Book: Старец Горы



Сергей Шведов

Старец Горы

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.


©Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

Часть 1 Защитники Гроба Господня.

Глава 1 Битва при Аскалоне.

В Иерусалиме пахло гарью, железом и кровью. Саббах, чудом избежавший мечей и копий разъяренных провансальцев, в ужасе метался по гибнущему городу в надежде найти безопасное пристанище. Увы, смерть поджидала наместника халифа повсюду: на заваленных трупами улицах, в мечетях, оскверненных бесчинствами франков, в подворотнях мрачных каменных домов, где справляли свой чумной пир победители. На какое-то время Саббах затаился среди хранилищ Хлебного рынка, но его вспугнули крестоносцы, рыскающие по городу в поисках добычи. Наместник, наконец-то, осознал, что его доспехи, пусть и поврежденные безжалостными ударами, но обильно украшенные золотом и серебром, могут привлечь внимание обезумевших от жадности мародеров. Вслед за доспехами он сорвал с себя украшения и перстни, унизывающие длинные холеные пальцы. Саббаху сразу стало легче дышать, но, к сожалению, его положение нисколько не улучшилось. Одежда выдавала в нем араба, внешность тоже, а потому любая, даже нечаянная, встреча с франками грозила ему смертью. От безысходности наместник халифа бросился к собственному дворцу, в надежде обрести хотя бы одну родственную душу. Увы, дом, в котором он обитал несколько месяцев, уже был захвачен крестоносцами. Чужие люди распоряжались во дворе, в конюшне, в многочисленных подсобных помещениях так, словно прожили здесь долгие годы. Во дворец, построенный, по слухам, двести лет назад богатым византийцем, наместник войти не рискнул. Конечно, Саббах был вне себя от свалившихся на его голову несчастий, но капля разума в его голове все-таки сохранилась. Он обнаружил узкое отверстие у самой земли и нырнул в него с робкой надеждой обрести спасение. Саббаху повезло, он оказался в подвале, заставленном глиняными кувшинами и деревянными бочками. Возможно, здесь хранилось вино, к которому араб был равнодушен, возможно, масло. В подвале было прохладно, а главное – удивительно тихо. Очумевший от криков боли, звона стали и предсмертных хрипов наместник смог, наконец, перевести дух. Он опустился прямо на каменные плиты и то ли уснул, то ли впал в забытье, сраженный вдруг прихлынувшей слабостью.

Саббах и сам не знал, сколько времени он провел в беспамятстве, зато чужой голос, вдруг загромыхавший над головой, заставил его содрогнуться всем телом и в испуге прикрыться рукой. Он не понял ни слова из того, что сказал стоящий рядом человек, но все-таки уловил, что в голосе незнакомца нет враждебности. Саббах открыл глаза и приподнял голову. Незнакомец присел на корточки и поднес к лицу наместника светильник.

– Почтенный Саббах, если не ошибаюсь? – произнес он спокойно на чистейшем арабском языке.

Чужак был молод, темноволос, темноглаз и похож скорее на византийца или армянина, чем на франка. Лицо крестоносца показалось Саббаху знакомым, и он напряг все свои силы, чтобы вспомнить человека, опознавшего его с первого взгляда.

– Я родственник Хусейна Кахини, – пришел на помощь Саббаху молодой человек.

– Руслан? – очень вовремя всплыло в голове наместника чужеродное имя.

– Зови меня Роланом де Бове, почтенный.

– Твой дядя тоже жив?

– Увы, – развел руками человек, назвавший себя Роланом, – он погиб под руинами Аль-Аксы.

Саббах вздохнул и тяжело поднялся с каменных плит. Выходит, даису Сирии повезло еще меньше, чем наместнику Палестины. Будем надеяться, что Аллах простил Хусейну все его вольные и невольные прегрешения и не изгонит из рая того, кто не покладая рук служил ему на земле.

– Ты крестоносец? – покосился Саббах на знак чужого бога, нашитый на одежде родственника Кахини.

– Такова была воля шейха Гассана и даиса Хусейна, – пожал плечами Ролан.

– Понимаю, – мрачно изрек Саббах. – Надеюсь, ты поможешь мне выбраться из города?

– Для начала тебе следует переодеться, – посоветовал Ролан. – На улицах Иерусалима сейчас небезопасно.

Саббах вдруг осознал, что ему повезло. Повезло во второй раз за сегодняшний день. Ролан де Бове был единственным человеком в армии крестоносцев, который мог оказать Саббаху поддержку в трудный час, и именно его Аллах направил в этот подвал, дабы сердце, бившееся испуганной птицей в груди наместника Палестины, не остановилось в этот страшный для мусульман день.

Саббах с опаской ступил на залитую лунным светом мостовую Иерусалима. Город не спал. Опьяневшие от крови и добычи победители бродили по его узким и когда-то тихим улочкам, воплями приветствуя друг друга. Отблески пожаров и костров на лицах франков повергали Саббаха в ужас. Ему на миг показалось, что город захвачен демонами, вырвавшимися из подземных глубин на погибель всего мусульманского мира. Наместник вышел из оцепенения только после того, как Ролан довольно грубо, но вовремя ткнул ему кулаком в бок.

В доме почтенного Андроника Саббаху обрадовались как родному. Собственно, еще вчера этот дворец принадлежал даису Палестины, которого наместник хорошо знал. Но ныне Бузург-Умид держался скромнее скромного, в тени подручного Хусейна Кахини. Прежде Саббах встречался с Андроником раза два от силы, а до беседы и вовсе не снисходил, а потому восторги этого малорослого кругленького человека с приторным до неприличия лицом по поводу чудесного спасения любимца халифа показались ему чрезмерными. Да и любимцем аль-Мустали Саббах никогда не был. Его стремительному возвышению поспособствовал визирь халифа могущественный аль-Афдаль, но бывший наместник не оправдал его надежд, а значит, надеяться на благосклонность сильных мира сего впредь ему не придется.

Саббах обессиленно рухнул в кресло, предложенное любезным Андроником, и тупо уставился на рыцаря с перевязанной головой, сидевшего от него в трех шагах. Крестоносец был то ли пьян, то ли еще не успел прийти в себя от полученного удара, во всяком случае, безумие на его лице было написано ярчайшими красками.

– Рыцарь Гундомар фон Майнц, – негромко представил чужака Бузург-Умид. – Это его щит ты видел на воротах усадьбы. Хозяину щит не помог избежать тяжелой раны, зато для нас с Андроником он оказался спасительным. Раненного Гундомара к нам привел Руслан. Рыцарь чудом избежал грома небесного, который поразил его приятеля Вальтера фон Зальца и нашего дорого друга Хусейна Кахини.

– Они прогневили Аллаха? – тупо спросил Саббах.

– Очень может быть, – криво усмехнулся Бузург-Умид. – Разве Кахини не рассказывал тебе о чудесном камне, некогда принадлежавшем царю Соломону?

– Так он охотился за Оком?! – вскричал потрясенный Саббах и тут же осекся под укоризненным взглядом верного сподвижника шейха Гассана.

Бузург-Умид был прав. Не следовало кричать о тайных знаниях, тем более в нынешние тяжелые времена. Охота закончилась неудачей. Око Соломона не попало в руки пронырливого авантюриста, за спиной которого маячила грозная фигура Старца Горы. Саббах был слишком опытным и осведомленным человеком, чтобы не сообразить, зачем око Соломона понадобилось Гассану. Неугомонный сын Сулеймана, еще недавно называвший себя верным слугой каирского халифа, вознамерился стать Махди, Повелителем Времени, единственным наместником Аллаха на земле. Какое счастье, что предприятие, затеянное шейхом, закончилось неудачей, но об этом, пожалуй, не стоит говорить вслух.

– Юноше можно верить? – тихо спросил Саббах у Бузург-Умида.

– Если бы племянник Хусейна хотел нас погубить, то он давно бы это сделал, – пожал плечами ассасин. – Я Уруслану верю. А если он поможет мне выбраться из Иерусалима, я первым назову его честнейшим из людей.

– Но он крестоносец!

– Уруслан федави, – поправил наместника даис. – А в стан франков он послан волею шейха Гассана и Хусейна Кахини. Я познакомился с Урусланом здесь в Иерусалиме, но Андроник знает его с детских лет.

Саббах не верил никому, в том числе и Андронику. У него почти не было сомнений в том, что шейх Гассан и его приверженцы предали халифа аль-Мустали, вот только поделиться своими мыслями ему было не с кем. Жизнь наместника Палестины зависела от этих людей, и вряд ли в его положении следовало разбрасываться пусть и ненадежными, но все-таки союзниками.

– Войска и флот аль-Афдаля находятся в нескольких днях пути от Иерусалима, – произнес Саббах охрипшим от волнения голосом. – Я должен добраться до крепости Аскалон раньше, чем визирь ступит на землю Палестины.

Андроник и Бузург-Умид переглянулись. Подручный Кахини сокрушенно всплеснул руками, а даис укоризненно покачал головой:

– Неужели милосердный Аллах спас тебя, Саббах, только для того, чтобы твоя жизнь оборвалась под рукою палача.

– Нет моей вины в том, что пал Иерусалим! – взвился было наместник Палестины и тут же обмяк под смущенное покашливание Андроника.

– А какое дело аль-Афдалю до наших с тобой мук, почтенный, – поморщился Бузург-Умид, отчего его красивое лицо стало почти уродливым. – Визирю нужен виновник бед, обрушившихся на мусульман. До франков ему еще предстоит дотянуться, а ты окажешься под рукой.

– У меня семья в Каире, – сказал дрогнувшим голосом Саббах.

– Тем более, – веско произнес Бузург-Умид. – Если тебя казнят, то твоим сыновьям не поздоровится. А с близких человека, павшего в битве с неверными, никто спрашивать не будет.

– По-твоему, я должен исчезнуть без следа? – в ужасе воскликнул Саббах.

– Но почему же? – удивился Андроник. – Надо просто переждать, почтенный. Все в этом мире проходит, в том числе и гнев земных владык.

– Уедем вместе, Саббах, – предложил Бузург-Умид. – Полководец шейха Гассана доблестный Абу-Али из Касвина захватил несколько крепостей и городков в Горной Сирии, в том числе и неприступную твердыню Дай-эль-Кебир. У тебя будет время подумать, почтенный, и принять единственно правильное решение.

Предложение даиса Палестины показалось Саббаху заманчивым. Конечно, ассасины не станут помогать ему даром и за их гостеприимство рано или поздно придется заплатить. Зато Саббах сохранит главное – жизнь, а значит и возможность вернуть расположение визиря аль-Афдаля. Франки всего лишь непрошенные гости на этой земле, обильно политой арабской кровью, и недалек тот час, когда их звезда, взошедшая над Иерусалимом, рухнет в небытие под радостные вопли каирских мамелюков.


Благородный Раймунд граф Тулузский проснулся рано утром в чужой постели в настроении далеком от праздничного. Иерусалим был взят по воле божьей, но это событие, потрясшее основы мирозданья, не только не избавило мудрого Сен-Жилля от забот, но скорее многократно их увеличило. Раймунд мнил себя едва ли не единственным вождем похода, способным не только взять, но и удержать Святую землю в своих руках. Того же мнения придерживались папа Урбан и его легат Адемар де Пюи. Увы, и Урбан, и Адемар не дожили до светлого дня, оставив графу Сен-Жиллю земные заботы. Благородный Раймунд еще в самом начале похода дал обет, не возвращаться в родную Тулузу. Возможно, он поступил опрометчиво, но теперь уже поздно было сожалеть о случившемся. Разграбленный и опозоренный Иерусалим лежал за стенами цитадели, и от графа Тулузского зависело, возродиться ли город во всем своем прежнем блеске, и зацветет ли райским садом политая кровью Христа земля Палестины.

– Трупы с улиц уже убрали? – спросил Раймунд у шевалье де Сент-Омера, насупленным сычом сидевшего за столом.

– Танкред распорядился, – откликнулся на вопрос сеньора Годемар де Картенель, опередивший чем-то расстроенного Годфруа.

Благородный Раймунд никогда не садился за стол в одиночестве. Так повелось еще с юности, проведенной в родовом замке Сен-Жилль, и графу даже не приходило в голову, что с возрастом привычки можно поменять. Кроме Годемара и Годфруа завтрак Раймунда в это утро разделили шевалье Гуго де Пейн и граф Гильом Серданский. Последний доводился Сен-Жиллю родственником, хотя и не пользовался его особым расположением.

– Как бы этот расторопный племянник Боэмунда Тарентского не пролез в Иерусалимские короли, – криво улыбнулся благородный Гильом.

– К сожалению, не все племянники столь же расторопны, – сухо бросил Сен-Жилль, вызвав своими словами ехидную улыбочку на тонких губах Картенеля.

Граф Серданский на выпад дяди даже бровью не повел. Зато шевалье де Пейн укоризненно покачал головой. И эта укоризна относилась именно к Сен-Жиллю, незаслуженно обидевшему доблестного рыцаря. Благородный Гильом одним из первых взошел на стены Иерусалима, и он же был среди тех, кто тараном разнес ворота башни Давида, где Раймунд сейчас принимал своих гостей. Другое дело, что графу Серданскому не везло по части добычи, но ведь и сам Сен-Жилль ничем существенным пока похвастаться не мог. Ну разве что портовым городом Латтакией, который благородный Раймунд с трудом сохранил за собой, да и то при помощи византийцев.

– Не у всех же такие загребущие руки, как у нурманов, – примирительно заметил очнувшийся от дум Сент-Омер.

– Да что нурманы, – воскликнул Годемар де Картенель. – Вы знаете, кто прибрал к рукам иерусалимскую казну, полную золота и драгоценных камней?

– Неужели Бульонский? – вскинул бровь заинтересованный граф Тулузский.

– Куда там лотарингцу, – пренебрежительно хмыкнул осведомленный шевалье. – В наших рядах есть куда более ловкие люди.

– Тогда кто же? – нахмурился Раймунд.

– Барон Глеб де Руси, – торжественно произнес Годемар и окинул собравшихся воспаленными как у поросенка глазами.

Благородного Глеба знали все присутствующие. В битве при Никее он и его люди первыми достигли шатра султана Кылыч-Арслана. Не оплошал шевалье де Руси и в битве при Дорилее, оставшись в итоге с большим для себя прибыткам. А уж как он развернулся в Сирии, многим присутствующим за столом и вспоминать не хотелось. Первый барон Антиохии – как вам это понравится! Единственный, пожалуй, среди крестоносцев человек, которому удалось обвести вокруг пальца самого Боэмунда Тарентского, коварству которого завидовал византийский басилевс. Благородный Глеб увел из-под носа сына Роберта Гвискара два замка, по слухам лучших в Сирии.

– Барон де Руси помог нам одержать победу над сельджуками под Антиохией, – напомнил собравшимся Гуго де Пейн.

– А кто спорит? – пожал плечами Годемар. – Удачливый он человек, этот благородный Глеб. Но есть люди, полагающие, что от везения барона явственно пахнет серой.

– И что это за люди? – нахмурился Раймунд.

– Мой старый приятель Бернар де Сен-Валье намекнул мне в дружеском разговоре, что предком благородного Глеба был не то демон, не то оборотень. И теперь барону помогает не только Бог, но и дьявол.

При одном только упоминании имени Сен-Валье благородного Раймунда передернуло. И дал же бог вассала! Большего болтуна, пьяницы, вруна, бабника и негодяя благословенная земля Прованса еще не рождала. Мало того, что он соблазнил племянницу супруги Раймунда, так он еще отказался вступать с ней брак, заявив, что дал обет, жениться только на девственнице.

– Нашел, кому верить, – буркнул Гильом Серданский, разделявший мнение своего дяди по поводу благородного Бернара.

– Я не поверил бы, – обиделся Картенель, – если бы он не показал мне кожаный мешок, доверху набитый золотом и драгоценными камнями.

Завидовать чужой удаче, благородный Раймунд посчитал ниже своего достоинства. К тому же добычи, захваченной в Иерусалиме, было столь много, что ее хватило всем, и баронам, и простолюдинам. В конце концов, граф Тулузский отправился в Палестину не за золотом и даже не за славой. Гроб Господень вырван из рук сарацин, и теперь главной заботой каждого благочестивого человека является сохранение святынь, дорогих сердцу христианина. В Иерусалиме сейчас нет ни патриарха, ни епископа, который мог бы принять из рук крестоносцев бесценные сокровища, связанные с именем Спасителя.

– А я полагал, что нам нужен король, способный отразить натиск сарацин, если они попытаются вернуть город, – пожал плечами простодушный Гильом Серданский. – И ты, дядя, вполне мог бы им стать.

Сен-Жилль поморщился. Он уже трижды пытался возглавить крестоносное воинство, но неизменно терпел фиаско. Своенравные бороны отказывались видеть в благородном Раймунде своего вождя. Скорее всего, ими двигала зависть. Ибо Сен-Жилль слыл самым богатым, самым опытным и самым мудрым среди государей, участвующих в крестовом походе. А чужие достоинства гораздо чаще порождают злобу в сердцах людей, чем этого бы хотелось благочестивым пастырям.

– Я считаю, что власть в Иерусалиме должна принадлежать патриарху, – веско произнес Раймунд, глядя на вассалов строгими глазами. – Только церковь с божьей и нашей помощью способна уберечь Святую Землю от грядущих бед.



За столом Сен-Жилля в это утро собрались далеко не глупые люди, практически с полуслова уловившие мысль сюзерена. Благородный Раймунд не без оснований опасался, что бароны изберут иерусалимским королем Готфрида или Танкреда, а потому решил получить власть обходным путем. Поставив патриархом своего человека, граф Тулузский сможет без помех править Иерусалимом, опираясь на авторитет церкви. Проблема была только в том, что после смерти Адемара де Пюи среди клириков не было праведника, пользующегося популярностью среди крестоносцев.

– Быть может, Раймунд Анжильский? – вопросительно глянул на графа шевалье де Пейн.

Падре Раймунд был, безусловно, благочестивым человеком, хотя и не без странностей. Время от времени он слышал голоса, раздающиеся с неба, и охотно делился полученными сведениями с окружающими. Это благодаря Раймунду Анжильскому провансальцам удалось отыскать в одном из храмов Антиохии наконечник копья, которым римский легионер Лонгин пронзил плоть распятого Христа. Увы, далеко не все поверили в подлинность обретенной реликвии. Сомневающихся как среди клириков, так и среди мирян было столько, что пренебрегать их мнением становилось опасно. В последнее время Сен-Жилль отстранился от споров на эту тему, заявив, что судить о подлинности копья могут только служители церкви, а он со своей стороны примет любой вердикт, вынесенный ими по этому поводу.

– Нет, – твердо произнес граф, закрыв тем самым своему тезке путь к патриаршему престолу.

Благородные шевалье погрузились в благочестивые размышления. Армию крестоносцев сопровождали множество священнослужителей, но в основном это были люди невысокого ранга, сомнительной образованности и еще более сомнительных добродетелей. Все-таки походная жизнь не располагала к воздержанию, а уж тем более к святости. Да и потери среди клириков за время похода были не меньшими, чем среди мирян.

– Я слышал, что Роберт Короткие Штаны собирается вернуться на родину, – заявил вдруг шевалье де Картенель.

– Причем здесь герцог Нормандский? – удивился Сент-Омер.

– Я не о благородном Роберте веду речь, а о его капеллане Арнульфе де Рооле, – пояснил свою мысль Картенель. – Конечно, отец Арнульф не ангел, но он образован, владеет греческим языком, а его познаниям в Священном писании завидует даже Петр Отшельник. К слову блаженный Петр тоже собирается вернуться во Францию.

О падре Арнульфе ходили порочащие слухи, в частности многие намекали, что его любовь к людям порою выходит за рамки, предписываемые строгим церковным уставом. Тем не менее, Арнульф де Роол пользовался безграничным доверием Роберта Короткие Штаны, всегда бравшего под защиту своего капеллана. В данной ситуации герцог Нормандский мог оказаться весьма ценным союзником для Раймонда Тулузского, если, конечно, слухи о его возвращении на родину верны.

– Если ты не возражаешь, благородный Раймунд, то я сегодня же вечером приведу падре Арнульфа во дворец, – предложил Картенель.

Сен-Жилль обвел вопросительным взглядом шевалье, сидящих за столом. Возражений не последовало. В конце концов, дело было не в добродетелях и пороках почтенного капеллана, а в его умении проникнуться интересами сильных мира сего, в данном случае – графа Тулузского.

– Приведи, – кивнул Сен-Жилль и решительно поднялся из-за стола.


Шевалье де Картенель, выполнив свой долг вассала и получив с падре Арнульфа заранее оговоренную сумму, с легким сердцем отправился в гости к своему старому приятелю Бернару де Сен-Валье. К удивлению Годемара, город, взятый штурмом всего три дня назад, выказывал некоторые признаки оживления. Трупы с улиц Иерусалима уже убрали. Уцелевшие обыватели, коих осталась едва ли треть от прежнего числа, с большой опаской вылезали из щелей, куда их загнали опьяневшие от крови победители. Крестоносцы хоть и смотрели на них с подозрением, все-таки явных насилий в отношении несчастных иерусалимцев не чинили. Людям надо было как-то выживать в этом слетевшем с фундамента мире и чем-то питаться. Заработал Хлебный рынок, для охраны которого благородный Танкред выделил два десятка своих сержантов. Пока что торговые ряды на две трети пустовали, но не приходилось сомневаться, что рано или поздно они заполнятся говорливыми продавцами. Открывались трактиры, где разбогатевшие в одну страшную ночь крестоносцы могли не без пользы для себя спустить награбленные сокровища. Одно из таких веселых заведений расположилось под крылышком барона Глеба де Руси, не пожалевшего для благой цели обширного помещения прихваченного им по случаю дворца.

– Меня Глеб должен благодарить, – хвастливо заметил Бернар, широким жестом приглашая друга садиться. – Это мы с шевалье Алдаром захватили усадьбу и несколько домов, прилегающих к ней. Впрочем, барон щедро оплатил наши труды, и на этом я считаю вопрос исчерпанным. Думаю, дядюшка Пьер оправдает доверие благородного Глеба и сумеет нажиться на пороках свойственных даже самым лучшим из людей.

К лучшим из людей шевалье де Сен-Валье относил, естественно, в первую очередь себя. Картенель не рискнул бы оспаривать у Бернара первенство по части пороков, но все же не считал себя настолько добродетельным, чтобы вот так просто взять и отказаться от кружки, наполненной очень приличным, как вскоре выяснилось, вином. Тем более что пить ему пришлось не в одиночестве. Провансальца с охотою поддержал не только хмельной Бернар, но и почти трезвый шевалье де Водемон. Благородный Андре был лотарингцем, причем одним из самых близких к Готфриду Бульонскому. И уж конечно он объявился в этом трактире неспроста. Ибо положение Готфрида оказалось еще более незавидным, чем положение Раймунда. Отправляясь в поход, Бульонский продал свои владения королю Филиппу, так что возвращаться ему, в сущности, было некуда. А потому Картенель нисколько не сомневался, что сам Готфрид, его бароны и рыцари сделают все возможное, чтобы лакомый кусок, коим бесспорно следует считать Иерусалим и окружающие его земли, не уплыл бы в чужие руки. Конечно, Андре де Водемон пришел в этот недавно открывшийся трактир вовсе не для того, чтобы выслушивать пьяные откровения Бернара, зато он наверняка попытается заручиться поддержкой барона де Руси, человека богатого и влиятельного среди крестоносцев.

– Между нами, Андре, – продолжил Бернар разговор, прерванный появлением нового гостя, – эта женщина колдунья. Она так заштопала мне руку, что я даже не почувствовал боли.

– Можно подумать, шевалье, что ты живешь в окружении нечистой силы, – криво усмехнулся Картенель.

– Я же в хорошем смысле, – обиделся на старого приятеля Бернар.

Сен-Валье уже исполнилось двадцать пять лет, но прожитые годы если и оставили следы, то только на его теле. Во всяком случае, по мнению Картенеля, ума он точно не набрался. Это был все тот же пылкий, легкомысленный Бернар, от которого можно было ждать чего угодно, от подвига до гнусности. Обижаться на него не приходилось, его следовало либо принимать таким, как он есть, либо отвергать с порога. У этого красивого породистого малого хватало любовниц, но Картенель с большим трудом мог представить женщину, которая согласилась бы стать женой беспутного шевалье.

– Она влюблена в Венцелина фон Рюстова как кошка, но вы бы видели ее надменный взгляд! А ведь рус один из самых доблестных мужей среди крестоносцев.

– Я полагал, что благородный Венцелин саксонец, – задумчиво проговорил Водемон.

– Рус – можешь не сомневаться. Я собственными ушами слышал это от Алдара, а печенег знает его с детских лет.

– А о ком, собственно, идет речь? – полюбопытствовал Картенель.

– О благородной даме по имени Марьица, – охотно пояснил провансальцу лотарингец Водемон. – Более красивой женщины мне видеть еще не доводилось.

– Алдар мне сказал, что она правнучка византийского императора, вдова соперника Алексея Комнина в борьбе за трон и дочь герцога русов, едва ли не самого знатного и богатого в Северной стране. Одним словом – царская кровь.

Картенель скосил глаза на шевалье де Водемона, но тот хранил на лице полное равнодушие, словно судьба северной красавицы его нисколько не волновала. Благородный Андрэ внешне являл собой полную противоположность пылкому провансальцу Сен-Валье. Это был рослый широкоплечий блондин с серыми насмешливыми глазами. Картенель, давно и хорошо его знавший, не мог припомнить случая, чтобы Водемон потерял самообладание. Благородный Андре сохранял спокойствие и в битве, и в кругу друзей, и на глазах у сильных мира сего. Говорят, что Готфрид Бульонский не только уважал, но и побаивался этого во всех отношениях примечательного человека.

– Да что там Венцелин, – понизил голос почти до шепота Бернар, – к ней сватался сам император Генрих.

– Это тебе тоже печенег сказал? – улыбнулся Картенель.

– Нет, – покачал головой Сен-Валье. – Гундомар фон Майнц. Тогда он был еще в здравом уме и твердой памяти.

– А сейчас?

– После такого удара по голове трудно сохранить рассудительность, – развел руками Бернар.

И тут Картенеля осенило. Мысль пришла настолько неожиданно, что он едва не захлебнулся вином и с благодарностью принял помощь шевалье де Водемона, заботливо похлопавшего его по спине. А догадка, в общем-то, была простая до заурядности. Дело в том, что Готфрид Бульонский был вдов. Детей у него не было. Самое время задуматься о браке и продолжении рода. Возможно, сам герцог в силу занятости или по иным причинам не стремился к новому браку, но шевалье из его свиты не могли не понимать, что бездетность короля сулит в будущем большие проблемы его вассалам. Конечно, Готфрид мог посвататься даже к самой знатной из европейских невест и, скорее всего, не встретил бы отказа. Но такой брак неизбежно ставил бы его в зависимость от родственников жены, которые жадной толпой потянулись бы в новое королевство, обильно политое кровью крестоносцев. А вассалы Готфрида Бульонского, судя по всему, не горели желанием делиться землями и положением с нахлебниками из Европы. Брак с правнучкой византийского императора мог укрепить позиции Готфрида в Палестине, Ливии, Сирии, Киликии и прочих землях, некогда принадлежащих империи. А там можно было бы замахнуться и на Константинополь. Почему бы нет? Ведь и Алексей Комнин захватил власть силой, низложив своего предшественника.

Перед Картенелем встала дилемма: переметнуться на сторону Готфрида Бульонского или хранить верность своему сюзерену. Говоря по чести, Годемар не слишком верил в счастливую звезду Сен-Жилля. Граф Тулузский колебался там, где следовало действовать решительно, и проявлял ненужную торопливость в случаях, где требовались холодный расчет и терпение. Королем Иерусалима ему точно не быть – в этом Картенель был уверен. Годемар, правда, свел своего старого знакомца падре Арнульфа с Сен-Жиллем, но сильно сомневался, что из этого странного союза выйдет толк. Не крест нужен сейчас Иерусалиму, а меч, об этом он и сказал Андре де Водемону, когда благородные шевалье рука об руку покинули веселое заведение дядюшки Пьера.

– А разве граф Тулузский будет настаивать именно на этом? – спросил Водемон, для которого этот вопрос был почему-то важен.

– Я бедный человек, благородный Андре, – вздохнул Картенель. – По сути, мне некуда возвращаться. Здесь в чужих землях я хочу обрести свой дом.

– Наши желания совпадают, – холодно бросил Водемон.

– Надеюсь, все-таки не настолько, чтобы делить один замок на двоих.

Благородный Андре засмеялся, шутка Картенеля показалась ему забавной:

– У тебя будет свой замок, благородный Годемар, но только в том случае, если Готфрид Бульонский станет королем Иерусалима.

– Согласен, – склонил голову Картенель.


Избрание короля оказалось делом столь нелегким, что Роберт Фландрский, по простоте душевной ввязавшийся в процесс, уже не раз обругал себя последними словами за проявленную слабость. Герцог рвался домой, ибо обет, данный в приступе искреннего благочестия, он исполнил с блеском. Но будучи искренним поборником христианской веры, герцог Фландрский счел своим долгом сделать все от него зависящее, дабы не оставить Гроб Господень без церковного и мирского присмотра. Сам Роберт склонялся к мысли, что главой Иерусалима должен стать патриарх, но, к сожалению, подходящего человека, способного вести как церковные, так и мирские дела, среди клириков просто не было. Оставалось только положиться на волю божью да в который уже раз пожалеть о безвременной кончине папского легата Адемара де Пюи, грозного воителя и мудрого прелата. Однако герцог Нормандский и граф Тулузский почему-то полагали, что в лице капеллана Арнульфа де Роола Палестина обретет и духовного наставника и даровитого правителя. Герцог Фландрский к отцу Арнульфу относился без большого доверия. Смущал его холеный самодовольный вид будущего патриарха и дурные слухи, ходившие о нем среди крестоносцев. Однако благородный Роберт не мог вот так просто отмахнуться от мнения старых боевых товарищей, горой стоящих за капеллана.

Дабы придать торжественность церемонии избрания патриарха, а возможно и короля, собрание благородных мужей решили провести в мечети Аль-Акса, хоть и пострадавшей во время штурма, зато способной вместить в себя не только баронов и клириков, но и рыцарей, справедливо считавших, что подобные вопросы не должны решаться без их участия. Герцог Фландрский сделал все от него зависящее, чтобы очистить от завалов грандиозное сооружение, уже успевшее побывать иудейским храмом, христианской церковью и мусульманской мечетью. Лавки для рыцарей и баронов пришлось собирать со всего города, но к назначенному часу, к большому удовлетворению благородного Роберта, практически все было готово для приема гостей. Почти две тысячи грозных воителей и христианских пастырей собрались под сводами бывшей мечети, чтобы на долгие годы определить судьбу многострадальной Палестины. Взоры всех присутствующих были направлены на вождей похода и прежде всего, конечно, на Раймунда Тулузского, Готфрида Бульонского и Танкреда, поскольку именно эти трое претендовали на трон, который еще предстояло воздвигнуть и укрепить стараниями очень многих людей. Вожди похода торжественно прошествовали через огромный зал и разместились в креслах, лицом к присутствующим. Рядом расположились священнослужители числом не более десятка. Среди клириков лицом и осанкой выделялся Арнульф де Роол, коего, по слухам, прочили в патриархи. Бароны заняли широкие лавки в первых рядах, рыцари разместились за их спинами, готовые поддержать сюзеренов криком, а если понадобится, то и кулаками. Среди баронов, облаченных в блеклые суконные пелиссоны, подбитые облезшим беличьим мехом, выделялся благородный Глеб де Руси. Его пелиссон из лазоревого шелка был расшит серебряной нитью и украшен великолепными соболями, от вида которых у многих присутствующих перехватило дух. Во всяком случае, за себя шевалье де Картенель ручался. Благородному Годемару еще не доводилось видеть мехов столь высокого качества.

– Места надо знать, – усмехнулся Сен-Валье и поправил раззолоченную перевязь, поддерживающую тяжелый рыцарский меч. Благородный Бернар был одет скромнее барона, но разве что самую малость – его пелиссон украшал мех куницы.

– А где находятся эти места? – не отставал от приятеля настырный Картенель.

– В Биармии, – буркнул озабоченный Сен-Валье.

– А Биармия где находится? – рассердился на скрытного друга Годемар.

– В Гиперборее, – дал исчерпывающий ответ Бернар.

Выругаться Картенель не успел. Роберт Фландрский предоставил слово старейшему среди вождей графу Тулузскому. Сен-Жилль говорил долго, напыщенно и столь витиевато, что до большинства присутствующих смысл его речи не дошел. Роберт Фландрский пояснил баронам и рыцарям, что благородный Раймунд считает бремя королевской власти слишком тяжелым для своих плеч и полагает, что Святой Землей должна управлять церковь в лице своего достойного представителя Арнульфа де Роола. Вздох разочарования пронесся по залу. Предложение графа Тулузского показалось баронам и рыцарям, по меньшей мере, странным, и их мнение не замедлил выразить Глеб де Руси, поднявшийся со своего места.

– Если святые отцы считают Арнульфа де Роола достойным занять патриарший престол, то с моей стороны возражений не будет. Но благородный Раймунд, видимо, запамятовал, что большинство городов Палестины еще находятся в руках сарацин, да и халиф Каира вряд ли смириться с потерей Иерусалима. Бог поможет нам, благородные шевалье, но только в том случае если мы сами позаботимся о себе. И уж если граф Тулузский публично отказался возложить на свою голову королевский венец, то государем Иерусалимского королевства вполне может стать либо благородный Танкред, либо благородный Готфрид. Вам решать, шевалье, я же отдаю свой голос Танкреду. Он хоть и молод, но уже успел проявить себя на поле брани и в совете.



Граф Гильом Серданский попытался спасти положение, он заявил, что его дядю просто не так поняли. Что благородный Раймунд безусловно согласится с любым решением Высокого Собрания, включая и избрание его Иерусалимским королем. Увы, рассерженные рыцари не стали слушать провансальцев, и голосование началось раньше, чем растерявшийся Роберт Фландрский успел вставить свое веское слово. Большинство баронов высказались в пользу Готфрида Бульонского, их поддержали дружным ором из задних рядов рыцари. И напрасно герцог Нормандский взывал к благоразумию и указывал дланью на Арнульфа де Роола, его голос просто утонул в поднявшемся шуме. Надо сказать, что противников у Готфрида Бульонского было немногим меньше, чем сторонников, а потому спор, вспыхнувший под сводами древнего храма, вполне мог обернуться кровавой сварой между победителями. Видимо, Бульонский это понял, а потому и поспешил утихомирить страсти:

– Я не могу носить королевский венец там, где Христос носил венец терновый. Но если благородные шевалье настаивают, я готов взвалить на себя бремя Защитника Гроба Господня и возглавить крестоносное воинство в Палестине, дабы навсегда очистить Святую Землю от неверных.

К удивлению многих, Готфрида поддержал Танкред, он первым преклонил колено перед новым государем и произнес слова присяги раньше, чем ему смогли помешать. Примеру нурмана тут же последовали лотарингские бароны, уже и без того связанные линьяжем с Бульонским. Раймунду Тулузскому не оставалось ничего другого, как признать собственное поражение. Впрочем, от принесения клятвы он уклонился, мотивируя это тем, что уже присягнул басилевсу Алексею, истинному сюзерену этой земли. Сен-Жиллю пришлось утешиться тем, что его выдвиженец Арнульф де Роол был утвержден местоблюстителем патриаршего престола до особого распоряжения папы Пасхалия Второго.

Шевалье де Картенель не собирался упиваться горечью поражения вместе со своим бывшим сюзереном, благо успел принести оммаж сюзерену новому, а потому увязался вслед за Бернаром де Сен-Валье и его роскошными куницами.

– Будет тебе мех, – крякнул рассерженным селезнем Бернар. – Дай только словом перемолвится с купцом Корчагой.

