А может, ты полагаешь, что рыцарь-христианин, ставший вассалом государя-христианина, роняет тем самым себя в глазах Господа? Мы пришли в эти земли вовсе не для того, чтобы убивать своих единоверцев, а для того, чтобы защитить их от напасти. Так почему же ты, Готфрид, начинаешь свой путь к Гробу Господню с разорения христианских городов? Зачем вы вступили на эту землю, лотарингцы? Неужели только для того, чтобы обагрить свои мечи кровью христиан?

– Но ведь это они первыми на нас напали? – возмутился Леон де Менг, кося злыми глазами на шевалье де Лузарша.

– Это Алексей Комнин осадил твой замок, виконт, или все-таки ты стучался мечом в ворота его столицы?

Вопрос благородного Гуго, заданный удивительно к месту, вызвал смех среди рыцарей и дам, окруживших посольство. Многие лотарингцы полагали, что герцог Готфрид погорячился. Вряд ли папа Урбан, с огромным трудом наводивший мосты между Римом и Константинополем, одобрит действия крестоносцев, развязавших никому не нужную войну с Византией.

– Нам понадобится надежный тыл, благородные шевалье, – примирительно заметил Вермондуа, спешиваясь. – И обеспечить его может только один человек – басилевс Алексей Комнин. Мой тебе совет, благородный Готфрид, помирись с императором и признай его сюзереном тех земель, которые нам придется отвоевать у сарацин. Только в этом случае крестоносцев признают освободителями. Иначе нас посчитают грабителями.

На протовестиария Михаила речь благородного Гуго, которую ему любезно перевел шевалье де Лузарш, произвела очень большое впечатление. И, насколько он мог судить, аргументы, приведенные графом, подействовали отрезвляюще на многих лотарингцев. В том числе и на рыцарей, составлявших ближний круг герцога Бульонского. Благородный Готфрид уловил общее настроение и уже не делал воинственных заявлений. Во всяком случае, он заверил сиятельного Михаила, что лотарингское ополчение не будет больше вести военных действий против византийцев. Но взамен он потребовал от императора Алексея наладить снабжение его армии продовольствием, ибо крестоносцы, люди в массе своей небогатые, просто не в силах платить купцам, непомерно вздувшим цены на свои товары. Требование было отчасти справедливым, а потому протовестиарий согласился включить пункт о продовольствии в заключаемый мирный договор. Однако он не преминул заметить, что многие проблемы лотарингцев были бы немедленно сняты, если бы герцог принес оммаж императору Алексею. В конце концов, в сложившихся обстоятельствах сюзерен просто обязан помочь своему вассалу. Шевалье де Лузарш охотно перевел эти слова Михаила Готфриду и его советникам, чем вызвал у герцога новый приступ бессильного гнева.

– Никуда он не денется, – заверил протовестиария Гуго Вермондуа, когда посольство уже покидало лагерь. – Голодные рыцари быстро убедят Готфрида в неразумности его поведения.

Лотарингцев можно было понять. Они проделали трудный путь, и очень рассчитывали отдохнуть в богатом городе, едва ли не самом большом в ойкумене. Силой прорваться в Константинополь у них не получилось. Оставалось рассчитывать на доброе расположение Алексея Комнина.

– На вашем месте, сиятельный Михаил, я пустил бы лотарингцев в город, но небольшими группами и только после того, как герцог принесет императору вассальную присягу.

Протовестиарию совет графа показался разумным, и он без промедлений донес его до ушей Алексея Комнина. Император был удовлетворен расторопностью сиятельного Михаила и благосклонно кивнул ему в ответ. Однако кесарь Никифор, переживший немало неприятных минут, во время недавних военных действий, выразил сомнение, что присутствие безумных варваров на улицах пойдет на пользу Константинополю.

– Не такие уж они безумные, – возразил протовестиарий Михаил. – К тому же я предлагаю пускать рыцарей небольшими группами и непременно вместе с женщинами, кои в немалом числе находятся в лагере лотарингцев. Что же касается простолюдинов, то ими можно пренебречь.

– Готфрид Бульонский должен принести мне присягу раньше, чем к Константинополю подойдет ополчение Боэмунда Тарентского, – спокойно произнес Алексей. – Постарайся убедить его, протовестиарий. И не жалей для этого ни слов, ни средств.

Средств у Михаила действительно было в достатке, а вот что касается слов, то здесь возникали проблемы. Красноречивый от природы протовестиарий терялся, когда слышал чужую речь. Конечно, среди византийских чиновников были люди, разумевшие язык франков, но Михаил им не доверял. Уж слишком много вокруг императорского трона крутится интриганов, готовых на любую подлость, дабы подорвать доверие Алексея Комнина к человеку, преданному ему душой и телом. Михаилу ничего другого не оставалось, как обратиться за помощью к шевалье де Лузаршу. Тем более что хитроумный франк знал едва ли не всех рыцарей из свиты герцога Бульонского.

– Замок Бульон расположен не так уж далеко от Реймса, – пояснил причину своей осведомленности де Лузарш. – Бывал я там неоднократно.

– Я очень рассчитываю на твою помощь, благородный Глеб, – вздохнул протовестиарий, подливая гостю в кубок превосходного сирийского вина.

– Есть одна сложность, сиятельный Михаил, – покачал головой шевалье. – Со многими из этих людей я враждовал, кое-кому перебежал дорогу. Вряд ли они станут прислушиваться к моим просьбам, особенно если они ничем не подкреплены.

Разговор между протовестиарием и шевалье происходил в личных покоях Михаила, обставленных с пугающей роскошью. Глебу никогда прежде не доводилось видеть в одном месте такого количества драгоценных безделушек. А в этом помещении они стояли повсюду: на изящных столиках, отделанных костью неведомых животных, в огромных шкафах, украшенных разноцветными стеклышками, на высоких подставках из мрамора. Что же касается тканей, которыми были задрапированы стены, то их вполне хватило бы на то, чтобы одеть с ног до головы добрую сотню людей. Обладай шевалье де Лузарш хотя бы десятой частью этих сокровищ, он наверняка считался бы самым богатым человеком Франции. Но, увы.

– Пятьдесят марок золотом, – предложил щедрый протовестиарий огорченному франку.

– Это другой разговор, – кивнул Лузарш. – Прежде всего, сиятельный Михаил, тебе не следует предлагать деньги Готфриду Бульонскому. При сложившихся обстоятельствах герцог посчитает это оскорблением своего достоинства. Все-таки он мнит себя потомком Карла Великого. И полагает, что если не по статусу, то по родовитости, он стоит гораздо выше Алексея Комнина. Однако в его окружении есть люди, куда более разумные, а главное, имеющие на него немалое влияние. Прежде всего, это его брат Болдуин. Человек хитрый, жадный и на многое способный. Только не вздумай предлагать ему много и сразу. Далее следует упомянуть виконта Леона де Менга. Этот не блещет ни умом, ни доблестью, зато у него жена красавица, к которой, по слухам, Готфрид не равнодушен. На виконта я бы на твоем месте вообще не тратился, а вот благородной Адели следует приподнести безделушку, подобную той, что лежит в этом шкафу.

– Диадема стоит, по меньшей мере, двести золотых марок, – поморщился Михаил.

– Правильно, – кивнул головой шевалье. – Как только Адель де Менг появится в лагере крестоносцев с этим золотым обручем на голове, все прочие дамы обомлеют от зависти. И сделают все от них зависящее, чтобы наставить своих мужей на нужный нам путь.

– Я боюсь, что мои переговоры с благородными шевалье, вызовут недовольство у Готфрида. Чего доброго, он заподозрит меня в коварстве.

– Обязательно заподозрит, – охотно подтвердил Лузарш. – Поэтому с Болдуином и благородными лотарингскими рыцарями буду разговаривать я. Что касается Адели де Менг, то ее захватят местные разбойники. Есть у вас поблизости дикие племена, протовестиарий?

– Ты с ума сошел, шевалье? – ужаснулся Михаил. – Похитить благородную даму!

– Именно похитить, – усмехнулся Глеб. – Для гарема какого-нибудь эмира или султана. А ты, мой благородный друг, ее освободишь, проявив чудеса доблести и героизма. Виконт де Менг будет тебе очень благодарен. Не говоря уже о Готфриде Бульонском. Этот благородный рыцарь не пожалеет ничего ради освобождения дамы.

– Но где я тебе возьму дикарей и разбойников? – возмутился Михаил.

– На этот счет можешь не волноваться, протовестиарий, – подмигнул византийцу отчаянный франк. – О разбойниках я сам похлопочу. У тебя случайно нет за городом усадьбы, на худой конец домика?

– Разумеется, есть, – пожал плечами Михаил. – Я, правда, не уверен, что усадьба уцелела во время военных действий.

– Ничего, – махнул рукой Глеб. – Будем надеяться на лучшее.

Сиятельный Михаил был далеко не глупым человеком, а потому без труда сообразил, что шевалье де Лузарш хлопочет не столько за византийский интерес, сколько за свой собственный. С другой стороны, никому и в голову не придет спрашивать с почтенного протовестиария за безумства влюбленного франка. Если предприятие шевалье с треском провалится, то спрос будет с него, а вот если оно удастся, то у протовестиария появится шанс оказать услугу герцогу Бульонскому и его преданному вассалу виконту де Менгу. Будем надеяться, что варвары оценят эту услугу по достоинству.


Венцелин фон Рюстов с удобствами расположился в покоях, выделенных шевалье де Лузаршу гостеприимным протовестиарием. Справедливости ради следует признать, что он не слишком стеснил благородного Глеба. Во-первых, покои были достаточно обширными, чтобы вместить трех человек, включая Гвидо де Шамбли, а во-вторых, Венцелин предпочитал проводить ночи вне этих задрапированных материей стен. Нашлась-таки в усадьбе сиятельного Михаила добрая душа, которая согласилась разделить свою спальню со странствующим рыцарем. В покоях Лузарша Венцелин появлялся лишь изредка, зато он разместил здесь свое снаряжение и оружие, коим Глеб не уставал любоваться. Прежде всего, внимание франка привлек шлем с высокой колоколовидной тульей, снабженный к тому же полумаской на шарнирах, закрывающей половину лица. К шлему крепилась кольчужная завеса, прикрывающая шею. Что же касается золота и серебра, коими был украшен этот примечательный во всех отношениях воинский головной убор, то его вполне хватило бы для шлема самого басилевса. Кольчуга Венцелина практически ничем не отличалась от хауберка Лузарша, но ее дополнял пластинчатый панцирь, надеваемый поверх рубашки, сплетенной из плоских железных колец. Копье было обычным, с массивным узким четырехгранным наконечником. Меч покоился в надежных железных ножнах. Но за время пребывания в Константинополе Венцелин почти не снимал его со стены. В город он выходил с саблей и ножом, цеплявшимся за пояс. Еще один нож, с изогнутым клинком, он носил обычно за голенищем правого сапога. Сапоги, между прочим, были византийской работы, высокие, почти до бедер, перевязанные для надежности кожаными ремнями. Шоссы, шерстяные чулки столь популярные у франков, рыцарь фон Рюстов не признавал, предпочитая им штаны из грубого сукна. Котту или по гречески хитон он носил самых скромных расцветок, зато его пелисон, подшитый соболями вызывал зависть не только у франков, но и богатых византийцев. Словом, молодец был хоть куда. Немудрено, что прекрасная Зоя обратила на него свое просвещенное внимание.

Венцелин далеко не сразу откликнулся на призыв шевалье де Лузарша. Более того, он почему-то вообразил, что благородный Глеб либо тронулся умом, либо просто пьян и настоятельно посоветовал ему погулять перед сном.

– Я не любитель ночных прогулок, благородный Венцелин, – отпарировал с усмешкой Глеб. – И прошу заметить: в отличие от некоторых, я сплю в своей постели, точнее на том ложе, которое мне предоставил любезный протовестиарий Михаил.

– Не на меня ли ты намекаешь, шевалье? – нахмурился Венцелин.

– А на кого же еще, – развел руками де Лузарш. – Услуга за услугу. Твое содействие в обмен на мое молчание. В конце концов, человек, соблазнивший чужую жену, не вправе предъявлять другим претензии по части морали.

– Я ее не похищал, – буркнул Венцелин.

– А зачем тебе похищать прекрасную Зою, если она у тебя под боком. Сиятельный Михаил будет очень огорчен, узнав о коварстве гостя, которого он принял в своем доме, почти как родного брата.

– Это что – шантаж? – холодно спросил Венцелин.

– Нет, всего лишь просьба о содействии, – возразил Глеб. – Я влюблен в эту женщину, она отвечает мне взаимностью. Почему бы нам не обменяться страстными признаниями на этой во всех отношениях благодатной земле.

– Если женщина тебя любит, то это меняет дело, – задумчиво проговорил Венцелин.

– Я знал, что ты меня поймешь, шевалье, – возрадовался де Лузарш. – Я не стал бы к тебе обращаться за помощью, если бы у меня под рукой был десяток преданных людей. А вдвоем с Гвидо мы просто не справимся со столь сложной задачей. У тебя случайно нет знакомых среди печенегов? Мне нужен настоящий дикарь, которого я мог бы продемонстрировать миру.

– У меня есть друг детства, Лузарш, он служит в туркополах у Алексея Комнина, но если ты назовешь его дикарем, боюсь, что у тебя будут большие неприятности. Алдар родился в Константинополе, а потому ни манерами, ни образованностью не уступит местным патрикиям.

– Хорошо, я буду именовать твоего друга «шевалье».

– С него достаточно будет и лохага, – усмехнулся Венцелин. – А ты уверен, что печенега пустят в лагерь лотарингцев?

– Я сам проведу его туда, – махнул рукой Глеб. – Но мне нужен твой Бланшар.

– Зачем?

– У кузнеца зверская рожа, – восхищенно прицокнул языком шевалье. – Истинный разбойник.

– В таком случае, прихвати Проныру, он лотарингец и без труда сумеет поладить со своими земляками.

– Ты даже не представляешь, как я тебе обязан, шевалье!

– Голову не потеряй, – усмехнулся Венцелин. – Если будешь гоняться за каждой юбкой, то не доберешься не только до Иерусалима, но даже до Никеи.

– Господи, – воздел очи к потолку Глеб, – кто бы говорил, но только не этот блудливый рыцарь.


В это холодное январское утро в лагере крестоносцев царил нешуточный переполох. Сиятельный Михаил догадывался о его причинах, а потому сохранял спокойствие даже тогда, когда ловил на себе откровенно враждебные взгляды лотарингцев. В этот раз протовестиария сопровождали только гражданские лица. В основном это были мелкие чиновники, отвечающие за поставку продовольствия в лагерь крестоносцев. Михаилу необходимо было обсудить с благородным Готфридом кое-какие детали, относящиеся к недавно заключенному договору, о чем он сообщил графу Рено де Туле, вышедшему ему навстречу из шатра. Граф был сильно раздосадован, но, будучи человеком далеко уже не молодым, сумел справиться со своими чувствами и принял посланца басилевса почти любезно.

– Я уполномочен герцогом вести с тобой переговоры, византиец, – буркнул граф на греческом языке и жестом пригласил гостя в свой шатер.

– Что-то случилось? – спросил протовестиарий, делая озабоченное лицо.

– Пропала, а точнее похищена, одна из наших дам, супруга виконта Леона де Менга.

– Быть того не может! – ахнул Михаил. – Ведь ваш лагерь хорошо укреплен, обнесен глубоким рвом… Я право теряюсь в догадках. Может быть, она просто заблудилась?

Шатер графа был обставлен с пугающей простотой. Стол здесь заменяли две широкие плахи, брошенные на козлы. Рядом стояла лавка. В углу – жаровня. На столбе, поддерживающем полотняный потолок, висела на сыромятном ремешке огромная секира, предназначенная, похоже, для великана. Впрочем, хозяин этого шатра как раз и отличался немалым ростом и чудовищной шириной плеч, обтянутых бычьей кожей. Сиятельный Михаил поглядывал на него с некоторой опаской, а сопровождающие протовестиария чиновники и вовсе жались у входа.

– Садись, византиец, – сказал граф, сбрасывая со стола на пол пару пустых чашек. – Угостить мне тебя нечем, сам понимаешь.

– Так ведь я и приехал за тем, чтобы поговорить с вами о продовольствии, – сообщил хозяину гость. – А сейчас право даже и не знаю, что сказать. Такое несчастье…

– Благородную Адель похитили прямо из шатра мужа. К сожалению, виконт не сумел ее защитить. Его ударили по голове и связали. Та же участь постигла сержанта, стоявшего на страже у шатра.

– Но как похитители проникли в лагерь, ведь здесь столько вооруженных людей?

Протовестиарий, сам того не желая, сыпанул пригоршню соли на свежую рану благородного Рено, поскольку это именно он отвечал за обустройство и охрану лагеря. Взбешенный герцог Готфрид уже успел высказать и Рено, и виконту Леону, что он думает об их уме и доблести. Упреки Бульонского были бы справедливы, если бы речь шла о людях, но граф де Туле полагал, что в лагерь, вверенный его заботам, могли проникнуть только демоны. А вот оплошавший виконт де Менг клялся и божился, что на него напали печенеги, так, кажется, называли тех дикарей, которые попортили много крови крестоносцам во время недавних боевых действий у стен Константинополя.

– О демонах я не берусь судить, благородный Рено, – осторожно заметил Михаил, – но печенеги вполне способны незаметно проникнуть в лагерь и подкрасться к шатру. Скорее всего, их наняли работорговцы.

– Зачем?

– Ваши дамы поразительно красивы, – ласково улыбнулся графу протовестиарий. – А сельджукские и арабские эмиры столь похотливы, что десятками скупают красивых женщин для своих гаремов. Боюсь, что если мы не предпримем немедленных мер, виконт никогда больше не увидит свою жену.

– Ты готов нам помочь, благородный Михаил? – резко повернулся к гостю граф.

– Я сделаю все, что в моих силах, – прижал пухлые руки к груди протовестиарий. – Но мне нужно точное описание этой женщины, дабы послать своих людей по ее следу.

– Описывать я не мастак, – криво усмехнулся граф. – Тем более женщин.

– Быть может, это сделает герцог Готфрид или муж несчастной дамы?

– Правильно, – кивнул Рено, поднимаясь из-за стола. – Идем, византиец, ты наша последняя надежда.

Готфрид выглядел даже более взволнованным, чем муж похищенной женщины, виконт де Менг. Благородный Леон пострадал во время ночного налета, об этом говорили синяк под глазом и изрядная шишка на затылке, которую он постоянно ощупывал, морщась от боли. Сиятельный Михаил выразил вельможам сочувствие, с большим трудом донесенное до их ушей толмачом. К сожалению, ни герцог, ни виконт греческим языком не владели, что сильно затрудняло разговор. Графу Рено пришлось вмешаться, дабы собеседники смогли, наконец, понять друг друга.

– Скажи этому византийцу, что я осыплю его золотом, если он поможет мне найти благородную Адель, – воскликнул пылкий Готфрид.

– Во-первых, у нас нет золота, чтобы осыпать им кого ни попадя, – урезонил герцога мудрый граф Рено, – во-вторых, протовестиарий так богат, что не нуждается в наших подачках. Он согласился помочь нам по зову сердца и воспримет предложение о плате, как жесточайшее оскорбление.

Граф Рено де Туле был изрядно скуповат, а потому награду в сто золотых марок, обещанную герцогом за освобождение Адели, считал чрезмерной. И уж тем более глупо было предлагать ее византийцу, готовому помочь крестоносцам даром. Увы, Готфрид чувствовал себя кругом виноватым перед благородной дамой, а потому готов был ради нее на любые жертвы. В горячке он даже пообещал протовестиарию принести оммаж императору, если прекрасная Адель будет возвращена мужу в целости и сохранности. Сиятельный Михаил тут же ухватился за это предложение благородного Готфрида, и заверил его, что поднимет на ноги всех константинопольских агентов, а также городскую стражу, более того сам разобьет лоб в поисках, но уже к вечеру благородная Адель предстанет пред очами герцога Бульонского. Граф Рено, разумеется, знал о сердечной слабости Готфрида к прекрасной даме, но полагал, что оммаж слишком большая плата за ее освобождение. Однако при зрелом размышлении он изменил свое мнение, чему в немалой степени способствовал дар, преподнесенный ему щедрым византийцем по случаю благополучного завершения переговоров.

Михаил, покинув лагерь крестоносцев, направил своего коня в сторону от городских стен, чем вызвал легкое замешательство среди чиновников своей свиты. Полагаться на этих канцелярских крыс в случае опасности было бы слишком опрометчиво, а потому протовестиарий вздохнул с облегчением, когда его на проселочной дороге догнал рыцарь Венцелин фон Рюстов со своими людьми.

– Надеюсь, дама не пострадала? – тихо спросил протовестиарий у саксонца.

– Свежа как майская роза, – с усмешкой отозвался тот.

Эта встреча, разумеется, не была случайной, о ней Михаил договорился с Венцелином заранее и был приятно удивлен, что этот вечно мрачный саксонец умеет держать слово. Удивительным было и то, что рыцарь не заблудился в окрестностях Константинополя, вдоль и поперек изрезанных проселочными дорогами. Протовестиарий вдруг припомнил, что друнгарий Константин почему-то считал этого человека своим знакомым, хотя так и не смог сказать, где же он встречался с благородным Венцелином.

– Ты никогда прежде не посещал Константинополь, шевалье?

– Нет, – покачал головой Венцелин. – Но много слышал о нем от монаха, обучавшего меня греческому языку.

– У меня такое чувство, что ты без подсказки способен найти дорогу к моей усадьбе, – настороженно покосился на рыцаря Михаил.

– Разумеется, найду, – пожал плечами Венцелин. – Я ведь был там сегодня ночью.

Михаил мысленно хлопнул себя ладонью по лбу. Все-таки чрезмерная подозрительность затуманивает мозги даже очень умных людей. А друнгарий Константин, скорее всего, ошибся, что, впрочем, неудивительно, учитывая его немалый возраст и присущую всем стареющим вельможам рассеянность.

Усадьба протовестиария, обнесенная трехметровым каменным забором практически не пострадала от шаек крестоносцев, рыскавших по округе. Управляющий Феоктист, старый потрепанный жизнью евнух, сумел договориться с незваными гостями, добровольно отдав им большую часть продовольствия и сохранив тем самым стены хозяйской виллы в неприкосновенности. А все ценные вещи умудренный опытом Михаил вывез из усадьбы при первых же известиях о приближении беспокойных ополченцев.

– Неужели ни капли вина не осталось? – укоризненно глянул на евнуха хозяин.

– Ну почему же, – удивился тот. – Я бы умер со стыда, если бы мне пришлось угощать гостей водой из колодца.

– Значит, она здесь? – шепотом спросил протовестиарий, спешиваясь на каменные плиты двора.

Сморщенное личико старого евнуха осветилось хитренькой улыбкой:

– Безумный франк убил бы всякого, кто посмел бы приблизиться к его женщине.

– А чем они заняты сейчас?

– Боюсь, что еще не вставали с ложа, – хмыкнул Феоктист.

– Но ведь уже давно перевалило за полдень, – удивился чужой неуемной прыти Михаил.

– Я подал им завтрак и обед прямо в постель, – развел руками евнух. – Франк приказал мне больше его не тревожить по пустякам.

Сиятельному Михаилу пришлось самому напомнить благородному Глебу о том, что долг для рыцаря прежде всего. Из-за двери послышалось неразборчивое бормотание, потом протяжный стон, скорее всего женский, а потом наступила мертвая тишина, словно участники творившегося там действа разом испустили дух.

– Я обещал Готфриду, вернуть благородную даму сегодня к вечеру, – вздохнул Михаил и печально глянул на Венцелина, стоящего рядом.

– Ты погорячился, протовестиарий, – пожал плечами фон Рюстов. – Прекрасная Адель настолько утомлена дорогой и пережитыми приключениями, что вряд ли встанет с ложа раньше завтрашнего утра.

Евнух Феоктист довольно глупо хихикнул, но тут же, перехватив взгляд хозяина, спохватился:

– Ужин готов, сиятельный протовестиарий.

Михаилу даже в голову не пришло звать чиновников к столу, их кормили отдельно, как и мечников Венцелина. Зато сам рыцарь охотно принял предложение протовестиария, разделить с ним скромный ужин. Тут только выяснилось, что жалобы Феоктиста на бесчинства крестоносцев были сильно преувеличены. Накрытый белым покрывалом стол, буквально ломился от дымящихся блюд. Михаил, надо отдать ему должное, проявил свойственную ему щедрость, и отправил большую часть кушаний в людскую, где уже клацали зубами проголодавшиеся нотарии.

– Давно хотел тебя спросить, сиятельный Михаил, что ты знаешь об исмаилитах?

Вопрос был неожиданным и настолько шел вразрез с мирным течением разговора, что протовестиарий даже поперхнулся вином.

– А почему ты именно у меня об этом спрашиваешь, шевалье?

– Так больше вроде не у кого, – вполне резонно отозвался Венцелин.

– Исмаилиты – это шиитская секта, враждебная как Багдадскому халифу, так и румийскому султану Кылыч-Арслану. По слухам, предшественника Кылыч-Арслана Мелик-шаха убили именно исмаилиты. В последние годы в Никее заговорили еще об одной таинственной секте – ассасинах, но что это за секта и какие цели преследуют ее вожди, я, честно говоря, затрудняюсь ответить. Слышал только, что ассасины, так же как и исмаилиты придерживаются шиитского направления в исламе.

– А чем шииты отличаются от суннитов?

– Шииты почитают халифа Али мужа Фатимы, дочери пророка Мухаммеда, а также потомков Али и Фатимы, одного из которых звали Измаил. Более того, шииты обожествляют Али и ждут его второго пришествия под именем Махди. Сунниты считают шиитов еретиками, отступившими от заветов пророка.

– А тебе не кажется, сиятельный Михаил, что культ Махди очень похож на культ Христа? – спросил Венцелин, пристально глядя в глаза хозяину.

– Если бы я так считал, шевалье, – сухо отозвался Михаил, – то меня уже давно объявили еретиком.

– Выходит, константинопольские иерархи понимают, какую опасность таит в себе секта исмаилитов не только для мусульман, но и для христиан.

– В столице империи деятельность этой секты запрещена, – нахмурился Михаил. – А почему ты об этом спрашиваешь?

– По моим сведениям, династия Фатимидов, правящая ныне в Египте, придерживается шиитского направления в исламе.

– Ты знаешь о делах Востока слишком много для простого рыцаря, благородный Венцелин, – прищурился на собеседника протовестиарий.

– Я ведь, кажется, говорил тебе, сиятельный Михаил, что воспитывался при монастыре, – пожал плечами шевалье. – Аббат Адальберт, мой духовный наставник, поручил мне собрать сведения обо всех ересях, существующих в ваших краях, что я и делаю по мере сил.

Протовестиарий кивнул, он и раньше догадывался, что Венцелин фон Рюстов не так прост, как это может показаться. Впрочем, было бы удивительно, если бы иерархи римской церкви не озаботились соблазнами, которые поджидают их духовных чад на весьма тернистом пути к Гробу Господню.

– Фатимиды захватили Каир двадцать восемь лет тому назад, – пояснил любопытствующему собеседнику Михаил, – но так и остались чужими основной массе тамошнего населения, не желающему отступать от заветов пророка Мухаммеда.

– А на чем же тогда держится их власть?

– На мамелюках, – усмехнулся Михаил. – Они покупают мальчиков-рабов на невольничьих рынках и делают из них воинов Аллаха. И на тайных сектах, не брезгующих ничем, в том числе и убийствами из-за угла.

– Спасибо за подробный ответ, протовестиарий. Я непременно сообщу о тебе аббату Адальберту в своем письме. Не думаю, что в Константинополе найдется более осведомленный человек, чем ты.

– Ты преувеличиваешь, шевалье, – отмахнулся от неприкрытой лести протовестиарий.

– Не думаю, – покачал головой Венцелин. – Похоже, император Алексей придерживается того же мнения, что и я, иначе он не давал бы тебе столь деликатных и важных для Византии поручений.


Граф Рено де Туле был потрясен, когда увидел живую и невредимую Адель де Менг рано утром у своего шатра. Протовестиарий Михаил, сопровождавший благородную даму, сиял как начищенная монета. Что, впрочем, неудивительно. Византиец сдержал, данное герцогу Бульонскому слово, и хотя не уложился в указанный срок, граф Рено не собирался ставить ему это в вину. Тем более что благородная Адель не понесла за время своего отсутствие ни малейшего ущерба. Что с удовольствием отметили благородные Готфрид и Леон, выскочившие из шатров на шум. Герцог помог даме спешиться, опередив ее нерасторопного мужа. За что был вознагражден ослепительной улыбкой и благосклонным кивком. Благородные супруги доблестных рыцарей, собравшиеся в немалом числе вокруг спасенной красавицы, первыми отметили благотворные перемены в облике благородной Адели. И речь шла не только о разрумянившихся щечках виконтессы де Менг, но в первую очередь о золотой диадеме, усыпанной драгоценными камнями, которая украшала прелестную головку дамы. И если румянцем благородная Адель обязана была, скорее всего, морозу, то диадему, стоившую целого состояния, ей могли подарить только византийцы. Эту догадку тут же подтвердил сиятельный Михаил, воспользовавшись услугами графа Рено как переводчика:

– Император Алексей, узнав о несчастье, приключившейся с благородной дамой, подарил ей эту диадему, дабы скрасить ее печаль.

– Передай басилевсу, сиятельный Михаил, что я сдержу, данное тебе слово, и принесу оммаж в ближайшие дни.

– Завтра, если тебя не затруднит, благородный Готфрид, – ввернул свое слово протовестиарий.

– Быть по сему, – кивнул герцог.

Глава 6. Царская кровь.

Протовестиарий Михаил так глубоко был погружен в решение государственных дел, что едва не упустил из виду одно немаловажное обстоятельство. К счастью, ему любезно напомнили о взятых на себя обязательствах. Когда слуга поздно вечером доложил Михаилу о визите лохага туркополов Талчи, тот даже крякнул от огорчения на собственное беспамятство. Иперперклампр Симон был не тем человеком, просьбу которого можно проигнорировать. Михаил потянулся к бумаге и освежил в памяти имена крестоносцев, с которыми Симона связывали какие-то дела. Протовестиария эти дела не касались, а потому он не собирался в них вникать, дабы не нажить беды. Лохаг Талчи возник на пороге раньше, чем Михаил успел пробежать глазами лист бумаги, исписанный арабской вязью.

– Проходи, – махнул рукой лохагу протовестиарий и ткнул пальцем в стул, стоящий напротив: – Садись.

Талчи уже перевалило за сорок. Это был невысокого роста смуглый человек, с горящими как у кота глазами. Чем Талчи провинился перед своими соплеменниками, Михаил не знал, но вот уже на протяжении более десяти лет турок верой и правдой служил византийскому императору и дослужился до звания лохага. Талчи принял крещение, но что на самом деле творилось в его душе, можно было только догадываться.

– Даис приказал мне обратиться к тебе рафик Михаил, как только крестоносцы появятся в Константинополе, – хриплым голосом проговорил Талчи.

– Сколько раз тебе говорить, чтобы ты не называл меня рафиком, – окрысился на турка Михаил.

– А разве нас подслушивают? – удивился Талчи.

– Нет, – нахмурился Михаил. – Но здесь, в этих стенах, я протовестиарий и никак иначе. Ты меня понял, лохаг?

– Понял, господин.

«Рафиками» или «друзьями» исмаилиты называли людей, хоть и не прошедших все степени посвящения, но все-таки достаточно хорошо знавших задачи секты и готовых с ней сотрудничать не за страх, а за совесть. Михаил считал себя вольнодумцем, и Симону без труда удалось убедить протовестиария в том, что просвещенный разум стоит дороже, чем это принято считать. В конце концов, умных людей в этом мире не так уж много, чтобы они враждовали между собой, разделившись на христиан, мусульман и иудеев. Эта мысли капподакийца понравилась Михаилу, тем более что никто не требовал от него ни тайных клятв, ни отречения от веры, ни тем более измены империи и басилевсу. Симон полагал, и Михаил вполне разделял его убеждения, что совершенно неважно, как будут называть Бога, пришедшего на землю, все равно это будет Махди, явления которого ждут исмаилиты. Пусть христиане зовут его Иисусом, шииты Али, а иудеи просто мессией. Но Он придет, дабы установить единые законы для всех без исключения людей, независимо от веры. И долг каждого честного человека, прежде всего перед самим собой, способствовать пришествию Махди, дабы приблизить час всеобщего благоденствия. Разумеется, Михаил не собирался обсуждать с Талчи ни богословские, ни философские проблемы по той простой причине, что лохаг просто-напросто не понял бы, о чем идет речь. Талчи был простой исполнитель, от которого не требовалось ничего, кроме слепого послушания и веры в то, что душа его обретет рай в конце пути, предначертанного рукой мудрого даиса.

– Ты бывал на постоялом дворе Афрания близ Анастасьевых бань?

– Да, сиятельный Михаил.

– Ты должен отправиться туда перед заходом солнца, сесть за стол, расположенный у дверей, положить на стол руки и ждать, когда к тебе подойдет рыцарь. Вот тебе перстень, лохаг, точно такой же будет на пальце чужака.

– А как зовут этого рыцаря?

– Вальтер фон Зальц.

– Он говорит по-гречески? – спросил Талчи.

– Да. Передашь ему, что след царской крови он найдет в Никее, в доме купца Аршака, расположенного недалеко от ворот городской цитадели. Не перепутай, лохаг.

– Я бывал в Никее, – кивнул Талчи. – И очень хорошо помню этот дом.

– Тем лучше, – улыбнулся турку Михаил. – Подскажи рыцарю самую короткую дорогу.

– Но ведь в Никею еще нужно попасть, – пожал плечами лохаг. – Вряд ли султан пустит франка в город. Разве что в цепях.

– Это уже не твоя забота, – нахмурился протовестиарий.

– А если рыцарь не придет?

– Ты будешь его ждать в течение ближайших десяти дней, Талчи. На все воля божья. Иди.


Венцелин проводил в покоях Зои далеко не первую ночь, но нынешняя грозила получиться особенно бурной. Дочь друнгария Константина уже миновала тридцатилетний рубеж и теперь норовила взять от жизни все, до чего могли дотянуться ее холеные руки. Венцелин отсутствовал в ее роскошной спальне две ночи подряд, что, конечно же, не понравилось своенравной Зое. В качестве оправдания и утешения Венцелин рассказал даме сердца историю похищения Адели де Менг и ее чудесного освобождения, имевшего, к слову сказать, серьезные политические последствия. Готфрид Бульонский принес вассальную присягу басилевсу, что в Константинополе расценили как победу. Алексей Комнин осыпал милостями и подарками протовестиария Михаила, а тот в свою очередь не забыл о своей капризной жене.

– Чудесное ожерелье, которое лежит на твоем столике, это результат усилий шевалье де Лузарша и моих, – сказал Венцелин с усмешкой, – а вовсе не твоего мужа.

– Спасибо за подарок, Гаст, – сказала Зоя, откидываясь на ложе. – Но этого недостаточно, чтобы заслужить мое прощение.

Венцелин познакомился с дочерью друнгария Константина более десяти лет тому назад, ему в ту пору было шестнадцать, ей – восемнадцать. Зоя была замужем за протопроедром Василием, человеком старым и ревнивым. Наставить ему рога, она посчитала делом чести. Венцелин охотно поддержал ее усилия и в течение двух лет выполнял супружеские обязанности, которыми ревнивый протопроедр пренебрегал в силу почтенного возраста. Второй брак сиятельной Зои оказался более удачным. Во-первых, протовестиарий был вдвое моложе протопроедра, а во-вторых, он не был ревнивцем, и после двух лет взаимной страсти, предоставил жене определенную свободу, оговорив заранее, что она не будет выходить за рамки приличий.

– Широкой души человек, – похвалил сиятельного Михаила Венцелин, после того как удовлетворил охочую до ласк Зою. – Вольнодумец.

– Что ты имеешь в виду? – насторожилась та.

– Иперперклампр Симон часто бывал в вашем доме?

– А что в этом удивительного, – повела смуглым плечом Зоя. – Провинциалы часто обращаются к моему мужу за помощью.

– По моим сведениям, этот Симон – исмаилит, – пристально глянул на женщину Венцелин.

Зоя пару раз хлопнула ресницами, слегка наморщила лоб, приложила руку к левой груди, словно пыталась спросить совета у собственного сердца. Венцелин смотрел на нее с любопытством. За минувшие годы Зоя почти не изменилась внешне, но приобретенному ею опыту мог бы позавидовать любой византийский царедворец. Венцелин хоть и не сразу, но уловил произошедшие в подруге перемены, а потому держался с ней настороже. Если Зоя посчитает, что ее откровенность может повредить Михаилу, она, скорее всего, не скажет любовнику ничего и вовсе не из любви к мужу, а из трезвого расчета. Успех протовестиария, это ее успех, а поражение и опала мужа неизбежно отзовется и на его жене. Венцелин для Зои не более чем залетный варанг, пусть давно и хорошо знакомый, но все-таки чужак, как по крови, так и по мыслям. К тому же язычник, следовательно, почти наверняка колдун. Такого можно пустить в постель, но отнюдь не в душу.

– Тебя, дорогой мой, тоже можно обвинить во многом, и крест на твоей шее меня ни в чем не убедил.

– Хочешь сказать, что Симон тоже притворялся?

– Во всяком случае, он упоминал Христа на каждом втором слове, что само по себе вызывает недоверие. Как говорит в таких случаях отец Викентий, показное благочестие порою лишь прикрытие для черной души.

– Этот человек обманул доверие моего отца и способствовал похищению моего брата и мачехи. Ты, конечно, помнишь эту историю.

– Руслан был милым мальчиком, – кивнула головой Зоя. – А его мать, кажется, армянка из Эдессы.

– У тебя хорошая память, – польстил любовнице Венцелин.

– Ты приехал только из-за брата?

– Я, конечно, мог бы тебя обмануть, Зоя, – вздохнул Венцелин. – Но это было бы нечестно по отношению к женщине, которой я стольким обязан.

– Ты все-таки признаешь, что это именно я сделала из неотесанного варвара блестящего и образованного мужчину?

– Признаю, – поддакнул Венцелин.

– В таком случае, пришла пора меня благодарить.

Со стороны Венцелина было бы невежливым отказать женщине, в мудрых советах которой он так нуждался. Но двигал им в данную минуту не столько расчет, сколько страсть к красивому телу, раскинувшемуся на багровом покрывале. Зоя умела разжечь огонь в жилах мужчины и не упускала случая, дабы воспользоваться своим благословенным даром.

Ложе благородной матроны заслуживало отдельного разговора. Оно было столь густо отделано золотом, серебром и слоновой костью, что за ними почти терялась деревянная основа. Балдахин из шелка укрывал хозяйку и ее гостя не столько от нескромных взглядов, сколько от докучливых насекомых, кои имели странную привычку падать с потолка на людей, предающихся отдохновению. Лампы, заправленные чистейшим оливковым маслом, давали достаточно света, чтобы по достоинству оценить друг друга. Единственное, что раздражало Венцелина в покоях Зои – это назойливый запах мускатного ореха, камфары и амбры, распространяемых серебряными курильницами, густо стоявших вокруг ложа. От запаха у него кружилась голова, а мысли утекали в сторону от русла, которое он пытался для них проложить.

– Ты не сказал, что все-таки привело тебя в Константинополь, – сказала Зоя, немного погодя.

– Желание увидеть подругу своей юности.

– Я уже оценила это, варвар, – хлопнула Зоя ладошкой по его груди. – Что еще?

– Мне поручили отыскать вдову Льва Диогена, – шепотом произнес Венцелин. – Она дочь князя Владимира.

– Это я знаю, – так же шепотом отозвалась Зоя. – Не будь она еще и правнучкой Константина Мономаха, ее, скорее всего, вернули бы отцу. Но в данной ситуации басилевс не мог рисковать. А ты что, влюблен в эту женщину?

– Я ее ни разу не видел, – пожал плечами Венцелин. – Но не мог же я отказать в просьбе князю. Меня отправили в Константинополь только потому, что я здесь родился.

– Ее нет в городе, – сказала Зоя, – в этом я абсолютно уверена. Как уверена и в том, что Симон участвовал в ее похищении, а помогал ему в этом лохаг туркополов Талчи.

– Никогда прежде не слышал об этом человеке, – задумчиво проговорил Венцелин.

– Я бы и сама о нем не вспомнила, если бы не увидела из окна во дворе собственной усадьбы, – усмехнулась Зоя.

– Талчи был здесь?!

– Видимо, приходил к Михаилу. Иногда он выполняет поручения моего мужа.

– И где можно найти этого турка?

– Спроси своего друга печенега, он должен его знать.

Алдар был сыном бека, сбежавшего в Константинополь не столько даже от половцев, наводнивших причерноморские и приазовские степи, сколько от своих соплеменников, принявших ислам. Чужая вера расколола печенежские роды и племена. И те из них, которые остались верны богам предков, после продолжительной и кровопролитной борьбы вынуждены были оставить родные степи и откочевать в Византию. Басилевсы не принуждали беглецов перейти в свою веру, но с течением времени печенеги приняли христианство, и с тех пор верой и правдой служили империи.

– А ведь внешне печенеги не отличаются от сельджуков и язык у них схож, – задумчиво проговорила Зоя.

– Так может и Талчи печенег?

– Нет. Он турок. Краем уха я слышала, что он сильно провинился перед султаном, и назад, к своим, у него пути нет. Наверное, именно поэтому он принял христианство. Если ты прав, и Симон действительно исмаилит, то для Талчи он последняя надежда вновь обрести себя среди приверженцев ислама, пусть не суннитского, так хотя бы шиитского толка. Ты понял, о чем я говорю?

– Понял. Твой муж уже просветил меня насчет суннитов и шиитов.

– Исмаилиты не отвергают ни христиан, ни иудеев, – предостерегла Венцелина Зоя. – Именно поэтому у них немало сторонников и просто сочувствующих не только в исламских землях, но и христианских. Убивают они обычно из-за угла, не тратя времени на условности.

– Спасибо за полезные сведения, бесценная моя.


Венцелину повезло. Печенег Алдар очень хорошо знал лохага Талчи, что, впрочем, не удивительно, поскольку жили они в одной казарме. У каждого из них под началом было по дюжине лихих наездников. Эта дюжина и составляла лох, боевое подразделение, на которые делился корпус легкой конницы, созданный императорами специально для противодействия сельджукам. В туркополы брали представителей разных племен, не только сирийцев, печенегов, армян, но и турок, в немалом, к слову, числе принявших христианство. Главным для кандидата в туркополы было умение держаться в седле и владеть оружием. В защитном снаряжении они сильно уступали рыцарям, но зато были куда подвижнее и в случае нужды легко уходили от погони. В бою они часто использовали луки, стреляя на скаку. Этот способ ведения войны был очень хорошо известен русам вообще и Венцелину в частности, но он стал неприятным сюрпризом для лотарингцев Готфрида, понесших немалый урон от стрел своих неуловимых противников. Алдар отличился в битве под стенами Константинополя и получил от кесаря Никифора не только благодарность, но и пригоршню серебра.

– Для начала поужинаем, Венцелин, – сказал печенег, скаля белые как снег зубы. – Я, честно говоря, проголодался. Служба – это тяжкая доля для сына бека, привыкшего нежится на пуховиках.

Алдар действительно был сыном бека, но на свое несчастье не то десятым, не то одиннадцатым по счету. Печенеги хоть и приняли христианство, но от многих своих обычаев, в число которых входило и многоженство, отказываться не спешили. Алдара родила беку жена младшая, а потому его права на отцовское наследство никто даже и не собирался рассматривать. За десять лет службы басилевсу Алексею Алдар участвовал во многих сражениях, дослужился до звания лохага, но не имел ни собственного дома, ни жены. Зато все константинопольские притоны он знал как свои пять пальцев, более того во многих из них числился завсегдатаем.

– Я целый день тебя ищу, – сказал Венцелин старому другу. – Где тебя ветер носит?

– Служба, Гаст, ничего не поделаешь, – вздохнул Алдар. – Будь я старшим сыном бека вроде тебя, то спокойно лежал бы на боку, а не мотался по чужим городам в поисках красавиц.

– Не зови меня Гастом, – попросил Венцелин.

– Даже при Лузарше?

– Особенно при нем.

– Я полагал, что он твой друг, – огорчился невесть почему Алдар.

– Скорее, приятель, но цели у нас разные.

– Лузарш звал меня на службу. Обещал сделать сенешалем своего замка и даже посвятить в рыцари. А сенешаль это высокое звание?

– Все зависит от замка, которым тебе придется управлять, – усмехнулся Венцелин. – Насколько мне известно, у благородного Глеба нет ни денег, ни надежного пристанища в родных местах. Он такой же младший сын своего отца, как и ты.

– Зато в Сирии и Палестине в богатых замках недостатка нет, – тряхнул черными как смоль волосами Алдар. – Почему бы Лузаршу не прибрать к рукам один из них. Возможно, мне тоже повезет в этом походе, и я, наконец, обрету не только дом, но и жену. Я уже пять лет хожу в лохагах, Венцелин, и если когда-нибудь выбьюсь в комиты, то не раньше, чем через сто лет.

– Подожди, – остановился у входа в питейное заведение Венцелин. – Ты куда меня привел?

– Мы же собрались с тобой поужинать, – напомнил Алдар. – А у дядюшки Афрания кормят лучше, чем за императорским столом. Смелее, Венцелин, таких девочек и такого вина как здесь ты больше не найдешь нигде. Во всяком случае, за Константинополь я ручаюсь.

В этом грязноватом помещении, с истертым тысячами ног каменным полом и залитыми вином столами и лавками, Венцелину уже доводилось бывать. Именно здесь он познакомился с шевалье де Лузаршем, искавшим ростовщика для графа Вермондуа. Ныне благородный Гуго не нуждался практически ни в чем. Золота, которое граф вытянул из басилевса, ему хватило бы на приобретения доброго десятка замков в родных краях. Но Гуго метил в короли, если не Сирии, то хотя бы Палестины. И, очень может быть, он им еще станет.

– Мне нужен лохаг Талчи, – сказал Венцелин, присаживаясь к столу.

– Это я уже слышал, – кивнул Алдар. – Обычно он проводит вечера в казарме, но в последние дни я его не видел. Мутный тип. Его сторонятся не только печенеги и сирийцы, но даже соплеменники-сельджуки. Один из них шепнул мне по секрету, что Талчи исмаилит. Но так ли это на самом деле, я ручаться не могу. В храм он ходит регулярно, в битве от других не отстает – это, пожалуй, все, что я о нем знаю.

В трактире было довольно много народу, но в основном это были мелкие торговцы, ремесленники и солдаты, спешившие потратить зазвеневшее в мошне серебро. У дядюшки Афрания кормили и поили на славу, но и цены здесь соответствующие – не для нищего люда.

– Сюда и чиновники захаживают, – подмигнул Венцелину печенег. – Причем самого высокого ранга. У Афрания богатый выбор всякого рода удовольствий. А вот, кстати, и Талчи, не ожидал я его здесь встретить.

– Почему? – спросил Венцелин, с интересом разглядывая мрачного турка, присевшего на лавку у ближайшего к выходу стола.

– Он скупердяй каких мало, – засмеялся Алдар. – Если и посещает трактир, то только самый дешевый. Таких в Константинополе хватает, особенно в районе порта. Там кроме рыбы и жуткого пойла обычно ничего не подают. Окликнуть его?

– Не надо, – покачал головой Венцелин. – Постарайся, чтобы он тебя не заметил.

Талчи явно кого-то ждал, он то и дело косился на двери и всякий раз разочарованно откидывался к стене, когда очередной посетитель не оправдывал его надежд. Турок заказал кружку вина, но так ни разу к ней не прикоснулся. Руки он держал на столе, ладонями вниз. Поначалу Талчи пристально разглядывал Венцелина, но поскольку тот никак не отреагировал на его вопрошающий взгляд, он вскоре потерял к нему всякий интерес. Посетители приходили и уходили, однако ни один из них не подсел к мрачному турку и не обменялся с ним ни единым словом. Похоже, человек, которого ждал Талчи, не спешил к нему на свидание.

– У тебя есть потайное местечко, где я смог бы поговорить с турком с глазу на глаз? – спросил Венцелин у захмелевшего печенега.

– Не уверен, что он даст согласие на беседу.

– У меня нет времени, Алдар. Турку придется ответить на мои вопросы.

– Сожалею, Венцелин, – покачал головой печенег. – Но никто из моих знакомых не живет в этом квартале. А тащить лохага по городу против его воли слишком опасно. Можно нарваться на городских стражников, совершающих обход.

– В таком случае, мне придется воспользоваться гостеприимством дядюшки Афрания, – усмехнулся Венцелин и щелкнул пальцами над головой. Трое молодцов поднялись со своих мест и направились к выходу. Алдар без труда опознал кузнеца Бланшара, Проныру и Коротышку, с которыми уже имел дело два дня назад. Бланшар остановился как раз напротив Талчи и навис над столом несокрушимой глыбой. Коротышка с Пронырой подсели к турку с двух сторон. Никто не обратил на их действия никакого внимания. Через мгновение кузнец выпрямился. Талчи по-прежнему сидел за столом, но уже с поникшей головой. Со стороны могло показаться, что он просто пьян. А потому никто из завсегдатаев трактира даже глазом не повел, когда Коротышка и Проныра потащили турка к выходу. Бланшар прикрывал их отход, заслоняя широкой спиной обзор для излишне любопытных посетителей.

– Нам тоже пора, – сказал Венцелин, поднимаясь из-за стола и подзывая расторопного служку. Три серебряные монеты исчезли со стола с такой быстротой, что Алдар не успел даже глазом моргнуть. По его мнению, плата была слишком щедрой. Однако печенег быстро сообразил, что сын боярина Избора отблагодарил хозяина и его подручных не только за ужин, но и за молчание.

Венцелин привел Алдара в небольшое помещение, предназначенное, судя по всему, для хозяйственных надобностей. Здесь скопилось столь хлама и пыли, что печенегу долго пришлось выискивать место, где можно было с удобствами присесть. Он, наконец, примостился на сундук, обшарпанный до такой степени, что ни один даже самый зоркий глаз не сумел бы определить его начальный цвет. Талчи очнулся, но окончательно прийти в себя ему не дали. Венцелин достал из-за пазухи небольшой сосуд и вылил его содержимое в кружку с вином. После чего Проныра с Коротышкой едва ли не силой напоили зашевелившегося Талчи.

– Ты собираешься его отравить? – спросил Алдар у Венцелина.

– Я собираюсь дать ему противоядие, если, конечно, он согласиться ответить на мои вопросы.

Талчи, наконец, сообразил, что угодил в ловушку и попытался спастись бегством, однако ноги отказались ему служить, и он обессиленный рухнул на земляной пол.

– У нас совсем мало времени, – сказал Венцелин, склоняясь над поверженным турком. – Либо ты ответишь на мои вопросы, либо умрешь.

Талчи метнул затравленный взгляд на Алдара, но тот в ответ лишь развел руками, ясно давая понять, что он в этом страшном деле далеко не самый главный.

– Зачем ты пришел в трактир?

Турок ответил почти сразу, видимо сообразил, что незнакомец, вливший в его жилы яд, чье действие он уже начал ощущать, шутить не собирается.

– Меня послал сюда один вельможа.

– Протовестиарий Михаил, – освежил его память Венцелин. – Ты навести его вчера вечером. Не вздумай шутить, Талчи, я знаю больше, чем тебе кажется.

– Кто ты такой? – попробовал приподняться на локте турок.

– Я теряю время, а ты жизнь, – напомнил ему Венцелин. – С кем ты должен был встретиться в трактире?

– С рыцарем Вальтером фон Зальцем.

– Ты знаешь его в лицо?

– Нет.

– А он тебя?

– Нет. Но у меня есть перстень, у него тоже.

– Что ты должен ему передать?

– Сведения, – прошипел с усилием турок. – От мэтра Жоффруа.

– Жизнь уходит из твоих жил, Талчи. Тебе следует поторопиться.

– Вальтер фон Зальц должен отправиться в Никею в дом купца Аршака, расположенный недалеко от цитадели.

– Зачем?

– Речь идет о царской крови, но что это такое я не имею понятия. Во имя Аллаха, дай мне противоядие, я сказал все, что знал.

Венцелин достал из-за пазухи другой сосудик и поднес к лицу турка:

– Один глоток, Талчи, и ты вновь обретешь право на жизнь. Имя твоего хозяина?

– Хусейн Кахини. Греки зовут его Симоном.

– Ты помог ему похитить женщину, где она находится сейчас?

– Не знаю. Клянусь Аллахом! Я передал ее даису из рук в руки, а он увез ее в Сирию или Никею. Возможно, в Эдессу. У него везде свои люди.

– Он исмаилит?

– Да. Но я не знаю, где он находится. У даиса много имен и много личин.

– Пей, – поднес к его губам сосуд Венцелин. – И больше не попадайся мне на глаза.

Талчи осушил сосудик одним глотком и тут же поник в беспамятстве на землю. Коротышка опасливо покосился на рыцаря и на всякий случай отодвинулся в сторону. Венцелин снял с пальца турка перстень и поднес его к светильнику, стоящему в углу.

– Ты все-таки его отравил, – покачал головой Алдар.

– Он скоро очнется, – возразил Венцелин. – В этих сосудах не яд, а сонное зелье.

– Ловко, – прицокнул языком печенег. – Бедный Талчи, теперь он никогда не попадет в рай.

– Почему? – удивился Проныра.

– Потому что он предал своего хозяина, мой друг, – вздохнул лохаг. – Аллах об этом уже знает. Но если об этом узнает даис Хусейн Кахини, то очень быстро укажет своему оплошавшему рабу дорогу в ад.

– Тебе придется занять его место, Алдар, – сказал Венцелин.

– В раю? – удивился печенег.

– Нет. За столом трактира, – усмехнулся Гаст. – Ты скажешь Вальтеру фон Зальцу, что след царской крови он найдет в Эдессе. Ты бывал в этом городе?

– Раза два, – пожал плечами Алдар.

– Значит, сможешь объяснить ему дорогу к какому-нибудь приметному зданию.

– А если он не найдет там царскую кровь? – прищурился на Венцелина печенег.

– Это уже его, а не мои заботы.

В трактире дядюшки Афрания находился только один рыцарь. К сожалению, это был не Вальтер фон Зальц. Во всяком случае, до сегодняшнего вечера этот человек был известен Венцелину, как шевалье де Руси де Лузарш. Если Глеб на свою беду окажется еще и фон Зальцем, то это будет слишком для одной пусть и буйной головы. Лузарш пребывал в приподнятом настроении, возможно от выпитого вина, но не исключено, что от хороших вестей.