Во дворце барона де Руси, который еще совсем недавно принадлежал то ли сельджукскому беку, то ли арабскому купцу, царила полная неразбериха. Собственно дворцом это нагромождение зданий, построенных в разное время и в разных стилях, можно было назвать только условно. Благородный Глеб, как успел выяснить Картенель, не собирался надолго задерживаться в Иерусалиме и готовился к возвращению в Антиохию, где под его началом уже находились несколько городков и полдесятка хорошо укрепленных замков. Благородный Бернар пока что пребывал в раздумьях – то ли ему последовать за бароном в Антиохию, то ли остаться здесь, в Иерусалиме, вместе с Венцелином фон Рюстовым, благо места в захваченной усадьбе хватило бы на десяток рыцарей вместе с их сержантами.

– А конюшни ты видел? – поднял палец к потолку, расписанному яркими узорами, Бернар. – Говорят, их построили еще во времена императора Константина. Знать бы еще, кто это такой.

К сожалению, благородный Годемар из всех византийских императоров знал только Алексея Комнина, да и пришел он в чужую усадьбу вовсе не за тем, чтобы любоваться конюшней.

– Правильно, – вспомнил Бернар. – Я же обещал познакомить тебя с Корчагой.

– И с благородной дамой тоже.

Картенель в данном случае исходил из очень простого посыла: как бы там себя не называл Готфрид Бульонский, защитником или королем, ему очень скоро понадобится горностаевая мантия и жена, лучше всего царских кровей.

– Здраво рассудил, – одобрил его мысль купец, одетый на византийский манер, но светловолосый и с голубыми глазами. Этот человек, уже перешагнувший, видимо, пятидесятилетний рубеж, но еще достаточно крепкий, чтобы мотаться по миру, и был тем самым Корчагой, о котором ему говорил Бернар. – Будут тебе горностаи.

О благородной Марьице Картенель тоже худого слова не сказал бы, хотя видел ее всего мгновение, когда дочь северного дюка, чем-то, видимо, сильно расстроенная, прошла мимо благородных шевалье, сдвинув у переносья брови. На их поклон она ответила, чуть заметным кивком и даже ускорила шаги, дабы избежать вопроса, уже готового сорвать с уст Бернара.

– Поссорились, – подтвердил подозрения Сен-Валье печенег Алдар. – Княгиня получила с родины худые вести.

С благородным Алдаром Картенелю прежде сталкиваться не приходилось, но он с первого взгляда оценил стать печенега и ширину его плеч. Судя по всему, этот человек обладал немалой силой и незаурядным умом, недаром же барон де Руси назначил его сенешалем своего лучшего замка. Годемар собрался было уточнить, с кем поссорилась своенравная Марьица, но, взглянув на Венцелина фон Рюстова, с мрачным видом сидевшего за накрытым столом, счел свой вопрос неуместным. Благородный Глеб широким жестом пригласил гостя к ужину. Картенель приглашение принял охотно, расположившись на лавке между Бернаром и Этьеном де Гранье, с которым был знаком еще с начала похода.

– Как здоровье твоей супруги, благородный Этьен? – полюбопытствовал вежливый Годемар.

– Она поправилась, – добродушно улыбнулся соседу Гранье. – Мы решили вернуться во Францию, как только наш сын достаточно окрепнет для долгого путешествия.

– Завидую, – кивнул Картенель. – А мне возвращаться некуда, придется устраиваться здесь.

– Ты слышал, что Боэмунд Тарентский выгнал провансальцев из Антиохии, отобрав у них дворец и приворотную башню? – спросил Этьен.

– Быть того не может! – ахнул Картенель.

– Нурман – человек суровый, – усмехнулся Бернар. – Зачем ему чужаки в городе, который он считает своим.

– Граф Тулузский ему этого не простит.

– Сен-Жиллю раньше надо было думать, – с неожиданной для себя рассудительностью заметил Сен-Валье. – Мой тебе совет, Годемар, поменяй сюзерена, иначе так и будешь ходить в вечных неудачниках.

Положим, Картенель это уже сделал, с выгодой для себя продав секреты благородного Раймунда, но вслух об этом он заявлять не стал, пообещал лишь Бернару хорошо подумать.

– А когда барон де Руси собирается вернуться в Антиохию? – спросил Годемар у Этьена.

– Сразу, как только мы разобьем армию визиря аль-Афдаля, – пояснил Гранье.

– Какого еще визиря? – не понял Картенель.

– Ты разве не слышал, шевалье? – удивился Этьен. – Сарацины подошли к Аскалону и вот-вот готовы двинуться на Иерусалим. Благородный Готфрид уже присылал к нам гонца. Защитник Гроба Господня собирает крестоносцев в Ромале. Да не отвернется от нас Спаситель в этот трудный час.


Под началом Готфрида Бульонского осталось всего двести рыцарей и две тысячи сержантов. Арабы выставили более пятидесяти тысяч. Кроме того на помощь визирю выдвинулся египетский флот, уже обложивший Яффу со всех сторон. Защитнику Гроба Господня не оставалось ничего другого, как воззвать к совести соратников по крестовому походу. Первым на его зов откликнулись два Роберта, Нормандский и Фландрский. Барон де Руси, уже собравшийся было покидать Иерусалим, устами шевалье де Сен-Валье заверил Готфрида от своего имени, и от имени нурманов, вверенных ему Боэмундом Тарентским, что не покинет защитников Иерусалима в трудный час. Следом за благородным Глебом прислал своего гонца и Раймунд Тулузский. Сен-Жилль сумел-таки пересилить обиду, но заявил во всеуслышанье, что идет сражаться не за Готфрида, а за Христа. После нескольких суток неустанных трудов Бульонскому все-таки удалось собрать в Ромале двадцать тысяч хорошо снаряженных и получивших огромный боевой опыт бойцов. С этой армией он двинулся на юг, имея налево от себя горы Иудейские, а направо – горы песка, покрывающие морской берег.

Аскалонская равнина с востока окаймлена холмами, с запада – плоскогорьем, где располагается мощная крепость, с многочисленным мамелюкским гарнизоном. Если бы не крайняя нужда, то крестоносцы вряд ли сунулись бы сюда из опасения заблудиться в песчаной пустыне, прикрывающей Аскалон с юго-запада. Именно здесь на краю барханов визирь аль-Афдаль и сосредоточил свою армию, почти втрое превосходящую крестоносцев по численности. Бульонский дал роздых коням, дабы атаковать арабов на рассвете. Надменный визирь был настолько уверен в своей победе, что даже не счел нужным беспокоить уставших франков ночью. Правда, дозорные арабов на быстрых как ветер конях несколько раз появлялись в поле зрения часовых, но тут же исчезали в ночи, омываемые призрачным лунным светом.

Рано утром герольды возвестили, что сражение начинается. Крестоносцы, выстроившись тупым клином и выставив в навершье самых стойких и хорошо снаряженных бойцов, медленно двинулись в сторону неприятеля. Похоже, для арабов такое построение оказалось в диковинку. Во всяком случае, какое-то время они просто наблюдали, как в их сторону движется плотная масса, отдаленно напоминающая своими очертаниями столь нелюбимое арабами животное, а именно – свинью. Наконец, аль-Афдаль опомнился и бросил на франков легкую конницу. Курды на резвых скакунах охватили клин с двух сторон и осыпали крестоносцев градом стрел. Увлекшись этой на первый взгляд почти безопасной охотой, они упустили момент, когда клин вдруг стал разворачиваться в железную стену, сметающую все со своего пути. Почти не имевшие защитного снаряжения сарацины испуганными пташками порхнули в спасительные пески, освобождая поле битвы для тяжелой конницы. Арабы, верные своей старой тактике, обычно выдвигали вперед легковооруженных бойцов, в чью задачу входило смешать строй неприятеля и с честью погибнуть в неравном бою. И только потом в сражение вступали хорошо обученные и закованные в броню всадники, решавшие исход противоборства в свою пользу. Увы, в этот раз привычная тактика не сработала. Мамелюки, облаченные в кольчуги, не успели разогнать коней. Арабские ряды оказались смяты в первые же минуты боя, визирь аль-Афдаль вынужден был покинуть невысокий холм, дабы спастись от своих же убегающих лучников. Его маневр был неправильно истолкован беками, командовавшими гвардией халифа. А вслед за гвардией ударилась в бегство и пехота, открывая франкам широкий простор для маневра. Фланги железной стены крестоносцев стали загибаться, охватывая лучших бойцов ислама удушающей петлей. Мамелюки, одержавшие во славу аллаха множество побед, дрогнули и стали осаживать коней. Почтенный аль-Афдаль понял, что битва проиграна за несколько мгновений до того, как арабская тяжелая кавалерия поворотила коней вспять. Жизнь свою визирь спас, но на его репутации победоносного полководца отныне легло несмываемое пятно.

Глава 2 Осада Латтакии.

Для благородного Боэмунда появление пизанского флота в бухте Святого Симеона явилось воистину даром небес. Вот уже более месяца он пытался выбить византийцев и провансальцев из Латтакии, одного из самых удобных портов на сирийском побережье, расположенном к тому же недалеко от Антиохии. К сожалению, император Алексей Комнин не хуже графа Антиохийского понимал важность Латтакии, как будущего плацдарма для завоевания Сирии. Именно поэтому басилевс отдал приказ пельтастам ни в коем случае не сдавать город и порт, ибо спор между византийцами и нурманами шел не столько о Латтакии, сколько о власти над цветущими землями. Боэмунд последними словами проклинал Раймунда Тулузского, который пошел на сделку с византийцами и пустил их в город, завоеванный крестоносцами. Увы, Сен-Жилль был далеко и, по слухам, метил в Иерусалимские короли, а доблестному нурману в одиночку приходилось расхлебывать заваренную им крутую кашу. Попытка ограничить подвоз продовольствия в город провалилась. Нурманам нечего было противопоставить византийскому флоту под командованием примикария Татикия, хозяйничавшему в окрестных водах. Боэмунд очень хорошо знал Татикия и однажды уже обвел его вокруг пальца. Надо полагать, даровитый полководец затаил обиду на хитроумного нурмана и наверняка сделает все от него зависящее, чтобы помешать тому утвердится в Северной Сирии.

Пизанским флотом командовал папский легат, архиепископ Даимберт, полноватый человек лет сорока пяти с пухлыми словно у женщины губами, холеными руками и надменным взглядом темных больших глаз. Боэмунду он поглянулся с первого взгляда. И к счастью, для нурмана симпатия оказалась взаимной. Пизанцы на пути к Сирии уже успели разграбить несколько византийских городов, чем вызвали гнев не только великого примикария Татикия, но и самого императора Алексея. Впрочем, захваченная во время пиратских налетов добыча стоило того, чтобы ссорится из-за нее с византийцами. Целью архиепископа Даимберта был патриарший престол города Иерусалима. Боэмунд мог предложить ему только пустующее место патриарха Антиохийского, но Даимберт в ответ лишь пожал плечами.

– Я получил строгие указания от папы, – сообщил он по секрету Боэмунду. – Иерусалим должен стать церковной вотчиной.

– Так ведь Иерусалим еще не взят, – удивился чужой прыти сын Роберта Гвискара и жестом пригласил гостей к накрытому столу.

Архиепископ принял предложение с большим достоинством, но за столом выказал завидный аппетит и пристрастие к горячительным напиткам. Судя по всему, папский легат ценил жизнь во всех ее проявлениях, а потому Боэмунд окончательно утвердился в мысли, что с ним можно поладить.

– Ты ошибаешься, сын мой, – почти пропел Даимберт. – По моим сведениям, Иерусалим уже пал, чтобы вновь возродится под дланью Христа и его церкви. Мы перехватили византийское судно, везшее письмо Алексею Комнину. У басилевса, судя по всему, есть агенты во всех здешних крупных городах.

Весть об освобождении Гроба Господня порадовала графа Антиохийского, но и озаботила не на шутку. Если вечному неудачнику графу Тулузскому не удастся закрепиться в Палестине, то он непременно вернется в Сирию, дабы вставлять палки в колеса набирающей ход нурманской колеснице.

Архиепископ Даимберт очень высоко оценивал вклад благородного Боэмунда в богоугодное дело освобождения Гроба Господня. Конечно, граф Антиохийский не участвовал в штурме Иерусалима, зато он надежно прикрывал тылы крестоносного войска. Именно поэтому усилия Боэмунда никогда не будут забыты христианской церковью. И папа Пасхалий Второй, а вместе с ним и архиепископ Даимберт очень рассчитывают, что рвение графа Антиохийского со временем не угаснет, и он продолжит свою благородную деятельность во благо христианского мира. В общем, хитроумный папский легат предлагал сыну Роберта Гвискара сделку – патриарший престол в обмен на город и порт Латтакию. А Боэмунд был не настолько глуп, чтобы отказаться от многообещающего союза.

Поднаторевший в грабежах пизанский флот, усиленный нурманскими головорезами, столь стремительно атаковал порт Латтакии, что византийцы, засевшие в городской цитадели, не успели прийти на помощь своим товарищам. Несколько десятков византийских дромонов как военных, так и торговых были захвачены союзниками. Город оказался блокированным сразу и с суши, и с моря, а потому положение осажденных провансальцев и византийцев сразу же стало отчаянным. Теперь падение Латтакии было лишь вопросом времени, и Боэмунд молил Бога, чтобы вечный смутьян граф Тулузский не помешал внезапным появлением осуществлению его грандиозных планов. К сожалению, Бог либо не услышал молитв доблестного нурмана, либо посчитал его претензии чрезмерными. Сен-Жилль возвращался в Сирию, о чем Боэмунду сообщил барон де Руси. Именно от благородного Глеба граф Антиохийский и архиепископ Пизанский узнали подробности взятия Иерусалима и сражения под Аскалоном, последовавшего почти сразу же после избрания короля.

Разговор этот происходил в одном из дворцов Латтакии, построенном на византийский лад и приспособленном Боэмундом под свои нужды. Почти весь город был уже в руках нурманов и пизанцев, за исключением цитадели, а потому граф Антиохийский чувствовал себя здесь хозяином положения и уходить из Латтакии не собирался.

– По договору, Латтакия была передана провансальцам, – напомнил рассеянному сюзерену памятливый вассал.

– Я воюю с византийцами, – рассердился Боэмунд. – И мне нет дела до графа Тулузского.

– Дело не только в Сен-Жилле, – нахмурился Глеб. – Крестоносцы не дадут в обиду боевых товарищей, с которыми бок о бок шли на приступ иерусалимских стен. Воля твоя, граф, но если ты прольешь кровь освободителей Гроба Господня, то тебя осудят даже твои нурманы.

Боэмунд скрипнул зубами. В создавшейся ситуации ссора, а тем более война с Сен-Жиллем была попросту невозможной. От клятвопреступника отвернутся все, включая и архиепископа Даимберта, в глубокой задумчивости сидящего сейчас за столом. Какая досада, что арабы не смогли продержаться еще хотя бы месяц. За это время благородный Боэмунд успел бы взять Латтакию, и никакой Сен-Жилль не смог бы вырвать ее из загребущих нурманских рук.

– Спасибо за обед, граф, – сказал Глеб, поднимаясь с лавки, – но мне следует поторопиться. Я слишком долго не был в своих замках и, боюсь, как бы там не объявились новые хозяева.

– Всего хорошего, Лузарш, – одарил ослепительной улыбкой Боэмунд уходящего барона. – Надеюсь на скорую встречу.

Папский легат не выказал доблести, которой, впрочем, граф Антиохийский от него и не ждал. В сущности Даимберту не было дела до Латтакии, пизанцы уже успели разграбить город и теперь лишь выжидали удобный момент, дабы убраться отсюда подобру-поздорову.

– Очень разумный молодой человек, – одобрительно высказался вслед ушедшему Глебу архиепископ.

– Этот разумный, как ты выразился, человек, умыкнул чужую жену и живет с ней во грехе, что, по-моему, всегда осуждалось церковью, – криво усмехнулся Боэмунд.

– Грех ему уже отпущен, – равнодушно пожал плечами архиепископ, – как это и было обещано покойным папой Урбаном. И если барон не будет упорствовать в своих заблуждениях, церковь не станет взыскивать ни с него, ни с его дамы за совершенное прелюбодеяние.

– А если он будет упорствовать? – спросил Боэмунд.

– Тогда его отлучат от церкви.

– Кто отлучит?

– Патриарх Иерусалимский.

Барон Глеб де Руси прибрал к рукам десятую часть земель графства Антиохийского и теперь занозой торчал под сердцем у благородного Боэмунда. Лузарш был своенравен и ни в грош не ставил нурманское единство. Что, впрочем, не удивительно, среди баронов и рыцарей, окружающих Боэмунда он считался чужаком. Зато замки, которыми он владел, являлись ключами к графству, которое сын Роберта Гвискара собирался создать на землях Сирии. Будь этот Лузарш хоть ангелом, Боэмунд сделал бы все от него зависящее, чтобы избавиться от докучливого вассала. К счастью, барон де Руси оказался грешником, и это давало графу Антиохийскому шанс, устранить его, не прибегая к насилию. Святая церковь считала прелюбодеяние смертным грехом и не прощала его даже королям, так с какой же стати она будет церемониться с бароном. Какая жалость, что Леон де Менг сбежал из Сирии, бросив жену и товарищей, его присутствие пришлось бы сейчас как нельзя кстати.

– Я попытаюсь уладить ваши разногласия с графом Тулузским, – негромко произнес архиепископ Даимберт. – А ты благородный Боэмунд тем временем выводи своих людей из Латтакии.

Граф Антиохийский вспыхнул, сжал огромные кулаки и раненным зверем глянул на собеседника. Однако папский легат его гнева не испугался, лицо его продолжало сохранять благостное выражение, а большие карие глаза прямо-таки лучились добротой.

– Все еще только начинается, сын мой. Тебе следует для начала исполнить взятый на себя обет и преклонить колени перед Гробом Господним. Возможно, там, в Иерусалиме, ты найдешь союзников в лице патриарха и короля, точнее Защитника Гроба Господня.

– Вряд ли Готфрид Бульонский станет мне помогать, – поморщился Боэмунд. – Наши личные отношения всегда оставляли желать много лучшего.

– Хочешь сказать, что благородный Готфрид готов передать Иерусалим басилевсу Византии? – нахмурился Даимберт.

– С какой же стати?! – возмутился Боэмунд.

– Вот и я так думаю, сын мой. Не говоря уже о папе Пасхалии. Мы проливали кровь и свою, и чужую вовсе не для того, чтобы плодами наших побед воспользовался Констнтинополь.

– Понимаю, – задумчиво произнес Боэмунд.

– Конечно, вы все принесли оммаж императору Алексею, но еще раньше вы дали клятву Богу, и освободить от этого обета вас не может ни государь, ни даже святая матерь церковь.

– Значит, я могу рассчитывать на твою поддержку, Даимберт? – прямо спросил.

– Архиепископ может многое, но патриарх Иерусалимский – еще больше, надеюсь, что ты это понимаешь, Боэмунд.

– Я сделаю все от меня зависящее, чтобы Иерусалим обрел, наконец, достойного патриарха, способного оберегать не только Гроб Господень, но и интересы его доблестных защитников.

– Мы думаем с тобой сходно, Боэмунд, – ласково улыбнулся собеседнику Даимберт. – И это вселяет в мое сердце надежду.


Благородный Раймунд с трудом сдерживал рвущийся из груди гнев, ибо пролиться этому гневу пришлось бы на повинную голову Даимберта, который был не только архиепископом города Пизы, но еще и папским легатом. Ссориться с Пасхалием, совсем недавно сменившим на многотрудном поприще ушедшего в мир иной Урбана, Сен-Жиллю не хотелось. По слухам, новый папа обладал твердым характером и намеревался продолжать политику своего предшественника в отношениях с государями. Граф Тулузский, безусловно, готов был поддержать святую церковь, когда она боролась с королем Филиппом или императором Генрихом, ущемлявших права не только святого престола, но и своих вассалов, но он полагал, что чрезмерное вмешательство клириков в мирские дела не сулит ничего хорошего христианскому миру. Богу богово, а кесарю кесарево. Не нами это сказано, не нам этот принцип менять.

Архиепископ Даимберт охотно признал свою вину. При этом он ссылался на благородного Боэмунда якобы введшего его в заблуждение. Граф Антиохийский утверждал, что византийцы лютые враги христианского воинства и тайные пособники их врагов сельджуков. О том, что Латтакия принадлежит графу Тулузскому, архиепископ узнал только вчера и тут же поспешил увести пизанский флот из гавани. Флот Даимберта действительно ушел из Латтакии в порт Святого Симеона, но рассеянные пизанцы почему-то забыли вернуть имущество и ценности, награбленные у местных обывателей, хотя устами своего вождя признали, что сделали это не по злобе, не из жадности, а исключительно по ошибке.

– Могло быть и хуже, – попробовал утешить Раймунда шевалье де Сент-Омер, но понимания не встретил. Положение графа Тулузского в чужой земле становилось все более шатким, и он не мог этого не понимать. К сожалению, об этом стали догадываться и вассалы. И не только догадываться, но и делать выводы. Первым от благородного Раймунда сбежал Бернар де Сен-Валье, о чем граф, к слову, нисколько не жалел. А вот переход на сторону Готфрида Бульонского шевалье де Картенеля Сен-Жилль воспринял крайне болезненно. Благородного Годемара он числил едва ли не самым преданным из своих вассалов. Но неудачи, сыплющиеся на голову сюзерена, способны поколебать даже самые верные сердца.

– По слухам, Боэмунд собирается в Иерусалим вместе с архиепископом, дабы поклониться Гробу Господню, – заметил словно бы между прочим шевалье де Пейн. – Думаю, что в ближайшие месяцы мы сможем спать спокойно.

– Вот именно – спать! – Раймунд с такой силой трахнул кулаком по столу, что кубок итальянской работы, забытый во дворце слугами Боэмунда, подпрыгнул и опрокинулся. К счастью, кубок был пуст, и ни капли вина не пролилось на шерстяные шоссы расстроенного неудачами Сен-Жилля.

– Мне понравился Ливан, – произнес спокойно Сент-Омер, словно бы не заметивший вспышки графа. – А Триполи считается самым богатым городом побережья, богаче Антиохии, не говоря уже об Иерусалиме.

– И укреплена она не хуже, – дополнил умного шевалье граф Серданский.

– Вот я и говорю, – продолжил свою мысль Годфруа, – нам нужен могущественный союзник, обладающий флотом и армией.

– Ты каирского халифа имеешь в виду? – засмеялся легкомысленный Гильом.

– Нет, – покачал головой Сент-Омер. – Алексея Комнина. В конце концов, Боэмунд Тарентский, Готфрид Бульонский, не говоря уже о молодом Болдуине, затаившемся в Эдессе, – самозванцы. А местные христиане считают своим законным государем Алексея Комнина. Они помогали нам только потому, что считали нас его вассалами, как только сирийцы, греки и армяне поймут, что это не так, их отношение к крестоносцам изменится.

– Хочешь сказать, что нас ждет война не только с сарацинами, но и с Византией? – нахмурился граф Серданский.

– Ты читаешь мои мысли, благородный Гильом, – горько усмехнулся Сент-Омер. – Или ты думаешь, что басилевс уступит нам без боя земли, которые он считает своими? И не без оснований, между прочим.

Благородный Раймунд, поначалу с раздражением слушавший рассудительного шевалье, постепенно успокаивался. Ход мыслей благородного Годфруа показался ему интересным. Война крестоносцев с Византией в нынешней ситуации обернулась бы катастрофой для всего христианского мира. Это понимают если не все, то многие. Но, пожалуй, только один человек способен ее предотвратить, и этот человек – граф Тулузский. В конце концов, почему бы благородному Раймунду не стать легатом Алексея Комнина на землях, отвоеванных у сельджуков и арабов? Подобный статус сразу же возвысит его над Готфридом и Боэмундом, а поддержка византийского флота не будет лишней при завоевании Триполи.

– Я отправляюсь в Константинополь, – возвестил своим соратникам Сен-Жилль. – Сент-Омер поедет со мной. Латтакию я поручаю тебе, граф Серданский. Надеюсь, ты сумеешь удержать ее до моего возвращения. Я еще не сказал своего последнего слова, шевалье.


Годемар де Картенель чувствовал себя не слишком уютно в окружении лотарингских баронов и рыцарей. И хотя ему грех было жаловаться на Готфрида Бульонского, все же в свите правителя Иерусалима шевалье был чужаком. Именно в силу этой причины Годемар решил добиться расположения Венцелина фон Рюстова, и с его помощью войти в доверие к воинственному нурману Танкреду, уже успевшему прибрать к рукам город Наблус и объявившего себя при полном попустительстве Готфрида Бульонского графом Галилейским. Земли вокруг города Иерусалима имелось с избытком, богатых городов тоже хватало, но, к сожалению, в них стояли арабские гарнизоны, не желавшие уходить из Палестины без драки. Положение осложнялось еще и тем, что Защитник Гроба Господня имел под рукой очень ограниченные силы. Двести рыцарей и две тысячи сержантов – этого было слишком мало для того, чтобы чувствовать себя хозяином окрестных земель. Без поддержки благородного Танкреда Готфрид Бульонский не рискнул бы нос высунуть из завоеванного города. Впрочем, силы нурманов тоже были невелики. Многие рыцари и сержанты вернулись в Антиохию, казавшуюся им куда более лакомым куском, чем пропеченная солнцем Палестина. С отъездом же герцогов Фландрского и Нормандского на родину и уходом из Иерусалима провансальцев, положение оставшихся в чужом краю крестоносцев становилось все более незавидным. В Аскалоне находился очень сильный арабский гарнизон. Но главной угрозой для нарождающегося королевства являлась Хайфа, богатый портовый город, ставший базой для фатимидского флота. Взятие Хайфы обезопасило бы морские пути и облегчило подвоз продовольствия в Иерусалим. Но для того, чтобы овладеть этим крупным центром средиземноморской торговли, требовался флот, способный на море противостоять Фатимидам. К сожалению, ни у Готфрида Бульонского, ни у Танкреда не было галер, как не было и мастеров, способных их построить в короткие сроки. Конечно, в Яффу прорывались отчаянные торговцы вроде Корчаги, но их оказалось слишком мало, чтобы удовлетворить нужды крестоносцев. Господство на море становилось для Защитника Гроба Господня не менее важной задачей, чем господство на суше. Палестина многое могла дать миру, но и сама нуждалась в притоке товаров. Взять хотя бы горностаевый мех, который Корчага обещал доставить в Иерусалим. Бернар де Сен-Валье, взявший на себя функции посредника, клялся и божился, что рус сдержит слово, но время шло, а мех для королевской мантии так оставался голубой мечтой благородного Годемара. А между тем в Иерусалим пришла зима, куда более мягкая, чем в Европе, но, тем не менее, принесшая с собой массу неудобств. Сложенные из камня дома плохо держали тепло, а дров в окрестностях Иерусалима не хватало. Шевалье Картенель и сам готов был отдать любые деньги за мех пушного зверя, только бы избавиться от озноба, преследующего его и ночью и днем. Благородный Бернар старому приятелю сочувствовал и даже разжег к его приходу жаровню, но расставаться со своим пелиссоном, подбитым мехом куницы, в угоду шевалье де Картенелю не собирался. Годемару оставалось только завидовать домочадцам Венцелина, у которого даже сержанты щеголяли в мехах, к великой зависти благородных мужей. Картенель вынужден был ходить в гамбезоне, поскольку его пелиссон за время похода пришел в полную негодность, что, конечно же, не могло не отразиться на настроении шевалье.

– Как здоровье благородного Этьена? – спросил Годемар у Бернара, протягивая озябшие руки к огню.

Гранье был тяжело ранен в битве при Аскалоне и, наверное, давно бы отдал богу душу, если бы не искусство Марьицы, буквально вытащившей Этьена с того света.

– Шевалье тоскует о жене, – вздохнул Бернар. – Венцелин ищет подходящее судно, чтобы морем перевезти Гранье в Антиохию, ибо путешествия по суши тот, скорее всего, не переживет.

– А что вообще удерживает твоего руса в Иерусалиме? – нахмурился Годемар. – Золота у него, по слухам, столько, что хватит на всю оставшуюся жизнь.

– Скорее всего – Марьица, ей путь домой заказан.

– Почему? – удивился Картенель.

– Откуда же мне знать, – развел руками Бернар и тут же одарил гостя ослепительной улыбкой: – А ведь у меня для тебя есть сюрприз, Годемар.

И не успел Картенель глазом моргнуть, как на пороге возник сержант с целым ворохом драгоценных соболиных и горностаевых шкурок. От их вида у шевалье даже дух перехватило.

– Сам выбирал, – усмехнулся Бернар. – Мех качественный, можешь не сомневаться. Аж из самой Мангазеи. Я буквально ноги отбил, уговаривая Синягу, уступить мне товар подешевле. Сам понимаешь, у биармца недостатка в покупателях не будет. А Венцелин выторговал у него коч за очень большие деньги.

– Какой еще коч? – не понял Картенель, не отводивший глаз от драгоценных шкурок.

– Галера, способная плавать даже во льдах, – пояснил словоохотливый Бернар. – Этот Синяга истинный гипербореец.

– А зачем Венцелину понадобилась галера?

– Я же тебе сказал, рус хочет переправить Этьена к жене, а кочи биармцев самые быстроходные суда в мире, они легко оставляют за кормой даже боевые нурманские кнорры.

Картенель не без оснований считал Бернара полным профаном в морском деле, себя в знатоках он тоже не числил, а вот что касается Венцелина фон Рюстова, то, вероятно, этот человек знал, что и у кого он покупает. Рус успел прославиться среди крестоносцев не только доблестью, но и расчетливостью. В отличие от многих своих соратников по походу он не бросал деньги на ветер. Его дружина насчитывала уже более сотни хорошо вооруженных и обученных людей. Какие цели преследует этот человек, Годемар мог только догадываться, ибо обычно говорливый Бернар сразу же умолкал, как дело заходило о планах Венцелина.

– Есть у меня на примете один мастер, – сказал Сен-Валье, – его Андроником зовут. Он то ли армянин, то ли сириец. Пелиссон он тебе сошьет всем на загляденье. Его дом в ста шагах отсюда.

Расторопный Андроник, круглый и жирный как головка сыра, встретил благородных шевалье в дверях собственного дома. Судя по насмешливым глазам, этот человек отличался не только расторопностью, но и умом. А также умением угождать сильным мира сего.

– Это правда, – подтвердил догадку Картенеля Бернар. – Андроник сумел войти в доверие ко многим влиятельным людям, включая даже патриарха Арнульфа.

Дом портного Андроника был куда как хорош, и вероятно сирийцу пришлось приложить немало усилий, чтобы сохранить его за собой. Причем Андроник, к удивлению Картенеля, не скрывал своего богатства, наоборот выставлял его напоказ, вводя в соблазн людей, склонных к насилию.

– Формально домом владеет Гундомар фон Майнц, – пояснил Бернар, – но несчастный рыцарь нуждается в уходе, и Андроник взвалил заботы о нем на свои плечи.

Сириец так долго расхваливал меха, принесенные Картенелем, словно собирался их продать благородным гостям.

– Какую материю выберет, шевалье, – сукно, лен, бархат или шелк?

– Шелк, – не очень любезно буркнул Годемар.

– В таком случае, прелагаю каирский, – склонился в поклоне Андроник.

У Картенеля разбежались глаза. Шелка таких ярких расцветок ему видеть не доводилось. А эти расшитые золотой нитью куски материи слепили непривычные к подобной роскоши глаза. Пелиссон считался парадной одеждой, благородные рыцари носили его по торжественным случаям, а потому всегда предпочитали облачаться в цвета собственного стяга. Картенелю приглянулся кусок зеленого шелка, расшитый золотыми птицами и причудливыми узорами, которые Андроник назвал арабскими буквами.

– У тебя хороший вкус, шевалье, – похвалил его портной. – Не изволь сомневаться, пелиссон будет готов в ближайшие дни. Во всяком случае, тебе будет чем удивить нурманов Боэмунда и пизанцев архиепископа Даимберта.

– А причем здесь Боэмунд? – удивился Картенель.

– Разве шевалье не знает, что папский легат и князь Антиохии с многочисленной свитой прибудут в Иерусалим через несколько дней?

– Зачем? – тупо удивился ошалевший от впечатлений Годемар.

– Дабы поклониться Гробу Господню.

Для королевской мантии Картенель выбрал бархат благородного багрового цвета. Причем сразу же предупредил осведомленного портного, что простит ему задержку с пелиссоном, но снимет с него три шкуры, если он опоздает с королевской мантией.

– Я выполню оба заказа точно в срок, шевалье. Для этого у меня хватит и сил и помощников.

– Хотел бы я знать, кто поставляет этому проходимцу столь ценные сведения, – задумчиво проговорил Картенель, выходя из гостеприимного дома. – В окружении Готфрида о приезде Болдуина еще не знают.

– Почтенный Андроник оказывает людям услуги разного рода, – криво усмехнулся Бернар. – В том числе и те, о которых не принято распространятся вслух.

– А что, благородные шевалье не могут сами добыть себе девок? – удивился Картенель.

– Речь идет не о рыцарях и сержантах, – пояснил Сен-Валье, – а о клириках самого высокого ранга. У высоких особ, принявших монашеский обет, бывают весьма своеобразные вкусы.

– Ты кого, собственно, имеешь в виду? – Картенель даже остановился, потрясенный откровениями старого приятеля.

– А ты не догадываешься?

До сих пор Годемар считал шевалье де Сен-Валье человеком легкомысленным и недалеким, но то ли он ошибся на его счет, то ли за Бернаром стояли очень умные и расчетливые люди, которые решили использовать Картенеля в своих целях.

– Тебе ведь нужен замок, благородный Годемар?

– Мне его уже обещали, – буркнул почти зло Картенель.

– А мне нужно и того меньше, – вздохнул благородный Бернар. – Часть пристани в порту Яффы и несколько домов в придачу.

От такой ничем не прикрытой наглости Годемар даже икнул. Вот вам и простодушный Сен-Валье. Пристань в порту Яффы – это же золотое дно, не говоря уже о хранилищах для товаров. Через год-два византийские и европейские купцы будут платить бешеные деньги, чтобы пристать к благословенной земле. А паломники! Они уже сейчас потянулись в Иерусалим, готовые щедро отблагодарить за гостеприимство.

– Замок проси между Яффой и Иерусалимом, – продолжал наставлять ошеломленного друга Сен-Валье. – Паломникам и купцам потребуется защита от местных разбойников.

– А если Готфрид мне откажет?

– Даимберт даст, – неожиданно жестко произнес Бернар. – В обмен на патриарший престол, который мы с тобой поднесем ему на блюдечке.

Картенеля даже пот прошиб от перспектив, открывшихся его взору. Конечно, архиепископ Пизы приезжает в Иерусалим неспроста. Видимо, он уже успел заручиться поддержкой папы Пасхалия и графа Боэмунда. Что, между прочим, отнюдь не гарантирует ему успех. У Арнульфа де Роола среди крестоносцев немало сторонников. Кроме того, Роола почти наверняка поддержит Готфрид Бульонский, которому не нужен сильный человек на патриаршем престоле. А с Арнульфом Защитник Гроба Господня уже нашел общий язык. Если лотарингцы узнают, что шевалье де Картенель предал их интересы, Годемару не поздоровится. Убьют еще, пожалуй. Речь-то идет не о замке, а о королевстве, пусть и существующем пока что в зачаточном состоянии, но вокруг которого уже развернулась нешуточная борьба.

– Сколько я тебе должен за меха, – спросил Картенель севшим от волнения голосом.

– Это подарок от меня и моих щедрых друзей, – усмехнулся Бернар. – Бери, Годемар, – не прогадаешь!

– А имена этих друзей ты можешь назвать, шевалье?

– Одного, пожалуй, назову, – неуверенно отозвался Бернар.

– Неужели Венцелин? – опередил его новым вопросом Картенель.

– Ролан де Бове.

Благородный Годемар удивился. Он видел благородного Ролана несколько раз в доме фон Рюстова. Шевалье де Бове слыл среди крестоносцев искусным бойцом, но это, пожалуй, и все, что Картенель о нем знал. Неужели этот юнец, которому еще и двадцати пяти лет не исполнилось, держит в своих руках нить интриги, способной на долгие годы определить судьбу Иерусалимского королевства? Или за ним стоит кто-то еще, неизвестный не только Картенелю, но и Бернару де Сен-Валье? В любом случае следует крепко подумать, прежде чем пускаться в авантюру, чреватую большими неприятностями, а возможно и смертью.