– Вести у меня самые скверные, – усмехнулся Глеб. – А почему Алдар сел у входа, а не за наш стол?

– У него важная встреча, и он боится, что мы с тобой ему помешаем, – объяснил Венцелин.

– Главное, чтобы вы не помешали мне, – понизил голос до шепота Лузарш. – Я жду Адель. Дядюшка Афраний обещал мне представить лучшие свои апартаменты.

– Ты сошел с ума, Глеб, – покачал головой Венцелин. – Тащить в подобную дыру, благородную даму, это же верх неприличия.

– К сожалению, у меня нет в этом городе ни замка, ни дворца. Разве что ты мне уступишь свой.

В голосе шевалье прозвучала насмешка. Глеб был абсолютно уверен, что у Венцелина фон Рюстова нет в Константинополе не только дворца, но даже захудалого домишки.

– Помнишь усадьбу, где живет ростовщик, одолживший Гуго триста марок золотом?

– Разумеется, – пожал плечами Лузарш.

– Скажешь ему, что тебя прислал я, и можешь распоряжаться домом как своим собственным.

Глеб хоть и удивился, но не очень сильно. В конце концов, почему бы человеку, сумевшему за один день отыскать в чужом городе триста марок золотом, не найти здесь же, в Константинополе пристойного убежища для влюбленных. То, что благородный Венцелин не тот человек, за которого себя выдает, шевалье де Лузарш знал с самого начала. Но он, похоже, недооценил возможности своего нового знакомого. Видимо, этот неведомый князь Владимир Всеволодович настолько любил свою дочь, что не жалел средств, дабы напасть на ее след. Венцелин с Алдаром пришли сюда не для того, чтобы выпить вина дядюшки Афрания, у них здесь важная встреча. А шевалье де Лузарш своим присутствием может поломать игру озабоченным людям. Вот почему Венцелин фон Рюстов так хлопочет об удобствах для благородной Адели де Менг.

– В таком случае, я подожду Адель на свежем воздухе. Ей здесь действительно не место.

– Ты упомянул о скверных вестях, – напомнил забывчивому шевалье Венцелин.

– Боэмунд Тарентский прибыл в Константинополь. И не нашел ничего лучше, как сразу же принести вассальную присягу императору.

– И что же в этом плохого? – удивился Венцелин.

– Мы с благородным Гуго собирались его долго уговаривать, не без пользы для своей мошны, естественно. Но хитрый нурман вдребезги разбил все наши надежды.

Венцелин засмеялся, Лузарш махнул в его сторону рукой и направился к выходу. В дверях он едва не столкнулся с рыцарем, входившим в трактир. Ни Глеб, ни загадочный рыцарь не обменялись ни словом, зато они вежливо раскланялись друг с другом, из чего Венцелин заключил, что эти двое знакомы. Рыцарь оглядел трактир, махнул служке, бросившемуся со всех ног на его зов, и присел за стол рядом с Алдаром. Правая рука рыцаря легла на стол, и Венцелин, хотя и располагался от незнакомца в десяти шагах, все-таки сумел разглядеть перстень на его среднем пальце.

– Подай мне вина, – приказал рыцарь на таком скверном греческом, что растерявшийся служка с трудом его понял.

Алдар наклонился к рыцарю и что-то прошептал ему на ухо. Смуглая кисть печенега легла на стол рядом с рукой гостя. Через мгновение оба словно по команде спрятали руки под стол – опознание состоялось. Алдар заговорил медленно и негромко. Рыцарь слушал его молча. Потом встрепенулся и произнес несколько отрывочных фраз. Похоже, чужак очень плохо понимал по-гречески, и Алдару пришлось подыскивать слова, чтобы смысл его речи дошел до собеседника. Дважды было произнесено слово «Жоффруа» и трижды – «Эдесса». Рыцарь, наконец, понял, он кивнул головой и потерял к Алдару всякий интерес. Впрочем, печенег не стал задерживаться за столом, через мгновение он покинул заведение. Незнакомец огляделся по сторонам, осушил кружку, поднесенную ему служкой, расплатился и направился к выходу. От дверей он обернулся и вперил взгляд в Венцелина. Последний так и не понял – то ли рыцарь собирался бросить ему вызов, то ли просто пытался запомнить лицо подозрительного субъекта. Венцелин приветливо помахал ему рукой. Рыцарь оскалился, кивнул и исчез за дверью.

У входа Венцелина ожидали Лузарш с Алдаром, приплясывающие на ветру. Шевалье что-то бурчал себе под нос, видимо проклинал холодную январскую погоду. Ветер дул с моря, и хотя заведение дядюшки Афрания было расположено довольно далеко от порта, промозглая сырость проникала и сюда.

– Мне показалось, что ты узнал рыцаря, – повернулся Венцелин к Глебу.

– Однажды он приезжал в мой замок, – не стал отрицать шевалье. – Благородный Вальтер фон Зальц верный пес императора Генриха. А сюда он прибыл за царской кровью. Вот я и думаю, Венцелин, не ты ли собираешься снабдить его этим ценным продуктом?

– Я не торгую кровью, – криво усмехнулся Гаст. – Тем более царской.

– А кто торгует? – глянул ему прямо в глаза Глеб.

– Мэтр Жоффруа. Именно его посланца изображал сегодня мой друг Алдар.

– А где этот посланец?

– Мне кажется, он умер, – задумчиво проговорил печенег.

– Очухался, – возразил из-за спины Венцелина кузнец Бланшар. – Такого дал стрекача, только подошвы засверкали.

– А вот и моя дама, – встрепенулся шевалье и бросился к закрытым носилкам, которые тащили четверо дюжих слуг. – Гвидо, приведи коня.

Верный оруженосец благородного шевалье прятался, видимо, где-то за углом. Во всяком случае, через мгновение он появился у носилок, с двумя конями в поводу. К удивлению заинтересованных зрителей, из носилок выскользнул одетый на византийский манер мальчик, который тут же был подхвачен в седло расторопным Лузаршем.

– Не понял, – задумчиво произнес Алдар. – Наш друг шевалье поменял предпочтения?

– Это виконтесса, – засмеялся Венцелин. – Чего не сделаешь ради милого дружка.

– Мне показалось, что шевалье де Лузарш знаком не только с рыцарем фон Зальцем, но с мэтром Жоффруа, – сказал Алдар, скосив глаза на Венцелина.

– Очень может быть, – согласился с печенегом Гаст. – Но мы пока не будем мешать благородному Глебу в его любовных утехах.

Глава 7. Осада Никеи.

Крестоносное ополчение переправилось через Босфор в начале мая, не встретив поначалу ни малейшего сопротивления на землях Румийского султаната. Создавалось впечатление, что Кылыч-Арслан, разгромивший усилиями бека Ильхана ополчение Петра Отшельника, решил, что хвастливые франки не рискнут сунуться в его владения. Тем более что у султана был давний и, как ему казалось, самый страшный враг, эмир Гази Даншименд. Вот уже несколько месяцев Кылыч-Арслан осаждал Мелитену и очень надеялся, что этот давно перезревший плод вот-вот упадет к его ногам. Султан был настолько уверен в непобедимости своих сельджуков, что даже не позаботился о столице, позволив крестоносцам взять ее в кольцо.

Город Никея раскинулся на берегу одного из самых красивых озер Вифании. Высота никейских стен достигала девяти метров, ширина – от четырех до шести. Каменные башни возвышались над стеной через каждые пятьдесят шагов. Город был настолько велик, что крестоносное ополчение не смогло охватить его полностью. Особенно беспокоила предводителей южная часть стены, доставшаяся графу Тулузскому. Благородный Раймунд хоть и имел под своим началом большую армию, все-таки не сумел перекрыть сразу все выходы из города. Тулузцы еще только занимали свои позиции, когда из Никеи вылетели на рысях около тысячи сельджуков и атаковали растерявшихся крестоносцев. Пехотинцы, выстроившиеся в каре, пытались сдержать натиск конницы, им на помощь уже спешили рыцари. Граф Тулузский, которого чаще именовали Сен-Жиллем, по названию замка, которым он владел, считал себя опытным полководцем и нисколько не сомневался, что сумеет отразить вылазку турецкого гарнизона. Благородному Раймунду давно уже перевалило за пятьдесят, он первым поддержал благочестивое начинание папы Урбана, и был совершенно уверен, что крестоносцы именно его выберут главой похода. Увы, своенравные бароны рассудили по иному, и на своем последнем перед началом переправы через Босфор сходе отдали свои голоса за Готфрида Бульонского, чьи полководческие дарования вызывали большие сомнения не только у графа Сен-Жилля. Обиженный на весь белый свет благородный Раймунд поклялся в одиночку взять Никею, что с его стороны было весьма опрометчивым решением. Многие бароны и рыцари из его окружения полагали, что столица Румийского султаната если и падет, то только благодаря объединенным усилиям крестоносцев и византийцев. Ближайшие к Сен-Жиллю рыцари, такие как Гуго де Пейн и Годфруа де Сент-Омер, настоятельно советовали графу послать гонцов за помощью, если не к Готфриду Бульонскому, то хотя бы к Гуго Вермондуа, чьи рыцари располагались в миле от лагеря провансальцев. Однако благородный Раймунд только рукой махнул в их сторону. И, надо признать, у графа для подобного поведения были очень серьезные основания. Его рыцари, выстроившиеся, наконец, в ряд, слаженно и мощно атаковали сельджуков, замешкавшихся на виду у пешей фаланги. Удар крестоносной кавалерии был настолько сокрушительным, что турки почти сразу обратились в бегство.

– А что я тебе говорил! – воскликнул Раймунд, оборачиваясь к благородному Годфруа. Однако барон де Сент-Омер смотрел сейчас не на убегающих сельджуков, а на одинокого всадника, приближающегося по южной дороге.

– Похоже, это дозорный, – сказал барон дрогнувшим голосом.

– Шевалье Аршамбо де Монбар, – опознал всадника Гуго де Пейн.

Судя по тому, как рыцарь подстегивал своего и без того несущегося во весь опор коня, вести он вез нешуточные. Благородный Аршамбо был при мече, но без копья, а белый плащ его покраснел от крови. Скорее всего, чужой, поскольку в седле де Монбар держался уверенно.

– Армия Кылыч-Арслана на подходе, – крикнул Аршамбо, поднимая на дыбы взбесившегося коня. – Их не менее пятидесяти тысяч.

У Сен-Жилля под рукой не было и пятнадцати тысяч, да и те не успели собраться в кулак. Пока авангард провансальцев вел сражение с сельджуками, арьергард еще только втягивался на равнину, даже не имея представления о том, что ждет его впереди. Если судить по туче пыли, поднятой армией султана, то Кылыч-Арслан вполне способен достичь стен Никеи раньше, чем тулузская армия успеет выстроиться для отпора. Граф Раймунд, наконец, осознал всю опасность возникшей ситуации, а потому отреагировал незамедлительно:

– Дайте Аршамбо свежего коня, – крикнул он своим оруженосцам, а затем, повернувшись к де Монбару, добавил: – Скачи к графу Вермондуа, шевалье, и попроси у него поддержки.

Благородный Аршамбо, человек еще достаточно молодой, одним махом перебросил свое мощное тело из седла одного коня на спину другого, и с места взял полный мах.

– Надо предупредить Готфрида Бульонского, – заметил де Пейн, вопросительно глядя при этом на Сен-Жилля.

– Скачи, шевалье, – махнул рукой Раймунд. – Мы постараемся продержаться столько, сколько возможно.


В лагере французов царило благодушное настроение. Слуги только что установили шатер благородного Гуго, и граф с удовольствие обживал полотняное обиталище, подаренное ему щедрым императором Алексеем. Благородный Глеб де Руси стоял рядом с Вермондуа и восхищенно цокал языком. Лузарш, надо отдать ему должное, неплохо приготовился к походу, с большим толком потратив деньги, полученные от византийцев. В его свите насчитывалось двадцать сержантов, набранных в русском квартале Константинополя. Молодцы все были как на подбор, умевшие сражаться как в пешем, так и в конном строю. По численности свиты с Лузаршем, кроме Гуго Вермондуа, герцога Нормандского, графа Блуа, графа Фландрского и нескольких баронов, мог поспорить только Венцелин фон Рюстов, увлекший за собой в поход более тридцати человек. Саксонец успел прижиться в стане французов, и стал здесь почти своим человеком. Гуго ценил его за ум и познания в языках. В том числе и турецком, которое Венцелин уже успел продемонстрировать, договариваясь с местными жителями.

Аршамбо де Монбар, вихрем промчавшийся по французскому лагерю, наделал столько переполоха, что Гуго и его рыцари схватились за мечи, готовые отразить нечаянную атаку. К счастью для графа Вермондуа, первый удар сельджуков пришелся по провансальцам Сен-Жилля, и это они просили сейчас французов о помощи.

– Лузарш, – рявкнул Гуго, – бери рыцарей и сержантов, готовых немедленно сесть в седло, и веди их на помощь благородному Раймунду. Мы с герцогом Робертом выступаем сразу, как только нормандцы доберутся до нашего лагеря.

Роберт, по прозвищу Короткие Штаны, был старшим сыном Вильгельма Завоевателя. Он долго боролся со своим младшим братом за английское наследство, но, в конце концов, вынужден был уступить. Под началом у герцога Нормандского была армия, почти вдвое превосходившая ополчение Вермондуа, а потому Роберт хоть и признавал формально первенство благородного Гуго, на деле не слишком с ним считался. Вот и сейчас он не спешил занять место в рядах французов, уже стоявших под грозными башнями Никеи. Эта его медлительность могла дорого обойтись графу Сен-Жиллю, атакованному сразу с двух сторон.

Лузаршу в течение считанных мгновений удалось собрать в кулак тысячу конников, и он немедленно повел их на помощь провансальцам. Благородный Аршамбо скакал по левую руку от Глеба, Венцелин фон Рюстов – по правую. Дабы не терять потом время на перестроение, Лузарш приказал рыцарям развернуться стеной. Сержанты составили второй ряд этой катящийся под горку лавины.


Благородный Сен-Жилль успел-таки выстроить своих рыцарей на виду у наступающих сельджуков. Турки, поднимая тучи пыли, черными воронами летели на ощетинившуюся копьями железную стену. Лучники провансальцев, выскочив в предполье, осыпали сельджуков градом стрел и тут же ринулись назад, под защиту окольчуженных всадников. Рыцари неспеша двинулись навстречу врагу, дабы увеличить силу удара. Сен-Жилль нисколько не сомневался, что его тяжелая кавалерия без труда опрокинет сельджуков, не обремененных защитным снаряжением. До соприкосновения двум наступающим армиям оставалось каких-то сто шагов, но как раз в этот момент, турецкая лава раскололась на две части. Рыцари вообразили, что сельджуки бегут, не в силах сдержать прямого удара, но их радость оказалось преждевременной. За первой лавой катилась вторая, вооруженная не копьями, а луками. Внезапно сельджуки остановились и осыпали крестоносцев градом стрел. Стрелы летели столь густо, что из-за них не видно было неба. Провансальцы придержали коней и прикрылись щитами. К сожалению, помогло это не всем. Падали не только люди, но и лошади. Сен-Жилль, расположившийся на холме с небольшим резервом, с ужасом наблюдал, как гибнут доблестные рыцари, не успевшие даже доскакать до врага. А в это время сельджуки из первой лавы, обошли стену крестоносцев с флангов и теперь разворачивали коней, дабы ударить провансальцам в тыл. Граф Раймунд со своими людьми мог в лучшем случае перехватить только часть сельджуков, пытавшихся зайти справа, а вот левый фланг крестоносцев оказался совершенно неприкрытым. Сен-Жилль уже собирался бросить туда пехоту, что было бы чистым безумием, но его остановил Гуго де Пейн.

– Это французы! – крикнул он графу, показывая рукой назад.

Французов было не слишком много. Видимо, Гуго Вермондуа бросил в бой только тех рыцарей, чьи кони были под седлом. И эта несвойственная ему расторопность спасла провансальцев от разгрома. Во всяком случае, отсрочила его. Сельджукские лучники быстро выходили из боя, освобождая место третьей лаве, накатывающей на поредевшую едва ли не на половину стену крестоносцев. Последние даже не успели сомкнуть ряды, чтобы встретить врага в плотном строю. Зато за свой тыл они могли быть теперь спокойны. И если самому графу, ввиду малочисленности его резерва, удалось лишь задержать сельджуков, то французские рыцари буквально втоптали в землю трехтысячный турецкий отряд, вздумавший было встать у них на пути. Смяв сельджуков, Лузарш бросил своих людей в брешь, образовавшуюся в рядах тулузских рыцарей, и тем самым не позволил третей лаве, состоявшей, судя по всему, из самых лучших и хорошо вооруженных воинов, разодрать в клочья рыцарский строй. Столкновение было просто чудовищным. Глеб сломал копье, проткнув чью-то затянутую в кольчугу грудь, и теперь рубился мечом, с трудом отводя, летящие со всех сторон удары. Рядом с ним умело орудовал секирой Венцелин. Краем сознания Лузарш успел даже позавидовать таинственному русу, ни один удар которого не пропадал даром. Это именно Венцелин пришел на помощь благородному Аршамбо, когда жизнь шевалье повисла на волоске. Конь де Монбара пал на землю, придавив ногу седока. Сельджук уже нацелил в лицо лежащему шевалье наконечник своего копья, когда секира Венцелина взлетела в воздух, превратив тем самым торжествующий вопль турка в предсмертный хрип. Воины Кылыч-Арслана, не выдержав натиска крестоносцев, стали поворачивать коней. Торжествующий клич провансальцев пронесся над полем, заглушая крики раненых. Рыцари готовились преследовать бегущего врага, но Венцелин поднял окровавленную секиру над головой и скорее прорычал, чем прокричал:

– Назад. Все назад.

Мало кто понял Венцелина, но французы во главе с Лузаршем все-таки повернули коней, а следом за ними бросились и провансальцы. И тут же на место, где недавно стояли рыцари, обрушился град стрел. Видимо, лучникам было плохо видно из-за тел отступающих товарищей, где сейчас находятся крестоносцы, и они стреляли большей частью наугад. Французы и тулузцы, отойдя шагов на триста от места побоища, вновь построились стеной, дабы во всеоружии встретить еще одну лаву сельджуков. Но в этот раз, благодаря удачному маневру, уже крестоносцы катились с холма, на приостановившихся перед подъемом врагов. К тому же рыцарей стало едва ли не втрое больше, чего сельджуки никак не ожидали. Еще не участвовавшие в битве, а потому свежие и полные сил нормандцы Роберта Короткие Штаны и лотарингцы Готфрида Бульонского обрушились на них сверху вниз. В этот раз турки даже не помышляли о сопротивлении и надеялись лишь на своих коней. Надежды, надо признать, небеспочвенные, поскольку сельджукские кони резвостью превосходили своих европейских собратьев. Для Кылыч-Арслана поражение в этой кровопролитной битве явилось, похоже, полной неожиданностью. Иначе чем еще объяснить, что он бросил весь свой обоз на радость победителям. А огромный шатер султана так и остался стоять посреди турецкого стана, поражая европейцев своим воистину неземным великолепием. Шевалье де Лузарш, первым подскакавший к шатру, тут же расставил вокруг него своих сержантов, дабы не вводить в соблазн разгоряченных боем и поиском добычи крестоносцев. Впрочем, в турецком стане было столько добра, что никто из рыцарей и сержантов даже не стал спорить с упрямым французом.

– Ловите лошадей, – приказал Венцелин своим людям. – В этих краях это самое главное богатство.

Бесхозных лошадей в округе было столько, что вскоре вокруг Проныры и Коротышки, которых Венцелин назначил в пастухи, собрался целый табун. Брали только сельджукских лошадей, дабы не обидеть ненароком кого-нибудь из своих. Когда лошадей набралось больше сотни, Гаст махнул рукой:

– Хватит. Всех не переловишь.

Подскакавший Аршамбо де Монбар наклонился к успевшему спешиться Венцелину:

– Ты спас мне жизнь, шевалье, – я этого не забуду.

Де Монбару уже давно перевалило за тридцать. Это был шатен среднего роста с голубыми и чуть насмешливыми глазами. В сегодняшней битве он выказал и храбрость, и умение, достойное истинного рыцаря.

– Я рад, что мне удалось тебе помочь, шевалье, – кивнул Венцелин. – Было бы несправедливо, если бы столь доблестный воин пострадал в самом начале похода.

– Встретимся в Иерусалиме, – произнес Аршамбо известную присказку крестоносцев и, пришпорив коня, поскакал навстречу вождям похода, решившим, видимо, полюбоваться на чудесный шатер, о котором среди крестоносцев распространились самые причудливые слухи.

Гуго Вермондуа даже крякнул от изумления при виде походного обиталища румийского султана. До сих пор он, видимо, полагал, что шатер, подаренный ему Алексеем Комниным, это вершина искусства местных мастеров. Увы, султанские мастера были куда искуснее византийских. Шатер, если не по высоте, то по занимаемой площади превосходил многие европейские замки. Здесь было столько помещений, что не хватило бы целого дня, чтобы все осмотреть и ощупать собственными руками.

– Шатер успели разграбить? – спросил скуповатый граф Сен-Жилль.

– Нет, – успокоил его Лузарш. – Я выставил вокруг своих сержантов.

– Разумно, – кивнул благородный Раймунд и, обернувшись к спутникам, спросил: – Надеюсь, никто из вас, сиры, не будет оспаривать у меня этот трофей. Провансальцы понесли в битве самые тяжелые потери и вправе рассчитывать на то, чтобы их усилия были отмечены по заслугам.

– Никто и не собирается, граф, спорить с тобой из-за шатра, – развел руками благородный Гуго. – Ты можешь забрать его себе. Иное дело – содержимое. Оно должно быть поделено между всеми участниками битвы. Так, я думаю, будет справедливо.

– Согласен, – буркнул Готфрид Бульонский, опередив графа Сен-Жилля, собравшегося было протестовать.

Роберт Короткие Штаны пожал широченными плечами и почесал затянутой в замшу рукой поцарапанную щеку:

– Это правильно. Тем более что шатер захватили рыцари графа Вермондуа. Они же, по слухам, спасли твоих провансальцев, граф, от разгрома. Или я что-то напутал, благородный Раймунд?

– Я буду последним, кто станет отрицать заслуги французов вообще и стоящих здесь шевалье в частности, – недовольно поморщился Сен-Жилль, – но я должен позаботиться о павших в битве, точнее об их семьях.

– Павшим – двойную долю, – немедленно согласился с ним Гуго Вермондуа. – Да примет их Господь в райских кущах.

Крестоносцы потеряли в этой битве более трех тысяч человек, в большинстве своем провансальцев. Сколько потеряли сельджуки, определить не брался никто. Но по сведениям, поступающим в лагерь, султан Кылыч-Арслан с остатками войск отступил в горы, и, похоже, бросил свою столицу на произвол судьбы. Опьяненный победой Сен-Жилль тут же решил штурмовать Никею, ибо, по его мнению, турецкий гарнизон был деморализован и не способен оказать сопротивление крестоносцам. Однако все остальные руководители похода довольно скептически отнеслись к начинанию провансальца. Готфрид Бульонский полагал, что штурм такого большого и хорошо укрепленного города обойдется крестоносцам слишком дорого. Боэмунд Тарентский предложил дождаться византийцев, чтобы взять Никею в плотное кольцо и тем самым перекрыть подвоз продовольствия в город.

– А озеро? – напомнил нурманскому верзиле, возвышавшемуся над окружающими его баронами едва ли не на голову, граф Сен-Жилль. – Ты собираешься его осушить, благородный Боэмунд?

Асканское озеро стало головной болью крестоносцев. Груженные провизией барки нескончаемой вереницей скользили по его водной глади. Этим же путем в город перебрасывалось подкрепление. Рассчитывать при таком раскладе на то, что никейцы сдадутся, было слишком самонадеянно. Тем более что в городе находилась семья Кылыч-Арслана и несметные сокровища, которые султан награбил во время своих бесчисленных войн с соседями.

– Я собираюсь обратиться за помощью к Алексею Комнину, – пожал широченными плечами герцог Тарентский. – Возможно, ему удастся перебросить часть своего флота из Мраморного моря в Асканское озеро.

– А каким образом, благородный Боэмунд? – насмешливо прищурился на нурмана граф Сен-Жилль. – У галер нет колес, чтобы передвигаться по земле.

Бароны сдержанно засмеялись, соглашаясь тем самым с провансальцем, но упрямый нурман своего мнения не изменил. Благородный Боэмунд возглавлял отряд, сильно уступающий по численности провансальцам, что, однако, не мешало ему претендовать на первенство среди вождей крестового похода. Сын Роберта Гвискара неоднократно пытался утвердиться в землях византийцев на Балканах, и никто из баронов не сомневался, что и в Палестину он отправился только затем, чтобы добыть здесь если не королевство, то хотя бы княжество. По слухам, просочившимся из окружения императора, благородный Боэмунд рассчитывал получить от Алексея титул доместика Востока и право на управление всеми землями, завоеванными крестоносцами. Пока что басилевс не склонен был потакать князю Тарентскому, который совсем еще недавно было его лютым врагом, но это не вовсе не означало, что Алексей и Боэмунд не договорятся на беду всем баронам. Ухо с этим тридцатилетним светловолосым красавцем следовало держать востро. Граф Сен-Жилль поделился своими сомнениями по поводу князя Тарентского с благородным Гуго и нашел у того полное понимание. Однако граф Вермондуа не торопился бросать своих людей на стены, пообещав лишь поддержать провансальцев, если им удастся пробить брешь в городской стене. Для этой цели он выделил благородному Раймунду пятьсот рыцарей и сержантов во главе с Глебом де Руси.

Скептическое отношение баронов к его замыслу, отнюдь не охладило пыл графа Сен-Жилля. Венцелин с интересом наблюдал, как провансальцы сооружают штурмовую башню, используя деревья, срубленные в соседнем лесу. Раймунд подключил к работе всех без исключения своих людей. Благородные шевалье работали наряду с простолюдинами, ворочая огромные бревна и довольно умело орудуя топорами. Особенно отличился при строительстве башни старый знакомый Венцелина еще по походу Петра Отшельника, виконт Гийом де Мелен, коего, оказывается, недаром прозвали Плотником. Шерпентье, оставаясь преданным сторонником благочестивого Петра, пристал вместе со своим патроном именно к провансальцам, приведя за собой несколько тысяч простолюдинов, чудом уцелевших в кровопролитной битве с сельджуками атабека Ильхана. Костями их менее удачливых товарищей были устланы едва ли не все дороги Вифании. Венцелин не раз видел эти бренные останки, продвигаясь к Никее. Алексей Комнин обещал прислать людей, дабы предать земле прах погибших, но пока не торопился с выполнением этого своего обещания. Дабы не допустить поджога солидного сооружения, башню покрыли шкурами только что убитых животных. Граф Сен-Жилль не оставлял своими заботами и стены Никеи. Под одну из городских башен был сделан глубокий подкоп и сейчас там орудовали саперы, закладывая мину. Венцелин успел побывать на месте работ и убедился собственными глазами, что саперы свое дело знают. Провансальцы пробили в основании башни довольно солидную брешь, и дабы каменная кладка не обрушилась раньше времени им на головы, они укрепили ее толстыми бревнами. Такие же бревна лежали на земле, в ожидании команды. Гигантский костер обычно зажигали перед самым штурмом. Под действием жара камни рассыпались, и стена рушилась, освобождая проход отчаянным смельчакам.

Полюбоваться на затею провансальцев, а возможно и поучаствовать в ней приехал благородный Гуго в сопровождении нескольких сотен рыцарей. Благородные шевалье на стены не рвались, но с интересом наблюдали, как провансальцы, облепив деревянную башню со всех сторон, влекут ее к городской стене. Они уже успели перекинуть мост через глубокий никейский ров и поджечь мину, подведенную под каменную стену.

– Я просил благородного Раймунда допустить меня в первые ряды штурмующих, – вздохнул Глеб. – Но граф заявил, что рыцарей, желающих первыми ворваться в город, у него и без того с избытком.

– Не ворвутся, – усмехнулся в ответ на жалобы Лузарша граф Вермондуа.

– Почему?

– По всем прикидкам, каменная башня уже давно должна была рухнуть, а она стоит словно влитая. То ли провансальцы дров пожалели, то ли подвели мину не в том месте, где следовало.

И словно бы в опровержение слов скептически настроенного Гуго, никейская башня дрогнула и стала разваливаться на глазах. Провансальцы буквально на руках вынесли свое облепленной сырыми шкурами строение к стене. А по лесенкам, расположенным внутри деревянного сооружения уже поднимались люди, готовые через мгновение ринуться на штурм. На какое-то время пыль, поднявшаяся после обрушения каменной башни, перекрыла заинтересованным зрителям обзор, но по тому как замерли ринувшиеся было в атаку провансальцы, стало очевидно, что графа Раймунда постигла неудача. Гуго Вермондуа если и ошибся, то лишь наполовину. Никейская башня действительно разрушилась от воздействия огня, но камни, из которых она была построена, так плотно перекрыли образовавшуюся брешь, что преодолеть эти развалины с ходу оказалось просто невозможным. Сельджуки, похоже, очень быстро пришли в себя и без труда определили, откуда им грозит опасность. Со всех сторон к бреши спешили подкрепления, и рыцари, уже успевшие прыгнуть на стену, были частью сброшены в ров, а частью загнаны обратно во чрево монстра, из которого они так неосторожно вынырнули на свет. В довершение всех неприятностей благородного Раймонда деревянная башня все-таки загорелась. И провансальцам в спешном порядке пришлось ее покинуть, дабы не сгореть живьем в сотворенном собственными руками аду.

Граф Раймунд был так расстроен своей неудачей, что даже не стал выслушивать сочувственные речи, уже приготовленные благородным Гуго. Махнув в сторону красноречивого Вермондуа рукой, Сен-Жилль скрылся в своем шатре.

– Простим графу Тулузскому его невежливость, – сказал благодушный Гуго. – Уж слишком обидным получился конфуз.

Французы покинули лагерь провансальцев под раздраженное бурчание хозяев. Самым обидным для южан оказалось то, что Гуго Вермондуа и его люди не были повинны в их неудаче. Более того, они готовились прийти на помощь соседям, но провансальцам не понадобилось ни их рвение, ни их умение. Затея благородного Раймунда, одним решительным ударом прибрать к рукам богатый город, закончилась оглушительным провалом, и провансальцам теперь предстояло выслушать немало шуток по этому поводу на свой счет.

– Как хотите, шевалье, но граф Тулузский затянул с атакой, а его рыцари слишком долго топтались на деревянных подмостках, – высказал свое мнение Глеб. – Провансальцам следовало действовать решительнее, и тогда они вполне могли добежать до соседней башни и спуститься вниз.

– Уж не хочешь ли ты, Лузарш, повторить затею нашего незадачливого друга? – насмешливо спросил Гуго под дружный смех благородных шевалье.

– Пока у меня недостаточно сил, чтобы взять город, – скромно потупился Глеб. – Но первый же подвернувшийся замок я приберу к рукам, граф, не прибегая ни к чьей помощи, в том числе и к твоей.

– Ловлю тебя на слове, благородный Глеб, – хмыкнул Гуго. – И со своей стороны сделаю все возможное, чтобы отбитый тобой у сельджуков замок не отобрали жадные бароны.

– Спасибо и на этом, граф Вермондуа.

Препирательство было пустым и ни к чему не обязывающим, зато оно позволило скоротать время в пути и вступить в свой лагерь в хорошем настроении. Благородный Гуго даже собственные неудачи переживал легко и уж тем более он не собирался скорбеть по поводу конфуза, приключившегося с заносчивым провансальцем.

Алексей Комнин, прочно обосновавшийся на берегу Босфора в городе Пелекане, все-таки вспомнил о своих союзниках и прислал им в помощь корпус пельтастов и две сотни конных туркополов под командованием великого примикария Титикия. Титикий был крещеным турком, повидавшем на своем веку немало войн. В одной из многочисленных битв ему отрубили кончик носа, который заменила серебряная нашлепка. Эта маленькая деталь придавала лицу бравого примикария довольно забавное выражение, но, разумеется, у Гуго Вермондуа хватило такта, чтобы удержаться от смешка или неуместной при данных обстоятельствах улыбки. Тем более что ему уже доводилось прежде встречаться с Титикием, и он успел оценить достоинства великого примикария, одинаково искушенного как в воинском деле, так и в придворных интригах. Византиец с непроницаемым выражением лица выслушал рассказ графа Вермондуа о неудаче, постигшей благородного Сен-Жилля.

– Никея – крепкий орешек, – констатировал примикарий. – И вряд ли этот орешек удастся раскусить без продолжительной осады.

– Нас смущает озеро, – сказал Вермондуа, жестом приглашая византийца в свой шатер. – Сельджуки перебрасывают по воде продовольствия и подкрепления. А помешать им мы не можем. Отчасти этим обстоятельством и были вызваны поспешные и непродуманные действия моего друга благородного Раймунда.

– Я слышал о предложении Боэмунда Тарентского, перебросить суда в Асканское озеро, – кивнул примикарий. – К сожалению, это потребует много времени и много усилий. Я не уверен, что басилевс решиться на это.

Ответ Титикия благородного Гуго не удивил. Надо быть чистокровным нурманом, чтобы до такого додуматься.

– Двести лет назад князь русов Олег поставил свои суда на телеги, запряженные быками, и обогнул по суше цепи, преграждающие ему путь в бухту Золотого Рога, – задумчиво проговорил Венцелин. – Византийцы, захваченные врасплох этим необычным маневром, вынуждены были принять все условия хитроумного князя.

– А это не выдумка? – покосился на рыцаря Титикий.

– Чистая правда, – поддержал Венцелина шевалье де Лузарш. – Я слышал от отца, что в Руси часто используют этот способ для перетаскивания судов из одной реки в другую.

– Я передам вашу просьбу басилевсу, – важно кивнул великий примикарий и, распрощавшись с графом Вермондуа, торжественно покинул его шатер.

Благородный Гуго проводил Титикия глазами до самого выхода, а потом, обернувшись к Лузаршу и Венцелину, сказал:

– Не верю я византийцам, благородные шевалье. И почти не сомневаюсь, что император Алексей уже ведет с никейцами переговоры о сдаче города.

– А зачем же он прислал к нам Титикия с тремя тысячами пельтастов?

– Для отвода глаз, – усмехнулся Вермондуа. – Ох, и хитрый народ, эти византийцы.

К немалому удивлению Глеба и Венцелина, благородный Гуго оказался прав в своих подозрениях. Алексей Комнин не просто вел переговоры с осажденными сельджуками, он уже практически договорился с ними. А рассказал об этом рыцарям никто иной, как лохаг Алдар. Печенег был среди тех туркополов, которые составляли личную гвардию великого примикария. Отстав ненадолго от своего начальника, он свернул в шатер Лузарша и воспользовался гостеприимством оруженосца Гвидо. В данную минуту Алдар с удовольствием смаковал вино, захваченное Глебом и Венцелином в обозе Кылыч-Арслана. Вино было воистину султанским, и печенег, имевший склонность к виноградной лозе, уже успел его оценить. И даже слегка захмелел от впечатлений.

– А я вам говорю, что византийские суда уже переброшены в Асканское озеро, – стоял на своем Алдар. – Мой лох в полном составе участвовал в этом беспримерном начинании. Вот на этих плечах, благородные рыцари, барки путешествовали по суше, чтобы потом плюхнуться в воду и повергнуть в ужас далеко не робких сельджуков.

– Выходит, император Византии оказался умнее наших баронов, – криво усмехнулся Лузарш.

– Кто бы в этом сомневался, – пожал плечами Алдар. – Переговоры с никейцами ведет дука Мануил Ватумит, а уж этот своего не упустит.

– Интересно, – задумчиво проговорил Лузарш, – откуда у простого лохага такие ценные сведения?

– Ты, видимо, забыл, с кем имеешь дело, благородный шевалье, – усмехнулся Алдар.

– И с кем же?

– С сенешалем своего замка, – спокойно отозвался печенег. – Кстати, я слышал, что он еще не взят. Ты меня удивляешь, Глеб.

– Время у шевалье еще есть, – прервал препирательства Венцелин. – Так кто тебя послал ко мне, Алдар?

– Комит Радомир, – перестал улыбаться печенег. – Он с сотней архонтопулов обосновался в небольшой крепости. Ему поручено принимать сельджуков, которых будут вывозить из Никеи небольшими партиями, и переправлять их в Пелекан к императору.

– Выходит, Никея уже взята? – прямо спросил Лузарш.

– Официально об этом еще не объявлено, но в городской цитадели на днях разместится византийский гарнизон.

– Не думал я, что Кылыч-Арслан так просто отдаст свою столицу, – покачал головой Венцелин.

– Борьба еще не окончена и вопрос о власти над султанатом будет решаться не в Никее. Так зачем же султану рисковать своей семьей. Думаю, что император уже намекнул Кылыч-Арслану, что не станет удерживать его близких.

– Радомир хочет, чтобы я сообщил о коварстве Алексея вождям крестоносцев? – прямо спросил Венцелин.

– Конечно, нет, – спохватился Алдар. – Речь идет о Хусейне Кахини. По сведениям, имеющимся у Радомира, исмаилит сейчас находится в Никее. Комит сделает все возможное, чтобы на какое-то время удержать даиса в крепости, но тебе следует поторопиться Венцелин, ибо Радомир человек подневольный, он не может отмахнуться от приказа императора Алексея.

– Сколько нам понадобится времени, чтобы добраться до крепости Святого Георгия? – спросил Гаст.

– К ночи доедем, – обнадежил его печенег.

– В таком случае – в путь.

Глава 8. Комит Радомир.

Крепость Святого Георгия была обычным приграничным укреплением, если и способным выдержать нападение, то разве что шайки разбойников. Построена она была наспех, далеко не в лучшие для Византии времена, когда империя теряла свои земли в Малой Азии и только чудом удержала за собой несколько городов на этом берегу Босфора. В крепости был небольшой гарнизон, предназначенный для сторожевой службы во главе с топотритом Арапсием, немолодым сирийцем, родом из Антиохии. Арапсий вот уже лет двадцать служил Византии в дальних гарнизонах и, похоже, утратил всякий интерес к жизни. Появление в крепости, вверенной его заботам, комита Радомира, заставило топотрита встряхнуться, но толку ни от Арапсия, ни от его подчиненных не было в сущности никакого. Радомиру приходилось самому вникать во все дела, включая заботу о продовольствии. Самые большие хлопоты выпали на его долю, когда пришлось встречать и принимать жен и детей султана Кылыч-Арслана с их многочисленной и ни к чему не приспособленной свитой. Дабы избежать всяческого риска, Радомир выделил для их сопровождения половину своих архонтопулов, чем значительно ослабил гарнизон крепости. Избыв с великими трудами, султанскую родню, комит принялся сортировать прочих никейцев, руководствуясь не столько их амбициями, сколько собственным здравым смыслом. И если сельджукские беки и их ближайшие родственники, получали от него почетную охрану в лице отважных архонтопулов, то купцов он отправлял в Пелекан в сопровождении простых пельтастов. Людей катастрофически не хватало, и Радомир проклинал протовестиария Михаила, который вместо того, чтобы лично явиться в крепость Святого Георгия и принять здесь султанскую казну, которой были нагружены пять барок, прислал нотария Мефодия с огромным обозом, но без охраны. Сделано это было якобы из соображений секретности, на которой помешались все чиновники из свиты императора.

– А где я тебе людей возьму? – орал в полный голос Радомир, на обиженного приемом нотария. – Ты о чем думал, когда сюда собирался? Здесь ценностей на миллионы денариев, а меня под началом осталось только тридцать человек!

Казну султана с превеликими трудами удалось выгрузить на пристань, но легче комиту от этого не стало. У Мефодия оказалось слишком мало телег, чтобы вывезти весь ценный груз за один раз. Приблизительно треть сокровищ пришлось спрятать в подвалах крепости, дабы они не мозолили глаза жителям предместья.

– Дай мне, комит хотя бы двадцать архонтопулов, – канючил нотарий, пухленький человек невысокого роста, с толстыми как у африканца губами. – Вдруг на меня нападут? Я в жизни не видел столько золота.

– А я видел?! – взвился комит. – Чтоб оно заржавело все это барахло!

– Золото не ржавеет, – печально вздохнул Мефодий. – Но если мы его потеряем, то нам с тобой снимут голову.

Положим, Радомир знал это и без Мефодия, а потому, скрепя сердце, выделил перетрусившему чиновнику пятнадцать архонтопулов и десять пельтастов, к ужасу топотрита Арапсия, оставшегося практически без гарнизона.

– А что я могу?! – рявкнул на сирийца Радомир. – Прикажешь, отправить обоз совсем без охраны?

– Крепость набита золотом, – зашипел Арапсий, – а у нас скопились две сотни никейцев, что с ними прикажешь делать? Вдруг они взбунтуются.

– К вечеру в крепость вернуться архонтопулы, сопровождавшие султанскую семью, а до темноты мы как-нибудь продержимся, – вздохнул Радомир. – Собери всех своих людей, топотрит, и выстави усиленный караул у входа в подвал.

– Соблазн, – поморщился Арапсий. – Люди у меня ненадежные, а тут столько золота под боком.

– Сам встань, – прорычал Радомир, – но чтобы ни одна монета не пропала!

Крепость Святого Георгия была невелика по размерам. Помещений для всех никейцев не хватало. Часть из них пришлось разместить в конюшне, часть и вовсе во дворе. А ведь это были не простого звания люди, принадлежавшие к высшему сословию султаната, и за каждого из них комит нес личную ответственность перед императором. Дука Мануил Ватумит, человек на редкость дотошный, передавал их Радомиру по списку, и так же по списку комит должен был сдать их с рук на руки лагофету Иллариону, ныне пребывающему Пелекане. В списке лиц, пожелавших покинуть Никею, Радомир обнаружил имя Хусейна Кахини, и попросил лохага Алдара сообщить об этом Венцелину Гасту. Правда, у комита были большие сомнения, сумеет ли молодой боярин вовремя добраться до крепости. Радомир знал Кахини в лицо, правда в Константинополе тот предпочитал именовать себя Симоном, но исмаилит тоже не раз встречался с комитом и вполне мог запомнить его внешность. Следовало соблюдать осторожность, дабы не спровоцировать Кахини на побег. Пока что исмаилит, прибывший в крепость Святого Георгия, вел себя скромно, как это и подобает купцу, попавшему пусть и при скорбных обстоятельствах в общество беков. Разместился Кахини во дворе под навесом, в кругу торговцев, славных богатством, но отнюдь не знатностью. Радомир, проходя мимо навеса, косил на лже-Симона глазами, но тот скромно сидел на обшарпанном коврике и делал вид, что дремлет, сморенный июньской жарой. Когда-то этот человек был вхож в дом боярина Избора, служившего в имперской гвардии в немалом чине, именно тогда и пересеклись их с Радомиром пути. Но с того времени прошло уже более десяти лет, и время отыгралось не только на комите Радомире, но и на коварном авантюристе, коим бесспорно был Хусейн Кахини. Десять лет назад он выглядел куда стройнее, и пленял женщин не только сладким голосом, но и свежим красивым лицом. Ныне он отрастил густую бороду, на лице у глаз появились морщинки, а в когда-то черных как смоль волосах пробивалась седина. По прикидкам Радомира Кахини уже перевалило за сорок, возраст почтенный, что ни говори. Лже-Симон наверняка рассчитывал на поддержку своего старого знакомого протовестиария Михаила и именно поэтому предпочел покинуть Никею в византийской барке, дабы не подвергать себя ненужной опасности в осажденном городе. Конечно, осада будет снята, как только в никейской цитадели разместиться византийский гарнизон, но это произойдет только в том случае, если басилевсу удастся договориться с вождями крестоносцев. В чем Радомир сомневался. Надо полагать, франки будут страшно раздосадованы тем обстоятельством, что город, набитый сокровищами, перешел под руку императора Византии практически без всякого их участия, в результате сговора с сельджуками. Чего доброго, обозленные крестоносцы полезут на стены города, защищаемого уже не турками, а византийцами, и тогда о походе в Иерусалим можно будет забыть. Радомир не осуждал Алексея Комнина. В конце концов, Никея была и останется византийским городом. Ее население на две трети состоит из христиан, и подвергать этих людей ужасам осады, а тем более штурма было бы бесчеловечно.

На исходе дня, когда крепость уже стала погружаться во тьму, прибыли архонтопулы во главе с Сафронием, вот только их количество повергло Радомира в изумление.

– А где остальные? – грозно надвинулся он на молодого лохага.

– Светлейший Мефодий мобилизовал их для охраны обоза.

Комиту ничего не оставалось, как обругать сквозь зубы расторопного нотария, оставившего его в столь неспокойное время без надежных людей. В крепости Святого Георгия на две сотни пленных приходилось всего пятнадцать архонтопулов и почти столько же пельтастов. Конечно, следовало бы отправить часть никейцев в Пелекан, но для этого надо дожить до утра. Не погонишь же людей в ночь по разбитой дороге.

– Сколько у тебя пустых повозок?

– Пятнадцать, – откликнулся лохаг. – Еще пять у меня отобрал нотарий. У него две телеги сломались.

– Закрывай ворота, – приказал Сафронию комит. – Отдохнешь до полуночи, а потом сменишь Арапсия у дверей в подвал.

Оружие у пленных естественно отобрали, и если бы не сокровища, хранившееся в подвалах крепости, то Радомир в эту ночь спал бы спокойно. К сожалению, золото обладает одним скверным свойством, оно способно ввести в смущение даже очень стойких людей. В своих архонтопулах комит был уверен, а вот пельтасты Арапсия его откровенно смущали. Так уж принято в Византийской империи: отправлять в отдаленные гарнизоны людей в чем-либо провинившихся, либо не оправдавших надежд доблестных начальников. В этом ряду люди топотрита не были исключением. Сплошь мародеры, пьяницы и трусы, бегавшие с поля боя. Радомир очень надеялся, что у них хватит ума, спокойно пересидеть эту ночь, не беря на душу грех измены и откровенного разбоя. Тем не менее, он предупредил Сафрония, чтобы держался с пельтастами настороже и в случае нужды не церемонился с ними.

Трудно прожитый день дал о себе знать, и после полуночи Радомир все-таки решил дать себе послабление, ибо день завтрашний тоже не сулил ему покоя. Спал он не раздеваясь, положив под бок тяжелый меч. Сон его был глубоким, но недолгим, а пробуждение – кошмарным. Чужой клинок уперся в горло комита сразу же, как только он открыл глаза.

– Не ожидал, – спокойно произнес Радомир, глядя прямо в лицо Арапсию, держащему меч в вытянутой руке.

– Золото, – вздохнул сириец. – Не смог удержаться, комит. Ты уж прости старого воина, не заслужившего у императора теплого местечка.

– А кто прячется за твоей спиной?

– Это я, комит Радомир, – послышался из полумрака спокойный голос. – Ты ведь узнал меня сегодня во дворе?

– Сожалею, что не убил сразу, – вздохнул старый рус. – Хотел сделать подарок комиту агентов Андриану, он давно тебя ищет, Хусейн Кахини.

– Меня многие ищут, – спокойно отозвался лже-Симон, – но вряд ли найдут. Мы перегрузим султанское золото в барку и покинем крепость. А у тебя, Радомир, будет время подумать.

– О чем?

– В обмен на жизнь я возьму с тебя всего ничего – имя человека, которого жрецы Арконы послали за ведуном-изменником.

– Я христианин и с язычниками не знаюсь, – усмехнулся Радомир. – А в чем провинился этот ведун?

– Плохо держал язык за зубами, – оскалился Кахини.

– Какое мне дело до чужих тайн.

– Я знаю, что посланец жрецов находится в стане крестоносцев, – спокойно произнес Кахини. – Рано или поздно, я его все равно найду. Так ради чего тебе рисковать жизнью, комит?

– Я не знаю этого человека, Хусейн, – холодно отозвался Радомир. – Ты напрасно теряешь время.

– Свяжите его, – распорядился Кахини. – И тащите вниз. На барке у нас будет время, чтобы поговорить по душам.

Во дворе крепости царила суета. Пельтасты Арапсия метались между подвалом и телегами, перетаскивая чужие сокровища. От крепости до пристани было никак не менее мили, а потому Кахини решил поберечь своих людей. Которых, к слову, оказалось не так уж много. Более половины никейцев не пожелали примкнуть к мятежникам и теперь робко жались по углам.

– Где Сафроний? – спросил Радомир из телеги, куда его бросили расторопные пельтасты.

– Лохаг оказался дураком, – зло просипел Арапсий. – Таким же, как и его архонтопулы.

Топотрит взгромоздился на коня, принадлежавшего несчастному Сафронию. Хусейн Кахини и еще несколько человек последовали его примеру. Все остальные мятежники двинулись к пристани пешком, плотно облепив телеги с золотом.

– Открывайте ворота, – махнул рукой Арапсий.

Похоже, мятежники были абсолютно уверены в своей безопасности. И, надо признать, у них для этого имелись все основания. По меньшей мере, на тридцать миль в округе не наблюдалось ни одного вооруженного византийца. Обоз выкатился из крепости по опущенному мосту прямо на залитую лунным светом равнину. Слева чернел лес, справа поблескивала гладь Асканского озера. Накатанная за последние дни дорога пролегла от крепости, расположенной на невысоком холме, к пристани, у которой угадывались силуэты двух барок. Именно до них собирались добраться мятежники. Людей на барках не было, это Радомир знал точно. Их экипажи отправились еще с вечера в предместье, дабы провести ночь не без пользы для желудка. Но, видимо, в окружении Кахини были люди, умеющие управляться с судами на озерной волне. Помощи ждать было неоткуда, и Радомир попытался освободиться от пут. К сожалению, связали его крепко, комиту, несмотря на все старания, не удалось ослабить узлы.

– Зря стараешься, рус, – прозвучал из темноты насмешливый голос. – От Хусейна Кахини еще никто не убегал.

– Я буду первым, – зло просипел Радомир.

Смех исмаилита оборвал пронзительный свист, донесшийся со стороны леса. А следом послышался топот копыт. Если Кахини собирался отдать приказ своим растерявшимся людям, то явно запоздал с реализацией этого решения. Всадники, вынырнувшие из ниоткуда, обрушились на мятежников словно ураган. Сопротивление им пытались оказать только пельтасты. Остальные бросились врассыпную, без всякой надежды на спасение. Куда делся Хусейн Кахини, Радомир не успел заметить. Зато изменник Арапсий был убит на его глазах расторопным всадником с секирой в руке. Далеко не сразу, но комит все-таки опознал в своем спасителе Венцелина Гаста. Отряд сына Избора уступал мятежникам численностью более чем вдвое, но все его люди были хорошо снаряжены и вооружены, так что победа досталась им без больших усилий. Уцелевшие пельтасты побросали мечи и попадали на колени, выражая тем самым полную покорность.

– Где Хусейн Кахини? – послышался голос из темноты голос Венцелина.

– Ушел, мерзавец, – отозвался с телеги Радомир. – Выскользнул как налим из рук рыболова.

Венцелин, видимо, узнал старого руса по голосу. Во всяком случае, через мгновение он был уже у телеги и окровавленной секирой разрубил веревку, опутавшую не только руки, но и ноги старого комита.

– Обидно, – вздохнул Венцелин, помогая Радомиру выбраться из телеги. Комит готов был разделить его огорчение, но радость от собственного спасения была все-таки сильнее.

– Ты ничего не сказал мне о ведуне-изменнике, – тихо произнес Радомир.

– Это не моя тайна, – столь же тихо отозвался Гаст.

– Кахини ищет человека, посланного за отступником, прогневившим волхвов Арконы. Ему известно, что этот человек находится среди крестоносцев, а ты слишком похож на руса, чтобы искушенный человек перепутал тебя с саксонцем. К тому же он видел тебя в доме Избора. За двенадцать лет ты изменился, но все же не настолько, чтобы тебя нельзя было узнать.

– Спасибо за предупреждение, Радомир, – сказал Венцелин. – Я приму меры.

– Это тебе спасибо, Гаст, – усмехнулся старый комит. – И за мою спасенную жизнь, и за султанские сокровища.


Первым о взятии Никеи византийцами узнал Гуго Вермондуа. Просветил его на этот счет никто иной, как Глеб де Руси, у которого среди византийцев были, оказывается, свои осведомители. Если говорить честно и откровенно, а уж тем более в узком кругу, то благородный Гуго на месте императора Алексея поступил точно так же. Но это вовсе не означало, что граф Вермондуа готов простить басилевсу нанесенную обиду и сделать вид, что ничего существенного не произошло.

– Золота в султанской казне было столько, что потребовалась почти сотня телег, чтобы доставить захваченные сокровища в Пелекан, – подлил масло в огонь Лузарш.

– Сто телег?! – ахнул Вермондуа.

– Если быть уж совсем точным, то – девяносто восемь, – поправился шевалье. – Две телеги сломались по дороге.

– А сколько же это будет в ливрах или золотых марках?

– Спроси что-нибудь попроще, благородный Гуго, – усмехнулся Лузарш. – Вероятно, речь идет о миллионах.

Граф Вермондуа имел смутное представление о том, что означает слово «миллион». Зато он знал, что Роберт Короткие Штаны, отправляясь в поход, заложил своему брату королю Англии Вильгельму все герцогство Нормандское за десять тысяч марок. Да что там Нормандия, если сам Гуго совсем недавно прикупил к своим владениям город Вевле всего за тысячу ливров. Конечно, Вевле не шел ни в какое сравнение с Никеей, но тем не менее. При зрелом размышлении, Вермондуа вынужден был с прискорбием констатировать, что басилевс нагрел своих союзников, честно разделивших с ним все трудности осады, на очень крупную сумму. В конце концов, разве не крестоносцы разгромили армию Кылыч-Арслана и тем самым обрекли его столицу на поражение? А теперь вдруг выясняется, что хитроумные византийцы обвели благородных баронов вокруг пальца, воспользовавшись плодами их победы.

– Можешь мне поверить, Лузарш, я это так не оставлю, – заявил граф. – По меньшей мере, треть этих сокровищ должна принадлежать крестоносцам.

– Я бы потребовал половину, – задумчиво проговорил де Руси. – И не кричи так громко, Гуго, нас могут услышать.

– И что с того? – возмутился Вермондуа. – Я в своем праве!

– О взятии Никеи бароны еще не знают, – понизил голос почти до шепота Глеб. – И в данных обстоятельствах очень важно, кто первым предъявит счет к оплате.

– Так ты считаешь, что я должен ехать в Пелекан, к Алексею Комнину?

– Немедленно, Гуго. Дело слишком важное, чтобы оставлять его на потом. Ты предъявишь басилевсу свидетелей, которые видели султанское золото собственными глазами и даже смогут описать некоторые из этих ценных вещей.

– У тебя есть такие свидетели?

– Разумеется, – кивнул Лузарш. – Иначе я бы не пришел к тебе в такую рань.

– Так чего же мы ждем, шевалье? – всплеснул руками Гуго. – Седлайте коней и в путь.


Протовестиарий Михаил с самого начала выбрал неверную тактику в разговоре с графом Вермондуа. Возможно, на него подействовала непривычная обстановка. Все-таки городишко Пелекан, это вам не Константинополь. И разместить здесь с удобствами многочисленную императорскую свиту, дело в высшей степени ответственное и сложное. К сожалению, басилевс допустил ошибку, поручив важную миссию кесарю Никифору Мелиссину. А тот не нашел ничего лучше, как поселить чиновника, ответственного за императорскую казну, в убогом домишке, принадлежащем какому-то местному торговцу. Естественно, Михаил нервничал, тем более что разговаривать ему пришлось не с просвещенным человеком, вроде нотария Мефодия, а с грубым варваром, не привыкшим скрывать свои чувства. Протовестиарий признал, что переговоры с жителями Никеи ведутся, но делается это в интересах не только Византии, но и крестоносцев, уже потерявших под стенами города более трех тысяч человек. Что же касается султанской казны, то о ней вообще речи не было. Хотя, не исключено, что дука Мануил упомянет о ней в договоре, который, правда, только предстоит заключить.

– А по моим сведениям, – набычился Вермондуа, – жены и дети султана находятся в Пелекане под покровительством императора Алексея. Мне указать тебе, Михаил, где они размещены, или ты вспомнишь сам?

Шевалье де Лузарш с ехидной улыбкой на хорошо очерченных губах перевел эти слова графа рассеянному протовестиарию. Сиятельный Михаил бросил зверский взгляд на Мефодия, провинившийся мышкой затаившегося в углу, но тот лишь развел руками. Скрепя сердце, Михаил вынужден был признать, что султанская семья уже переправлена в Пелекан, но из соображений безопасности об этом не говорят вслух.

– Безопасность – дело святое, – согласился Вермондуа. – Я тоже не стал бы распространяться о миллионах денариев, попавших мне в руки.

– Какие миллионы? – ахнул протовестиарий.

– Те самые, для переброски которых в Пелекан потребовалось пять барок и сто телег, две из которых сломались по дороге. Я прав, благородный Мефодий?

На нотария было страшно смотреть. На лице несчастного Мефодия читался такой ужас, словно его приговорили к смертной казни через повешение. Лицо Мефодия сначала побелело, потом покраснело и, наконец, пошло красными пятнами. Он промямлил что-то совершенно невразумительное, не поддающиеся переводу.

– Мне не хотелось в этом признаваться, дорогой граф, – тяжело вздохнул Михаил. – Но случилось несчастье. Казна султана действительно была переправлена в крепость Святого Георгия, но там произошел мятеж. Пельтасты топотрита Арапсия сговорились с пленными сельджуками, перебили охрану и скрылись, прихватив с собой все золото.

– Во-первых, не все, а лишь треть, – поправил протовестиария осведомленный варвар. – Во-вторых, мятеж был подавлен комитом Радомиром, и золото возвращено в императорскую казну до последнего денье. Я бы на твоем месте, сиятельный Михаил, спросил со своих подчиненных, похоже, они скрыли от тебя очень важные сведения. Надеюсь, не из корыстных побуждений, Мефодий?

Нотарий, услышав столь страшные обвинения из уст графа Вермондуа, немедленно обрел утерянный было дар речи:

– Все ценности доставлены в Пелекан, включая и те, которые были захвачены изменником Арапсием!

Если бы взгляд мог убивать, то несчастный Мефодий сейчас бы лежал бездыханным. Увы, Бог не дал сиятельному Михаилу таких чудесных способностей. И протовестиарию ничего другого не оставалось, как шевелить губами и посылать беззвучные проклятия на голову оплошавшего чиновника.

– К сожалению, я не знал об этом, – промямлил Михаил и поморщился – уж слишком очевидной была ложь, прозвучавшая в его словах.

– Возможно, ты, протовестиарий, забыл и о распоряжении императора? – сочувственно вздохнул Вермондуа.

– О каком еще распоряжении?

– Мне кажется, что мой дорогой друг и сюзерен, Алексей Комнин, которому я верю как самому себе, уже поделил султанскую казну на две равные части. Одна из которых будет передана баронам со всеми положенными в таких случаях церемониями.

– Половина?! – взвился Михаил. – Ты в своем уме, благородный Гуго?! Речь идет о трех миллионах денариев по меньшей мере!

– А сколько это будет в ливрах? – полюбопытствовал Вермондуа.

– Откуда мне знать, как они выглядят, эти твои ливры! – в сердцах воскликнул пойманный с поличным протовестиарий.

Честно говоря, благородный Гуго и сам не помнил, как выглядят ливры. По слухам, они были в ходу еще при Каролингах, тогда как сменившие их Капетинги чеканили только одну монету – серебряный денье. Вермондуа мог бы объяснить протовестиарию, сколько денье составляет один ливр, но того, похоже, это нисколько не интересовало. Сиятельный Михаил вцепился пухлыми руками в султанское золото, и готов был лечь костьми, но не отдавать его лютому врагу, в коих он числил благородного Гуго.

– У меня под рукой есть каноник, по имени Фрумольд, – доверительно сообщил протовестиарию Вермондуа. – На удивление сведущий человек. Уж он-то точно способен перевести султанское золото в ливры. А если с этим не справиться Фрумольд, то я пришлю тебе в помощь папского легата Адемара де Пюи.

Император Алексей Комнин, в отличие от протовестиария Михаила отлично понимал, сколь велико будет разочарование крестоносцев, когда они узнают о взятии Никеи. Но отдавать им город на разграбление он не собирался. Басилевсу нужен был плацдарм в Малой Азии, с которого можно начать отвоевание византийских земель, захваченных сельджуками. И он этот плацдарм получил. Теперь Никею следовало удержать любой ценой, не дав крестоносцам закрепиться в Вифании. Именно поэтому, в отличие от протовестиария Михаила, Алексей Комнин не только не огорчился по поводу притязаний Гуго на казну султана, но уж скорее обрадовался его предложению. Граф Вермондуа, во второй раз подсказал императору выход из трудного положения. Заплатить! И заплатить немедленно, дабы погасить волну недовольства и направить усилия крестоносцев в нужное русло. Пусть идут в Сирию, в Палестину – лишь бы подальше от Вифании, которую басилевс уже считал своей.

– Заплатите Гуго Вермондуа и его рыцарям столько, сколько они потребуют, – приказал Алексей своим опешившим чиновникам. – И оповестите об этом всех франкских баронов. Объявите так же, что долю получат только те бароны и рыцари, которые уже принесли мне вассальную присягу. Все прочие могут это сделать здесь в Пелекане и получить то, что им причитается по праву.

Протовестиарий Михаил был потрясен распоряжением императора до такой степени, что допустил бестактность, издав раскрывшимся от удивления ртом звук, который вполне могли расценить как неприличный.

– Что-нибудь еще? – удивленно покосился на него басилевс.

– Франки просили пустить их в Никею, – мгновенно обрел себя под недоумевающим взглядом басилевса сиятельный Михаил.

– Ни в коем случае!

– А если небольшими группами? – предложил находчивый лагофет секретов. – Человек по десять. Все же франки более месяца стояли под стенами города. Чего доброго, они сочтут себя оскорбленными.

– Пожалуй, – задумчиво произнес Алексей. – Передайте дуке Мануилу, чтобы не чинил препятствий любопытным, но в то же время не допускал никаких эксцессов ни перед воротами города, ни, тем более, за его стенами.

Каноник Фрумольд, потратив на это почтенное занятие несколько дней, все-таки сумел перевести в ливры часть добычи, доставшейся графу Вермондуа при разделе. К счастью для благородного Гуго, боявшегося слова «миллион» как черт ладана, речь шла всего лишь о семи тысячах золотых ливров. Но даже эта цифра до того поразила Вермондуа, что он строго настрого запретил Фрумольду переводить эти ливры в серебряные денье, дабы не сойти с ума от выпавшей на его долю удачи. Простым шевалье перепало, конечно, поменьше, чем благородному Гуго, но недовольных среди французов не было. Зато нашлись люди, которые решили не искушать далее судьбу и повернуть коней к дому. И только вмешательство папского легата Адемара де Пюи утихомирило страсти. Епископ пристыдил малодушных, напомнил им о принесенной клятве и, между прочим, намекнул, что Никея далеко не последний богатый город на пути крестоносцев к Палестине. И кто знает, во сколько раз возрастет их добыча, когда они, наконец, достигнут стен Иерусалима.

После этого заявления разговоры о возвращении среди крестоносцев прекратились сами собой. Зато все сразу заговорили об Антиохии, огромном городе, расположенном где-то в далекой Сирии и ныне захваченном безбожными сельджуками. Об Антиохии бредили все, не только бароны и рыцари, но даже простолюдины. Не слишком-то разбогатевшие, к слову, после взятия Никеи.

В Пелекане, куда съехались едва ли не все сколько-нибудь значительные участники похода, произошло еще одно взволновавшее всех событие. Племянник Боэмунда Тарентского благородный Танкред вынужден был в числе других рыцарей принести оммаж императору. Среди баронов по этому поводу прозвучало немало шуток, однако практически все они явились к храму святого Петра, дабы отдать дань уважения Алексею Комнину. Церемония получилась на редкость пышной. Похоже, басилевс пытался сделать все возможное, чтобы отправляющиеся на завоевание Сирии крестоносцы не забыли о своем сюзерене. Площадь перед храмом была буквально забита вооруженными людьми. В храм, где служился молебен во славу Христова воинства, освободившего Вифанию от неверных, попали немногие. Зато все могли наблюдать за пышной процессией знатных вельмож во главе с императором, которые сначала вошли в храм, а потом какое-то время спустя его покинули в сопровождении бравых варангов и архонтопулов.

Венцелин в храм не пошел, остался на площади в кругу своих сержантов и знакомых шевалье. Гаст рассчитывал перекинуться несколькими словами с комитом Радомиром, сопровождавшим императора. Ничего подозрительного Венцелин не заметил. Собравшиеся на площади люди громкими криками на разных языках приветствовали императора и своих вождей. Алексей Комнин отозвался на приветствия величественным взмахом руки и стал медленно спускаться по ступенькам вниз. Гвардейцы, облаченные в кольчуги, стояли плотной стеной по обеим сторонам лестницы. Комит Радомир шел по правую руку от Гуго Вермондуа в нескольких шагах позади императора. Внезапно варанг, стоявший поодаль словно статуя, качнулся вперед, в руке у него блеснул нож. Венцелин издал предостерегающий крик, но опоздал – клинок уже вошел в ничем не прикрытую грудь комита Радомира. Площадь в ужасе замерла. Граф Вермондуа выхватил меч и наотмашь рубанул по голове убийцы. Это случилось так быстро, что Радомир и варанг упали почти одновременно. Когда Гуго склонился над комитом, тот еще дышал.

– Передай Венцелину, – с трудом прошептал Радомир, – пусть отомстит. И за меня, и за несчастного Сафрония.

– Кому он должен отомстить, комит? – попытался Гуго криком удержать отлетающую чужую жизнь.

– Он знает… – прохрипел Радомир. – Знает… Кахини…

Свита окружила императора стеной. Бароны обнажили мечи, но более ничего примечательного не случилось. Жизнь Алексея Комнина не нужна была убийце, он охотился за другим человеком. И эта охота оказалась удачной.

Глава 9. Битва при Дорилее.

Убийство известного военачальника, да еще на глазах императора потрясла не только византийцев, но и крестоносцев. После проведенного расследования было установлено, что высокородного Радомира убил брит по имени Хенгист, до этого верой и правдой, служивший императору на протяжении почти десяти лет. Конечно, русы и бриты порою ссорились друг с другом, случалось дрались, но до смертоубийства дело не доходило. Византийские чиновники на вопросы франков разводили руками. Гуго Вермондуа вслух помянул какого-то Кахини, имя которого перед смертью назвал Радомир. Но что из себя представляет этот Кахини и зачем ему понадобилось убивать комита, мог знать только Венцелин, а потому именно к нему шевалье де Лузарш обратился за разъяснениями.

– Кахини – человек, поднявший мятеж в крепости Святого Георгия. Мы помешали ему овладеть султанским золотом, вот он и отомстил комиту Радомиру, наняв для этой цели брита.

Объяснение это могло удовлетворить кого угодно, но только не благородного Глеба. Конечно, Кахини, кем бы он ни был, вполне мог затаить злобу на Радомира, помешавшему расторопному проходимцу овладеть сокровищами. Непонятно другое – как Кахини удалось привлечь на свою сторону варанга? По слухам, этот Хенгист не был сумасшедшим. У него наверняка имелась масса возможностей убить комита из-за угла, не привлекая к себе внимания. А он сделал это в присутствии императора, на глазах тысяч зрителей, не оставив себе ни единого шанса на спасение. И если бы не горячность Гуго Вермондуа, то Хенгиста могли захватить живым и вытрясти из него всю подноготную.

– Живым бы он не сдался, – покачал головой Алдар. – Скорее всего, Хенгист был федави. Так исмаилиты называют людей, готовых убивать во имя Аллаха. Я не исключаю, правда, что Кахини и Хенгист принадлежат к секте асассинов и служат Гассану ибн Сулейману. По слухам именно этот Гассан, которого называют еще и Старцем Горы, организовал убийство предыдущего румийского султана Мелик-шаха.

– Откуда ты все это знаешь? – удивился Лузарш.

– Слухами земля полнится, – усмехнулся Алдар. – После убийства высокородного Радомира, императорские агенты роют землю не только вокруг оплошавших варангов, но и вокруг моих туркополов. Они вообразили, что исмаилиты подбираются к басилевсу, и это вполне может быть правдой. Фатимиды ненавидят сельджуков, но и христиан им любить не за что. Убийством комита Радомира они дают понять Алексею Комнину, что его претензии на Сирию и Палестину встретят мощное противодействие. Исмаилит в рядах личной гвардии императора – это может напугать кого угодно.

– Хочешь сказать, что басилевс испугался?

– Во всяком случае, насторожился, – усмехнулся Алдар. – Он, конечно, не откажет франкам в поддержке, но не думаю, что эта помощь будет значительной.

– Мне показалось, что наш друг Венцелин, знает о Кахини гораздо больше, чем говорит.

– Хочешь совет, шевалье? – неожиданно расплылся в улыбке печенег. – Никогда не становись на пути Волка, вышедшего на охотничью тропу. В конце концов, у тебя будет масса возможностей потерять жизнь где-нибудь в Сирии или Палестине.

– О Белых Волках я слышал от одного старого сержанта, – задумчиво проговорил Глеб. – Так ты считаешь, что Венцелин оборотень, дорогой мой сенешаль?

– Все может быть, дорогой мой шевалье, – пожал плечами Алдар. – Я за себя самого не рискну поручиться, где уж мне ручаться за других.

Печенег по-прежнему служил в туркополах при великом примикарии Татикии, но собирался при первой же возможности переметнуться в лагерь крестоносцев. Во всяком случае, с Лузаршем он порывать не собирался и уже успел оказать ему ряд услуг. В свою очередь шевалье твердо обещал ему свою поддержку. Союз был выгоден обоим, а потому и франк, и печенег им дорожили.

– Мой тебе совет, шевалье, закупи как можно больше продовольствия и вина.

– Зачем?

– Переход в Сирию будет трудным. А вода в тех местах быстро портится.

У шевалье де Лузарша было две заботы: во-первых, собственная свита, состоявшая из пятнадцати сержантов-русов, пяти арбалетчиков и верного оруженосца Гвидо, во-вторых, золото, полученное от щедрого басилевса. Золото следовало где-то пристроить, дабы не потерять его во время похода. Вокруг лагеря крестоносцев крутилось немало купцов, готовых принять на хранение или выкупить любую добычу, но Лузарш этим хитрым бестиям не доверял. Справедливо полагая, что купцы свою выгоду не упустят и непременно обведут вокруг пальца доверчивого человека. Именно поэтому он решил обратиться за помощью к Венцелину.

– Я видел возле твоего шатра купца, одолжившего Гуго триста золотых марок.

– И что с того? – нахмурился Венцелин.

– Ему можно верить? – прямо спросил Лузарш.

– Корчага человек надежный, – усмехнулся Венцелин. – Меня он ни разу не подвел.

– Значит, он сумеет сохранить мое золото?

– Только сохранить? Деньги ведь можно приумножить.

– Я не ростовщик, – поморщился Лузарш. – Я даже готов заплатить ему за хранение.

– Корчага сейчас договаривается с благородным Гуго, ты можешь присоединиться к сделке.

Граф Вермондуа, при всей своей беспечности и показном простодушии, обладал деловой хваткой и отлично разбирался в людях. Именно поэтому он вцепился в купца Корчагу, киевлянина по месту рождения и истинного византийца по складу ума. С первой же встречи эти люди прониклись друг к другу искренней симпатией, и Лузарш нисколько не сомневался, что Корчага с Гуго договорятся к обоюдной выгоде. Тем не менее, когда Лузарш вошел в шатер брата французского короля, купец и граф о чем-то горячо спорили. Вермондуа, в отличие от Глеба, вовсе не собирался отказываться от выгод ростовщичества, но проценты, которые он требовал с Корчаги, казались тому завышенными. Торг шел на языке русов, который Гуго худо-бедно перенял у матери. Изредка спорщики переходили на латынь. Впрочем, Вермондуа и латынью владел в очень скудных пределах. Тем не менее, граф и купец пришли, в конце концов, к соглашению. С чем Лузарш их мысленно поздравил. Появление Глеба заставило Корчагу насторожиться, но Гуго лишь благодушно махнул рукой:

– Шевалье де Лузаршу я верю, как самому себе.

– Тем более что пришел я по той же надобности, – доверительно сообщил купцу Глеб.

Переговоры между Корчагой и шевалье не заняли много времени, поскольку Лузарш, в отличие от Гуго, никаких условий купцу не выставлял. Вермондуа хлопнул в ладоши, призывая слугу:

– Вино у меня отличное, купец. Сам султан Кылыч-Арслан его одобрил.

– Султан мужчина обстоятельный, – кивнул Корчага. – Его выбору можно верить.

– А ты что же, вел дела с Кылыч-Арсланом? – удивился Вермондуа.

– Так ведь Никея у нас под боком, – пояснил Корчага. – Как же такое хлебное место обойти. Я многих здешних беков и купцов знаю.

– А с Кахини ты тоже встречался? – спросил Лузарш, пристально глядя на Корчагу.

– Встречаться мне с ним не доводилось, – вздохнул купец, – но слышал о нем много нехорошего. Не наш он. Не торговец. У него свои интересы, у меня свои.

– А кто из никейских купцов мог бы рассказать о нем поподробнее? – спросил Глеб.

– Аршак разве что, – задумчиво покачал головой Корчага. – Его дом под боком у цитадели стоит.

– Аршак – араб?

– Нет. Он армянин. Родом из Эдессы. Но прижился в Никее, и даже с султаном поладил.

– Он шиит или суннит? – спросил Глеб.

– Аршак – христианин, – усмехнулся Корчага. – Только наше дело купеческое и угождать приходится всем. Так-то вот, шевалье. А золото твое я сохраню, можешь не сомневаться.

Лузарш отправился в Никею в сопровождении верного Гвидо. Определенной цели он перед собой не ставил, хотелось просто посмотреть на город, у стен которого крестоносцы простояли более месяца. Никея уступала размерами Константинополю, но превосходила все известные Лузаршу города, включая Париж. Город еще не оправился от испуга, вызванного боевыми действиями, и на крестоносцев обыватели поглядывали с опаской. Зато торговались безбожно, заламывая за любую вещь несусветную цену. Лузарш пока шел по торгу, успел поругаться со многими никейцами, благо здесь в ходу был именно греческий язык. Тем не менее, ему удалось приобрести у одного сирийца изрядный кусок шелка на новое сюрко, взамен старого, изрядно износившегося. Сюрко одевали поверх кольчуги, дабы прикрыть металл от безжалостных солнечных лучей, и избежать тем самым ожогов. Если верить знающим людям, в Сирии было еще жарче, чем в Вифании, а потому следовало заранее все предусмотреть. Глебу оценил цвет щелка – лазоревый, который наверняка должен был понравиться благородной Адели.

– Ты не знаешь, где находится дом купца Аршака? – спросил Глеб у сирийца.

– В двадцати шагах отсюда, благородный господин, – с готовностью отозвался торговец, донельзя довольный только что состоявшейся сделкой. – Видишь франка у дверей? Это и есть дом Аршака.

Положим, у дверей дома достопочтенного армянского купца стоял вовсе не франк, но Лузарш не стал поправлять сирийца. Зато он с обворожительной улыбкой на устах двинулся навстречу Венцелину, с которым расстался сегодня поутру. В руках у липового саксонца был кусок пергамента, скатанный аккуратной трубочкой. Увидев старого знакомого, Венцелин попытался было сунуть пергамент за пазуху, но в последней момент передумал. Рыцарь фон Рюстов в этот день пренебрег кольчугой, равно как и мечом. Одеждой он тоже не выделялся в никейской толпе. Что, однако, не помешало хитрому сирийцу без труда опознать в нем чужака.

– Собираешься писать письмо даме? – кивнул Лузарш на пергамент.

– Нет, – покачал головой Венцелин.

– А что же тогда привело благородного саксонца к дому армянского купца?

– Я получил у почтенного Аршака ключи к замку, расположенному в Сирии, – спокойно ответил рыцарь, насмешливо при этом глядя на Глеба.

– Ты хочешь сказать, что этой трубочкой можно взломать ворота хорошо укрепленной крепости? – с сомнением покачал головой Глеб.

– Мне не нужен замок, Лузарш, – спокойно сказал Венцелин. – Мне нужна женщина, которую там прячут. Если ты поможешь мне захватить Ульбаш, он будет твоим.

– Значит, ворота все-таки придется ломать?

– Нет, – возразил Венцелин. – В замок ведет подземный ход. А на этом пергаменте – его точное описание. Мы проникнем в замок тайно. Думаю, у нас с тобой хватит сил, чтобы справиться с его гарнизоном.

– Женщина та самая, о которой ты говорил? – прищурился на Венцелина Лузарш. – Дочь твоего князя?

– Да, – кивнул фон Рюстов.

– А Кахини? – напомнил ему Лузарш.

– С Хусейном я разберусь сам, – холодно бросил Венцелин. – Тебя, шевалье, наши счеты не касаются.

– Я хотел помочь, – обиделся Глеб. – Но решать, конечно, тебе.

Нет слов, прихватить замок в далекой Сирии было бы совсем неплохо. Вот только доверия к Венцелину фон Рюстову у Лузарша оставалось все меньше и меньше. Как-то странно пересеклись их с липовым саксонцем пути в этом чужом городе. Если верить Корчаге, то купец Аршак был деловым партнером, а то и другом Кахини. Но ведь именно этого таинственного человека комит Радомир назвал своим убийцей. Однако Венцелин вместо того, чтобы отомстить Кахини, отправляется в дом его подручного, дабы получить ключ к сирийскому замку Ульбаш. Похоже, этот странный рус действительно охотится за дочерью князя, но это вовсе не означает, что он собирается вернуть ее отцу. Глеб припомнил разговор, подслушанный в замке Лузарш. Мэтр Жоффруа обещал императору Генриху добыть царскую кровь для магического обряда. А что если дочь князя Владимира Монамаха и является той женщиной, без которой этот обряд невозможен? И это именно за ней охотятся Вальтер фон Зальц и Венцелин фон Рюстов, дабы угодить германскому императору. Ведь эти двое месяц назад встречались на постоялом дворе дядюшки Афрания и наверняка о чем-то договорились. Венцелин очень хотел повидаться с Кахини, для этого он и отправился в крепость Святого Георгия. И, очень может быть, эта встреча состоялась. Да Кахини не удалось украсть султанское золото, но жизнь свою он спас. И обрел свободу. Единственный из всех мятежников, находившихся в крепости. Но комит Радомир его опознал. Не мог он не опознать человека, с которым был хорошо знаком. Ведь это именно Кахини был известен в Константинополе под именем Симона. Именно он был частым гостем язычника Избора, отца Венцелина. Вот почему устранили Радомира. Он мешал не только Кахини, он мешал Венцелину, ибо мог сорвать его далеко идущие планы. Скорее всего, Венцелин и был тем ведуном-изменником, который собирался добыть таинственное око Соломона для императора Генриха. Но в этом случае, следует ли Глебу ему помогать? Если этот камень действительно окажется чудодейственным, то для Европы наступят скорбные времена. Ибо мир еще не видел более честолюбивого человека, чем император Генрих. Чего доброго этому безумцу мало будет Италии, и он обрушится на соседнюю Францию, дабы вырвать у Капетингов их почти призрачную власть.

– Послушай, Гуго, ты когда-нибудь слышал об оке Соломона?

Граф Вермондуа сонно покачивался в седле. Жара стояла невыносимая, и у многих благородных шевалье стали плавиться мозги. Крестоносцы отправились в Сирию двумя колоннами. Первая, которую возглавляли Роберт Нормандский и Боэмунд Тарентский, опережала вторую на дневной переход. Кто придумал такой порядок движения, Глеб понятия не имел, но в том, что этот человек не блещет умом, он практически не сомневался. Трудно сказать, что испытывали рыцари Роберта и Боэмунда, продвигаясь по этой выжженной солнцем каменистой земле, но все остальные крестоносцы, шедшие по их следам, подвергались неимоверным страданиям. Им не хватало воды, поскольку редкие в этих местах колодцы были вычерпаны до дна. И если благородные шевалье могли возместить недостаток влаги вином, то изнуренные жаждой лошади падали одна за другой. Поговаривали, что где-то там впереди протекает полноводная река Порсук, способная напоить своими водами все крестоносное войско, но Глебу в это уже не верилось. Дабы не сгубить лошадей, он приказал напоить их вином, чем вызвал истерический смех у благородного Гуго.

– Какой еще Соломон? – вяло удивился граф, поворачивая к шевалье лицо, обожженное солнцем.

– Царь иудейский, – пояснил Лузарш.

– А разве он был одноглазым? – удивился Вермондуа.

– Речь идет о камне, дающим власть над миром.

– Если бы твой Соломон действительно обладал такой властью, то он выбрал бы для проживания более удобное место. Говорят, что в Палестине еще жарче, чем здесь. И кроме колючек для верблюдов, там больше ничего не растет.

Рассуждения Вермондуа по поводу библейской истории показались Лузаршу здравыми. Но это вовсе не означало, что они были верными. Соломон действительно жил в жаркой Палестине, но ведь и крестоносное воинство отправлялось туда же. Конечно, цели у баронов и рыцарей были благородными – не допустить надругательства над верой, но, возможно, и Соломон руководствовался теми же соображениями. А когда речь идет о вере, то все рассуждение о здравомыслии, это не более чем сотрясение воздуха. И Лузаршу следует это учесть.

– По-моему, кто-то скачет? – прищурился Вермондуа в сторону горизонта.

Если это был гонец, посланный Робертом Нормандским или Боэмундом Тарентским, то ему следовало посочувствовать, ибо он проделал немалый путь в невыносимо жаркий день. Но куда большую жалость у Лузарша вызвала лошадь отчаянного наездника, которая пала на пропеченную солнцем землю буквально в десяти шагах от благородного Гуго. Гонец поднялся с земли только после того, как расторопный оруженосец Гвидо влил ему в горло изрядную порцию вина.

– Да это Томас де Марль, – опознал, наконец, посланца Роберта Нормандского граф Вермондуа. Шевалье де Марль родился в Англии. Его отец высадился на остров вместе с Вильгельмом Завоевателем, и наверняка получил от щедрого герцога, ставшего королем, богатый удел. Что, впрочем, не помещало его сыну в свою очередь отправиться в чужие земли в поисках удачи. Впрочем, не исключено, что Томасом де Марлем двигало благочестие.

– На нас напали, – прохрипел несчастный шевалье. – Наш лагерь окружен сельджуками. Герцог Нормандский ждет от тебя поддержки граф Вермондуа.

Роберт Короткие Штаны был человеком высокомерным, и уж если он взмолился о помощи, то значит, дела обстоят из рук вон плохо. К сожалению, ни Вермондуа, ни Готфрид Бульонский, ни Раймунд Тулузский не обладали магическим даром. Святыми они тоже не были и не умели творить чудеса. А потому взоры всех баронов, собравшихся на совет, обратились в сторону папского легата. Епископ Адемар де Пюи в молодые годы был рыцарем и участвовал во многих военных компаниях. Именно поэтому ему хватило опыта, чтобы практически сразу оценить ситуацию, в которую попали люди Роберта и Боэмунда. Крестоносцы разбили свой лагерь у реки Порсук, поближе к воде. Решение, в общем-то, понятное, учитывая невыносимую жару, непривычную для европейцев, но, к сожалению, они не озаботились безопасностью и жестоко за это поплатились. Кылыч-Арслан, разбитый у Никеи, но далеко еще не сломленный, договорился с эмирами, включая даже своего лютого врага Гази Данишименда, и собрал огромную армию, о численности которой крестоносцы могли только догадываться. Сельджуки заняли холмы, господствующие над местностью, и обстреливали лагерь Роберта и Боэмунда практически непрерывно. Это не считая трех яростных атак на практически не защищенный лагерь, который крестоносцы отразили с большим трудом и чудовищными потерями.

– Мы не можем атаковать сельджуков, – почти прорычал шевалье де Марль, человек молодой и нетерпеливый. – Мы не можем даже уйти с этого проклятого места – сельджуки перебили почти всех наших лошадей. Думайте быстрее, господа, иначе мы потерям половину армии.

Благородный Томас проделал путь от реки Порсук за полдня, ибо выехал он из лагеря, когда солнце стояло в зените, а сейчас оно уже клонилось к закату. На этом пути он потерял трех лошадей и двух сопровождавших его сержантов. Рыцарской коннице для подобного перехода потребуется куда больше времени, скорее всего, целая ночь. И еще большой вопрос сумеют ли люди, а главное лошади, истомленные жаждой, не просто преодолеть гигантское расстояние, но и вступить в битву с отдохнувшими и превосходящими их числом сельджуками.

– На пути у нас будет озерцо, – пояснил Томас де Марль, – Оно почти пересохло, но для коней воды хватит.

– А ночью ты его найдешь? – засомневался граф Тулузский.

– Найду, – уверенно ответил рыцарь. – Ночи здесь короткие и лунные.

Окончательное решение принял Адемар де Пюи, а бароны хоть и без большой охоты, но согласились с епископом. Конечно, риск был чудовищным. Но и бросать на произвол судьбы половину армии было просто безумием. Разгромив Роберта и Боэмунда, Кылыч-Арслан бросит своих опьяненных победой сельджуков на уцелевших крестоносцев, и тогда об Иерусалиме придется забыть надолго, если не навсегда. Дабы ускорить продвижение, крестоносцам пришлось оставить обозы под присмотром пехоты, состоявшей из простолюдинов. Что не понравилось благородным шевалье. У многих в обозе были немалые ценности, не говоря уже о женщинах и детях. Пришлось Адемару де Пюи выделить пятьсот рыцарей и сержантов во главе с Леоном де Менгом и Гийомом Шерпентье для сопровождения обоза.

Рыцарская конница выступила в поход, когда стемнело. Многие рассчитывали, что с наступлением ночи, жара спадет, но просчитались. Конечно, солнечные лучи уже не прожигали спины, но духота стояла такая, что нечем было дышать не только людям, но и животным. Хуже всего было тем, у кого не было заводных лошадей. Оружие и доспехи пришлось приторочить к седлу. Но кони, предназначенные для боя, не могли тащить на себе такую тяжесть на протяжении всей ночи, а потому падали без сил. Когда крестоносцы добрались, наконец, до обещанного Томасом де Марлем озерка, численность их уменьшилась едва ли не наполовину. Адемар де Пюи оставил графа Сен-Жилля с ослабевшими шевалье поджидать отставших, а сам встал во главе его провансальцев. Это решение оказалось разумным и позволило увеличить скорость передвижения едва ли не вдвое. Вместе с первыми лучами солнца крестоносцы увидели на горизонте смутные очертания довольно большого города. Похоже, безумная скачка по выжженной земле подходила к концу.

– Это Дорилей, – подтвердил догадку Лузарша Томас. – Мы обошли его стороной. До лагеря отсюда рукой подать. Я бы на вашем месте облачился в кольчуги, благородные шевалье.

Здесь же, у Дорилея крестоносцы разделились на два отряда. Один из которых, под руководством Вермондуа и Бульонского, должен был атаковать сельджуков в лоб, а другой, возглавляемый Адемаром де Пюи, – с тыла. Для чего провансальцы должны были скрытно обогнуть холм, прячась в зарослях, и напасть на Кылыч-Арслана в том месте, где он их менее всего ожидал. Это маневр многие бароны и рыцари считали безумным. Провансальцы плохо знали местность и могли напороться на турок раньше, чем основные силы отвлекут их внимание на себя. Однако папский легат, придумавший этот план, упорно стоял на своем, и Гуго с Готфридом вынуждены были, скрепя сердцем, с ним согласиться.

Сельджуки до того были уверены в своем превосходстве над разместившимися на берегу реки Порсук крестоносцами, что даже не пытались атаковать их ночью. Более того, они не спешили штурмовать лагерь и с рассветом, что позволило Вермондуа и Бульонскому вывести своих людей на исходные позиции без большой спешки. Сельджуки, осыпавшие лагерь градом стрел, обнаружили новых врагов далеко не сразу. Трудно сказать, почему столь опытный полководец, как Кылыч-Арслан не выслал дозорных к Дорилею. Видимо, он был абсолютно уверен, что крестоносцы не успеют за ночь прийти на помощь к своим осажденным товарищам. Зато он готовился бросить на лагерь Роберта и Боэмунда едва ли не все имевшиеся у него под рукой силы. Томас де Марль сильно покривил душой, когда говорил о рве, которым крестоносцы окружили свой лагерь. В лучшем случае это можно было назвать канавой, которую резвые степные кони преодолеют в один мах. Видимо, Роберт и Боэмунд это отлично понимали, а потому и вывели рыцарей за пределы лагеря. К сожалению, коней сумели сохранить меньше половины крестоносцев, остальные готовились к битве в пешем строю, выстраиваясь в фалангу под градом летящих с ближайших холмов стрел. Дабы хоть как-то спастись от обстрела, рыцари попятились к самому берегу, что сразу же сделало их положение практически безвыходным. Поскольку в случае поражения отступать им, в сущности, было некуда. Сельджуки уже катились с холмов все сокрушающей лавиной. Численностью они едва ли не впятеро превосходили рыцарей Роберта и Боэмунда, обреченный волею румийского султана на скорую и бесславную гибель. Гуго Вермондуа, возглавлявший авангард рыцарской конницы, опустил копье. Его примеру последовали все рыцари, расположившиеся в первом ряду крестоносцев, изготовившихся к броску, включая Лузарша и Венцелина.

– А как же око Соломона? – неожиданно спросил Глеб у лже-саксонца.

– Это ты о чем? – холодно отозвался Венцелин.

– Мне почудилось, что сам царь Соломон смотрит на нас не дремлющим оком, – усмехнулся Глеб.

– Обратись либо к лекарю, либо к Богу, – посоветовал Венцелин. – У тебя видения.

– К лекарю уже поздно, – вздохнул Лузарш. – А к Богу в самый раз.

– Вперед, – крикнул граф Вермондуа, и рыцарская конница сорвалась с места.

Удар крестоносцев пришелся во фланг наступающим сельджукам и явился для тех полной неожиданностью. В отличие от турок, всегда атаковавших плотной массой, крестоносцы практически всегда выстраивались стеной в два, максимум в три ряда. В этот раз их порядки растянулись на тысячу шагов, и охватили едва ли не всю лаву. Лучники ни чем не могли помочь попавшей в беду коннице, ибо стреляя по врагу, они неизбежно попадали в своих. Сельджуки попытались развернуть коней в сторону атакующих крестоносцев, но это оказалась далеко не простым делом. Ибо любая остановка была чревата для смельчаков гибелью – их сминали собственные товарищи, летящие вниз с холма. Крестоносцы сполна воспользовались неразберихой, царившей в рядах сельджуков. В наступление перешли конные и пешие рыцари Боэмунда и Роберта, сумевшие сдержать первый удар. Единственным выходом для растерявшихся сельджуков было отступление влево, вдоль берега реки, но именно там их уже поджидали провансальцы епископа Адемара. Турки смешались в клубок и, похоже, окончательно утратили веру в грядущую победу. Во всяком случае, думали они больше о бегстве, чем о сопротивлении. Лузарш, увлеченный битвой, все-таки успел бросить взгляд на холм, где расположился Кылыч-Арслан с пышной свитой. Если бы султан рискнул бросить в сечу своих гвардейцев, то это могло изменить ситуацию в пользу сельджуков, но Кылыч-Арслан почему-то медлил. Возможно, просто не успел оценить происходящее и принять единственно правильное решение.

– Венцелин, – окликнул рубившегося рядом руса Лузарш и указал окровавленным мечом на вершину холма.

К счастью, Венцелин его понял и увлек вслед за отчаянным шевалье не только своих сержантов, но два десятка рыцарей. Отряд крестоносцев был невелик и насчитывал едва ли сотню всадников, но их прыть повергла в панику не только султана, но и окружающих его эмиров. Вместо того чтобы ударить на рыцарей Гуго Вермондуа, уже почти утонувших в сельджукском море, они обрушились на провансальцев епископа Адемара и сумели прорвать их ряды. В образовавшуюся брешь ринулись не только гвардейцы султана, но и все уцелевшие турки, оставляя поле битвы победителям. Бегство стало повальным, но уйти удалось далеко не всем. Более тридцати тысяч сельджуков так и остались лежать бездыханными на берегу реки Порсук, равнодушно катившей свои мутные воды в сторону моря. Это был разгром, подобного которому сельджукам до сей поры не доводилось переживать. Битва под Дорилеем ознаменовала собой конец румийского султаната, о чем баронам не без удовольствия сообщил Татикий. Великий примикарий привел своих пельтастов к реке Порсук, когда в их помощи никто уже не нуждался. Впрочем, винить византийцев было не в чем. К месту битвы пешие пельтасты все равно бы не поспели, даже если бы проделали весь путь от Никея до Дорилея бегом.

Узнав о поражении Кыдыч-Арслана, стоявший в Дорилее турецкий гарнизон сложил оружие. А старейшины города тут же отдались под власть византийского императора. Об этом расторопный Татикий на всякий случай умолчал, тем более что крестоносцы не собирались нападать на мирный город, населенный преимущественно христианами. Раздувшиеся от спеси бароны рвались в Антиохию, один из самых крупных городов не только в Сирии, но и, пожалуй, на всем Востоке. Из Антиохии открывался путь на Иерусалим, объявленный главной целью похода. Впрочем, среди крестоносцев были и такие, которые считали, что без освобождения всей Сирии и создания на ее землях надежного тыла, поход на Иерусалим может закончиться неудачей. Особенно по этому поводу усердствовали Боэмунд Тарентский и Раймунд Тулузский.

– Боюсь, что одной Антиохии нам будет мало, – поддержал обеспокоенных вождей Готфрид Бульонский. – Я бы подумал и о других городах, в частности об Эдессе.

– Но Эдесса находится в стороне от нашего пути, – попробовал возразить Готфриду Роберт Нормандский.

– Зато она расположена на полпути между Антиохией и Багдадом, – возразил ему Боэмунд. – А именно халиф Багдада объявил нам священную войну.

Разумеется, все остальные бароны не были настолько простодушны, чтобы поверить в искренность Готфрида и Боэмунда. Гуго Вермондуа оказался среди тех, кто сразу же смекнул, что дележка пирога началась и надо держать ухо востро, чтобы не остаться с носом. До Антиохии еще было очень далеко, но победа при Дорилее давала крестоносцам возможность проделать оставшуюся часть пути без больших неприятностей. Если, конечно, они не рассорятся между собой на пороге победы.

– Я хотел бы напомнить вам, благородные шевалье, что все мы принесли оммаж императору Алексею.

– Мы об этом помним, – усмехнулся Боэмунд. – Но византийцы, похоже, забыли. Во всяком случае, басилевс, не торопиться к нам на помощь. По моим сведениям, он расширяет границы своей империи на восток, не очень-то считаясь с нашими интересами.

– Тем не менее, корпус пельтастов он нам выделил, – поддержал благородного Гуго Роберт Фландрский.

– Было бы лучше, если бы он помог нам с лошадьми и продовольствием, – буркнул злопамятный Готфрид Бульонский.

Проблем с продовольствием у крестоносцев пока что не возникало, но это вовсе не означало, что они не появятся в дальнейшем. По слухам, разбитый вдребезги Кылыч-Арслан уже отдал приказ засыпать на пути христиан колодцы и уничтожать все запасы, не считаясь с местным населением. Что же касается лошадей, то их катастрофически не хватало. Непривычные к местной жаре несчастные животные гибли, а заменить их лошадьми местной породы далеко не всегда удавалось. Местные были хоть и резвее пришлых, зато уступали им в выносливости. Тяжеловооруженный рыцарь становился порой непосильной ношей даже для самых крупных здешних жеребцов, и они падали во время битвы.

– Я напишу письмо императору Алексею, – пообещал Гуго Вермондуа. – Среди моих шевалье тоже появились безлошадные.

– Ты проверь их седельные сумки, – ехидно посоветовал графу Сен-Жилль. – Золото – металл тяжелый.

Вермондуа обиделся и тут же пожелал большей резвости коню благородного Раймунда, дабы тот поспевал к началу битвы. Теперь пришла очередь багроветь уже графу Тулузскому, хотя, по мнению многих баронов, присутствовавших на совете, проблема не стоила выеденного яйца. Просто расторопному шевалье де Лузаршу опять несказанно повезло. Его сержанты первыми взлетели на холм, где раскинули свой стан Кылыч-Арслан и союзные ему эмиры. И хотя захваченная ими добыча была много скуднее той, что крестоносцы взяли под Никеей, споры о ее дележе еще не утихли. Конечно, Лузарш, захвативший султанский обоз, вправе был претендовать на большую долю, но среди рыцарей нашлись и такие, которые сочли эту долю чрезмерной.

Путь в Сирию показался многим крестоносцам дорогой в ад. Пожалуй, никогда еще за время похода они не терпели таких лишений. Местность и без того была голой и пустынной, но Кылыч-Арслан, разъяренный неудачей, приказал вывести оттуда всех жителей и сжечь урожай. Крестоносцам потребовалось десять дней, чтобы добраться до Икония, где они рассчитывали передохнуть и пополнить запасы продовольствия. Увы, город был практически пуст. Сельджуки выгребли все зерно из местных хранилищ и отравили воду в колодцах. Теперь голодали уже не только простолюдины, но и благородные шевалье. Лошади гибли от бескормицы в таких количествах, что их тушами была устлана едва ли не вся дорога от Иконии до Соленого озера. Озеро, вода в котором действительно оказалась соленой, крестоносцы обошли стороной. По слухам, в этих безводных степях находился оазис, где вода падала со скал под веселый шелест зеленой листвы. Об этом оазисе грезили все умирающие от жажды люди, включая женщин и детей, но нашел его удачливый шевалье де Лузарш. Он поклялся спасти от смерти впавшую в забытье Адель и сдержал слово. Сержанты Глеба и Венцелина обрушились на сельджуков, томившихся в засаде у водопада, с таким пылом, что буквально смели их со своего пути. Этот оазис стал спасением не только для Адели де Менг, но и для всей крестоносной армии, поредевшей едва ли не на четверть от выпавших на долю людей невзгод. Здесь у благословенного потока паслись не только овцы, но и лошади. Пастухов приход крестоносцев скорее огорчил, чем обрадовал, но, по крайней мере, им щедро заплатили за отобранных силой животных.

После короткого отдыха крестоносцы вновь двинулись вперед, где вначале сентября, у Галикийских ворот состоялась их последняя битва с сельджуками Кылыч-Арслана. Турки попытались перекрыть ущелье, по которому пролегал один из немногих путей с Анатолийского плоскогорья на богатую равнину Киликии. Сельджуки и крестоносцы сошли лоб в лоб среди каменных громадин, равнодушных к чужой жизни и смерти. Места для маневра не было. Крестоносцы отказались от своего обычного построения стеной и ломили вперед клином, поставив в авангард лучших своих бойцов. В этой короткой, но жуткой схватке шевалье де Лузарш потерял боевого коня, который служил ему верой и правдой от самого Константинополя. Глеб мог потерять и жизнь, но его выручил Венцелин, посадивший безлошадного шевалье на круп своего храпящего от неимоверной тяжести жеребца. Этой двойной ноши, гнедой жеребец не выдержал и тоже пал на каменистую почву, но уже после того, как сельджуки обратились в бегство. Битва была выиграна, путь в Северную Сирию открыт, но среди вождей опять начался разлад. Никто не знал, что ждет их в Киликии, куда отступили сельджуки Кылыч-Арслана. Скорее всего, выжженная земля. Именно поэтому большая часть крестоносцев свернули на северо-восток, в горы Кападокии, где рассчитывали найти поддержку у местного христианского населения.

– А мы куда пойдем? – спросил у Венцелина шевалье де Лузарш, с трудом приподнимаясь с телеги.

– Мне нужен замок Ульбаш, – спокойно отозвался Венцелин. – А он находится в Сирии, на берегу Оронта.

– А ты уверен, что мы его возьмем? – засомневался Глеб, оглядывая своих утомленных походом сержантов. – У меня осталось пять лошадей на тринадцать человек. Твоя свита, Венцелин уменьшилась едва не на половину. А всего у нас с тобой под рукой тридцать бойцов. С таким количеством людей не берут замки.

– Я договорился с Бланшаром, он приведет мне на подмогу еще человек двадцать, – стоял на своем упрямый рус.

– Нас будет пятьдесят, – быстро подсчитал Лузарш. – Но этого все равно мало.

– Тебе нужен замок? – насмешливо покосился на приунывшего шевалье Венцелин.

– Нужен.

– В таком случае следуй за мной, и ты его получишь!

– В Сирию, – махнул рукой своим людям Лузарш. – И будь что будет.

Глава 10. Эдесса.

Вальтер фон Зальц так жаждал попасть в Эдессу, что приложил максимум усилий, дабы убедить Болдуина, двоюродного брата Готфрида Бульонского, предпринять эту во всех отношениях выгодную экспедицию. Болдуин проделал по Киликии немалый путь прежде, чем достичь города Мораша, где уже скопилась значительная часть армии крестоносцев перед решающим броском на Антиохию. И, надо сказать, путь Болдуина не был усыпан розами. Он успел крупно повздорить с благородным Танкредом, племянником Боэмунда Тарентского из-за города Тарса. Взаимные претензии нурманов и лотарингцев зашли так далеко, что спор между ними завершился кровопролитной схваткой. Эта стычка могла иметь очень серьезные последствия, и только вмешательство епископа Адемара утихомирило страсти. Тарс так и остался за лотарингцами, а Танкреду, в возмещение за нанесенную обиду и пролитую кровь, достался порт Александретта, важный стратегический пункт на Средиземном море. Дабы не искушать судьбу и не раздражать Боэмунда Тарентского, разгневанного хамскими действиями молодого Болдуина, Готфрид Бульонский настоятельно посоветовал своему брату, прислушаться к дельному совету благородного рыцаря фон Зальца и убраться на время из Мараша куда-нибудь подальше.

– А почему ты так уверен, что этот город сам упадет к нам в руки? – раздраженно спросил Болдуин у долговязого рыцаря.

– Эдесса армянский город, – пояснил Вальтер. – Сельджуки захватили его десять лет назад. Однако городом и окрестными землями по-прежнему управляет князь Торос, христианин по вероисповеданию. После того, как мы разбили Кылыч-Арслана, у него нет другого выбора, как только стать под руку Алексея Комнина.

– Ну а я тут при чем? – буркнул Болдуин.

– Ты вассал басилевса, которому тот поручил управление Эдессой и соседними крепостями.

– Ничего он мне не поручал! – возмутился Болдуин.

– А кто об этом знает? – усмехнулся криво фон Зальц. – Князь Торос и его вельможи? Они спят и видят, как бы поскорее встать под руку влиятельного среди крестоносцев лица, дабы избежать разорения родного города.

Благородный Болдуин, несмотря на молодость, был человеком хватким и наглым, что он уже успел доказать не только врагам, но и союзникам. Умом он, по мнению Вальтера фон Зальца, не блистал, но при хорошем советнике вполне мог вершить великие дела. Ибо у этого конопатого и длиннорукого мальчишки имелся надежный тыл в лице старшего брата Готфрида и его многочисленных рыцарей. Уж если Болдуину удастся прибрать к рукам богатейшую Эдессу, то Готфрид Бульонский разобьется в лепешку, но не позволит никому обидеть родного брата.

Болдуин поверил своему советнику только тогда, когда две крепости между Эйтнабом и Евфратом раскрыли перед ним ворота. А спустя еще несколько дней благородный Болдуин Бульонский вступил в Эдессу во главе восьмидесяти рыцарей. Этот город, лежавший на торговом пути из Месопотамии в Сирию, был настолько богат и велик, что крестоносцы невольно почувствовали робость. Если бы князю Торосу пришла в голову мысли, вышвырнуть из своего города незваных гостей, он сделал бы это без особых усилий. К счастью для Болдуина правитель Эдессы был стар и мудр. Князь Торос в свое время сумел угодить Алексею Комнину и получил от него высокий титул куропалата. Поладил он и с румийскими султанами, сначала с Мелик-Шахом, потом с Кылыч-Арсланом. И уж тем более он не собирался ссориться в нынешние смутные времена с единоверцами из далекой Европы, в короткий срок сокрушившими сельджукский султанат, созданный, казалось, на века. Правитель Эдессы принял благородного Болдуина с величайшей пышностью и оказал ему почести, достойные коронованных особ. Тороса окружала многочисленная свита из местных вельмож и купцов, облаченных в столь богатые и яркие одежды, обвешанных таким количеством драгоценностей, что у рыцарей скулы свело от зависти. Дворец правителя Эдессы оказался под стать своему хозяину. Здесь даже крыльцо было отделано мрамором, не говоря уже о внутренних помещениях. Облаченные в кольчуги и поношенные сюрко крестоносцы почувствовали себя самозванцами на чужом пиру. Болдуин далеко не сразу освоился среди всей этой восточной роскоши. Вальтеру фон Зальцу пришлось дважды ткнуть молодого графа кулаком в бок, чтобы вернуть ему утерянное равновесие. Что же касается Тороса, то на него скромность отважного крестоносца произвела очень хорошее впечатление. И когда князь обратился к лотарингцам с приветственной речью, в его тоне чувствовались отеческие нотки. В качестве толмача выступал человек средних лет, облаченный в роскошную парчу и, видимо, занимающий в свите князя Тороса далеко не последнее место. На чужом языке он говорил практически без акцента, и слегка растерявшийся Вальтер хоть и не без труда опознал в нем мэтра Жоффруа, виденного рыцарем прежде только однажды, в замке Лузарш. Тогда Жоффруа смотрелся в лучшем случае купцом средней руки, отправившимся по торговым делам в соседний город. Немудрено, что фон Зальцу потребовалось столько времени, чтобы опознать в знатном и богатом вельможе своего давнего знакомца. Князь Торос с охотою согласился принять в своем городе гарнизон крестоносцев во главе с вассалом Алексея Комнина благородным Болдуином и разделить с ним бремя власти. Причем крестоносцев он не называл иначе, чем «освободители», «единоверцы» и «благодетели». Речь князя была длинной и по-восточному витиеватой. По большому счету он Болдуину ничего не обещал, кроме гостеприимства и ничем в его пользу не поступился. Однако ослепленный блестящим приемом лотарингец уже вообразил себя соправителем благородного Тороса. Тем не менее, у него хватило ума и такта, чтобы поблагодарить князя и его вельмож за гостеприимство и готовность содействовать главной цели крестового похода – освобождению Гроба Господня.

После пышного приема состоялся пир, где Болдуин, уставший от впечатлений и вина, едва не уснул за столом. И только благодаря титаническим усилиям Вальтера фон Зальца, лотарингец не только смог выйти из-за стола, но и сесть на коня, подаренного ему щедрым князем. Конь был хорош и наверняка стоил целого состояния. Впрочем, Болдуин подарка не оценил, и благодарить Тороса от его имени пришлось Вальтеру. Армянского князя этот инцидент скорее позабавил, чем обидел, и он благодушно помахал рукой вслед крестоносцам, покидающим цитадель, где находился его дворец.

Лотарингских рыцарей разместили в домах эдесской знати, причем Вальтер фон Зальц и окончательно сомлевший Болдуин воспользовались гостеприимством почтенного Самвела, самого красноречивого из армянских вельмож.

– Прежде тебя звали иначе, дорогой Самвел, – усмехнулся в отросшие усы Вальтер, когда они, наконец, остались с хозяином наедине.

– Я не обижусь, благородный рыцарь, если ты будешь называть меня мэтром Жоффруа. Объясни мне только, зачем ты приехал в Эдессу?

– Меня отправил сюда человек, присланный протовестиарием Михаилом. Я должен был найти в Эдессе купца Аршака и получить от него дальнейшие указания.

– Не в Эдессе, рыцарь, а в Никее! – всплеснул руками Жоффруа, оказавшийся на поверку Самвелом. – Я полагал, что ты уже захватил замок Ульбаш, где находится нужная тебе женщина.

– Какой еще Ульбаш? – растерялся Вальтер. – И при чем здесь Никея? Я еще не выжил из ума, почтенный Самвел. Либо ты сам что-то напутал, либо – протовестиарий Михаил.

– Ты был на постоялом дворе дядюшки Афрания? – нахмурился Жоффруа.

– Был.

– Твой собеседник показал перстень?

– Показал, – кивнул фон Зальц. – Точно такой же, как у меня. Я не мог ошибиться.

– Как он выглядел?

– Черноволосый. Лет тридцати. Все время улыбался.

– Талчи уже далеко за сорок, – рассердился Жоффруа. – Он поседел от невзгод. А улыбки на его лице я не видел никогда. Похоже, нас обоих провели, благородный Вальтер.

– Ты меня огорчил, почтенный Самвел, – нахмурился фон Зальц. – Но еще больше огорчится человек, пославший меня за царской кровью. Нанятый им корабль уже стоит в порту Александретты. Я говорил с кормчим, он готов отправиться в обратный путь хоть завтра.