Горностаевая мантия, поднесенная благородным Годемаром Защитнику Гроба Господня, вызвала большой переполох среди лотарингцев. Растерялся даже Готфрид Бульонский, никогда не питавший склонности к роскоши ни в одежде, ни в быту. Ел он обычно то, что готовили его не слишком даровитые повара, спал в походной постели, и если кольчугу он время от времени снимал, то гамбезон, одевавшийся под нее, практически никогда. Словом, выглядел благородный Готфрид совсем не по-королевски, чем отличался в невыгодную сторону даже от своих баронов. Не говоря уже о красавчике Танкреде, не упускавшего случая пустить пыль в глаза и ближним и дальним. Конечно, три года войны не могли не наложить своего отпечатка на многих крестоносцев, и Готфрид не был в этом ряду исключением, но война подходила к концу, и правителю Иерусалима следовало подумать о впечатлении, которое он производит на окружающих. Так, во всяком случае, полагал шевалье де Водемон, и этим своим мнением он не замедлил поделиться с сюзереном.

– Завтра в Иерусалим приезжают Боэмунд Антиохийский и архиепископ Даимберт, – напомнил присутствующим благородный Андре. – Думаю, нам следует сразу же дать понять этим бесспорно влиятельным людям, что в Палестине уже есть власть, как светская, так и духовная.

Водемона тут же поддержали молодой барон Рауль де Музон и старый граф Рено де Туле, к мнению которых Готфрид прислушивался. Благородный Андре собственноручно набросил на широкие плечи Бульонского горностаевую мантию. Эффект превзошел все ожидания. Готфрид хоть слыл доблестным воителем, представительной внешностью не отличался. Он был невысок ростом, сутуловат, длиннорук и коротконог. Но мантия скрыла его недостатки, и перед изумленными лотарингцами вдруг предстал истинный государь, поражающий взгляд неподдельным величием.

– Хоть сейчас под венец! – усмехнулся Картенель, довольный произведенным эффектом.

Готфрид слегка смутился и вяло махнул рукой в сторону любезного шевалье. Этот жест можно было расценивать по-разному – и как протест, и как знак согласия. Водемона больше устроил второй вариант, о чем он и сообщил Картенелю.

– Я рассчитываю на твою помощь, благородный Годемар.

– Больно уж дама попалась капризная, – поморщился провансалец. – Но я делаю все, что могу. Рано или поздно, мы сломим ее упрямство. Время терпит, благородный Андре.

Водемон был настроен куда менее оптимистично. Приезд папского легата мог многое изменить в Иерусалиме, и в окружении Готфрида Бульонского это хорошо понимали. Хотя сама встреча высоких особ прошла в обстановке теплой и дружеской. Защитник Гроба Господня, облаченный в горностаевую мантию, смотрелся истинным королем. Да и патриарх Арнульф тоже не ударил в грязь лицом, и встретил посланца папы Пасхалия во всем блеске обретенной патриаршей славы. Даимберту и Боэмунду уже при первой встрече указали место, которое впредь им надлежит занимать в Иерусалиме, а пизанец и нурман были слишком искушенными людьми, чтобы этого не понять. Впрочем, холодный прием отнюдь не отрезвил опьяненного призраком власти Даимберта, о чем он не замедлил сообщить своему неискреннему союзнику. Благородный Боэмунд оказался в довольно сложном положении, поскольку в его планы не входила ссора с Готфридом Бульонским. И уж тем более ему не хотелось огорчать своего племянника Танкреда, который наотрез отказался поддерживать Даимберта. Граф Галилейский не без оснований считал себя вторым человеком в Палестине, а потому намерение Даимберта, превратить Иерусалим и прилегающие к нему земли в церковную вотчину, не вызвали в нем ни малейшего энтузиазма.

– Готфрид уже показал себя опытным полководцем, за него горой встанут все бароны и рыцари, прошедшие с ним кровавый путь от Константинополя до Иерусалима. Воля твоя дядя, но затевать междоусобную войну в нынешней ситуации – чистое безумие.

– О войне никто даже не помышляет, – упокоил племянника граф Антиохийский, с интересом разглядывая стены дворца украшенные причудливой арабской вязью. – Это письмена?

– Строки из «Корана», – подтвердил Танкред, – священной книги мусульман.

– Ты читаешь по-арабски? – удивился Боэмунд.

– Мне их перевел Венцелин фон Рюстов, ты его должен помнить, дядя.

– Даровитый человек, – задумчиво проговорил Боэмунд.

В сущности, графу Антиохийскому было все равно, кто будет править Иерусалимом. Пусть Годфрид и Даимберт сами решают вопрос о власти. Однако он обещал архиепископу патриарший престол в обмен на еще не оказанную услугу и не собирался отказываться от своих намерений.

– Мне мешает не Готфрид, а Арнульф, – сказал он племяннику. – Надеюсь, ты не собираешься вставлять мне палки в колеса?

– Старый развратник, – процедил сквозь зубы Танкред.

Именно Танкред свел благородного Боэмунда с шевалье де Картенелем, ловким малым лет тридцати, с холодными синими глазами и худым лицом аскета. Впрочем, внешность очень часто бывает обманчивой. Благородный Годемар оказался человеком охочим до почестей и материальных благ. Во всяком случае, плату с графа Антиохийского он запросил немалую.

– Замок, положим, ты заслужил своею доблестью, благородный Годемар, но пристань в Яффе, это уж слишком, – осудил жадного провансальца прижимистый нурман.

– Так ведь я прошу не всю пристань, а только ее часть, – резонно возразил Картенель. – Благородный Танкред вполне мог бы поделиться с товарищами по походу захваченной добычей. Пойми меня правильно, граф, я ведь не один, а мои союзники не склонны работать на чужой интерес даром.

– И как ты собираешься устранить Арнульфа? – нахмурился Боэмунд. – Мне не хотелось бы прибегать к насилию.

– Никто не собирается убивать патриарха, – ухмыльнулся Годемар. – Зачем же нам брать лишний грех на душу. Арнульф добровольно откажется от сана и уйдет в монастырь, дабы там, вдали от мирской суеты, выпросить у Бога прощение за все свои многочисленные прегрешения.

– Ты прямо маг и волшебник, шевалье, – покачал головой недоверчивый Боэмунд.

– В данном случае волшебник не я, а почтенный Андроник. Это он расставил для Арнульфа де Роола ловушку.

– Ну что же, благородный Годемар, я согласен с твоими условиями, – веско произнес князь Антиохийский. – Познакомь меня с даровитым магом.

Пухленький человечек с хитрыми как у лисенка глазками произвел на Боэмунда благоприятное впечатление. Ему даже показалось, что он видел этого пройдоху, но, к сожалению, память в этот раз подвела нурмана. Однако почтенный Андроник напомнил графу о не такой уж давней встрече:

– Это я принес тебе письмо от кузнеца Фируза, благородный Боэмунд.

– Ты служишь Самвелу! – хлопнул ладонью по колену нурман.

– Служил, – вздохнул печально Андроник. – Почтенный Самвел погиб в мечети Аль-Акса во время штурма. Мир его праху, это был истинный христианин. Его смерть сделала меня сиротой.

Андроник даже уронил слезу в кубок, поднесенный ему слугой. Боэмунд в его скорбь не поверил, но оценил умение лицемера пускать пыль в глаза. Такой действительно может быть полезен и своими знаниями, и абсолютной беспринципностью.

– А кому ты служишь сейчас, портной?

– Тебе, благородный Боэмунд, – склонился в поклоне Андроник. – Мне кажется, я могу быть тебе полезен не только здесь в Иерусалиме, но и в Антиохии.

Этот человек уже однажды помог Боэмунду овладеть богатым городом, и со стороны графа было бы не по-хозяйски отказываться от расторопного и осведомленного слуги. А иного хитроумный Самвел не стал бы держать в подручных.

– Я возьму тебя с собой, Андроник, если ты выполнишь взятые на себя обязательства.

– Можешь не сомневаться в моей преданности, благородный Боэмунд, – прижал ладонь к груди армянин. – Твой успех – это мой успех.

– Ты взял с меня большую плату, портной, – строго произнес граф. – И я очень надеюсь, что сшитое тобой патриаршее облачение придется впору моему другу Даимберту.

– На тебя, благородный Боэмунд, я готов работать почти даром, но мои союзники куда более корыстолюбивы, а я слишком мелкая сошка, чтобы перечить благородным шевалье.

Сумма, названная графом Антиохийским, показалась папскому легату чрезмерной. Как успел заметить Боэмунд, пизанцы вообще жадноваты, и Даимберт не был в ряду своих земляков исключением.

– Воля твоя, архиепископ, – пожал плечами нурман. – Видимо, не каждый клирик способен стать патриархом.

– А если Арнульф заупрямится, – поморщился Даимберт.

– Ты отлучишь его от церкви. Ибо содомия один из самых страшных грехов, порицаемых Создателем.

– Но ведь нужны свидетели?

– Если тебе мало меня, благородных Танкреда, Картенеля, Бове и Музона, то мы можем пригласить на ночную прогулку Готфрида Бульонского.

– Обойдемся без Защитника Гроба Господня, – криво усмехнулся Даимберт. – Ты получишь деньги благородный Боэмунд после того, как я отслужу первую службу в качестве патриарха Иерусалимского.

Арнульфа де Роола сгубила страсть к юному монаху и излишняя доверчивость. Люди оказались подлее, чем это мог себе представить бывший капеллан Роберта Нормандского, заплативший портному Андронику за скромность и молчание умопомрачительную сумму. Арнульф это понял в тот самый миг, когда открылась дверь в убежище, которое он считал надежным, и шесть пар глаз с интересом уставились на священнослужителя застывшего в позе малопочтенной и не оставляющий никаких сомнений в его греховности. Монашек что-то испуганно пискнул, пытаясь выразить протест, но сам Арнульф даже в этом неловком положении сохранил самообладание. Он не сразу опознал Даимберта и поначалу решил, что с него потребуют отступные. Увы, свидетелям его позора деньги были не нужны. Оправданий Арнульфа тоже никто слушать не стал. Да и какие могут быть в такой ситуации оправдания.

– Ваши условия? – выдохнул грешник, присаживаясь на край ложа, которое еще недавно сулило ему блаженство, а ныне жгло как раскаленная сковорода.

– Ты ведь человек разумный, Арнульф, – неожиданно мягко произнес Боэмунд, – а потому поймешь, что лучше быть аббатом в отдаленном монастыре, чем грешником, отлученным от церкви за деяние, противное человеческой природе.

Де Роол понял, что сопротивление бесполезно. Шесть свидетелей благородных кровей, это слишком много даже для патриарха. Арнульф вздохнул и вопросительно глянул на Даимберта:

– Будем считать, что меня подвело здоровье?

– Климат Палестины не для тебя, падре, – с готовностью подтвердил архиепископ. – Прискорбно, но это так.

Глава 3 Ловушка для нурмана.

Боэмунд сдержал слово и прихватил расторопного портного с собой. У графа Антиохийского были на армянина свои виды, и он не замедлил их обнародовать, бросив мимоходом, что не позволит столь даровитому человеку зарывать в землю свой талант.

– В конце концов, что такое барон для хитреца недавно спихнувшего с престола патриарха.

– Ты себя имеешь в виду, благородный Боэмунд?

– Нет, Андроник, – тебя, – усмехнулся граф. – Мне кажется, что прелюбодеяние грех не менее тяжелый, чем содомия.

– Найдется немало людей, благородный Боэмунд, которые оспорят твои слова, но среди них не будет скромного портного Андроника. Моя недостойная супруга сбежала с византийским лохагом десять лет тому назад, и с тех самых пор меня не оставляет надежда, что эта парочка рано или поздно будет гореть в аду.

– Ты злопамятный человек, армянин.

– Мой папа был сирийцем, а у сирийцев очень горячая кровь.

– К счастью, я никогда не был женат, – усмехнулся граф. – Но власть порой бывает не менее ревнива, чем любовь.

– И как зовут человека, к которому благородный Боэмунд ревнует красавицу Антиохию?

– Браво, Андроник, – засмеялся нурман. – Ты схватываешь мои мысли на лету. Его зовут барон Глеб де Руси. Ты с ним знаком?

– Серьезный соперник, – согласился Андроник. – Я видел благородного Глеба в Иерусалиме и даже был вхож в его дом. С черного входа, естественно. Портных не сажают за стол с благородными людьми.

– В рыцари я тебя посвящать не буду, армянин, но каноником при храме Святого Петра сделаю. Если, конечно, ты сумеешь мне угодить.

– Я выполню любой твой приказ, благородный Боэмунд. Однако моих скромных сил вряд ли хватит, чтобы одолеть могущественного барона.

– Не волнуйся, Андроник, – успокоил преданного слугу нурман. – Я не собираюсь убивать Глеба. Достаточно будет и того, что патриарх Даимберт отлучит его от церкви.

– Ты снял камень с моей души, граф. Я готов служить тебе верой и правдой.

– Мне нужен виконт Леон де Менг, – сказал негромко Боэмунд, склоняясь к портному. – По слухам, он скрывается в Константинополе. Виконта преследуют кредиторы. И защитить его кроме меня некому. Церковь отвернулась от человека, нарушившего обет, данный Богу, и бежавшего из Антиохии в трудный для воинов Христа час.

– Я найду виконта, – с готовностью кивнул Андроник. – Я много лет прожил в Константинополе, и для меня в этом городе нет тайн.

Антиохия тяжело перенесла две осады и штурм, число ее жителей сократилось на четверть, но жизнь брала свое, и город постепенно залечивал раны, нанесенные войной. Нурманы хоть и прибрали город к рукам, отобрав у законных хозяев лучшие дворцы и дома, однако не смогли изменить образ жизни, складывающийся веками. Справедливости ради надо сказать, что благородный Боэмунд покровительствовал ремесленникам и торговцам, железной рукой пресекая насилия, чинимые пришлыми франками. Да и сами крестоносцы потихоньку осознавали, что война уже закончилась и теперь им неизбежно придется встраиваться в мирную жизнь и находить общий язык со своими соседями. В городе, возведенном еще во времена Римской империи, царила атмосфера, чем-то неуловимо напоминавшая константинопольскую. Византийцы хоть и потеряли город несколько десятилетий тому назад, но оставили здесь неизгладимый след в виде храмов, общественных зданий и роскошных дворцов, принадлежавших некогда гордым патрикиям. Трактиры в Антиохии тоже были. И хотя сельджуки, принявшие ислам, осуждали потребление вина, это не мешало не только нукерам, но и знатным бекам время от времени посещать злачные места. Возможно, в силу этой причины вино в антиохийских трактирах продавали даже по ночам, чего никогда не делали в Константинополе. В столице Византии действовал строгий закон, запрещавший трактирщикам продавать горячительные напитки после восьми часов вечера. Конечно, закон обходили, но в случае оплошки виновнику грозило суровое наказание.

Этот трактир, расположенный в сотне шагов от храма Святого Петра, был едва ли не самым любимым местом отдохновения почтенного Андроника еще в ту пору, когда он был учеником портного Велизария, сурового фракийца, умевшего однако ладить с сильными мира сего. Именно от Велизария Андроник получил свои первые уроки и не только в портняжном мастерстве.

Андронику недолго пришлось скучать в одиночестве. Не успел он еще осушить первой кружки, как к нему подсел худощавый человек небольшого роста и малого достатка, если судить по одежке, изношенной до неприличия. Простодушный обыватель счел бы почтенного Никодима бродягой, но Андроник был на его счет куда более лестного мнения.

– Рад, что дождался тебя, рафик, – проговорил неожиданно низким голосом Никодим. – По-моему, ты слишком задержался в Иерусалиме.

– К сожалению, человек не всегда волен в своих поступках, – вздохнул Андроник. – Со смертью даиса Хусейна оборвались многие связи, и их следовало восстановить.

– Шейх Гассан, надо полагать, оценит твои старания, рафик, но протовестиарий Михаил тобою недоволен.

– Сожалею, что не смог угодить сиятельному мужу и приложу все усилия, чтобы заслужить его прощение.

Андроник знал Никодима вот уже около десятка лет. Этот невзрачный по виду человек был одним из самых даровитых сотрудников высокородного Афрания, комита схолы агентов достославного императора Алексея Комнина. За Никодимом числилось много сомнительных дел, но в его преданности басилевсу и протовестиарию Михаилу можно было не сомневаться.

– Константинополю мешает Боэмунд, – холодно произнес Никодим, – пока этот человек правит Антиохией, власть империи не сможет утвердиться не только в Северной Сирии, но и в Киликии.

Дело было, конечно, не только в благородном Боэмунде, но и в такаворе Малой Армении Татуле, человеке хитром и удачливом. Этот достойный представитель династии Рубекидов, изгнанных с Кавказа турками, сумел не только утвердиться в Сизе и Тарсе, но и прибрать к рукам значительную часть Киликии и Кападокии, некогда процветающих провинций Византийской империи, позднее попавших в руки сельджуков. Естественно в Константинополе спали и видели, как бы вернуть под императорскую длань если не Каппадокию, то хотя бы Киликию, благо главные враги басилевса, сельджуки, были уже изгнаны оттуда стараниями крестоносцев и такавора Татула. К сожалению, ни сам Татул, ни армянские князья отнюдь не торопились в объятия Алексея Комнина, предпочитая независимость отеческой заботе византийцев.

– По моим сведениям, такавор Армении уже успел установить дружеские отношения с бароном де Руси, чей замок находится на границе Северной Сирии и Киликии.

– Хороший замок? – полюбопытствовал Андроник.

– Арабы умеют строить, – криво усмехнулся Никодим. – К сожалению, сельджукский бек не проявил твердости и сдал приграничную твердыню крестоносцам, убоявшись голода и осады. Теперь этот замок называется Раш-Русильон, а его гарнизон составляют, по меньшей мере, полторы сотни человек.

– Скала льва русов, – перевел название замка Андроник. – Звучит многообещающе.

– Барон де Руси прибрал к рукам еще несколько замков и подчинил себе окрестные городки.

– Я это знаю, Никодим, – кивнул Андроник. – Успехи барона де Руси беспокоят не только Византию, но и нурмана Боэмунда. Он собирается устранить его руками иерусалимского патриарха Даимберта, обвинив в прелюбодеянии. Граф поручил мне найти Леона де Менга, который скрывается где-то в Константинополе, и я очень надеюсь на твою помощь, дорогой друг.

– Если Леон де Менг находится в Византии, то мы его найдем, – уверенно отозвался Никодим, – но это не решит всех наших проблем, Андроник.

– Боюсь, что их не решит и смерть Боэмунда, если ты на это намекаешь, нотарий. У нурманов появится новый вождь, который продолжит дело предшественника. Танкред ничем не лучше своего дяди.

– Императору Алексею Боэмунд нужен живым. Ты должен заманить графа Антиохийского в ловушку, и тогда у нурмана не останется иного выхода, как принять условия, продиктованные ему басилевсом.

– И как ты себе это представляешь?! – всплеснул руками Андроник. – У Боэмунда четыре сотни рыцарей и пять тысяч пеших и конных сержантов. Или император Алексей собирается направить в Северную Сирию целую армию?

– К сожалению, у нас нет под рукой достаточно сил, чтобы одолеть нурманов в битве, – вздохнул Никодим. – А из Европы в Константинополь хлынули тысячи новых авантюристов, узнавших об удаче первых крестоносцев. Открытое столкновение с франками в такой ситуации чревато гибелью.

– У империи, выходит, нет сил, чтобы одолеть Боэмунда, а у меня они есть, – горько усмехнулся Андроник. – Я что, по-твоему, командую армией?

– Протовестиарий Михаил полагал, что после смерти Хусейна Кахини именно ты станешь даисом Сирии.

– Шанс у меня есть, – не стал скрывать Андроник, – но мне предстоит сделать нелегкий выбор между халифом аль-Мустали и шейхом Гассаном, ибо былого единства среди исмаилитов уже нет.

– Зато ты всегда можешь рассчитывать на покровительство императора Алексея и его протовестиария, – заверил хитроумного рафика Никодим.

– Спасибо на добром слове, друг, – отсалютовал нотарию полной кружкой Андроник. – Передай сиятельному Михаилу, что я приложу все свои скромные силы для торжества правого дела.

– Я передам, рафик, можешь не сомневаться, – кивнул Никодим. – И помни – твои заслуги перед империей будут по достоинству оценены.

В щедрости византийского императора Андроник не сомневался. Но в данной ситуации его куда больше заботило мнение шейха Гассана о своей скромной персоне. Ибо если бывшему портному и суждено было назваться даисом, то только по слову Старца Горы, ставшего фактическим главой исмаилитов. Пока Гассан ибн Сулейман не заявлял о своем окончательном разрыве с каирским халифом, но все понимали, что рано или поздно это случится. Бузург-Умид не рискнул свидеться с Андроником в Антиохии, где хозяйничали нурманы. Латтакия, контролируемая провансальцами и византийцами, показалась ему более подходящим местом для тайного свидания. В последние годы бывший федави, руки которого были в крови по самые локти, стал побаиваться за свою жизнь. И к этому у него имелись серьезные основания. Впрочем, исмаилиты давно и прочно обосновались в портовом городе и имели здесь целую сеть своих агентов и просто доброжелателей. Во всяком случае, Бузург-Умид пригласил Андроника не в таверну, а в довольно приличный по местным меркам дом, принадлежавший сирийскому купцу, числившемуся пока что лазиком исмаилитов, но в будущем рассчитывающим, видимо, на куда более солидное положение. Иначе с чего бы это он окружил воистину царской заботой почтенного Бузург-Умида. Стол, к которому пригласили Андроника, ломился от блюд, хотя перс никогда не слыл обжорой.

– Шейх Гассан поручил мне духовное руководство орденом в Сирии, Палестине и Ливане, – начал с главного Бузург-Умид. – Он назначил меня кади этих земель.

– Да продлятся вечно дни сиятельного сына Сулеймана, – молитвенно сложил руки на груди Андроник, – он сделал правильный выбор.

Бузург-Умид был недоволен положением дел в Палестине и не скрыл этого от рафика. По его мнению, Андроник проводил время в постыдной праздности и не сумел объединить вокруг себя растерявшихся после оглушительного поражения исмаилитов.

– Воля твоя, кади, – обиженно проговорил рафик, – но наши дела в Палестине не так уж плохи. Нам с Русланом удалось прибрать к рукам часть пристани в порту Яффы и почти целый квартал в городе. Кроме того, мы контролируем замок, расположенный между портом и Иерусалимом. По-твоему, этого мало?

– Тогда почему ты не продолжил столь удачно начатое дело? – нахмурился Бузург-Умид.

– Во-первых, у меня появилась твердая уверенность, что Ролан де Бове справиться в Палестине и без меня, а во-вторых, я не мог упустить возможности поправить наши дела здесь, в Северной Сирии.

– Боюсь, ты переоценил свои силы, почтенный Андроник, вряд ли нурманы позволят тебе вволю порезвиться на землях, которые они уже считают своими.

– Боэмунд – крупная фигура, – согласился рафик с Бузург-Умидом. – Но он не вечен.

– Ты собираешься его устранить? – насмешливо прищурился кади.

– Мои замыслы идут дальше, почтенный Бузург-Умид, но мне нужна твоя помощь, ибо сам я всего лишь песчинка на ступнях Аллаха, бессильная и безгласная.

– Не прибедняйся, Андроник, – засмеялся кади. – Я ведь знаю, что ты метишь на место Кахини.

– Не мне судить о своих достоинствах, почтенный Бузург-Умид, – печально вздохнул рафик. – Но я готов служить шейху Гассану не только в ранге даиса, но даже в ранге осла. Если на то будет его и твоя воля.

– Ближе к делу, Андроник, в твоей преданности нашему общему делу никто не сомневается.

Бывший портной излагал свой план подробно и обстоятельно, сумев-таки заинтересовать самоуверенного Бузург-Умида. Подручный шейха Гассана, то и дело поглаживал холеную бородку и время от времени даже крякал от удовольствия.

– Вряд ли нам удастся прибрать к рукам Антиохию, но два приграничных замка это тоже не плохо, – задумчиво проговорил Бузург-Умид. – Как они называются?

– Раш-Русильон и Ульбаш, – с готовностью подсказал.

– Если мне не изменяет память, Ульбаш стережет дорогу, ведущую к Халебу?

– Ты как всегда прав, кади, – склонил голову Андроник. – Было бы совсем неплохо, если бы эмир Ридван потревожил его обитателей. Барон де Руси не оставит бесчинств халебцев без внимания, чем значительно облегчит нашу задачу.

– А ты уверен, что сумеешь справиться с бароном, даже после гибели или пленения Боэмунда?

– Возможно, у барона де Руси нет врагов среди крестоносцев, зато завистников в избытке. Как только Леон де Менг появится в Иерусалиме, участь Глеба будет решена. Поверь мне на слово, кади. Патриарх Даимберт не выпустит столь ценную добычу из своих рук. Вот тогда и пробьет час Ролана де Бове, который предложит помощь попавшему в беду барону. Мы получим два замка, не пролив ни капли крови, причем нурманам даже в голову не придет, что границы их графства контролируют исмаилиты.

– Мне нравится твой замысел, Андроник, – усмехнулся Бузург-Умид. – И если тебе удастся его осуществить, то быть тебе даисом Сирии по воле шейха Гассана.


Замок Раш-Русильон производил впечатление даже на искушенного человека. Построившие его арабские мастера сполна использовали выгоды местности, употребив для своей цели небольшое горное озеро с удивительно прохладной и чистой водой. Трудно сказать, каким образом им удалось возвести столь грандиозное сооружение на небольшом островке. Не исключено, что они сначала построили замок в котловине, а уж потом заполнили ее водой. Внешние стены Русильона были сложены из обтесанных камней и в высоту достигали пятнадцати метров, четыре башни располагались по углам, а пятая, приворотная, к которой вел подъемный мост, чуть выступала вперед, утопая в воде. Над внешней стеной возвышалась внутренняя, достигавшая по прикидкам наблюдателей двадцати метров. И уже за этой искусственной преградой громоздился четырехугольный донжон, царапавший небо своей плоской крышей. Замок Раш-Русильон стерег дорогу, ведущую к городу Марашу, расположенному в Киликии, и в силу этой причины благородный Боэмунд не мог его миновать. Дабы не вызывать подозрения у хозяина в недобрых намерениях, граф Антиохийский направился в замок с небольшой свитой в двадцать человек, состоящей в основном из рыцарей и сержантов. Единственным гражданским лицом в окружении благородного Боэмунда был почтенный Андроник, которого нурман представил хозяину замка как портного и толмача.

– К сожалению, я не знаю ни слова по-гречески, – развел руками, затянутыми в кожаные перчатки, Боэмунд, – не говоря уже об армянском и тюркском. Не все обладают твоими талантами, благородный Глеб.

Изнутри замок выглядел не менее внушительно, чем снаружи. На довольно обширном пространстве между внутренней и внешней стеной размещались хозяйственные постройки – конюшни на добрую сотню лошадей и хлев, тоже не пустующий. Запах здесь был соответствующий, но Боэмунд, с интересом разглядывающий галерею, бруствер и зубцы на стене, не обратил на это никакого внимания.

– А сено для лошадей ты где берешь? – спросил он Глеба.

– В долине, – пожал плечами Лузарш. – Здесь удивительно сочная трава.

Проход во внутренней стене перегораживали две стальных решетки. Их, разумеется, подняли, дабы пропустить гостей. Но во внутренний двор Боэмунд и его свита вступили уже пешими. Кроме огромного донжона, здесь располагалось внушительных размеров трехэтажное здание, чем-то напоминающее римское палаццо. Окна палаццо были забраны стеклом, причем не маленькими кругляшками, как это принято в Италии, а довольно большими прямоугольниками, пропускающими внутрь, надо полагать, массу солнечного света. В донжоне, как сразу же сообразил Боэмунд, располагались сержанты и слуги, а палаццо предназначалось для барона и его семьи, поскольку именно туда благородный Глеб повел своих гостей.

– Нечто подобное я видел на Сицилии, – задумчиво проговорил граф Антиохийский, разглядывая украшенные мозаикой стены. – Арабские князья умеют устраиваться в жизни, куда лучше нас европейцев.

– Ты еще не видел мой бассейн с проточной водой, благородный Боэмунд, – усмехнулся Глеб.

– И чем же знаменит твой бассейн, барон?

– Тем, что излечил от подагры каноника Фрумольда и помог зарубцеваться ране Этьена де Гранье.

Бассейн занимал почти половину первого этажа палаццо. Боэмунд с опаской смотрел на бурлящую воду, не рискуя прикоснуться к ней рукой. Замешательства графа вызвало улыбку на губах барона де Руси:

– Вода в бассейне действительно горячая, но до точки кипения ей далеко. А бурлит она из-за фонтанчиков, которые бьют на дне. Вы можете смыть с себя дорожную пыль, благородные шевалье, пока мои слуги готовят для вас ужин.

Первым в горячую воду вошел почтенный Андроник и даже взвизгнул от удовольствия, насмешив до икоты благородного Боэмунда. Впрочем, граф не замедлил воспользоваться любезным предложением хозяина и прыгнул в воду прямо с бортика. Бассейн был довольно глубок, во всяком случае, нурман не понес никакого ущерба. А вода действительно была горячей, как и предупреждал барон.

– Мне приходилось прежде слышать о целебных свойствах горных источников, – сказал Андроник, подплывая к Боэмунду, – но пользуюсь я ими впервые в жизни. Это даже лучше, чем серные бани Багдада.

– А тебе случалось бывать в Багдаде, почтенный Андроник, – прищурился в его сторону Боэмунд.

– Я объехал полмира вместе с Самвелом, – вздохнул армянин. – Боже, какие красавицы ублажали нас в Каире. Черные, как сама ночь.

– Шутишь? – не поверил благородный Ричард Ле Гуин, дальний родственник и близкий друг Боэмунда.

– Мы возлежали на роскошных ложах, запах цветов кружил нам головы, а руки красавиц ласкали наши тела. Ты видел танец живота, шевалье?

– Ты хочешь сказать, что живот пляшет отдельно от тела? – удивился Ричард.

– Нет, шевалье, танцует женщина, прекрасная как вечерняя заря, а ее движения способны разбудить безумную страсть даже в одряхлевшем от старости мужчине.

– Ты разбудил мое любопытство, Андроник, – засмеялся Ричард. – Каир отныне станет моей путеводной звездой.

Перед ужином гостей приветствовала хозяйка. Во всяком случае, именно так назвал Адель де Менг благородный Боэмунд, вызвав тем самым некоторое замешательство среди шевалье. С другой стороны, как еще мог назвать граф Антиохийский женщину, родившую барону де Руси сына? К слову сказать, младенца, довольно крупного и крепкого на вид, благородная Адель держала на руках. По всем законам этот малый был бастардом, но если Лузарш признал его законным сыном, то значит быть по сему.

– И как зовут твоего сына, благородный Глеб?

– Владислав, я назвал его в честь своего отца.

Ужин прошел в непринужденной обстановке. Гвидо де Шамбли рассказал нурманам несколько забавных охотничьих историй, вывезенных им из далекой Франции. Больше всех над его рассказами смеялся почтенный Андроник, которого все-таки пригласили к ужину, хотя и усадили в самом конце стола среди сержантов. Рафик с удивлением обнаружил, что в дружине барона большинство составляют отнюдь не франки, а русы, выходцы из далекого Константинополя. Все они участвовали в освобождении Гроба Господня, но в их приверженности христианской вере у Андроника были большие сомнения.

– Русы почитают Христа, хотя и своих богов не забывают, – спокойно отозвался на его вопрос сержант с вполне христианским именем Василий.

– Выходит, ты не веришь в божественную природу Иисуса? – уточнил настырный рафик.

– Не мне судить, почтенный, – пожал плечами светловолосый и синеглазый рус. – А зовут меня не Василий, а Вузлев, впрочем, это, кажется, одно и тоже.

Андронику и прежде приходилось сталкиваться с русами, но в основном это были торговцы, люди степенные и слов на ветер не бросающие. Вузлев принадлежал к другой породе людей, его отец был варангом, дед витязем, служившим Тьмутараканским князьям.

– А зачем ты отправился в крестовый поход?

– Захотелось мир посмотреть и себя показать, – пожал широкими плечами Вузлев-Василий.

Андронику ничего другого не оставалось, как только руками развести. Все они, в сущности, были искателями добычи и приключений – и франки, и русы, и нурманы. А потому не будет в Сирии, Палестине и Кападокии покоя, пока эти люди топчут родную для Андроника землю.

Барону де Руси не понравился замысел Болдуина в отношении Мараша. По его мнению, нурманам не следовало затевать войну с христианской Арменией, ибо такавор Талак готов заключить союз с крестоносцами против сельджуков. Разговор этот происходил в покоях барона сразу после ужина и присутствовал при нем только почтенный Андроник. Зачем Боэмунд привел с собой этого кругленького и скользкого человечка, Глеб не понял, но возражать против причуды гостя не стал. Пока что Андроник тихо сидел в углу и с интересом разглядывал стены, обшитые ливанским кедром.

– Мне не нужен Мараш, но об истинной цели моего похода объявлять еще рано, – прояснил свою позицию Боэмунд и протянул барону свернутый в трубку кусок пергамента: – Прочти вот это.

Письмо было написано по-гречески, так что Глеб без труда разобрался в его содержании. Христиане Милитены молили благородного Боэмунда о помощи, обещая ему поддержку и живой силой и продовольствием в борьбе с эмиром Гази Гюлюштекином.

– Если нам удастся закрепиться на Анатолийском плато, то не багдадский халиф будет грозить нам войною, а мы ему.

– А сил у тебя хватит, благородный Боэмунд?

– Против эмира Гази хватит, – твердо произнес нурман, – но если к нему на помощь придет эмир Ридван, то у нас возникнут большие трудности. Именно поэтому, благородный Глеб, я прошу тебя о помощи. Ты разоришь окрестности Халеба и тем самым отвлечешь на себя внимание Ридвана.

– Риск, – покачал головой Лузарш, пристально при этом глядя на Андроника.

– У тебя за спиной будет замок Ульбаш, – напомнил Боэмунд. – Ты всегда сможешь укрыться за его стенами.

– Я не о себе говорю, а о тебе, благородный Боэмунд. Почему бы тебе не заручиться поддержкой Болдуина Эдесского?

– Нет, барон, – засмеялся нурман, – я и с тобой не хочу делиться своей удачей, а уж тем более с Бульонскими. Старший из них прибирает к рукам город за городом в Палестине и, по слухам, собирается жениться на византийской принцессе, дабы оспаривать власть у самого басилевса, а младший того и гляди захватит Багдад и объявит себя султаном.

– О какой принцессе идет речь? – насторожился Глеб.

– О правнучке Константина Монамаха, – пояснил услужливый Андроник, – той самой, что была замужем за Львом Диогеном. По слухам, в Константинополе очень озабочены планами благородного Готфрида.

– Интересно знать, – усмехнулся Лузарш, – откуда портной и толмач так хорошо осведомлен о константинопольских делах?

– Андроник был близким другом почтенного Самвела, оказавшего мне лично немало услуг, – пояснил Боэмунд.

– Я видел тебя в Иерусалиме, – вспомнил вдруг Глеб.

– Это правда, – подтвердил охотно Андроник. – Я шил котту и пелисон для благородной Марьицы по просьбе Ролана де Бове.

– Ты искусный портной, – кивнул барон.

– Я всегда к твоим услугам, благородный Глеб, – склонился в низком поклоне Андроник.

– Так мы договорились, барон? – спросил нетерпеливый Боэмунд.

– Мне потребуется неделя, чтобы собрать своих людей и перебросить их в замок Ульбаш.

– Хорошо, – кивнул головой нурман. – А через двадцать дней я возьму Милитену. Как зовут наглого эмира, решившего оспаривать у меня власть над Анатолией?

– Гази Гюлюштекин, – с готовностью откликнулся Андроник.

– Тем хуже для него, – надменно бросил нурман и решительно поднялся с места. – Желаю тебе удачи, благородный Глеб.