– Ему придется подождать, – вздохнул Жоффруа. – Но неужели он меня предал?

– Кто он – кормчий?

– Михаил, – покачал головой мэтр. – Нет, это невероятно. Зачем ему так рисковать?!

– А этот Талчи, он надежен? – спросил Вальтер. – Может, ты ему мало заплатил, и он нашел более щедрого нанимателя.

– Турок не мог предать, – резко возразил Жоффруа. – Ему был обещан рай. Какой дурак откажется от общества гурий ради пригоршни золота.

– А кто они такие, эти гурии?

– Женщины, ублажающие правоверных в райских кущах.

– Твоих гурий может вообще не быть, – махнул рукой Вальтер. – А золото всегда под рукою.

– Талчи их видел, рыцарь! – усмехнулся Жоффруа. – Щупал собственными руками. Они ублажали его плоть.

– И он был настолько глуп, чтобы сбежать из рая? – насмешливо спросил фон Зальц.

– Он не сбежал, его оттуда выкинули по приказу сейда. Но обещали вернуть обратно, если он будет верно служить наместнику Аллаха на земле.

– А кто такой сейд?

– Мой друг и повелитель. Впрочем, тебе лучше не знать наших тайн, рыцарь.

– Но почему же, – улыбнулся фон Зальц. – Я бы и сам, возможно, не отказался от гурий, если бы верил в них так же, как ты. Во всяком случае, я жалею, что разминулся с твоим Талчи. Любопытно взглянуть на человека, которого вышвырнули из рая.

– Талчи, скорее всего, уже мертв, – холодно бросил Жоффруа. – Но человека, побывавшего в раю и ласкавшего гурий собственными руками, я тебе покажу, рыцарь.

– Извини, если я задел твои религиозные чувства, – спохватился фон Зальц. – Я не знал, что ты мусульманин.

– Я и мусульманин, и христианин, и иудей, благородный Вальтер, но тебе этого пока что не понять. Ты человек не посвященный. Ты человек Запада, а не Востока. К тому же ты слишком зависим от предрассудков.

– Это правда, Жоффруа, – мрачно кивнул головой Вальтер. – Наверное, я никогда не увижу гурий, зато я видел Черного бога славян, вызванного из преисподней императором Генрихом. Говорят, что Черный бог, это и есть Сатана. А мы приносили ему жертвы.

– Зачем ты мне это рассказываешь? – удивился Жоффруа.

– Я хочу, чтобы ты знал, с кем имеешь дело, – спокойно произнес Вальтер.

– И чем закончилась ваша черная месса?

– Папа Григорий Гильдебранд умер, а Генрих, отлученный им от церкви и потерявший все, вновь стал императором. И теперь у него свой папа под рукой.

– Ты имеешь в виду Урбана? – спросил Жоффруа.

– Нет, Гиберта. Многие называют его лже-папой, ну и что с того. Если Бог и Сатана равны по силе, то почему я должен почитать Бога, а не Сатану?

– А они равны?

– Я имел случай в этом убедиться, – кивнул уверенно фон Зальц.

– Но это ведь чудовищный риск, рыцарь, – покачал головой Жоффруа. – Союз с Сатаной чреват большими неприятностями.

– Именно поэтому нам нужна царская кровь и око Соломона, – нахмурился фон Зальц. – Ведун обещал нам не только власть, но и полное очищение.

– Ты ему веришь?

– Этот человек из Арконы умеет договариваться с небом, – спокойно произнес Вальтер.

Слухи о том, что Генрих путается с сатанистами-николоитами, доходили до ушей Хусейна Кахини, но он никак не предполагал, что император лично участвовал в их странных и опасных мистериях. Впрочем, жажда власти порой толкает людей на чудовищные поступки. А Генрих был властолюбив. За свою жизнь Кахини не боялся. Но ссорится с императором, он не собирался. Коварный Генрих мог отыграться на его друзьях в Европе, чего ни в коем случае нельзя было допустить. В предательство протовестиария Хусейн не верил. По той простой причине, что сиятельному Михаилу оно было невыгодно. Тем не менее, кто-то вмещался в тщательно разработанный план даиса и обернул ситуацию к своей пользе. У Кахини были свои осведомители не только в Константинополе, но и во дворце протовестиария. Он знал о людях, пользовавшихся гостеприимством сиятельного Михаила, если не все, то очень многое. Гуго Вермондуа он отверг почти сразу. Брату французского короля незачем было вмешиваться в чужую интригу. Зато внимание Кахини привлекли два человека, отлично говорившие по-гречески, – шевалье Глеб де Руси и рыцарь из Саксонии Венцелин фон Рюстов. Последний почти сразу отметился в постели прекрасной Зои. А эта женщина была слишком горда, чтобы грешить со всеми без разбора. Кто-то из двух людей, де Руси или фон Рюстов, а возможно и оба вместе, дважды помешали Хусейну Кахини. В первый раз, это случилось в Константинополе, когда они обвели вокруг пальца Вальтера фон Зальца, направив его стопы в сторону от намеченной цели. А потом последовало неожиданное нападение в окрестностях крепости Святого Георгия. Кто его возглавлял, Кахини, к сожалению, не знал, но в том, что на мятежников напали именно франки, сомнений у него не было.

– Ты знаком с Глебом де Руси? – спросил Хусейн у рыцаря.

– Так ведь и ты с ним знаком, мэтр Жоффруа, – усмехнулся фон Зальц. – Именно в его замке Лузарш произошла наша с тобой встреча.

– Проклятье, – в раздражении хлопнул ладонью по столу Кахини. – Этот человек нас подслушал.

– Ты в этом уверен, мэтр?

– Уверен, – вздохнул Кахини. – Как почти уверен и в том, что именно Глеб де Руси прибрал к рукам замок Ульбаш.

– В таком случае мы выбьем его оттуда, – сжал кулаки фон Зальц.

– Это не так просто будет сделать, – покачал головой Кахини. – Ульбаш едва ли не самый укрепленный замок в Сирии.

– Но ведь де Руси его взял? – удивился Вальтер.

– Он захватил его только потому, что я собственной рукой начертил ему план подземного хода, – буркнул Кахини. – Этот пергамент был предназначен для тебя, но попал в его руки.

Ульбаш, расположенный в двадцати милях от Антиохии, был очень важным стратегическим пунктом, прикрывающим город со стороны Халеба и Багдада. Исмаилитам с большим трудом удалось им завладеть. Причем, сделано это было так, что сельджуки даже не догадывались, о присутствии недругов у себя в тылу. Отдавая замок Вальтеру фон Зальцу, Хусейн преследовал сразу две цели: во-первых, передать императору Генриху женщину царской крови, во-вторых, прибрать к рукам замок, разместив там своих людей взамен гарнизона, вырезанного крестоносцами. В Каире наверняка бы оценили расторопность Кахини, вернувшего исмаилитам утерянный замок, ну и благодарность императора Генриха тоже не следовало сбрасывать со счетов. А теперь вместо двойного успеха, Хусейну придется подсчитывать убытки.

– Шевалье де Лузарш – крепкий орешек, – задумчиво покачал головой Вальтер. – Голыми руками его не возьмешь. Он едва ли не самый близкий к Гуго Вермондуа человек. Нам понадобятся союзники среди крестоносцев. Такие, как Готфрид Бульонский, скажем.

– Он тебе доверяет? – спросил Кахини.

– В том-то и дело, что нет, – усмехнулся фон Зальц. – Герцог сторонник Урбана, а я, как ты знаешь, служу императору Генриху.

– Иными словами, даром он тебе помогать не будет. А у тебя, Вальтер, есть, что предложить Готфриду взамен Ульбаша?

– Есть, – кивнул фон Зальц. – Я предложу ему Эдессу, Жоффруа, от твоего имени.

Кахини, уже поднесший было ко рту кубок, наполненный вином, замер в недоумении. Брови его сошлись у переносицы, а в глазах загорелись злые огоньки. Похоже, он заподозрил своего собеседника в вероломстве и готовился дать ему отпор.

– Эдесса в любом случае не останется бесхозной, – зачастил фон Зальц, стараясь предотвратить вспышку гнева почтенного Самвела. – Либо ее приберет к рукам Алексей Комнин, либо – один из вождей крестоносцев. Так чем же, по твоему мнению, плох Болдуин Бульонский? Он молод, глуп, нуждается в мудром советнике. Этим советником можешь быть только ты, Жоффруа, или кто-то из твоих людей, знающий наш язык.

Кахини все-таки выпил вино и отставил серебряный кубок в сторону. Предложение фон Зальца показалась ему вполне разумным. Хусейн уже успел пообщаться с юным Болдуином и пришел к выводу, что Вальтер, пожалуй, не кривит душой, давая тому столь нелестную характеристику. В любом случае, ни сам Кахини, ни князь Торос не рвались под руку византийцев, правда, каждый из них при этом преследовал собственные цели. Торос хотел укрепить свою власть в нынешнее смутное время, а Кахини готов был лечь костьми, дабы этот город, в конце концов, не достался бы ни багдадскому халифу, ни византийскому басилевсу, ни даже Фатимидам. Что касается крестоносцев, то они были чужаками в этих краях и вряд ли могли разобраться без посторонней помощи в клубке интриг, плетущихся на Востоке.

– Князь его усыновит, – сказал со странным смешком Кахини.

– Болдуина? – удивился Вальтер.

– У Тороса нет сыновей, а человек он далеко уже не молодой. В любом случае, ему понадобится наследник. Так почему бы этим наследником не стать твоему другу Болдуину?

– Ты сам предложишь Торосу усыновить юношу?

– Нет, – покачал головой Кахини. – Я хоть и числюсь здесь армянином, но все-таки человек приезжий. Однако среди моих друзей есть очень влиятельные люди. Думаю, они сумеют убедить князя Тороса в выгодности этого поступка как для него самого, так и для всей Эдессы.

– Ну что же, почтенный Самвел, – усмехнулся фон Зальц. – Если тебе это удастся, то мы с тобой сможем рассчитывать на благодарность Готфрида Бульонского.

Торос был в достаточной степени искушенным политиком, чтобы не воспользоваться выпавшим на его долю счастливым случаем. Простодушный Болдуин являлся идеальным прикрытием для властолюбивого, но не обладающего силой человека. Брат грозного Готфрида Бульонского был слишком неопытен, чтобы претендовать на первенство, а вот в качестве наследника армянского князя он смотрелся просто идеально. Именно поэтому предложение почтенного Папа, одного из самых близких к князю вельмож, практически ни у кого в Эдессе не вызвало отторжения. Город и окружающие его земли вдруг получили шанс не только избежать разорения и кровопролития, но и упрочить свое положение в беспокойном мире. Немудрено, что на церемонию усыновления, проходившую в главном христианском храме Эдессы, собрались едва ли не все знатные армянские мужи. Вальтер фон Зальц вместе с рыцарем Гундомаром фон Майнцем и почтенным Папом удостоились чести быть главными восприемниками при этих своеобразных родах, где главным действующим лицом был все-таки сам Торос, а не его супруга. Последняя всего лишь прижала к животу голову ошалевшего от впечатлений Болдуина да изобразила родовые муки. После чего князь Торос притянул обретаемого сына к обнаженной груди и привязал к себе куском белого полотна. Так они простояли несколько мгновений, окропляемые святой водой, после чего епископ Эдессы, худощавый старец с выпученными то ли от изумления, то ли от природы глазами объявил миру о рождении у князя Тороса сына Болдуина. Слова епископа утонули в буре приветственных криков. После чего уже сам Торос, облаченный в сверкающие одежды, объявил сына Болдуина наследником своих земель и состояния. Церемония закончилась пиром во дворце князя, где Болдуин на правах наследника сидел по правую руку от Тороса, принимая поздравления на чужом языке. Почтенный Самвел едва успевал их переводить, изредка сопровождая перевод необходимыми комментариями. Разумеется, поздравления сопровождались подарками, как отцу, князю Торосу, так и сыну, Болдуину Бульонскому. Подарков было столько, что у рыцарей, сопровождавших счастливчика, глаза на лоб лезли от изумления. Благородный Болдуин, без всяких усилий со своей стороны, стал обладателем воистину сказочных сокровищ.

– И что мне теперь делать? – спросил лотарингец у фон Зальца, после того как пир был окончен, и сына высокопоставленного отца препроводили во дворец, отныне ему принадлежащий. Дворец находился вне стен цитадели, зато это было едва ли не самое красивое здание в городе, обнесенное к тому же высоким каменным забором.

– Поблагодарить Бога и своего мудрого советчика, – улыбнулся благородный Вальтер. – Ты первым добился того, о чем мечтают все крестоносцы. Теперь Эдесса – это твой дом, Болдуин. И все окрестные городки, села и крепости тоже твои.

– Но я всего лишь наследник.

– А разве этого мало? – удивился фон Зальц. – Князь Торос далеко не молод, ему уже давно перевалило за пятьдесят. Зато после его смерти никто не посмеет упрекнуть тебя, что ты владеешь этим княжеством не по праву. Можешь отныне смело называть себя графом Болдуином Эдесским, ибо никому и в голову не придет, оспаривать у тебя этот титул. Правда, я настоятельно бы советовал тебе заручиться поддержкой благородного Готфрида, все-таки он не только твой старший брат, но сюзерен.

– Ты полагаешь, что Готфрид может отнять у меня этот город? – испугался Болдуин.

– С его стороны это было бы безумием, – покачал головой Вальтер. – Да и зачем ему Эдесса, если он нацелился на Иерусалим. Речь не о Готфриде, Болдуин, а о безумцах вроде Танкреда, всегда завидующих чужому успеху. Именно от них ты должен просить защиты у брата. В свою очередь, почтенный Самвел сделает то же самое, но уже от имени твоего названного отца, князя Тороса, и знатных мужей Эдессы. Этому человеку, граф, ты можешь верить как самому себе. Твои интересы, это его интересы.

– По-твоему, мне сейчас следует отправиться к брату?

– Крестоносцы уже осадили Антиохию, Болдуин, – пояснил Вальтер. – Твое отсутствие может быть расценено, как отступничество. Как отказ от клятвы, принесенной Богу. Не следует ставить себя в положение изгоя, граф. Наоборот, ты должен доказать, что тобой двигала не корысть, а желание помочь святому делу. Крестоносцы могут теперь безбоязненно двигаться на Иерусалим, имея за спиной дружественную Эдессу.

– А Антиохия? – напомнил Болдуин.

– Мы возьмем этот город, – уверенно произнес Вальтер. – В этом ты можешь не сомневаться, граф Эдесский.


Город Антиохия был построен в двенадцати милях от моря, на левом берегу реки Оронт, еще во времена римского владычества. С распадом Римской империи город отошел к Византии, потом он был завоеван арабами. В последней трети десятого века басилевсам ценой невероятных жертв и усилий удалось вернуть Антиохию под свою руку. Увы, ненадолго. В 1084 году город оказался во власти сельджуков. С 1087 года ею правил Аги-Сиан, до этого служивший атабеком у султана Мелик-Шаха. Воспользовавшись враждой эмиров Дукака Дамасского и Ридвана Халебского, удачливый атабек добился полной самостоятельности. Об этом Вальтеру и Болдуину поведал почтенный Самвел, когда величественный город вдруг явил себя изумленным лотарингцам. Антиохия представляла собой крепость, созданную не без помощи природы: на юго-западе ее защищали горы, на северо-западе – река, на западе – море. В шестом веке, во времена императора Юстиана, вокруг города – и по болотистой местности, и по горным склонам – возвели мощные стены. После отвоевания Антиохии у арабов, их еще более укрепили. Причем стены города достигали такой толщины, что, по словам Самвела, на них могла уместиться четверка лошадей, запряженных в колесницу. В эту стену были встроены 450 башен. А в юго-восточной части города, на склоне горы Сильпиус, высилась цитадель, практически неприступная. Почтенный Самвел мог бы и поберечь свое красноречие. Огромный город и сам по себе производил ошеломляющее впечатление. Сердце защемило даже у Вальтера фон Зальца, что уж тут говорить о Болдуине и его рыцарях, уже получивших хороший урок сначала под стенами Константинополя, а потом и под стенами Никеи. Взять такой город штурмом было практически невозможно, хотя Самвел утверждал, что силы Аги-Сиана невелики. Оставалась осада, наверняка долгая и одинаково утомительная, как для защищающих Антиохию сельджуков, так и для крестоносцев, раскинувших вдоль городских стен свои потрепанные шатры.

– А замок Ульбаш отсюда виден? – спросил Вальтер, оглядываясь назад.

– Взгляни на горную гряду, которая возвышается на правом берегу реки Оронт? – ткнул пальцем в горизонт Кахини. – На склоне одной из этих гор расположен Ульбаш. К замку ведет очень узкая тропа, где двум всадникам не разъехаться. А больше к нему никак не подобраться.

– За исключением подземного хода, – прищурился на мэтра Жоффруа рыцарь фон Зальц.

– Если твой знакомый, шевалье де Лузарш, не полный идиот, то для нас этот путь уже закрыт, – поморщился Кахини.

– Он умный, – огорчил почтенного Самвела рыцарь. – И хитрый. Быть может самый хитрый и умный из людей, которых я знаю. За исключением тебя, дорогой Жоффруа.

– Будет лучше для нас обоих, дорогой Вальтер, если здесь, в лагере крестоносцев, ты будешь называть меня, почтенным Самвелом.

– Согласен, – кивнул фон Зальц. – Но ты все-таки не сдержал слово, друг мой.

– Что ты имеешь в виду? – удивился Кахини.

– Ты так и не показал мне человека, побывавшего в мусульманском раю.

– Ты его видел, благородный рыцарь, – усмехнулся Хусейн. – Более того – взял к себе на службу в качестве оруженосца.

– Не понимаю, о чем ты говоришь, почтенный Самвел, – насторожился фон Зальц. – Ты же знаешь, что оруженосцем рыцаря может быть только юноша благородного происхождения.

– За его род я ручаюсь, – твердо сказал Кахини. – За твердость в вере тоже. Он прекрасно владеет многими языками, включая твой родной. И имя у него подходящее – Ролан.

Фон Зальц, кажется, понял, о ком ведет речь мэтр Жоффруа, и обернулся. Юноше, которого лже-Самвел назвал Роланом, скорее всего, уже исполнилось двадцать лет. Вальтера, прежде всего, поразили его огромные темные глаза и черные как смоль курчавые волосы. Ролан не был похож ни на араба, ни на сирийца, ни на армянина. В лагере крестоносцев он сошел бы за провансальца.

– Мне показалось, что ты называл его как-то иначе, – в задумчивости покачал головой Вальтер.

– Теперь он Ролан, – усмехнулся Кахини. – И только это имеет значение в данный момент.

– Хорошо, – согласился фон Зальц. – Ролан будет оруженосцем, но только не моим, а барона де Менга. Благородный Леон растерял почти всех своих сержантов. Думаю, он очень обрадуется этому молодцу. Так же, впрочем, как и его жена. Благородная Адель хоть и не гурия, но свои бесспорные достоинства у нее есть.

– Например?

– Она любовница шевалье де Лузарша, и если Глеб действительно захватил замок Ульбаш, то рано или поздно он пригласит туда даму своего сердца.

– Коварный ты человек, Вальтер фон Зальц, – засмеялся Кахини. – Но это, пожалуй, к лучшему.

Крестоносцы были изумлены пышностью свиты благородного Болдуина. До лагеря, раскинувшегося у стен Антиохии, еще не дошли слухи об удаче, выпавшей на долю младшего брата Готфрида Бульонского. Зато всем сразу же бросился в глаза позолоченный шлем с роскошным султаном из перьев, одежда из парчи и огромный конь редких статей, легко несший гордого всадника. Рукоять и ножны меча, висевшего на поясе Болдуина, были усыпаны таким количеством камней, что буквально слепили глаза неосторожным наблюдателям. Прочие рыцари выглядели поскромнее, если их сравнивать с молодым графом, но на фоне прочих крестоносцев, истрепанных долгими переходами и грубой лагерной жизнью, они смотрелись как райские птицы в стае ворон.

Болдуин торжественно проследовал до шатра своего старшего брата и спешился у входа. Сам Готфрид, удивленный поднявшимся шумом, вышел навстречу гостям в простом гамбезоне, не успев даже опоясаться мечом. Он не сразу опознал Болдуина в склонившемся перед ним молодом человеке. Готфрид, которому уже исполнилось тридцать восемь лет, был невысокого мнения о младшем брате. На Болдуина, конечно, можно было положиться в сече, но ждать от него успехов на политическом поприще не приходилось.

– Ты что, захватил сельджукский обоз? – насмешливо спросил Готфрид у брата.

– Благородный Болдуин стал сыном и наследником правителя Эдессы князя Тороса, – мягко поправил герцога Вальтер фон Зальц.

К счастью, Готфрид был человеком далеко не глупым, а потому сразу же сообразил, что подобные подарки если и делаются, то с далеко идущей целью. У него не было причин, числить благородного Вальтера среди своих друзей, а что касается почтенного Самвела, то он вообще видел его в первый раз. Прежде чем принимать решение, Готфриду следовало разобраться в ситуации. Именно поэтому он пригласил гостей в свой шатер для серьезного разговора.

При этом разговоре присутствовали только близкие к Готфриду люди – граф Рено де Туле, Андре де Водемон, маршал Арнульф и виконт Леон де Менг. Обстановка в шатре одного из самых знатных вельмож Европы оказалась скромнее скромного. Почтенный Самвел, привыкший к восточной роскоши, с изумлением, как показалось лотарингцам, разглядывал грубо отесанные доски, брошенные на козлы. И хотя эти доски тут же, на глазах гостя, были покрыты материей, блеска внутреннему убранству шатра это не добавило. Готфрид широким жестом указал фон Зальцу и Самвелу на лавку, а сам сел напротив. Герцог Бульонский не отличался высоким ростом, возможно именно поэтому он предпочитал разговаривать с гостями сидя, глядя им прямо в глаза, тогда как восточные владыки обычно не пускали чужаков дальше порога.

Граф де Туле остался на ногах, так же как и два других рыцаря, виконт де Менг присел на лавку, но чуть в стороне от герцога, подчеркнув тем самым разницу в положении, Болдуин топтался у входа, пока старший брат не махнул ему рукой – сядь. Граф Эдесский поспешно опустился на лавку рядом с фон Зальцем. Разумеется, Готфрид ждал объяснений именно от Вальтера, а не от Болдуина, поскольку очень хорошо помнил, кто был инициатором похода на Эдессу. И, надо сказать, благородный Вальтер не разочаровал потомка Карла Великого. Его рассказ хоть и не был богат красочными подробностями, но давал заинтересованным лицам ясное представление о случившемся.

– Зачем это понадобилось армянскому князю? – нахмурился Готфрид.

– В создавшейся ситуации Торосу нужно было покровительство одного из вождей крестового похода, и, как мне кажется, он его обрел, – ласково улыбнулся герцогу фон Зальц.

– Мы согласны разместить в Эдессе лотарингский гарнизон, если на то будет твоя воля, благородный Готфрид, – неожиданно вмешался в разговор Кахини.

– Почтенный Самвел не раз бывал в Европе, а потому хорошо знает язык франков, – пояснил удивленным баронам фон Зальц.

– Ваши условия? – спросил Готфрид.

– Никаких условий, – пожал плечами Кахини. – Князь уже сейчас готов уступить треть доходов своему наследнику. Ну а в случае смерти Тороса, благородному Болдуину достанется все. Но у нас есть пожелание. Мы не хотели бы, благородный Готфрид, чтобы плодами ваших побед воспользовался кто-то другой. Конечно, Византия близка нам по вере, но басилевсы не сумели дать отпор сельджукам десять лет назад, и это обернулось для христиан Кападокии большой бедою. Нам бы очень хотелось, чтобы на землях, отвоеванных вами у сельджуков, утвердились закон и порядок.

– Иными словами, армяне Эдессы хотят, чтобы в Сирии и Палестине возникло королевство во главе с одним из франкских вождей? – прямо спросил граф де Туле.

– Ты читаешь мои мысли, благородный Рено, – кивнул Кахини. – Причем мы уже сделали свой выбор. Более того, готовы поддержать этого человека в его начинаниях.

– Я бы не стал делить шкуру неубитого медведя, – буркнул недовольно Готфрид. – В Антиохии сидят сельджуки, в Иерусалиме – арабы.

– Положим, дележ городов, замков и земель уже начался, – усмехнулся Вальтер фон Зальц. – И я бы не стал на твоем месте, благородный Готфрид, закрывать на это глаза.

– Это правда, – неожиданно поддержал посланцев князя Тороса виконт де Менг. – Взять хотя бы шевалье де Лузарша, который захватил замок в десяти милях от Антиохии и разместил там свой гарнизон.

– А о каком замке идет речь? – спросил Кахини.

– Кажется, Ульбаш, – наморщил лоб де Менг.

– Этот замок называют ключом от Антиохии, – пояснил Кахини, – поскольку он контролирует сразу две дороги, одна из которых ведет к Дамаску, другая – к Халебу.

– И что с того? – спросил Готфрид.

– Лузарш – далеко не последний человек в свите Гуго Вермондуа, – пожал плечами виконт, – и вряд ли он действовал без ведома своего сюзерена.

– Хочешь сказать, Леон, что благородный Гуго решил прибрать к рукам Антиохию? – рассердился невесть почему Готфрид.

– Или с выгодой для себя, уступить ее другому, – высказал свое мнение Вальтер фон Зальц. – Скажем, Боэмунду Тарентскому или Раймунду Сен-Жиллю, которые спят и видят себя правителями не только Антиохии, но всей Сирии.

– Если я последую их примеру, то мы передеремся раньше, чем возьмем город, – холодно бросил своим советникам Готфрид.

– Так и я о том же, – развел руками виконт де Менг. – Нельзя позволять вождям, диктовать нам свои условия. Иначе мы так и будем таскать из огня каштаны для других.

– Благородный Леон прав, – немедленно воспользовался удачно сложившимся разговором фон Зальц. – Мы должны потребовать от Вермондуа и Лузарша допустить лотарингцев в замок Ульбаш. Это сразу же утихомирит страсти.

– Это разумное предложение, – высказал свое мнение граф де Туле.

– А что мы скажем Вермондуа по поводу Эдессы? – насмешливо глянул на своих советников Готфрид.

– Так ведь Эдессой правит князь Торос, – напомнил герцогу фон Зальц. – А Болдуин всего лишь наследник, не менее, но и не более того. Если кто-то из вождей похода захочет послать своих людей в Эдессу в составе лотарингского гарнизона, то мы не станем против этого возражать. Точнее, ты не станешь возражать, благородный Готфрид.

– Мне предложение нравится, – усмехнулся граф де Туле и вопросительно глянул на герцога.

Благородный Готфрид задумался надолго. Бульонскому явно не хотелось ссориться ни с Гуго Вермондуа, ни с Боэмундом Тарентским, ни с Раймундом Тулузским, но и сидеть сложа руки в создавшейся ситуации было глупо. Торг в стане крестоносцев уже начался, и благородный Готфрид рисковал остаться с пустыми руками. Следовало немедленно принять меры, чтобы защитить интересы не только свои и своей семьи, но и многочисленных шевалье, отправившихся в чужие земли не только за отпущением грехов. Иначе эти люди найдут себе вождя куда более хваткого и решительного.

– Мы, кажется, приобрели союзника в лице виконта де Менга? – усмехнулся Кахини, выходя из шатра герцога Бульонского.

– Скорее всего, да, – кивнул головой фон Зальц. – Но не спеши обольщаться на его счет, почтенный Самвел. Благородный Леон хоть и не блещет доблестью, но с мозгами у него все в порядке. И обвести себя вокруг пальца, он не даст.

– Я заплачу ему, три тысячи марок серебром, если Ульбаш окажется у нас в руках, – сказал Кахини.

– Это хорошие деньги, – хмыкнул Вальтер. – Думаю, виконт согласится нам помочь.

Несмотря на сгущающиеся сумерки, лотарингцы еще не угомонились. Антиохия была слишком велика, чтобы ее можно было взять в кольцо. Тем не менее, вожди крестоносцев сделали все возможное, чтобы перекрыть все пути подвоза продовольствия в густонаселенный город. Вспыхнувший в Антиохии голод мог бы подорвать готовность ее жителей к сопротивлению, что значительно бы облегчило осаждающим задачу. Не забывали крестоносцы и о собственной безопасности, обнося свой лагерь глубоким рвом. Собственно, суета в лагере и была вызвана земляными работами, в которых принимали участие не только простолюдины, но и рыцари.

– Похвальное рвение, – заметил вскольз Кахини, оглядывая стены города, проступающие сквозь сгущающуюся темноту. – Боюсь, что атабек Аги-Сиан доставит еще массу хлопот не только вам, но и мне.

– Меня больше волнует, Лузарш, – недовольно буркнул фон Зальц. – Этот человек упрям как сто ослов.

– Тем хуже для него, – пожал плечами Кахини. – Могли бы договориться.

Часть 2. Волчья охота

Глава 1. Замок Ульбаш.

Гуго Вермондуа был удивлен и возмущен наглыми претензиями лотарингцев. Мало того, что они прибрали к рукам Эдессу, богатейший, по слухам, город, так они еще требуют отдать им скромный замок Ульбаш, захваченный отважными французами. Замок, видите ли, имеет большое стратегическое значение! Допустим! Но причем тут лотарингцы?! Добро бы в Ульбаше сидели сельджуки, вот тогда было бы, о чем волноваться. Уж турки точно не оставили бы в покое крестоносцев, и без того подвергающихся чуть ли не ежедневным наскокам со стороны гарнизона Антиохии. Если бы к головорезам Аги-Сиана прибавились бы еще сельджуки из Ульбаша, то воинам христовым не пришлось бы спать по ночам. Несмотря на свою немалую численность, крестоносцам удалось охватить лишь четверть от общего периметра крепостных стен. Шесть миль с востока на запад и чуть меньше с севера на юг. Это оставляло туркам широкое поле для маневра. Особенно досаждала крестоносцам цитадель, где, похоже, были сосредоточены главные силы Аги-Сиана. Вот здесь благородному Боэмунду и проявить бы свои полководческие качества, но, увы, хитроумные нурманы не нашли ничего лучше, как соорудить напротив цитадели довольно приличных размеров крепость и затаиться там. А то, что сельджуки бесчинствуют в окрестностях Антиохии, их нисколько не волновало. Дошло до того, что конные турки прорвались сквозь жидкие заслоны провансальцев в порт Святого Симеона и сожгли едва ли не все запасы продовольствия, сосредоточенные близ пристани. Хорошо еще, что им не удалось захватить стоявшие там генуэзские и английские галеры. Иначе положение крестоносцев стало бы отчаянным. Порт был едва ли не единственной ниточкой, связывающей их с внешним миром. Вермондуа все больше казалось, что не крестоносцы осаждают Антиохию, а сельджуки загнали воинов Христа в заранее приготовленную ловушку и теперь методично их истребляют с помощью голода и болезней.

– Ты не прав, благородный Гуго, – покачал седеющей головой Сен-Жилль, единственный, пожалуй, из крестоносных вождей, к мнению которого Вермондуа готов был прислушаться. Во-первых, потому что граф Раймунд Тулузский был старше его на двадцать лет, а во-вторых, он был вассалом, пусть и не всегда покорным, короля Филиппа, доводившимся Гуго родным братом. – Рано или поздно, мы возьмем город. Если, конечно, не будем ссориться по пустякам.

– А что ты называешь пустяком, благородный Раймунд? – насторожился Вермондуа.

– Я веду речь о замке Ульбаш, – подтвердил подозрения, зародившиеся у Гуго, граф Тулузский. – В конце концов, Готфрид не требует его себе, он всего лишь сомневается, что в случае большой беды шевалье де Лузаршу удастся его удержать. Ты ведь слышал, конечно, что атабек Аги-Сиян отправил своего сына к эмиру Дукаку Дамасскому. И тот обещал ему помощь. Не исключено, что сельджуки Дукака попытаются проникнуть в долину Оронта через ущелье, где стоит замок Ульбаш. Конечно, замок хорошо укреплен, но гарнизон его невелик. Сколько людей у Лузарша? Сто? Двести?

– Пятьдесят, – неохотно ответил Вермондуа. – Но я могу его усилить своими людьми.

– А почему не лотарингцами? – нахмурился Раймунд. – Зачем же давать повод для обид, а уж тем более подозрений? В лагере поговаривают, что шевалье де Лузарш готовится продать замок сельджукам эмира Дукака, этим якобы и вызвано его упрямство.

– Клевета! – возмутился Вермондуа. – За своих шевалье я головой ручаюсь!

– А при чем здесь твоя голова, благородный Гуго, – пожал плечами граф Тулузский. – Речь ведь идет об успехе похода, который благословил не только папа, но и сам Христос. А мы с тобой препираемся как какие-нибудь торговцы.

– Хорошо, – вздохнул Вермондуа. – Я поговорю с Лузаршем.

Крестоносцы стояли у стен Антиохии вот уже два месяца. Срок вполне достаточный, чтобы подточить самую искреннюю веру. Речь, разумеется, шла не о Боге, а возможности воплотить в жизнь свою мечту. Здесь, под стенами Антиохии, таяла надежда на победное завершение похода, и вожди не могли этого не понимать. Потому и ссорились по пустякам. А сельджуки Аги-Сиана вели себя все увереннее и наглее. Многие крестоносцы уже боялись нос высунуть за пределы лагеря, а те, кто отваживался наведаться в соседние селения, очень часто становились жертвами внезапных нападений. В довершение всех бед в лагере стали дохнуть кони. Возможно, причиной тому была неизвестная болезнь, возможно – отрава, неведомыми путями попадавшая в корм. В такой накаленной атмосфере даже пустая ссора могла привести к печальным последствиям. И Гуго Вермондуа не мог этого не понимать.

К сожалению, шевалье де Лузарш отказался разделить сомнения и беспокойство своего сюзерена. Претензии лотарингцев он отмел с порога и наотрез отказался, вступать с ними в любые переговоры. Сам шевалье являл собой образец уверенности в собственных силах. Благородный Гуго вдруг осознал, что Глеб возмужал за время похода. И если раньше он охотно шел на поводу у сильных мира сего, то сейчас предпочитает действовать самостоятельно, мало считаясь с чужим мнением. Лузарш и внешне сильно изменился – лицо стало жестче, взгляд злее, а плечи как-будто шире. А ведь этот человек был молод, ему еще не исполнилось двадцати пяти лет.

– По моим сведениям, – понизил Глеб голос почти до шепота, – Готфрид Бульонский и Раймунд Тулузский сговорились между собой. Бульонский уступает Сен-Жиллю Антиохию, а тот в свою очередь признает его королем Иерусалима.

– Боюсь, что Боэмунд Тарентский не согласится с таким раскладом, – криво усмехнулся Вермондуа.

– Если замок Ульбаш будет находиться в руках лотарингцев, то Боэмунду ничего другого не останется, как принять условия своих соперников. О тебе, благородный Гуго, и речи не будет. Никто в твою сторону даже не посмотрит.

В словах Лузарша было слишком много правды, чтобы Вермондуа мог со спокойной душой от них отмахнуться. Формально Гуго числился вождем всего французского ополчения, но герцог Нормандский и граф Фландрский не особенно считались с братом короля, предпочитая заключать союзы по своему усмотрению. К сожалению, Вермондуа, потерявший значительную часть рыцарей в самом начале похода, практически ничего не мог им противопоставить, кроме разве что ума и хитрости.

– Если ты сам, благородный Гуго, не собираешься претендовать на Антиохию и Сирию, то почему бы тебе не уступить свои законные права какому-нибудь честолюбцу за хорошую плату?

– Кого ты имеешь в виду? – насторожился граф.

– Хотя бы Боэмунда Тарентского, – пожал плечами Глеб. – А замок Ульбаш в ваших взаимных расчетах станет очень весомым доводом.

Вермондуа предложение Лузарша понравилось. Антиохия была, конечно, лакомым куском, но для того, чтобы ею завладеть, у благородного Гуго не хватало сил. Однако это вовсе не означало, что брат французского короля должен был вечно оставаться проигравшей стороной в спорах, ведущихся между вождями.

– Почему бы мне в таком случае не поддержать Раймунда Тулузского? Он ведь вассал моего брата.

– Прямо скажем, беспокойный вассал, – покачал головой Лузарш. – И если к обширным владениям благородного Раймунда в Европе добавятся еще и богатейшие земли в Сирии, то, боюсь, Филиппу Французскому придется несладко. По-моему, тебе пора определиться, благородный Гуго, либо ты останешься здесь, в Сирии, либо вернешься в Европу. В первом случае, тебе следует позаботиться о земельных приобретениях, во втором – о деньгах. С помощью золота ты сможешь расширить свои владения во Франции и занять среди вассалов французской короны подобающее тебе место.

– А ты, Лузарш, уже определился?

– Мне некуда возвращаться, Гуго, – вздохнул Глеб. – Я четвертый сын в семье своего отца. До сих пор я пользовался благосклонностью короля Филиппа, но счастье переменчиво. Особенно если оно зависит от такого непостоянного человека, как твой брат. Меня бы устроил замок Ульбаш и прилегающие к нему городки и села.

– Ты хочешь обрести благосклонность нового сюзерена? – нахмурился Вермондуа.

– Я бы предпочел, чтобы этим сюзереном стал ты, благородный Гуго, – улыбнулся Лузарш. – И если ты заявишь свои претензии на Антиохию, я поддержу тебя без всяких условий. Хотя, честно тебе скажу, шансов на победу у нас будет немного.

Граф Вермондуа и сам понимал, что времени на раздумья у него практически не остается. Более того, где-то в глубине души он уже принял решение. Гуго не нравился здешний климат. Он плохо переносил изнуряющий зной. Его раздражали чужая речь и чужие обычаи. Но даже не это было самым главным. Ему не хватало сил, чтобы бороться за первенство, а ходить в вассалах у Готфрида Бульонского или Раймунда Тулузского представителю рода Капетингов не пристало. Одно дело принести оммаж, ни к чему, в сущности, не обязывающий, Алексею Комнину и совсем другое – одному из вождей крестоносцев. Это неизбежно уронило бы престиж Капетингов в Европе и привело бы к большим осложнениям внутри Французского королевства и без того раздираемого на части непокорными вассалами.

– Я подумаю над твоими словами, Лузарш, и дам ответ в ближайшие дни, – сказал Гуго. – Но у меня есть к тебе просьба. Супруга шевалье де Гранье тяжело переносит беременность. Ей нужен уход, а в лагере его обеспечить невозможно. Этьен будет тебе очень обязан, если ты окажешь гостеприимство благородной Эмилии.

– Я сделаю все, что в моих силах, дабы помочь даме благополучно разрешится от бремени, тем более что меня уже просила об этом Адель де Менг.

Вермондуа бросил на Лузарша насмешливый взгляд:

– Насколько я понимаю, благородная Адель собирается сопровождать свою подругу?

– Ты как всегда зришь в корень, благородный Гуго, – оценил прозорливость графа шевалье де Руси.

– И виконт дал на это свое согласие? – удивился Вермондуа.

– Леон де Менг обеспокоен здоровьем своей жены и полагает, что военный лагерь не самое лучшее место для проживания благородной дамы. И, по-моему, он прав. По крайней мере, у Адели и Эмилии будет крепкая крыша над головой и надежные стены.

– Я всегда говорил, что виконт де Менг один из самых благородных мужей нашего порочного во многих отношениях времени. Чего не скажешь о тебе, Лузарш. Ведь это ты выкрал виконтессу из лагеря Готфрида Бульонского под стенами Константинополя?

– Твоей прозорливости, благородный Гуго, позавидовал бы сам Алексей Комнин, – не стал спорить с графом расторопный шевалье.

– Боюсь, что после этого визита в замок Ульбаш у нас вместо одной беременной дамы будет две, – пошутил Вермондуа.

– Тебе-то чего бояться, Гуго, – пожал плечами Глеб. – Ты ведь не виконт де Менг.

– Странно все это, Лузарш, – задумчиво произнес Вермондуа. – Благородный Леон – человек ревнивый. Говорят, виконт души не чает в своей жене. И, тем не менее, он, не моргнув глазом, отпускает ее в замок шевалье де Руси, чья репутация настолько сомнительна, что любой другой муж на его месте почернел бы от нехороших предчувствий.

– Ты преувеличиваешь, Гуго, – нахмурился Лузарш.

– Я бы на твоем месте, Глеб, присмотрелся к свите благородных дам, почти наверняка среди них окажутся несколько крепких сержантов, за которыми нужен глаз да глаз.

Гарнизон замка Ульбаш был невелик. Под началом у Глеба и Венцелина находилось всего пятьдесят человек. Причем о прошлом многих из них шевалье де Руси мог только догадываться. Конечно, в лагере крестоносцев можно было набрать сотню другую людей, хорошо владеющих оружием, но Лузарш решил не торопиться с пополнением своей дружины, из опасений вызвать недовольство среди баронов, и без того завидовавших удачливому шевалье. Однако Глеб не собирался пропускать мимо ушей предостережения графа Вермондуа, тем более что в этот раз Гуго и впрямь попал в точку. Леон де Менг настаивал, чтобы Эмилию и Адель сопровождали никак не менее двадцати конных сержантов. Глеб де Руси соглашался только на пятерых, сетуя при этом на недостаток продовольствия в замке. По его словам, Ульбаш просто не мог прокормить столько голодных ртов. Шевалье Этьен де Гранье, всерьез обеспокоенный здоровьем жены, вызвался сам проводить благородную Эмилию до замка, чем разом разрешил спор в пользу Лузарша, к большому неудовольствию благородного Леона. Виконт до того был раздосадован своей неудачей, что собрался было запретить своей жене, покидать лагерь крестоносцев. Правда, в последний момент он одумался и лишь безнадежно махнул вслед отъезжающим дамам рукой. Глебу показалось, что одумался виконт не без помощи Вальтера фон Зальца, стоявшего неподалеку.

Для благородной Эмилии в лагере отыскали повозку. Графиню сопровождали две женщины, причем одна из них наверняка была повитухой. Благородной Адели места в повозке не нашлось, и она ехала верхом, стараясь держаться поближе к Лузаршу. Тяготы походной жизни не прошли для виконтессы бесследно, у нее был очень измученный вид, и Глеб вдруг подумал, что Леон де Менг не кривил душой, когда говорил, что его жена нуждается в отдыхе.

– Надеюсь, в твоем замке найдется лохань, чтобы смыть с тела дорожную грязь? – спросила виконтесса, недовольно морщась. – Я выгляжу как кухарка.

– Ты выглядишь, как королева, прекрасная Адель, – ласково улыбнулся ей Глеб.

– Мне сейчас не до шуток, Лузарш. Я не мылась почти две недели. Я уже месяц питаюсь кониной, а от этого мяса портится цвет лица. Не говоря уже о настроении.

– Неужели в лагере так плохо с продовольствием? – удивился Глеб.

– Хуже некуда, – скривила обветренные губы Адель. – Боэмунд Тарентский и Роберт Нормандский собираются сделать вылазку в сторону Халеба. Я очень надеюсь, что они сумеют добыть хотя бы баранину.

– На их месте я не стал бы распространяться о предстоящем походе, – поморщился Глеб. – В лагере наверняка полно лазутчиков сельджуков.

– Цель похода держится в тайне, – успокоила шевалье виконтесса. – Я случайно подслушала разговор виконта с фон Зальцем.

– Благородный Вальтер часто бывает в вашем шатре?

– А ты что, ревнуешь, Глеб? – засмеялась Адель.

Де Гранье ехал рядом с повозкой, не сводя глаз с жены. Сержанты свиты отстали, так что шевалье и виконтесса могли разговаривать свободно, не опасаясь чужих ушей.

– Ревную, – подтвердил Лузарш, – но не к фон Зальцу, а к мрачному молодцу, который болтается за нашими спинами и смотрит на тебя так, словно собирается съесть.

– Ты как всегда преувеличиваешь, – покачала головой Адель. – Ролан сын благородных родителей. Правда, он провансалец, но очень хорошо воспитан. Леон обещал произвести его в рыцари при первой же возможности.

– Кому обещал?

– Почтенному Самвелу.

– А это еще что за птица? – удивился Лузарш.

– Армянин из Эдессы. Разве ты не слышал об удаче, выпавшей на долю благородного Болдуина? Он был усыновлен правителем Эдессы князем Торосом. Весь лагерь об этом только и говорит.

– А с какой стати этот армянин так хлопочет о провансальце?

– Откуда же мне знать, – повела плечиком Адель. – По слухам, Самвел не один раз был в Европе. Во всяком случае, на нашем языке он говорит без запинки.

– А как он выглядит? – насторожился Глеб.

– Черноволосый, темноглазый, возраст далеко за сорок. По слухам, он владеет магией. Во всяком случае, он очень интересно рассказывал о влиянии звезд на человеческую судьбу.

– Астролог, значит, – задумчиво протянул Лузарш. – О философском камне он тебе ничего не говорил?

– Нет, – удивилась виконтесса. – А что?

Лузарш знал Адель едва ли не с младенческого возраста. Замок ее отца, шевалье де Бирага, находился всего в пяти милях от местечка Бомон, где Глебу повезло родиться. Прежде чем полюбить друг друга, они успели стать друзьями. И очень неплохо себя чувствовали в этом качестве. К сожалению, жених у Адели появился раньше, чем Глеб успел встать на ноги. Шевалье де Бираг был польщен сватовством виконта де Менга, а мнение оруженосца Глеба де Руси его в тот момент нисколько не интересовало. Глеб был посвящен в рыцари через полгода после того, как Адель стала виконтессой де Менг, и по сию пору сожалел, что опоздал родиться.

– Жаль, что ты не сказала мне о Самвеле раньше, я бы с удовольствием пообщался с этим человеком.

– Глеб, я тебя не узнаю, – притворно ужаснулась Адель. – Неужели ты стал чернокнижником?

– Я недавно узнал, что моим прадедом был оборотень, – усмехнулся Лузарш. – Язычник, полюбивший христианку.

– Любопытно было бы взглянуть на твоего предка в звериной шкуре, – засмеялась Адель. – Моя няня любила рассказывать страшные истории. О том, как невинные девушки ходили в лес по грибы, и чем, в конце концов, это для них заканчивалось.

– Надеюсь, ты расскажешь мне поподробнее?

– Разумеется, нет, – возмутилась Адель. – Моя няня была простолюдинкой и могла позволить себе вольности в речах. А благородной даме такие слова повторять не пристало.

– Я, кажется, догадываюсь, чем занимались в лесу невинные девушки, – усмехнулся Глеб.

– Твоя догадливость не знает пределов, – обиделась виконтесса. – Заметь, это не я завела разговор о грехе твоей прабабушки.

– Положим, грех этот ей был отпущен митрополитом Киевским, – задумчиво проговорил Лузарш. – Ты помнишь Венцелина фон Рюстова?

– Это тот самый шевалье, который похитил меня из шатра мужа? – припомнила виконтесса. – Очень любезный человек.

– Он – оборотень. Белый Волк.

– Что?

– Не пугайся, – успокоил даму Глеб. – Это не так страшно, как кажется. Во всяком случае, так утверждает Марьица, дочь князя Владимира и внучка императора Константина. Я познакомлю тебя с ней.

– А как она попала в твой замок?

– Этот замок не всегда был моим, – напомнил Адели Глеб. – Мы перебили гарнизон Ульбаша, дабы вырвать благородную даму из рук злодея.

– Похвальный поступок, Глеб, – с любопытством глянула на друга детства Адель. – Но почему ты хмуришься?

– Потому что у меня есть большие сомнения на счет Венцелина фон Рюстова, и мне не хотелось бы ошибиться. Благородная Марьица скрытная женщина, что, впрочем, не удивительно. Но, надеюсь, с тобой она будет более откровенной. Мне бы очень не хотелось, вырвав даму из рук одного злодея, передать его в руки другого, еще более страшного.

– Ты меня пугаешь, Глеб.

– Пугливая женщина никогда бы не отправилась в крестовый поход, как это сделала ты, Адель. Я на тебя рассчитываю. Ты единственный близкий мне человек, которому я могу довериться полностью.

– А как же твои сержанты?

– Мои сержанты – русы. Я набрал их в Константинополе с помощью все того же Венцелина. В их доблести я не сомневаюсь. А вот что касается веры…

– Хорошо, – вздохнула Адель. – Я попытаюсь тебе помочь.

Замок Ульбаш был построен на склоне горы столь искусно, что составлял с нею как бы одно целое. Его стены, сложенные из огромных камней, достигали в высоту десяти метров. Рва вокруг замка не было, по той простой причине, что в нем не было никакой необходимости. С востока замок защищала гора, с севера и запада – пропасть, а подобраться к нему можно было только с южной стороны, по очень узкой тропе, на которой с трудом помещалась повозка. Этьен де Гранье даже восхищенно присвистнул, разглядывая это неприступное горное гнездо.

– Не пойму, шевалье, как тебе удалось его захватить!

– Мы застали врасплох гарнизон замка, – скромно потупился Лузарш.

Вход в замок оберегала башня, внушающая невольное уважение, как своей величиной, так и крепостью стен. Благородный Этьен невольно поежился, разглядывая узкие бойницы для стрельбы. Опытным глазом он без труда определил, что любой человек, осмелившийся приблизиться к замку без разрешения хозяев, будет почти сразу же убит либо стрелой, либо дротиком. Проем в башне был невелик и защищен толстыми дубовыми воротами, створки которых скрепляли железные полосы. При желании и сноровке ворота можно было бы разбить тараном. Вот только втащить этот самый таран на нужную высоту не представлялась возможным. Тропа, выдолбленная в скале опытными мастерами, на всем своем протяжении просматривалась и простреливалась со стен. Шевалье де Гранье, повидавший на своем веку немало замков, как в Европе, так и на Востоке, вынужден был признать, что если на этом свете есть неприступные замки, то Ульбаш, безусловно, один из них. И, тем не менее, эта твердыня пала, причем усилиями горстки людей, которых Этьен при всем к ним уважении, не мог назвать титанами. Пораскинув умом, он пришел к выводу, что шевалье де Лузарш проник в Ульбаш, скорее всего, хитростью. И отнюдь не удивился этому своему выводу. Благородный Глеб, не в обиду ему будет сказано, оказался талантливым учеником одного из самых коварных владык Европы Филиппа Французского.

Ворота замка со скрипом открылись. Первым в замок въехал хозяин, шевалье де Лузарш, следом вкатила повозка, запряженная парой сильных лошадей, которые, однако, с большим трудом втащили свою драгоценную ношу в гору. Кое-где сержантам пришлось спешиваться, чтобы помочь животным. Двор замка был на удивление обширен. Повозка и десять всадников, ее сопровождающих поместились здесь без всякого труда. Донжон замка представлял собой крепость внутри крепости. Он состоял из трех двадцатиметровых башен, соединенных между собой каменными галереями, которые отгораживали примерно треть площади Ульбаша, обращенную к пропасти. Судя по всему, за донжоном был еще один дворик, внутренний, попасть в который можно было только из центральной башни. На левой стороне двора располагались конюшни, способные, по прикидкам шевалье де Гранье, вместить до сотни лошадей. На правой – хлев и птичник. Запасы продовольствия хранились, видимо, либо в самом донжоне, либо во внутреннем дворике. Вход в донжон находился в средней башне и был забран решеткой. Решетку, впрочем, тут же подняли, дабы принять гостей подобающим образом. Благородную Эмилию, ослабевшую после долгой дороги, внесли на руках в отведенные ей покои. Более всех хлопотал о здоровье дамы смуглый белозубый человек лет тридцати, похожий скорее на грека, чем на франка. Замок Ульбаш был велик, он без труда мог вместить и пятьсот человек, так что места здесь хватило не только для благородных дам, но и для их служанок. Эмилию разместили в правой башне донжона, в покоях обставленных с невероятной пышностью. Более всего Этьена поразило ложе, занимавшее едва ли не половину спальни и способное вместить, по меньшей мере, шестерых человек среднего телосложения. Стены спальни были завешаны пурпурной материей, а полы застелены коврами, в которых ноги утопали едва ли не по самую щиколотку. Этьен де Гранье даже растерялся от обступившей его со всех сторон роскоши.

– Я удивлен, шевалье, и благодарен тебе за гостеприимство.

– Пустяки, – махнул рукой Лузарш. – Тем более что благодарить надо не меня, а сельджукского бека, умевшего устроиться с удобствами.

– Скорее всего, бек был арабом, – поправил хозяина замка византиец, который, впрочем, на поверку оказался печенегом.

– Мой сенешал Алдар, – представил смуглого молодца шевалье. – Мы познакомились с ним в Константинополе и очень поглянулись друг другу.

– Баня скоро будет готова, – вежливо улыбнулся Алдар. – Но, полагаю, благородные шевалье, уступят право первой очереди дамам?

Этьен только головой кивнул в ответ. Лузаршу шевалье, безусловно, завидовал. И замок Ульбаш того стоил. Но в данный момент Гранье более всего заботило здоровье жены. Шевалье был богат, и, отправляясь в крестовый поход, руководствовался отнюдь не корыстолюбием. Его брак с Эмилией можно было бы назвать счастливым, если бы не отсутствие детей. Они поженились пять лет назад по любви, и с тех пор молили Бога только об одном – Этьену нужен был наследник, а Эмилии – сын. Благородный Этьен полагал, что бездетность послана ему Господом за невольный грех, совершенный когда-то в юности. Охотясь на оленя, он случайно стрелой угодил в ребенка, притаившегося в кустах. Вины шевалье в том не было, так полагали многие, но, видимо, Бог рассудил иначе. Эмилии уже исполнилось двадцать два года, Этьену – тридцать. Они являли собой едва ли не самую красивую пару Франции, но отсутствие детей отравляло им жизнь. Отпущение грехов, обещанное папой Урбаном и освещенное именем Христа, это было, пожалуй, единственное, что подвигло шевалье к участию в походе. А самоотверженная Эмилия, несмотря на возражения многочисленных родственников и самого Этьена, решила разделить с мужем все превратности избранного им пути. И вот когда столь долго ожидаемая беременность наконец-то наступила, и до рождения ребенка осталось не более двух недель, Эмилия заболела, повергнув мужа в ужас. Этьен не сделал ничего, что можно было бы назвать грехом. Он ни разу не дрогнул в бесчисленных сражениях, он не обижал мирных обывателей, он никого не ограбил. Шевалье де Гранье отказался от золота Алексея Комнина в обмен на вассальную присягу, ибо хотел служить только Христу. Неужели небо опять от него отвернулось? Этьен склонился над телом жены и заглянул в ее побледневшее лицо. Эмилия то ли спала, то ли впала в забытье. Шевалье даже показалось, что она не дышит, и он дрожащими пальцами прикоснулся к руке жены. Рука была теплой, даже горячей, а значит оставалась надежда на благополучный исход.