Гонец догнал Боэмунда у стен Мараша, одного из самых больших и богатых городов Киликии. У графа Антиохийского появился соблазн взять город, благо правитель Мараша не выказал доблести и готов был заплатить любую сумму, только бы избавить обывателей от ужасов войны. Будь у Боэмунда в запасе хотя бы месяц, он прибрал бы к рукам Мараш, не готовый к долгой осаде. К сожалению, времени у нурмана не было. Барон де Руси уже покинул берега Оронта и вторгся в Южную Сирию, разоряя городки подвластные Ридвану. Если верить гонцу, то благородный Глеб наголову разбил двухтысячный отряд сельджуков, высланный ему навстречу, и теперь уверенно продвигался к Халебу.

– Чего доброго барон возьмет логово Ридвана раньше, чем мы подойдем к стенам Милитены, – пошутил Боэмунд. – Очень даровитый человек.

– Однако не лишенный недостатков, – напомнил нурману Андроник.

– Ты нашел Леона де Менга? – строго глянул на словоохотливого портного граф.

– Это нетрудно было сделать, благородный Боэмунд, – немедленно откликнулся портной. – Виконта видели в свите графа Тулузского, собирающегося возглавить новый крестовый поход.

– Какой еще поход? – удивился нурман.

– Европа потрясена вашими успехами, граф, тысячи и тысячи доблестных рыцарей, возмечтав о славе и добыче, волной хлынули в Константинополь. Император Алексей сделает все от него зависящее, чтобы как можно скорее переправить их через Босфор, дабы нетерпеливые воины Христовы не привели в запустение его земли.

Весть была неприятной, с какой стороны не посмотри. На протяжении всех этих лет в Сирию и Палестину прибыло немало паломников, но это были в основном одиночки, неспособные повлиять на расклад сил, сложившийся на Востоке. В данном же случае речь шла о новом походе, во главе которого стояли амбициозные люди, жаждущие не только добычи, но и новых земель. И уж конечно благородный Раймунд не упустит случая, чтобы направить усилия новых воинов Христа в нужную для себя сторону. Сен-Жилль грезит о большом королевстве, включающем в себя Ливан и Северную Сирию, и ради достижения этой цели он пойдет на сделку не только с дьяволом, но и с византийским басилевсом. Благородному Боэмунду следует поторопиться с захватом Милитены, в противном случае его просто выметут не только с Анатолийского плато, но и из долины Оронта.

Боэмунд взял с собой в поход четыреста пятьдесят рыцарей, три тысячи конных сержантов и две тысячи пеших туркополов, набранных из местных жителей и выполнявших в его войске вспомогательные функции. Христиане Милитены обещали прислать ему в помощь тысячу конных и три тысячи пеших воинов. Имея под рукой такую силу Боэмунд, по словам Андроника, вполне мог рассчитывать на скорую и оглушительную победу. Ибо под началом у эмира Гази Гюлюштекина имелось не более шести тысяч воинов, из которых только пятую часть составляли тяжелые кавалеристы, облаченные в кольчуги и панцири, а остальные либо вообще обходились без защитного снаряжения, либо носили кожаные нагрудники, лишь местами покрытые стальными пластинами. Как правило, легкие кавалеристы не выдерживали удара рыцарской конницы и рассыпались при первом же натиске. Если верить Андронику, то до появления крестоносцев сельджукские и арабские эмиры обходились тысячью редко двумя тысячами вооруженных гвардейцев, служивших за плату. Это были хорошо обученные бойцы, для которых служба эмирам и бекам являлась источником существования. Любой богатый и знатный сельджук мог набрать дружину и навязать приглянувшемуся городу свои условия. Бывали, конечно, случаи, когда горожане, недовольные правлением эмира, прогоняли его прочь, но тут же на его месте появлялся другой, еще более жестокий и жадный. Заставить эмиров объединиться могла только воля султана или внешняя угроза. До прихода крестоносцев такой угрозой для сирийских сельджуков был фатимидский Египет. Мамелюки каирского халифа частенько брали верх над объединенным войском сельджукских эмиров, пока те не догадались привлекать на свою сторону кочевые племена. Правда, если битва принимала тяжелый и кровопролитный характер, туркмены обычно разворачивали коней и уходили в родные кочевья. Ибо на войне их интересовала только добыча, а подчинялись они только своим вождям и старейшинам. Именно туркмены наряду с сирийцами и составляли легкую конницу, быструю, мобильную, но, к сожалению для эмиров, не слишком стойкую в битве.

Боэмунд с большим интересом слушал осведомленного Андроника, благо свободного времени у них было более чем достаточно. Пока никто не потревожил нурманов, стремительно продвигавшихся от Мараша к Милитене. Андроник, утверждавший, что знает Анатолийское плато как свои пять пальцев, ни разу не дал повода Боэмунду усомниться в своих способностях проводника. Нурманы за время этого беспримерного похода не испытывали ни голода, ни жажды. Боэмунд уже жалел, что взял с собой обоз и пехоту, которые сильно тормозили движение его армии. Андроник посоветовал ему посадить пехоту на телеги, а продовольствие или раздать конникам, или выбросить благо до Милитены осталось не более двух переходов. Граф Антиохийский последовал разумному совету, что позволило нурманам значительно увеличить скорость передвижения. Неприятность случилось, когда до города было рукой подать. Благородный Ричард Ле Гуин, обладавший острым зрением, уверял, что видит стены Милитены, проступающие сквозь утреннюю дымку, но как раз в этот момент на нурманов, только что выбравшихся из ущелья, обрушилась стена дождя. Ливень был такой силы, что в двух шагах ничего не было видно. Крестоносцы пришпорили коней и бесформенной лавиной ринулись к ближайшему лесу, мечтая укрыться под его сенью от потоков льющейся с неба воды. Напрасно Боэмунд криком пытался удержать своих людей от опрометчивого шага, за раскатами грома его никто не услышал. Сельджуки, практически невидимые сквозь серую пелену дождя, атаковали нурманов, рассыпавшихся по равнине, со всех сторон. Стрелы падали на крестоносцев вперемешку с градом, и те далеко не сразу сообразили, что их атакуют. Боэмунд приказал герольдам трубить сбор и тем спас свою армию от окончательного разгрома. Потерявшие направление рыцари и сержанты, прикрываясь щитами от летящей смерти, сумели все-таки построиться в каре. Ливень прекратился так же внезапно, как и начался, а вместе с дождем исчезли и сарацины на быстрых как ветер конях. Нурманы в этой внезапной и нелепой битве среди потоков воды потеряли обоз и практически всех пехотинцев. Пятьдесят рыцарей и триста сержантов навсегда утонули в анатолийской грязи.

– Нам надо торопиться, – сказал Андроник впавшему в ярость Боэмунду. – Мы должны подойти к Милитене раньше, чем эмир Гази успеет перестроить свои ряды.

Боэмунд оставил две сотни сержантов во главе с шевалье Ле Гуином, дабы те позаботились о раненных и павших, а сам, во главе уцелевших нурманов, двинулся к городу, чьи крепкие стены теперь уже совершенно отчетливо виднелись у горизонта. Нурманам все-таки удалось опередить сельджуков. Эмир Сиваса Гази Гюлюштекин замешкался на подступах к Милитене, что позволило Боэмунду развернуть своих рыцарей и сержантов прямо перед городскими воротами, спиной ко рву. Позиция была удобной, и позволяла нурманам в случае неудачи укрыться за городской стеной, благо ворота Милитены уже распахнулись, а со стен города доносились до крестоносцев приветственные крики.

– Успели! – облегченно вздохнул Андроник. – Теперь город твой, благородный Боэмунд, а вмести с ним ты получишь контроль над Анатолийским плато.

– Я еще не одержал победу, – процедил сквозь зубы озабоченный нурман. – Сдается мне, что у эмира Гази сил больше, чем мы полагали.

– Так ведь и к тебе идет подмога, граф, – кивнул Андроник на городские ворота, из которых выезжали облаченные в кольчуги всадники. – Надо отдать должное милитенцам, они держат слово.

Нурманы переходили в атаку неспеша, медленно разгоняя своих тяжелых коней. Навстречу им с визгом ринулись туркмены эмира Гази, прежде, видимо, никогда не встречавшиеся в битве с крестоносцами. Сам Боэмунд в атаке не участвовал, он собирался дождаться милитенцев, чтобы с их помощью решить исход этого важного во всех отношениях сражения. Нурманы, как и предполагал граф Антиохийский, легко смяли туркменов, но их продвижение сразу же замедлилось, как только они уперлись в гвардейцев эмира Гази.

– Пора! – сказал Боэмунд, оборачиваясь к Андронику.

– Действительно пора, – согласился тот и огрел хлыстом резвого коня.

Град стрел обрушился на Боэмунда и его немногочисленную свиту. Рыцари падали один за другим, а потрясенный граф никак не мог взять в толк, откуда свалилась на него эта напасть. И только соприкоснувшись с землей, Боэмунд вдруг отчетливо осознал, что его предали. В нурманов стреляли милитенцы, которых граф в безумном ослеплении принял за своих союзников. Боэмунд попытался подняться с земли, но не сумел высвободить ногу из-под туши убитого коня. Взбесившегося графа скрутили раньше, чем он успел обнажить меч. Потом Боэмунда приподняли и посадили на коня, дабы он мог видеть, как гибнет нурманская слава, под свист сельджукских мечей. Крестоносцы были окружены турками со всех сторон, шансов на спасение у них практически не осталось. Однако опьяненные грядущей победой турки прозевали неожиданный удар двухсот сержантов Ричарда Ле Гуина, которые прорвали железное кольцо, душившее их товарищей, что позволило последним уйти от неминуемой смерти. Боэмунд усмехнулся и повернул голову в сторону почтенного Андроника, явно огорченного приключившейся с сельджуками неудачей:

– Ну что, портной, партия продолжается?

– Возможно, – невозмутимо отозвался тот. – Вот только играть ее нурманам предстоит без своего короля.

Глава 4 Да здравствует король!

О пленении Боэмунда Глеб узнал от Ридвана Халебского, выехавшего за стены родного города, дабы обсудить с предводителем крестоносцев положение дел. Эмир был облачен в расшитый золотом кафтан из византийского шелка поверх кольчуги и желтого цвета шаровары, заправленные в красные сапоги. Панцирем он в этот раз пренебрег, что можно было при желании считать жестом доверия к крестоносцам. Ридван уже давно перешагнул тридцатилетний рубеж, но не потерял природной силы и легкости в движениях. Его черные усы и бородка были тронуты сединой, но карие чуть прищуренные глаза по-прежнему светились молодым задором. Ридван свободно говорил по-гречески, так что никаких проблем в общении у Глеба с ним не возникло. Сельджуки, сопровождавшие эмира, остались сидеть в седлах, но сам эмир легко спрыгнул на землю как раз напротив барона де Руси. Глеб был без кольчуги, в одной лазоревой котте, достигавшей колен. У пояса барона висел меч в позолоченных ножнах, к которому Ридван проявил лестный интерес.

– Я много слышал о тебе, барон, и рад, что могу, наконец, взглянуть тебе прямо в глаза.

– Я тоже рад видеть у себя в гостях одного из самых доблестных воинов Востока, – вежливо отозвался Глеб.

Ридван чуть заметно улыбнулся, видимо оценил комплимент и, взяв барона под руку, отвел его в сторону.

– Мне жаль тебя огорчать, благородный Глеб, во время нашей первой встречи, но, думаю, ты простишь мне мою откровенность. Нурманы разбиты под Милитеной, а сам благородный Боэмунд пленен туркменами Гази Гюлюштекина.

– Быть того не может! – ахнул Лузарш.

– Все мы в руках Аллаха, – возвел глаза к небу Ридван. – Он дарует нам победы, он же обрекает нас на горчайшие поражения. Гюлюштекин заручился поддержкой Сукмана ибн Артука, эмира Хазанкейфа, собрал армию в десять тысяч сабель и заманил нурманов в ловушку. По моим сведениям, три тысячи нурманов нашли свою смерть под стенами Милитены.

Глеб хоть и был ошеломлен страшным известием, все-таки сохранил самообладание. Сомневаться в словах Ридвана у него не было причин. Вряд ли эмир Халеба рискнул бы выехать за ворота родного города, если бы получил известие о победе крестоносцев под Милитеной. А поражение Боэмунда давало Ридвану шанс заключить мир с бароном де Руси на приемлемых условиях и вернуть под свою руку земли, утраченные во время войны.

– Насколько я понимаю, ты не собирался штурмовать Халеб, – спокойно констатировал Ридван, глядя на мощные стены родного города. – А твой поход был затеян с одной целью – помешать нашему с эмиром Гази союзу. Ты достиг своей цели, благородный Глеб, но твой государь Боэмунд Антихойский допустил грубую оплошность, стоившую ему свободы. Ты собираешься продолжать войну, барон?

– Теперь в этом нет уже никакого смысла, – хмуро бросил Глеб.

– Приятно иметь дело с разумным человеком, – кивнул Ридван. – Позволь мне в знак глубочайшего уважения подарить тебе этого коня. Я купил его в Дамаске. Быть может, он недостаточно быстр, зато на редкость вынослив.

Вороной конь, которого по знаку эмира подвел один из его гвардейцев, действительно отличался редкими статями. Его широкая спина и тяжелый круп позволяли надеяться, что он без труда понесет на себя облаченного в доспехи всадника.

– Я принимаю твой дар, благородный Ридван, и в свою очередь прошу принять от меня этот мех в знак примирения и с надеждой на более счастливую встречу.

Ридван с интересом глянул на связку шкурок горностая и даже прицокнул языком от изумления. Мех на востоке вообще был дорог, а уж тем более такого высокого качества. Прежде Ридвану ничего подобного видеть не доводилось. Барон де Руси, похоже, очень щедрый и богатый человек, если позволяет себе делать врагам такие подарки.


В Антиохии очень скоро узнали о поражении нурманов под Милитеной. Обыватели заволновались, предчувствуя грядущие перемены. Город был переполнен византийскими и сельджукскими агентами, а потому можно было в любую минуту ждать бунта. Именно поэтому патриарх Антиохийский Рикульф, оставленный Боэмундом управлять городом, поспешил принять необходимые меры. Он вызвал к себе сенешаля де Марля, и приказал ему усилить охрану графского дворца и закрыть на время ворота цитадели. Томас де Марль был нормандцем, родившимся в Англии, к нурманам он пристал после отъезда на родину Роберта Короткие Штаны и не успел еще освоиться в свите нового сюзерена. Почему именно этому рыжеватому молодому человеку благородный Боэмунд поручил возглавить гарнизон Антиохии, Рикульф не знал, а выяснять причину было уже поздно. Томас де Марль слыл храбрым воином, но этим, пожалуй, его достоинства исчерпывались. Оказавшись в трудном положении, он откровенно растерялся. Под началом у сенешаля осталось всего пятьсот сержантов, а население города превышало пятьдесят тысяч человек. Конечно, удержать цитадель шевалье де Марль в любом случае сможет, но подавить грядущий бунт ему вряд ли под силу.

– Только что убили двух моих сержантов, – сказал де Марль дрогнувшим голосом. – Прямо перед воротами твоей усадьбы, святой отец.

– Ты покарал убийц? – холодно спросил патриарх.

– Их убили из-за угла, – рассердился Томас. – Лучники, стрелявшие в моих людей, ускользнули.

Шум за воротами патриаршей усадьбы нарастал, похоже, там собиралась толпа, настроенная на решительные действия. Рикульф вдруг с ужасом осознал, что Антиохия, взятая большой кровью и невероятными лишениями, может ускользнуть из рук крестоносцев в течение одного дня.

– В цитадели нет запасов продовольствия, – продолжал свой невеселый рассказ благородный Томас. – В лучшем случае мы продержимся там неделю, а потом нам придется есть своих лошадей. Даже если Готфрид Бульонский пошлет нам помощь, она подоспеет слишком поздно. Вопрос только в том, кто опередит лотарингцев – византийцы или сельджуки.

Патриарх Рикульф распахнул окно. Не приходилось сомневаться, что возбужденная толпа вот-вот перейдет к решительным действиям. И хотя усадьбу патриарха окружала почти двухметровая ограда, вряд ли она послужит серьезным препятствием для жаждущих добычи мародеров.

– Я готов выделить тебе тридцать арбалетчиков, святой отец, но этого не хватит, чтобы защитить твоих людей от насилия. Будет лучше, если ты укроешься с нами в цитадели.

Рикульф и сам понимал, что обречен на заклание. Но покидать город, доставшийся крестоносцам такой страшной ценою, ему не хотелось. У Рикульфа теплилась слабая надежда, что сан патриарха избавит его от насилия со стороны обывателей, большинство из которых были христианами, но, похоже, этой надежде не суждено сбыться.

– Странно, – поднял вдруг голову благородный Томас. – Шум как будто стихает.

Из-за фруктовых деревьев, украшавших сад, Рикульф не видел ворот, зато он явственно уловил скрип открывающихся створок. Однако воплей обезумевших грабителей патриарх так и не услышал, зато он увидел трех облаченных в кольчуги рыцарей уверенно шагающий по усыпанной морским песком дорожке. Одного из них Рикульф без труда опознал по лазоревому сюрко, небрежно наброшенному на плечи, и вздохнул с облегчением:

– Барон де Руси.

Благородный Глеб привел в Антиохию тысячу рыцарей и сержантов и по пути к патриаршему дворцу успел вздернуть на виселицу трех вожаков так и не состоявшегося бунта. После этого волнения в городе угасли сами собой. Полторы тысячи хорошо обученных воинов, это слишком много для обывателей, большинство из которых не стремилось к кровавой сваре.

– Благородному Боэмунду следовало бы создать схолу агентов, чтобы они отлавливали смутьянов раньше, чем те начнут возбуждать толпу, – сказал Глеб, входя в покои Рикульфа.

Патриарх и сенешаль промолчали. Барон де Руси не был нурманом, его отношения с благородным Боэмундом оставляли желать много лучшего, а потому он вполне мог прибрать к рукам богатейший город, воспользовавшись поражением своего сюзерена. Эта мысль промелькнула в голове Рикульфа раньше, чем он размашистым жестом благословил вошедших. Глеба сопровождали Гвидо де Шамбли и благородный Алдар, сенешаль замка Ульбаш, люди хорошо известные в среде крестоносцев, но не числившиеся среди преданных друзей Боэмунда.

– Я заключил мирный договор с Ридваном Халебским, – сообщил патриарху Глеб. – Думаю, что с этой стороны нам нечего опасаться. Остаются византийцы, засевшие в Латтакии. У них есть галеры, и они вполне способны заблокировать порт Святого Симеона.

– И что ты предлагаешь, барон? – откашлялся Томас де Марль.

– Я предлагаю отправить гонца к благородному Танкреду. Думаю, лучшего правителя на время отсутствия графа Боэмунда нам не найти.

Патриарх Рикульф вздохнул с облегчением. Все-таки у Глеба де Руси хватило ума не затевать усобицу на костях несчастных нурманов, и он принял единственно верное в создавшейся ситуации решение. Оставалось надеяться, что и благородный Танкред проявит мудрость и поспешит на помощь Антиохии, обезглавленной в результате неудачного похода. В конце концов, почему бы племяннику не сделать то, что не удалось воплотить в жизнь его дяде – создать в Северной Сирии сильное христианское королевство.

– Я напишу письмо благородному Танкреду, – кивнул патриарх Рикульф. – Думаю, граф Галилейский откликнется на наш призыв.


Смерть Готфрида Бульонского под стенами Хайфы явилась полной неожиданностью не только для его баронов, но и для патриарха Даимберта, готовившегося оспаривать у него власть. Защитник Гроба Господня производил впечатление очень здорового человека, и никто даже не мог предположить, что легкая простуда, подхваченная во время купания в море, сведет даровитого полководца в могилу. Даимберту, который как раз в эту минуту обдумывал хитроумный ход, позволявший расстроить брак Готфрида с благородной Марьицей, осталось только руками развести:

– Человек предполагает, а Бог располагает.

Шевалье де Картенель, привезший в Иерусалим горестную весть, пребывал в полной растерянности. А ведь благородному Годемару уже мерещился титул барона. Именно так Готфрид Бульонский намеревался отметить усилия своего преданного вассала, уже почти склонившего благородную даму к столь выгодному замужеству. В сущности, у Марьицы не было другого выхода. Ее пребывание в доме Венцелина фон Рюстова порождало множество слухов, нелестных для обоих. И хотя слухи были откровенно лживыми, это не мешало «осведомленным» людям обвинять Марьицу и Венцелина в прелюбодеянии. Картенель предполагал, что эти слухи распространяются не без ведома, а возможно и по прямому указанию патриарха. Даимберт старался опорочить правнучку императора Константина Мономаха еще до того, как она официально будет названа невестой Готфрида Бульонского. Патриарх дошел до того, что во всеуслышанье объявил византийцев еретиками и запретил паломникам из Константинополя доступ к святым для каждого христианина местам. Конечно, все понимали, что дело здесь не в византийцах, а все в той же Марьице, чей брак с Готфридом подрывал авторитет не столько Римской церкви, сколько самого Даимберта. А рождение наследника Бульонского и вовсе поставило бы крест на планах патриарха, превратить Иерусалим в вотчину папского престола.

Из резиденции патриарха, расположенной возле церкви Гроба Господня, Картенель направил свои стопы к бывшей мечети Аль-Акса, где обосновались бароны, составлявшие свиту Защитника Гроба Господня. Готфрид Бульонский, отправляясь в свой последний поход, оставил во главе гарнизона графа Рено де Туле и шевалье Андре де Водемона. Теперь этим двоим предстояло решить очень сложный вопрос престолонаследия в еще окончательно не оформившемся королевстве. Водемон, которого Картенель застал за разбором свитков, грудой лежащих на столе, уже знал о смерти Готфрида, а потому и взглянул на вошедшего шевалье с такой злостью, словно это именно Годемар был виноват в скоропостижной кончине несчастного Бульонского.

– Ты не все знаешь, Картенель, – вздохнул Андре. – Боэмунд Антиохийский взят в плен под Милитеной, а его армия вдребезги разбита сельджукскими эмирами.

У благородного Годемара подломились ноги. Именно Боэмунда бароны и рыцари, осиротевшие под Хайфой, прочили на место скончавшегося Готфрида. Многие крестоносцы, прошедшие с сыном Роберта Гвискара путь от Константинополя до Антиохии, ценили его как искусного полководца, одержавшего во славу Христа ряд славных побед. Картенель был из их числа и теперь тяжело переживал неудачу своего кумира, столь нелепо опростоволосившегося под далекой Милитеной.

– Если мы потеряем Антиохию, то не удержим и Палестину, – сказал Водемон, тяжело опускаясь на лавку. – Я так и сказал Танкреду.

– И что тебе ответил граф Галилейский?

– Он согласился со мной, – вздохнул благородный Андре. – Правда, это было еще до того, как мы получили известие о смерти Готфрида.

– А где сейчас находится Танкред?

– В Яффе, готовит галеры к отплытию.

– Выходит, Иерусалим осиротел? – вопросительно глянул на Водемона шевалье.

– Я служу роду Бульонских с самого рождения, благородный Годемар, – глухо вымолвил Андрэ. – Я присягал Готфриду на верность.

– Я тоже, – нахмурился Картенель. – Но Готфрид мертв.

– У него есть наследник.

– Кто? – удивился Годемар.

– Его младший брат – Болдуин Эдесский.

О Болдуине Картенель не знал практически ничего. Но, судя по тому, как этот совсем молодой еще в сущности человек прибрал к рукам один из самых богатых городов Кападокии, с мозгами у него было все в порядке. В трусости и нерешительности младшего Бульонского никто вроде бы не упрекал. Словом, в любой другой ситуации Болдуин считался бы приемлемым кандидатом. К сожалению, Болдуин был далеко. А патриарх Даимберт близко. Не говоря уже о том, что у расчетливого и безжалостного пизанца под началом две тысячи наемников, способных мечами расчистить патриарху путь к светской власти. А лотарингцев в городе чуть больше сотни. Остальные застряли под стенами Хайфы, и чтобы перебросить их в город потребуется много времени.

– Надо искать союзников в Иерусалиме, – пристально глянул на Картенеля шевалье де Водемон.

– Кого ты имеешь в виду? – отвел глаза в сторону Годемар.

– Венцелина фон Рюстова, – холодно бросил Водемон. – У саксонца более сотни сержантов, людей опытных и много чего повидавших.

– Он не саксонец, а рус, – поморщился Картенель. – К тому же язычник. Шевалье де Сен-Валье прожужжал мне об этом все уши. Да и с какой стати благородный Венцелин станет нам помогать?

– А ты ему скажи, что патриарх Даимберт не оставит своим вниманием ни его самого, ни женщину, которой он покровительствует. Рыцарь фон Рюстов человек разумный, он сам сообразит, на чью сторону ему встать в создавшейся ситуации.

– Хорошо, – кивнул Картенель, поднимаясь с лавки. – Я поговорю с Венцелином.

Благородный Годемар не был лотарингцем, он принес оммаж Готфриду, но это была клятва конкретному человеку, а не всему роду Бульонских. После смерти Защитника Гроба Господня, к Картенелю вернулось право выбора, но он никак не предполагал, что этот выбор будет столь мучительным. С одной стороны ему не нравился Даимберт, человек властный, коварный, способный на любой самый подлый поступок, с другой – он практически ничего не знал о Болдуине Эдесском, а потому не мог с уверенностью рассчитывать на его благосклонность. Картенель совсем недавно получил под свое начало замок и очень боялся потерять обретенное убежище, ставшее его первым в жизни собственным домом. Средств у благородного Годемара хватило только на то, чтобы залатать дыры в замковых стенах, пробитых крестоносцами при штурме, да набрать полтора десятка сержантов, способных защитить замок от наскоков разбойников, разгулявшихся на земле Палестины в эти смутные времена. Благородный Готфрид обещал Картенелю поддержку, но об этом обещании теперь можно забыть. Правда, был еще один человек, на содействие которого Годемар мог рассчитывать, – Ролан де Бове. Молодой шевалье пока что оставался для Картенеля загадкой. Годемар не сумел даже выяснить, что связывает благородного Ролана с русом Венцелином. Обычно словоохотливый Бернар де Сен-Валье умолкал, когда речь заходила о смуглом черноволосом красавце, отраде глаз всех иерусалимских дам. Ролан де Бове называл себя провансальцем, но Годемар в этом сомневался, улавливая в произношении шевалье чуждые родной речи звуки. Впрочем, Ролан свободно говорил на многих языках, включая греческий, армянский и арабский. Объяснял он это тем, что долгие годы провел на Востоке, сопровождая своего отца, решившего совершить паломничество в Иерусалим еще до начала крестовых походов, да так и застрявшего здесь на долгие годы. Все, конечно, могло быть, но полного доверия к шевалье де Бове у Картенеля не было, и если бы не крайняя нужда в деньгах, он предпочел бы держаться от этого молодого человека подальше.

В усадьбе Венцелина фон Рюстова о смерти Готфрида Бульонского уже знали. Шевалье де Сен-Валье не усидел под Хайфой и вернулся в Иерусалим даже раньше Картенеля. Благородный Бернар считал себя человеком свободным, что, в сущности, соответствовало действительности, ибо он так и не принес вассальной клятвы Готфриду Бульонскому, а потому мог действовать по своему усмотрению, махнув рукой на мнение баронов. Картенеля он встретил с распростертыми объятиями и тут же потащил к столу, дабы угостить дорого друга вином, доставленным из Константинополя. Благородный Венцелин хоть и славился по всему Иерусалиму своим гостеприимством, но держался на особицу, ни с кем особенно не сближаясь. В осаде Хайфы он не участвовал, занятый какими-то своими, непонятными Картенелю делами. В окружении Готфрида поговаривали, что богатый саксонец строит флот, дабы заняться морским разбоем, но это могло быть неправдой. Хотя галеры у фон Рюстова были, и он не раз уже покидал Иерусалим, отправляясь морем то в Антиохию, то на остров Крит, который контролировали византийцы. Скорее всего, и вино, которым сейчас угощали Картенеля, рус привез именно оттуда. В этой усадьбе, расположенной неподалеку от цитадели, именуемой башней Давида, частенько останавливались паломники из Византии, которых привечала княгиня Марьица. Но появлялись здесь люди и из земель столь дальних, о коих Годемару до сих пор слышать не доводилось. В основном это были торговцы, доставлявшие на Восток ценимые здесь меха и железо, такого высокого качества, что оружейники Готфрида Бульонского готовы были платить за него любые деньги. Обычно за стол в доме Венцелина фон Рюстова садились только мужчины, но ныне, возможно по случаю смерти Готфрида Бульонского, княгиня Марьица снизошла до общей со всеми трапезы. И хотя правнучка Мономаха не была официально объявлена невестой благородного Готфрида, все-таки смерть человека, который мог стать ее мужем, не оставила красавицу равнодушной. Благородная дама выглядела печальной и неохотно отвечала на заданные ей вопросы. Шевалье де Сен-Валье утверждал, что Марьица влюблена в Венцелина фон Рюстова, и если до сих пор не стала его женой или любовницей, то только потому, что считает своего соплеменника еретиком и даже более того – язычником. Сам Картенель никаких признаков страсти ни в Венцелине, ни в Марьице не замечал, но возможно только потому, что это были очень скрытные люди.

– Я знаком с благородным Болдуином, – произнес Венцелин в ответ на заданный Картенелем вопрос. – Он произвел на меня впечатление человека решительного и на многое способного. Думаю, шевалье де Водемон прав, делая на него ставку.

– Значит, мы можем рассчитывать на твою поддержку, благородный Венцелин? – в лоб спросил Картенель.

– Можете, – кивнул рус. – Патриарх Даимберт не вызывает во мне ни малейшей симпатии после того, как я увидел следы разбоя, учиненного его пизанцами на Крите. Долг пастыря умиротворять сердца, а не распалять их призывами к грабежам и насилиям. Разве не об этом говорил Христос?

– Недостойное поведение одного пастыря не может бросить тень ни на церковь, ни на веру, – сердито отозвалась Марьица.

– А разве церковь осудила бесчинства Даимберта? Или, быть может, от него отвернулись единоверцы?

– Не тебе судить христиан, Венцелин Гаст, – надменно бросила Марьица, поднимаясь с места. – Ты служишь демону войны, питая его жертвенной кровью.

– Мы все ему служим, – примирительно заметил Сен-Валье, – и те, которые верят в Христа, и те, которые верят в Аллаха.

Благородная Марьица бросила на несчастного Бернара такой взгляд, что струхнул даже Годемар, сидевший рядом. Сен-Валье поежился, почесал затылок и произнес со вздохом:

– Мне кажется, что женщина, проповедующая христианское смирение могла бы мягче относиться к окружающим людям.

Трудно сказать, услышала ли Марьица слова Бернара, но в любом случае она даже не обернулась. Возможно, Картенель, плохо знавший латынь, далеко не все правильно понял из этого разговора, но теперь у него уже не осталось сомнений в том, что Венцелин фон Рюстов еретик, далеко не во всем согласный если не с самим Христом, то с его верными последователями. Благородный Годемар отнесся к своему открытию спокойно, ибо в его родном Провансе еретики отнюдь не были редкостью, да и сам Картенель одно время сочувствовал катарам. Впрочем, вопрос веры сейчас занимал его куда меньше, чем вопрос собственности. Не говоря уже о жизни, которая вполне могла оборваться на раскаленных жгучим летним солнцем камнях города Иерусалима.


Патриарха Даимберта раздражал этот худенький черноволосый византиец, явившийся невесть откуда с письмом от Андроника. Конечно, в свое время хитроумный армянин оказал патриарху немалую услугу, но за нее портному было заплачено столько денег, что любому другому человеку хватило бы на всю оставшуюся жизнь. Однако Андроник, именующий себя почтенным, почему-то решил, что может беспокоить Даимберта по пустякам, посылая к нему своих знакомых. Патриарх, скорее всего, выставил бы наглого пришельца за порог, но его остановила брошенная вскольз фраза:

– Речь идет о власти, святой отец.

– Говори, – коротко бросил Даимберт.

К чети незнакомца, он не стал скрывать, что служит Алексею Комнину. Его откровенность понравилась патриарху, и он жестом пригласил гостя сесть. Никодим, так, кажется, звали пришельца, повиновался, но присел на самый краешек скамьи, подчеркнув тем самым, что понимает разницу между простым обывателем и патриархом. Даимберт терпеть не мог византийцев, но ценил в них одно полезное качество – умение угождать вышестоящим, помноженное на усердие в этом бесспорно благом деле.

– Басилевсу нужна женщина, – начал с главного Никодим. – Ее пребывание в святом городе может внести смуту в ряды самих крестоносцев и навсегда рассорить Рим с Константинополем.

– Я, кажется, догадываюсь, о ком идет речь, – задумчиво кивнул Даимберт.

– Она вдова злейшего врага императора, басилевс сохранил ей жизнь по доброте своей, но, увы, не все способны оценить чужое благородство.

Даимберт, разумеется, понял, почему так заволновались в Константинополе. Похоже, до ушей Алексея Комнина дошли слухи о намерениях Готфрида Бульонского вступить в брак с правнучкой Константина Монамаха. И хотя благородный Готфрид уже успел отдать Богу душу, проблема в лице благородной Марьицы осталась. Среди крестоносцев хватало авантюристов, способных заменить Бульонского не только на троне, но и на брачном ложе. Что сильно осложнит положение Алексея Комнина, которого многие в Византии считают самозванцем. Вот только какое дело патриарху Даимберту до чужих проблем, ему бы со своими разобраться.

– Я понимаю, святой отец, что моя просьба тебя обременяет, но в благодарность за твои труды, мы готовы оказать тебе ценную услугу. В Константинополе считают, что Иерусалим не тот город, которым может править мирянин, ибо здесь собраны наши святыни, сберечь которые способен только божий избранник.

– Меня больше беспокоит, что обо мне подумают в Риме, – сухо отозвался Даимберт.

– В былые времена патриархи Римский, Константинопольский, Иерусалимский и Антиохийский называли друг друга братьями, и никто из них даже не помышлял о первенстве.

– Это первенство они признавали за императором, – криво усмехнулся Даимберт.

– Богу богово, а кесарю кесарево, – напомнил пизанцу византиец.

– Но ты ведь не кесарь и не император, Никодим, а потому все твои обещания лишь пустое сотрясание воздуха.

– Не все, сиятельный Даимберт, – покачал головой византиец. – Я, например, могу пообещать тебе, что благородный Болдуин Эдесский никогда не достигнет стен Иерусалима.

– Вот как, – удивился патриарх. – И кто помешает ему сделать это – неужели ты, Никодим?

– Эмир Дамасский, – спокойно отозвался византиец.

– Ты толкаешь меня на сговор с врагом?! – грозно рыкнул на гостя Даимберт.

– Нет, – резко отозвался Никодим. – Сельджук не будет знать, кому он оказал услугу. Да в этом нет необходимости. Он совершит сей подвиг во славу Аллаха и до конца жизни будет горд тем, что грозный крестоносец пал от его руки.

Недаром же сведущие люди говорят, что наша жизнь полна соблазнов. Если бы патриарх Даимберт не был уверен в правоте взятой на себя миссии, то Никодим наверняка закончил бы свои дни на дыбе. Но, избежав искушения предать папу Пасхалия, патриарх посчитал возможным во имя благого дела, закрыть глаза на чужой грех.

– Не в моих привычках таскать каштаны из огня для других, – спокойно произнес Даимберт. – Но я не буду препятствовать усердному человеку в служении басилевсу Алексею. И да поможет тебе Бог.

Нотарий Никодим был глубоко верующим человеком, но в данном случае он посчитал, что помощи Бога будет недостаточно, а потому обратился за помощью к благородному Роберу, с которым его свел патриарший служка. Робер командовал пизанцами, составлявшими личную гвардию патриарха. Этот человек высокого роста, с красными от постоянных возлияний глазами, сразу же приглянулся византийцу. И свою симпатию к пизанцу он выразил способом незамысловатым, но широко распространенным между разумными людьми. Благородный Робер оценил широту души нового друга и его беспримерную щедрость.

– Думаю, трех сотен мечников нам хватит, чтобы справиться с упрямым саксонцем.

– Для саксонца трех сотен, возможно, и хватило бы, – вздохнул Никодим, – но нам придется иметь дело с русом, к тому же оборотнем. Я бы взял тысячу, благородный Робер.

– Пусть будет пятьсот, – благодушно махнул рукой головорез.

Пизанцы атаковали усадьбу Венцелина фон Рюстова на исходе дня, предварительно перекрыв все входы и выходы. Удар тарана был столь силен, что не привыкшие к подобному обращению ворота разлетелись в щепы. Надо отдать должное пизанцам благородного Робера, это были непревзойденные мастера ночных разбоев. Во всяком случае, двор чужой усадьбы они захватили в мгновение ока. К сожалению дальше вышла заминка. Вместо того чтобы атаковать дом, в котором укрылись люди Венцелина, они ринулись в хранилища и амбары, в надежде разжиться чужим добром.

– Успокойся, Никодим, – хмыкнул в усы благородный Робер, застывший столбом посреди чужого двора. – Никуда твой рус от нас не денется.

– Для меня женщина важнее мужчины, – процедил сквозь зубы Никодим и поспешил укрыться в тени ближайшей стены. Ночь уже вступила в свои права, но в усадьбе было светло как днем от множества факелов, которыми размахивали отчаянные пизанцы. На глазах Никодима целая толпа мародеров вынесла двери в ближайший амбар и ринулась туда в поисках добычи.

– Коней выводите! – взревел разъяренным быком Робер. – В Палестине это главная ценность.

Пизанцы вняли совету своего командира и потоком устремились в конюшни, где по прикидкам Никодима вполне могли разместиться до сотни лошадей. Дикий вопль, взлетевший к небесам, потряс до глубины души не только Никодима, но Робера. Причем крики неслись не только из конюшен, но и из амбара. А спустя мгновение из распахнутых дверей выскочил объятый пламенем человек, пробежав несколько шагов, он рухнул на землю.

– Все назад, – крикнул Робер, но, увы, запоздал с приказом. Вряд ли объятые пламенем люди могли услышать что-нибудь еще кроме собственных предсмертных воплей. Десятки живых факелов носились по двору, приводя в ужас уцелевших пизанцев. За несколько мгновений легкомысленный Робер лишился трети своих людей.

– Греческий огонь, – констатировал потрясенный Никодим. – Будь он проклят этот колдун!

Пизанцы были атакованы в тот самый миг, когда замешательство в их рядах достигло высшей точки. Числом они и сейчас превосходили хозяев, но только не умением и мужеством. Люди Венцелина фон Рюстова действовали быстро и слажено. Стрелы и дротики сыпались на пизанцев со всех сторон. Потом в ход пошли мечи и секиры, падающие на головы мародеров, словно стая черных от крови хищных птиц. Благородный Робер возглавил отступление. Увы, быстрота ног не спасла его от беды. Выскочив из усадьбы, он наткнулся на конного рыцаря с окровавленным мечом в руке.

– Водемон! – опознал Робер своего противника, но на проклятье ему уже не хватило ни дыхания, ни жизни.

Никодим уцелел чудом. И только потому, что при нем не было оружия. Его приняли то ли за слугу, то ли за простого обывателя, угодившего в чужую свару. А несколько сот пизанцев нашли свою смерть на иерусалимской мостовой под ударами людей, которых они считали легкой добычей.

– Венцелин, – крикнул человек, которого Робер назвал Водемоном. – Отходим к башне Давида. Там псам Даимберта нас не взять.


Патриарх впал в ярость, узнав о смерти своего старого друга. К сожалению, потеря благородного Робера оказалась далеко не самой главной из выпавших на долю Даимберта неприятностей. Упрямые лотарингцы покинули мечеть Аль-Акса еще до того, как пизанцы успели ее окружить. Теперь враги Даимберта разместились в башне Давида, и выбить их оттуда не представлялось возможным. Зато вассалы покойного Готфрида контролировали цитадель Иерусалима и ждали прибытия нового вождя. Разумеется, Даимберт послал к графу де Туле и шевалье де Водемону человека, дабы известить их о полной своей непричастности к произошедшему в эту ночь кровавому инциденту, но лотарингцы были не настолько наивны, чтобы поверить ему на слово. Патриарх испытывал горячее желание повесить столь не вовремя подвернувшегося под руку византийца, но здравый смысл удержал его от этого во всех отношениях сомнительного поступка. У Даимберта еще теплилась надежда, что Никодим сдержит слово и сумеет уговорить эмира Дамаска, напасть на Болдуина, стремящегося в Иерусалим. Именно поэтому он не только отпустил византийца с миром, но и заверил его в том, что уничтожит сатанинское гнездо, свитое в святых местах закоренелым язычником Венцелином. После отъезда Никодима Даимберту оставалось только ждать и надеяться на чудо. Патриарх даже не пытался выбить лотарингцев из башни Давида, ибо отлично понимал, чем может обернуться для него не только поражение, но и победа над засевшими там рыцарями и сержантами. Пизанцы, потерявшие в одну ночь треть своих товарищей отнюдь не горели желанием подставлять головы под чужие мечи в деле им непонятном, а сам патриарх не на шутку опасался возвращения крестоносцев, продолжавших осаждать Хайфу, но готовых вмешаться в ход событий, если они примут кровавый оборот. На всякий случай Даимберт отправил к коннетаблю де Клермону гонца с заверениями, что имевшее в Иерусалиме место недоразумение, повлекшее за собой печальные последствия, благополучно разрешено, благодаря миротворческим усилиям клириков. Более того, патриарх намекнул коннетаблю, что в нынешней непростой ситуации готов разделить с ним власть над Палестиной. Клермон ответил патриарху пространно, но невразумительно, похоже, коннетабль выжидал, чем закончится противостояние в Иерусалиме, не желая выдавать раньше времени свои честолюбивые замыслы. Тем не менее, ответ Клермона Даимберта удовлетворил, ибо гарантировал ему нейтралитет одного из самых влиятельных среди крестоносцев людей. Конечно, этот нейтралитет не мог продолжаться вечно. Как только придут вести о поражении и гибели Болдуина Эдесского, коннетабль во всеуслышанье заявит о своих правах. Тем не менее, Даимберт рассчитывал договориться с этим разгульным и не очень умным человеком. А пока приходилось просто ждать и надеяться на расторопность Никодима. Византиец, надо сказать, оправдал надежды Даимберта, а подвел его как раз эмир Дамасский, не сумевший одолеть в кровавой битве благородного Болдуина. Патриарх осознал это, когда услышал ликующие крики, несущиеся от городских ворот. Даимберту ничего другого не оставалось, как повторить вслед за упрямыми лотарингцами слова, ранившие его в самое сердце:

– Да здравствует король Иерусалимский!

Глава 5 Клятва графа Сен-Жилля.

Протовестиарий Михаил смертельно устал от забот, обрушившихся на его светлую голову. Новый наплыв воинов Христа грозил Византии полным разорением. В Константинополе еще не забыли о бесчинствах, творимых лотарингцами Готфрида Бульонского, как на смену одним головорезам явились другие во главе с коннетаблем Конрадом. Этот тупоголовый алеман довел до исступления не только горячего от природы Михаила, но даже кесаря Никифора Мелиссина, давно уже вроде впавшего в маразм. А ведь кроме Конрада были еще и епископы Ланский и Суасонский, во главе армии безумцев с берегов Сены, Лауры и Мааса. Бесчисленные полчища авантюристов, не имевших ни малейшего понятия о дисциплине, вторгались в пределы империи с суши, осаждали ее порты с моря, грабили без зазрения совести крестьян и торговцев, разоряли загородные усадьбы почтенных константинопольских мужей. Синклит заседал практически ежедневно. Почерневший от невзгод Алексей Комнин то и дело впадал в ярость, хотя прежде слыл выдержанным человеком. Но басилевса можно было понять. Безумие, охватившее Европу, после взятия Иерусалима, грозило Византии новыми бедами, а то и гибелью. Коннетабль Конрад уже намекнул протовестиарию в частном разговоре, что разорит окрестные города, если византийские торговцы не снизят цены на продовольствие. Взбешенный угрозами, несущимися со всех сторон, Алексей Комнин приказал Михаилу в кратчайшие сроки избавиться от надменного Конрада и его алеманов. В противном случае пригрозил учинить жестокий спрос со своих нерадивых чиновников и в первую голову с сиятельного Михаила. Самым скверным было то, что нынешние крестоносцы, в отличие от своих предшественников, не торопились покидать гостеприимную Византию, выдвигая басилевсу все новые и новые претензии. Похоже, грабить союзников им нравилось куда больше, чем подставлять свои головы под сельджукские мечи. Напряжение вокруг Константинополя нарастало с каждым днем и грозило обернуться катастрофой. Маркграфиня Ида Австрийская, вздорная и воинственная баба, дошла в своем сумасбродстве до того, что послала вызов на поединок протосевасту Андриану, родственнику императора. А ведь сиятельный Андриан всего лишь выразил неискреннее восхищение красотой облаченной в железо амазонки. Улаживать конфликт поручили протовестиарию Михаилу, словно ему других забот было мало. Михаил попробовал было поделиться своими проблемами с женой, но Зоя, занятая игрой с трехлетним Константином, не обратила на слова мужа ни малейшего внимания. Константин был поздним ребенком. Сиятельная Зоя родила его в тридцать лет, когда уже ни муж, ни отец не ждали от нее такой прыти. Но если протовестиарий призадумался, разглядывая неожиданно голубоглазого ребенка, то друнгарий византийского флота. Котаколон был на седьмом небе от счастья и тут же объявил единственного внука наследником своего огромного состояния. После этого удивившего Константинополь решения старого флотоводца задумчивость у сиятельного Михаила мгновенно прошла, и он махнул рукой на возможные сплетни по поводу рождения своего долгожданного чада.

Утешить впавшего в уныние протовестиария мог только ужин, но, к сожалению, оплошали повара. Свиное вымя, обещавшее стать украшением стола, подгорело, а мясо журавля оказалось недоваренным. Гнев сиятельного Михаила был воистину ужасен, слуги сыпанули от него в разные стороны, а разбушевавшийся протовестиарий наверняка бы разнес всю попавшуюся под руку стеклянную и глиняную посуду, если бы его не остановил невесть откуда взявшийся почтенный Андроник.

– Благородный Болдуин Антиохийский взят в плен эмиром Гази Гюлюштекином под Милитеной, – прокричал гость в самое ухо хозяина.

В первый миг Михаил не поверил в свалившуюся на его голову удачу, но, взглянув в сияющие глаза Андроника, изменил свое мнение. Похоже, верный соратник покойного Хусейна Кахини сказал протовестиарию чистую правду. Сиятельный Михаил знал портного добрые пятнадцать лет и за это время ни разу не усомнился в его пронырливости и умении проворачивать самые трудные дела, но в данном случае Андроник превзошел сам себя.

– Надеюсь, на басилевса не падет даже тени подозрения?

– Как можно! – всплеснул руками хитроумный армянин. – Бузург-Умид, ныне правая рука шейха Гассана, сделал все возможное, чтобы звезда графа Антиохийского закатилась навсегда. И ему это удалось, с моей помощью, разумеется.

– Ты уже стал даисом Сирии? – спросил Михаил, жестом приглашая гостя к столу, вокруг которого суетились слуги.

– Пока нет, – скромно потупился Андроник, – но, думаю, это случится в ближайшее время. Мне нужен Леон де Менг, я тебе писал о нем, протовестиарий.

Андроник в мгновение ока умял деликатесы, приготовленные заботливыми поварами для ублажения желудка хозяина, но Михаил этого даже не заметил. Протовестиарий просчитывал варианты возможного развития событий и прикидывал в уме, какую пользу он может извлечь из несчастья, приключившегося с одним из самых главных врагов императора Алексея.

– Я слышал, что виконт пользуется доверием графа Тулузского? – спросил Андроник, облизывая измазанные жиром пальцы.

– Ты это о ком? – поднял глаза на гостя удивленный хозяин.

– О Леоне де Менге.

– Да, конечно, – кивнул Михаил, – очень скользкий и наглый тип, этот твой Леон.

– Значит, мы договоримся, – удовлетворенно кивнул головой Андроник.

При упоминании имени благородного Раймунда мысли, беспорядочно роившиеся в голове протовестиария, выстроились в ряд словно по команде. Граф Тулузский вот уже несколько месяцев докучал императору Алексею и членам синклита своими бесчисленными просьбами. У Сен-Жилль не хватало сил, чтобы прибрать к рукам богатый Триполи, и он почему-то вообразил, что они есть у басилевса. Наивность благородного Раймунда воистину не знала границ, но в нынешней ситуации это будет как нельзя кстати.

– Благородного Боэмунда следует вырвать из рук сельджуков, – вслух произнес Михаил.

– Не понял, – честно признался Андроник.

– Герой крестового похода, освободитель Гроба Господня таится в неволе, а тысячи его соратников бесчинствуют в Византии.

– Вообще-то Боэмунд не участвовал в штурме Иерусалима, – напомнил рассеянному протовестиарию гость.

– А какое это имеет значение, – махнул рукой Михаил. – После взятие Антиохии его имя прогремело по всей Европе.

– Это правда, – охотно согласился Андроник.

– А где сейчас находится Боэмунд?

– В Нискаре, – пояснил портной. – Это хорошо укрепленный замок в горах Кападокии.

– А почему не в Багдаде? – нахмурился Михаил.

– Пусть будет Багдад, – не стал спорить с сановником Андроник.

– Поход возглавит граф Тулузский, тоже герой, тоже освободитель Гроба Господня.

– Маленькая закавыка, – напомнил хозяину гость. – Сен-Жилль терпеть не может Боэмунда и даже считает его личным врагом. По-моему, Гуго Вермондуа более подходящая кандидатура.

– Благородный Гуго возглавит арьергард, – отрицательно покачал головой протовестиарий. – Басилевс озабочен ситуацией, сложившейся в Киликии, и будет совсем неплохо, если часть крестоносцев двинется именно туда.

– Не хочу тебе льстить, протовестиарий, но ты один стоишь целого синклита. Счастлив тот басилевс, у которого есть такой умный сановник.

– Я тоже так думаю, Андроник.


Граф Тулузский потихоньку впадал в отчаяние. Он почти полгода провел в Константинополе, но не добился практически ничего. Алексей Комнин, еще недавно выказывавший Сен-Жиллю лестное внимание, ныне даже не удосужился его принять. Справедливости ради следует заметить, что за спиной благородного Раймунда три года тому назад была хорошо снаряженная армия, а ныне он явился в Константинополь как проситель, пусть и овеянный славой, но не имеющий ни сил, ни средств для того, чтобы заявить о себе в полный голос. Верный Годфруа де Сент-Омер посоветовал графу вернуться в Европу. Сен-Жилль ответил ему взглядом, полным ярости и боли. Увы, обет, торжественно принесенный благородным Раймундом, на виду у многих людей, в присутствии папы Урбана, ныне повис тяжелыми веригами на шее незадачливого графа. Сен-Жилль публично поклялся, остаться в Святой Земле до самой своей кончины, дабы рука сарацина больше никогда не касалась драгоценных для всех христиан реликвий. По мнению Сент-Омера граф поступил опрометчиво, но если он обратиться к папе с просьбой, освободить его от клятвы, то Пасхалий непременно пойдет ему навстречу. В конце концов, Иерусалим взят, Гроб Господень обрел своего достойного хранителя в лице Готфрида Бульонского, так в чем же вина Сен-Жилля, если выбор баронов пал не на него.

– Разумно, – поддержал Годфруа шевалье де Пейн. – Ты, благородный Раймунд, сделал для святого дела больше, чем кто-либо из нас, и слава о твоих подвигах не померкнет в веках.

– Это верно, – с охотою подтвердил виконт де Менг, расторопный лотарингец, приставший к свите Сен-Жилля уже в Константинополе. Благородный Раймунд презирал «веревочника», бежавшего из Антиохии на виду у армии Кербоги, но почему-то терпел его подле себя и даже сажал за свой стол. Возможно, причиной тому были важные сведения, которые лотарингец, прижившийся в Константинополе, неизменно поставлял графу. Именно от Леона Сен-Жилль узнал о рождении у Гуго Вермондуа бастарда и от души порадовался за старого соратника по крестовому походу. Положение графа Вермондуа было, пожалуй, еще более скверное, чем у Сен-Жилля. Благородный Гуго, посланный вождями похода за помощью к Алексею Комнину, оказался без вины виноватым. И помощи от хитрых византийцев не дождался, и не выполнил взятую на себя клятву. Он так и не добрался до Иерусалима, куда так стремился попасть. Ходили упорные слухи, что король Филипп намеревается объявить своего брата клятвопреступником, чтобы прибрать к рукам его земли. Конечно, графство Вермондуа лакомый кусок, но должен же быть предел подлости даже для королей.

– Граф Гуго уже дал слово благородной Иде Австрийской, что примет участие в новом походе и разделит с ней все трудности, кои выпадут на долю новых крестоносцев, – сообщил с кривой ухмылкой Леон де Менг.

– Достойный поступок, – строго глянул на виконта Гуго де Пейн.

– Вне всякого сомнения, – спохватился Леон. – На благородную Иду весть о пленении сельджуками Боэмунда Антиохийского произвело столь тягостное впечатление, что граф Вермондуа поспешил вселить в нее уверенность и бодрость.

– Боэмунд в плену! – воскликнул потрясенный Сен-Жилль и даже привстал с места.

– А разве вы об этом не знали? – удивился Леон. – Но ведь об этом говорит весь город. Тебя, благородный Раймунд, прочат в вожди нового похода. Я собственными ушами слышал это от протовестиария Михаила. Якобы басилевс уже подписал указ о назначении графа Тулузского имперским легатом на завоеванных крестоносцами землях, а вожди новых крестоносцев, включая даже упрямого коннетабля Конрада, готовы принести на этих условиях оммаж Алексею Комнину.

У шевалье де Сент-Омера появилось острое, хотя и предосудительное желание обрушить кулак на голову болтливого виконта. Если слова Леона окажутся ложью, то благородный Раймунд просто не переживет нового разочарования. Сен-Жилль сначала побледнел, потом побагровел и откинулся на спинку деревянного кресла. В себя он пришел только после того, как осушил кубок вина, поднесенный шевалье де Пейном. К счастью, слова Леона де Менга оказались чистой правдой. Граф Тулузский, пребывавший полгода в полном забвении, был приглашен во дворец императора и осыпан милостями с ног до головы. Весь Константинополь принялся славить освободителя Гроба Господня. Сен-Жилль не успевал принимать гостей. У окон его дворца изо дня в день собирались толпы константинопольцев, выражающих ему свое восхищение. Дабы окончательно обговорить все детали предстоящего похода, Раймунд Тулузский пригласил на совет вождей новых крестоносцев. На его зов немедленно откликнулись герцоги Бургонский, Аквитанский и Баварский, графы Блуасский и Неверский, епископы Ланский и Суасонский. С опозданием, но все-таки прибыли на совет графиня Ида Австрийская, граф Гуго Вермондуа и коннетабль Конрад. Последний был сильно не в духе и сразу же внес диссонанс в мирно протекающую беседу. Благородному Конраду не нравилось, что к рыцарскому ополчению пристала масса паломников, мужчин, не умеющих владеть оружием, женщин и даже детей. Коннетабля поддержал Гуго Вермондуа, заявивший, что такое количество бездельников просто невозможно будет прокормить в горах Кападокии, и они либо вымрут, либо попадут в неволю к сельджукам.

– Эти люди проделали долгий путь до Константинополя, – с укором глянул на благородного Гуго епископ Ланский. – Они взбунтуются, если мы лишим их надежды на райское блаженство, обещанное участникам крестового похода.

Граф Вермондуа, помнивший дороги усыпанные телами детей, женщин и простолюдинов во время первого похода, с надеждой глянул на Сен-Жилля. Однако благородный Раймунд не стал возражать епископу, ибо считал его аргумент весомым. Кроме того, граф дал слово Алексею Комнину, что уведет с собой сброд, разгулявшийся на землях Византии. Басилевса тоже можно понять, если с рыцарскими ополчениями византийцам удавалось хоть как-то находить общий язык, то шайки простолюдинов не подчинялись практически никому, и остановить их бесчинства удавалось только ударами копий и мечей.

– В таком случае, я предлагаю выступить тремя колоннами, – поморщился Вермондуа, – и идти разными дорогами. Знаю по собственному опыту, что идущие впереди поедают все, что попадается под руку на десятки миль в округе, оставляя арьергарду только обглоданные кости.

– Это разумно, – согласился с Гуго граф Сен-Жилль.

После долгих споров было решено разбить армию крестоносцев на три части. Первую группу, самую многочисленную, возглавили Раймунд Тулузский, герцог Бургонский, граф Блуасский и коннетабль Конрад. Вторую – граф Неверский. Третью – герцоги Гильом Аквитанский, Вельф Баварский и граф Вермондуа.

– Нам нужны проводники, хорошо знающие местность, – буркнул коннетабль Конрад, худой, желчный человек лет сорока с редкими белыми волосами на костистом черепе.

– Проводников нам любезно предоставил протовестиарий Михаил, – кивнул граф Тулузский в сторону византийцев, скромно сидевших в самом конце стола.

Но если сиятельного Михаила присутствующие знали хорошо и уже успели оценить его хватку и неуступчивый нрав, то его соседа, кругленького как головка сыра человека, большинство вождей похода видели впервые.

– Почтенный Андроник, – представил незнакомца граф Тулузский. – Каноник храма Святого Петра в Антиохии, уроженец Кападокии.

Коннетабль Конрад вопросительно посмотрел на графа Вермондуа, но тот в ответ лишь пожал плечами, поскольку ничего о канонике сказать не мог, ни хорошего, ни дурного. Благородный Гуго считал поход на Багдад делом зряшным и очень опасным. Крестоносцы могли только догадываться, какие силы выставят против них сельджукский султан Мухаммад и халиф Багдада аль-Мустазхирь. Прежде чем соваться на Анатолийское плато, где уже потерпел поражение Боэмунд, следовало провести разведку и найти союзников среди тамошних христиан. Куда более перспективным графу Вермондуа казался поход на Киликию, о котором ему прожужжал все уши сиятельный Михаил. Однако на совете вождей протовестиарий почему-то помалкивал и не вмешивался в чужой спор. У Гуго создалось впечатление, что византийцам все равно, куда направят свои стопы новые крестоносцы, лишь бы подальше от Византии. Сам Вермондуа с удовольствием бы остался в Константинополе, благо за минувший год он здесь основательно обжился во дворце, купленном отчасти за собственные деньги, отчасти за деньги купца Корчаги, отца Милавы. Возвращаться в ближайшее время во Францию Гуго не собирался. Тем не менее, слухи о намерении короля Филиппа прибрать к рукам его земли, не могли не встревожить Вермондуа. Он слишком хорошо знал своего брата, чтобы отмахнуться от подобных вестей. Гуго решил все-таки съездить в Иерусалим и поклониться Гробу Господню, дабы на корню пресечь все злопыхательства на свой счет. Ему показалось, что приличнее это будет сделать в компании паломников, жаждущих подвигов во славу Христа. В Багдаде Гуго искать было нечего, а потому он без споров уступил первенство и грядущую славу победителя сельджуков графу Сен-Жиллю.

– Я сделаю все, что в моих силах, дабы освободить попавшего в беду моего сюзерена Боэмунда Антиохийского, – отозвался на всеобщее внимание Андроник. – Располагайте мною, благородные государи, ибо святое дело укрепления христианской веры давно уже стало моим делом. И пусть мои силы много скромнее ваших, я очень надеюсь, что мне будет позволено их приложить к достижению нашей общей цели.

Каноник угодил всем, и хорошим знанием латыни, и скромностью, и лестью в отношении высоких особ. Даже вечно всем недовольный коннетабль Конрад благосклонно кивнул самоотверженному вассалу благородного Боэмунда лысеющей головой.


Андроник никак не предполагал, что Бузург-Умид, правая рука шейха Гассана, рискнет лично навестить его в Константинополе. Тем не менее, это был именно кади, облаченный в наряд византийского торговца. Каким образом Бузург-Умид попал в его скромный домик, расположенный в ста шагах от церкви Святого Хора близ Харисиевых ворот, в далеко не самом престижном квартале большого города, Андроник не знал и не собирался обременять гостя неуместными вопросами по этому случаю. В конце концов, Бузург-Умид был не так давно отчаянным федави, и проникать в чужие жилища его, надо полагать, обучили еще в юности.

– У нас нет право на ошибку, рафик, – сказал кади, присаживаясь к столу. – Шейх Гассан заключил тайный союз с султаном Мухаммадом. Султан согласился признать за шейхом все наши последние земельные приобретения в Горной Сирии в обмен на помощь в отражении христианской угрозы.

– А кто возглавит священную войну? – спросил заинтересованный Андроник. – Неужели сам султан Ирака?

– Нет, во главе суннитов встал с благословления халифа аль-Мустазхиря атабек Даншименд Мосульский. К нему примкнули многие эмиры Месопотамии и Малой Азии, среди которых Ридван Халебский, Гази Гюлюштекин, Сакман Хазанкейфский и даже Дукак Дамасский. Сил у атабека достаточно, чтобы противостоять крестоносцам, теперь очередь за нами. Я уже пообещал Даншименду, что передвижение христиан не будет для нас тайной. Вся надежда на тебя Андроник.

И, надо сказать, хитроумный рафик и в этот раз не подвел кади, вывалив на его голову целый ворох бесценных сведений.

– Значит, первой целью крестоносцев будет Анкара? – переспросил Бузург-Умид.

– Они вняли просьбе Алексея Комнина и согласились передать ему первый же захваченный город, – подтвердил Андроник.

– Скверно, – вздохнул Бузург-Умид. – Атабек не успеет подтянуть к городу силы.

– Тем лучше, – цинично усмехнулся Андроник. – Пусть крестоносцы празднуют победу. В ущельях их бить куда сподручнее, чем на открытой местности. Я буду водить их по горным дорогам, вдали от хлебных мест, а когда у них иссякнут силы и начнут подкашиваться ноги, я приведу их к Констанму. Здесь на берегу Галиса атабек должен собрать в кулак все свои силы для решительной битвы.

– Но ведь крестоносцы пойдут тремя группами? – нахмурился Бузург-Умид.

– Первая самая боеспособная, – пояснил Андроник. – В ней собраны лучшие силы крестоносцев. Две другие много слабее и выступят позже. Там тоже будут наши люди, кади, ты их хорошо знаешь, а потому сможешь получить от них самые точные сведения.

– У меня такое впечатление, Андроник, что ты сидел под столом, за которым собирались вожди крестоносцев, – усмехнулся Бузург-Умид.

– За столом, – поправил его рафик. – Рядом с протовестиарием Михаилом, который и представил меня высокому собранию.

– Значит, – сделал правильный вывод кади, – византийцы не станут вмешиваться, если дела у крестоносцев пойдут не так, как задумывалось.

– В этом у меня нет никаких сомнений, почтенный Бузург-Умид, – охотно подтвердил Андроник.

– Последний вопрос, рафик – ты нашел виконта де Менга?

– Благородный Леон кипит негодованием и готов хоть сейчас обвинить свою супругу в прелюбодеянии.

– Мы поможем ему свершить святую месть, – заметил с кривой улыбкой Бузург-Умид. – Только бы он не потерял голову во время похода.

– Я бы не стал полагаться на случай, – вздохнул Андроник. – Виконта следует похитить как можно раньше и укрыть до поры в одном из наших замков.

– Согласен, – кивнул Бузург-Умид. – И надеюсь, что при следующей нашей встрече я назову тебя даисом. Шейх Гассан уже сказал свое слово. Сирия будет вверена твоим заботам, и я надеюсь, что ты, почтенный, справишься с возложенной на тебя миссией.

– Да продляться вечно дни шейха Гассана, Повелителя Времени и всех правоверных мусульман, – склонился в поклоне Андроник.


Атабек Даншименд лично осмотрел долину, со всех сторон окруженную горами. Сюда вели три дороги, пролегающие по узким ущельям, две из них правитель Мосула уже взял под свой контроль. Третью он оставил крестоносцам. Оголодавшим за долгие недели пути христианам это место, почти сплошь поросшее давно набравшим колос ячменем, должно показаться райским. Стены древнего Констанма, возвышавшегося в тени горной гряды, не отличались ни высотой, ни крепостью. Крестоносцы, жаждущие побед, сочтут этот город легкой добычей.

– Вы потрепали их обоз? – обернулся Даншименд к беку Омару.

– Мы уничтожили его полностью, сиятельный атабек, – склонился к гриве своего коня начальник мосульской гвардии. Несмотря на изнуряющую жару, бек облачился в зеленый кафтан поверх кольчуги и панцирь из стальных пластин. Такими же пластинами, пришитыми к кожаной основе, был защищен его крупный гнедой конь.

– Можете отдыхать, – благодушно кивнул Даншименд.

Пока что для сельджуков, вверенных халифом и султаном атабеку Мосула, эта война складывалось более чем удачно. Единственной их потерей был город Анкара, взятый крестоносцами в самом начале похода. Но с тех пор удача отвернулась от графа Раймунда Тулузского. Армию крестоносцев преследовали голод и болезни. Ущелья и долины Кападокии были завалены телами паломников, которые никто не собирался предавать земле. Тем не менее, вожди крестового похода продолжали продвигаться вперед, удивляя сельджуков своим бычьим упорством. Даншименд сполна использовал свое превосходство в знании местности. Почти в каждом ущелье крестоносцев поджидала засада. Лучники осыпали рыцарей и сержантов градом стрел, а потом спокойно уходили горными тропами от удара. Выбранная тактика оказалась настолько удачной, что сельджуки истребили едва ли не половину христолюбивых паломников, не понеся при этом сколько-нибудь значительных потерь. Если вначале похода крестоносцы превышали числом армию атабека, то сейчас положение изменилось далеко не в их пользу. Не говоря уже о том, что турки сохранили свежесть и высокую боеготовность, тогда как их противники страдали от голода и ран.

– Твой человек выбрал удачное место для решающей битвы, – сказал Даншименд Бузург-Умиду, сидевшему рядом в седле вороного коня. Атабек терпеть не мог шиитов и исмаилитов, но отдавал должное их хитрости, уму и пронырливости. Во всяком случае, кади, присланный к Даншименду шейхом Гассаном, ни разу не подвел атабека, а все получаемые от него сведения оказались поразительно точными.

– Вторая армия крестоносцев, во главе с графом Неверским, выступила к Иконию, тебе следует поторопиться с принятием решения, сиятельный атабек.

– Я его уже принял, – надменно произнес Даншименд. – Здесь под стенами Констанма мы похороним надежды христиан на мировое владычество. И да поможет нам Аллах, правоверные!

Крестоносцы хлынули в долину грязным потоком. Бузург-Умид, расположившийся на возвышенности, с интересом наблюдал за изнуренными долгим переходом людьми и за их стараниями утолить голод. Созревший, но еще неубранный ячмень вполне годился для этой цели. Пока вожди похода раскидывали шатры на небольшой возвышенности, тысячи паломников словно саранча набросились на ячменное поле. Кто-то просто ел зерна, но наиболее терпеливые собирали ячмень для помола. О городе Констанме они, похоже, забыли. Голод отбил у них охоту к безнаказанному грабежу. Впрочем, Констанм не был столь уж беззащитен, но об этом крестоносцам еще только предстояло узнать. Паломники так увлеклись сбором созревшего урожая, что не сразу заметили дым, появившийся по всему периметру огромного хлебного поля. Огонь уже охватил лагерь крестоносцев кольцом, когда на холме, где разместились вожди, наконец-то узрели опасность. Люди заметались в поисках спасения, но вырваться из рукотворного ада удалось далеко не всем. Многие паломники либо сгорели, либо задохнулись в дыму, сжимая в руках пригоршни теперь уже не нужных им зерен. Атабек Мосульский бросил на крестоносцев закованную в железо гвардию, когда дым еще не рассеялся. Вожди христиан попытались построить своих ошалевших воинов, но без большого успеха. Несколько сотен рыцарей, не успевших даже облачиться в доспехи, попытались остановить катящуюся на них лавину, но были смяты практически сразу же. Большинство христиан ринулись в то самое ущелье, по которому проникли в несчастливую для них долину. Это решение, принятое невесть кем, оказалось для крестоносцев губительным. Лучники атабека Мосульского уже успели занять горные склоны и теперь били бегущих на выбор, соревнуясь друг с другом в меткости стрельбы. Из пеших крестоносцев не удалось спастись никому. Легкая сельджукская конница, состоящая в основном из туркменов, гнала обезумевших от страха рыцарей и сержантов до самого выхода из ущелья, выстлав их телами каменистую дорогу. Бузург-Умид, ехавший в свите атабека вслед за туркменами, попробовал посчитать потери крестоносцев, но потом махнул на это бесполезное дело рукой. Убитых было столь много, что сельджукам приходилось двигаться прямо по распластанным на земле телам.

– Никогда прежде не ездил по трупам, – сказал Омар, дрогнувшим от напряжения голосом.

– Привыкай, бек, – холодно бросил Даншименд Мосульский. – В этом мире еще много христиан.


Граф Тулузский чудом ускользнул от турок и во главе своей немногочисленной свиты добрался до города Синопа. Здесь он узнал, что коннетабль Конрад, пытавшийся организовать сопротивление атабеку Мосульскому, потерпел жесточайшее поражение в кровопролитной битве. На испепеленную солнцем землю Кападокии пали в тот страшный день тысячи благородных рыцарей и среди них сам коннетабль, герцог Бургонский, граф Блуасский, епископы Ланский и Суасонский. Из всех вождей похода на Багдад выжил только сам благородный Раймунд. Но на этом беды крестоносцев не закончились, граф Неверский, возглавивший вторую крестоносную армию, дошел только до Икония, где был атакован превосходящими силами турок. Рыцари Неверского не выказали доблести, бросив обоз, детей и женщин, они обратились в бегство и почти все были истреблены торжествующими сельджуками. Благородный Раймунд, почерневший от горя и потерь, вернулся морем в Константинополь, надеясь найти утешение у Алексея Комнина. Однако повидаться ему удалось только с сиятельным Михаилом. Хранитель императорской казны посочувствовал графу Тулузскому, однако неискренне и вскольз. Похоже, Михаил, как и многие другие константинопольские чиновники, именно благородного Раймунда винил в поражении крестоносцев. Что было не совсем справедливо. Сен-Жилль только номинально числился главой похода, но поскольку собственные его силы были невелики, то и влиять на принятие решений он мог лишь отчасти. Все попытки графа Тулузского объясниться с императором оказались бесплодными. Его не хотели слушать не только константинопольцы, но и уцелевшие участники похода, которые обходными тропами пробивались в столицу Византии, в надежде обрести хотя бы временный приют. Встречали их здесь сухо, чтобы не сказать враждебно. Похоже, басилевс даже в этих несчастных, потерявших надежду людях видел угрозу для империи. Крестоносцев набралось уже более двух тысяч, обиженных и обозленных не только на своих вождей, но и на византийцев. Рано или поздно, эти люди созрели бы для бунта, но осторожный Алексей Комнин, предвидя нежелательное развитие событий, решил перебросить франков в Сирию, где они могли найти приложение своей неуемной энергии. Для этой цели крестоносцам были выделены галеры, которые должны были морем доставить их в гавань Святого Симеона. Благородный Раймунд молча выслушал повеление басилевса, переданное ему кесарем Никифором, и в тот же день покинул Константинополь. Ступив на борт византийской галеры, Сен-Жилль бросил прощальный взгляд на царственный город и мысленно поклялся, никогда больше сюда не возвращаться.

Глава 6 Завещание Гуго Вермондуа.

Благородный Глеб узнал о несчастии, приключившемся с новыми крестоносцами жарким летним днем, когда у ворот замка Русильон появился всадник на измученном долгим переходом коне. Лузарш далеко не сразу опознал в госте с воспаленными глазами и всклоченными волосами юного оруженосца графа Вермондуа Матье Ле Блана. За год минувший со дня их последней встречи Матье возмужал, был посвящен в рыцари, о чем говорил его расшитый золотой нитью пояс, но этим, пожалуй, и ограничивались произошедшие с ним позитивные перемены. Ле Блан исхудал до безобразия, котта неопределенного цвета нуждалась в немедленной починке, гамбезон был весь покрыт грязными пятнами, а плаща при нем и вовсе не было, как не было и кольчуги, которую непременно берет с собой, отправляясь в поход, каждый уважающим себя рыцарь. Благородная Адель де Менг при виде несчастного Матье ахнула и прикрыла рот ладошкой. Поправляющийся от тяжелой раны Этьен де Гранье в изумлении приподнялся с лавки, и только Ролан де Бове, приехавший в замок Русильон с визитом вежливости, сохранил спокойствие.