– Тебе лучше уйти, – услышал он за спиной незнакомый голос. Гранье резко обернулся и с изумлением уставился на поразительно красивую женщину, стоявшую в пяти шагах от него.

– Ты кто? – спросил растерявшийся Этьен. – Ведьма?

– А почему ведьма? – улыбнулась незнакомка. – Я христианка, шевалье.

– Извини, – спохватился Этьен. – Я сказал глупость. Ты появились так внезапно… К тому же твой наряд слишком непривычен для глаза франка.

Незнакомке, скорее всего, уже исполнилось двадцать лет. Ее выбивающиеся из-под полупрозрачного покрывала волосы отливали золотом. А большие зеленые глаза смотрели на мир хоть и без злобы, но строго.

– Так одеваются на Востоке, – пояснила она своеобразие своего наряда. – Ты позволишь мне взглянуть на свою жену?

– Ты знахарка?

– Можно сказать и так, – спокойно отозвалась таинственная незнакомка и мягко отстранила замешкавшегося шевалье. Фигура у нее была безукоризненной. Этьен отметил это краешком сознания и тут же поморщился, отгоняя неуместные мысли.

– И что? – спросил Гранье голосом, треснувшим от напряжения.

– Тебе лучше покинуть спальню, – произнесла незнакомка тоном, не терпящим возражений. – И позови повитуху.

– Уже началось? – ахнул Этьен.

– Иди, шевалье, – приказ был подкреплен таким строгим взглядом, что несчастному мужу ничего другого не оставалось, как покинуть спальню жены.

Отправив служанок на помощь незнакомки, благородный Этьен спустился по лестнице в зал, где за огромным столом уже собрались едва ли не все обитатели замка, кроме, разумеется, тех, кто стоял на страже. Стол ломился от закусок, но Гранье почти не притронулся к еде. Зато залпом осушил серебряный кубок, любезно придвинутый шевалье де Лузаршем.

– А мне говорили, что мусульмане не пьют вина, – сказал Гранье, тоскливо глядя на двери.

– Не пьют, – охотно подтвердил печенег Алдар. – Но простолюдины это одно, а беки совсем другое, благородный Этьен. Не говоря уже о султанах и эмирах. Впрочем, среди нас мусульман нет.

Шевалье де Гранье посадили по правую руку от Лузарша, по левую расположился Венцелин фон Рюстов, с которым Этьен сталкивался несколько раз в лагере крестоносцев. Саксонец пристал к свите Вермондуа еще в Константинополе и с тех пор стал среди французов почти своим. Алдар сидел рядом с Венцелином, напротив него – провансалец Ролан. О последнем Этьен не знал практически ничего. Кажется, этот молодой человек потерял своего рыцаря в битве при Дорилее, а потому вынужден был просить покровительства виконта де Менга. Рядом с провансальцем устроился сержант по имени Герберт, ражий детина с конопатым лицом и хитро прищуренными глазами. Прежде Этьен почему-то полагал, что Герберт служит рыцарю фон Зальцу, но, видимо, ошибся на его счет. Прочих сержантов Леона де Менга шевалье знал только в лицо, поскольку проделал вместе с ними путь от Антиохии до замка Ульбаш. О людях Лузарша и фон Рюстова говорить не приходилось, Этьен видел их в первый раз. Зато без труда определил, что только полвина из них французы, а остальные, скорее всего, алеманы.

– Русы, – поправил графа сенешал Алдар, умевший, видимо, читать чужие мысли. – Очень упрямое и воинственное племя. Впрочем, ты можешь судить о них по шевалье де Лузаршу, хотя он рус только наполовину.

– А женщина? – встрепенулся Этьен.

– Благородная Марьица дочь князя русов Владимира и правнучка императора Византии Константина Монамаха, – отозвался на вопрос гостя хозяин. – Неудачное замужество едва не лишило ее жизни и свободы. Супруг Марьицы Лев Диоген оспаривал власть у Алексея Комнина, но неудачно. К счастью, нашелся отважный рыцарь, которому честь дамы оказалась дороже собственной жизни.

– Ты себя имеешь в виду, благородный Глеб?

– Нет, – усмехнулся Лузарш. – Я слишком корыстолюбив для подобного рода служения. Я говорю о Венцелине фон Рюстове, который сидит сейчас слева от меня.

В словах Лузарша шевалье де Гранье почудилась насмешка, но саксонец на выпад Глеба даже бровью не повел. Лицо его продолжало сохранять серьезное и сосредоточенное выражение.

– Она назвала себя знахаркой – это соответствует истине?

– Можешь не волноваться на ее счет, шевалье, – холодно произнес Венцелин. – Благородную Марьицу обучали всяким премудростям лучшие лекари Византии, которых ее бабка привезла с собой в Киев.

И все-таки Этьен волновался и почти не участвовал в разговоре, который велся за столом. Впрочем, спорили в основном между собой Лузарш и Алдар. Изредка к ним присоединялся Герберт, числивший себя большим знатоком лошадей.

– А я вам говорю, что печенежские лошади, которых в Византии называют скифскими, не уступят в резвости сирийским, зато гораздо выносливее их.

– Если скифы резвее сирийцев, то почему проигрывают им на ипподроме? – ехидно спросил печенега светловолосый рус, сидевший напротив Герберта.

Разговор велся на странной смеси языков, большей частью Гранье неизвестных. Изредка он улавливал знакомые слова, но смысл спора до него почти не доходил, несмотря на усилия шевалье де Лузарша, старательно переводившего слова соседей и добавляющего кое-что от себя. Впрочем, смешение языков было обычным явлением в крестоносном стане, где французы с трудом понимали провансальцев и совершенно не понимали алеманов и нурманов. Порой это заканчивалось ссорами и драками, если, конечно, рядом не находилось человека, способного разрешить возникшее недоразумение. В замке Ульбаш разговор протекал большей частью мирно. Печенег и рус говорили на греческом языке, Герберт – на французском, Лузарш переводил. Иногда ему помогал Венцелин.

– А почему тебя так озаботила судьба благородной Марьицы? – неожиданно спросил Этьен у фон Рюстова.

Вопрос прозвучал неожиданно и вразрез с общим разговором. Наверное поэтому все сразу замолчали и с интересом уставились на саксонца. Даже Ролан, доселе безучастно сидевший за столом, вперил в Венцелина свои темные как омут глаза.

– Я был в Киеве по делам, – спокойно произнес Венцелин, нисколько не смутившись от всеобщего внимания, – и видел там княжну. Этого оказалось достаточно, чтобы запомнить женщину на всю жизнь.

– Понимаю, – кивнул Этьен. – Такие действительно не забываются.

Дверь, на которую Гранье все время косил глазами, неожиданно дрогнула. Сердце Этьена сначала замерло, а потом заколотилась гулко и часто. Служанка остановилась на пороге, обводя зал испуганными глазами.

– Ну? – спросил Гранье, медленно поднимаясь из-за стола.

– Мальчик, – смущенно выдохнула служанка.

– Какой мальчик? – Этьен покачнулся и схватился рукой за сердце.

– Сын у тебя родился, – засмеялся Лузарш. – Прими мои поздравления, шевалье.

Глава 2. Измена.

Самым сложным для Вальтера фон Зальца оказался поиск исполнителей, не обремененных совестью и готовых на все за пригоршню золота. А ведь в лагере крестоносцев собрались не ангелы, а люди, для которых отпущение грехов, обещанных папой Урбаном, было насущной необходимостью. Благородный Вальтер мог сходу назвать десятка два-три рыцарей, для которых райские врата откроются разве что за очень хорошую плату. Каковой бесспорно можно считать освобождение Гроба Господня. О простолюдинах и говорить нечего. Этих оборванцев Вальтер фон Зальц не пропустил бы даже в чистилище, будь на то его воля. К сожалению, мнение верного сподвижника императора Генриха не интересовало ни папскую курию, ни небесные сферы, где вершился беспристрастный суд над грешными обитателями земли.

– Неужели так трудно нанять сотню головорезов, готовых отправить в ад таких же мерзавцев, как они сами? – рассердился на рыцаря почтенный Самвел.

– А кому нужен лишний грех на душу, – поморщился Вальтер. – К тому же за Лузарша будут мстить.

– Кому мстить?

– Убийцам, – пожал плечами фон Зальц. – Возможно, и нам с тобой.

– Прежде чем отомстить убийцам, их надо найти, – усмехнулся Кахини.

– Но ведь останутся свидетели?

– Нет, – холодно бросил даис. – Умереть должны все.

– Даже Адель? – удивился Вальтер. – А что на это скажет виконт де Менг?

– Леон будет молчать, дабы не навлечь беду на свою голову.

Уверенность Самвела понравилась Вальтеру. В виконте он почти не сомневался. Благородный Леон слишком труслив, чтобы отважится на разоблачение своих товарищей по ночному разбою.

– К сожалению, это осложняет мою задачу, – вздохнул фон Зальц. – Одно дело убивать мужчин, и совсем другое – женщин. Не говоря уже о младенце, который, возможно, уже родился.

– Младенца-то зачем убивать?! – рассердился Кахини. – Я что, зверь, по-твоему!

– Извини, – развел руками Вальтер. – Я просто не подумал.

– Младенца спасешь ты, рыцарь фон Зальц, и тем снимешь с себя все возможные подозрения. А что касается наемников, то есть у меня на примете один человек. Он попал в плен к сельджукам бека Ильхана в битве у города Ксериод, но купил себе свободу в обмен на жизни своих товарищей, которых он заманивал в ловушку. По вине Фульшера Орлеанского погибли тысячи людей. Этот негодяй не только исполнит любой твой приказ, Вальтер, но и будет молчать даже под пытками.

Фульшер Орлеанский, невысокого роста, но хорошо сложенный мужчина с хитрым лицом и наглыми чуть навыкате глазами, не понравился фон Зальцу с первого взгляда. Однако в данном случае это не имело ровным счетом никакого значения. Фульшер был одет в потертый гамбезон, неопределенного цвета штаны и сельджукские сапоги с чуть загнутыми носками. У пояса у него висел меч византийской работы. С рыцарем он держался почтительно, но без подобострастия. Судя по всему, этот человек знал себе цену. Он спокойно присел на лавку и положил на стол руки, не знавшие иного занятия кроме воровского.

– О замке Ульбаш я слышал, – кивнул Фульшер головой, заросшей жесткими густыми волосами. – По слухам, этот замок неприступен.

– Тебе откроют ворота, – пояснил Вальтер.

– А донжон?

– Я же сказал, в замке есть мои люди.

– Но я их не знаю в лицо, – пожал плечами Фульшер. – Чего доброго, мои ребята перебьют их в темноте.

– С тобой пойдут они, – кивнул фон Зальц на стоящих у входа в шатер сержантов. – Тот, что повыше, – Теодорих, тот, что пониже, – Бернард.

– Плата?

– Сто марок золотом.

– Хорошая цена, – согласился Фульшер.

– Мне нужна только одна женщина, тебе на нее укажут. Все остальные обитатели замка Ульбаш должны умереть.

– А добыча?

– Добычу можете взять себе, – брезгливо поморщился фон Зальц.


Боэмунд Тарентский и Роберт Фландрский выступили из лагеря крестоносцев во главе семитысячного войска, состоявшего из рыцарей, сержантов и арбалетчиков. Арбалетчиков посадили на телеги. Рыцари и сержанты ехали верхом. Поход предстоял нешуточный, а потому Боэмунд лично отбирал людей, обращая в первую очередь внимание на снаряжение и лошадей. К Вальтеру фон Зальцу и Гундомару фон Майнцу у него претензий не было, зато он долго морщился, оглядывая отребье, приведенное Фульшером Орлеанским. Главное условие привередливого нурмана эти люди выполнили – все они были конными, да и вооружением не слишком уступали сержантам, но брать их с собой Боэмунду почему-то не хотелось. Возможно, он знал о Фульшере и его банде не меньше, чем рыцарь фон Зальц.

– Будешь мародерствовать – я тебя повешу, – процедил сквозь зубы благородный Боэмунд и отвернулся.

Продовольствие давно уже стало главной заботой крестоносцев. Прокормить десятки тысяч людей оказалось далеко не простым делом. Все ближайшие к Антиохии городки и селения были разорены начисто, а подвозить съестные припасы морем оказалось слишком накладно. Крестоносцам ничего другого не оставалось, как снарядить экспедицию в земли, еще нетронутые войной. Именно поэтому Боэмунд Таренский выбрал дорогу, ведущую на Халеб. Несмотря даже на то, что по лагерю ходили упорные слухи о сельджукской армии во главе с эмиром Дукаком, спешащей на помощь осажденной Антиохии.

Армия Боэмунда миновала замок Ульбаш на исходе дня. Пройдя еще три мили, крестоносцы остановились на ночлег. Граф Фландрский, человек осторожный и много чего повидавший на своем веку, настаивал на разведке. В конце концов, крестоносцы плохо знали местность, и прежде чем бросать тяжеловооруженных рыцарей в бой, следовало хотя бы выяснить, кто им противостоит. Наверняка в здешних городках и крепостях есть сельджукские гарнизоны, которые непременно ударят чужакам в тыл, если они слишком уж опрометчиво выдвинуться вперед.

– Мы не можем здесь задерживаться надолго, – поморщился Боэмунд. – Загрузим телеги всем, что попадется под руку, и вернемся назад.

– А я бы действовал иначе, – возразил Роберт, который, к слову, был старше графа Тарентского на десять лет и отличался неуступчивым нравом. – Почему бы нам не захватить несколько здешних крепостей и замков, и уже под их защитой совершать набеги на окрестные земли. В этих замках мы будем накапливать продовольствие, а потом переправлять его в лагерь.

– Ты что же, благородный Роберт, год собираешься стоять под стенами Антиохии? – возмутился Боэмунд.

– За месяц нам с атабеком Аги-Сияном и его сельджуками уж точно не управиться, – не остался в долгу граф Фландрский.

Дозорных Боэмунд все-таки выслал. Благо ночь выдалась лунной и была надежда, что они не заблудятся в незнакомой местности. Вместе с дозорными лагерь Боэмунда покинул и Фульшер Орлеанский со своей бандой, вот только путь их лежал в сторону противоположную той, куда направились разведчики крестоносцев. Вальтер фон Зальц не собирался участвовать в резне, но проследить за наемниками он был просто обязан. Слишком уж многое зависело от удачи или неудачи этого ночного предприятия.

– Сомнение меня берет, – проскрипел над ухом фон Зальца благородный Гундомар. – Сумеют ли Герберт и его люди справиться со сторожами.

– От Герберта немного требуется, – хмыкнул Вальтер, – взять под контроль среднюю башню донжона и поднять решетку, перекрывающую вход.

– А внешние ворота? – удивился Гундомар.

– Их откроет Ролан.

– Один? – переспросил Гундомар. – Но ведь ворота охраняют обычно не мене четырех человек.

– А хоть бы и десять, – воскликнул в раздражении фон Зальц. – Ролан – федави. Его с малых лет учили убивать из-за угла. Жоффруа сказал, что он справится и с десятью сонными сторожами.

– В таком случае, он не человек, а дьявол какой-то, – буркнул недовольно рыцарь.

– Можно подумать, что мы с тобой ангелы в плоти, – беззвучно засмеялся фон Зальц. – Только бы Фульшер со своими оборванцами не оплошал!

Замок Ульбаш в лунном свете выглядел еще более внушительно, чем днем. Конечно, луна значительно облегчила наемникам путь к цели, зато увеличился риск быть обнаруженным со стен замка еще до того, как там произойдет обещанная красноречивым Кахини смена караула. Благородные Вальтер и Гундомар придержали коней у подножья горы, на которой возвышался Ульбаш. Наемники Фульшера сосредоточились на тропе, хоронясь в тени. Фон Зальц знал, где они сейчас находятся, но, как ни старался, так и не смог их обнаружить.

– Ловкий вор, – одобрил действия Фульшера фон Майнц. – Когда они приступят к делу?

– Перед рассветом, – процедил сквозь зубы Вальтер. – Так надежнее. Все будут спать.


Эта ночь обещала быть едва ли не самой счастливой в жизни благородного Этьена. Он впервые держал в руках не просто младенца, а наследника – свою плоть и кровь. Благородная Эмилия спала. Роды, если верить повитухе, проходили трудно, но, слава Богу, все обошлось. И мальчик родился здоровым, и роженицу удалось спасти.

– Скажи спасибо княгине, – вздохнула повитуха. – Без ее помощи я бы не справилась. Ее знания выше моих. А тебе лучше поспать, шевалье. Мы с Мартой присмотрим и за мальчиком, и за благородной Эмилией.

Увы, выспаться Гранье не дали. И разбудил его не кто иной, как шевалье де Лазар. К удивлению Эстена, благородный Глеб был в кольчуге и при мече. Это почему-то сразу бросилось Гранье в глаза, и он спросил севшим от испуга голосом:

– Нас атакуют?

– Кажется, да, – шепотом отозвался Лузарш, зажигая светильник. – Тебе лучше одеться, благородный Этьен. На тебя вся моя надежда.

Гранье был слишком опытным воином, чтобы задавать вопросы там, где требовалась быстрота действий. Он не только сам облачился в кольчугу и опоясался мечом, но и разбудил своего оруженосца и двух сержантов, спавших в соседней комнате. За это время он в общих чертах уяснил, что же так встревожило обычно невозмутимого шевалье. Этьену еще вчера вечером показалось, что между Глебом и Венцелином далеко не все ладно. Лузарш все время провоцировал своего приятеля, но тот в ответ лишь пожимал плечами и отмалчивался.

– Значит, ты считаешь, что Венцелин в сговоре с Вальтером фон Зальцем? – спросил граф. – Но зачем им понадобился твой замок?

– Им нужен не замок, а женщина, – поморщился Лузарш. – Царская кровь.

– Марьица? – догадался Блуа.

– Вчера вечером я отправил своего оруженосца Гвидо к подножью горы, – шепотом продолжил Лузарш. – Он очень сообразительный юноша. Настолько сообразительный, что никогда бы не стал зажигать костер среди ночи без крайней необходимости.

– Это сигнал?

– Это предупреждение, – пояснил Лузарш. – Ульбаш окружен, но наши враги не торопятся с атакой.

– Ждут, когда им откроют ворота изнутри, – догадался Этьен. – Ты считаешь, что это сделает Венцелин?

– У меня есть основания так полагать, – кивнул Лузарш.

– Венцелин не один?

– Если бы он был уверен в своих сержантах, то ему не понадобилась бы поддержка извне, но его люди французы, и они вряд ли согласятся убивать своих. Зато у него под рукой шестеро отчаянных головорезов.

– Герберт! – хлопнул себя ладонью по лбу Этьен. – А я все удивлялся, зачем ему понадобилось менять Вальтера фон Зальца на Леона де Менга. Ты хочешь их опередить, шевалье?

– Ты угадал, граф, – кивнул Лузарш. – Со мной два француза, Бланшар и Проныра, с тобой трое. Думаю, мы справимся с Роланом, Гербертом и четырьмя сержантами.

– А твои русы?

– Я не уверен, что они мои, – поморщился Лузарш. – Венцелин не тот человек, за которого себя выдает.

– Понимаю, – задумчиво проговорил Этьен и, обернувшись к своим, спросил: – Вы готовы?

Предусмотрительный Лузарш поместил свиту благородной Адели в одном помещении. Причем не в средней башне, а в левой, из которой был выход во внутренний дворик. Если бы изменники задумали захватить вход в донжон, им пришлось бы пробиваться по галерее, которую стерегли кузнец Бланшар и Проныра. Впрочем, упрямый Бланшар, несмотря на предостережения Глеба, привлек себе на помощь еще пятерых человек.

– Я в них уверен, как в самом себе, – огрызнулся кузнец на замечание шевалье. – Я бы и русов пригласил, они ребята надежные.

– Скоро узнаем – насколько, – поморщился Глеб.

В левую башню пробрались без лишнего шума. Лузарш поднял руку и приник к двери помещения, в котором затаились изменники. Дверь открывалась вовнутрь, и ее решили выбить одним ударом. В руках у Бланшара и Проныры был сломанный стол, которым они решили воспользоваться вместо тарана.

– Давай! – решительно махнул рукой Лузарш.

К несчастью для кузнеца и его напарника дверь оказалась не заперта. Бланшар и Проныра буквально влетели в комнату и рухнули сразу за порогом. Ответом на их ругательства стала мертвая тишина. Шевалье де Лузарш с факелом в левой руке и с обнаженным мечом в правой ворвался в комнату следом за ними. Этьен, бежавший за хозяином, поскользнулся и едва не растянулся в полный рост на деревянном полу.

– Да это кровь, – воскликнул он в ужасе.

Сержанты, услышав голос Гранье, ринулись к нему на подмогу, и скоро в комнате стало светло как днем. Кровь, в которую наступил Этьен, принадлежала Герберту. Конопатый сержант лежал на спине с мечом в руке, а из его шеи торчала рукоять ножа. Еще один алеман, имени которого граф не запомнил, скрючился в дальнем углу. Этот тоже успел вынести меч из ножен, но не сумел спасти свою жизнь. Сержанты явно не собирались спать в эту тревожную ночь, все пятеро облачились в кольчуги, у всех пятерых в руках были мечи. Что, однако, не помешало их убийцам сотворить черное дело.

– Этот, кажется, жив, – сказал Бланшар, склоняясь над одним из поверженных воинов.

– Дайте ему вина, – распорядился Лузарш, кивая на кувшин, стоящий на столе.

Проныра попытался напоить раненного, но тот лишь выплюнул изо рта сгусток крови и прошипел в пространство:

– Это Ролан… Будь он проклят…

– Он был один?! – спросил Лузарш.

– Дьяволу не нужны помощники, – выдохнул сержант, и это были его последние слова, предназначенные для людских ушей.

– Умер, – констатировал очевидное Проныра и отступил на шаг.

Этьен де Гранье, потрясенный увиденным, покосился на шевалье де Лузарша, но Глеб никак не отреагировал на немой вопрос, застывший в глазах гостя, он смотрел на выход, где стоял, скрестив руки на груди, Венцелин фон Рюстов. На рыцаре была только рубаха и штаны, аккуратно заправленные в сапоги. В правой руке он держал то ли длинный нож, то ли короткий меч.

– Зачем вы это сделали? – спросил он спокойно, глядя прямо в глаза шевалье де Лузарша.

– Это не мы, – глухо отозвался Глеб. – Их убил Ролан. В одиночку. Дьяволу не нужны помощники.

В коридоре послышался шум, топот ног и взволнованный голос:

– Чужие люди у стен замка!

– Какая беспокойная ночь, – вздохнул Венцелин и первым вышел из залитой кровью комнаты.


Огонь, вспыхнувший в бойнице приворотной башни замка Ульбаш, был тем самым сигналом, которого так ждал фон Зальц. Во всяком случае, Вальтер встрепенулся и ткнул кулаком в бок задремавшего Гундомара.

– Началось! – выдохнул фон Зальц и махнул рукой в сторону тропы, где притаились наемники Фульшера Орлеанского.

Однако, к удивлению рыцарей, оборванцы ринулись не вверх по тропе, в сторону замка, гостеприимно распахнувшего ворота, а вниз, к подножью горы, где были спрятаны их кони.

– Какого черта?! – ахнул Гундомар. – Кто их так напугал!?

Поначалу Вальтер решил, что Лузарш раскрыл заговор и бросил своих людей на Фульшера Орлеанского и его трусливых наемников. Он даже обнажил меч и попытался остановить бегущих. Однако головорезам не было никакого дела до рыцаря фон Зальца, надрывающегося от крика. Они поспешно разбирали своих коней и уносились в темноту, словно испуганная коршуном стайка птиц.

– Ты что ослеп и оглох, шевалье? – крикнул фон Зальцу в лицо Фульшер. – Это сельджуки!

И тут только Вальтер сообразил, что опасность исходит не из замка Ульбаш, а из ущелья, по которому вчера вечером прошли крестоносцы Боэмунда Тарентского и Роберта Фландрского. До рассвета оставалось всего ничего, и вершины гор уже окрасились в багровый цвет. В ущелье, правда, было по-прежнему темно, но не увидеть всадников, несущихся во весь опор, мог только слепой. Тут Фульшер оказался прав. Топот тысяч конских копыт нарастал и упругая темная волна, накатывающая из темноты, уже готова была захлестнуть застывших в испуге и недоумении рыцарей. К счастью, Вальтер в последний момент все же опомнился и увлек своего товарища в заросли кустарника, росшего на обочине. Убежище оказалось ненадежным. Рыцарям даже пришлось спешиться, дабы понадежнее укрыться от чужих глаз. Впрочем, сельджуки если и заметили банду Фульшера, то преследовать ее явно не собирались. Турки стерегли куда более ценную добычу. Они заняли ущелье с одной единственной целью – перекрыть путь отхода окруженным со всех сторон крестоносцам. Судя по едва различимому шуму, доносившемуся издалека, лагерь Боэмунда и Роберта уже подвергся нападению расторопный сельджуков. Сообразив в чем дело, Вальтер даже крякнул от огорчения. Замок Ульбаш был почти что у него в руках. И задержись Дукак Дамасский хотя бы на сутки, Вальтер фон Зальц сейчас уже мчался бы по дороге в Антиохию с ценным грузом на крупе коня. Увы, судьбе было угодно распорядиться иначе, победа обернулась поражением, а охотники неожиданно для себя превратились в дичь, обложенную со всех сторон.

Сельджуки, которых насчитывалась никак не менее тысячи, словно мошкара облепили склоны гор. Половина из них уже спешились и, вооружившись луками, затаились в кустарнике по обеим сторонам ущелья. Своих лошадей они оставили в полусотне шагов от растерявшихся рыцарей под присмотром десятка коноводов. Несколько сотен всадников расположились на склоне той самой горы, где возвышался замок Ульбаш. Причем сам замок их не интересовал. Они смотрели вниз, в ущелье, по которому вилась пыльная дорога. Командовал сельджуками бек с пышным султаном на позолоченном шлеме. Сам бек был спокоен, зато его вороной конь пританцовывал от нетерпения. Вальтер фон Зальц без труда разгадал замыслел сельджуков. Лобовой атакой они старались загнать крестоносцев в ущелье, чтобы здесь расстрелять из луков. И окончательно добить атакой конницы с тыла. Самым разумным для благородных Вальтера и Гундомара явилась бы тихая ретирада из ущелья, ставшего смертельно опасным. К сожалению, они упустили момент, когда это можно было сделать, не подвергая свои жизни риску. Но и оставаться долго в кустах они тоже не могли, рано или поздно их должны были обнаружить коноводы, расположившиеся поблизости. Надо отдать должное лошадям сельджуков, они спокойно стояли у подножья горы, не делая даже попыток разбрестись по равнине. Коноводы кружили вокруг, осаживая наиболее ретивых. Один из сельджуков проехал буквально в десяти шагах от затаившихся рыцарей и вполне мог их увидеть, но, к счастью, смотрел в другую сторону. Если судить по шуму, доносившемуся из глубины ущелья, то замысел Дукака Дамасского удался. Крестоносцы действительно отступали по знакомой дороге, даже не подозревая, что здесь, у замка Ульбаш их ждет засада.

– Перебьют, – тихо дохнул в самое ухо Вальтера благородный Гундомар.

– А что мы можем сделать?! – шепотом огрызнулся фон Зальц. И это было чистой правдой. Даже если бы рыцари выскочили сейчас на дорогу и стали кричать, то крестоносцы, увлеченные битвой, их не услышали бы. Зато сельджуки просто расстреляли бы из луков ретивых алеманов в течение нескольких мгновений.

Первыми в ущелье появились арбалетчики, бежавшие по направлению к замку Ульбаш. Следом за ними двигались рыцари и сержанты Роберта Фландрского, а нурманы, видимо, прикрывали отход. Похоже, крестоносцы решили именно здесь, напротив замка, в самом узком месте ущелья остановить сельджуков. Вот только их расчетам не суждено было сбыться. Первыми начали падать арбалетчики, не сразу догадавшиеся, откуда к ним прилетела смерть. Рыцари Роберта Фландрского стали придерживать коней, сообразив, видимо, что попали в засаду. Однако отступать им было некуда. Сельджуки, похоже, усилили свой натиск на Боэмунда Тарентского. Во всяком случае, ущелье стало быстро заполняться отступающими крестоносцами. Вальтер фон Зальц разглядел на копьях флажки цветов графа Тарентского и в бессилии скрипнул зубами.

– А эти откуда взялись? – вдруг воскликнул Гундомар в полный голос и ткнул пальцем в вершину горы.

Вальтер поднял голову и с изумлением увидел, как из ворот замка Ульбаш выезжают конные сельджуки. Выстроившись по трое, они стали медленно спускаться вниз по тропе. Бек в золотом шлеме не мог не видеть всадников, числом более полусотни, но их появление его нисколько не взволновало.

– Откуда в Ульбаше взялись сельджуки? – растерянно произнес Гундомар.

Фон Зальц не ответил, его внимание привлек шум, донесшийся из кустов напротив. Шум этот уловили и два коновода, крутившиеся поблизости. Один из них двинулся было к кустам, но вдруг сверзился с седла, нелепо взмахнув руками, а следом на землю упал и его товарищ. И пока Вальтер пытался сообразить, что же произошло, из зарослей вылетел юнец с луком в руках. На бегу он успел выстрелить еще дважды, поразив стрелами еще двух коноводов, а потом с маху пал в седло.

– Да это Лузарш со своими сержантами, – заорал вдруг Гундомар, не отводивший взгляд от замка Ульбаш.

– На коней, – рявкнул ему Вальтер и, обнажив меч, ринулся на растерявшихся коноводов. К счастью, рыцарь фон Майнц успел подхватить порыв товарища, и их появление стало полной неожиданностью для сельджуков. Похоже, турки никак не могли сообразить, что им делать – ловить разбегающихся коней или отбиваться от двух безумцев, облаченных в кольчуги. Схватка получилось короткой, но кровавой. Фон Зальц двумя ударами меча поверг на землю двух коноводов, прикрытых в отличие от него только бычьей кожей. Еще двух сельджуков зарубил благородный Гундомар. Пятый спасся только потому, что сразу ударился в бега. Он скакал по направлению к горе, где шла нешуточная рубка. Сельджуки атаковали сельджуков! Пятьдесят всадников из замка Ульбаш набросились на неприятеля, превосходящего их числом едва ли не в десять раз. Похоже, ни бек в золоченом шлеме, ни его окружение не ожидали такого коварства от людей, которых они еще за мгновение до начала схватки считали своими соплеменниками. Но сельджукские плащи вдруг полетели на землю вслед за шапками из бараньих шкур, и среди растерявшихся турок замелькали кресты, нашитые на одежду воинов Христа. Сельджуки покатились с горы прямо под ноги рыцарей Роберта Фландрского, атаковавших их в конном строю. Арбалетчики крестоносцев дружно полезли на склоны, мешая турецким лучникам вести прицельную стрельбу. Впрочем, сельджуки, при виде разбегающихся лошадей, пришли в замешательство и больше заботились о собственном спасении, чем об активном участии в разгорающейся битве. Конные турки, потерявшие бека в золоченом шлеме, попробовали выскользнуть из ущелья на равнину, но местность оказалась мало приспособленной для быстрого отхода. И крестоносцы Роберта Фландрского, превосходившие их как числом, так и вооружением, буквально втоптали бегущих в каменистую почву.

Видимо, Дукак Дамасский понял, что его замысел провалился. Во всяком случае, сельджуки в ущелье не пошли. Чем немедленно воспользовался Боэмунд Тарентский, уже успевший собрать в кулак не только своих людей, но и рыцарей Роберта Фландрского. Сельджуки эмира Дамаска никак не ожидали такой прыти от измотанных битвой крестоносцев. Они уже готовились разбить свой стан на месте разоренного лагеря франков, дабы отдохнуть после кровавой битвы. Беспечность беков дорого обошлась туркам. Конные рыцари, вырвавшись из узкого ущелья, развернулись стеной, и всей своей мощью ударили на растерявшихся врагов, не успевших выстроиться в боевые порядки. Дукак Дамасский пытался остановить бегущих и даже бросил против франков свою личную гвардию, не уступающую крестоносцам ни вооружением, ни храбростью. Две тысячи отборных воинов ислама грудью встали против рыцарей, превосходивших их числом едва не втрое, но задержать не смогли. Гвардия эмира была сметена железной стеной, а сам Дукак Дамасский едва не пал жертвой собственной неосторожности. Он уже видел меч зеленоглазого франка над своей головой, но, к счастью для эмира, этот удар принял на себя бек Селим, и резвый арабский конь унес турка от неминуемой смерти. От двадцати тысячной армии, которую Дукак вел к стенам Антиохии, уцелело чуть больше трети. А потому эмир счел за благо, не искушать более судьбу, и отступил в родные пределы, надеясь пересидеть бурю за крепкими стенами Дамаска.


Почему епископ Адемар именно в это солнечное зимнее утро решил устроить крестных ход, благородный Гуго не знал, но как истинный христианин он не мог не принять в нем участие. Тем более что процессию возглавил сам папский легат. К графу Вермондуа примкнул и граф Сен-Жилль в простом платье, дабы не выделятся в толпе молящихся и скорбящих. Следом за Адемаром де Пюи шел его сенешаль с хоругвью в руках. На этом почитаемом всеми крестоносцами стяге была изображена Божья Матерь, именно к ней и возносили воины Христа свои молитвы. Хоругвь эта считалась бесценной реликвией, и едва ли не все население Южной Франции обливалось слезами, провожая ее в далекие края. Граф Раймунд Тулузский, дабы приободрить опечаленных христиан, поклялся тогда, что лично водрузит хоругвь над освобожденным Иерусалимом. Лик Божьей Матери решено было обнести вокруг лагеря крестоносцев, дабы укрепить в вере опечаленные невзгодами сердца. В последнее время по лагерю ходили упорные слухи, что на помощь Антиохии движется огромная армия во главе с эмиром Дамаска, и, судя по всему, эти слухи не были досужей выдумкой. Во всяком случае, среди крестоносцев нашлось немало малодушных, испугавшихся новых невзгод. И среди них, увы, оказались люди известные и даже почитаемые как простолюдинами, так и рыцарями. Едва ли не первым среди отступников стали Петр Отшельник и виконт Гийом де Мелен по прозвищу Плотник. Говорят, что папский легат пришел в ярость, узнав об отъезде Петра. Более того, послал за оплошавшим проповедником галеру, которая настигла его далеко в море. Петра и Гийома Шерпентье сняли с генуэзского корабля и вернули под стены осажденного города. Теперь проповедник и виконт, облаченные в рубища и с непокрытыми головами, брели вслед за сенешалем, загребая босыми ногами холодный песок. Сам Петр утверждал, что отправился в Константинополь, просить поддержки у басилевса, однако ему не поверили ни папский легат, ни бароны, возглавляющие поход. Конфуз, что ни говори, вышел изрядный и теперь проповеднику, потерявшему доверие Адемара де Пюи, предстояло искупить свою вину постом и молитвой. Процессия покинула лагерь через главные ворота и двинулась вдоль рва, окружающего шатры крестоносцев со всех сторон. Графы Вермондуа и Сен-Жилль скромно плелись в хвосте процессии, демонстрируя тем самым смирение и готовность служить богоугодному делу без корысти и пристрастия. Оба были без кольчуг, но при мечах, так же, впрочем, как и другие участники крестного хода.

– Я бы на месте епископа все-таки позаботился об охране, – тихо сказал Вермондуа, косо при этом поглядывая на стены Антиохии, возвышающиеся вдали.

– Епископ полагает, что нас защитит Матерь Божья, – шепотом отозвался граф Сен-Жилль. – Но я, на всякий случай, приказал тысяче своих рыцарей и сержантов держать лошадей под седлом.

– Похвальная предусмотрительность, – кивнул Вермондуа. – Видишь пыль на дороге?

Граф Раймунд вздрогнул и обернулся. К счастью, тревога оказалась ложной. Отряд, приближающийся к лагерю, вряд ли насчитывал более сотни человек. Скорее всего, это были крестоносцы, посланные кем-то из баронов на поиски продовольствия.

– Я не вижу телег, – нахмурился Гуго. – Неужели наш друг Боэмунд наткнулся-таки на армию Дукака Дамасского?

При виде процессии всадники замахали руками и закричали. Вермондуа с трудом разобрал только одно слово «сельджуки», и опустил ладонь на рукоять меча. Крестный ход остановился. Возможно, панические крики услышал и папский легат, во всяком случае, во главе процессии что-то происходило. И теперь сельджуков поминали уже со всех сторон.

– Ты не туда смотришь, благородный Гуго, – вдруг просипел севшим от ужаса голосом граф Тулузский. – Ворота открываются.

Речь шла о воротах цитадели, из которых вылетали лихие наездники, чтобы черными коршунами пасть на растерявшихся христиан. Бежать было некуда. Справа находился глубокий ров, опоясывающий лагерь, слева – ровная как стол местность, быстро заполняющаяся сельджуками. Оставалось только обнажить меч и стоять насмерть. Что Гуго и сделал. Впрочем, далеко не все последовали его примеру, часть участников крестного хода ринулись назад, надеясь добежать до ворот лагеря, другие стали прыгать в ров, пытаясь укрыться от смерти в протухшей стоячей воде. Бегущие отвлекли внимание сельджуков, но, к сожалению, далеко не всех. На крестоносцев, сгрудившихся вокруг стяга, обрушился град стрел. Гуго, успевший взобраться на невысокий холмик, увидел падающего сенешаля и поникшую хоругвь. Прямо на графа мчался конный турок с блистающим на солнце клинком в руке. Через миг клинок уже обагрился кровью, стоящего рядом с Вермондуа рыцаря, однако нанести повторный удар Гуго сельджуку не позволил. Он прямо с земли прыгнул на круп гнедого коня и резанул мечом по чужому обнаженному горлу. Граф Сен-Жилль отступал ко рву, Гуго увидел его перекошенное яростью лицо и бросил коня навстречу атакующему сельджуку. Удар тяжелого франкского меча разрубил щит, выброшенный навстречу, и обрушился на прикрытый только бараньей шапкой висок. Благородный Раймунд, несмотря на свой почтенный возраст, все-таки успел воспользоваться подарком Вермондуа. Он вскочил в седло чужого коня раньше, чем его настиг второй турок. Удар разъяренного графа Тулузского был страшен. Сельджук захрипел и рухнул под ноги собственного коня. Гуго оглянулся. Предусмотрительность графа Сен-Жилля оказалась как нельзя более кстати. Тысяча конных рыцарей вырвалась на равнину из распахнутых настежь ворот лагеря и обрушилась на торжествующих сельджуков. Следом за конными рыцарями бежали пешие, с копьями и секирами в руках. Турки дрогнули и развернули коней к цитадели. Крестоносцы ринулись за ними следом. На миг Гуго показалось, что рыцари ворвутся на плечах отступающего врага в город, но крестоносцы внезапно остановились буквально в шаге от ворот, словно кто-то невидимый глазу преградил им путь. Граф Сен-Жилль ринулся было к своим провансальцам, дабы личным примером вдохновить их на подвиг, но Гуго успел придержать за повод его коня:

– Поздно, благородный Раймунд, ворота цитадели уже закрылись.

В этой суматошной и совершенно необязательной битве пало до полутысячи крестоносцев и среди них шестьдесят девять рыцарей. Епископ Адемар уцелел чудом. Зато сельджуки захватили хоругвь, отраду всего христианского мира. Граф Раймунд Тулузский здесь же, над телом убитого сенешаля, поклялся, что заплатит сто марок золотом шевалье, который вернет стяг с изображением Божьей Матери, а если это будет простой воин или сержант, то произведет его в рыцари. Подобрав убитых раненных, крестоносцы вернулись в лагерь в куда более скверном настроении, чем покинули его. Попытка папского легата поднять боевой дух христова воинства оказалась неудачной. А тут еще по лагерю поползли слухи, что Боэмунд Тарентский и Роберт Фландрский потерпели жесточайшее поражение от эмира Дукака Дамасского недалеко от замка Ульбаш. Собравшиеся на совет в шатре папского легата вожди крестоносцев долго обсуждали создавшееся положение. Гуго Вермондуа настаивал, чтоб Боэмунду и Роберту послали подкрепление, и даже сам вызвался возглавить его, но Раймунд Тулузский и Роберт Нормандский выступили против. И епископ Адемар после недолго раздумья согласился с ними. Для начала нужно было выяснить, истинное положение дел. Дабы не отправлять людей на верную смерть. Если Дукак Дамасский действительно одержал победу над Боэмундом, то завтра он, скорее всего, сам подойдет к стенам Антиохии, и крестоносцам следует быть к этому готовым. Возможно, граф Вермондуа и продолжил бы спор, ставший уже бесполезным, но тут слуга доложил о прибытии посланца графа Тарентского.

– Зови, – подхватился с лавки встревоженный Адемар.

В шатер вошел юнец лет семнадцати, с круглыми то ли от испуга, то ли от удивления глазами. Видимо, посланец Боэмунда не сразу опознал в тусклом свете чадящих светильников папского легата, а потому и обратился к Гуго Вермондуа:

– Граф Боэмунд поздравляет вас с победой, бароны. Эмир Дукак бежал в Дамаск, потеряв более половины своей армии.

Граф Вермондуа усмехнулся и указал юнцу глазами на папского легата. Впрочем, Адемар де Пюи, обрадованный известием, не обратил никакого внимания на оплошку посланца грозного нурмана:

– Тебя как зовут, шевалье?

– Гвидо де Шамбли. Еще вчера я был оруженосцем Глеба де Руси, но сегодня ночью меня посвятил в рыцари граф Роберт Фландрский.

– Да будет с тобой всегда благословенье божье, шевалье де Шамбли, – торжественно произнес епископ. – Встретимся в Иерусалиме.

Глава 3. Послы халифа.

После победы крестоносцев над Дукаком Дамасским их положение под Антиохией нисколько не улучшилось. По-прежнему не хватало продовольствия, кони продолжали гибнуть от болезней и нехватки фуража. К марту их осталось в лагере не более семисот голов. Уныние среди крестоносцев достигло невиданных масштабов, а сытые сельджуки Аги-Сияна просто смеялись над ними с неприступных стен. Захваченную хоругвь они измазали нечистотами и подвесили, словно грязную тряпку, над воротами цитадели. Это было неслыханное оскорбление, но крестоносцам ничего другого не оставалось, как только скрипеть в бессилии зубами. Некоторое оживление в приунывшем лагере вызвал приезд египетских послов, присланных визирем каирского халифа аль-Афдалем. Посольство возглавлял почтенный Саббах, смуглый рослый мужчина лет тридцати пяти, с худым надменным лицом и пронзительными карими глазами. Арабы явно хотели произвести впечатление на крестоносцев, а потому облачились в одежды такой ослепительной белизны, словно собирались на небо. Кроме двух молчаливых беков Саббаха сопровождали сто мамелюков, черных как сама смерть. Это были рабы-суданцы, из которых каирские халифы растили преданных воинов Аллаха. Суданцы, облаченные в позолоченные кольчуги, более всего поразили крестоносцев. На их фоне потерялся и сам Саббах и оба его бека. Переговоры с послами халифа вел папский легат Адемар де Пюи, он единственный среди вождей крестового похода знал греческий язык, которым почтенный Саббах владел в совершенстве. Для крестоносцев не было секретом, что арабы отбили Иерусалим у сельджуков, воспользовавшись поражением румийского султана. А потому и переговоры начались в довольно напряженной и далеко не дружественной атмосфере. Визирь аль-Афаль предлагал крестоносцем союз против халифа Багдада. Сам аль-Мустазхирь не обладал военной силой, но к его словам прислушивались все султаны и эмиры, как сельджуки, так и арабы. Однако речь, разумеется, шла о суннитах, как подчеркнул посол халифа Каира, ибо шииты пока не видят в христианах своих врагов и призыв к газавату, священной войне за веру, не нашел отклика в их сердцах.

Предложение визиря аль-Афдаля произвело на баронов впечатление. Крестоносцы вот уже четыре месяца стояли у стен Антиохии, не рискуя повернуться к городу спиной. И надежда на освобождение Иерусалима от сарацин становилась все более призрачной. Фатимиды предлагали баронам помощь деньгами, продовольствием и людьми. Они готовы были разделить с ними ратные труды по взятию Антиохии, соглашались признать власть христианских баронов над землями, отвоеванными у сельджуков, а взамен предлагали отказаться от похода на Иерусалим. Что же касается христианских паломников, желающих поклониться Гробу Господню, то халиф Каира аль-Мустали, устами своего визиря, гарантировал им безопасность в Палестине и беспрепятственное возвращение на родину.

Адемар де Пюи поблагодарил почтенного Саббаха за добрые слова и пожелания, но попросил время для раздумья. После чего послы каирского халифа были торжественно препровождены в роскошный шатер, стоявший в самом центре лагеря под охраной чернокожих мамелюков. Многие крестоносцы до того боялись суданцев, которых посчитали едва ли не исчадиями ада, что предпочитали обходить опасное место стороной. Их поведение скорее позабавило аль-Саббаха, чем огорчило, и он любезно распрощался с сопровождавшим его виконтом де Менгом.

После ухода посла в шатре папского легата разразилась буря. Бароны сочли предложение визиря аль-Афдаля наглым и оскорбительным для своего достоинства. Граф Болдуин Эдесский даже призвал сгоряча объявить войну арабскому халифу, но не нашел поддержки ни у своего брата, Готфрида Бульонского, ни у остальных вождей похода.

– Пока мы не взяли Антиохию, ссориться с арабами нам не следует, – выразил мнение наиболее разумных и осторожных Гуго Вермондуа.

– По-твоему, мы должны отказаться от похода на Иерусалим?! – набычился Роберт Нормандский.

– Я этого не говорил, – обиделся на воинственного герцога брат французского короля.

– Благородный Гуго прав, – неожиданно поддержал Вермондуа Боэмунд Тарентский. – Если я правильно понял послов халифа, то арабы готовы признать нашу власть над Сирией и значительной частью Палестины. А это уже немало, бароны.

– Мы не можем им уступить Гроб Господень! – взъярился Готфрид Бульонский.

– Не можем, – согласился с ним Боэмунд Тарентский. – Но это вовсе не означает, что мы должны объявлять халифу Каира войну. Боюсь, что у нас будет еще немало хлопот с другим халифом – Багдадским. Пока Антиохия стоит как скала, мы должны вести переговоры. Кто знает, что будет после взятия Антиохии. Возможно, устрашенные нашими победами арабы добровольно отдадут нам Иерусалим.

– И что ты предлагаешь? – нахмурился Адемар де Пюи.

– Послать в Каир наших послов, – пожал плечами Боэмунд. – Пусть поторгуются с визирем. В конце концов, время терпит.

Предложение нурмана многим баронам показалось неудачным. Нельзя показывать слабость врагу. Если арабы почувствуют неуверенность крестоносцев, их требования только возрастут.

– Конечно, лучше демонстрировать силу, нежели слабость, – криво улыбнулся Вермондуа. – И если благородный Болдуин Эдесский завтра возьмет Антиохию, то послезавтра я готов объявить арабам войну.

Слова благородного Гуго вызвали смех у баронов, собравшихся в шатре папского легата, но вспышка веселья продолжалась недолго, уж слишком серьезное решение предстояло сейчас принять. До Иерусалима еще шагать и шагать, а Антиохия рядом, только руку протяни. Такой богатый город не мог не разжигать аппетиты вождей крестового похода, и каждый из них готов был хоть завтра назвать себя графом Антиохийским. К сожалению, помехой тому было упорство атабека Аги-Сияна и его сельджуков. Конечно, долгая осада не могла не отразиться на самочувствии турок. В городе наверняка уже ощущалась нехватка продовольствия, но до голода, способного подорвать мужество осажденных, было еще очень далеко.

– Хорошо, – подвел черту под затянувшимся спором епископ Адемар. – Мы продолжим переговоры. И отправим посольство в Каир.


Почтенный Саббах не мог, разумеется, покинуть лагерь крестоносцев, не повидавшись с верным рабом халифа и преданным слугой визиря аль-Афдаля почтенным даисом Хусейном Кахини. Дабы не мозолить глаза любопытствующим и не раздувать слухов, Кахини навестил почтенного Саббаха глубокой ночью. Посол халифа занимал в иерархии исмаилитов далеко не последнее место, и Кахини это было отлично известно. Именно поэтому Хусейн сделал все, от него зависящее, чтобы исправить негативное мнение о своей деятельности, сложившееся в окружении визиря после нескольких обидных неудач.

Саббах принял Хусейна стоя. Это можно было счесть знаком уважения посвященного к посвященному, но не исключено, что посол халифа просто боялся расплескать рвущийся наружу гнев. Кахини поклонился Саббаху, но не удостоился даже ответного кивка в ответ.

– Тобой недовольны, даис, – процедил сквозь зубы посол и обжег гостя злым взглядом. – До нас дошли слухи, что шейх аль-Гассан ибн Сулейман собирается объявить себя Махди.

– Клевета, – быстро отозвался Кахини. – Наговоры завистников. Гассан верен халифу и никогда не отступит от предписаний истинной веры.

– Тем не менее, он пошел на сделку с султаном Мухаммадом!

– Зато приверженцы Али получили крепости и земли в Персии, едва ли не в самом сердце Багдадского халифата.

– Я передам твои слова визирю, даис, – холодно бросил посол и медленно опустился на подушки. Повинуясь его жесту, Кахини присел прямо на ковер. – Но у нас есть претензии и к тебе, Хусейн.

– Я огорчен, почтенный Саббах.

– Замок Ульбаш потерян по твоей вине, – голос посла зазвучал почти спокойно, а рука потянулась к небольшому столику, на котором стояла золотая чаша с щербетом.

– Ульбаш действительно потерян, почтенный Саббах, но в чем же здесь моя вина? – спокойно возразил Кахини. – Не я командовал его гарнизоном. Бек Фазаль подчинялся визирю, а не мне.

– Но ты ничего не предпринял, чтобы вернуть замок!

– Предпринял, – вздохнул Кахини. – К сожалению, попытка оказалась неудачной. Я не могу действовать открыто, почтенный Саббах. Меня немедленно разоблачат и убьют.

– А ты боишься умереть, даис?

– Я боюсь навредить делу, которому служу, – счел нужным продемонстрировать легкую обиду Кахини.

– Ты обещал визирю женщину и не сдержал слово.

– Я доставил красавицу в Ульбаш, но бек Фазиль слишком долго тянул с ее отправкой в Каир.

– Это хорошо, Хусейн, что на все мои вопросы у тебя нашлись достойные ответы, – прищурился на собеседника Саббах. – Ульбаш пал не по твоей вине, но именно тебе визирь поручает вернуть его обратно.

– Я сделаю все, что в моих силах, почтенный, – склонил голову Кахини, – но не уверен, что мне удастся выполнить приказ. Ты сам видел силу крестоносцев. Их слишком много для одного человека.

– Скоро их станет меньше, – ласково улыбнулся приунывшему даису посол. – Сельджуки напуганы победами христиан. Эмиры Центральной и Северной Месопотамии объединили свои немалые силы, к ним присоединились правители многих земель Персии, сам халиф Багдада благословил их поход. По нашим сведениям армия сельджуков будет насчитывать около двухсот тысяч человек. А командовать ею будет атабек Кербога.

– Даровитый полководец, – согласился Кахини.

– Армия Кербоги впятеро превосходит армию крестоносцев. Сельджуки сметут христиан в море и тем избавят нас от многих забот.

– Хвала Аллаху, если это так, – сложил руки на груди Кахини.

– К сожалению, вместо забот старых у нас появятся новые, – усмехнулся Саббах. – Если атабек одержит победу, то он не удовлетворится ею. Сельджуки пойдут в Ливию и далее в Палестину. Мы потеряем Иерусалим, и угроза нависнет над Каиром. Ты должен сделать все возможное, даис, чтобы победа турок не выглядела безоговорочной. Кербога должен потерять здесь под Антиохией половину, а лучше две трети своей армии. Тогда мы можем спать спокойно.

– Крестоносцам не устоять, – покачал головой Кахини. – У них практически не осталось лошадей. В чистом поле они обречены на полный разгром.

– Мне тоже так кажется, даис, – вздохнул Саббах. – Именно поэтому ты поможешь им овладеть Антиохией. У тебя есть в городе верные люди?

– Есть.

– Помоги им связаться с крестоносцами.

– Я понял тебя, почтенный Саббах. Антиохия будет сдана.

– Халиф не забудет твоего усердия, Хусейн Кахини, а визирь аль-Афдаль тем более. Желаю тебе успеха, даис.

Хусейну Кахини предстояло сделать непростой выбор. Он три месяца провел в лагере крестоносцев, но этого было слишком мало, чтобы изучить достоинства и недостатки их вождей. Даису ничего другого не оставалось, как обратиться за помощью к фон Зальцу, человеку бесспорно наблюдательному, хотя и не хватающему звезд с небес. Благородный Вальтер был раздосадован провалом своей миссии в замке Ульбаш и, кажется, затаил обиду на мэтра Жоффруа, не сумевшего предусмотреть всех препятствий, которые могут возникнуть на пути рыцаря. Тем не менее, фон Зальц откликнулся на зов старого знакомого и пришел в его шатер рано утром.

– Что решили бароны на совете у папского легата? – спросил Кахини, жестом указывая рыцарю на скамью. Сам он сидел в кресле византийской работы. Берег спину, застуженную нынешней на редкость холодной зимой.

– Будут тянуть время и торговаться, – неохотно ответил на вопрос фон Зальц, присаживаясь к столу.

– Разумное решение, – согласился с баронами даис. – Ты, кажется, обижен на меня, Вальтер.

– Скорее, огорчен, Самвел, – буркнул фон Зальц. – Я потерял в этом чертовом замке пять своих сержантов. Еще одна такая экспедиция и у меня не останется людей.

Кахини Вальтеру сочувствовал. Рыцарь потерпел поражение, когда птица удачи уже была у него в руках. Ролану удалось открыть ворота неприступной крепости, Герберт и его люди захватили срединную башню донжона. От Фульшера Орлеанского требовалось всего ничего – ворваться в замок и истребить его обитателей. К сожалению, сделать это не удалось. Конечно, можно было бы обвинить Фульшера в нерасторопности и сорвать на нем зло, но уж слишком неожиданно появились сельджуки, напугав головорезов, уже приготовившихся к атаке. Герберт и его люди были перебиты в замке, а вот Ролан уцелел, более того не потерял доверия Лузарша. Что, впрочем, неудивительно, Ролан провансалец, а Герберт и его люди алеманы – и что, спрашивается, между ними может быть общего?

– Лузарш догадался, что Герберт служил тебе? – спросил Кахини.

– Шевалье выразил соболезнование Леону де Менгу по поводу гибели его людей, – поморщился Вальтер. – И этим ограничился. Лузарш заверил виконта, что сержанты пали в битве с сельджуками, но это, конечно, ложь.

В данном случае Кахини был согласен с фон Зальцем, ну хотя бы потому, что получил исчерпывающие сведения от Ролана о событиях той ночи, происходивших в замке Ульбаш. Федави без труда справился с четырьмя сержантами, находившимися в приворотной башне, Герберт тоже проделал часть своей работы, но долго удерживать вход в донжоны сержанты фон Зальца не могли. Уж слишком неравными были силы. Сам Ролан поспешил присоединиться к победителям и принял активное участие в битве с сельджуками. А убийство сторожей Лузарш посчитал делом рук Герберта и его подручных.

– Я разговаривал с шевалье де Гранье, – вздохнул фон Зальц. – Благородный Этьен подтвердил рассказ Ролана.

Кахини верил федави Ролану почти как самому себе, но именно почти, поскольку привычка проверять всех и каждого давно уже стала частью его натуры. Не доверял он, кстати, и благородному Вальтеру, однако не собирался отказываться от сотрудничества с ним.

– У тебя есть свои люди в Антиохии? – удивился Вальтер, выслушав предложение Кахини.

– А почему бы им не быть у почтенного Самвела, – усмехнулся Хусейн. – И почему бы старому армянину не помочь крестоносцам в их богоугодном деле.

– Не такой уж ты старый, – буркнул Вальтер. – И не такой уж армянин.

Рыцарь, похоже, очень боялся, как бы интрига, затеянная хитроумным мэтром Жоффруа, не вышла боком благородному Вальтеру. Тем не менее, он дал Кахини разумный совет.

– На графство Антиохийское есть два реальных претендента – Раймунд Тулузский и Боэмунд Тарентский. Я бы на твоем месте поставил на Боэмунда.

– Почему? – спросил Кахини.

– У Боэмунда меньше сил, и он нуждается в помощи со стороны. Граф Тарентский не забудет человека, оказавшего ему услугу. Что же касается благородного Раймунда, то при всей своей жадности, он еще и фанатик веры, подверженный влиянию разного рода проповедников. С ним тебе трудно будет договориться.


Для Боэмунда Тарентского поражение под Антиохии обернулась бы крахом всех надежд. В отличие от большинства крестоносцев, нурман в Иерусалим не рвался. Кахини это понял уже в самом начале беседы. Почтенный Самвел напросился в гости к благородному Боэмунду на исходе дня и поспел как раз к ужину, который гостеприимный хозяин охотно разделил со своим гостем. Стол, впрочем, выглядел более чем скромно. Вареная баранина на большом деревянном блюде, несколько кусков хлеба и кувшин вина.

– Не густо, – кивнул Боэмунд, облизывая жирные пальцы. – Но не могу же я обжираться на виду у голодных простолюдинов.

Почтенный Самвел сочувственно вздохнул. Он очень хорошо знал, что с продовольствием в лагере крестоносцев возникли большие проблемы. Купцы, доставлявшие товары морем, заламывали такие цены, что они стали непосильными для благородных рыцарей, не говоря уже о простолюдинах. Конечно, граф Тарентский, обладающий немалыми средствами, не голодал, но и выставлять свой достаток на показ он считал неразумным. Боэмунд был не только самым молодым из вождей крестового похода, но и самым дерзким. За плечами этого рослого, светловолосого мужчины с насмешливыми серыми глазами числилось немало славных побед. Впрочем, не избежал он и поражений. Иначе не сидел бы сейчас под полотняным кровом в далекой Сирии напротив седеющего «армянина» и не слушал бы с кривой усмешкой байки о гаремной жизни.

– Должен признать, что Аллах более добр к мужчинам, чем христианский Бог.

– Бог один на всех, – осторожно забросил удочку Кахини, – только служат ему по-разному.

– Может быть, – пожал широкими плечами граф Тарентский, подтверждая тем самым оценку, данную ему фон Зальцем – фанатиком веры Боэмунд действительно не был.

– Я не стал бы тебя беспокоить, граф, если бы не очень важные сведения, полученные мною из Эдессы.

– Вальтер намекал мне на это, – кивнул Боэмунд. – Как видишь, я согласился на встречу.

– Сельджуки собрали огромную армию, которая очень скоро двинется на Антиохию. По численности они превосходят крестоносцев раза в четыре или более того. Князь Торос обеспокоен. Армия Кербоги на пути к Антиохии не минует Эдессы. И перед правителем города встает вопрос – сохранять верность крестоносцам или склонить голову перед воинами ислама? Это вопрос жизни и смерти, как ты понимаешь, благородный Боэмунд.

– Мы будем сражаться, – холодно бросил граф.

– Не сомневаюсь, – ласково улыбнулся ему Кахини. – Вопрос в другом – сумеете вы победить или нет? Князь Торос спрашивает об этом у меня.

– И какой ответ ты ему собираешься дать?

– Если возьмете Антиохию, то – да. Или ты думаешь иначе, благородный Боэмунд?

– Пожалуй, ты прав, – неохотно признал граф Тарентский.

– Значит, я могу обнадежить князя Тороса? – спросил Кахини.

Боэмунд захохотал, откинув назад голову, заросшую густыми волосами. Этот человек был далеко не глуп и успел зарекомендовать себя здесь, на Востоке, удачливым полководцем. Он уже дважды одолел сельджуков в битвах и очень хорошо понимал, какой кровью обойдется крестоносцам взятие Антиохии. Торопливость гостя его сначала позабавила, потом заставила насторожиться.

– Похоже, это не все твои новости, почтенный Самвел?

– Не все, – охотно подтвердил Кахини. – Я ведь уже несколько месяцев живу в вашем лагере, благородный Боэмунд. Возможно, кого-то мое поведение удивляет. Но я не терял времени зря. И мне удалось многого добиться.

– Мне почему-то кажется, почтенный Самвел, что ты очень хочешь поставить мне условия, но почему-то не решаешься, – пристально глянул на гостя Боэмунд.

– Мы несколько десятилетий прожили под властью сельджуков, граф, – вздохнул почтенный Самвел. – Иная вера, иные обычаи. И нам бы очень не хотелось, чтобы все повторилось сначала.

– А кто мешает князю Торосу попросить защиты у Алексея Комнина?

– Мы уже были под защитой византийцев, благородный Боэмунд, чем это закончилось тебе известно. Князь Торос очень бы хотел, чтобы здесь в Антиохии утвердился сильный христианский государь, не зависящий ни от Константинополя, ни от Багдада, ни от Каира. Вот тогда Антиохия и Эдесса могли бы заключить союз между собой на благо всего христианского мира.

– Это и есть твое условие, почтенный Самвел? – спросил Боэмунд.

– Именно так, граф, – подтвердил Кахини. – Союз с Эдессой будет выгоден и тебе, если ты, конечно, на него согласишься.

– Я еще не граф Антиохийский, – напомнил Боэмунд. – Да и Антиохия пока не наша.

– А если я помогу крестоносцам захватить город?

– В таком случае ты можешь считать, что союз с Эдессой уже заключен.

Разговор с Самвелом заставил графа Тарентского призадуматься. До сих пор его шансы прибрать к рукам богатейший город и окружающие земли были не велики. Боэмунд отдавал себе отчет в том, что в открытой сваре с применением оружия ему не одолеть графа Сен-Жилля. Мало того, что под началом благородного Раймунда впятеро больше людей, так на его сторону встанет папский легат и все вожди крестоносцев. Объединенными усилиями они сотрут в пыль графа Тарентского с его немногочисленными нурманами. Обойти Раймунда можно только с помощью хитрости и подкупа. Вряд ли бароны откажутся от добычи и славы, которые сулит им взятие Антиохии. Но на пути благородного Боэмунда стоял еще один человек, не восприимчивый ни к посулам, ни к богатым подаркам. И этому человеку граф Тарентский принес вассальную клятву. Говорят, что Алексей Комнин благоволит графу Сен-Жиллю. Не исключено так же, что Антиохия станет платой папе Урбану и его приверженцам за помощь Византии, о чем Рим и Константинополь уже успели договориться. Недаром же великий примикарий Татикий, командующий византийским корпусом, так хлопочет об интересах Раймунда Тулузского. От этого безносого туркопола и его пельтастов следует избавиться раньше, чем Антиохия падет к ногам крестоносцев. Только тогда Раймунд и Боэмунд будут спорить почти на равных.

Проводив гостя, Боэмунд вызвал к себе племянника. Благородный Танкред не заставил себя ждать и едва ли не с порога потянулся к вину. В отличие от дяди, который, к слову, прожил на свете всего на десять лет больше, Танкред не обладал качествами стратега. Это был лихой рубака, всегда готовый ввязаться в ссору или схватку, но слишком легкомысленный, чтобы продумывать последствия своих поступков. Благородный Танкред уже успел повоевать не только с сельджуками, но и с лотарингцами Болдуина, что едва не привело к развалу армии крестоносцев. Епископу Адемару с большим трудом удалось утихомирить вспыхнувшие страсти и примирить Боэмунда Тарентского и Готфрида Бульонского, готовившихся вцепиться в горло друг другу. Справедливости ради следует заметить, что нурманы вышли из ссоры с лотарингцами не без прибытка для себя. С помощью расторопного Танкреда, Боэмунду удалось прибрать к рукам несколько крупных портов, и теперь он контролировал весь север Сирии. Впрочем, лотарингцы тоже не дремали, и простоватому Болдуину каким-то образом удалось пролезть в наследники и соправители князя Тороса. Граф Тарентский не собирался спорить с Готфридом из-за Эдессы, а на Антиохию лотарингцы пока не претендовали. Судя по всему, герцог Бульонский метил ни много, ни мало как в короли Иерусалима, и благородный Боэмунд готов был ему в этом помочь. Не бескорыстно, конечно.

– В лагере составлен заговор, – сказал Боэмунд, спокойно глядя на жующего племянника. Танкред был высок ростом, но, в отличие от дяди, темноволос. Свой неуживчивый характер он унаследовал от матери, дочери Роберта Гвискара, а красивое лицо и темные глаза – от отца, потомка римских патрикиев. Танкред пользовался большим успехом у дам, но вступать в брак не торопился, памятуя о том, что брачные узы слишком тяжелая ноша для человека, жаждущего свободы. Боэмунд всегда относился к племяннику благосклонно, поскольку не видел в нем серьезного соперника. Танкред хоть и был внуком Роберта Гвискара, но по материнской линии, что значительно снижало его шансы в междоусобной войне.

– Заговор против нас? – насторожился Танкред.

– Нет, – покачал головой Боэмунд, – против великого примикария Татикия. По моим сведениям, двое или трое из близких к нему людей будут убиты в ближайшие дни из-за угла.

– И в чем причина такой ненависти?

– По слухам, гуляющим по лагерю, Татикий сговорился с сельджукским атабеком Кербогой, дабы погубить крестоносцев, – вздохнул Боэмунд. – Слухи эти, скорее всего, ложные. Но, к сожалению, многие им поверили и теперь горят жаждой мести.

Танкред перестал жевать и пристально посмотрел на дядю. Князь Тарентский ответил на его взгляд волчьим оскалом, явив миру два ряда великолепных зубов.

– Есть у меня на примете один головорез, – задумчиво проговорил Танкред. – У него под началом целая банда отморозков. Эти способны убить любого за пригоршню серебра.

– Я рад, что мы поняли друг друга, племянник, – спокойно сказал Боэмунд. – Мы поможем великому примикарию сохранить жизнь. И тем самым избежим разлада в наших рядах.


Сиятельный Татикий пребывал в недоумении, чтобы не сказать в гневе. За пять дней он потерял четверых своих верных соратников. Причем погибли они не в стычках с сельджуками, а в лагере крестоносцев, убитые чьей-то предательской рукой. Увы, граф Тулузский, к которому Татикий пришел за разъяснениями, не понял беспокойства примикария и лишь посетовал на то, что дисциплина среди воинов Христа падает с каждым днем. Воровство стало уже нормой, а теперь вот докатились и до убийства. Сен-Жилль настоятельно посоветовал византийцам не носить с собой ни серебряных, ни золотых монет, а также спрятать подальше драгоценные каменья.

– Люди страдают от голода и готовы ради куска хлеба на любую подлость, – вздохнул благородный Раймунд. – Я сочувствую тебе, сиятельный Татикий, но ничем не могу помочь.

Примикария равнодушие Раймунда Тулузского покоробило. Он далеко не был уверен, что в данном случае речь идет только о золоте, тем более что двое из убитых не были ограблены. В последние дни Татикий не раз, проходя по лагерю, ловил на себе злобные взгляды и слышал недобрые слова, брошенные в спину. Нельзя сказать, что отношения византийцев и франков раньше были безоблачными, но до открытых угроз, а уж тем более убийств дело не доходило. Епископ Адемар обещал Татикию разобраться, но примикарий папскому легату не поверил. Адемар сильно сдал за последние месяцы, похоже, испытания, выпавшие на его долю, оказались непосильными для стареющего тела. Вот и сейчас он смотрел не на византийского военачальника, пришедшего к нему со своими бедами, а куда-то в угол, словно пытался увидеть там что-то важное для себя. Единственным человеком, разделившим тревогу примикария, оказался Боэмунд Тарентский. Более того, он подтвердил наличие заговора, направленного не только против Татикия, но и против императора Алексея Комнина.

– Имен не знаю, – развел руками Боэмунд, – но слухи множатся. Тебя обвиняют в предательстве, примикарий.

– Но ведь это наглая ложь, – возмутился Татикий. – Пусть я турок, но ни христианской вере, ни басилевсу никогда не изменял. Мне незачем сговариваться с атабеком Кербогой.

– Я тебе верю, примикарий, как самому себе, – прижал руки к груди Боэмунд. – Просто кому-то очень хочется рассорить крестоносцев с византийцами.

– Я потерял четверых своих близких друзей, – вздохнул Татикий. – И не могу с этим смириться.

– На этом наши враги строят свой подлый расчет, – пояснил Боэмунд. – Твои люди не бараны, примикарий, они не будут безропотно ждать, когда их прирежут из-за угла. Рано или поздно пельтасты взбунтуются. Крестоносцы не останутся в долгу, и наш лагерь утонет в крови.

– И что ты предлагаешь? – нахмурился Татикий.

– Вам лучше покинуть лагерь, – посоветовал Боэмунд. – Переждать пока улягутся страсти.

– Но ведь мы ждем атабека Кербогу!

– Боюсь, ты не дождешься, примикарий, – покачал головой граф. – Тебя могут убить не сегодня, так завтра. И твоя смерть послужит сигналом к истреблению пельтастов. А это в свою очередь повлечет разрыв между Константинополем и Римом, выгодный только нашим врагам.

– Но я представляю здесь в Сирии интересы басилевса!

– Об этом я и говорю, – кивнул граф Тарентский. – Убив тебя, заговорщики нанесут смертельный удар нашему делу. Если хочешь, я готов написать императору Алексею письмо, дабы обелить тебя от возможных наговоров и сплетен. Что же касается Сирии, то ведь мы все принесли оммаж императору. А одним из первых это сделал я. Ты можешь передать мне власть над краем, и я сделаю все от меня зависящее, чтобы интересы басилевса были соблюдены.

Возможно, Татикий сомневался в искренности Боэмунда Тарентского, но, к сожалению, обстоятельства складывались не в пользу византийцев. Убийства пельтастов продолжались, ропот в лагере крестоносцев усиливался, и великому примикарию ничего другого не оставалось, как передать свои полномочия Боэмунду Тарентскому. Византийцы погрузились на галеры в порту Святого Симеона и отплыли на остров Кипр. На вождей крестового похода отъезд Татикия произвел очень неприятное впечатление. Готфрид Бульонский обвинил великого примикария в измене общему делу, а Алексея Комнина – в коварстве и равнодушии к торжеству христианской веры. Боэмунд Тарентский немедленно заступился и за Татикия, и за басилевса: в лагере назревал бунт, десятки византийцев заплатили своими жизнями за чью-то подлую интригу, а бароны пальцем не пошевелили, чтобы защитить или обелить своих союзников.

– А может, эти слухи правдивы?! – вспылил герцог Бульонский.

– Тогда о чем ты скорбишь, благородный Готфрид? – усмехнулся Вермондуа. – Татикий увел пельтастов и теперь нам не придется опасаться удара в спину.

Епископ Адемар попытался утихомирить страсти, но его слова не были услышаны разъярившимися баронами. В лагере крестоносцев нарастали панические настроения. Полгода осады не могли не сказаться на настроении людей. А подступающий голод заставлял многих терять голову. И в довершение всех бед, сельджуки сумели-таки собрать огромную армию во главе с атабеком Кербогой и теперь уверенно продвигались к Антиохии.

– Они нас сомнут, – сказал дрогнувшим голосом Роберт Фландрский, и ответом ему было угрюмое молчание баронов, разом растерявших весь свой пыл.

– Сомнут, – согласился с графом Боэмунд Тарентский, – если мы не овладеем Антиохией.

Готфрид Бульонский засмеялся, но тут же оборвал свой смех под осуждающим взглядом папского легата.

– Воля ваша, бароны, – продолжал спокойно граф Тарентский, – но если мы в ближайшее время не предпримем штурм города, то я вынужден буду покинуть Сирию. У меня накопилось дома масса дел, требующих моего присутствия.

– Это шантаж, благородный Боэмунд, – взвизгнул граф Сен-Жилль. – Ты собираешься нас покинуть на виду у многочисленных врагов. Это трусость, чтобы не сказать – предательство.

– Если ты так храбр, благородный Раймунд, то почему отказываешься от штурма? – поднялся во весь свой немалый рост граф Тарентский. – Возьми город, Сен-Жилль, и я первым признаю тебя его правителем.

– А почему бы тебе, Боэмунд, не попробовать самому это сделать? – не остался в долгу граф Тулузский.

– Согласен, – неожиданно для всех произнес граф Тарентский. – Пусть будет по твоему, Раймунд. Кто первым войдет в город, тот и будет правителем Антиохии.

Глава 4. Поверженный город.

Слух о том, что Боэмунд Тарентский строит осадную башню, всколыхнул лагерь крестоносцев. Заволновались все – рыцари, сержанты, арбалетчики, простолюдины. Вожди похода, поначалу скептически взиравшие на суету нурманов, вынуждены были последовать примеру безумного сына Роберта Гвискара. Граф Сен-Жилль попытался убедить, если не крестоносцев, то хотя бы папского легата, в гибельности избранного пути, но, к сожалению, не встретил понимания. Епископ Адемар, который все это время был душой похода, вскинул на графа полные боли глаза и прошептал чуть слышно:

– Я хочу войти в город победителем, Раймунд, не лишай меня этой радости, быть может, последней в этой жизни.

– Мы погубим людей! – вскричал потрясенный его равнодушием Сен-Жилль.

– У нас нет другого выхода, граф, – с трудом выдохнул папский легат. – Либо мы возьмем город, либо сельджуки сбросят нас в море. Нам отступать некуда. В гавани не хватит судов, чтобы вывезти нас отсюда. Мы будем убивать друг друга, стоя по колено в воде. Неужели ты этого хочешь, Раймунд?

Граф Тулузский вышел из шатра Адемара де Пюи потрясенным до глубины души. Епископ умирал, жить ему оставалось всего несколько дней, вот почему он с такой легкостью согласился разделить безумие Боэмунда Тарентского. Благородный Раймунд готов был посочувствовать своему старому другу и наставнику в христианской вере, но как быть с тысячами, десятками тысяч людей, которые должны были пасть в этой обреченной на провал затее? Сен-Жилль бросил взгляд на высокие стены Антиохии и ужаснулся. Неужели Боэмунд всерьез рассчитывает взять на щит этот город?! Неужели он думает, что способен разрушить башни, простоявшие века? А может, граф Тарентский просто сговорился с атабеком Кербогой и теперь делает все, чтобы погубить христово воинство? С нурмана, пожалуй, станется.

Раймунд бросился за поддержкой к Готфриду Бульонскому, но тот лишь обреченно махнул рукой. В лагере лотарингцев не строили осадную башню, здесь готовили штурмовые лестницы, дабы лезть на стены во славу Христа. Безумие нурманов оказалось заразительным, это подтвердил Сен-Жиллю и граф Вермондуа. Впрочем, в отличие от Готфрида, почерневшего от дурных предчувствий, благородный Гуго был полон надежд. Он любезно выставил на стол кувшин вина и блюдо с поджаренной на вертеле птицей.

– Надеюсь, это не ворона? – спросил Раймунд, без большой охоты присаживаясь к столу.

– Всех ворон в окрестностях лагеря мы давно уже съели, – усмехнулся Вермондуа. – А этого гуся мне прислал шевалье де Лузарш. Глеб неплохо устроился в замке Ульбаш.

– Боюсь, что ненадолго, – вздохнул Сен-Жилль, беря с блюда жирную ножку. – По моим сведениям, сельджуки атабека Кербоги уже осадили Эдессу.

– Значит, время у нас еще есть, – легкомысленно отозвался Вермондуа, перемалывая зубами нежное птичье мясо.

– Время, чтобы умереть с честью под стенами Антиохии?

– А почему ты решил, что Боэмунд собирается умирать? – спросил Гуго, салютуя гостю кубком, наполненным до краев.

Раймунд, питавшийся последний месяц бараниной и кониной, с ответом не торопился. Вино, между прочим, тоже оказалось очень приличным, и он с удовольствием его смаковал. Вопрос, прозвучавший из уст Вермондуа, показался ему вполне разумным и заставил по-новому взглянуть на создавшуюся ситуацию.

– Так ты считаешь, что у нас есть шанс на победу?

– Про нас с тобой не скажу, благородный Раймунд, – усмехнулся Гуго, – но Боэмунд, похоже, знает, что делает. Я уже обещал ему поддержку людьми.

– Он что, подкупил сельджуков? – насторожился Сен-Жилль. – Но почему он нам ничего не сказал?

– Зато он вырвал у нас обещание, признать его правителем Антиохии в случае победы, – вздохнул Вермондуа. – Жаль, очень хороший город. И земли в Сирии плодородные.

– Я ему обещания не давал! – взъярился граф Тулузский.

– В таком случае, благородный Раймунд, тебе придется первым ворваться в город, дабы заслужить этот ценный во всех отношениях приз. Бароны не бросают слов на ветер.

Граф Тулузский был потрясен чужим коварством до глубины души. Сын Роберта Гвискара провел убеленного сединами зрелого мужа, словно глупого мальчишку. Благородный Раймунд угодил в расставленные графом Тарентским силки. Ведь это не кто иной, как он сам предложил Боэмунду взять город, и тот охотно поднял брошенную ему перчатку, превратив тем самым богоугодное дело в обычное соревнование между корыстолюбивыми мужами, жаждущими власти не только над Антиохией, но и над всей Сирией. Конечно, папский легат далеко не случайно поддержал Боэмунда. Наверняка граф Тарентский поделился с Адемаром де Пюи своими надеждами и расчетами. И, похоже, не только с ним. Иначе вряд ли осторожный Вермондуа с такой охотою стал ему помогать. Благородный Гуго жаждет своей доли добычи, так же как и другие вожди похода, и уж конечно все они поддержат человека, бросившего богатейший город к их ногам. А единственным проигравшим во всей этой сомнительной истории останется граф Сен-Жилль, на долю которого не останется ничего кроме издевательств и насмешек.

Шевалье Годфруа де Сент-Омер был потрясен видом графа Тулузского, ворвавшегося в его шатер. Лицо благородного Раймунда было багровым до синевы, глаза готовились вылезти из орбит, от переполнявшей почтенного мужа ярости. В первый миг Годфруа даже подумал, что графа отравили, и собрался уже послать за лекарем, но Сен-Жилль жестом остановил преданного вассала.

– У нас есть вино? – прохрипел Раймунд треснувшим от бешенства голосом.

– Только вода, – отозвался Гуго де Пейн, деливший полотняный кров с благородным Годфруа.

Вода, вовремя поднесенная, благотворно подействовала на графа Тулузского. Он перестал пучить глаза на своих верных вассалов и соратников, собравшихся в шатре шевалье де Сент-Омера, дабы выслушать сюзерена. Кроме Годфруа и Гуго де Пейна в шатре находились так же капеллан Раймунд Анжильский и шевалье Аршамбо де Монбар. Этим людям Сен-Жилль доверял как самому себе. А своего тезку капеллана еще и ценил за ум и расторопность. К сожалению, в этот раз Раймунд Анжильский, которому поручено было присматривать за Боэмундом, не проявил своих лучших качеств и прозевал интригу с далеко идущими последствиями.

– Но кто же знал, что графу Тарентскому удастся договориться с сельджуками, – растерянно развел руками капеллан, выслушав град упреков, не замедливших обрушится на его голову, однако не встретил сочувствия и понимания у собравшихся.

– Скорее всего, Боэмунду помог армянин Самвел, – задумчиво проговорил шевалье де Монбар, поглаживая заросший недельной щетиной подбородок. – В последние дни он зачастил в шатер нурмана.

– Какой еще Самвел? – нахмурился Сен-Жилль.

– Посол князя Тороса, – пояснил Аршамбо. – Правитель Эдессы совсем недавно избавился от опеки сельджуков, а потому на многое готов, дабы не допустить торжества атабека Кербоги. Тебе, граф, следует тоже поискать союзников среди местных владык, только с их помощью мы можем утвердиться на Востоке.

– По-твоему, я должен отдать город Боэмунду?! – ощерился в его сторону Сен-Жилль.

– Взятие Антиохии, это еще не победа, – пожал широкими плечами шевалье де Монбар. – Победой будет разгром сельджуков атабека Кербоги, но до этого еще очень далеко.

– Как бы этот город не стал для нас смертельной ловушкой, – поддержал товарища осторожный Годфруа де Сент-Омер.

Граф Тулузский постепенно обретал себя. Гнев улетучился, зато вернулась способность к размышлению. Благородный Раймунд не принадлежал к числу импульсивных натур, и сегодняшняя вспышка страстей не была для него характерной. Скорее всего, сказался немалый возраст и перенесенные за последние полтора года лишения. Сен-Жилль был честолюбив, но в пределах разумного. Поддержав папу Урбана в самом начале его деятельности, он рассчитывал, что религиозное рвение и немалый опыт сделают его единственным руководителем похода. Увы, этим надеждам не суждено было сбыться. В армии крестоносцев нашлось немало людей, жадных до почестей и власти. Приходилось лавировать между тщеславными и самолюбивыми баронами, дабы поддержать свой авторитет на должном уровне. Конечно, Боэмунд Тарентский ловко обошел мудрого Сен-Жилля на повороте, но борьба еще не закончилась, в том числе и за Сирию. У благородного Раймунда еще будет возможность заявить о себе в полный голос.

– Готовьте лестницы, – распорядился Сен-Жилль. – Никто не посмеет утверждать, что провансальцы бездельничали в тот момент, когда нурманы Боэмунда штурмовали стены Антиохии. Наш спор с графом Тарентским еще не закончен, и рассудит нас с ним не папский легат, а сам Христос.


Нурманы, вроде бы рьяно взявшиеся за дело, никак не могли закончить деревянную башню. Благородный Боэмунд потратил на ее сооружение столько леса, что его хватило бы на целый город. Знатоки утверждали, что башня слишком тяжела, и ее не удастся перетащить через широкий ров, опоясывающий город. Но граф Тарентский, обладавший воистину бычьим упрямством, продолжал стоять на своем, заставляя своих вассалов заново переделывать уже завершенное вроде бы сооружение. Башню то ставили на колеса, то снимали с них. Шкуры убитых животных быстро высыхали под немилосердным сирийским солнцем, и их приходилось менять. Через десять дней уже никто в лагере крестоносцев не верил, что это сооружение, похожее больше на крепость, чем на штурмовую башню когда-нибудь сдвинется с места. Нурманы попытались засыпать ров, но сельджуки обрушили на них град стрел и вынудили отступить. Крестоносцы уже не смеялись над потугами благородного Боэмунда, а просто плевали в сторону его шатра. Но именно в тот день, когда все окончательно убедились, что затея нурманов провалилась, граф Тарентский пригласил баронов на совет. Все ждали, что Боэмунд признает свое поражение и уже готовились снисходительно похлопать его по плечу. Сен-Жилль торжествовал, но, как оказалось, преждевременно.

– Этой ночью мы возьмем город, – спокойно произнес Боэмунд. – Шестьдесят моих рыцарей поднимутся на стену, захватят башню и откроют ворота людям графа Вермондуа. Остальных я прошу только об одном – отвлеките внимание сельджуков на себя. Наступать будем со всех сторон, дабы не дать гарнизону время на размышление. Внезапность станет наши союзником, бароны. Внезапность и божий промысел.

– Хотелось бы знать, благородный Боэмунд, шестьдесят твоих рыцарей тоже надеются только на Бога или у них есть в крепости союзник? – спросил Роберт Нормандский, холодно глядя на нурмана.

– Союзник есть, – кивнул граф Тарентский.

– А как зовут этого человека? – не отступал упрямый герцог.

– Зачем тебе его имя, благородный Роберт? – удивился Гуго Вермондуа.

– Буду знать, кого проклинать в случае неудачи, – криво усмехнулся Роберт Короткие Штаны.

– Этого человека зовут Фируз, – спокойно отозвался граф Тарентский. – Он командует той самой башней, которую мы собираемся захватить.

– Спасибо, благородный Боэмунд, – криво усмехнулся Роберт. – Можешь рассчитывать на мою поддержку.

Ровно в полночь шестьдесят рыцарей во главе с Танкредом вплавь переправились через ров, толкая перед собой небольшие плоты с оружием и снаряжением. Благородный Гуго не удержался и вместе с Боэмундом подполз к самой кромке воды. Лестницы уже свисали со стен, а вокруг них суетились рыцари Танкреда. Взобраться на высоту в двенадцать метров в полном рыцарском облачении было делом нелегким, но, похоже, Танкреда и его товарищей трудности не пугали. Вермондуа с интересом наблюдал за людьми, упорно ползущими по стене, и где-то в глубине души ждал беды. Благородному Гуго не верилось, что осада города, длившаяся более полугода и стоившая крестоносцам стольких мук и лишений, может благополучно завершиться в одну практически безлунную ночь.

– Пора, граф, – негромко произнес Боэмунд, когда последний крестоносец Танкреда взобрался на стену и скрылся в башне.

Вермондуа подхватился на ноги и почти бегом бросился к своим людям, выстроившимся клином напротив ворот. На штурм Антиохии рыцари шли пешими, коней в лагере катастрофически не хватало, но сейчас это уже было неважно. По всему периметру лагеря вспыхнули сигнальные костры, и крестоносцы, стараясь производить как можно больше шума, ринулись с лестницами наперевес к стенам. Город был атакован сразу в нескольких местах, но основные события происходили именно здесь, вокруг башни, охраняемой Фирузом. Вермондуа не видел ворот, расположенных в башне, он просто ждал сигнала, чтобы бросить своих людей в черный провал ночи на свет факела, который должен был загореться вдали. Гуго не исключал предательства. Рыцари Танкреда могли быть убиты сельджуками, и тогда факел из путеводной звезды превратился бы в приманку грандиозной ловушки, где сгинули бы лучшие сыны Франции. Факел вспыхнул, и Гуго, набрав в грудь побольше воздуха, крикнул:

– Вперед, шевалье!

За стены Антиохии граф Вермондуа ворвался одним из первых. В неверном свете факелов мелькнуло лицо благородного Танкреда, перекошенное яростью, а потом над головой Гуго сверкнул кривоватый турецкий клинок. Похоже, сельджуки в последний момент почувствовали беду и бросили к башне Фируза все свои резервы. Вермондуа чудом отразил удар и в свою очередь обрушил меч на врага. Сельджука он если не убил, то, во всяком случае, оглушил, поскольку тот рухнул на каменную мостовую, освободив графу проход. Набегающая людская волна подхватила Гуго и вынесла его на обширную площадь, где французов атаковали конные сельджуки. Видимо, атабек Аги-Сиян прислал подмогу из расположенной неподалеку цитадели. Драться пришлось почти в полной темноте, пока кто-то из крестоносцев не догадался бросить факел в торговые ряды, расположенные поблизости. Гуго во второй раз за сегодняшний день увернулся от смерти и ткнул снизу вверх острием меча в живот оплошавшего сельджука. Гвардеец Аги-Сияна взвыл дурным голосом и пополз с седла. На помощь французам Вермондуа уже бежали нурманы Боэмунда. Конные сельджуки дрогнули и стали отступать к цитадели. Город был настолько велик, что крестоносцы просто заблудились на его узких улочках. В какой-то момент Гуго вообще остался один у дубовых дверей огромного дома. Стрела, угодившая в его щит, заставила растерявшегося графа встрепенуться и отступить к крыльцу. Дверь неожиданно открылась, и из дома выскочили четыре сельджука с мечами в руках. Вермондуа отпрыгнул назад, проявив недюжинную прыть, и легко отразил выпад заросшего черной бородой турка. Однако положение его от этого не стало легче. Сельджуки окружили графа со всех сторон, и тому ничего другого не оставалось, как принять неравный бой. Он успел зарубить одного из нападавших, когда к нему на помощь наконец-то подоспели оплошавшие сержанты. Сельджуки попытались отступить в дом, который они неосторожно покинули, но разъяренные крестоносцы обрушили на них град ударов и по их телам ворвались внутрь чужой совсем еще недавно мирной обители. Шум в городе нарастал, похоже, воинам Христа удалось овладеть стенами, и теперь они всей своей мощью навалились на растерявшихся сельджуков. Численностью крестоносцы более чем в десять раз превосходили турецкий гарнизон, и хотя бы в силу этой причины Антиохия была обречена. Вермондуа решил дождаться рассвета, благо до восхода солнца было недалеко. Он поднялся по широкой лестнице на второй этаж и попал в довольно обширный холл, заставленный причудливо изукрашенной мебелью. С пропитанного горючей смесью факела упала капелька, объятая огнем, и сержант, стоявший рядом с графом, поспешно ее затоптал, спасая ковер, стелившийся под ногами. Дворец, если судить по богатству убранства, принадлежал либо беку, либо купцу, и благородный Гуго мысленно поздравил себя с удачей.

– Проверь все помещения и подвал, – приказал Вермондуа своему сенешалю Драгану де Муши. – И поставь сержантов у входа.

В городе начались грабежи. Гуго распахнул ближайшее окно и выглянул наружу. Если судить по цветам и гербам на щитах, в округе резвились лотарингцы Готфрида Бульонского. Звон мечей постепенно затухал, зато женские крики раздавались все чаще. Крестоносцы слишком долго просидели в осаде и теперь старались за одну ночь наверстать упущенное за полгода. Только бы не передрались из-за добычи. Впрочем, город велик, и женщин, надо полагать, хватит на всех. На дворец, который Гуго считал своей собственностью, пока никто не покушался. Расторопный оруженосец графа Матье ле Блан уже вывесил щит своего хозяина на дубовых дверях, и этого оказалось достаточно даже для хамоватых лотарингцев. Вермондуа бросил взгляд на соседние дома и пришел к выводу, что с выбором убежища, пожалуй, не промахнулся. Здесь, неподалеку от цитадели, селились, судя по всему, не самые бедные люди, а потому хороших домов в округе хватало. Но даже на этом пристойном фоне дворец, захваченный с боя французами, выглядел по-королевски.

– Куда прикажешь девать женщин, благородный Гуго? – прозвучал от порога взволнованный голос Драгана де Муши.

И, надо признать, сенешалу, человеку еще молодому и полному сил, был от чего волноваться. Женщин в этом загадочном дворце оказалось неожиданно много – не меньше сорока, по прикидкам Вермондуа. И более половины из них оказались молоды и хороши собой. У Гуго появилось ощущение, что он неожиданно для себя угодил в цветник. Женщины стояли посреди холла, сбившись в кучу, и у графа появилась возможность оглядеть их со всех сторон.

– Вон та чернобровая, с непокрытой головой, – дочь бека, – почему-то шепотом объяснил Драган. – Светленькая – жена бека. Остальные – наложницы и служанки.

– А где сам бек? – нахмурился Гуго.

– Лежит у порога дома, – усмехнулся Драган. – Ты раскроил ему череп, граф.

– Неужели эта светленькая родила чернобровую? – удивился Вермондуа.

– У бека три жены, – охотно пояснил сенешаль, – старшая приняла яд, узнав о смерти мужа и сына. Мы не смогли ей помещать.

– Откуда у тебя такие сведения? – спросил удивленный Гуго.

– От евнуха Омара, он присматривал за наложницами бека. Очень осведомленный человек и очень услужливый. К нам он расположен всей душой. И готов служить тебе, благородный Вермондуа верой и правдой. Кстати, этот сириец очень бойко говорит по латыни, я могу прислать его к тебе, граф.

– После, – отмахнулся Гуго, не отрывая глаз от женщин. – А мужчины в доме есть?

– Мужчины, если верить Омару, все ушли на стены. Бек с сыном и двумя нукерами вернулись перед нашим приходом. А остальные либо попрятались, либо убиты. В доме остался конюх, повар-армянин и управляющий, дальний родственник убитого хозяина. Так что мы будем делать с женщинами, благородный Гуго? – переспросил де Муши и покосился в сторону ражих сержантов, переминавшихся у входа.

– Светленькую и чернобровую оставь мне, – сказал Вермондуа, – остальных поделите между собой. Матье ле Блана не забудьте.

– У него еще молоко на губах не обсохло, – засмеялся Драган, донельзя довольный решением графа.

– И постарайтесь поладить с женщинами добром. Мне только криков и слез не хватало.

Начал Гуго со светленькой, благо та не выказала и тени испуга. Все-таки она была женщиной, и мужские ласки были ей не в диковинку. Граф Вермондуа до того истосковался по женскому телу, что овладел светленькой раньше, чем успел узнать ее имя. Впрочем, у него было время исправить свою ошибку. Правда, Гуго не знал ни тюркского, ни греческого языков, на которых пыталась с ним заговорить светленькая.

– Дубина, – неожиданно констатировала женщина на очень даже знакомом Гуго языке.

– Так ты из русов? – спросил слегка обиженный граф.

– Зови меня Милавой, – попросила женщина. – Это имя мне нравится больше, чем Анастасия, данное при крещении.

– А почему тебя отдали за мусульманина, если ты христианка?

– Отцова воля, – повела обнаженным плечом Милава. – Он купец, ему поддержка бека не помешала бы. А ты откуда наш язык знаешь?

– Мать моя родом из Киева, – вздохнул Гуго. – Вот уж не думал, что встречу женщину русов в Антиохии.

– А я в Константинополе родилась и на Руси никогда не бывала. А хотелось бы посмотреть.

– Не обещаю, – покачал головой Вермондуа. – Францию могу тебе показать. Если угодишь, конечно.

– А я тебе не угодила?

– Хотелось бы повторить.

Гуго был женат почти пятнадцать лет, но, пожалуй, впервые он встретил женщину, которая так поглянулась ему с первого взгляда и с первого прикосновения. В какой-то миг ему даже показалось, что он знаком с Милавой уже давно, целую вечность, и он слегка испугался чувства, рвавшегося из груди.

– Зару не трогай, – попросила его женщина, немного погодя.

– Почему?

– Она гордая, тяжело ей будет принять мужчину, убившего отца.

– А ты за смерть мужа на меня не в обиде?

– Война, – вздохнула Милава. – Женой его я была меньше года. Не успела я к нему привыкнуть, а о любви мы даже не говорили. Человеком он был суровым, но не злым. Мир его праху. Похоронить бы надо бека, все же не простого звания человек. До захода солнца надо похоронить – таков у них обычай. Я скажу Омару, чтобы распорядился?

– Скажи, – не стал спорить Вермондуа. – А как звали твоего мужа?

– Бек Юсуф. Одним из первых он был в свите Аги-Сияна.


Граф Раймунд Тулузский был слишком стар, чтобы предаваться безудержному загулу даже после победы. Впрочем, взятие Антиохии пока что не обернулось для него личным триумфом. А участвовать в торжестве Боэмунда Тарентского, прославляемого ныне всеми крестоносцами, ему не хотелось. Поэтому на призыв папского легата Сен-Жилль откликнулся без большой охоты. Да и то после настоятельных просьб и советов шевалье де Сент-Омера.

– Радость у епископа Адемара, – пояснил графу Годфруа. – Какой-то лотарингский сержант спас хоругвь Божьей Матери. Ты не можешь остаться в стороне от этого события, благородный Раймунд.

– Быть тому сержанту рыцарем, – слегка воспрял духом Сен-Жилль и решительно поднялся с подушек. – Я своему слову хозяин.

Сент-Омер считал спасение хоругви благим предзнаменованием, в первую очередь для графа Тулузского. Ведь именно Сен-Жилль обещал провансальцам хранить эту драгоценную для всех реликвию как зеницу ока. Не исключено так же, что последние неудачи благородного Раймунда были связаны именно с пропажей хоругви, а ее обретение вновь вознесет графа на подобающую ему высоту. Склонность Готфрида Сент-Омера к мистике не была для Сен-Жилля секретом, однако он и сам порой впадал в религиозную экзальтацию. Вот и сейчас с каждым шагом своего вороного коня граф все более проникался значимостью предстоящего события и готов был с честью принять выпавшее на его долю благословение небес.

Обыватели Антиохии, много чего пережившие за минувшие сутки, потихоньку приходили в себя. Ражие нурманы, присланные, видимо, Боэмундом Тарентским, руководили работами по очистке города от тел павших. Трупы сельджуков сваливали на телеги и вывозили за город. Тела крестоносцев переправляли к главному в городе христианскому храму, дабы отпеть и похоронить со всеми положенными обрядами. Конечно, при взятии Антиохии не обошлось без грабежей и насилий, но больших пожаров в городе не случилось, а потому граф Сен-Жилль мог вволю налюбоваться величественными зданиями города, который мог бы принадлежать ему, но достался ничтожному и наглому нурману. Похоже, Боэмунд уже чувствовал себя здесь полным хозяином, во всяком случае, именно его сержанты охраняли храм святого Петра и дом местного епископа, в котором разместился папский легат. Хорошее настроение благородного Раймунда сильно подувяло, но все же он довольно бодро спешился посреди двора, а на ступени храма и вовсе взбежал словно юный рыцарь, спешащий к своей возлюбленной. Это неуместное в данной ситуации сравнение пришло на ум Сен-Жиллю, когда он увидел помолодевшего и поздоровевшего Адемара де Пюи. Епископ преклонил колени перед хоругвью, которую держал в руках рослый черноволосый воин лет двадцати, и приник к краю стяга губами. Благородный Раймунд последовал примеру папского легата, а потом встал сам и помог подняться Адемару.

– Я счастлив, Раймунд, – прошептал епископ и глянул на Сен-Жилля сияющими глазами.

– Я тоже, – кивнул граф Тулузский, принимая из рук черноволосого молодца хоругвь. – Твое имя, сержант?

– Ролан де Бове, – спокойно ответил воин. – Я оруженосец виконта Леона де Менга.

– Ты был оруженосцем, благородный Ролан, – торжественно произнес Сен-Жилль, – но отныне ты рыцарь христова воинства и да пребудет благословение божье на твоем челе.

Благородный Раймунд обнажил меч и плашмя положил его на плечо преклонившего колено Ролана де Бове. Епископ Адемар перекрестил нового рыцаря и прочел короткую молитву над его склоненной головой.

– Встань, шевалье де Бове, – неожиданно сильным голосом произнес папский легат. – Встретимся в Иерусалиме.

– В Иерусалиме, – эхом отозвался рыцарь и гордой поступью спустился с крыльца.

Сен-Жилль поднял над головой священную реликвию и громко произнес, обращаясь к крестоносцам, в большом числе собравшимся на площади перед храмом:

– Мы не будем произносить новых клятв, благородные рыцари и храбрые сержанты, мы лишь возблагодарим Господа нашего за то, что он даровал нам победу над сарацинами и язычниками. Мы освободили от господства неверных христиан Вифании, Кападокии и Киликии, так продолжим наш победный путь к Гробу Господню.

– На Иерусалим! – дружно выдохнули собравшиеся, и тысячи обнаженных мечей взметнулись над головами.


Глеб де Лузарш и Венцелин фон Рюстов в штурме Антиохии не участвовали, а потому не могли претендовать на часть захваченной здесь добычи. Об этом Гуго Вермондуа заявил им едва ли не с порога, дабы избежать впоследствии кривотолков и не нужных подозрений. Это заявление графа порадовало Драгана де Муши и Ги де Санлиса, разделявших утреннюю трапезу своего сюзерена, и оставило абсолютно равнодушными, прибывших из замка Ульбаш шевалье. Такое поведение гостей удивило Вермондуа, но к столу он их все-таки пригласил. В лагере французов по поводу добычи разгорелись нешуточные споры, и благородный Гуго всерьез опасался, как бы дело не дошло до драк.

– По-моему, вы слишком рано стали праздновать победу и делить добычу, – усмехнулся Лузарш, оглядывая накрытый стол равнодушными глазами. Из чего Гуго заключил, что с запасами продовольствия в замке Ульбаш все в порядке.

– Как здоровье благородной Эмилии и ее новорожденного сына? – спросил граф.

– Дама и мальчик здоровы, – кивнул Лузарш. – Благородный Этьен на седьмом небе от счастья.

– А когда ты вернешь виконту де Менгу его супругу? – ехидно спросил шевалье де Санлис, считавшийся в свите графа Вермондуа завзятым острословом. – Чего доброго благородный Леон обвинит тебя в разбое, шевалье де Руси.

– Благородная Адель вернется к мужу сразу же, как только дороги, ведущие в Антиохию, станут безопасны, – сухо отозвался Лузарш.

– А что ты, собственно, имеешь в виду? – насторожился Вермондуа.

– Сельджуки атабека Кербоги на подходе, – пояснил Лузарш. – Их дозоры рыщут в окрестностях Антиохии. Мы приехали, чтобы предупредить тебя, граф, – через два дня турецкая армия подойдет к стенам города.

Вермондуа поморщился от досады и покачал головой. Кербогу крестоносцы ждали, но многие полагали, что он задержится у стен Эдессы. Однако атабек Мосульский, видимо решил, что Эдесса от него и так никуда не денется, а главные его враги находятся сейчас в Антиохии. Какое счастье, что крестоносцам вовремя удалось взять город, иначе им солоно пришлось бы на семи ветрах.

– Вряд ли сельджуки сразу ринутся на штурм, – высказал свое мнение Венцелин фон Рюстов. – Спешить им некуда. А в городе, насколько я знаю, продовольствия в обрез. Да и цитадель осталась в руках атабека Аги-Сияна.

Благородному Гуго стало не по себе. Крестоносцы, наголодавшиеся за шесть месяцев осады, за несколько дней опустошили едва ли не все городские запасы, устраивая грандиозные пиры. А ведь кроме воинов Христа в городе оставались еще и мирные обыватели, которым тоже хотелось есть.

– В порту, как я слышал, стоят несколько галер с продовольствием, я бы на твоем месте, благородный Гуго, пополнил запасы, – подсказал графу Лузарш.

– А цены?! – взъярился невесть от чего Драган де Муши. – Генуэзские торгаши снимут с нас последнюю рубаху.

– Во время осады кусок хлеба стоит дороже куска золота, – пожал плечами Венцелин. – Так что вам придется выбирать, шевалье.

Шум на лестнице заставил графа Вермондуа, впавшего, было, в задумчивость, встрепенуться. Драган де Муши сорвался с места и отправился выяснять причину вспыхнувшего на первом этаже скандала. А скандал, судя по крикам, разразился нешуточный. Причем кричали почему-то только женщины, мужских голосов не было слышно. Однако в холл вместе Драганом вошли именно мужчины, точнее юнцы – Гвидо де Шамбли и Матье ле Блан. Оба выглядели смущенными и обескураженными. А следом за юнцами, явно в чем-то провинившимися, к столу скользнул пухленький, небольшого роста человек и сразу же приник к уху благородного Гуго. Глаза Вермондуа плеснули весельем, хотя он и постарался придать себе грозный вид:

– Стыдно благородным юношам подглядывать за женщинами.

– Мы просто ошиблись дверью, – попытался оправдаться Гвидо, совсем недавно произведенный в рыцари, а потому еще не набравшийся должной спеси, столь необходимой благородному воину в самых различных ситуациях.

– Женить его надо, – обернулся к Лузаршу граф Вермондуа. – Чтобы впредь не баловал. Кстати у меня есть девушка на примете. Я обещал ее мачехе подобрать подходящую партию для прекрасной Зары.

– Жалко уступать такую красавицу безусому мальчишке, – поморщился шевалье де Санлис. – Я же тебя просил, благородный Гуго, отдать девушку мне.

– В наложницы? – нахмурился Вермондуа. – Если мне не изменяет память, ты женат благородный Ги.

– Можно подумать, что ты холост, граф, – бросил огорченный шевалье.

Вермондуа на выпад Санлиса даже бровью не повел, из чего Лузарш, знавший благородного Гуго много лет, заключил, что тот уже принял решение и отступать от него не собирается.

– Зара – дочь бека Юсуфа, одного из самых знатных мужей Сирии, – провозгласил Вермондуа. – Это достойная партия для шевалье де Шамбли.

– Но она мусульманка? – напомнил графу сенешаль де Муши.

– Станет христианкой, – отрезал благородный Гуго. – Я уже говорил о девушке с епископом Адемаром. С его стороны возражений нет. Тебе, Лузарш, остается договориться с Боэмундом Тарентским о приданном дочери бека Юсуфа. Насколько мне известно, бек владел обширными землями и тремя замками. Конечно, всех земель нурман не отдаст, но один замок ты у него выторговать сумеешь.

– Заманчивое предложение, – задумчиво проговорил Лузарш, косо поглядывая на розовеющего Гвидо: – Девушку видел?

– Видел, – буркнул шевалье де Шамбли.

– Понравилась?

– Красивая, – отозвался юный рыцарь треснувшим от волнения голосом.

– Берем, – повернулся к графу Лузарш. – В жены и с приданным. Если мне удастся договориться с Боэмундом, то сегодня вечером мы их обвенчаем. Нам нужно вернуться в замок Ульбаш раньше, чем сельджуки Кербоги подойдут к Антиохии.

Глава 5. Чудо святого копья.

Благородного Боэмунда расторопность французов сначала привела в ярость, но потом, пораскинув умом, он пришел к выводу, что в предложении Гуго Вермондуа есть зрелое зерно. Сюзеренов без вассалов не бывает. И графу Антиохийскому очень скоро понадобятся бароны, если он, конечно, собирается удержать север Сирии за собой. Конечно, Боэмунд предпочел бы иметь среди своих вассалов нурманов, но и бросаться такими людьми как шевалье де Лузарш тоже не следовало. Благородный Глеб, без чьей либо помощи прибрал к рукам лучший замок в окрестностях Антиохии. За его спиной стоит Гуго Вермондуа, один из самых влиятельных вождей крестового похода. Который уже дал понять графу Тарентскому, что поддержит его притязания на Антиохию, если тот признает шевалье де Лузарша первым бароном Сирии. А почему бы, собственно, нет? Имея под рукой такого барона можно смело бросать вызов графу Сен-Жиллю. Лузарш уж точно своего не упустит и будет зубами держаться за Ульбаш и прилегающие к нему приграничные земли.

– А как называется замок, на который претендует шевалье де Шамбли? – спросил Боэмунд у Гуго.

– Раш, – подсказал юркий пухлый человечек, кажется евнух, которого Вермондуа зачем-то притащил с собой. – Что в переводе с берберского означает скала. Там не только замок, но и поселение. Небольшое.

К сожалению, Боэмунд понятия не имел, где находится замок Раш и что он из себя представляет. Тем не менее, он покачал головой, явно намекая на чрезмерность требований французов.

– Пока что там стоит сельджукский гарнизон, – внес существенное дополнение граф Вермондуа, – но, думаю, барон де Руси сумеет решить проблему и без твоей помощи, благородный Боэмунд.

Графу Тарентскому сразу стало легче. Одно дело отдавать свое, завоеванное потом и кровью, и совсем другое – уступать то, что тебе еще не принадлежит и, возможно, не будет принадлежать никогда. Боэмунд покосился на епископа Адемара, почему-то решившего принять участие в этом непростом разговоре и, судя по всему, настроенного поддержать претензии французов, даже в ущерб своему другу графу Сен-Жиллю. Впрочем, папский легат не замедлил прояснить свою позицию:

– Если мы хотим утвердиться на Востоке, то благородным рыцарям, не говоря уже о сержантах и простолюдинах, придется выбирать жен из местных уроженок. Лучше, конечно, из христианок, но в данном случае это не существенно. Благородный Гуго заверил меня, что девушка готова поменять веру. Крестоносцы должны врасти корнями в эту землю, породниться с местным населением, иначе нас просто сметут. Этот брак привлечет к нам симпатии населения Антиохии, значительно подорванные бесчинствами, чинимыми крестоносцами в отношении местных женщин. Я хочу положить конец безобразиям, благородный Боэмунд, и очень надеюсь на твое содействие.

Это решение нелегко далось Адемару де Пюи по многим причинам. Во-первых, он был монахом, добровольно отказавшимся от плотских утех, во-вторых, он был другом благородного Раймунда Тулузского, чьи интересы сейчас предавал. Однако папский легат очень хорошо понимал, что другого выхода из создавшейся ситуации нет. Завозить женщин из Европы – слишком дорогое удовольствие. Не говоря уже о том, что женщин детородного возраста на Западе гораздо меньше, чем мужчин. Слишком уж часто они умирают при родах. Крестовый поход и без того лишил многие земли сильных работоспособных мужчин, если оттуда изъять еще и женщин, то это может обернуться большой бедою.

Пока епископ Адемар тихим голосом излагал свой взгляд на ситуацию, сложившуюся в Антиохии, Боэмунд слушал его с большим вниманием. В конце концов, речь шла не о юном Гвидо и его невесте, а о будущем земли, которую граф Тарентский уже считал своею. Любой город можно взять, но удержать его за собой куда труднее. Крестоносцы потратили слишком много усилий, чтобы вот просто уйти с завоеванных земель, оставив здесь тела павших товарищей. Однако для того, чтобы осесть в Сирии и Палестине, нужны сильные люди, такие как шевалье де Лузарш, способные защитить свои земли от любых посягательств.

– Хорошо, – кивнул головой Боэмунд. – Я согласен.


О сговоре между Вермондуа и Боэмундом Тарентским благородный Раймунд Тулузский узнал от шевалье де Монбара. Благородный Аршамбо улыбался, когда рассказывал эту историю графу, но Сен-Жилль не видел в создавшейся ситуации ничего забавного. Того же мнения придерживался и шевалье де Сент-Омер, огорченный за своего сюзерена.