– Нас разбили под Ираклием, – хриплым голосом произнес Ле Блан. – Благородный Гуго был тяжело ранен в битве. Нам с Драганом де Муши удалось довезти графа до Тарса, где ему оказал гостеприимство армянский такавор Татул.

О поражении Раймунда Тулузского и графа Неверского в Антиохии уже знали, но многие, включая графа Танкреда и барона де Руси, надеялись, что хотя бы третья армия крестоносцев во главе с Гуго Вермондуа и герцогом Баварским сумеет пробиться в Северную Сирию. Танкред и рад был бы выступить навстречу новым воинам Христовым, но сил у нового правителя Антиохии не хватало даже на оборону, а о вылазках в чужие земли пока и думать не приходилось. Благородный Танкред воззвал к королю Иерусалимскому Болдуину, но тот и сам отчаянно нуждался в людях. Крестоносцы с огромным трудом взяли Хайфу и теперь копили силы для новых побед. Правда, из Иерусалима пришли три галеры с двумя сотнями сержантов, во главе с Венцелином фон Рюстовым, шевалье де Сен-Валье и де Бове, но этим Болдуин и ограничился. Для того чтобы удержать Антиохию у Танкреда сил было достаточно, но он опасался византийцев, засевших в Латтакии, и фатимидского флота, практически безраздельно господствовавшего на море. Потеря десятков тысяч паломников, бездарно погубленных вождями в Кападокии, могла обернуться катастрофой для крестоносцев, с трудом закрепившихся в Иерусалиме, Антиохии и Эдессе.

– Неужели никто больше не спасся? – спросил с надеждой Глеб.

– Разве что несколько сотен сержантов, – пожал плечами Матье. – Весь наш обоз, все женщины и дети захвачены сельджуками. Гуго Вермондуа хочет тебя видеть, барон де Руси. Я приехал сюда, чтобы сказать тебе об этом.

– Хорошо, – кивнул Лузарш. – Я отправляюсь в Тарс.

– Дороги не безопасны, – вскольз заметил Ролан де Бове. – Я поеду с тобой.

– А как же мы? – заволновалась Адель, прижимая к себе сына.

– В замке надежный гарнизон, – мягко улыбнулся ей Глеб. – Шевалье де Гранье позаботится о вашей безопасности. Да и вряд ли сельджуки сюда сунуться.

У Адели на этот счет было свое мнение, но высказывать его в присутствии посторонних она не торопилась. Барон де Руси уже не был вассалом Гуго Вермондуа, но этих людей связывали еще и узы дружбы, от которых невозможно просто так отмахнуться.

Кроме Ролана Лузарш взял с собой десять сержантов-русов, хороших наездников и незаурядных бойцов. Путь до Тарса был неблизкий, но хорошо знакомый барону, а потому он рассчитывал проделать его за несколько дней. Помешать ему могла только непогода, да шайки сельджуков, которые волками рыскали по чужой земле, преследуя бегущих франков. Но более всего Глеб боялся, что опьяненный победой атабек Мосульский двинет свою армию сначала на Мараш, а потом на Антиохию. При этом ему, конечно, замка Русильон не миновать.

– Не двинет, – спокойно отмел его опасения Ролан де Бове.

– Почему? – удивился Глеб.

– Усиление власти султана Мухаммада невыгодно эмирам, а потому они за атабеком не пойдут. Скорее будут искать возможности, договориться с благородным Танкредом.

Барон с удивлением посмотрел на Ролана. Этот человек до сих пор оставался для него загадкой. Шевалье де Бове, а точнее Руслан Гаст был сомнительным крестоносцем. Собственно, его даже христианином можно считать с большой натяжкой, хотя в детстве он, кажется, был крещен матерью, но по армянскому обряду. Армяне, если барон ничего не путал, придерживались монофизитского толка, а потому считались и в Риме, и в Константинополе еретиками. Впрочем, Руслан Гаст скорее всего исповедовал ислам, пусть и на шиитский лад. Словом, Белый Волк Венцелин обрел вполне достойного его языческой славы брата. И, тем не менее, шевалье де Бове продолжал, как ни в чем не бывало, носить шелковое сюрко зеленого цвета с нашитым на нем белым крестом. Этот молодой человек пользовался доверием благородного Танкреда, которому уже успел оказать какую-то услугу и, по слухам, был ценим королем Болдуином за смелость, проявленную в сложный для рода Бульонских час. Зато благородного Ролана, так же как, впрочем, и Венцелина люто ненавидел Иерусалимский патриарх Даимберт, но для этого у пизанца имелись личные причины.

– Ты ведь не порвал с исмаилитами, Ролан? – негромко спросил Лузарш.

– Нет.

– Тогда почему ты не ушел от нас, липовый шевалье де Бове? – в голосе Глеба прозвучало раздражение.

– Ты не прав, барон, – покачал головой Руслан. – Я действительно владею замком Бове в Провансе. Его купил Хусейн Кахини и подарил мне. Там сидит мой управляющий, который регулярно шлет мне отчеты о своей деятельности. Разумеется, львиную часть дохода с моих земель он кладет себе в карман, но я прощаю ему мелкие кражи за его несомненную преданность христианской вере. Мэтр Жак люто ненавидит катаров и гордится тем, что его хозяин стал крестоносцем.

– А во что ты веруешь, Ролан?

– В то же, что и ты, Глеб. Во второе пришествие Христа. Исмаилиты называют его Махди, но это не меняет сути. Важно другое – Махди сделает наш мир более совершенным.

– И когда он придет, этот новый пророк? – заинтересовался барон.

– Этого не знает никто. Зато есть люди, которые хотят приблизить его пришествие. Главным претендентом на божественное величие многие шииты считают Гассана ибн Сулеймана или Старца Горы, как его называют христиане.

– Выходит, шейх Гассан, убивая людей из-за угла, тем самым готовит второе пришествие? – криво усмехнулся барон.

– Я думал так, когда был федави. В мои обязанности входило устранение тех, кто препятствует явлению Махди, следовательно, мешает этому миру стать лучше.

– Теперь ты думаешь иначе?

– Я поднялся на следующую ступень познания, барон. Стал рафиком, а скоро стану даисом, миссионером, несущим свет заблудшим людям.

– У тебя мания величия, Ролан, – покачал головой Глеб, слегка ошеломленный чужими откровениями.

– Хусейн Кахини приоткрыл мне дверь в храм Истины, – продолжал ровным голосом исмаилит. – Бога нет, благородный Глеб, в привычном для тебя понимании. Зато есть Великий Разум, часть которого каждый из нас носит в себе. Миссионеры и пророки наделены им в большей мере, обычные люди – в меньшей. Но рано или поздно появится человек, который вберет в себя столько небесной энергии, что способен будет изменить мир. Вот он-то и будет Махди или Иисусом Христом, как тебе больше нравится.

Сказать, что Глеб был удивлен, значит, ничего не сказать. До сих пор он не задумывался о вере, просто исполнял не очень прилежно все предписанные церковью обряды, в надежде, что Бог простит грешника. О втором пришествии Христа Глеб, конечно, слышал, многие ждали его в тысяча сотом году, но этот год уже прошел, а значит, расчеты предсказателей в очередной раз оказались неверными. Но их ошибка не отменяла Апокалипсиса, она просто отодвигала его на неопределенный срок. Барон де Руси очень надеялся, что конец света если и наступит когда-нибудь, то уже после того, как он закончит свой жизненный путь. Во всяком случае, приближать Апокалипсис он точно не собирался, и был до крайности удивлен, узнав, что есть люди, думающие иначе.

– Ты плохой христианин, Глеб, – насмешливо произнес Ролан де Бове. – Ибо для истинно верующего в Христа человека, Апокалипсис – это спасение от мук, которые он претерпевает на грешной земле. Смирные овцы будут отправлены заботливыми пастырями на тучные луга, а их недостойных собратьев низвергнут в ад на вечные муки. Боюсь, что ты, барон, окажешься в числе последних.

– Это еще почему?

– Ты прелюбодей, Глеб, – спокойно отозвался Ролан. – Ты живешь с чужой женой, как со своею собственной. А ведь сказано в писании – не возжелай жены ближнего своего…

К счастью, шевалье де Бове держался настороже, иначе баронский кулак, затянутый в перчатку, непременно выбросил его из седла на землю, которую он называл грешной.

– Чертов еретик, – зло прошипел Лузарш, нащупывая рукоять тяжелого рыцарского меча.

– Успокойся, благородный Глеб, – сказал Ролан, обрывая смех. – Не я рою яму для тебя и твоей возлюбленной. Боэмунд Антиохийский поручил Андронику найти Леона де Менга, мужа прекрасной Адели. Что тот и сделал. Рафик очень расторопный человек, это надо признать.

– Так Андроник исмаилит? – спросил удивленно Лузарш, уже успевший обрести утерянное спокойствие.

– Как видишь, христиане находят общий язык с исмаилитами, когда это им выгодно, – вздохнул Ролан. – Ты мешал благородному Боэмунду, барон де Руси, и он пошел на сделку с еретиком, чтобы от тебя избавиться. Увы, дружба с дьяволом далеко не всем идет на пользу. Нурман оказался в плену у Гази Гюлюштекина, а на твои замки нашелся новый претендент.

– Кто?! – страшно выдохнул Лузарш.

– Рафик Уруслан, мечтающий стать даисом, – улыбнулся шевалье. – В трудный час я должен был протянуть тебе руку помощи, барон. И ты принял бы эту руку, ибо иного выхода у тебя не было бы. Поскольку патриарх Даимберт, как истинный поборник христианской веры, отлучил бы вас с Аделью от церкви. И никто бы не осмелился произнести ни единого слово в защиту прелюбодеев.

– Ловко, – холодно произнес Лузарш. – И где сейчас находится Леон де Менг.

– Не знаю, – пожал плечами Ролан. – Андроник спрятал его в одном из замков Кападокии, но в каком именно не сказал. Я тебя предупредил, барон, чтобы ты держался настороже и не слишком доверял клирикам, пекущимся о твоей душе.

– Так кто же ты такой, шевалье де Бове, мусульманин или христианин? – в лоб спросил Глеб.

– Не знаю, – покачал головой Ролан. – Мой брат Венцелин утверждает, что все Гасты потомки богов, но, по-моему, он слишком далеко зашел в своем самомнении.

Дни Вермондуа были сочтены, это Глеб понял сразу же, как только увидел бледное лицо графа и его застывшее в неподвижности тело. У благородного Гуго был сломан позвоночник, перебито плечо и повреждены легкие. Каждый вдох давался ему с большим трудом, а глаза буквально кричали от боли. Смерть явилась бы для Гуго спасением, он это отлично осознавал, но продолжал упорно бороться за жизнь, ибо считал свой уход преждевременным.

– Наконец-то, – прохрипел он при виде Глеба. – Я тебя ждал, Лузарш. На тебя вся моя надежда.

Вермондуа попытался приподняться, но тело отказалось ему повиноваться, и он со стоном откинулся на спину. На миг Глебу показалось, что граф умер, но благородный Гуго еще не сказал последнего прости нашему миру.

– Я любил эту женщину больше, чем самого себя, Лузарш, и все-таки не смог ее защитить. Ни ее, ни ребенка. Ты был моим вассалом, Глеб, ты был моим другом. И ты должен сделать то, что оказалось мне не по силам. Мой сын должен вырасти христианином, я дал клятву Богу, но выполнить ее я поручаю тебе. Остальное ты узнаешь от Драгана де Муши. Это мое завещание, Лузарш. Последняя просьба умирающего друга. Найди их и спаси.

– Я сделаю все, что в моих силах, – неуверенно произнес Глеб.

– Нет, Лузарш, ты самый умный, хитрый и смелый из людей, которых я знаю. Мне нужно не обещание, мне нужна клятва. Не клянись Христом, поклянись Аделью, и этого будет достаточно.

– Ты слишком много от меня требуешь, Гуго.

– Знаю, – прохрипел граф. – Ни с кого другого я не стал бы брать такой клятвы, Лузарш, а с тебя возьму. Ибо ты – сможешь! Единственный из всех.

– Хорошо, – почти злобно произнес Глеб. – Клянусь Аделью, я вырву твоего сына из рук сельджуков.

– Спасибо, Лузарш, – выдохнул Вермондуа, но следующего вдоха, которого с напряжением ждали окружившие ложе шевалье, так и не последовало, граф дернулся всем телом и затих.

Графа Вермондуа, брата французского короля Филиппа, внука великого князя Ярослава погребли в Тарсе в храме Святого Фоки, построенного византийцами в годы рассвета своей империи. Благородный Гуго так и не дошел до Иерусалима, в который стремился попасть, зато он потерял на этом пути все, чем дорожил – любимую женщину и сына, рожденного ею. А перед смертью он возложил на плечи барона де Руси такую ношу, что у Глеба от тяжести прогнулись плечи.

– Ты поступил опрометчиво, барон, – вздохнул шевалье де Бове.

– Я не осуждения жду от тебя, а помощи, – буркнул недовольно Лузарш. – Твои исмаилиты наверняка знают, куда сельджуки увезли взятых в полон женщин и детей.

– Пожалуй, – задумчиво проговорил Ролан. – В таком случае, мне придется наведаться в замок Дай-эль-Кебир и поговорить с даисом Бузург-Умидом.

– А где этот замок находится?

– В Горной Сирии, – пояснил де Бове. – Ассасины прибрали его к рукам совсем недавно и вряд ли легко расстанутся с ним.

– А ты уверен, что этот человек станет тебе помогать?

– Я спас Бузург-Умиду жизнь, у него нет причин мне не доверять, – пожал плечами Ролан.

У Глеба едва не сорвались злые слова в адрес двурушника, но он сумел совладать собой. Глупо ссориться с человеком, от которого ждешь помощи. А шевалье де Бове был, пожалуй, единственным, кто мог протоптать дорожку в сельджукский стан. Возможно, за это его и ценили такие неглупые люди, как граф Танкред Галилейский и король Болдуин Иерусалимский.


Венцелин фон Рюстов купил в Антиохии тот самый дворец, который во время штурма едва ли не в одиночку захватил Гуго Вермондуа. Посредником в торге выступил купец Корчага, отец пропавшей Милавы. Именно с ним Лузарш столкнулся во дворе усадьбы Венцелина, когда приехал навестить соратника по крестовому походу. Корчага уже знал о постигшем его несчастье, а потому вопросов не задавал, только пристально глянул в глаза барона и произнес:

– Я заплачу любые деньги, благородный Глеб, только помоги мне вернуть мне дочь и внука.

– Я уже дал клятву графу Вермондуа, старик, – нахмурился Лузарш. – Не заставляй меня повторяться.

Драган де Муши остался во дворе, чтобы обсудить с купцом свои проблемы, а борон де Руси, раздраженный неуместной просьбой, прошел в дом, где столкнулся в дверях с шевалье де Сен-Валье. На лице благородного Бернара ликование было написано столь яркими красками, что Глеб слегка оторопел.

– Свершилось! – вскинул руку к потолку Сен-Валье.

– Это ты о чем? – не понял его барон.

– Она пришла к нему сама этой ночью, – понизил голос до шепота Бернар. – Хотя, конечно, без моего участия в этом деле не обошлось.

– Да ты пьян! – сообразил, наконец, Глеб.

– Причем еще с вечера, – охотно подтвердил Бернар. – А в трезвом виде я никогда бы не решился ей об этом сказать.

Речь шла о княгине Марьице, это Лузарш уяснил. Он другого не мог понять, чему так радуется благородный Бернар и по какому случаю пьет вот уже сутки напролет. Конечно, провансалец человек легкомысленный, способный на любой самый безрассудный поступок, но прежде он обделывал свои сомнительные дела на трезвую голову.

– Свадьбой я бы это не назвал, – задумчиво проговорил Бернар. – А другое определение прозвучало бы слишком грубо. Ты понял, о чем я говорю, барон?

– Нет, – честно признался Глеб. – И не пойму. Если ты не начнешь называть вещи своими именами.

– Сегодняшнюю ночь Марьица провела в одной постели с Венцелином. Я не удержался и подсмотрел за ними. Боже, какие там бушевали страсти.

– Скотина, – процедил Глеб, рискуя нарваться на крупную ссору.

– Да, – неожиданно легко согласился с ним Бернар. – Я повел себя неприлично, когда высказал благородной даме свои претензии. Я обвинил княгиню в том, что из-за ее показного благочестия уже погибли люди. И что это далеко не конец. Благородные мужи будут как мухи липнуть к ее подолу, мечтая о власти над миром. Сначала это был Готфрид, потом на нее глаз положил Болдуин и, наконец, благородный Танкред выказал ей лестное внимание. А все потому, что ее статус не определен. Стань она любовницей Венцелина, и никому в голову не придет использовать ее в своих целях.

– И что сказала Марьица? – спросил заинтересованный Глеб.

– Влепила мне пощечину, – печально вздохнул Бернар. – Слушай, барон, у тебя не найдется дела для благородного человека, где-нибудь подальше от Антиохии? Эта женщина никогда не простит мне своего обретенного счастья. Еще бы! Я принудил благочестивую христианку отдаться оборотню, колдуну и язычнику в одном довольно симпатичном ей лице.

Благородный Глеб в задумчивости подошел к столу, за которым всю ночь пировал Бернар, наполнил до краев серебряный кубок и залпом его осушил. Вино оказалось превосходным, но настроения барона оно не улучшило. Шевалье де Сен-Валье, разрешив одну проблему, тут же породил другую. Конечно, клирики порой смотрят сквозь пальцы, на шалости благородных шевалье, но это явно не тот случай. А на брак с Венцелином Марьица никогда не согласится. Лузарш за минувшие годы очень хорошо изучил эту странную женщину. Княгиня была горда, своенравна, но в ее преданности христианской вере трудно было усомниться. Положение могло спасти благословение отца, но вряд ли князь Владимир, к слову, легко отрекшийся от своей дочери, согласится на ее брак с боярином Гастом. Разве что к этому его подвигнут политические обстоятельства.

– Ты сам до этого додумался? – спросил Глеб у шевалье, не повернув головы.

– Ролан подсказал, – не стал отпираться Сен-Валье. – Марьица сильно переживала по поводу гибели людей в Иерусалиме. Ей казалось, что погибли они из-за нее. Шевалье де Бове выяснил, что Даимберт сговорился с византийцами. Эта женщина мешает басилевсу. Рано или поздно, они бы ее устранили, Глеб. Так сказал Ролан, и я с ним согласился. А теперь она не вдова претендента на императорский престол, а самая обычная потаскуха, коих немало трется вокруг благородных мужей.

Возможно, Роланом де Бове двигали добрые чувства, не исключено, что он испугался за брата, который вполне мог стать жертвой чужой интриги. В одном только Глеб не сомневался, исмаилит человек коварный и очень неразборчив в выборе средств в любых делах, и злых, и добрых.

– Истинный федави, ничего не скажешь!


Старинная крепость Дай-эль-Кебир, построенная, по слухам, берберами несколько сот лет назад, прикрывала единственный проход, ведущий в цветущую долину, где проживало до пятидесяти тысяч человек. Абу-Али, верой и правдой служивший Гассану ибн Сулейману, очень ловко воспользовался неразберихой, царившей в стане сельджуков по случаю нашествия франков, и прибрал к рукам сразу и крепость, и долину. Довольный расторопностью своего подручного Старец Горы, большую часть времени проводивший в крепости Аламут, расположенной на юге Ирана, назначил бербера эмиром Горной Сирии и передал под его начало пять тысяч отборных воинов, готовых обрушиться на врага по первому же слову шейха Гассана, коего они почитали как пророка. Но дабы у почтенного Абу-Али не закружилась голова, предусмотрительный Гассан назначил к нему в соправители Бузург-Умида, человека ловкого и хитрого, неплохо разбиравшегося в делах торговых и финансовых, и вполне способного навести порядок в принадлежащих ассасинам городах и селах. Удаленность Горной Сирии от подвластных шейху земель создавало немалые трудности в управлении ею, но Гассан ибн Сулейман тем и славился среди своих горячих сторонников, что умел отыскать выход из любого положения. О том, что шейх сейчас находится в крепости, Руслан узнал от бека Саббаха, встретившего его у самых ворот. Встреча с Гассаном не входила в расчеты шевалье, но поворачивать коня было уже поздно – ворота со скрипом захлопнулись за его спиной. В отличие от замков, выстроенных на сирийской земле византийцами, арабами и сельджуками, крепость Дай-эль-Кебир имела овальную форму. Возможно, это диктовалось особенностями местности, но не исключено, что берберы строили ее в соответствии с обычаями, распространенными на их прежней родине. Ибо, по слухам, предки берберов были выходцами из Европы, попортившими немало крови как римским, так и константинопольским правителям. Ролан с первого взгляда оценил высоту внешних стен, достигавших пятнадцати метров. Две огромные башни, построенные, судя по всему, много позднее, чем стены, и соединенные между собой галереей, разделяли двор на две неравные части. Передняя часть отводилась под хозяйственные надобности, а задняя, уступающая ей площадью почти втрое, служила местом отдохновения для привилегированных обитателей крепости и представляла собой сад из фруктовых деревьев, завезенных сюда из Сирии и Месопотамии. О чудесном саде Руслану рассказал Саббах, еще до того, как молодой рафик ступил в его пределы. По словам Саббаха, в этом фруктовом раю трудились мастера, вывезенные из Каира, а землю для деревьев на каменистое плато доставляли на ослах и верблюдах из долины, расположенной за перевалом. Абу-Али знал о пристрастии своего учителя к садам и виноградникам, а потому за короткий срок сделал все возможное, чтобы создать в суровой и неприступной твердыне воистину райский уголок. Посреди сада располагался небольшой пруд, наполняемый дождевой водой, а возле пруда возвышалась беседка, увитая виноградной лозой. Именно к этой беседке, почтенный Саббах, взявший на себя роль проводника, повел гостя по усыпанной крупным морским песком тропинке. До сих пор Руслан видел шейха Гассана только однажды, лет пять тому назад, когда вместе с группой юношей проходил обучение в замке Аламут. За эти годы многое изменилось в жизни не только сына варанга Избора, но и в жизни сына торговца Сулеймана, который из даиса исмаилитов, зависимого от каирского халифа, превратился в пророка. Руслан Гаст, попавший в Аламут волею судьбы и своего опекуна Хусейна Кахини, был одним из тех профессиональных убийц, которые своей самоотверженностью и бесстрашием помогли шейху Гассану приобрести громкую и страшную славу одного из самых могущественных и безжалостных владык Востока.

В беседке кроме шейха находились еще и Бузург-Умид с Абу-Али. Гассан ибн Сулейман возлежал на ложе, стоявшем посреди беседки, и задумчиво смотрел на вершину горы, возвышающуюся вдали. Его подручные скромно стояли в стороне, склонившись в почтительном полупоклоне. Похоже, почтенные мужи ждали какого-то распоряжения, но шейх оборвал свою речь на полуслове, оставив эмира и кади стыть в неудобных позах. Появление Руслана позволило им перевести, наконец, дух и распрямить затекшие спины.

Гассан какое-то время с удивлением рассматривал стоявшего перед ним крестоносца в зеленом сюрко, а потом бросил недовольный взгляд на Бузург-Умида:

– Кто этот человек?

– Уруслан, племянник Хусейна Кахини, – негромко произнес даис, слегка обеспокоенный забывчивостью шейха. – Я говорил тебе о нем, Учитель.

– Помню, – благосклонно качнул головой, обернутой белоснежной чалмою, Гассан. – Хусейн был верным человеком и его смерть большая потеря для нашего дела. Ты слышал о камне Соломона, рафик Уруслан?

– Я видел сияние чудесного ока, шейх, но добраться до него нам не удалось.

– Вам помешали? – нахмурился Гассан.

– Валун, пущенный из катапульты, проломил стену и рухнул на Хусейна Кахини. Все было кончено в один миг.

– Око Соломона могло попасть в чужие руки, – покачал головой Гассан.

– Это исключено, шейх, – возразил Руслан. – Башня, в которой оно находилось, обвалилась, и пока еще никто не пытался ее восстановить.

– За развалинами следят?

– Да, шейх, – подтвердил Руслан. – Но боюсь, что око Соломона потеряно навсегда. Ведун, знавший заклятье, погиб вместе с почтенным Хусейном, а среди ныне живущих нет человека, способного извлечь таинственный камень из земных недр.

– Ты думаешь также Абу-Али? – повернулся к эмиру Гассан.

– Да, Учитель, – сломался в поклоне бербер. – Жрецы Артании унесли свои тайны в могилу. Возможно, крохи их знаний сохранили волхвы Арконы, но им сейчас не до нас.

– Ты не прав, Абу-Али, – покачал головой Гассан. – Они должны были послать по следу предателя своего человека. Я прав, рафик Уруслан?

– Прав, шейх.

– Ты знаешь его имя?

– Венцелин фон Рюстов. Его отец служил варангом в Константинополе. Думаю, он и есть федави арконских волхвов.

– Иными словами, этот человек убьет каждого, кто станет искать камень?

– Именно так, шейх.

– Ты с ним знаком?

– Я принят в его доме как друг.

Шейх Гассан был еще далеко не стар, ему недавно перевалило за пятьдесят. На его теле не было и капли жира, а в глубоких карих глазах чувствовалась потаенная сила, которую он, однако, не часто пускал в ход. Ходили слухи, что шейх способен одним взглядом вознести человека до райских вершин или низвергнуть в глубины ада. В раю волею Гассана Руслан Гаст уже побывал, теперь ему осталось спуститься в ад.

– Зачем ты приехал в крепость, рафик?

– Франки ищут с тобой дружбы, шейх Гассан.

Бузург-Умид и Абу-Али переглянулись, судя по всему, оба сочли такой союз невозможным, но на лице сына Сулеймана не дрогнул ни один мускул. Зато он с видимым любопытством заглянул в глаза племянника почтенного Кахини.

– Почему они обратились с этой просьбой к тебе?

– Король Болдуин знал, что я был близок к почтенному Самвелу, именно под этим именем они знали Хусейна Кахини.

– А тебе Болдуин верит? – нахмурился Гассан.

– Я поддержал его в трудный час. Король Иерусалимский умнее своих вассалов и понимает, что здесь, на Востоке, можно обрести не только врагов, но и союзников.

– Ты тоже так считаешь, рафик Уруслан?

– Рано или поздно, но война между султанами Беркйаруком и Мухаммадом закончится, либо один из них одолеет другого, либо они поделят между собою земли, подвластные сельджукам. Но в любом случае для эмиров наступят нелегкие времена.

– А для ассасинов? – прищурил правый глаз Гассан.

– Твоя мудрость, шейх, спасет нас от любых неприятностей.

Гассан засмеялся, смех, впрочем, больше походил на кашель или лай, но Бузург-Умид, Абу-Али и Саббах позволили себе улыбнуться, и только рафик Уруслан хранил на лице серьезность.

– А кто сейчас самый опасный наш враг? – вперил Гассан почерневшие от гнева глаза в своих подручных.

– Крестоносцы, – не очень уверенно отозвался Бузург-Умид.

– Султан Мухаммад, – робко поправил его Абу-Али.

– Даншименд, атабек Мосула, – произнес Руслан. – Победитель франков скоро двинет свои войска в Горную Сирию. Ибо идти на Антиохию и Иерусалим, оставляя за спиной ассасинов слишком опасно.

– Хорошо сказал, даис Палестины, – процедил сквозь зубы Гассан, – но сказать мало, нужно сделать. Ты меня понял, даис Уруслан?

– Атабек Даншименд падет от руки франков в ближайший месяц, шейх. Это будет местью христиан за своих погубленных товарищей.

– Злопамятный они народ, эти франки, – задумчиво кивнул Гассан, – но тайный союз с ними будет выгоден для нас.

Старец Горы высказал свое мнение и погрузился в глубокую задумчивость – возможно, беседовал с Аллахом, возможно, плутал по закоулкам Великого Разума. Во всяком случае, подручные шейха решили больше не обременять его своим присутствием и покинули сад, стараясь ступать как можно тише. Бузург-Умид предложил Уруслану, неожиданно даже для самого себя ставшего даисом Палестины, обговорить кое-какие детали. Гость охотно согласился отобедать вместе с хозяевами, благо расторопные слуги уже расставляли блюда на низенькие столики. В крепости ассасинов придерживались восточных обычаев и пировали сидя на коврах, подложив под локоть расшитые золотой нитью подушки. Руслан по привычке стал искать глазами кувшин с вином, но вовремя спохватился и с благодарностью принял из рук Бузург-Умида глиняную чашу с щербетом. Кади пребывал в замешательстве. Возвышение расторопного племянника Кахини могло смутить кого угодно. А главное, Бузург-Умид никак не мог взять в толк, чем же этот молодой человек с большими выразительными глазами так поглянулся шейху Гассану. Неужели только тем, что угадал цель, которую выбрал Повелитель Времени для очередной атаки? Конечно, в уме Уруслану не откажешь, но не является ли его возвышение лишь прологом к оглушительному падению? Этот самоуверенный красавчик взял на себя очень трудную миссию. Мало того, что он вызвался устранить атабека Даншименда, так он еще собирается сделать это чужими руками.

– Я слышал, почтенный Бузург-Умид, что всех женщин франков, плененных во время похода, атабек приказал отправить в Багдад? – спросил Уруслан.

– Не всех, а только самых знатных из них, – подтвердил кади, проведший в свите атабека Мосульского несколько месяцев. – Это была разумная предосторожность. Иначе эмиры передрались бы из-за ценной добычи еще до окончания победоносной войны. Однако он пообещал своим соратникам по удачному походу, честно разделить между ними захваченную добычу. Думаю, Даншименд свое слово сдержит.

– Мне нужны преданные люди в Багдаде, почтенный Бузург-Умид, надеюсь, ты не откажешь соратнику в посильной помощи?

– Слово шейха Гассана для меня закон, – склонил голову кади. – Ты, почтенный Уруслан, получишь все, что пожелаешь.

Глава 7 Багдад.

Андроник приехал в Багдад по очень важному делу, но, узнав о присутствии в столице халифата Бузург-Умида, он счел необходимым связаться со старым знакомым, дабы не нажить нечаянной беды. Поручение, данное рафику протовестиарием Михаилом, было столь деликатного свойства, что Андроник даже не рискнул заикнуться о нем в присутствии правой руки шейха Гассана. Тем не менее, он не скрыл от Бузург-Умида, что ему поручено переговорить с влиятельными в Багдаде людьми о мирном договоре между халифатом и империей. По мнению Андроника, грядущий мир мог быть выгоден не только Алексею Комнину, но и султану Мухаммаду, ведущему нескончаемую войну со своим родственником и соперником в борьбе за власть султаном Беркйаруком. Андроник уже успел перемолвиться словом с беком Омаром, начальником гвардии атабека Мосульского, и тот обещал организовать посланцу византийского императора встречу с почтенным Даншимендом, самым, пожалуй, близким к Мухаммаду человеком.

– Разумеется, если ты, почтенный Бузург-Умид, сочтешь, что мир между Багдадом и Константинополем невыгоден для нас, я сделаю все от меня зависящее, чтобы этот договор никогда не был заключен.

Ассасины, хоть и считались до недавнего времени, врагами халифа аль-Мустазхиря, владели в Багдаде немалым имуществом, но, разумеется, через подставных лиц. Этот дворец с чудесным садом, выстроенный искусными арабскими мастерами и расположенный неподалеку от резиденции халифа, числился за беком Расулом, давно уже промотавшим свое состояние и перешедшим от безвыходности положения под крылышко шейха Гассана. Полновластным хозяином во дворце являлся, разумеется, Бузург-Умид и его подручные. Андроник, посвященный если не во все, то во многие тайны ассасинов, отлично это знал. Даисом Сирии бывший портной пока еще не стал, а потому и следовало соблюдать осторожность, дабы нечаянным промахом не вызвать гнев сильных мира сего. Однако Бузург-Умид отнесся к словам Андроника спокойно, судя по всему, ни сам Старец Горы, ни его подручные не видели для себя опасности в переговорах, ведущихся между посланцем Алексея Комнина и сельджукскими эмирами.

– Твоя миссия, Андроник, не нанесет ущерба нашему делу, но я настоятельно советую тебе не забывать о великой цели, которой мы с тобой служим.

– Как можно, – схватился за сердце рафик. – Я не позволю себе и шага сделать без твоего дозволения, почтенный Бузург-Умид.

– Когда состоится твоя встреча с атабеком Мосульским?

– Черед два дня, под покровом темноты, ибо Даншименд столь же осторожен, как и я. Атабек не хочет ссориться с халифом, который, как тебе известно, является непримиримым врагом Византии.

Бузург-Умид кивнул, выразив тем самым одобрение осторожной позиции Даншименда Мосульского. Халиф аль-Мустазхирь хоть и не обладал достаточной военной силой, чтобы противостоять сельджукскому султану, но к его словам прислушивались не только арабы и персы, но и турки, населяющие халифат. Многие мусульмане почитали аль-Мустазхиря как наместника Аллаха на земле, а потому даже Даншименду, купающемуся ныне в лучах заслуженной славы, следовало крепко подумать, прежде чем бросать ему вызов.

– В Багдад съезжаются эмиры из подвластных султану земель, – сказал Бузург-Умид, пристально глядя в глаза сидящему напротив Андронику. – Боюсь, не только для того, чтобы отпраздновать победу над неверными.

– Я понял, даис, – склонил голову услужливый рафик, – а потому сделаю все, что в моих силах, дабы выяснить намерения атабека Мосульского и стоящего за его спиной султана Мухаммада.

– Я рассчитываю на тебя, почтенный Андроник.

Бузург-Умид ценил рафика за ум и пронырливость, за умение ладить с сильными мира сего. Вклад почтенного Андроника в победу над крестоносцами можно было считать весьма существенным, но совершенных людей не бывает, это бывший федави знал по себе. Проверять нужно всех, а особенно тех, чья преданность шейху Гассану вроде бы не вызывает сомнения. Кади почти не сомневался, что рафик Андроник, в последнее время тесно сотрудничавший с протовестиарием Михаилом, далеко не все рассказал своему другу и начальнику, на чье расположение он мог бы, кажется, рассчитывать.

– Ты слышал наш разговор, почтенный Уруслан? – спросил Бузург-Умид, не поворачивая головы.

– Слышал, – отозвался даис Палестины, бесшумно опускаясь на ковер. – И уже послал вслед за Андроником своего человека.

– Я предпочел бы, чтобы франки до поры не покидали стены этого дворца, – нахмурился Бузург-Умид. – Если их разоблачат раньше времени, то дело, порученное нам шейхом Гассаном, окажется под угрозой.

– Венцелин фон Рюстов прекрасно говорит не только по-тюркски, но и по-арабски, а светлые волосы он прячет под чалмою. Ты напрасно волнуешься, кади, этот человек обучен не хуже нас с тобою. Затеряться в любой толпе для него не составит труда.

– А почему он вообще принял участие в этой затее?

– Возможно, им движет любовь, возможно – признательность. Женщина, которую мы ищем, принадлежит к одному с ним племени. А русы, как я слышал, не бросают своих в беде.

– Благородный Глеб тоже рус? – нахмурился Бузург-Умид.

– По отцу, – кивнул Уруслан. – Но им руководят совсем другие чувства. Он дал слово графу Гуго Вермондуа, что вырвет его сына из рук мусульман. Я слышал это собственными ушами.

– А двое других? Зачем им подвергать свои жизни риску?

– Благородные Бернар и Алдар авантюристы, – усмехнулся Уруслан. – К тому же Алдар хорошо говорит по-тюркски, а шевалье Сен-Валье самый талантливый немой из всех, кого я знаю. Не понимаю, что тебя смущает, почтенный Бузург-Умид?

Смущало кади многое, и в первую очередь то, что он, сам того не желая, оказался на стороне христиан в их противостоянии с мусульманами. Как и всякий истинный исмаилит, имеющий ранг посвященного, Бузург-Умид не был фанатиком веры. Но симпатий к крестоносцам он не питал. Эти люди были чужими на Востоке, и если бы не приказ шейха Гассана, он никогда не протянул бы им руки. В эту минуту кади почти ненавидел почтенного Уруслана, более того, он ему не доверял. Племянник Хусейна Кахини сам по себе был очень опасным человеком, способным не только пройти по краю бездны, но и столкнуть туда других. Тех, кого он считает своими врагами. Будем надеяться, что среди этих людей, обреченных на заклание, Бузург-Умид все-таки не числится.


Багдад если и уступал размерами Константинополю, то не очень сильно. Эта цитадель ислама, выстроенная потомками и последователями Мухаммеда, внушала невольное уважение даже тем, кто с детства привык внимать другим пророкам. Мечетей здесь было не меньше, чем храмов в Константинополе, а их почти неземная красота могла очаровать даже самое закаленное сердце. Женщин на улицах и площадях почти не было, а те, что появлялись в поле зрения Алдара и Венцелина прятали лица под густой чадрою. Обычно женщин сопровождали мужчины столь свирепого вида, что у мирных прохожих пропадало всякое желание задерживать свой взгляд на их спутницах, а уж тем более обращаться к ним с неуместными вопросами. Впрочем, рус и печенег, облаченные в шаровары и кафтаны, сельджукского покроя, мало интересовались местными обывателями, как женского, так и мужского пола. Их внимание было сосредоточено на одном человеке, ловко передвигающемся по запруженным людьми улочкам. Почтенный Андроник в толпе практически не выделялся, ни одеждой, ни манерами, являя собой тип мелкого торговца, которого можно встретить на любом из здешних базаров. Он несколько раз оглядывался, словно опасался слежки, но преследователей, кажется, не заметил. Во всяком случае, шаги не ускорил и, вообще, повел себя так, словно никуда особенно не торопился. Он так долго прохаживался между торговыми рядами, прицениваясь то к уздечке, украшенной серебром, то к кинжалу с золотой насечкой, что Алдара лопнуло терпение. Он купил сочный гранат, дабы утолить жажду, и неожиданно для Венцелина запустил кожурою в Андроника, впавшего в глубокую задумчивость перед роскошным персидским ковром, покупать который он явно не собирался. Получив неожиданный удар по затылку, рафик вздрогнул и оглянулся. К счастью, он неправильно определил направление, и Алдар с Венцелином остались вне зоны его внимания.

– С ума сошел, – сердито зашипел Венцелин на расходившегося печенега.

– Ты лучше вправо посмотри, – посоветовал ему Алдар, почти не раскрывая рта.

Немолодой сельджук с кривой саблей на боку, двигался мимо торговых рядов неспешной походкой. Турка не интересовали товары, которыми его пытались соблазнить говорливые торговцы, он стремился к известной только ему цели, и, похоже, достиг ее, поравнявшись с Андроником. Во всяком случае, он остановился и с таким старанием принялся разглядывать узоры на ковре, словно в них был заключен смысл его жизни.

– Лохаг Талчи, – усмехнулся Алдар в черные как смоль усы. – Кто бы мог подумать, что судьба забросит его так далеко от Константинополя.

Если бы не печенег, то Венцелин вряд ли опознал человека, виденного им только однажды, при весьма печальных для сельджука обстоятельствах. Но Алдар, хорошо знавший Талчи, не мог, конечно, ошибиться на его счет.

– Похоже, мой старый знакомый, неплохо устроился, – усмехнулся печенег. – Узнать бы еще имя благодетеля, взявшего на службу беглого туркопола.

Талчи служил когда-то не только басилевсу, но и даису исмаилитов Хусейну Кахини, выполняя его довольно щекотливые и не безопасные для жизни поручения. Он оплошал только однажды, не без помощи Венцелина, но, похоже, сумел выбраться из ямы, в которую его столкнул сын варанга Избора. Во всяком случае, держался Талчи уверенно и ни чем не напоминал человека, желающего оправдаться за нечаянную вину. Не исключено, правда, что Андроник ничего не знал о предательстве, совершенном лохагом, а потому и относился к нему с полным доверием. Впрочем, их свидание длилось недолго. Старые знакомые перебросились парой слов и разошлись в разные стороны, явно довольные друг другом.

– Ты идешь за Андроником, я – за лохагом, – бросил Венцелин Алдару и метнулся за ускользающей добычей.

Сельджук не торопился и не прятал лица от окружающих. Из чего Венцелин заключил, что бывший лохаг обзавелся влиятельным покровителем, способным защитить верного человека от любых невзгод. Оружие в Багдаде разрешалось носить далеко не всем. Правда, запрет распространялся на арабов, персов и курдов простого звания, но отнюдь не на сельджуков, чувствовавших себя полными хозяевами в столице халифата. И для этого у них были веские причины. Багдад пал сто лет назад под копыта коней лихих наездников и с тех пор так и не смог подняться. Халифы с трудом удержали власть духовную, но правили их землями сельджукские султаны и эмиры. А арабам ничего другого не оставалось, как вздыхать об утерянной славе великих предков, покоривших полмира.

Скорее всего, и этот дворец, простоявший уже более сотни лет, построил араб, собиравшийся жить в нем долго и счастливо. Увы, судьба распорядилась по иному, и ныне в этом красивом здании, окруженном по восточному пышным садом и обнесенном двухметровою оградой, обитал эмир Гази Гюлюштекин. Об этом Венцелин узнал от проходившего мимо араба поле того, как Талчи без помех проник на территорию тщательно охраняемой усадьбы. Эмир Сиваса в Багдад приезжал редко, но это вовсе не означало, что столь доблестный муж должен перебиваться все это время на постоялом дворе. Сельджукские беки и эмиры были достаточно богаты, чтобы владеть собственностью в городе, считавшемся центом мусульманского мира, и хотя бы изредка лицезреть лицо наместника Аллаха на земле сиятельного халифа аль-Мустазхиря. К слову халиф владел в Багдаде целым кварталом, к которому прилегала самая большая и красивая в городе мечеть. Мечеть халифа была открыта для всех обывателей великого города, но Венцелин не рискнул туда войти, опасаясь быть разоблаченным. Рус хоть и загорел под безжалостным сирийским солнцем, но все-таки не настолько, чтобы его принимали за курда или араба. В лучшем случае он мог сойти за сельджука, среди которых попадались зеленоглазые и рыжебородые. Араб без труда опознал в нем чужака, но никаких враждебных чувств не выказал, наоборот вежливо улыбнулся Венцелину, показав два ряда великолепный белых зубов.

О Гази Гюлюштекине Гаст, разумеется, слышал. Эмир Сиваса заманил в ловушку Боэмунда Эдесского и наголову разбил его под Милитеной. Ричард Ле Гуин, чудом уцелевший в том катастрофическом для нурманов сражении, клялся и божился, что в хорошо отлаженную ловушку графа попал по вине Андроника. Этот невесть откуда взявшийся человек, кругленький как головка сыра, сумел в короткий срок охмурить Боэмунда до такой степени, что тот потерял и разум, и отпущенный ему богом полководческий дар. Драган де Муши, сенешаль и друг детства Гуго Вермондуа, тоже упоминал некого византийца по имени Андроник, который был проводником в армии Раймунда Тулузского. Очень может быть, что это один и тот же человек. Вопрос только в том, кому он служит – византийцам или ассасинам? А может его хозяином является султан Мухаммад или один из его эмиров?

Свои вопросы Венцелин задал именно тому человеку, который знал на него точный ответ, то есть своему брату. Руслан с ответом не торопился, с интересом разглядывая узоры на стенах.

– Это суры из Корана, – пояснил он Венцелину. – Аллах запретил рисовать людей и животных, вот арабы и довели искусство каллиграфии до совершенства.

– Но на шиитов этот запрет, кажется, не распространяется? – усмехнулся Гаст.

– В Каире действительно смотрят сквозь пальцы на подобные вещи, но здесь, в Багдаде, свято блюдут заветы пророка Мухаммеда.

– Ты не ответил на мой вопрос?

– Андроник рафик исмаилитов, но сейчас он служит не халифу Каира, а Старцу Горы. Боэмунд мешал всем – и ассасинам, и византийцам, и султану Мухаммаду, и его эмирам. О новом крестовом походе и говорить нечего. Столь мощный наплыв вооруженных и жадных до чужого добра людей неизбежно привел бы к переделу владений. Но у этих земель уже есть хозяева. И если Андроник помог эмирам удержать за собой города и прилегающие угодья, то с какой же стати я буду его за это осуждать.

– Я просто хочу узнать, кому он служит? – рассердился Венцелин.

– Андроник приближает пришествие Махди, в меру своих скромных сил и разума, – пожал плечами Руслан. – Он – ассасин, один из самых преданных шейху Гассану людей, и в этой его преданности у меня нет причин сомневаться.

– Зато у меня есть, – усмехнулся Венцелин. – Твой Андроник служит тем, кто больше заплатит. В данном случае больше заплатили византийцы.

– Мир между басилевсом и султаном Мухаммадом выгоден шейху Гассану, ибо Мухаммад более терпимо относится к шиитам и ассасинам, чем Беркйарук. После того как мы устраним Даншименда, в Сирии и Кападокии надолго воцарится порядок.

– Выходит, эмиры заинтересованы в смерти атабека Мосульского?

– Эмиры в данном случае ничем не лучше франкских баронов, готовых заключить союз с кем угодно, только бы не допустить усиления королевской власти. А что в Руси князья и бояре действуют иначе?

– Допустим, нет, – нахмурился Венцелин. – И что из этого следует?

– Люди везде одинаковы, брат. Каждых хлопочет за свой интерес. Андроник не лучше, но и не хуже других. Ты ведь это хотел узнать?

– Не совсем, – покачал головой Венцелин. – Я хочу знать, зачем твой хороший знакомый приехал в Багдад.

– Я же тебе сказал – прощупать настроение эмиров близких к султану Мухаммаду.

– Деньги для этого нужны?

– Подарки любят все, – развел руками Руслан. – Как говорил наш с тобой отец – кашу маслом не испортишь.

– Скажи мне, шевалье, в Багдаде мыло в большой цене?

– Мыло?! – удивился Руслан. – Ты что, решил заняться торговлей? Тогда вези его в Европу, там действительно хорошего мыла не найдешь.

– А в Багдаде?

– Здесь этого добра в избытке.

– Представь себе, Алдар того же мнения. Он даже поковырялся в одном из кувшинов с мылом, принадлежащем почтенному Андронику, и извлек из него золотую византийскую монету. Разве в Багдаде нет ростовщиков?

– Багдад торговый город, а торговли без кредита не бывает, – нахмурился Руслан.

– А если нужная тебе сумма очень велика?

– Потребуются надежные поручители. Да и чиновники султана захотят получить свой процент от сделки. К слову, немалый.

– А саму сделку не удастся сохранить в тайне, – констатировал Венцелин.

– Не понимаю, к чему ты клонишь, брат.

– Андроник привез в Багдад очень большую сумму денег. Его обоз стоит на постоялом дворе перса Джемаля. Джемаль – ваш человек?

– Причем очень надежный, – кивнул Руслан.

– Вот и рассуди, даис ассасинов, нужно ли так тщательно прятать деньги, предназначенные для подкупа эмиров. На месте Андроника я бы наоборот звенел золотыми монетами на всех углах, дабы привлечь внимание продажных людей. Значит, золото ему понадобилось не для подкупа, а для выкупа.

– Кого?

– Графа Боэмунда Антихойского.

Руслан был до того поражен предположением старшего брата, что далеко не сразу нашелся с ответом. Ассасинов судьба благородного Боэмунда более не волновала, они были почему-то твердо уверены, что эмир Сиваса никогда не выпустит из рук лютого врага всего мусульманского мира. Однако граф Антиохийский являлся врагом не только мусульман, но и басилевса Алексея Комнина. Которому, впрочем, нужен был не столько сам Боэмунд, сколько Антиохия. Пока граф пребывал в плену, городом и всей Северной Сирией заправлял его племянник Танкред, человек воинственный и неуступчивый. Заполучив Боэмунда в свои руки, византийцы смогут продиктовать ему любые условия. И дабы спасти свою жизнь и обрести свободу граф просто вынужден будет отдать Алексею Комнину все завоеванные на Востоке земли.

Глеб де Руси, изнывающий от безделья в роскошном дворце ассасинов и уже успевший по этому случаю проиграть в кости расторопному шевалье де Сен-Валье изрядную сумму денег, выслушал Венцелина с большим интересом. Барон не знал ни тюркского, ни арабского языков, а греческий в Багдаде не в ходу. Способностей к лицедейству у Глеба тоже не было. К тому же Руслан посчитал, что два немых нукера для свиты бека, это слишком много. Поэтому Лузаршу пришлось изображать пленного франка, ставшего рабом в силу тяжкой необходимости. Благородный Глеб поклялся самому себе, что выучит тюркский и арабский языки, и за неделю пребывания в Багдаде изрядно преуспел на выбранном поприще.

– Так ты считаешь, что Боэмунд здесь, в городе? – спросил Лузарш.

– Графа прячут либо в Багдаде, либо в его окрестностях, – кинул Венцелин. – Речь, судя по всему, идет об очень большой сумме. Со стороны Андроника было бы безумием везти деньги в Сивас, где его могли бы обобрать до нитки. С другой стороны Гази Гюлюштекин не настолько глуп, чтобы менять графа на золото в одном из приграничных городков, где вполне можно угодить в ловушку. Многолюдный Багдад идеальное место для такой сделки. Одинаково опасное как для эмира, так и для ассасина. Ибо в случае обмана оба они рискуют лишиться головы.

– Мы прибыли сюда не для того, чтобы освобождать Боэмунда, – напомнил франкам Ролан де Бове. – Тем более что граф Антиохийский не заслуживает нашего участия, и вы знаете почему.

– А ты уверен, что Алексей Комнин в качестве соседа устроит шейха Хасана больше, чем нурман? – насмешливо спросил Руслана Алдар.

– Не уверен, – холодно отозвался шевалье. – Зато я уверен в другом – обретя свободу, Боэмунд доведет до конца затеянную интригу и с помощью Леона де Менга лишит благородного Глеба всех его владений. Или у кого-то есть сомнения на этот счет?

– Решать тебе, Лузарш, – негромко произнес Венцелин. – Нурман всегда славился своим коварством. А чувство благодарности для сильных мира сего – пустой звук.

– Хорошо, – кивнул Глеб, – я подумаю.


Почтенный Андроник прекрасно отдавал себе отчет в том, какую ношу он взвалил себе на плечи. В случае провала его почти наверняка ждала смерть, причем смерть мучительная. Но уж слишком велик был куш, и в случае успеха бывший портной становился не просто богатым, а очень богатым человеком. Все-таки, положа руку на сердце, следовало признать, что басилевс Алексей Комнин в этот раз превзошел щедростью не только прижимистого шейха Гассана, но и щедрого не только на посулы, но и на подарки визиря аль-Афдаля. Ну и красноречие протовестиария Михаила тоже не следовало сбрасывать со счетов. Этот византийский краснобай умел разжечь в сердце даже сдержанного человека пожар алчности и сребролюбия. Пока для Андроника все складывалось более чем удачно. Его звезда сияла ныне столь ярко, что, казалось, в этом мире не найдется тучи, способной ее затмить. Участие Андроника в разгроме новых крестоносцев было по достоинству оценено, как шейхом Гассаном, так и атабеком Даншимендом, выказавшим бывшему портному лестное внимание. А с начальником гвардии атабека Андроник и вовсе завел очень тесное знакомство. Бек Омар мечтал если не о собственном городе, то хотя бы о замке, где-нибудь в Кападокии или Южной Сирии. Но в любом случае, подальше от завидущих глаз атабека Даншименда. Нельзя сказать, что Омар ненавидел своего хозяина, но долгая служба и относительная бедность тяготили родовитого араба, вынужденного пресмыкаться перед самодовольным сельджуком. Андроник беку сочувствовал, более того полагал, что сельджуки, в сущности, ничем не лучше франков, а их пребывание в Багдаде слишком затянулось. Да и арабам следовало бы куда более решительно отстаивать свои права на земли и привилегии, доставшиеся им от отцов и дедов.

– А деньги? А оружие? А укрепленные крепости? – вздыхал бек Омар, цедя из кубка вино, к слову, запрещенное пророком Мухаммедом для правоверных.

– Так ведь золото не дождь, оно не падает с неба, – наставительно заметил Андроник. – Зато смелый человек всегда обретет то, что ищет.

– Ты сомневаешься в моей смелости, армянин? – надменно вскинул голову Омар.

– Если бы сомневался, то не предлагал бы куш, которого тебе хватит не только на меч, достойный султана, но и на замок, где ты сможешь, наконец, найти приют.

– Что я должен сделать? – насторожился Омар.

– Сущие пустяки, помочь мне и моему другу добраться до Синопа.

– Твой друг – крестоносец, попавший к нам в плен, – догадался бек.

– Твоей сообразительности, почтенный Омар, позавидовал бы сам халиф, узнай он о нашем договоре. Добрые люди готовы заплатить за франка большие деньги, и было бы глупо упускать такой шанс.

В общем-то, Омар догадывался, что хитрый армянин, принявший ислам, скорее всего, из выгоды, неспроста приехал в Багдад. Во всяком случае, не только для того, чтобы смущать умы эмиров сладкими посулами и подарками от византийского императора. Однако осуждать Андроника он не торопился. Наоборот считал его деятельность полезной. Война должна приносить прибыль. И если есть люди, готовые заплатить за своих близких хорошие деньги, то почему бы не воспользоваться их добротой.

– Речь идет о женщине или мужчине? – спросил Омар.

– О мужчине, – с готовностью отозвался Андроник. – Богатые родственники мечтают выкупить благородного шевалье на свободу.

– Тем лучше, – с облегчением вздохнул бек. – Мне не хотелось бы раньше времени ссориться с атабеком. Даншименд запретил возвращать знатных женщин франкам даже за выкуп, дабы они не рожали нам новых врагов. Он собирается раздать пленниц эмирам и бекам для поднятия боевого духа.

– Атабек готовиться к войне? – насторожился Андроник.

– Было бы глупо останавливаться на полдороге, и оставлять в руках франков Эдессу, Антиохию и Иерусалим, – пожал широкими плечами Омар. – Крестоносцев следует добить, пока они не оправились от поражения. Так думает халиф аль-Мустазхирь, так думает султан Мухаммад, так думает эмир Мосула, так думаю я.

– Разумное решение, – поддакнул Андроник. – Так я могу на тебя рассчитывать, почтенный Омар?

Бек бросил алчный взгляд на груду золотых монет, вываленных щедрым армянином на стол, икнул от удивления и качнул захмелевшей головой:

– Можешь, купец. Слово бека тверже стали.

Андроник всерьез опасался коварства эмира Гази. И хотя лохаг Талчи, которого рафик использовал в качестве посредника, заверил своего старого знакомого в честности Гюлюштекина, Андроник решил подстраховаться. Участие в сделке бека Омара являлось надежной гарантией того, что она пройдет без сучка, без задоринки. Эмир Гази человек разумный и осторожный, хорошо понимающий, что убийство убийству рознь. И если о скромном торговце Андронике никто даже не вспомнит, то исчезновение бека Омара, правой руки атабека Мосульского, вызовет в Багдаде большой переполох.

Омар слегка удивился, что ему и десяти гвардейцам предстоит сопровождать обоз с мылом, но Андроник его заверил, что товар, это всего лишь прикрытие, дабы отвести глаза городским стражникам, а мыло он прихватил с собой исключительно по причине его дешевизны. Ибо за дорогой товар с него и отступные сорвут соответствующие. Омара скупость армянина позабавила. Этот человек, еще вчера швырявший в бека пригоршни золота, ныне проявил вдруг скупость, обездолив тех самым стражников славного города Багдада. А ведь этим ребятам приходиться делиться не только с султаном, но и с халифом, не говоря уже о мелких начальниках, каждый день шарящих у них в мошне.

– Зачем же привлекать к себе внимание? – обиделся на бека Андроник. – Нам ведь придется выезжать за городские ворота да еще в вечернюю пору.

Бек Омар разбойников не боялся, десять гвардейцев, облаченных в кольчуги и панцири, способны напугать кого угодно. И вряд ли среди багдадских воров найдется хоть один отчаянный головорез, готовый померяться с ними силой. Что же касается стражников, то они не рискнут приблизиться к обозу, который сопровождает бек Омар, хорошо известный всему Багдаду.

Гази Гюлюштекин назначил Андронику встречу в загородной усадьбе богатого торговца из Сиваса. Место было удобное, как нельзя более пригодное для тайных свиданий и взаимовыгодных сделок. К усадьбе вела дорога, вымощенная камнем, а потому можно было не беспокоиться по поводу сохранности телег, груженным тяжелым товаром. Речь, разумеется, шла не о мыле. Этот способ перевозки золота придумал протовестиарий Михаил, а Андроник лишь воспользовался его идеей. К слову, идеей весьма продуктивной, позволившей рафику без приключений добраться до Багдада с такой огромной суммой денег, о которой даже говорить вслух было страшно. Эмир Гази прекрасно понимал, насколько дорог Алексею Комнину сиятельный пленник. К тому же Гюлюштекин, продавая Боэмунда византийцам, рисковал вызвать гнев всего мусульманского мира, видевшего в графе Антиохийском едва ли не главного своего врага. А любой риск должен быть оплачен, и это понимал не только эмир Сиваса, но и басилевс, приказавший не жалеть средств на выкуп Боэмунда. Путь до усадьбы почтенного Низама был не близок, но Андроник очень надеялся добраться до условленного места еще до ночи. Ему смущали заросли по обочинам дороги, которые по мере наступления темноты казались все более густыми и опасными. Устроить здесь засаду, не составляло особого труда, однако Андроник надеялся, что Гюлюштекину хватит ума не доводить дело до кровавой свары, тем более что золото и без того само плыло ему в руки. Рафик едва не закричал от ужаса, когда вдруг увидел перед собой вынырнувшего из сумрака всадника. К счастью, он опознал Талчи по голосу и с облегчением отер рукавом холодный пот, выступивший на лбу.

– Эмир Гази ждет тебя, почтенный.

– Шевалье с ним? – спросил Андроник треснувшим от напряжения голосом.

– Да, – охотно подтвердил бывший лохаг.

Андроник верил Талчи почти как самому себе, этот человек много лет верой и правдой служил даису Кахини и, безусловно, заслуживал награды. Награда была обещана бывшему лохагу, а частично уже и выплачена звонкой монетой, так что на его честность и преданность вполне можно было положиться. В усадьбе гостей ждали. Во всяком случае, ее ворота были распахнуты настежь перед долгожданными гостями. Андроник не стал мешкать и первым въехал во двор, где его уже поджидал эмир Гази, в окружении десяти преданных людей, вооруженных до зубов и облаченных в кольчуги. Телеги въехали во двор, но коней возницы распрягать не стали. Гюлюштекин так же, впрочем, как и Андроник спешил завершить сделку как можно скорее.

– Золото в кувшинах, – прошептал на ухо эмиру рафик. – Можешь разбить один из них на выбор, но постарайся сделать это скрытно.

Эмир Гази, уже опознавший при свете факелов, бека Омара с готовностью кивнул головой. Впрочем, одним кувшином он не ограничился, нукеры, повинуясь его приказу, потащили под навес сразу три сосуда. Видимо, проверка кувшинов, проведенная под навесом, удовлетворила эмира, и он благосклонно кивнул головой почтенному Андронику.

Бек Омар слез с седла, чтобы размять затекшие ноги, суета вокруг телег его нисколько не волновала, зато он с интересом разглядывал чужую усадьбу и прикидывал в уме, сколько она стоит. Начальник гвардии атабека после сделки, заключенной с почтенным Андроником, ощутил себя богатым человеком и теперь размышлял, как с наибольшей для себя выгодой потратить полученные деньги. На выведенного из дома рослого мужчину он все-таки бросил взгляд и без труда опознал в нем франка по густой русой бороде и такого же цвета волосам. Руки у крестоносца были связаны, а почтенный Андроник почему-то не спешил освобождать выкупленного пленника от уз. Правда, он перебросился с шевалье несколькими словами на незнакомом языке. После чего франк, проявлявший некоторые признаки беспокойства, позволил усадить себя в седло. Эмир Гази кивнул Андронику головой и птицей взлетел на гнедого коня. Судя по всему, Гюлюштекин остался доволен совершенной сделкой и теперь спешил покинуть усадьбу гостеприимного Низама. Бек Омар так и не понял, зачем эмиру Гази понадобилось столько мыла, но вслух он задавать вопросы не стал и лишь проводил глазами удаляющийся обоз.

– Нам пора, – сказал негромко Андроник и тем самым вывел бека из глубокой задумчивости. Армянин проявлял заметные признаки беспокойства. Похоже, он опасался, что Гюлюштекин передумает и пошлет за ним в погоню своих людей. Омар откровенно посмеивался над страхами почтенного Андроника. У бека сегодня было хорошее настроение, да и путешествие пусть и неблизкое, не казалось ему опасным. Разумеется, он не собирался сопровождать армянина до самого Синопа, да Андроник в этом и не нуждался. В соседнем городе его ждали надежные люди, которые должны были сменить сомлевших по случаю ночной поры гвардейцев Даншименда.

– Успокойся, почтенный, – посоветовал армянину араб. – У султана Мухаммада достаточно сил, чтобы поддерживать порядок в окрестностях Багдада. К тому же мы избавились от обоза, а твой франк никому здесь не нужен. Город забит пленниками, выставленными на продажу.

Увы, самонадеянность подвела бека Омара. Он это понял в тот момент, когда трое его гвардейцев кулями рухнули на дорогу, а сам он только чудом успел уклониться от дротика, брошенного из темноты уверенной рукой. Схватка с разбойниками получилось кровавой, но скоротечной. Растерявшиеся гвардейцы не сумели оказать нападающим достойного сопротивления. Сам Омар продержался в седле дольше всех только по одной причине, его явно не собирались убивать. Нападающим он нужен был живым. Какой-то расторопный малый в чалме поверх стального шлема поднырнул под брюхо гнедого коня и ловко перехватил руку бека, вооруженную саблей. Омар вскрикнул от неожиданности и вылетел из седла в придорожную пыль. После соприкосновения с землею бек далеко не сразу обрел себя. Тем не менее, сознание к нему вернулось, а вместе с ним пришло и понимание ситуации, в которой он неожиданно оказался. Почтенный Андроник далеко не все рассказал Омару о своих темных делах, оказывается, у торговца были конкуренты, а возможно даже кредиторы, которые уже предъявили ему счет. Судя по голосу, Андроник оправдывался. К сожалению, Омар не знал греческого языка, а потому не мог без посторонней помощи разобраться в сути претензий, выдвигаемых рослыми молодыми людьми перепуганному армянину. Выкупленный из плена шевалье сохранял спокойствие и молча растирал руки, только что освобожденные от пут. Удар он нанес неожиданный и точный. Голова почтенного Андроника дернулась, а сам он колобком покатился под ноги Омара.

– Легче, благородный Боэмунд, – произнес с кривой усмешкой Глеб де Руси, уже успевший облачиться в кафтан только что убитого гвардейца. – Он нам нужен живой.

– Я полагал, что свой долг вассала ты уже выполнил, барон, – произнес хриплым голосом граф Антиохийский.

– Долги есть не только у вассалов, но и у сюзеренов, – небрежно бросил Лузарш, помогая Андронику подняться. – Мы еще договорим, граф, а сейчас у нас просто нет времени для объяснений.

Омар не понял, о чем пленный шевалье спорит с разбойником, зато произнесенное имя «Боэмунд» было ему хорошо знакомо. Бек вдруг отчетливо осознал, в какую неприятную историю втянул его Андроник. Жадность сыграла с арабом злую шутку. Если Даншименд узнает, что Омар принял участие в освобождении из плена Боэмунда Антиохийского, то дни бека на этом свете будут сочтены. Да и Аллах вряд ли встретит его с простертыми объятиями. От прихлынувшего к сердцу бешенства Омар застонал и выругался по-арабски.

– Я понимаю твои чувства, бек, – прозвучал за его спиной чей-то голос, – но утешься хотя бы тем, что остался жив.

– Ты араб? – Омар резко обернулся и глянул прямо в глаза смуглого молодого человека.

– Я ассасин, – спокойно отозвался незнакомец. – Шейх Гассан вынес атабеку Даншименду смертный приговор, и мне поручено привести его в исполнение.

– Ты федави, – догадался бек.

– Нет, почтенный Омар убийцей в эту ночь будешь ты, а я – лишь свидетелем твоей доблести.

– А если я откажусь?

– Ты станешь трупом, – пожал плечами ассасин. – Глупо упрямиться, бек Омар, Даншименд никогда не простит тебе знакомства с подозрительным армянином. Я прав, рафик Андроник?

Почтенный торговец, уже успевший оправиться от удара, выразил готовность к сотрудничеству сразу на нескольких языках. Похоже, он хорошо знал пленивших его людей, во всяком случае, обращался он к ним по именам и с величайшим почтением. Все эти разбойники с большой дороги, за исключением, быть может, смуглолицего ассасина были франками. Омару не потребовалось много времени, чтобы их раскусить, но он пока не мог взять в толк одного – как эти люди оказались в окрестностях Багдада? Бежали из плена? Или действительно явились в столицу халифата с тайной миссией?

– Знатные женщины по-прежнему находятся во дворце атабека? – Вопрос этот задал зеленоглазый франк, очень хорошо говоривший по-арабски.

– Да, – не стал отрицать Омар.

– А дети?

– Те, кому уже исполнилось пять лет, проданы в рабство. Младенцы пока оставлены матерям. Думаю, ненадолго.

– В таком случае, нам следует поторопиться, – спокойно произнес ассасин. – Веди нас, бек.

Омару очень не хотелось умирать в эту душную ночь, но он отлично понимал, что спасти его может только предательство. Бек презирал атабека Даншименда, но сельджук был мусульманином, а эти люди, ряженые под гвардейцев, являлись врагами не только по крови, но и по вере. К сожалению, выбор у араба оказался невелик. В сущности, его смерть мало что решала. Франки, сумевшие проникнуть в город, наверняка и без Омара найдут дорогу к горлу Даншименда.

– Соглашайся, бек, – жарко зашептал ему в самое ухо Андроник. – На тебя не падет даже тени подозрения. Ведь многие знают, что ты покинул город.

Хитрый армянин говорил правду, и хотя Омар в эту минуту ненавидел его больше чем Даншименда и франков вместе взятых, он все-таки не мог не признать его правоту. Смерть атабека избавляла Омара от многих хлопот. Ему не придется бежать из Багдада и прятаться в чужой земле. Он сможет спокойно потратить полученные от армянина деньги. В конце концов, почему жизнь сельджука должна быть ему дороже жизни араба. Не говоря уже о том, что этот араб он сам.


Ворота Багдада не запирались на ночь. Город был слишком велик, чтобы опасаться случайного наскока. К тому же за последние десятилетия границы Багдада расширились практически во все стороны, и отделять одни кварталы от других сельджуки, истинные хозяева столицы халифата, сочли нецелесообразным. Зато усадьбы эмиров, беков и богатых купцов превратились в настоящие крепости, надежно защищенные от незваных гостей не только высокими оградами, но многочисленной дворней, вооруженной до зубов.

Если верить Омару, то дворец атабека охраняли не менее тридцати гвардейцев. Даншименд Мосульский был человеком осторожным, не питавшим иллюзий по поводу даже лучших представителей человеческого рода, а потому он сделал все возможное, чтобы оберечь себя от недоброжелателей.

– Вы должны убить всех, кого мы встретим на пути, – прошипел Омар в сторону Руслана. – Мне не нужны живые свидетели.

– Не волнуйся, бек, мы следов не оставляем.

Гвардия Даншименда состояла почти сплошь из сельджуков, хотя в ней были и арабы, и даже принявшие ислам армяне. Омар не собирался щадить никого, и очень надеялся, что смуглолицый ассасин сдержит данное слово. Впрочем, бек не выпускал из виду и того обстоятельства, что франки встретят отпор гвардейцев атабека и будут перебиты. В этом случае он мог присоединиться к победителям. Наверное, его заподозрят в неискренности, но вряд ли станут преследовать и пытать. Ибо сама мысль, что мусульманин перешел на сторону христиан покажется эмиру Мосульскому абсурдной. К удивлению Омара, выкупленный из неволи Боэмунд присоединился к своим товарищам франкам, хотя бек на его месте постарался бы держаться подальше от Багдада. Но, похоже, у графа были свои резоны на этот счет, и он молча принял из рук зеленоглазого франка сельджукскую саблю и без споров взгромоздился в чужое седло.

Омара опознали по голосу, а потому и ворота открыли без промедлений. Три гвардейца пали на землю даже не вскрикнув, уж слишком неожиданно явилась к ним смерть. Франков было всего шестеро, что их почему-то не слишком смущало. Действовали они решительно и быстро. Пятеро сельджуков, присматривавших за двором, разделили судьбу троих своих товарищей раньше, чем успели сообразить, что их атакуют. Еще двое были убиты на ступенях дворца. Гарнизон усадьбы сократился на треть в течение считанных мгновений, но при этом никто не издал ни звука. Разве что лошади ржали на конюшне, да раскудахтался сонный евнух при виде нежданных гостей.

– Где атабек? – грозно надвинулся на него Омар.

– В своих покоях.

Бек убил старого евнуха ударом кулака и, перешагнув его труп, двинулся вверх по лестнице. Вслед за ним пошли только два франка, остальные остались стеречь вход. Даншименд не любил, когда посторонние тревожили его по ночам, а потому не держал охранников во дворце, целиком полагаясь на слуг и свое умение обращаться с оружием. Гвардейцы размещались в соседнем здании, неподалеку от конюшни и, похоже, даже не подозревали об опасности, грозящей их хозяину. На миг Омару показалось, что у него есть шанс, избавиться от опеки франков и тем самым спасти жизнь не только себе, но и атабеку. Его рука опустилась на рукоять меча, но тут же бессильно разжалась, когда он услышал шепот у самого уха:

– Зажги светильник.

Возможно, атабека разбудил свет, не исключено, что он услышал крадущиеся шаги. Во всяком случае, он неожиданно появился на пороге собственных покоев с саблей в руке. Увидев Омара, он вздохнул облегченно:

– Это ты, бек.

Омар нанес Даншименду только один удар, но этот удар оказался роковым. Эмир Мосула захрипел перерубленным горлом, сабля выпала из его разжавшихся пальцев и со звоном покатилась по мраморному полу. Несколько долгих мгновений Даншименд выпученными глазами смотрел на своего убийцу, а потом рухнул навзничь, словно дуб под ударами стихии.

Наверное многочисленные рабы атабека догадывались, что в доме происходит неладное, но никто из них не рискнул вмешаться в ход событий. Десять испуганных и полуодетых женщин едва не подняли крик при виде мужчин, ворвавшихся к ним среди ночи, но смуглолицый вовремя приложил палец к губам. Зато заплакали младенцы, которых матери держали на руках. Омар со страхом ждал, что гвардейцы, наконец, очнутся от сна и скажут свое веское слово. В конце концов, шестерым франкам не устоять против двадцати сельджуков.

– Десяти, – тихо поправил его Андроник. – Вспомни их товарищей, оставшихся на дороге.

Омар скрипнул зубами и с трудом пересилил желание, ударить кулаком в бледное как мел лицо Андроника. Но армянин, кажется, не заметил ни его гнева, яркими красками написанного на лице, ни дикого страха, притаившегося в глазах. Франки погрузили женщин в заранее приготовленные повозки и покинули осиротевшую усадьбу.

– Почему не проснулись гвардейцы? – задал вслух Омар, давно мучавший его вопрос.

– Хватился, – ощерился в его Андроник. – Потому что сон их вечный. Франки уже спели им колыбельную. Не бойся, бек, живых свидетелей не осталось.

Глава 8 Битва при Харране.