– Пикантность ситуации состоит в том, что мы получили первого барона Антиохии в лице Глеба де Руси, первого рыцаря нового графства в лице Гвидо де Шамбли, но вот что касается правителя Сирии, то здесь возникает множество вопросов. Во всяком случае, так считают посол князя Тороса почтенный Самвел, и один из самых близких к графу Вермондуа людей шевалье Ги де Санлис. Благородный Ги очень зол на благородного Гуго за то, что тот отдал дочь бека юнцу Гвидо, проигнорировав просьбу одного из самых преданных и храбрых своих рыцарей. А виной всему женщина, жена убитого бека Юсуфа, в которую без памяти влюбился Вермондуа. Эта полонянка взяла над графом такую власть, что Санлис вполне серьезно называет ее ведьмой. Кстати, она родом из русов, а они, как известно, язычники.

– У тебя неверные сведения, благородный Аршамбо, – усмехнулся шевалье Сент-Омер, – русы приняли крещение еще сто лет назад. Мой дед по матери был послом Генриха в Киевскую Русь и оставил любопытные записки об этой заснеженной стране.

– Спасибо за ценные сведения, Годфрид, – кивнул шевалье де Монбар. – Я обязательно поделюсь ими с Санлисом.

Сент-Омер был доволен тем, что ему удалось посадить в лужу провинциала, которого благородный Раймунд приблизил к себе невесть за какие заслуги. Конечно, Аршамбо далеко не глуп, уже успел отличиться в битвах, но его познания слишком незначительны, чтобы давать советы одному из самых могущественных государей Европы.

– Тем не менее, – продолжал гнуть свое Монбар, – вопрос о графе Антиохийском еще очень далек от своего окончательного разрешения. Я полагаю, что благородному Раймунду не следует опускать руки. А что касается союзников, то их мы можем найти в самых неожиданных местах.

– Например? – нахмурился Сен-Жилль.

– Речь идет о почтенном Самвеле, очень влиятельном в здешних краях человеке. Тебе, благородный Раймунд, давно следовало обратить на него внимание. По моим сведениям, именно Самвел свел Боэмунда с Фирузом и тем самым помог графу Тарентскому овладеть Антиохией.

– Негодяй! – процедил сквозь зубы Сент-Омер.

– Самвел действительно не ангел, – отчасти согласился с мнением Готфрида шевалье де Монбар, – но именно благодаря его усилиям мы сейчас сидим за этим столом и пируем в свое удовольствие.

– Самвел – еретик! – возмутился Сент-Омер. – Во всяком случае, так считает благочестивый Петр Отшельник.

– И что с того, – пожал плечами Аршамбо. – Если Гвидо де Шамбли, племянник барона де Руси, берет в жены сарацинку, дочь сельджука Юсуфа, а венчает их не кто иной, как папский легат, то почему граф Тулузский должен проявлять ненужную щепетильность в выборе своих знакомых. Самвел зол на Боэмунда, а потому самое время привлечь его на нашу сторону.

– Боюсь, ты опоздал с началом интриги, благородный Аршамбо, – вздохнул Готфрид. – Сельджуки атабека Мосульского уже стучаться в ворота Антиохии.

– Это всего лишь означает, дорогой Сент-Омер, что пришло время графу Тулузскому заявить о себе в полный голос. Ибо осада будет долгой, а благородный Боэмунд не позаботился о продовольствии, чем обрек на лишения и голод доверившихся ему людей. Через десять дней все забудут о заслугах графа Тарентского, и будут проклинать его за промахи и недальновидность. Вот тогда и пробьет твой час, благородный Раймунд.

Пророчества Аршамбо де Монбара стали сбываться даже раньше, чем граф Тулузский мог предположить. Во-первых, сельджуки, которых и ждали и не ждали, подошли к стенам Антиохии и обложили город со всех сторон. Благородный Раймунд лично поднялся на башню, вверенную заботам его провансальцев, и ужаснулся от одного только вида многочисленных врагов. Армия Кербоги насчитывала более ста тысяч человек, а многие утверждали, что сельджуков вдвое больше. Во-вторых, в городе действительно не было продовольствия. Сначала долгая осада, а потом безумная расточительность крестоносцев, захвативших город, привели к тому, что все склады и хранилища Антиохии оказались пусты. Спохватившийся Боэмунд попытался было отобрать излишки продовольствия у запасливых людей, что едва не привело к бунту. Против незадачливого графа Тарентского поднялись даже бароны, не говоря уже о рыцарях и сержантах. Что же касается простолюдинов, то среди них голод начался почти сразу же после начала осады. Оголодавшие шайки бродили по городу и грабили уже и без того ограбленных обывателей, вызывая у последних праведный гнев. Потом началась безумная охота за собаками и кошками. Благородный Раймунд собственными глазами с тоской наблюдал, как шайка оборванцев прямо под его окнами рвет на части несчастную собаку, виновную лишь в том, что она не подохла во время предыдущей осады.

– Вряд ли они ограничатся собаками, – заметил шевалье де Монбар, стоявший за спиной графа. – Еще десяти дней осады не прошло, а люди уже бегут из города.

– Но ведь Антиохия окружена сельджуками? – удивился Сен-Жилль.

– Лазейку всегда найти можно, – усмехнулся Аршамбо. – По городу ходят упорные слухи, что атабек Кербога приказал не препятствовать беглецам.

– Разумное решение, – вздохнул капеллан Раймунд Анжильский и посмотрел на графа чистыми как слеза младенца глазами.

Сен-Жилль никак не мог разобраться в этом человеке. Аршамбо де Монбар утверждал с полной уверенностью, что капеллан глупец, а Сент-Омер, возможно в пику своему вечному сопернику, считал Раймунда Анжильского блаженным. В любом случае в этом худеньком, невысоком человеке была внутренняя сила, которая порой прорывалась самым неожиданным образом. Капеллан постился уже почти неделю, хотя особой необходимости в этом не было, не мудрено, что ему стали являться во сне святые апостолы. И не просто являться, но и наставлять на путь истины и без того безгрешного человека.

– И что тебе сказал апостол Петр во время последнего посещения? – спросил граф у истощенного постами и молитвами капеллана.

– Он назвал имя человека, знающего тайну, – закатил глаза к потолку Анжильский. – Его зовут Бертелеми.

– А где его искать, апостол, случайно, не указал? – усмехнулся в густые усы шевалье де Монбар.

– Я его уже нашел, благородный Аршамбо, – тихо ответил капеллан. – Он сейчас стоит за дверью.

Шевалье де Монбар был вольнодумцем. Сент-Омер даже подозревал его в ереси, и не один раз за последние дни намекал благородному Раймунду, что Монбар далеко не случайно зачастил к армянину Самвелу, где, по слухам, велись разговоры, не одобряемые церковью. Однако Сен-Жилль, человек фанатично преданный христовой вере, смотрел сквозь пальцы на отлучки Аршамбо. А причина такого странного, по мнению Готфрида поведения, оказалась на удивления банальной. Благородный Раймунд, как истинный южанин, не мог долго обходиться без вина, отсутствие которого повергало его в тоску и уныние. Запасы Сен-Жилля истощились на седьмой день осады, и теперь единственным его поставщиком был как раз шевалье де Монбар, подворовывавший вино у почтенного Самвела. Армянин оказался очень предусмотрительным человеком, в отличие от многих крестоносцев он позаботился не только о пище, но и о вине. И теперь подкармливал оголодавших рыцарей, ходивших к нему не столько за проповедями, сколько за хлебом, мясом и вином.

– Зови, – махнул рукой Сен-Жилль и опустился в кресло византийской работы. Дом, который благородный Раймунд избрал для постоя, принадлежал то ли самому атабеку Аги-Сияну, то ли его сыну. Но в любом случае это был едва ли не самый роскошный дворец в Антиохии. К сожалению, обитатели этого дворца успели укрыться в цитадели, прихватив с собой не только драгоценности, но и запасы продовольствия. Конечно, граф Тулузский не голодал, подобно тысячам простолюдинов, но определенное беспокойство уже чувствовал. Еще неделя осады, и ему придется есть конину, а потом, кто знает, возможно, дойдет черед и до кожаной упряжи.

Бертелеми оказался ражим детиной высокого роста, но исхудавшим до такой степени, что сквозь кожу лица просвечивал череп. Живыми на мертвенно бледном лице были только глаза горевшие безумием.

– Я его видел! – начал он с порога хриплым простуженным голосом. – Пять раз он являлся мне во сне.

– Кто он? – уточнил существенное Сент-Омер.

– Апостол Петр, – дернул кадыком Бертелеми. – Ведь именно Петр был первым епископом Антиохии и служил в храме, который носит его имя. Апостол сказал, что священная реликвия покоится под плитой у алтаря.

– А что это за реликвия? – полюбопытствовал Сен-Жилль.

– Копье, которым римский воин Лонгин пронзил бедро Иисуса, висевшего на кресте. И еще он сказал, что этим копьем мы поразим неверных. Что в нем наше спасение.

Бертелеми задрожал как осиновый лист, то ли от священного трепета, то ли от голода. Смотреть на него было тягостно, и потому благородный Раймунд махнул капеллану рукой:

– Накорми его, он едва на ногах держится.

Проводив Бертелеми и Раймунда Анжильского глазами, Сен-Жилль обернулся к шевалье, стоявшим за его спиной. Аршамбо скептически улыбался, Сент-Омер пребывал в задумчивости.

– От голода может привидеться все что угодно, – отозвался Монбар на немой вопрос графа.

– А если в этом видении наше спасение? – возразил ему Сент-Омер. – Тем более что о святом копье говорит уже весь город – не только простолюдины, но и рыцари. Рано или поздно, они пойдут в храм, дабы убедиться во всем собственными глазами. Ты можешь либо возглавить поиски, благородный Раймунд, либо остаться в стороне.

– А что по поводу видения думает твой приятель Самвел? – холодно спросил Сен-Жилль у шевалье де Монбара.

– Он циник, – усмехнулся Аршамбо. – Потому и рассуждает здраво. Если бы этого копья не было, то его следовало бы придумать.

– Что ты этим хочешь сказать? – насторожился Сент-Омер.

– У простолюдина Бертелеми есть право на ошибку, а вот у графа Тулузского такого права нет, – сказал Аршамбо, пристально глядя сюзерену в глаза. – И уж если ты возглавишь эти поиски, благородный Раймунд, копье должно быть обязательно найдено. В противном случае – взбунтуется чернь. Тебя, граф, обвинят в том, что ты спрятал святое копье, дабы помешать христову воинству одолеть сарацин. И не важно, что ты будешь говорить в ответ, тебя все равно посчитают виновным.

Сент-Омер промолчал. Пожалуй, это был первый и последний случай, когда Готфрид признал правоту шевалье де Монбара. Впрочем, благородный Раймунд и сам понимал, что подвергает себя чудовищному риску, от которого открестились все прочие вожди похода, включая Боэмунда Тарентского. В конце концов, слухи о видении Бертелеми уже распространились по городу и просто не могли не дойти до ушей баронов.

– Сегодня ночью Антиохию покинули около сотни рыцарей, – вздохнул Сент-Омер, – и среди них де Менг. Говорят, Готфрид Бульонский, узнав о бегстве виконта, пришел в бешенство, но благородного Леона уже и след простыл.

– Де Менг никогда не отличался доблестью, – усмехнулся Аршамбо, – но дело, конечно, не только в нем. С каждым днем веревочников будет становиться все больше.

– Каких веревочников? – не понял Раймунд.

– Так прозвал беглецов шевалье де Санлис, – усмехнулся Монбар. – Они действительно спускаются с городских стен по веревкам. Многие умудряются унести с собой даже ценности, награбленные в Антиохии.

– Не награбленные, а взятые в честном бою, – нахмурился Сент-Омер.

– Это мы с тобой будем объяснять Аги-Сияну, когда окажемся в плену у сельджуков, – презрительно пожал плечами Аршамбо. – Боевой дух среди крестоносцев стремительно падает, и все больше людей считает, что из нынешнего почти безнадежного положения есть только два выхода – либо бегство, либо сдача в плен.

– Я вижу третий, – гордо вскинул голову Готфрид. – Заручиться поддержкою неба. Не забывай, благородный Аршамбо, мы воины Христа, и на святое дело нас благословил сам папа.

– Я помню, – кивнул шевалье де Монбар. – И готов сделать все, чтобы об этом не забыли другие.

Взгляды рыцарей обратились на графа Сен-Жилль, и благородный Раймунд оправдал их надежды:

– Я тоже готов, шевалье, выполнить свой долг до конца.


Боэмунд узнал о раскопках, ведущихся в храме Святого Петра от племянника. Благородный Танкред пришел к дяде с голубем в руках. Граф Тарентский не сразу догадался, что отважный рыцарь принес ему вестника, а не мясо для обеда. Голубей в Антиохии истребили еще раньше, чем собак, а этот, похоже, уцелел только потому, что сумел найти дорогу к родному дому. Танкред перекусил крепкими белыми зубами шнурок и передал дяде кусочек пергамента, исписанный мелкими латинскими буквами.

– Приятно все же иметь дело с грамотным человеком, – усмехнулся Боэмунд. – К сожалению, не все обладают талантами барона де Руси.

Танкред взял из рук дяди пергамент и углубился в чтение. Довольная ухмылка, появившаяся на его губах, заставила Боэмунда облегченно перевести дух. Все-таки не зря он сделал ставку на Лузарша. Новоявленный барон Антиохии, судя по всему, оказался очень расторопным человеком.

– Значит, Ролан де Бове добрался до замка Ульбаш, – констатировал Боэмунд, с людоедской усмешкой глядя на голубя, воркующего на подоконнике.

– А ты полагал, что он сбежит вслед за своим сюзереном Леоном де Менгом? – вскинул бровь Танкред.

– Случай удобный, – пожал плечами граф Тарентский.

– Ролан де Бове служит не виконту, а нашему другу Самвелу. Армянин ручался за его честность и оказался прав.

– И что нам пишет Лузарш? – спросил Боэмунд.

– Барон де Руси уже прибрал к рукам два замка на границе с Киликией.

– И бывают же такие расторопные люди! – огорчился Боэмунд. – Но ведь мы договаривались об одном?!

– Замков с названием Раш оказалась два. Лузарш на всякий случай захватил оба, боясь ошибиться.

– Каков наглец!

– Благородному Глебу удалось привлечь на свою сторону двести рыцарей, сбежавших из Антиохии, и почти столько же сержантов. Кроме того, он заручился поддержкой армянских князей из Киликии, а также сирийцев-христиан из Антиохии, изгнанных Аги-Сияном накануне нашего прихода. Сирийцы и армяне пообещали выделить ему не менее трех тысяч конных бойцов. Барон заверят, что выполнит твой приказ в точности и прибудет к месту сражения в срок, указанный тобой.

– Прекрасно! – не удержался от вскрика Боэмунд. – Что еще?

– Атабек Кербога рассорился с эмиром Дукаком Дамасским, после чего армия сельджуков сократилась почти на треть.

– Небо на нашей стороне, Танкред!

– Так же думает и благородный Раймунд Тулузский. Люди графа с самого утра копаются в храме.

– Найдут? – прищурился на племянника Боэмунд.

– Вне всякого сомнения, – заверил его Танкред. – Порукой тому шевалье Аршамбо де Монбар, один из самых способных учеников почтенного Самвела.

– Идея с видениями принадлежит Аршамбо?

– Нет, – покачал головой Танкред. – Бертелеми отыскал шевалье де Санлис, ему хотелось позабавить Самвела. Но армянин нашел этому чудаку куда более разумное применение.

– А какое впечатление видение Бертелеми произвело на крестоносцев?

– Тысячи людей уже собрались вокруг храма в предчувствии чуда, – вздохнул Танкред. – Я думаю, благородный Боэмунд, нам с тобой тоже следует отправиться туда.

Чудо свершилось, когда у многих крестоносцев готово уже было лопнуть терпение. Ибо копали провансальцы едва ли не целый день. Нараставший с наступлением сумерек ропот был мгновенно оборван ликующим криком, донесшимся из открытых дверей храма.

– Свершилось, – выдохнула толпа.

Нурманам Боэмунда с трудом удалось сдержать людей, жаждущих увидеть реликвию. В храм вошли только бароны, возглавляемые графом Тарентским, Гуго Вермондуа и Робертом Короткие Штаны. Все трое едва не угодили в яму, отрытую старательными провансальцами у самого входа. К счастью, в последний момент благородный Боэмунд разглядел препятствие и успел предупредить своих спутников. Яма была не шуточной, едва ли не в три человеческих роста, и благородный Гуго вслух возблагодарил Господа, что тот не дал ему туда сверзиться. Счастливый граф Тулузский стоял у алтаря. Здесь же расположились настоятель храма отец Феодосий и папский легат Адемар де Пюи. У обоих прелатов на лицах читалось изумление, смешанное с благоговением. Героя дня Бертелеми, совершенно ошалевшего от счастья, поддерживали с двух сторон Сент-Омер и Монбар. Все трое были перемазаны землей и глиной. Похоже, и оба шевалье, и провидец принимали самое активное участие в раскопках.

– Мы уже потеряли всякую надежду, – сказал, захлебываясь в словах, граф Тулузский, – когда лопата благородного Готфрида ударилась о железо.

Честно говоря, святое копье не произвело на Боэмунда большого впечатления. Это был кусок железа, проржавевший до такой степени, что потерял всякую форму, и только при очень большом желании в нем можно было угадать наконечник копья. Однако Сен-Жилль назвал ржавчину кровью Христа, и граф Тарентский не рискнул с ним спорить. В конце концов – а как еще должно было выглядеть копье, пролежавшее в земле более тысячи лет? Этот вопрос задал шевалье де Сент-Омер, и все присутствующие с ним немедленно согласились. Благородный Боэмунд скосил глаза на папского легата, поскольку именно за Адемаром де Пюи в данной щекотливой ситуации оставалось последнее слово.

– Возблагодарим Господа нашего, воины Христа, за то, что он не оставил нас своей заботой и простер над нами отеческую длань в тот самый миг, когда души наши наполнились печалью и сомнениями. Вы ждете моего слова доблестные рыцари и храбрые простолюдины, но я скажу вам только то, о чем вы догадались и сами: с нами Бог, с нами Христос, а значит и поле битвы останется за нами.


Более всего барон де Руси боялся опоздать к началу битвы или нарваться на сельджуков, которые чувствовали себя полными хозяевами в окрестностях Антиохии. Глеб дождался, пока осядет пыль после прохода конницы Дукака Дамасского. О причине разлада между атабеком Мосульским и эмиром он мог только догадываться. Но в любом случае армия Кербоги потеряла треть своего состава еще до начала боевых действий. Ночь и гористая местность помогли людям Глеба де Руси скрытно подойти к Антиохии и затаиться в ущелье. Сам Лузарш, оставив Венцелина фон Рюстова командовать отрядом, выдвинулся вперед, имея под рукой Ролана де Бове и десяток сержантов. Крестоносцы должны были атаковать стан сельджуков с первыми лучами солнца. Во всяком случае, так утверждал посланец Боэмунда, расположившийся сейчас по правую руку от Глеба. Все эти дни Лузарша так и подмывало спросить бывшего оруженосца Леона де Менга, за что он убил пятерых сержантов в замке Ульбаш, но, к сожалению, время для расспросов было не самым подходящим. Тем более что ответ на этот вопрос Глеб, в общем-то, знал. Точнее, догадывался. Понять он не мог как раз другое – почему Ролан это сделал? Почему этот странный смугловатый молодой человек не выполнил поручение своих строгих начальников и где нашел силы, чтобы справиться с пятью бывалыми людьми.

– Мне нравится благородная Эмилия, – неожиданно произнес Ролан, отвечая на так и не заданный вопрос Лузарша.

– И это все? – удивился Глеб.

– А разве этого мало? – усмехнулся провансалец.

Барону де Руси ничего другого не оставалось, как только развести руками. Кем бы ни был этот молодой человек, совсем недавно посвященный в рыцари графом Тулузским, он умел хранить как свои, так и чужие тайны. Возможно, Глеб продолжил разговор на интересующую его тему, но трубы, зазвучавшие со стен Антиохии с первыми лучами солнца, заставили шевалье вернуться к действительности. В стане Кербоги, похоже, нападения не ждали. Сельджуки были уверены, что крестоносцы не посмеют высунуться из-за надежных стен. В конце концов, даже после ухода Дукака Дамасского турки превосходили франков по численности почти втрое. Однако Боэмунд Тарентский думал по иному, и сумел-таки убедить вождей похода в необходимости стремительной атаки. Обычно крестоносцы выходили в поле беспорядочной толпой и лишь потом выстраивались в боевые порядки, но в данной ситуации турки вряд ли предоставят франкам время на то, чтобы спокойно подготовиться к битве. А если учесть, что городские ворота Антиохии очень узки и не способны пропустить за раз больше трех всадников и шестерых пехотинцев, то крестоносцы просто не успеют развернуть свои ряды до полудня. Именно поэтому Боэмунд возлагал такие надежды на авангард, сплошь состоящий из рыцарей, которым предстояло атаковать сельджукский лагерь и тем самым отвлечь внимание турок от армии крестоносцев, покидающих Антиохию.

Первыми сельджуков атаковали французы Гуго Вермондуа, выстроившиеся клином еще за стенами города. Они почти бегом преодолели расстояние от города до сельджукских шатров, раскинувшихся по равнине. Атабек Мосульский был настолько уверен в своей неуязвимости, что не позаботился о защитных сооружениях. Вокруг сельджукского стана не было даже рва, не говоря уже частоколе, которым разумные люди обычно прикрываются от превратностей войны. Со стороны могло показаться, что горстка французов просто утонет в сельджукском море. Однако вслед за первой атакующей волной из распахнутых ворот Антиохии хлестнула вторая. Это Готфрид Бульонский со спешенными лотарингскими рыцарями и сержантами спешил на помощь французам. В турецком стане вспыхнула паника. Сельджуки никак не могли построиться, дабы оказать организованное сопротивление франкам, ворвавшимся едва ли не в самый центр их стана и расколовшим армию Кербоги на две неравные части. Впрочем, паника в стане сельджуков продолжалась недолго. Атабек Мосульский, судя по всему, решил пожертвовать частью своего войска, дабы успеть выстроить в боевые порядки главную силу своей армии – конницу. Сельджуки стремительно покидали лагерь и скапливались примерно в двух милях от места кровавых событий, отдавая крестоносцам свой заваленный трупами стан. Похоже, Кербога и участвующие в походе эмиры решили использовать свое теперь, пожалуй, единственное преимущество над франками. У крестоносцев почти не осталось лошадей, они либо передохли, либо были съедены за время осады. По прикидкам Глеба, конница Боэмунда Тарентского составлял не более пяти сотен рыцарей, сосредоточившихся у городских стен. Судя по всему, они должны были помещать сельджукам, опрокинуть пешую фалангу, которая мучительно долго выстраивалась на самом краю городского рва. Коротко взвыли трубы на стенах Антиохии. Судя по тому, как французы Вермондуа и лотарингцы стали поспешно отходить из лагеря к городу, этот сигнал предназначался именно для них. Внезапное нападение крестоносцев нанесло туркам чувствительный урон, но не подорвало их боевого духа. Атабек Кербога, надо отдать ему должное, с честью вышел из непростой ситуации и не только сохранил большую часть своей армии, но и сумел построить ее в боевой порядок. Сельджуки готовились к атаке на пехоту франков, прикрытую немногочисленной конницей только с правого фланга, левый же фланг выглядел совершенно беззащитным. Лузарш очень надеялся, что опытный полководец Кербога Мосульский заметит эту оплошность со стороны Боэмунда Тарентского и попытается обойти крестоносцев именно слева. Это была почти идеальная возможность, используя свое преимущество в кавалерии, зайти франкам в тыл, отрезать их от города и разгромить в чистом поле.

Сельджукская конница атаковала фалангу крестоносцев в лоб, не обращая внимания на град стрел, обрушившийся на катящуюся по равнине лаву. Первые ряды франков были смяты в первые же мгновение боя. Сельджуки глубоко вклинились в фалангу крестоносцев и потеснили ее назад. Казалось, еще немного, еще одно усилие и франки дрогнут, потеряют плечо друг друга и побегут в город, спасая свои жизни. Но атабек не стал торопить события, и вторая лава с самого начала отклонилась чуть в сторону, с явным намерением обойти крестоносцев. Истекающая кровью фаланга уже не могла ни сместиться влево, ни отступить к городу. Лузарш мысленно поздравил атабека Кербогу с блестящим стратегическим замыслом и, приподнявшись на стременах, замахал флажком, прикрепленным к древку копья. По топоту копыт за спиной Глеб определил, что Венцелин фон Рюстов и Этьен де Гранье заметили его сигнал и приняли правильное решение. Лузарш стал разгонять коня еще до того, как рыцари, скакавшие впереди отряда, поравнялись с его сержантами. Именно поэтому он без труда влился в ряды отчаянных всадников, которые вылетели на поле битвы как раз в тот момент, когда их менее всего ждали. Удар конницы барона де Руси смел сельджуков, пытавшихся обогнуть фалангу крестоносцев. Турки стали поворачивать коней, хотя численностью превосходили своих противников. Похоже, Кербога и его эмиры не сразу разобрались в ситуации, возникшей на поле битвы, а потому и отправили на подмогу коннице, атакующей фалангу, последний резерв. Этот резерв на полном скаку врезался в своих отступающих товарищей, породив огромный клубок из человеческих тел и конских туш. Лузарш бросил на обезумевших сельджуков своих рыцарей и армянских конников, составлявших основу его трехтысячного отряда. Похоже, турки просто не поняли, что враги не столь уж многочисленны, как это показалось вначале и стали разворачивать коней. Сельджуки отходили столь стремительно, что Лузарш не рискнул их преследовать, он просто развернул своих людей и ударил в спину тем, кто еще продолжал терзать обескровленную фалангу. Это была чудовищная бойня. Сельджуки отчаянно пытались вырваться из душившего их железного кольца. Пешие крестоносцы перешли в наступление, ловко орудуя копьями и поражая противников снизу вверх. В сельджуков полетели дротики и стрелы, что окончательно смешало их ряды. Не более сотни человек сумели вырваться из смертельных объятий франков, остальные либо были убиты, либо сдались на милость победителей.

Атабек Кербога, потерявший в этой кровопролитной битве более половины армии, отступил к Багдаду, признав тем самым свое поражение. Его стан со всем имуществом попал в руки крестоносцев. Причем в этот раз сообразительные франки гонялись не столько за золотом, сколько за баранами, заполонившими всю округу. Похоже, атабек Мосульский готовился к длительной осаде, а потому и запасся продовольствием на многие месяцы вперед. Одних верблюдов в его стане крестоносцы насчитали более пятисот голов. Коней было взято до десяти тысяч. Драгоценные ткани лежали в тюках прямо под ногами, и торжествующие крестоносцы втаптывали их в грязь. Золотые и серебряные монеты зазвенели в мошне не только рыцарей, но и простолюдинов. К счастью, в лагере сельджуков не было вина, иначе хмельной загул крестоносцев по случаю одержанной победы аукнулся бы не только обывателям Антиохии, но и жителям окрестных городков и сел, и без того разоренных войной.

– Спасибо, барон, – сказал Боэмунд, с чувством пожимая руку Лузаршу. – Ты сделал даже больше, чем я ожидал. Встретимся в Иерусалиме.

Последние слова граф Тарентский произнес скорее по привычке, чем от полноты чувств. В Иерусалим он как раз не торопился, уж слишком лакомый кусок лежал сейчас у его ног. Богатейшая Сирия, с ее многочисленными городами, портами и селами ждала своего повелителя, и благородный Боэмунд не мог не откликнуться на этот зов.

Глава 6. Выбор.

Для Раймунда Тулузского победа в битве под Антиохией грозила обернуться горчайшим в жизни поражением. Сам Сен-Жилль в противоборстве с сельджуками Кербоги не участвовал. На совете вождей его заботам была поручена цитадель Антиохии, где засел Аги-Сиян со своими нукерами. Благородный Раймунд с задачей справился, ни один сельджук не вышел за стены, дабы помочь своим терпящим поражение соплеменникам. Однако заслуги провансальца померкли в сиянии славы нурмана. Боэмунд Тарентский в который уже раз явил себя незаурядным полководцем. А то, что к победе его вела реликвия, добытая стараниями графа Тулузского, никто даже не вспомнил. Копье Лонгина нес в руках капеллан Сен-Жилля Раймунд Анжильский. К слову, сильно пострадавший в этой беспримерной битве, но все же не выпустивший из рук святыню, хранившую на себе кровь распятого Христа. Тем не менее, по городу распространились злокозненные слухи, что святое копье, это всего лишь кусок ржавого железа, и что подброшен он был в яму либо шевалье де Сент-Омером, либо даже самим Сен-Жиллем. Благородный Раймунд счел ниже своего достоинства опровергать пустые наговоры, но на сердце у него появилась горечь, способная отравить всю дальнейшую жизнь благочестивого крестоносца. Единственный, пожалуй, приобретением последних дней для графа Тулузского стал почтенный Самвел, разорвавший отношения с Боэмундом Тарентским. Во дворец Аги-Сияна, который Сен-Жилль уже считал своим, армянина привел Монбар, к большому неудовольствию шевалье де Сент-Омера. Благородный Готфрид на дух не выносил почтенного Самвела и не находил нужным этого скрывать. Зато Раймунду гость неожиданно понравился. Трезвостью суждений прежде всего. Армянин считал, например, что претензии Боэмунда Тарентского на Антиохию далеко не бесспорны. Ну, хотя бы по той причине, что он едва не погубил крестоносцев в битве с сельджуками Кербоги. И если бы не помощь, оказанная армянскими и сирийскими христианами, то неизвестно, чем бы обернулась для франков эта беспримерное в истории противостояние. И уж если крестоносцы приняли помощь сирийцев и армян, то не худо было бы их спросить, что они думают о будущем своего края и какого человека видят во главе Сирии.

– А у местных знатных мужей есть на этот счет свое мнение? – полюбопытствовал благородный Раймунд.

– Безусловно, власть в Антиохии должен возглавить крестоносец, но было бы справедливым, если бы этот человек стал правителем с согласия басилевса Алексея Комнина.

О византийском императоре в лагере крестоносцев уже и думать забыли, и Раймунд был благодарен Самвелу за то, что тот столь вовремя напомнил баронам об императоре, коему они принесли вассальную клятву. В конце концов, Антиохия совсем еще недавно входила в состав Византийской империи и простая вежливость требовала, чтобы интересы Константинополя были учтены. Между прочим, этого же мнения придерживался и папский легат Адемар де Пюи, чья преждевременная смерть стала большим ударом для всех крестоносцев. Епископ был душой этого похода, к его мнению прислушивались все вожди. Это был человек, отличавшийся не только крепостью веры, но и воинской доблестью. Уже будучи тяжело больным, он все-таки принял участие в битве. И, судя по всему, это последнее предпринятое во славу Христа усилие стало роковым для епископа Адемара, и он пал жертвой не только болезни, но и собственного благородства. Граф Тулузский считал папского легата своим близким другом, и хотя в последнее время их отношения разладились, он все же искренне скорбел по поводу ухода в мир иной одного из самых блистательных прелатов современности.

– Я бы на твоем месте, благородный Раймунд не отдавал нурманам те башни Антиохии, которые сейчас находятся в руках провансальцев. Пока ты контролируешь ворота, власть Боэмунда Тарентского в городе будет чисто номинальной.

Совет был дельным, а потому Сен-Жилль кивнул в знак согласия. К сожалению, благородному Раймунду не удалось прибрать к рукам городскую цитадель. После поражения Кербоги, она была сдана Боэмунду вопреки воле Аги-Сияна. Сам атабек Антиохийский пытался бежать, но был убит собственными нукерами. Впрочем, дворец Аги-Сияна граф Тулузский никому ни отдавать, ни продавать не собирался, хотя к нему уже подкатывались посланцы Боэмунда с заманчивыми предложениями.

– Так ты считаешь, почтенный Самвел, что я должен обратиться с посланием к императору Алексею Комнину? – спросил задумчиво благородный Раймунд.

– А разве тебя не обязывает к этому долг вассала? – развел в ответ руками «армянин».


Хусейн Кахини переживал едва ли не самый трудный момент в своей богатой событиями и приключениями жизни. Безоговорочная победа крестоносцев над сельджуками открывала крестоносцам дорогу на Иерусалим, и это очень хорошо понимали в Каире. Почтенный Саббах, назначенный аль-Афдалем, наместником в Палестине, уже прислал к Хусейну своего гонца с четкими инструкциями. Кахини, никак не ожидавший, что весть о поражении Кербоги Мосульского так быстро достигнет ушей любимца визиря, пребывал в растерянности. Саббах требовал от Хусейна, ни много – ни мало, как задержать продвижение крестоносцев к Иерусалиму. Можно подумать, что у Кахини под рукой целая армия, способная преградить путь воинственным франкам. Похоже, Саббах просчитался, когда полагал, что Кербога если не сотрет крестоносцев в пыль, то, во всяком случае, их обескровит. Увы, этим надеждам не суждено было оправдаться. Франки одержали над сельджуками блистательную победу, потеряв при этом убитыми и ранеными семь тысяч человек. А вот потери атабека Кербоги были куда более существенными. Его армия практически перестала существовать. Точной цифры убитых турок Кахини не знал, зато он знал другое – только пленными крестоносцы захватили более десяти тысяч человек. Сейчас сельджуков практически за бесценок продавали генуэзским купцам на антиохийском рынке. Крестоносцы захватили табуны лошадей, запаслись бараниной едва ли не на год вперед и практически восстановили утерянную за время осады Антиохии боеспособность. Можно не сомневаться, что весть о победе франков над сарацинами очень быстро распространится по Европе, и в Сирию хлынет новый поток воинственных людей, жаждущих славы и добычи. Почтенный Саббах мог бы все это предвидеть и попросить помощи у халифа, но, судя по всему, самонадеянность подвела наместника, и он решил расплатиться за свои ошибки шкурой Кахини. Конечно, Хусейн сделает все от него зависящее, чтобы рассорить вождей крестоносцев и тем самым ослабить их силы, но, не надо при этом забывать, что дело он имеет не с примитивными варварами, а с людьми в достаточной мере разумными, чтобы контролировать свои порывы.

– Вы слышали, шевалье, что расторопный барон де Руси, прибрал к рукам не только замок Раш с предместьем, но и город Самирию, расположенный на правом берегу Оронта. Теперь между Глебом и Боэмундом идет отчаянный спор по поводу прав на этот город. Нурман буквально рвет и мечет. Но на сторону Лузарша встали Гуго Вермондуа и Роберт Фландрский. Скорее всего, его поддержат и лотарингцы. Ибо наши вожди никак не заинтересованы в усилении нурмана.

Шевалье де Санлис был одним из самых пронырливых людей, которые попадались на жизненном пути Кахини. Вероятно, именно за это Хусейн его и привечал. А еще за то, что благородный Ги люто ненавидел шевалье де Лузарша, умыкнувшего у него из-под носа красивую девушку. Ту самую девушку, которая принесла рыцарю Гвидо де Шамбли замок и земли в приданное.

Продовольствия в Антиохии сейчас было более чем достаточно. Так же, впрочем, как и вина, завозимого из сирийских городов. Однако рыцари продолжали навещать гостеприимного Самвела, опровергая тем самых наветы завистников, что движет ими только голодный желудок и страсть к виноградной лозе. Кроме Санлиса за накрытым столом рядом с хозяином сидели Вальтер фон Зальц и Гундомар фон Майнц. Двое последних пребывали в прескверном настроении, и все попытки благородного Ги их развеселить заканчивались ничем. Для посланцев императора Генриха поражения атабека Кербоги грозило обернуться личной катастрофой. Сельджуки даже не пытались взять замок Ульбаш, рассудив, видимо, что горная твердыня сама падет к ним в руки после взятия Антиохии, но, увы, эмиры просчитались. Расторопный Лузарш сумел не только удержать Ульбаш, но и значительно расширил свои владения на юг. Прямо на глазах изумленных крестоносцев, буквально из ничего, на землях Северной Сирии возникало баронство, включавшее в себя четыре хорошо укрепленных замка и около десятка городков и сел. Было от чего взбелениться благородному Боэмунду, уже считавшему себя полновластным хозяином Антиохии и ее окрестностей.

– Лузарша теперь голыми руками не возьмешь, – продолжал сыпать соль на раны благородным мужам шевалье де Санлис, – у него под рукой более двухсот рыцарей и почти тысяча сержантов и туркополов, набранных из разного сброда. В том числе и местного. Хотел бы я знать, где он взял столько золота, чтобы снарядить целую армию?

– Какого золота? – насторожился Кахини.

– А ты сам посуди почтенный Самвел, – развел руками Ги. – Люди ведь даром служить не будут. А потом их надо вооружить, посадить на коней. Кормить, наконец. Я точно знаю, что Гуго Вермондуа не дал Лузаршу ни единого денье. Конечно, сам новоявленный барон немало хапнул за время похода, и если бы он на эти деньги снарядил сотню мечников, я бы не удивился. Но речь-то идет о тысяче воинов и даже более того. А что вы, благородные господа, скажите о займе в тысячу марок, который барон де Руси предоставил графу Вермондуа. Причем, скорее всего, без отдачи. Вот почему благородный Гуго так хлопочет об интересах Лузарша.

И тут Хусейна Кахини осенило. Он вдруг сообразил, где барон де Руси мог взять средства на укрепление своего положения в Сирии. Да в замке Ульбаш, конечно, где хранилось золото исмаилитов, предназначенное для подкупа чиновников, как Византии, так и Румийского султаната. Вот почему почтенный Саббах, наместник каирского халифа в Палестине так хлопотал о потерянном замке, словно оставил в нем собственное сердце. Но каков негодяй, этот Лузарш! И каким нехорошим словом Кахини должен теперь назвать Саббаха, скрывшего от всех свою чудовищную оплошность. Узнай визирь аль-Афдаль правду о попавшем золоте, наместнику точно не поздоровилось бы. А ведь этого золота хватит на создание целого королевства, не говоря уже о каком-то баронстве. Что ж даису Кахини будет теперь чем уязвить гордого каирского вельможу, если тот вздумает интриговать против него при дворе халифа. Спасибо шевалье де Санлису за то, что он навел Хусейна на удачную мысль. Точнее, на две удачные мысли. Но если первую Кахини придержит при себе, то второй он охотно поделится с окружающими.

– Барон де Руси поступает разумно, – сказал почтенный Самвел, салютуя гостям кубком, наполненным хорошим сирийским вином. – Раз уж крестоносцы пришли на Восток и отобрали о сельджуков огромные территории, то пора уже им оседать здесь хозяевами, а не метаться от города к городу в поисках золота и продовольствия. Я был бы тебе очень благодарен шевалье де Санлис, если бы ты намекнул Готфриду Бульонскому, что Эдесса богатством вряд ли уступит Антиохии. А замков и крепостей на тамошних землях хватит ни на одну сотню рыцарей.

– В том числе и для меня? – прищурился на хозяина благородный Ги.

– В первую очередь для тебя, дорогой Санлис, – улыбнулся Кахини. – Почему бы тебе не стать первым бароном Эдессы подобно тому, как Глеб де Руси стал первым бароном Антиохии.

– И князь Торос признает меня таковым? – выразил законное сомнение Ги.

– Торос – вряд ли, – усмехнулся Кахини. – Но твои старания вполне способен оценить его наследник, граф Болдуин Эдесский. Разумеется, ты можешь рассчитывать и на мое содействие, шевалье.

Ги де Санлис был небогатым человеком. Он владел частью замка в королевском домене, а получаемого с собственных земель выхода ему хватало только на то, чтобы содержать коня и оруженосца. Он отправился на Восток от безысходности, не имея за душой даже серебряного денье. В Константинополе он очень удачно втерся в доверие к брату французского короля. Гуго Вермондуа, потерявший во время кораблекрушения многих рыцарей своей свиты, охотно принял в ближний круг расторопного и острого на словцо человека. И, надо признать, граф не обделил шевалье де Санлиса добычей ни в Никее, ни в Константинополе. Но что такое золото, когда нет ни земли, ни вассалов, способных ее обрабатывать. Дома тридцатилетнего Ги ждали бездетная жена и разорившиеся крестьяне, а потому шевалье твердо решил туда не возвращаться. Здесь, на Востоке, он собирался обрести свой дом, и, кажется, сейчас для этого выдался очень подходящий случай. Санлис давно уже сообразил, что почтенный Самвел совсем не тот человек, за которого себя выдает. Ги даже не был уверен, что его новый знакомый – христианин. Уж больно странными казались шевалье его рассуждения о вере, о Христе и о церкви. Оказывается, кроме земного Иерусалима, есть еще и небесный. Земной город – это всего лишь слабое подобие того истинного Иерусалима, к которому тянется душа каждого верующего человека. И в обретении Града Небесного христианину не нужна церковь, для этого достаточно прислушиваться к советам мудрых людей и к подсказкам собственного сердца. Ибо человека не случайно называют подобием божьим. Каждый из нас несет в своей душе свет Истины, и только от нас самих зависит, примет нас Бог в своем Граде или нет.

– Но ведь человек не совершенен, – попробовал как-то возразить Самвелу шевалье де Монбар. – И если в добрых своих делах он приближается к Богу, то в делах злых – к Зверю.

– Перед нами всегда лежит много дорог, – пожал плечами «армянин». – Мы можем выбрать любую из них. Но разве можно утверждать, что правильная дорога это именно та, где нет ни ухабов, ни рытвин? А может быть путь к Истине самый кривой и грязный из всех путей?

– Выходит, нет разницы между поступком добрым и злым? – спросил тогда шевалье де Санлис.

– А что ты называешь добром, угодным Богу, благородный Ги? Крестовый поход, который уже стоил жизни многим тысячам людей?

– Но это война, – пожал плечами Санлис. – Я убиваю тех, кто пытается меня убить. Каждый вправе защищать свою жизнь.

– А женщины? А дети? – напомнил Самвел. – Вот и выходит, благородный Ги, что путь к Богу может быть и кровавым.

Тогда эти слова потрясли Санлиса, но постепенно он привык к странным рассуждениям «армянина» и даже отдал должное его здравому смыслу. Грань между добром и злом действительно очень зыбкая. А потому в своих поступках следует руководствоваться подсказкой собственного сердца, оно-то и является тем проводником, который соединяет каждого человека с богом.

– Да, чуть не забыл, – обернулся Санлис от порога к призадумавшимся рыцарям. – Наложница графа Вермондуа опознала в Венцелине фон Рюстове руса. Якобы лет десять или пятнадцать назад тот жил в Константинополе. И тогда он был язычником, и даже более того.

– Что значит – более того? – не понял Вальтер фон Рюстов.

– Она так сказала, – развел руками Ги. – Откуда же мне знать.

Когда дверь за шевалье де Санлисом закрылась, Кахини резко повернулся к призадумавшимся рыцарям, гнев на его лице был написан столь яркими красками, что Вальтер фон Зальц даже брови вскинул от изумления.

– Вы что же, не могли отличить саксонца от руса? – спросил севшим от ярости голосом Хусейн.

– Для баварца разница небольшая, – буркнул Гундомар. – Пусть будет русом, что это меняет?

– Он не просто рус, он язычник, – напомнил Кахини.

– Женщина могла ошибиться, – пожал плечами Вальтер.

– А если это охотник за вашим ведуном?

– Тогда почему не сам ведун? – усмехнулся фон Зальц.

– А разве ты не знаешь его в лицо? – удивился Хусейн.

– В лицо колдуна знал только один человек, император Генрих, – пояснил Вальтер. – Во время мистерий тот всегда надевал личину.

– Скверно, – покачал головой слегка успокоившийся Кахини. – Мы могли бы устранить рыцаря Венцелина просто из предосторожности, но теперь нам придется с этим повременить.

– Почему? – удивился туповатый Гундомар.

– Потому что этот человек вполне может оказаться тем самым ведуном, который обещал императору добыть око Соломона, – вежливо пояснил рыцарю Кахини.

– Дьявол он, а не человек, – просипел обиженный на весь свет рыцарь фон Майнц.

– Если Венцелин фон Рюстов тот самый ведун, то нам, пожалуй, не стоит волноваться по поводу царской крови, – скосил глаза на Хусейна Вальтер фон Зальц. – Он сам доставит женщину императору. Что касается нас с Гундомаром, то нам нужен результат. А как этот результат будет достигнут – дело десятое.

– Я пошлю в замок Ульбаш Ролана де Бове, пусть провансалец навестит виконтессу де Менг, а заодно присмотрит за Венцелином фон Рюстовым, пока мы с вами ездим в Эдессу.

– По-моему, твой Ролан такой же провансалец, как и я, – усмехнулся Вальтер. – К тому же нам с Гундомаром нечего делать в Эдессе, дорогой мэтр Жоффруа.

– Ты откажешь в помощи другу, рыцарь фон Зальц? – удивился Кахини.

– Я не привык таскать каштаны из огня для других, Самвел, – нахмурился фон Зальц. – Тем более даром.

– Князь Торос очень богатый человек, Вальтер, – доверительно сообщил рыцарю Хусейн. – Его золота хватит нам всем на очень долгую и счастливую жизнь.

– А ты уверен, что твой князь с нами поделится, мэтр Жоффруа? – насмешливо спросил фон Зальц.

– Уверен, благородные рыцари, – кивнул Кахини. – Иначе не приглашал бы вас с собой.

Даис Хусейн слыл очень богатым человеком, но золото никогда не бывает лишним. Однако даже не это обстоятельство решило судьбу князя Тороса. Кахини нужны были два-три замка неподалеку от Эдессы для решения очень важных дел. Но пока жив Торос, об этом можно и не думать. Значит, князь должен умереть. Для одного из этих замков Кахини уже нашел хозяина. Его вполне устраивало, что шевалье де Санлис француз, а значит чужой в стане лотарингцев. Благородного Ги уже можно было считать другом сообщества асассинов, но его наставнику предстояло еще немало поработать, чтобы продвинуть ученика на следующую ступень, сделав из него поборника Истины и Справедливости. Впрочем, время у даиса Хусейна пока что имелось.


Фон Рюстов засобирался в дорогу в тот самый момент, когда благородный Глеб особенно нуждался в его помощи. Венцелин прекрасно говорил по-гречески и по-арабски и умел находить общий язык даже с самыми упрямыми здешними вельможами, причем не только с христианами, но и с мусульманами. Барон де Руси, воспользовавшись разногласиями между вождями похода, успешно расширял свои владения, действуя не столько мечом, сколько уговорами. Его примеру последовали многие рыцари, захватывая укрепленные замки, а то и просто городки, надеясь закрепить их за собою в будущем. Окрики вождей на них не действовали. Пример де Лузарша, превратившегося за короткий срок из нищего рыцаря в богатого барона, владеющего замками и городами, оказался слишком заразительным. Глеб не на шутку опасался, что очень скоро ему придется сражаться с товарищами по крестовому походу, дабы удержать за собой земли, которые он уже считал своими.

– По-моему, дорогой барон, ты забыл о путеводной звезде, которая привела тебя на Восток, – сказал с усмешкой озабоченному Лузаршу Венцелин.

– Только не говори мне, что у нас с тобой одна цель – освобождение Гроба Господня, – неожиданно рассердился Глеб.

Разговор они вели наедине, в одной из комнат срединной башни замка Ульбаш, предоставленной владельцем своему гостю. Чужих ушей здесь можно было не опасаться. А потому Лузарш, быть может, впервые за время их знакомства, решил поговорить с Венцелином начистоту.

– Моя цель – Иерусалим, – спокойно произнес Венцелин, продолжая, как ни в чем не бывало, укладывать вещи.

– В это я верю, – кивнул Лузарш. – Но в Иерусалиме находится не только храм Гроба Господня, но и мечеть Аль-Акса.

– И что с того?

– Ты охотишься за камнем, Венцелин, – сказал Глеб, пристально глядя на спину собеседника. – За оком Соломона.

Спина Венцелина не дрогнула, рус никак не отреагировал на слова Лузарша. Все так же размеренно и методично он продолжал укладывать вещи в седельную сумку, словно это занятие сейчас было самым главным в его жизни.

– Ты не отдал Марьицу алеманам, из чего я делаю вывод, что ты императору Генриху не друг, – продолжал свои разоблачения Глеб. – Милава, наложница Гуго Вермондуа, опознала в тебе сына боярина из русов, служившего предыдущему императору Византии. К сожалению, она так и не смогла припомнить его имя. В ту пору, десять лет назад, ты был язычником, Венцелин.

– За десять лет можно поменять веру.

– Наверное, – не стал спорить Лузарш. – Но ты ведь не просто язычник, ты символ своей веры – Белый Волк.

Венцелин затянул сумку сыромятным ремешком и, наконец-то, соизволил повернуться к собеседнику лицом. На этом лице, к удивлению Лузарша, не было и тени беспокойства, словно разговор между двумя давними приятелями шел о самых обыденных вещах. Если судить по глазам, направленных на Глеба, рус не испытывал враждебности к человеку, взявшему на себя труд разоблачить врага истинной веры.

– Откуда ты узнал о камне Соломона?

– Подслушал разговор императора Генриха и мэтра Жоффруа в моем замке.

– А кто он такой, этот Жоффруа?

– Судя по всему, сукин сын. Возможно, алхимик, почти наверняка еретик. Между прочим, сейчас его зовут Самвелом, и он находится в Антиохии в качестве посла правителя Эдессы.

– Так это он подослал к нам Герберта и сержантов? – нахмурился Венцелин.

– Во всяком случае, он состоит в тесной дружбе с Вальтером фон Зальцем и Гундомаром фон Майнцем. Ролан де Бове – его человек.

– Досадно, – поморщился Венцелин. – Если бы я узнал об этом раньше, мне не пришлось бы ехать в Эдессу.

– Так ты едешь туда из-за Самвела?

– Он мне нужен, и лучше живым, чем мертвым.

– Если ты думаешь, что Жоффруа тот самый предатель, за которым ты, судя по всему, ведешь охоту, то это не так. Мэтр обещал императору царскую кровь, но отнюдь не око Соломона.

– Ты уверен в этом?

– Да, – кивнул Лузарш. – Я не уверен в другом, благородный Венцелин, – стоит ли мне, христианину, помогать язычнику, в его темных делах?

– В таком случае, прочти вот это, благородный Глеб, – протянул фон Рюстов аккуратно свернутый в трубочку пергамент. – Это письмо епископа Мерзебуржского своему хорошему знакомому Адемару де Пюи.

Лузарш довольно долго изучил пергамент, исписанный крупными буквами. И сделал вывод, что епископ Конрад, скорее всего, подслеповат, но далеко не глуп. А главное – не чурается связей с язычниками, оставаясь при этом ярым сторонником папы Урбана. К сожалению, Глебу не удалось извлечь из послания всей необходимой информации, но Конрад действительно просил покойного Адемара помочь боярину Венцелину Гасту в его полезной для христианской веры деятельности. Видимо, папский легат был посвящен в суть проблемы, а потому епископу Мерзебуржский деликатно обошел в послании эту тему.

– Так ты из Гастов? – удивился Лузарш.

– У нас с тобой был общий предок, – усмехнулся Венцелин.

– А его имя?

– Ладомир Гаст, по прозвищу Волчий Хвост.

– А почему ты стал фон Рюстовым?

– Потому что мой отец родился в Ростове – есть такой город в Залеской земле, – пояснил Венцелин. – Как видишь, я с тобой откровенен.

– Я это оценил, – подтвердил Глеб. – Но ты не назвал мне имя человека, которого преследуешь с таким пылом.

– Его настоящее имя тебе ничего не скажет.

– А как он выглядит?

– Не знаю, – пожал плечами Венцелин. – Прежде чем переметнуться на сторону Генриха, предатель истребил всех, кто знал его в лицо. А это были ведуны очень высокого ранга посвящения.

– Но ведь тебя могли убить за время похода? – покачал головой Лузарш.

– Не я один участвую в охоте, – сказал Венцелин. – Если потребуются, то меня заменят. Проблема в другом, Глеб, – око Соломона влечет к себе многих людей, и ты знаешь почему. Думаю, что почтенный Самвел один из тех авантюристов, которые не пожалеют чужих жизней, дабы овладеть камнем, дарующим власть над миром.

– А ты уверен, что это именно так?

– Важно, что в это верит император Генрих и, получив око Соломона, он натворит массу бед без всякой магии, – вздохнул Венцелин. – Когда разума лишаются простые смертные, это затрагивает небольшое количество людей, но безумие императоров чревато катастрофой для очень многих обывателей, даже не подозревающих, что почитаемый ими полубог просто сумасшедший. Тебе предстоит сделать выбор, барон де Руси, и я не буду тебе мешать. Думай сам, Глеб, для этого у тебя есть голова на плечах. В этом мире деяния людей порой значат больше, чем воля неба, но ты вправе считать мои слова ересью.


У Венцелина никак не складывались отношения с княжной Марьицей. Эта юная, но успевшая много повидать женщина, без всякого труда опознала в саксонце Венцелине фон Рюстове руса, более того – язычника, и почти сразу же дала ему это понять. Брак с Львом Диогеном Марьица считала велением небес, выраженным через отцовскую волю, но к известию о смерти мужа отнеслась спокойно. Венцелина очень хорошо знал, что князь Владимир Монамах был не просто христианином, а фанатиком веры. Сказывалась, видимо, византийская кровь, унаследованная от матери. В том же ключе он воспитал свою дочь, которая не видела разницы между бесом и язычником. О чем она не раз говорила в присутствии Адели и Глеба, но смотрела при этом именно на Венцелина. Последнему ничего другого не оставалось, как только пожимать плечами и делать вид, что к нему эти слова не имеют никакого отношения. Рыцарь фон Рюстов помог княгине переправить несколько писем в Константинополь, доверенным людям, но пока что никто не спешил на помощь дочери Владимира Монамаха, плененной в далеком замке Ульбаш. Венцелин очень рассчитывал на расторопность Корчаги, успевшего в поисках торговой удачи добраться до гавани Святого Сименона, но, увы, купец не оправдал его надежд. Люди, к которым Марьица обращалась за помощью, ее предали. Возможно, они боялись мести Алексея Комнина, жестоко каравших всех своих подданных, так или иначе причастных к авантюре несчастного Льва Диогена. Но в этом случае, княгиню следовало отправить на Русь, минуя Византию.

– Отправить можно, – задумчиво пригладил русую бородку Корчага. – Вот только кто ее примет из наших рук.

– Ты что, купец, спятил?! – не на шутку рассердился Венцелин.

– Погоди, боярин Гаст, не торопись с выводами, – вздохнул Корчага. – На Руси сейчас усобица между князьями. У Владимира Всеволодовича одна надежда – на христианскую церковь. Ибо противостоят ему люди не раз заявлявшие о своих симпатиях к старым богам. Более того, опирающихся в борьбе против великого князя Святополка на язычников, засевших в муромских и ростовских лесах. Твой батюшка, боярин Избор Гаст, один из первых в свите князя Олега Святославовича.

– А княгиня Марьица здесь при чем?

– А при том, боярин, что нет никакой Марьицы, она умерла еще в девичестве, а женой Льва Диогена была самозванка, о чем епископ Переяславский Ефрем собственноручно отписал басилевсу Алексею Комнину и патриарху. Его письмо привез в Константинополь боярин Славята, один из ближников великого князя Святополка. Спасибо умные люди меня упредили, а то я ведь ему бить челом собирался. Попал бы как кур в ощип.

– Но ведь это ложь!

– А кто спорит-то? – развел руками Корчага. – Воля твоя, боярин, но везти княгиню на смерть, я не хочу. Ее отравят раньше, чем она ступит на родную землю. Вот тебе и весь мой сказ.

Спорить с купцом было не о чем. Корчага не тот человек, который стал бы в подобной ситуации лгать и изворачиваться. Конечно, можно было бы вывезти Марьицу на Русь под чужим именем и там поместить в монастырь. Но ведь все равно найдут. Дочь князя так просто не скроешь. Обязательно объявятся люди, которые захотят использовать ее в своих интересах.

– Я бы выждал, – подсказал призадумавшемуся Венцелину купец. – Год, два, может быть и пять лет. А уж через десять лет о Льве Диогене, царство ему небесное, никто уже не вспомнит. А Марьице передай, что жить ей по воле отца на Святой Земле, близ Гроба Господня, дабы искупить и его, и свои грехи.

– Она-то в чем виновата? – поморщился Венцелин.

– Знал бы – сказал, – горько усмехнулся Корчага. – Только не одна она обречена страдать без вины. Видимо, в Царстве Божьем ей за это воздастся. Ты уж, боярин Гаст, не бросай княгиню, без тебя она пропадет. А злато и серебро у нее еще будет. Вспомнят о ней, дай срок. Не может того быть, чтобы князь Владимир Всеволодович от дочери своей отрекся. Все же родная плоть и кровь, а не ветошь, кою не жалко бросить под ноги чужим людям.

Конечно, Венцелин мог бы давно передать этот разговор с купцом Корчагой княгине Марьице, но он медлил, не желая лишать молодую женщину последней надежды. Однако Марьица истолковала его молчание по-своему и, не стесняясь присутствием чужого человека, выплеснула в лицо Венцелину всю горечь, накопившуюся за годы лишений и невзгод.

– Ты, кажется, решил, боярин Гаст, взять в полон дочь князя Владимира Всеволодовича? Уж не затем ли, чтобы сделать своей наложницей? Запомни, жить с тобой во грехе я не буду! И улестить тебе меня не удастся!

– А разве я улещал? – удивился Венцелин и скосил глаза на Ролана де Бове, зашедшего к благородной даме, дабы засвидетельствовать ей свое почтение.

Марьица говорила на родном языке, Венцелин тоже, но на благородного Ролана их перебранка не произвела никакого впечатления. Он продолжал все так же стыть у порога с сахарной улыбкой на устах, предназначенной, естественно, даме, а не рыцарю фон Рюстову. Мужчинам, как успел отметить Венцелин, шевалье де Бове не улыбался никогда.

– Почему ты не сказал мне, что купец Корчага приходил в Антиохию с товаром? – спросила Марьица, слегка смущенная отповедью смурного язычника.

– Не хотел огорчать, – вздохнул Венцелин. – Да и время терпит. Князь Владимир велел передать тебе, княгиня, что ждет от тебя паломничества к святым местам. Дабы у Гроба Господня ты отмолила не только свои, но и его грехи.

Сказать, что Марьица была огорчена ответом, значит ничего не сказать. Более бледного лица Венцелину видеть еще не доводилось. Похоже, княгиня поняла, что родной человек отрекся от нее в самый тяжкий час. Дабы хоть как-то ее утешить, Венцелин произнес примирительно:

– Быть у воды и не напиться… Князя Владимира можно понять.

– Молчи, язычник! – сжала кулачки княгиня. – Не тебе судить.

Марьица резко развернулась и скрылась за шелковой завесой от людских глаз. Венцелину ничего другого не оставалось, как покинуть ее покои, обставленные с вызывающей роскошью. Причем обставляли эти покои не Глеб с Венцелином, а любезные сельджуки, собиравшиеся переправить княгиню в далекий Каир. Кто знает, может именно там она обрела бы свое счастье?

– Ты, кажется, огорчил благородную даму, рыцарь фон Рюстов? – послышался за спиной у Венцелина насмешливый голос.

– Уж не собираешься ли ты вызвать меня на поединок, шевалье де Бове? – не остался в долгу Гаст. – Или ты предпочитаешь убивать из-за угла?

Венцелин ожидал увидеть перекошенное яростью лицо, но провансалец был абсолютно спокоен, и только в его карих глазах таились недоверие и настороженность.

– Тебя я убью в честном поединке, благородный Венцелин, но время для него еще не наступило.

– Я еду в Эдессу, благородный Ролан, предлагаю тебе поехать со мной. А по дороге мы обсудим наши разногласия.

– Всегда к твоим услугам, рыцарь фон Рюстов.

– Спасибо на добром слове, шевалье де Бове.

Глава 7. Наследник.

Князь Торос встретил своего сына и наследника Болдуина, как это и подобает любящему отцу. Эдесса буквально захлебнулась в неискреннем восторге по поводу возвращения крестоносцев. Впрочем, среди городских обывателей было немало людей, которые искренне восхищались суровыми северными воинами, сумевшими переломить хребет надменным сельджукам. Эдессцы видели армию Кербоги под стенами родного города и сумели оценить ее силу. Многим тогда казалось, что князь Торос совершил роковую ошибку, когда закрыл ворота перед атабеком Мосульским, и что христианам придется расплатиться собственными боками за высокомерие своего правителя. Сельджуки, постояв более недели у стен Эдессы, ушли к Антиохии, дабы вернуться оттуда победителями. В свите князя Тороса началась паника, вылившаяся в неприкрытый ропот. Почтенные мужи Эдессы очень хорошо понимали, чем обернется для них поражение крестоносцев. К счастью для армян и греков, кои составляли большинство жителей Эдессы, атабек Кербога был на голову разгромлен у Антиохии и столь поспешно отступил к Багдаду, что даже не вспомнил о князе, посмевшем сказать ему твердое нет. Почтенный Пап на свою беду оказался среди тех, кто громче всех роптал против самовольства князя, столь не ко времени рисковавшего не только своей, но и чужими жизнями. Чутье во второй раз отказало бывшему комиту Никифора Вотаниота, верой и правдой прослужившему императору Византии и христианской вере более пятнадцати лет. В первый раз это было в Константинополе, когда Иоанн Пап как последний глупец отклонил предложение Алексея Комнина и повел своих пельтастов на помощь императору Никифору, уже обреченному на смерть и забвение. К счастью, Пап тогда вовремя остановился, вернул пельтастов в казармы, но доверие нового басилевса он утратил навсегда. Князь Торос пригрел опального комита, вернувшегося в родной город, и отдал под его начало свою гвардию, не особо многочисленную, зато хорошо вооруженную и обученную. Почти двадцать лет Пап был вторым человеком в Эдессе и вот оплошал в самый неподходящий момент. Не стоило грозить князю мятежом. И хотя Торос не стал на виду у неприятеля ссориться с командиром своей гвардии, не приходилось сомневаться, что он припомнит Иоанну Папу его неосторожные слова. А поражение Кербоги и возвращение Болдуина сделало расплату неотвратимой. Крестоносца Пап ненавидел даже больше, чем князя Тороса. Этот невесть откуда взявшийся юнец похоронил надежды комита Иоанна на возвышение. Если бы не франки, то он вполне мог бы со временем занять место правителя Эдессы, пусть и без княжеского титула. Наверняка и в Никее, и в Багдаде отнеслись бы к новому эпарху Эдессы вполне благосклонно, взяв богатейший город под свое покровительство. Ну а поскольку румийский султан не слишком ладил с багдадским халифом, то у Папа появилась бы возможность лавировать между двумя столицами с большой выгодой для себя и для города. К сожалению, обе ставки комита Иоанна оказались биты. В Никее сидел наместник Алексея Комнина. А Багдад до того был напуган поражением атабека Кербоги, что ни в коем случае не рискнул бы в столь непростое для себя время вмешиваться в дела Эдессы. Почтенному Папу ничего другого не оставалось, как мысленно посыпать голову пеплом да искать подходы к юнцу Болдуину, чтобы заручиться хотя бы его поддержкой. Рыцари наследника князя Тороса к дарам комита Иоанна отнеслись благосклонно, то есть брали все подряд – материю, коней, оружие, вино. Но сам Болдуин только пялил глаза на суетящегося вокруг него толстого и далеко уже немолодого человека да равнодушно пожимал плечами. Загвоздка была в том, что франки не знали языков – ни греческого, ни тюркского, ни арабского, не говоря уже об армянском, а сам комит не разумел латыни. Хотя возможность овладеть этим языком у него была, когда он жил в Константинополе. Но кто тогда мог подумать, что франки дойдут до Антиохии и Эдессы, что Румийский султанат рухнет под их ударами в течение считанных месяцев, а сам Пап вынужден будет пресмыкаться перед глупым мальчишкой, понапрасну тратя свое красноречие.

К почтенному Самвелу комит Иоанн обратился уже просто от отчаяния, когда князь Торос прислал к начальнику своей гвардии сотника Аршака с выражением искреннего беспокойства по поводу болезни, нежданно постигшей его преданного слугу. Почтенный Пап был здоров как бык, но ведь и князь Торос не случайно числился в византийской табели о рангах куропалатом. Его знанию тонкостей константинопольской жизни мог бы позавидовать сам басилевс Алексей Комнин. Подобная забота означала только одно – скорую опалу комита Иоанна, а возможно и казнь. Самвел хоть и был в Эдессе чужаком, но сумел завоевать расположение Тороса. По слухам, это именно он посоветовал князю закрыть ворота Эдессы перед атабеком Кербогой, уверенно предсказав победу франков. Впрочем, о почтенном Самвеле по городу ходили разные слухи, в том числе и весьма сомнительные, но Папу сейчас некогда было отделять зерна от плевел – речь шла о его жизни, и комиту просто не из чего оказалось выбирать.

Самвел принял комита Иоанна Папа как дорогого друга. Почти сразу же пригласил к столу, заставленному многочисленными блюдами. У Иоанна глаза на лоб полезли от обилия закусок, предназначенных для двух человек. Хозяин дворца, одного из самых роскошных, к слову, в Эдессе, счел нужным извиниться за расточительство. По словам Самвела он настолько изголодался в лагере крестоносцев, где провел последние полгода, что просто не может равнодушно относится к еде. Впрочем, комит гвардии князя Тороса тоже не страдал отсутствием аппетита и с удовольствием приступил к ужину, который вполне можно было назвать пиром, если бы не малое число его участников.

– Так ты думаешь, почтенный Самвел, что франки пришли надолго? – закинул удочку Пап.

– Не берусь судить, – вздохнул хозяин. – Еще недавно нам всем казалось, что господство сельджуков на Востоке продлиться целую вечность. Константинополь уже клонился к закату и, скорее всего, пал бы под ударами мусульман. Однако все повернулось в один миг.

– Меня волнует не столько Константинополь, сколько Эдесса, – вздохнул комит Иоанн. – Все-таки князь Болдуин, не в обиду ему будет сказано, слишком молод для правителя.

– Не буду спорить, почтенный Пап, – развел руками Самвел. – Он не только молод, но и самоуверен. А в советниках у него ходят люди столь же недалекие, как он сам.

Из этих слов комит Иоанн заключил, что Самвел не слишком-то доволен наследником князя Тороса. Похоже, расторопный купец, объехавший едва ли не полмира, знавший языки десятка племен и народов, не сумел договориться с надменными франками. А ведь Самвела многие держат если не за самого умного, то, во всяком случае, за самого хитрого человека в Эдессе.

– Вожди крестоносцев никак не могут договориться, кому из них править в Сирии, – продолжил свой рассказ Самвел. – Не знаю, возьмут ли франки Иерусалим, но в том, что они рано или поздно передерутся между собой, сомнений у меня нет.

– А что будет с нами? – заволновался Пап.

– Не исключаю, что Эдесса будет разрушена сельджуками, которые, надо полагать, скоро оправятся от поражений.

– Но ведь надо что-то делать! Не можем же мы сидеть, сложа руки!

– Скажу тебе по секрету, комит Иоанн, я уже подумываю о переезде в Константинополь, – печально вздохнул Самвел. – Согласись, христианину жить под пятой мусульман не слишком сладко.

Пап даже побагровел от прихлынувшего к сердцу гнева. Нет, как вам это понравится, втравил князя Тороса в союз с крестоносцами, посадил на голову эдесским мужам безмозглого мальчишку, а теперь бежит из обреченного города как последний трус. Будь на то воля комита Иоанна, он бы этого Самвела в бараний рог согнул. Хотя, что, собственно, взять с купчишки. Почтенные мужи Эдессы даже не считали этого выскочку армянином, разве что полукровкой, озабоченного только собственной мошной. Тем не менее, Пап сумел совладать с яростью, едва не помутившей его разум и даже одарил собеседника улыбкой, больше похожей, впрочем, на оскал загнанного в капкан зверя.

– Ты, вероятно, слышал, комит, что князь Торос передал крестоносцам две крепости и несколько замков между Эйтнабом и Евфратом? – спросил Самвел.

– Но там ведь были сельджукские гарнизоны, – развел руками Иоанн.

– Турки все равно бы ушли, – покачал головой Самвел. – А на их место следовало бы поставить своих людей. Твой промах, почтенный Пап.

– Мое положение слишком непрочное, чтобы спорить с князем Торосом, – признался гость.

– Тогда зачем ты ко мне пришел, Иоанн? – разочарованно протянул хозяин. – Я ведь полагал, что нашел в твоем лице решительного человека, готового на многое, если не на все, чтобы спасти Эдессу.

– Я не могу действовать один, – рассердился Пап. – Мне нужны союзники.

– Разумно, – сразу же успокоился Самвел. – И к кому ты решил обратиться за помощью?

– Конечно к христианам, – вздохнул Иоанн. – Вот только мои отношения с Алексеем Комниным далеки от идеальных.

– Басилевс забудет о былых промахах и обидах, если ты поднесешь ему на блюдечке богатейшую провинцию. Надо решаться, Пап. Ты не знаком с протовестиарием Михаилом?

– Наслышан, – кивнул Иоанн.

– Если ты не возражаешь, я напишу ему письмо, где намекну на выгодное императору Алексею Комнину развитие событий. Нам ведь не много надо от басилевса. Всего лишь признание твоих заслуг и титул куропалата.

– А крестоносцы? – нахмурился комит Иоанн. – Они простят нам гибель Боэмунда?

– При чем здесь мы? – пожал плечами Самвел. – Бесчинства крестоносцев вызвали волнения среди народа. Этим воспользовались сельджуки и подослали убийц к несчастному графу и его благородным рыцарям. Крестоносцы чужие на наших землях, Пап, их не любят. Без покровительства князя Тороса франки не продержится в Эдессе и двух дней.

– Но Торос жив!

– А это уже твоя забота, комит Иоанн, – резонно заметил Самвел. – Нельзя обрести власть, не замарав при этом рук.

Пап покинул дворец Самвела окрыленным. В конце концов, кем бы там ни был этот во всех отношениях подозрительный человек, но в его умении устраивать заговоры комит Иоанн не сомневался. По Эдессе давно уже ходили слухи, что Самвел связан с византийцами, сегодня Пап убедился в этом сам. Похоже, басилевс всерьез нацелился на Эдессу, чего не понял князь Торос, пытающийся проводить свою политику, идущую вразрез с устремлениями Алексея Комнина. Комит Иоанн был куда скромнее в своих намерениях. Он вынужден был бороться не столько за власть, сколько за жизнь, а потому готов к любому союзу, лишь бы только не упасть в черную пропасть забвения.

Хусейн Кахини после проводов дорогого гостя недолго оставался в одиночестве. Благородные Вальтер и Гундомар с большим удовольствием заменили комита Иоанна за пиршественным столом. Вышколенные слуги, неслышными тенями скользившие по мраморному полу, убрали початые блюда и выставили на их место новые закуски, от которых исходил восхитительный запах. Фон Зальца армянская кухня приводила в восторг. Он с такой жадностью набросился на еду, что вызвал невольную улыбку на лице даиса.

– Тебе следовало бы родиться на Востоке, благородный Вальтер.

– Счастье, что я вообще сюда попал, – усмехнулся фон Зальц, с умилением разглядывая фаршированную рыбу, прежде чем вступить с ней в короткую, но решительную схватку.

– Все дело в приправах, – сказал Гундомар, облизывая перепачканные соусом пальцы.

– В поварах, – не согласился с ним Вальтер.

– Наш друг шевалье де Санлис занял крепость Тель-Башир? – спросил Кахини, прерывая тем самым гастрономический спор, затеянный рыцарями.

– И не просто занял, но уже успел прижать двух местных купчишек, отобрав почти весь их товар, – осуждающе покачал головой фон Зальц.

– Это хорошо, – кивнул Хусейн. – Надо сделать все, чтобы об этом случае узнала вся Эдесса.

– Француз жаден как сто рахдонитов, – вздохнул Вальтер. – У тебя еще будет с ним немало хлопот, мэтр Жоффруа.

– Жадность, дорогой рыцарь, одно из самых ценных человеческих качеств, – наставительно заметил Хусейн. – Жадность, властолюбие и трусость – вот три порока, с помощью которых мы с вами добьемся успеха. Жадный у нас есть, трус тоже, а что касается властолюбца, то очень скоро он заявит о себе.

– Ты Болдуина имеешь в виду, почтенный Самвел, или самого себя?

– Я ценю твое остроумие, благородный Вальтер, но сейчас оно явно не к месту. Нам предстоит очень серьезная работа, так что всем будет не до смеха.

– В таком случае, я подброшу тебе еще одну заботу, Жоффруа, – усмехнулся Вальтер. – Рыцарь Венцелин фон Рюстов приехал в Эдессу и уже успел удивить благородного Болдуина Бульонского вопросом.

– И о чем же он его спросил?

– Насколько я понял, благородный Венцелин ищет некоего Хусейна Кахини, иначе именуемого Симоном, связанного с исмаилитами и ассасинами. Якобы этот негодяй обосновался в Эдессе. К сожалению, Болдуин ничего не слышал не только о Кахини, но и об исмаилитах с ассасинами. Тем не менее, граф был настолько любезен, что согласился препроводить доблестного рыцаря к Торосу. Князь, безусловно, более осведомлен в делах восточных сект, чем наивный крестоносец.

– Ты что, присутствовал при разговоре? – нахмурился Кахини.

– Нет, они говорили наедине, – покачал головой Вальтер. – Но у меня во дворце наследника есть уши.

– Когда рыцарь фон Рюстов прибыл в Эдессу?

– Видимо, сегодня.

– А когда состоится его встреча с Торосом?

– Завтра, – отозвался спокойно Вальтер. – А ты что, знаком с этим Кахини, мэтр Жоффруа?

– Во всяком случае, мог бы многое тебе о нем рассказать, – усмехнулся почтенный Самвел.

– Меня этот человек не интересует, – пожал плечами фон Зальц. – Но, если ты хочешь, я передам твои слова благородному Венцелину.

– Спасибо, Вальтер, я договорюсь с фон Рюстовым сам. А вас с благородным Гундомаром я прошу только об одном – быть готовыми к очень быстрому развитию событий. Мы должны вывезти золото из Эдесской цитадели раньше, чем Боэмунд вспомнит о нем.

– Телеги и возницы готовы, – сообщил фон Майнц, уныло глядя на кусок мяса, лежащий перед ним на блюде. Глаза благородного Гундомара уже готовы были его пожрать, но взбунтовавшийся желудок наотрез отказался от новой порции пищи.

– Думаю, комиту Иоанну хватит одних суток, чтобы приготовится к последнему и самому важному в своей жизни мятежу.

– Значит, завтра? – поднял глаза на почтенного Самвела фон Зальц. – А ты уверен, что золото Тороса можно доверить хитрому Санлису?

– Я что похож на человека, готового поверить ближнему на честное слово? – насмешливо спросил Кахини. – Не сомневайся, Вальтер, если благородный Ги вздумает над нами подшутить, мы сумеем поставить его на место.

Появление в Эдессе Венцелина фон Рюстова насторожило Хусейна Кахини. Прежде они сталкивались только однажды, у крепости Святого Георгия, когда даису удалось обвести вокруг пальца комита Радомира. И хотя встреча эта была мимолетной, рус вполне мог запомнить его лицо. Во всяком случае, сам Кахини благородного Венцелина опознал без труда, хотя видел его всего лишь мгновение при неверном свете луны. Какая жалость, что Хусейн оставил тогда в живых комита архонтопулов. И хотя прожил Радомир с той памятной ночи всего лишь несколько суток, он вполне мог поделиться с рыцарем сведениями о веселом и услужливом имперперклампре Симоне, частенько навещавшим его друга комита Избора.

– Проклятье! – Кахини с такой силой ударил ладонью по столу, что блюда, стоящие на нем, подпрыгнули, а серебряный кубок не опрокинулся только потому, что фон Зальц успел подхватить его левой рукой. – Это Гаст!

Вальтер и Гундомар переглянулись. Самвел крайне редко давал волю своим чувствам, но уж если выходил из себя, то с большим ущербом для соседей и слуг. Впрочем, в данном случае ущерб был небольшим. Пострадала котта рыцаря фон Майнца, заляпанная соусом, да погасли две свечи, стоявшие на столе.

Ничего удивительного в том, что Хусейн не узнал старшего сына Избора Гаста не было. Он помнил его семнадцатилетним юнцом, самоуверенным и бесшабашным. Кахини и сейчас не рискнул бы утверждать со всей ответственностью, что по его следу идет именно Гаст, но в данном случае это уже не важно. Хусейн должен устранить этого человека, как можно скорее, дабы избежать в будущем больших неприятностей.

– Венцелин охотится не за ведуном, – сказал Кахини застывшим в недоумении гостям. – Он охотится за мной.

– Почему? – нахмурился фон Зальц.

– Когда-то, очень давно, я был влюблен в одну женщину. Влюблен до безрассудства. Я похитил ее у мужа, но, к сожалению, наше счастье было недолгим. Она умерла.

– И ревнивый муж преследует тебя? – насмешливо спросил Вальтер.

– Это его сын. Старший сын.

– А младший?

– Ты о чем, благородный Вальтер? – вскинул голову Кахини.

– Если у ревнивца есть старший сын, то должен быть и младший, – резонно заметил Гундомар, проявив редкую для себя сообразительность.

– Я даже знаю, как зовут этого младшего сына, – обворожительно улыбнулся хозяину фон Зальц. – Его зовут Уруслан. Что в переводе с тюркского означает Лев Русов. А ты, благородный Гундомар, знаешь этого мальчика как Ролана де Бове. Я все правильно рассудил, мэтр Жоффруа?

– Ты, благородный Вальтер, самый умный человек из всех, кого я знаю, – кивнул Кахини.

– Спасибо на добром слове, мэтр Жоффруа, – холодно бросил фон Зальц. – Очень жаль, что ты слишком поздно вспомнил о грехах своей молодости. Мы могли бы устранить Венцелина еще до того, как он опознал в почтенном армянине Самвеле даиса исмаилитов Хусейна Кахини.

В этот момент улыбались оба, и почтенный Самвел, и благородный Вальтер. Улыбались и молчали, царапая друг друга глазами, готовые ко всему, в том числе к немедленной и решительной схватке. Руки рыцарь и даис держали под столом, дабы не выдать прежде времени своих намерений. Меч фон Зальца лежал на изящном столике у самых дверей, над головой у Кахини весела сабля в позолоченных ножнах, с рукоятью усыпанной драгоценными камнями. Чтобы до нее дотянуться, Хусейну пришлось бы встать, но это движение, скорее всего, стало бы последним в его жизни.

– А кто они такие, эти исмаилиты? – спросил неожиданно Гундомар, прерывая тем самым затянувшееся напряженное молчание.

– Друзья, – спокойно ответил Кахини, – всегда готовые прийти на помощь, как шиитским эмирам, так и христианским государям.

– Ты служишь каирскому халифу, – холодно бросил Вальтер.

– Нет, рыцарь, я покорный раб Шейха-Уль-Джебала, Старца Горы, которому в скором времени предстоит подняться так высоко в глазах истинных мусульман, что его сияние затмит славу пророка Мухаммеда.

Фон Зальц захохотал, удивив тем самым не только простодушного Гундомара, но и самого Кахини.

– А ведь ты еретик, Хусейн. Почище императора Генриха. На свой, конечно, манер. И в этом мире найдется много мусульман, готовых оторвать тебе голову.

– И что это меняет, Вальтер? – спросил хозяин, севшим от напряжения голосом.

– Для нас с тобой ничего, – спокойно отозвался фон Зальц. – А мир, возможно, вздрогнет, но это случится не сейчас.


Благородный Болдуин сдержал слово, данное Венцелину фон Рюстову, и прислал к нему поутру своего оруженосца Арнольда де Монтанье. Арнольд был разбитным малым лет девятнадцати, успевшим за короткий срок изучить едва ли не все закоулки Эдессы. Во всяком случае, дорогу к цитадели он знал хорошо и ни разу не ошибся, петляя по узким улочкам большого города. Венцелин на всякий случай выбрал не самый богатый постоялый двор, дабы не мозолить глаза своим недругам. Во всяком случае, весть о его приезде уже наверняка дошла до ушей Самвела, который, надо полагать, не оставит вниманием назойливого «саксонца». Пока что у Венцелина не было полной уверенности, что под личиной богатого армянина скрывается даис исмаилитов, именно поэтому он пошел к цели пусть и не самой безопасной, но зато короткой дорогой. Гаст решил поговорить с князем Торосом, наверняка знавшим о почтенных мужах Эдессы больше, чем местные сплетники. Венцелин не исключал, что Самвел, обеспокоенный появлением в городе знакомого рыцаря, постарается его устранить, просто из предосторожности. А потому внимательно посматривал по сторонам, дабы не угодить в ловушку, расставленную опытным охотником. Эдесса хоть и уступала размерами Антиохии, но все-таки являлась одним из самых населенных городов Малой Азии. Полторы тысячи крестоносцев, пришедших сюда с Болдуином, просто затерялись среди многочисленных улиц, переулочков и тупичков. Город продолжал жить своей, не совсем понятной стороннему наблюдателю жизнью, не обращая внимания на двух всадников, неспешно пробирающихся к цитадели. Венцелин и Арнольд миновали торг, весьма оживленный в это летнее утро. Правда, им пришлось затратить немало усилий и выслушать массу нелестных замечаний на свой счет. Ругательства произносились на многих языках, далеко не всегда понятных Венцелину, а потому он пропускал их мимо ушей. Торг был забит товарами со всех уголков света, о назначении многих из них даже Венцелин, родившийся и выросший в Константинополе, мог только догадываться. Что уж тут говорить о несчастном Арнольде, для которого крестовый поход открыл дверь в мир, полный чудес и загадок.

– Как ты думаешь, шевалье, вон те фрукты понравятся благородной даме?

– Это персики, – усмехнулся Венцелин. – Мякоть у них нежная. Они понравятся даже беззубой старухе.

– Моя дама молода и хороша собой, – обиженно буркнул оруженосец, но персики все же купил, порадовав торговца своей простотой.

– За серебряное денье можно купить целый воз таких фруктов, – вскольз заметил рыцарь.

– Но фрукты ведь хороши, – возразил ему упрямый Арнольд, имевший, как и многие крестоносцы, весьма смутное представление об истинной стоимости денег. Простодушие франков было на руку местным торговцам, которые бессовестно набивали цены, возвращая тем самым большую часть награбленной крестоносцами добычи. Венцелин не собирался вмешиваться в процесс торговли, а потому только рукой махнул в сторону легкомысленного оруженосца.

Сторожа, охранявшие ворота цитадели, видимо хорошо знали Арнольда, а потому пропустили его и Венцелина в резиденцию князя без лишних вопросов. После чего прикрыли тяжелые, окованные железом створки и заложили их толстым, едва ли не в обхват запором. Вряд ли князь опасался нападения, просто таким был обычный порядок, заведенный еще дедами и прадедами, и никто не собирался его менять в угоду новым веяниям. Высокие стены цитадели были надежной гарантией безопасности правителей Эдессы, а потому громоздить башни еще и внутри городской крепости, как это делали в Европе, они посчитали излишним. Главным зданием цитадели являлся, конечно, дворец князя Тороса, построенный в византийском стиле и предназначенный для проживания, а не для обороны. Восточные владыки были куда более чувствительны к собственным удобствам, чем западные. И в этом ряду князь Торос отнюдь не являлся исключением. Впрочем, гарантией его безопасности были не только крепкие стены цитадели, но и две тысячи гвардейцев, чьи казармы размешались в каких-нибудь ста метрах от княжеского дворца. Кроме гвардейцев в цитадели проживали еще и слуги, едва ли уступающие первым числом. Не успели гости глазом моргнуть, как их окружили четыре конюха, облаченные в хитоны золотистого цвета, и изъявили желание не только принять поводья, но и придержать стремя. Венцелин воспользовался их услугами, а Монтанье так и остался сидеть в седле.

– Я надеюсь, шевалье, что ты и без моей помощи найдешь обратную дорогу.

– Поезжай, Арнольд, – махнул рукой Венцелин, – и передай благородной даме, чтобы не злоупотребляла персиками. Обычно это приводит к расстройству желудка.

Оруженосец благородного Болдуина посчитал предостережение рыцаря насмешкой, а потому покинул его, не попрощавшись. Три гвардейца, облаченные в кольчуги, взяли гостя под свою опеку. По внешнему виду они практически не отличались от крестоносцев, разве что вместо прямых франкских мечей у них у пояса висели кривые сельджукские сабли. Оружие, к слову, совершенно не известное в Европе, зато уже более столетия используемое в Киевской Руси.

Князь Торос принял гостя не в парадном зале, а в личных покоях, обставленных с вызывающей роскошью. Правитель Эдессы был богат и не считал нужным скрывать этого. Но, по мнению Венцелина, делал он это совершенно напрасно, ибо заполнившие Эдессу крестоносцы вполне могли соблазниться чужим достатком, с весьма печальными для старого князя последствиями. Торос по случаю приватной встречи с рыцарем облачился в скромный темно-синий кафтан, лишь на груди расшитый серебряной нитью. На поясе у князя висел изогнутый нож в позолоченных ножнах. Подобные ножи обычно делали в Дамаске и затачивали особым образом. Клинок с такой легкость входил в плоть, что человек несведущий далеко не сразу понимал, что его убили.

Дабы снять с себя всякие подозрения и одновременно выразить доверие князю, Венцелин отцепил от пояса меч и положил его на лавку, стоящую у двери. Торос оценил этот жест и пригласил гостя садиться. Первым заговорил князь, как это положено по здешним обычаям:

– Мой сын передал мне твою просьбу о встрече, рыцарь, но не назвал причины, которая побудила тебя приехать в Эдессу.

– Благородный Болдуин еще не освоился в ваших краях, князь, а потому и не знает, какую опасность для тебя, да и для него тоже, представляют исмаилиты и ассасины.

На лицо Тороса набежала тень. В отличие от графа Болдуина он сразу же понял, о чем идет речь, а потому насторожился.

– А откуда ты знаешь о сектантах, шевалье?

– Я родился и вырос в Константинополе, – охотно пояснил Венцелин.

– Ты прекрасно говоришь по-гречески, – кивнул Торос. – Но ведь ты не франк?

– Я рус, но не обижаюсь, когда меня принимают за саксонца. Если тебя не затруднит, князь, то расскажи мне все, что ты знаешь о Самвеле.

Торос усмехнулся, но ни на его лице, изрезанном морщинами, ни в его умных карих глазах не промелькнуло и тени удивления.

– Я всегда знал, что Самвел служит не столько мне, сколько Алексею Комнину, но не придавал этому большого значения. Видишь ли, шевалье, этот человек редко наведывается в наши края, но умения ладить с нужными людьми у него не отнимешь.

– А когда он появился в твоем городе в первый раз?

– Давно, – покачал головой Торос. – Лет двадцать пять тому назад. Тогда он был молод и хорош собой. Жених завидный по всем статьям, но неудачливый. Он посватался к родственнице моей жены, однако получил отказ. И был этим страшно огорчен.

– А невеста?

– Не знаю, – пожал плечами Торос. – Почтенный Вартан был суровым человеком. Он почти пятнадцать лет прослужил в клибанофорах у императора Никифора. Варанг Избор спас ему жизнь. Варанг был богат и влиятелен при дворе. Обычно мы не отдаем своих женщин в чужие руки, но в этот раз Вартан решил по-иному.

– А как звали дочь почтенного Вартана?

– Имя греческое, – наморщил лоб Торос. – Вспомнил – ее звали Анастасией. Очень незавидная судьба. Она выехала из Константинополя в Эдессу и пропала по дороге вместе с сыном. Бедный Вартан поседел в одну ночь и вскоре умер.

– А потом в городе вновь появился Самвел, – дополнил Венцелин. – С мальчиком лет семи-восьми.

– Про мальчика не скажу, – удивленно покосился на гостя князь. – Хотя при Самвеле жил какой-то юноша, которого он называл своим племянником. Но это, кажется, было позднее. А при чем здесь исмаилиты?

– Жена боярина Избора Гаста покинула Константинополь в сопровождении светлейшего Симона, служившего нотарием в одном из ведомств империи. А позже выяснилось, что под именем Симона скрывается совсем другой человек – Хусейн Кахини.

– Кахини? – приподнялся в кресле князь Торос. – Тот самый, что участвовал в убийстве румийского султана Мелик-Шаха?

– Да, – кивнул Венцелин. – У меня есть все основания полагать, князь, что почтенный Самвел, светлейший Симон и исмаилит Хусейн Кахини – это один и тот же человек. Я тоже поклялся его убить, но прежде хотел бы убедиться, что не ошибся в своих выводах. Кроме того, мне нужно найти пропавшего брата. Я обещал это отцу и сделаю все от меня зависящее, дабы сдержать слово.

– Ты сын Избора Гаста? – догадался Торос.

– Да, – не стал скрывать Венцелин. – Я пришел предупредить тебя, князь, чтобы ты был настороже.

– Ты опоздал с предупреждением, благородный Гаст, – вдруг прозвучал от порога насмешливый голос. – Князю Торосу осталось жить всего ничего.

Князь и рыцарь обернулись словно по команде. В дверях стоял человек в золотистой тунике, такого же цвета штанах и желтых сапогах.

– Что ты забыл в моих покоях, конюх?! – вспылил Торос.

– Я не конюх, – прозвучал спокойный ответ. – Я федави. Аллах уже вынес тебе приговор, князь, но даис Хусейн, движимый искренней к тебе симпатией, послал меня облегчить твою участь и прикончить, по возможности, без боли еще до того, как сюда ворвутся гвардейцы комита Иоанна Папа.

– Ты убил моих охранников федави, – укоризненно покачал головой Торос. – А ведь все они армяне. Соплеменники твоей матери.

– Мы теряем время, князь, – холодно бросил Ролан. – Твой дворец уже окружен. Сейчас сюда ворвутся люди Папа, охваченные злобой и страхом.

– И что ты мне предлагаешь, внук Вартана? – спросил Торос с усмешкой, – Принять легкую смерть из твоих рук?

– Ты возьмешь одежду крестоносца, сядешь на его коня и спокойно покинешь цитадель. Гвардейцы не посмеют напасть на франка.

– А как же приказ даиса? – прищурился Торос.

– Аллах простит, – отозвался Ролан.

Венцелин уже снимал с себя сюрко с алым крестом на груди и кольчугу. Конечно, князь Торос был мало похож на франка, но вряд ли гвардейцы, возбужденные предстоящим мятежом, станут всматриваться в лицо чужака. Скорее, постараются выпроводить его за ворота, дабы случайной жертвой не вызвать гнев благородного Болдуина.

Торос был чуть ниже ростом, чем Венцелин, но все-таки облачение крестоносца не выглядело чужим на его плечах. Что же касается Ролана, то он смотрелся истинным гвардейцем, и даже самый внимательный глаз далеко не сразу заметил бы подмену. Гасту тоже пришлось переодеться, благо во дворце армянского князя хватало кольчуг и плащей разных расцветок.

– Шлем не забудь, – посоветовал липовый провансалец Венцелину. – В гвардии почтенного Тороса нет светловолосых.

– А честные есть? – спросил фон Рюстов.

– Были, – вздохнул Ролан. – Их кровь на совести комита Иоанна Папа.

Площадь перед дворцом была почти пуста, если не считать жеребца благородного Венцелина и конюха в золотистой тунике, державшего в поводу еще двух коней. Ролан что-то крикнул слуге на непонятном Венцелину языке, и тот мгновенно откликнулся на зов. Конюх попытался помочь рыцарю сесть в седло, но Ролан резко толкнул его плечом. Несчастный отлетел в сторону, но никаких протестующих возгласов с его стороны не последовало. Он молча поднялся, потирая ушибленную поясницу, и потрусил в сторону конюшни, где ему, собственно и надлежало быть. Торос, несмотря на свой немалый возраст, птицей взлетел в седло. От казарм за гостем следили несколько десятков настороженных глаз. Однако никто не окликнул крестоносца, направившего своего коня к выходу из цитадели.

– Надеюсь, твой младший брат не склонен шутить? – спросил Торос у руса, когда до ворот оставалось всего несколько шагов.

– Оглянись назад, – посоветовал ему Венцелин.

Площадь перед дворцом уже заполнилась гвардейцами с обнаженными саблями в руках. Торос, обладавший острым зрением, без труда опознал среди них толстого комита Иоанна, пляшущего на крыльце, и покачал головой:

– А я ведь простил Папу вину, вот только не успел сказать ему об этом.

Стражники поспешно распахнули ворота. Судя по всему, они тоже участвовали в мятеже и не хотели, чтобы чужой человек стал свидетелем бесчинств, творившихся сейчас во дворце правителя. Торос и «гвардейцы» без помех выехали из цитадели на тихую улицу, застроенную роскошными дворцами. Городская стража бдительно следила за тем, чтобы в квартал, где селились богатые и почтенные мужи, не проникали случайные людишки и не трясли лохмотьями у отделанных мрамором стен.

– Кажется, мне удалось обмануть судьбу, – сказал спокойно Торос и вдруг покачнулся в седле. Болт, пущенный уверенной рукой из арбалета, пробил двойную рыцарскую кольчугу и застрял прямо у сердца князя. Венцелин успел подхватить Тороса рукой, но так и не смог определить, откуда прилетела короткая стрела.

– Свою судьбу обманул, – прошептал разом побелевшими губами князь, – а твою нет, рыцарь Венцелин. Ведь это на тебя идет охота.

– Гони, – крикнул Ролан, пристраиваясь справа, и трое всадников помчались прочь от места, ставшего гибельным для одного из них.


О смерти Тороса благородному Болдуину сообщил Венцелин фон Рюстов, он же привез во дворец тело человека, объявившего графа Бульонского своим сыном. О мятеже гвардейцев комита Папа Болдуин уже знал и даже вел с мятежниками переговоры при посредничестве Самвела.

– Мне сказали, что князь Торос бежал из города, – промолвил он севшим от напряжения голосом и скосил глаза на мертвое лицо названного отца.

– И ты поверил негодяям? – холодно спросил Венцелин.

Болдуин круто развернулся на пятках, оглядел полными ярости глазами приумолкших рыцарей и бросил сквозь зубы своему оруженосцу:

– Скажи комиту Иоанну Папу, что я жду его здесь, во дворце. Думаю, мы договоримся.

– Он не приедет без охраны, – негромко подсказал Вальтер фон Зальц, стоявший в трех шагах от графа.

– Пусть возьмет столько людей, сколько сочтет нужным. Нам нечего делить с почтенным Папом.

Комит Иоанн откликнулся на зов наследника далеко не сразу. Просто он не доверял крестоносцам. Однако Самвелу удалось уговорить своего осторожного друга, встретиться с Болдуином. Ибо открытое столкновение могло дорого обойтись как франкам, так и гвардейцам. Самвела поддержали почтенные мужи города Эдессы, которых красноречивому Папу удалось привлечь к заговору. Дворец князя Тороса был заполнен людьми. Вельможи и богатые купцы увидели в комите Иоанне защитника своих интересов, ущемляемых франками, а потому почти в полном составе встали на его сторону.

– Нам необходимо выиграть время, – сказал Самвел, глядя на комита излучающими преданность глазами. – Как только пельтасты, посланные басилевсом, подойдут к городу, пробьет наш час.

– А ты уверен, что Алексей Комнин откликнется на наш зов? – нахмурился Пап.

– Какие в этом могут быть сомнения, – развел руками Самвел, под одобрительный гул вельмож.

О золоте князя Тороса комит Иоанн так и не вспомнил. Не заикнулись о ней и прочие участники заговора. Похоже, собственная безопасность волновала их куда больше, чем богатства, накопленные за десятилетия рачительным правителем Эдессы. Хусейн Кахини, успевший еще ночью, с помощью своих расторопных помощников, снарядить обоз в десять возов, груженных под завязку посудой, драгоценными тканями и монетами разной чеканки, был им благодарен за это. Сожалел он только об одном: далеко не все, чем владел Торос, уместилось на телегах, но даис решил, что чрезмерная жадность в данной ситуации будет губительной, и поспешил выпроводить Гундомара фон Майнца за пределы города.

Комит Иоанн окружил себя многочисленной охраной. Тысяча гвардейцев, посланных вперед, расчистили ему дорогу до дворца Болдуина, расположенного, к слову, недалеко от цитадели. К сожалению, дом, подаренный франку названным отцом, не мог вместить в себя такого количества людей, а потому комит Иоанн вынужден был сократить число своих телохранителей до сотни. Кроме гвардейцев его сопровождали десятка полтора почтенных мужей Эдессы, решивших, что их присутствие на переговорах с франками будет далеко не лишним. Благородный Болдуин встретил гостя в парадном зале, в окружении десятка рыцарей. Столь малочисленная свита франка подействовала на Иоанна отрезвляюще, и он оставил большую часть своих гвардейцев на лестнице и в прихожей. Эдессцы, взволнованные минувшими событиями и предстоящими переговорами, не сразу разглядели гроб, стоящий за спиной Болдуина. Иоанн бросил на франка удивленный взгляд:

– Как прикажешь это понимать, благородный Болдуин?

– Я пригласил вас принять участие в похоронах своего отца, почтенные мужи, – спокойно произнес граф.

– Но ведь князь Торос жив, – растерянно развел руками Пап. – Ему удалось бежать из цитадели.

– Взгляни сам, – повел рукой франк.

Комит Иоанн на негнущихся ногах приблизился к гробу. Мертвого Тороса он узнал сразу и побледнел как полотно. Возможно, Папу стало дурно от вида мертвого князя, возможно, сказались переживания минувшего дня, но он неожиданно покачнулся и оперся руками о край саркофага. Стоявший рядом Болдуин неожиданно выхватил сельджукскую саблю, висевшую на поясе комита, и нанес чудовищный по силе удар. Из обезглавленного тела струей ударила кровь, заливая все вокруг. Франк брезгливо бросил саблю под ноги ошеломленным эдесским мужам, а следом рухнуло то, что еще недавно звалось комитом Иоанном Папом.

– Я не стал пачкать свой меч кровью предателя, – холодно произнес Болдуин. – Но это вовсе не означает, что я прощу виновным смерть своего названного отца. У вас будет выбор, эдессцы, – либо вы умрете на плахе, либо покинете этот город сирыми и босыми, дабы никогда уже здесь не появляться.

Вслед за этой краткой, но энергичной речью распахнулись двери, и зал стал заполняться воинами, вооруженными арбалетами. Благородный Болдуин, видимо по рассеянности, забыл упомянуть, что кроме плахи и изгнания есть и еще один способ кары для мятежников – смерть от стрелы. Но к чести почтенных эдесских мужей они догадались об этом сами, а потому без проволочек сложили оружие. Гвардейцы, потерявшие своих вождей, не выказали ни мужества, ни упрямства и сдались, как только граф Болдуин Эдесский озвучил свой приказ. Обыватели Эдессы не сразу сообразили, что в городе произошла смена власти. И уж тем более их не взволновала опала многих почтенных мужей, вздумавших устраивать мятежи в нынешнее неспокойное время. Скорбели эдессцы только о гибели князя Тороса подло убитого комитом гвардейцев Иоанном Папом. Обезглавленное тело последнего наследник князя Тороса благородный Боэмунд выставил на всеобщее обозрение. После чего состоялись пышные похороны князя, в которых приняли участие не только крестоносцы, но многие простые жители Эдессы. Тело Тороса упокоилось в фамильном склепе, а его душа скоро должна была достичь Царства Небесного, ибо более благочестивого человека местная земля еще не рождала.

– Ты слышал новость, благородный Вальтер? – спросил Венцелин у фон Зальца на крыльце храма, где только что закончилась заупокойная служба по князю Торосу.

– Какую новость? – насторожился рыцарь.

– В окрестностях города ограбили обоз твоего друга Гундомара фон Майнца.

– Кто тебе это сказал? – Вальтер в ярости схватился за рукоять меча.

– Весть о грабеже привез в город сам Гундомар, – пожал плечами Венцелин. – Кажется, рыцарь пострадал во время схватки. Болдуин обещал найти виновных, но, как ты понимаешь, ему сейчас не до разбойников.

– Будь ты трижды проклят, Венцелин Гаст, – с ненавистью выдохнул фон Зальц, но его рука, сжимавшая меч, ослабла.

– Фон Рюстов, с твоего позволения, – поправил рыцаря Венцелин и, не прощаясь, покинул исходившего ругательствами Вальтера.

Хусейн Кахини уже знал о случившемся несчастье, а потому, наверное, отнесся к сетованиям фон Зальца с поразительным спокойствием:

– Если это не милая шутка твоего друга Гундомара, то грабителей мы найдем и очень скоро. Ибо продать такое количество золота и драгоценных камней непросто.

В отличие от почтенного Самвела, Вальтер фон Зальц в честности своего друга не усомнился. Гундомар был слишком глуп для такой изощренной подлости. Зато доверие рыцаря к даису исмаилитов сильно пошатнулось, хотя он и не стал заявлять об этом вслух. С таким негодяем как мэтр Жоффруа стоило держаться настороже.

Глава 8. Сделка.

Граф Раймунд Тулузский был глубоко разочарован поведением басилевса. Алексей Комнин вместо того, чтобы прибыть в Антиохию лично или хотя бы прислать в город одного из своих военачальников, отделался высокопарным посланием, слегка позабавившим благородного Боэмунда Тарентского, которого теперь все чаще называли графом Антиохийским. С огромным трудом Сен-Жиллю удалось уговорить вождей похода не принимать решение немедленно, а отправить к императору посланца, способного уговорить Алексея Комнина в необходимости более активного участия византийцев в святом деле. В качестве посланца граф Раймунд предложил Вермондуа. Благородный Гуго поломался для приличия, но потом все же дал согласие, отправиться в Константинополь. Граф Фландрский клятвенно заверил брата короля Филиппа, что интересы французских шевалье, оставленных Гуго на его попечение, не пострадают, как не пострадают и интересы самого Вермондуа. Последнее, по мнению Сен-Жилля, было лишним, ибо благородный Гуго, сохранявший свою законную долю в предстоящей добыче, чего доброго решит, что жизнь в Константинополе куда комфортнее убогого существования в лагере крестоносцев и не станет слишком уж докучать Алексею Комнину просьбами о помощи. Однако вслух Раймунд своего мнения высказывать не стал, дабы ненужными подозрениями не нажить врага в лице могущественного графа, чья помощь в будущем могла ему понадобиться. Вермондуа снарядил две галеры и с большой помпой отплыл в Константинополь, помахав на прощание рукой благородному Раймунду, провожавшего его в далекий и небезопасный путь. Что же касается Сен-Жилля, то, проводив посланца, он впал в тяжелую задумчивость, повлекшую за собой упадок сил. Осень уже вступала в свои права, навевая тоску не только на Раймунда, но и на все воинство Христово. После победы над атабеком Кербогой прошло уже четыре месяца, а крестоносцы так и продолжали пребывать в бездействии, словно цель, к которой они стремились всей душой, уже была достигнута. Шевалье Аршамбо де Монбар вскольз заметил, что так долго продолжаться не может. Ряды крестоносцев продолжали расти за счет многочисленных паломников, пребывающих со всех концов Европы. Среди них были как воины, так и мирные обыватели, еще не успевшие познать всю прелесть походной жизни, а потому наивно полагавшие, что иерусалимские стены сами рухнут к их ногам, стоит только воззвать к Богу. Волнения среди простолюдинов нарастало, и многие бароны все более проникались общим недовольством и требовали от вождей продолжения похода.

– Болдуин стал графом Эдесским после смерти своего названного отца князя Тороса, – сообщил благородный Аршамбо графу Сен-Жиллю, сидевшему в кресле у камина нахохленным сычом.

– А разве князь умер? – удивился шевалье де Сент-Омер, скучавший у окна.

– Ему помогли, – криво улыбнулся Аршамбо. – Конечно, Болдуин покарал заговорщиков, погубивших несчастного Тороса. Он отобрал у вельмож, заподозренных в измене, все имущество и изгнал их из города.

– А я считал Болдуина глупым мальчишкой, – расстроился благородный Готфрид.

– Этот мальчишка завладел одним из самых богатых городов Востока, не пролив, по сути, ни капли крови, – вздохнул Монбар. – Много ты знаешь, шевалье, умудренных жизнью мужей, которые добились такого же успеха? Конечно, Болдуину помогли разумные люди, но ведь советчиков еще нужно найти, чтобы в нужный момент воспользоваться их услугами. Слов нет, Сирия богатая земля, но, если верить моему другу почтенному Самвелу, долина Аккры никак не хуже. И Триполи ничем не уступит Антиохии.

Шевалье де Монбар рвался в Иерусалим – то ли накопил слишком много грехов за свою сорокалетнюю жизнь, то ли жаждал добычи и славы. Разговор, подобный этому он заводил не в первый раз, но обычно Сен-Жилль пропускал его слова мимо ушей. Быть может впервые в жизни Раймунд почувствовал груз прожитых лет. В отличие от Монбара он был богат. И спор с Боэмундом он вел не столько о городе и землях, сколько о первенстве. Уступи он графу Тарентскому Антиохию, и слава победителя достанется хитрому нурману. Вся Европа будет захлебываться в восторге при одном только упоминании имени Боэмунда Антиохийского, освободившего восточных христиан от сарацинского ига, а о Раймунде Тулузском не вспомнит никто. И если его забудут на земле, то вспомнят ли на небе – вот в чем вопрос?

– Передай баронам, благородный Готфрид, что граф Тулузский согласен признать Боэмунда Тарентского временным правителем Антиохии, но только на одном условии: граф должен участвовать в походе на Иерусалим.

Сент-Омер и Монбар переглянулись. Похоже, Сен-Жилль все-таки высидел самое важное в своей жизни решение. Он вроде бы уступал завоеванный город Боэмунду, но в то же время вынуждал последнего либо отправиться в поход, оставив Антиохию на попечение вассалов, либо стать отступником в глазах всего христианского мира. Ход был хитрым, и позволял благородному Раймунду не только сохранить лицо, но и вновь предъявить претензии на богатый город, если к тому возникнет крайняя необходимость.

– Это мудрое и благородное решение, – высказал, наконец, свое мнение шевалье де Сент-Омер. – И да поможет нам Бог встретиться в Иерусалиме.


Город Маарат ан Нуат сильно уступал Антиохии как размерами, так и высотой стен. Однако оставить его за спиной крестоносцы не могли, ибо в городе засел довольно многочисленный сельджукский гарнизон, едва ли не последний на их пути к Иерусалиму. Далее воинам Христа могли противостоять только арабские эмиры, ненавидевшие сельджуков, но не желающие кланяться Фатимидам. По мнению почтенного Самвела, которое он не стал скрывать от графа Сен-Жилля, с эмирами Ливии можно было договориться. Дабы не лить понапрасну кровь и не подвергать свои города разорению, сунниты охотно пропустят через свои земли крестоносцев и даже снабдят их всем необходимым. И, судя по всему, армянин не лгал. Во всяком случае, не прошло и трех дней после начала осады, как к графу Раймунду, возглавлявшему передовой отряд крестоносцев, явились посланцы правителя Триполи с предложением о сотрудничестве. Сен-Жилль предложение отклонил, но дал понять арабам, что переговоры могут быть успешными в случае лояльного отношения эмиров к крестоносцам. Это была разумная политика, и Хусейн Кахини ее одобрил, вызвав на лице Вальтера фон Зальца кривую ухмылку. Отношения между рыцарем и даисом сильно испортились после несчастья приключившегося с золотым обозом в окрестностях Эдессы. Вальтер и Хусейн подозревали друг друга в коварстве и вели между собой нескончаемые споры по поводу исчезнувшего богатства. Впрочем, в этот раз спора не получилось, фон Зальц лишь проводил глазами покидающего шатер Ролана де Бове и процедил сквозь зубы:

– Я бы на твоем месте не доверял этому щенку.

– Почему? – удивился Кахини. – В отличие от тебя, благородный Вальтер, он меня ни разу не подвел.

– Ты опять намекаешь на обоз! – взъярился фон Зальц. – Мы же договорились, оставить эту тему.

– Я о Венцелине, – мягко возразил Хусейн. – Это ведь ты, Вальтер, должен был его устранить, но не выполнил обещания. А теперь ты подозреваешь в измене человека, который сделал именно то, что от него требовалось. Он убил князя Тороса, когда тот попытался бежать из цитадели. Если бы не Ролан, то наш замысел провалился бы с треском, а благородный Болдуин посчитал бы тебя, Вальтер, болтуном и пустобрехом. Или граф Эдесский не заплатил тебе за труды?

– Заплатил, – буркнул фон Зальц. – Стал бы я за него даром ноги бить.

– Так в чем же дело, благородный Вальтер? – пожал плечами Кахини. – Чем ты недоволен? Конечно, мы упустили золото князя Тороса, зато у нас появилась возможность с лихвой покрыть убытки здесь, под стенами города Маарата.

Фон Зальц с интересом покосился на почтенного Самвела. Похоже, у мэтра Жоффруа возник новый замысел, обещающий расторопному даису боль