Сиятельный Михаил узнал об освобождении Боэмунда от нотария Никодима, обосновавшегося в Антиохии. Удар, что называется, был нанесен под самый вдох, но у протовестиария еще теплилась надежда, что деньги, предназначенные для выкупа нурмана, Андронику удалось сохранить. Конечно, операция была очень рискованной, и Михаил отдавал себе в этом отчет, зато ее успех сулил протовестиарию такие выгоды, от которых у него кружилась голова. По сути, он передавал в руки басилевса не Боэмунда, а Антиохию, и уж, конечно, божественный Алексей по достоинству оценил бы его усилия. Теперь все надежды Михаила пошли прахом. Такого провала император Византии протовестиарию не простит. Басилевс уже перебросил в Селевкию и Корикос более десяти тысяч пельтастов во главе с дуксом Монастрой. По мнению синклита, этого было вполне достаточно, чтобы овладеть Киликией, а потом вторгнуться в Северную Сирию и прибрать к рукам Антиохию. Одним мощным и хорошо рассчитанным ударом империя возвращала себе земли, утерянные несколько десятилетий назад, и для византийцев открывался путь к Триполи и Иерусалиму. Нельзя сказать, что с освобождением Боэмунда обширные замыслы Алексея Комнина потерпели крах, однако ситуация сильно осложнилась, и это Михаил вынужден был признать. Наглый и вечно пьяный дукс Монастра не постеснялся высказать протовестиарию, что доблестные солдаты империи думают о столичных штучках, путающихся у них под ногами. Сиятельный Михаил по приезде в Селевкию, действительно занял лучший здешний дворец, где проживал до него эпарх Евсевий. Но не в хижине же, в конце концов, ютиться любимцу императора! К сожалению, удача отвернулась от Михаила, а вместе с нею улетучилась и благосклонность басилевса. Протовестиарий вдруг с ужасом осознал, что он застрял в этой жуткой дыре, расположенной на берегу Средиземного моря, надолго, а возможно и навсегда. Во всяком случае, дукс Монастра дал ясно понять Михаилу, что в Константинополе его не ждут, ибо в столице империи и без него хватает дураков и неудачников. Разумеется, Монастра, каким бы наглецом он ни был, действовал не по своему почину. Император уже знал о возвращении Боэмунда в Антиохию и успел выказать синклиту свое недовольство. Скорее всего, он прямо назвал имена виновных в провале важной миссии, среди которых одним из первых прозвучало имя Михаила Тротаниота. Протовестиарий без споров уступил дворец эпарха дуксу Монастре, а сам перебрался в дом знакомого купца, дабы в этой скромной обители предаться скорбным размышлениям. Алексей Комнин славился своей щедростью в отношении преданных людей, но он никогда и никому не прощал промахов. Это протовестиарий знал едва ли не лучше других и теперь мучительно искал выход из создавшегося положения. Луч надежды мелькнул перед затуманенным слезами взором несчастного Михаила, когда он увидел Андроника, колобком катившегося по усыпанной песком дорожке сада. Увы, протовестиарий ошибся в этом человеке, и эта страшная ошибка обернулась для него не только опалой, но и разорением. Возможно, Михаил убил бы расторопного армянина здесь же под яблоней, но у него не оказалось под рукой оружия, а душить людей голыми руками протовестиарий еще не наловчился. К тому же у него закружилась голова, и он добрался до садовой беседки только с помощью того же Андроника, не бросившего старого знакомого в беде.

– Я уже держал Боэмунда в руках, протовестиарий, – зачастил Андроник. – Можешь ты оценить всю степень моего разочарования, когда на меня из темноты навались демоны, вырвавшиеся из преисподней.

– Жаль, что они не утащили тебя с собой, – простонал Михаил, с трудом обретая себя после случившегося удара.

– Я оценил твою шутку, протовестиарий, но и ты должен меня понять – все можно просчитать, но только ни появление крестоносцев на улицах Багдада.

– Каких еще крестоносцев? – не понял Михаил.

– Твоих хороших знакомых, – усмехнулся Андроник. – Глеба де Руси и Венцелина фон Рюстова.

– А что они там делали?

– Убили атабека Мосульского, – вздохнул рафик.

– Неужели Даншименд мертв! – не поверил потрясенный Михаил. – Победитель крестоносцев под Констанмом и Иконием!

– Говорят, халиф пришел в ужас, узнав об этом чудовищном преступлении. Впервые за многие десятилетия ворота Багдада были закрыты наглухо. К сожалению, убийц поймать не удалось. Но нет худа без добра, протовестиарий, поход, затеваемый султаном Мухаммадом и атабеком Даншимендом, не состоится, следовательно, у басилевса развязаны руки и здесь в Киликии, и в Северной Сирии.

– Ты уверен в этом? – насторожился Михаил.

– А какие в этом могут быть сомнения, – развел руками Андроник. – Эмиры уже покинули Багдад и вернулись в свои города.

Весть, принесенная армянином, показалась Михаилу важной. Следовало сообщить о ней басилевсу, чтобы хоть как-то обелить себя в его глазах. Отказ Багдада от активных действий в Киликии, Кападокии и Северной Сирии в создавшейся ситуации будет на руку Византии.

– Редкостное невезение, протовестиарий, невероятное стечение обстоятельств, – продолжал захлебываться в словах Андроник. – А знаешь, кто виноват в нашей оглушительной неудаче? Гуго Вермондуа, да икнется ему на том свете!

– С ума сошел? – недоверчиво покосился на рафика Михаил.

– Гуго перед смертью взял с Глеба де Руси клятву, что тот не оставит в беде его любовницу и бастарда. И этот безумец, я имею в виду Лузарша, сдержал слово, данное графу. Заодно он и его приятели отправили на тот свет атабека Мосульского, надежду всего мусульманского мира, и освободили Боэмунда Антиохийского, самого лютого врага божественного Алексея.

– Так им не нужен был Боэмунд? – удивился Михаил.

– Говорю же тебе – случайность. Нелепое стечение обстоятельств. Страшно, между прочим, огорчившее благородного Танкреда, который палец о палец не ударил, чтобы выкупить своего дядю. Зато расторопный граф Галилейский бросил в тюрьму благородного Раймунда Тулузского, обвинив его в поражении крестоносцев.

– Об этом я знаю, – вздохнул Михаил. – Жалко Сен-Жилля. Он один из немногих вменяемых людей среди франков.

– Поздно его жалеть, – махнул рукой Андроник.

– Неужели благородный Раймунд умер?! – ужаснулся протовестиарий.

– Боэмунд выпустил графа Тулузского на свободу, взяв с него клятву, что тот никогда не будет претендовать на земли в Северной Сирии. По моим сведениям, Сен-Жилль собирается захватить Триполи, было бы не лишним со стороны басилевса, выразить ему свою поддержку.

– Зачем? – нахмурился Михаил.

– В Антиохии собрались тысячи рыцарей и сержантов, остатки армии крестоносцев, разгромленной покойным атабеком Мосульским. Если Сен-Жиллю удастся увести их за собой в Ливан, это здорово облегчит жизнь и дуксу Монастре, и нам с тобой, протовестиарий. Я еще не закончил охоту за Боэмундом, сиятельный Михаил. Пусть мы потерпели неудачу, но рано или поздно я добьюсь своего.

– Ты потерпел неудачу, Андроник, а я потерял все свое состояние, – вскипел протовестиарий.

– Все еще можно поправить, Михаил, – обнадежил союзника рафик. – Киликия – богатая страна, нужно только подождать, когда ее такавор сам запросит Византию о помощи.

– Это невозможно, Андроник, через две недели, максимум через месяц дукс Монастра двинет своих пельтастов на Тарс.

– И потерпит поражение, – со вздохом констатировал Андроник. – У такавора Малой Армении Татула очень хорошие отношения с Глебом де Руси, а барон сейчас едва ли не самый влиятельный человек в Антиохии. Он без труда уговорит Боэмунда помочь Татулу. А против объединенных сил армян и нурманов дуксу Монастре не устоять.

– И что ты мне предлагаешь? – нахмурился Михаил.

– Пошли верного человека в Константинополь, – понизил голос до шепота Андроник.

– А если император меня не послушает?

– По крайней мере, ты снимешь с себя ответственность за поражение дукса Монастры. А в случае успеха, я гарантирую тебе двести тысяч денариев золотом.

– А кто мне их заплатит?

– Такавор Малой Армении Татул, – усмехнулся Андроник. – Я привез тебе его письмо.

– Но ведь рано или поздно, война все равно начнется, – нахмурился Михаил. – Божественный Алексей никогда не смириться с независимостью Малой Армении.

– Я же тебе сказал, протовестиарий, как только Боэмунд потерпит поражение в Кападокии, Татул сам отдастся под покровительство императора. Такавор человек разумный, он не станет напрасно проливать кровь.

– А ты уверен, что Боэмунд в ближайшее время покинет Антиохию, ради авантюры, обреченной на провал? Ему мало поражения под Милитеной?

– Любому другому человеку этого хватило бы за глаза, но только не сыну Роберта Гвискара. Нурман сделает все возможное, чтобы отомстить сельджукам за позорное поражение и вернуть утерянную славу победоносного полководца. Сейчас для этого самый удобный момент. Султан Беркйарук собрал армию и вступил в пределы Ирака. Перемирие между братьями закончилось. Мухаммаду сейчас не до Кападокии. Эмирам придется самим отражать натиск франков на свои земли. И они это сделают, с нашей, разумеется, помощью.

Протовестиарий Михаил ожил. Во-первых, на него благотворно подействовал блеск золотых денариев, обещанных правителем Малой Армении, во-вторых, у него появилась возможность вернуть доверие Алексея. Правда, уж очень велик был риск в очередной раз ошибиться в расчетах, но человеку, уже потерявшему практически все, ничего другого не остается, как пускаться в авантюру с робкой надеждой отыграть хоть что-нибудь у безжалостной судьбы. Конечно, сиятельного Михаила терзал червячок сомнения по поводу честности почтенного Андроника. Этот верный раб шейха Гассана вполне мог подставить под удар и ограбить протовестиария до нитки, но в этом случае Андроник потеряет надежного партнера, что сильно ослабит его позиции в рядах исмаилитов.

– Ты уже стал даисом, почтенный Андроник?

– Нет, – скрипнул зубами рафик. – Меня обошел один человек.

– Кто? – искренне удивился Михаил чужой неудачи.

– Ролан де Бове, родной брат Венцелина фон Рюстова. Какая жалость, что я слишком поздно встретился с бывшим лохагом Талчи. Все могло бы обернуться по другому. Этот псевдоплемянник Кахини на самом деле сын варанга Избора Гаста, хорошо тебе известного.

– Ах вот оно что! – вскричал Михаил. – А я все никак не мог взять в толк, почему Зоя так благоволит к какому-то саксонцу.

Протовестиарий понял, что ляпнул лишнее и прикусил язык. Андроник сделал вид, что пропустил слова собеседника мимо ушей. О связи сиятельной Зои с красавцем франком в Константинополе не сплетничали только ленивые. Андроник собственными ушами слышал шутку протоспафария Модеста по поводу голубоглазых младенцев, которых начали вдруг рожать константинопольские матроны. Сей факт сиятельный Модест назвал божьим чудом. Чем вызвал дружный смех окружающих. Андроник не придал тогда значения словам остроумного хранителя императорского меча, и, как теперь выясняется, зря. Сам рафик помнил комита Гаста, пару раз он даже был у него в гостях вместе с Хусейном Кахини, но Андронику тогда и в голову не приходило, что судьба сведет его с сыновьями храброго варанга. Что ж, лучше поздно, чем никогда. Надо полагать, шейху Гассану и даису Бузург-Умиду будет интересно узнать, какую змею они пригрели на груди.


Марьица сообщила Венцелину о своей беременности с таким убитым видом, словно вынашивала чудище, а не человека. Гаст уже собрался высказать любимой женщине все, что он думает по поводу ее лицемерного поведения, но сдержался. И, как вскоре выяснилось, правильно сделал. Дочь князя Владимира обладала сильным характером, она сама выбрала отца для своего ребенка и не собиралась об этом сожалеть. Сейчас ее волновала судьба младенца, которому суждено было родиться бастардом. Оказывается, Марьица уже обсудила ситуацию с Аделью де Менг и Эмилией де Гранье, и те в один голос заявили ей, что положение может спасти только брак, заключенный в церкви.

– Адель сама собирается обвенчаться с благородным Глебом, как только закончится ее траур по мужу.

– А разве Леон де Менг умер? – удивился Венцелин.

– Увы, – печально вздохнула Марьица, – его тело обнаружили в одном из трактиров Антиохии. И, наверное, похоронили бы вместе с бродягами, если бы Ричард Ле Гуин не опознал бы в покойнике виконта. Благородный Боэмунд по просьбе Адели распорядился похоронить виконта в храме Святого Петра, проявив при этом редкостное великодушие. Ведь многие считали несчастного Леона трусом и даже предателем, отрекшимся от веры и переметнувшегося на сторону мусульман. Благородная Эмилия сказала по этому поводу, что несчастья смягчают даже черствые сердца. Граф Боэмунд очень изменился после плена и стал гораздо добрее к людям, чем это было два года тому назад. Взять хотя бы Раймунда Тулузского, ведь они были если не врагами, то противниками в борьбе за власть. И вдруг – такое великодушие.

Венцелин с интересом смотрел на жену, лежащую рядом. Марьица всегда спала обнаженной и не стала менять своих привычек, перебравшись в спальню Венцелина. По ее мнению, нагота не может быть постыдной, если чиста душа. Но уж если ты вступила в греховную связь с мужчиной, то должна отдаться ему сполна без ложной скромности, при данных обстоятельствах неуместной. Венцелин, конечно, мог бы сказать Марьице, что ее взгляды на жизнь далеко не во всем совпадают с христианской моралью, но счел это неразумным.

– Мы могли бы обвенчаться в церкви, – сказал Гаст.

– Я подожду благословения отца, – глухо отозвалась Марьица. – Корчага сказал мне, что это возможно. Он уже добился от лагофета Иллариона письма для князя Владимира и даже переправил его в Переяславль.

Венцелин вздохнул. Следует серьезно поговорить с Корчагой, чтобы перестал, наконец, тешить несчастную женщину несбыточной надеждой. Похоже, князь Владимир уже и думать забыл о своей дочери, страдающей, к слову, не по своей, а по его вине. Ничего не скажешь, истинно христианский поступок – выдать свою дочь за авантюриста, а потом отречься от нее, как от великой блудницы.

– Ты не прав, благородный Венцелин, – покачал головой Корчага в ответ на упреки рассерженного Гаста. – Просто обстоятельство сложились неудачно. Для князя Владимира в том числе. Но ныне многое может измениться. В Византии полагают, что чем раньше благородная Марьица обретет законного мужа, тем лучше и для нее, и для империи. Лагофет Илларион, к которому я обратился за советом, согласился, что лучшего мужа, чем Венцелин Гаст княгини не найти.

– Почему?

– Белый Волк на троне христианской империи будет смотреться слишком экзотично, – позволил себе невинную шутку Корчага.

– Неужели они всерьез опасаются, что муж Марьицы будет претендовать на императорский трон?

– На этом троне кто только не сидел, – криво усмехнулся купец. – Конюхи, солдаты, крестьяне, не говоря уже о патрикиях. Я сказал Иллариону, что ты не из тех, кто меняет веру, и это его устроило. Он хорошо помнит варанга Избора Гаста и надеется, что сын упрямством не уступит отцу. Лагофет написал письмо митрополиту Переяславскому. Думаю, Ефрему удастся уговорить князя и добиться от него благословения. Да и наши помогут.

– Какие наши?

– Купцы, – ласково улыбнулся Корчага. – Меха и железо сейчас на Востоке в большой цене. Конечно, нам трудно бороться с генуэзцами, пизанцами, венецианцами, но это вовсе не означает, что мы откажемся от прибыли.

– Чего ты хочешь от меня?

– Нам нужен дом для паломников в Иерусалиме. Сотни христиан из Руси уже устремились в Палестину, дабы поклониться святым местам. Кто-то должен дать им хотя бы временный приют. Княгиня Марьица будет вне себя от счастья.

– Что еще?

– Раймунд Тулузский собирается прибрать к рукам Джебайл, портовый город в Ливии. Я слышал, что он обращался к тебе за помощью.

– Я обещал подумать, – сухо отозвался Венцелин.

– А что тут думать, – пожал плечами купец. – Нам ведь много не надо. Часть пристани и несколько домов за городской чертой.

– Зачем тебе столько денег, Корчага? – удивился Гаст. – Ты ведь далеко не молод.

– У меня есть дочь, а теперь вот появился внук благородных кровей. Правнук Ярослава Великого, шутка сказать. Неужели ты думаешь, что я позволю ему прозябать в нищете. Да я костьми лягу, но выстрою внуку лучший в этих краях замок. Барон де Руси уже обещал мне выделить землю для будущего своего вассала.

– Дальновидные вы с Лузаршем люди, – усмехнулся Венцелин.

– Тебе, боярин, тоже придется подумать, о будущем своих детей. Княгиня Марьица беременна.

– Ладно, купец, убедил. Пусть будет по-твоему.


К удивлению, благородного Боэмунда Антиохийского вечный неудачник Раймунд Тулузский захватил портовый город Джебайл в течение двух дней, причем атаковал он его сразу и с суши, и с моря. Если верить Ричарду Ле Гуину, то Сен-Жиллю помогли генуэзцы, получившие в благодарность за свою помощь треть городских кварталов. Еще треть прибрал к рукам Венцелин фон Рюстов, что, однако, не огорчило благородного Раймунда, всерьез нацелившегося на Триполи, один из самых богатых город на южном побережье Средиземного моря.

– А разве у Венцелина есть флот? – нахмурился Боэмунд.

– Семь галер, – подтвердил Ле Гуин, – с хорошо обученными экипажами. Рыцарь фон Рюстов очень богатый человек. Одних сержантов у него более пятисот человек. Если ему удастся договориться с генуэзцами, то он приберет Джебайл к рукам.

Успехи старого соперника, Раймунда Тулузского, не на шутку огорчили Боэмунда. Ливан был лакомым куском, не говоря уже о Триполи, населенном преимущественно арабами и евреями. Людьми разворотливыми и далеко не бедными. Граф Антиохийский очень надеялся, что они сумеют отстоять родной город. Тем не менее, Сен-Жилль своей новой авантюрой уже оттянул из Антиохии значительное число новых крестоносцев, потерпевших жесточайшее поражение в начале своего пути, но сумевших оправиться от моральных и физических ран и теперь горевших жаждой мести и наживы. Боэмунд, потерявший лучших своих рыцарей под Милитеной, испытывал острый недостаток в искусных бойцах. Именно поэтому он обратился за помощью к Болдуину де Бурку, тезке и двоюродному брату короля Иерусалимского. Новый граф Эдесский хоть и не блистал умом, но все-таки считался воином опытным и много чего повидавшим. Помощь лотарингцев в походе, организуемом нурманами, могла прийтись как нельзя кстати. У графа Антиохийского были хорошие позиции на западе от Евфрата, где его родственник и союзник шевалье Жослен де Куртне владел несколькими крепостями. Именно отсюда Боэмунд рассчитывал организовать вторжение в самое сердце Кападокии, дабы посчитаться со своими смертельными врагами, эмирами Гази Гюлюштекином и Сукманом ибн Артуком. В случае успеха крестоносцы утвердились бы на Анатолийском плато и тем самым свели бы на нет все успехи покойного атабека Мосульского. Время для нового похода было выбрано удачно: султан Мухаммад с трудом сдерживал натиск своего брата и соперника в борьбе за власть султана Беркйарука и не мог прийти на помощь сельджукским эмирам. Такавор Малой Армении Татул заключил мирный договор с Алексеем Комниным, и клятвенно заверил графа Антиохийского, что не пропустит византийцев в Северную Сирию. Эмир Дамасский, скованный возросшей активностью Болдуина Иерусалимского, тоже вряд ли рискнет напасть на Антиохию. Оставалось нейтрализовать эмира Ридвана Халебского, человека коварного и воинственного. Но в данном случае Боэмунд полагался на барона де Руси, имевшего опыт борьбы с халебскими сельджуками. Благородный Глеб, надо полагать, уже оценил дружеский жест графа Антиохийского, оборвавшего рукой Ричарда Ле Гуина интригу, плетущуюся против прекрасной Адели. Впрочем, Боэмунд устранил бы виконта де Менга в любом случае, дабы хотя бы этим досадить изменнику-армянину, ставшему организатором его позора.

– Андроник видный член секты исмаилитов, – поделился с графом добытыми сведениями Ле Гуин. – Кроме того, он тесно связан с протовестиарием Михаилом, одним из самых коварных ближников Алексея Комнина.

– Что еще тебе удалось выудить у Леона де Менга?

– Виконт подозревает, точнее, подозревал, что Андронику удалось привлечь на свою сторону нескольких рыцарей из окружения Болдуина Эдесского. К сожалению, их имен он не знал. Его привезли в замок с завязанными глазами, держали взаперти, хотя и в хороших условиях.

– Рыцари приняли ислам? – нахмурился Боэмунд.

– Не обязательно, – покачал головой Ле Гуин. – Среди исмаилитов немало иудеев и христиан. Разумеется, речь идет о еретиках, но ведь катарская ересь широко распространена в Провансе. Леон де Менг хоть и родился на севере, перед красноречием Андроника не устоял.

– А как Леон оказался в Антиохии?

– Его сюда направил Андроник, – пожал плечами Ле Гуин. – Он же приказал ему связаться со мной.

– Зачем?

– Боюсь, что виконт оказался платой хитрого армянина за освобождение из рук барона де Руси. Конечно, Андроник мог бы и сам убить Леона, но благородному Глебу нужен был труп виконта, а вовсе не слухи о его смерти, которые на поверку могли быть ложными.

– Скорее всего, ты угадал, Ричард, – кивнул Боэмунд. – Лузарш предоставил мне возможность отблагодарить его за спасение, и я этой возможностью воспользовался. Я одного не могу понять, почему Андроник, обманувший сначала меня, потом Раймунда Тулузского и прочих вождей крестового похода, сдержал слово, данное Глебу де Руси. Неужели он так боится, барона?

– Боится, – подтвердил Ле Гуин, – но не Глеба. Есть у меня подозрения, что Ролан де Бове каким-то боком связан с исмаилитами, точнее с самой воинственной их ветвью, ассасинами Гассана, известного также под прозвищем «Старец Горы». По слухам, шейха опасается халиф Багдадский. Зато Болдуин Иерусалимский заключил с ним союз против эмира Дамасского. И посредником между королем и шейхом как раз и выступал благородный Ролан.

– Невероятно! – воскликнул потрясенный Боэмунд.

– Ну почему же, – пожал плечами Ле Гуин. – Сунниты ненавидят шиитов не меньше, чем крестоносцев. Так почему бы Защитнику Гроба Господня не заключить союз со Старцем Горы, который, к слову, такой же чужак в Сирии, как и он сам.

– А я считал Болдуина Бульонского глупцом, – невесть отчего расстроился граф Антиохийский.

– Опыт – великая вещь, а его младшему брату покойного Готфрида не занимать. Не забывай, граф, Болдуин уже почти восемь лет на востоке. Три года он правил Эдессой в самом сердце Кападокии, вот и поднабрался мудрости у армян, умеющих ладить с мусульманами.

Боэмунд готов был признать, что ему не хватает гибкости. Впрочем, человеку, почти три года томившемуся в плену у Гази Гюлюштекина, негде было набраться терпения. Зато ненависти в его сердце скопилось, хоть отбавляй. И не только к сельджукским эмирам. Племянник Танкред, которому он верил, как самому себе, за эти три года так и не сумел собрать нужную для выкупа сумму. О прочих баронах говорить не приходится. Вырвался Боэмунд из плена просто чудом. А мог и не вырваться. Мог бы вместо Антиохии оказаться в Константинополе, где благочестивый христианин Алексей Комнин вытянул бы из него все жилы. Граф до сих пор не мог взять в толк, почему барон де Руси, знавший о плетущейся вокруг него интриге, тем не менее, не поддался на уговоры Андроника, сулившего ему золотые горы, и подарил нурману свободу. Неужели только потому, что у обоих на сюрко нашиты белые кресты?

– Я оставляю Антиохию на барона де Руси, – сказал Боэмунд и залпом осушил кубок, наполненный красным сирийским вином.

– А почему не на Танкреда?

– Граф Галилейский понадобится мне в Кападокии, так же как и ты Ле Гуин.


Крестоносцы во главе с Боэмундом и Болдуином де Бурком действовали столь быстро и решительно, что вышли к Харрану раньше, чем новый атабек Мосула Мавлуд успел стянуть к городу свои войска. Харранцы, оставшиеся без обещанной помощи, и не слишком, видимо, доверявшие полководческим способностям Мавлуда, сдали город, не дожидаясь штурма. Знатные мужи Харрана, преимущественно христиане, вышли за ворота, дабы приветствовать своего нового правителя Болдуина де Бурка, которому этот город был обещан еще до начала похода. Граф Болдуин Эдесский, человек прижимистый и до смешного подозрительный, ключи, преподнесенные харранцами, принял, но в город не вошел. Судя по всему, просто побоялся, что сюзники-нурманы разграбят город, который он уже считал своим. Решение благородного Болдуина вызвало недовольство среди крестоносцев, к слову, не только нурманов. Ибо в армии Боэмунда Антихойского хватало людей, для которых победа над сельджуками была в новинку и которые очень рассчитывали поживиться за счет покладистых горожан. Болдуин Эдесский, обиженный насмешками и угрозами, едва не повернул свою армию назад, но весть о приближении сельджукского войска разом утихомирила разгоревшиеся страсти. Атабеку Мавлуду удалось собрать под своей рукой более двадцати пяти тысяч воинов, из которых почти половину составляли опытные и хорошо снаряженные бойцы, уже имевшие опыт победоносной войны с крестоносцами под началом покойного Даншименда. Среди эмиров, примкнувших к Мавлуду, были и злейшие враги Боэмунда Гази Гюлюштекин и Сукман ибн Артук. Атабек ждал подхода Ридвана Халебского, но тот замешкался на противоположном берегу Евфрата. Собственно, именно из-за нерасторопности эмира Ридвана, Мавлуд и опоздал на помощь Харрану. Битва началась для сельджуков неудачно. Легкая конница, почти сплошь состоящая из туркменов, вместо того, чтобы обойти лотарингцев Болдуина Эдесского с фланга, ударила на них в лоб, что, конечно же, было чистым безумием, учитывая превосходство крестоносцев в вооружении и снаряжении. Лотарингцы успели развернуться в стену и буквально смяли передние ряды туркмен, обратив остальных в бегство. К счастью, у Мавлуда хватило ума не повторять ошибку горячего эмира Сукмана, и он стал поспешно уходить от наседающих нурманов. Боэмунд, сообразивший, что его рыцарям и сержантам не угнаться за отступающими турками, и, не желая утомлять коней, приказал трубить отбой. Однако опьяненные легкой победой Боэмунд де Бурк и Жослен де Куртене, то ли не услышали сигнала, то ли просто махнули на него рукой. Уж слишком легкой добычей казались им облаченные в бычью кожу и стеганые халаты туркмены, столь неосторожно подставившие свои спины под лотарингские мечи. К сожалению, рыцари не приняли в расчет одного немаловажного обстоятельства – усталости собственных лошадей, для которых эта скачка наперегонки со степными рысаками, оказалась явно непосильной. К тому же рыцари потеряли строй. Чем не замедлил воспользоваться опытный Гази Гюлюштекин, оставленный Мавлудом в резерве. Пять тысяч сельджукских нукеров, облаченных в кольчуги и пластинчатые панцири, ударили лотарингцам во фланг. Причем удар этот был столь силен и неожиданен, что лотарингцы не успели ни перестроиться, ни уклониться от удара. Положение могли бы спасти арбалетчики, но они остались далеко в тылу, так же, впрочем, как и нурманы Боэмунда Антиохийского. Какое-то время крестоносцы сдерживали натиск сельджуков, но после того, как увидели армию Мавлуда, спешившего на помощь Гюлюштекину, стали разворачивать коней. Бегущие лотарингцы оказались легкой добычей сельджуков и дабы спасти их от полного истребления, граф Антиохийский вынужден был ввести в бой своих рыцарей в весьма невыгодных условиях да еще против противников, превосходящих их почти вдвое. В какой-то миг Боэмунду показалось, что крестоносцы сумеют опрокинуть сельджуков Мавлуда, но исход этой кровопролитной битвы был решен коварными хорранцами, ударившими нурманам в тыл. От окончательного истребления рыцарей спасли пешие пикинеры и арбалетчики, стеной ставшие на пути предателей и заплатившие жизнями за свою самоотверженность. Нурманы, потерявшие до половины рыцарей и сержантов, не считая пехоты, все-таки сумели отступить к реке и даже переправиться через нее без больших потерь. Лотарингцам Болдуина Эдесского повезло куда меньше. Их ополчение было разгромлено почти на голову. Подавляющее большинство рыцарей были либо убиты, либо взяты в плен торжествующими турками. Жалкие остатки еще недавно грозной армии сумели все-таки оторваться от сельджуков, увлеченных преследованием нурманов, и отступить к замку Башиюрт, принадлежащему Ги де Санлису, верному сподвижнику графа Эдесского. Благородный Ги, потерявший коня в самом начале неудачного сражения, не смог принять участия в безумной атаке и потому, наверное, уцелел.

– Я ручаюсь за крепость замковых стен, – сказал Санлис призадумавшемуся Болдуину. – Он способен выдержать любую осаду.

Башиюрт, построенный сельджуками полсотни лет назад, действительно внушал уважение. Его донжон в высоту достигал двадцати пяти метров, внешние стены – пятнадцати. Кроме того, в замки хранились большие запасы продовольствия, заранее присланные сюда Болдуином для предстоящей войны с сельджуками. Гарнизон замка состоял из двадцати сержантов, а у графа Эдесского под началом оставалось около сотни рыцарей, готовых дорого продать свои жизни. Мучительные раздумья благородного Болдуина оборвал крик Жослена де Куртене:

– Сельджуки на горизонте.

Уйти от погони на утомленных конях не было никакой возможности, Болдуин сообразил это почти мгновенно, а потому и махнул рукой в сторону благородного Ги:

– Труби в рог, шевалье де Санлис. С этой минуты мы твои гости.

На счастье беглецов ворота замка открылись почти сразу же. Болдуин Эдесский рука об руку с благородным Ги одним из первых проехал по опустившемуся мосту. Расторопные конюхи тут же подхватили под уздцы коня графа. Однако Болдуин де Бурк спешился только тогда, когда последний его сержант въехал в ворота замка Башиюрт. Увы, крестоносцам не суждено было вкусить вина, которым их обещал попотчевать шевалье де Санлис. Град стрел обрушился на лотарингцев столь внезапно, что они даже не сообразили, кто их атакует. Болдуину де Бурку помогли спешиться раньше, чем он успел обнажить меч. Та же участь постигла Жослена де Куртене, Ричарда Ле Гуина и даже владельца замка Ги де Санлиса. Все остальные рыцари и сержанты были истреблены безжалостными лучниками и арбалетчиками, которые стреляли в лотарингцев практически в упор с галереи и крыш подсобных строений. После этого уцелевшие шевалье смогли, наконец, увидеть человека, организовавшего эту чудовищную бойню, унесшую жизни доброй сотни человек. Ги де Санлис опознал в убийце своего сенешаля шевалье Ле Бланка и прошептал разом посеревшими губами:

– Как же так, Арнольд?

– Что делать, благородный Ги, – криво усмехнулся предатель. – Мавлуд Мосульский обещал мне этот замок в обмен на твою жизнь, и я принял его предложение.

Ле Бланк был далеко не молод, ему уже перевалило за сорок. Участие в крестовом походе не принесло шевалье больших барышей, и если бы не поддержка старого друга Ги де Санлиса, то ему трудно пришлось бы в этой жизни. К сожалению, Арнольду Ле Бланку захотелось большего. Воспользовавшись тем, что гарнизон замка состоял из армян, он склонил их на путь измены. Во всяком случае, именно так объяснил причину предательства старого друга Санлис. Ле Гуин, деливший с благородным Ги, тесное сырое помещение, мрачно кивнул головой. Скорее всего, так оно и было. Арнольд наверняка завидовал своему удачливому приятелю и, улучив момент, решил поправить свои дела за его счет.

– А почему среди твоих сержантов столько армян, благородный Ги?

– А где я тебе найду франков? – огрызнулся де Санлис. – Я человек небогатый. Недостаток в людях испытывают все рыцари, а потому просто вынуждены привлекать на службу местных жителей. Я слышал, что король Иерусалима набрал из сирийцев и армян вспомогательный отряд, числом более трех тысяч. Нас слишком мало, благородный Ричард, чтобы мы могли себя чувствовать на Востоке, хотя бы в относительной безопасности. Я взял с собой в поход оруженосца, трех конных сержантов и шестерых арбалетчиков. Где они теперь, ты знаешь не хуже, чем я. А тех моих земляков, что остались в замке либо убили, либо подкупили.

Однако Санлис ошибся. В замке Башиюрт все-таки нашелся человек, рискнувший головой ради спасения благородного Ги. Сержант Бизо возник на пороге темницы, когда благородные шевалье уже готовы были погрузиться в отчаяние.

– Тихо, – прошипел Бизо, почти сразу же опознанный Санлисом. – Следуйте за мной.

У дверей темницы плавал в луже собственной крови сторож, поставленный Ле Бланком. Если судить по ране, то отважный Бизо поверг его на землю ударом меча по затылку. Коридор был настолько слабо освещен, что на выходе из него, благородный Ричард едва не споткнулся еще об одно холодеющее тело. Ле Гуин снял с трупа сельджукскую саблю на перевязи из бычьей кожи и почувствовал прилив уверенности. Сержант Бизо очень хорошо ориентировался в хитросплетениях замковых переходов и без особого труда вывел благородных шевалье к каменной лестнице, ведущей на внешнюю стену.

– Ко второму зубцу привязаны две веревки с узлами, – прошептал Бизо. – А в зарослях, шагах в ста пятидесяти от рва, вы найдете лошадей. Счастливой вам дороги.

– А ты? – успел спросить верного сержанта Санлис.

– Я еще не получил от Ле Бланка обещанную плату, – сверкнул в темноте белыми зубами Бизо. – Торопитесь, шевалье, у вас не так много времени.

– А как же Болдуин и Жослен? – вспомнил о товарищах по неволе Ричард.

– Я не знаю, где их запер Арнольд. Увы, я не всесилен.

Спуск прошел успешно. Правда, благородным шевалье все-таки пришлось искупаться в замковом рву. Вода показалось Ричарду Ле Гуину тухловатой, но жаловаться на неудобства он не стал. Сейчас его больше волновали лошади, которых еще предстояло найти при скудном свете ущербной луны. К счастью, Санлис очень хорошо знал окрестности собственного замка и без труда вывел товарища по несчастью к нужному месту. Только утвердившись в седле и проверив, как вынимается из ножен сельджукская сабля, Ричард почувствовал себя свободным.

– Вперед, шевалье, – окликнул его Ги. – И да поможет нам Бог!


Византия сполна воспользовалась поражением крестоносцев под Харраной. Доблестный дукс Монастра занял города Логиниаду, Адану, Мамистру и, наконец, – столицу Малой Армении город Тарс, не пролив ни капли византийской крови. Посланец басилевса сиятельный Витумит высоко оценил деятельность Михаила на благо империи. И тут даже у завистливого Монастры не нашлось, что возразить по поводу заслуг протовестиария. Именно сиятельный Михаил, правильно оценив обстановку, уговорил императора отложить начало вторжения в Киликию, и он же заключил с такавором Татулом договор, по которому Малая Армения добровольно перешла под длань божественного Алексея. Басилевс отдал должное стараниям бывшего любимца, вернув ему свое расположение, а также утерянное место в синклите. Витумит с удовольствием передал слова императора прослезившемуся от полноты чувств Михаилу и бросил укоризненный взгляд на дукса Монастру, пытавшемуся пошутить по столь торжественному и трогательному поводу. Впрочем, после официально объявленного прощения сиятельный Михаил в два счета поставил развязного дукса на место, прибрав к рукам роскошный дворец такавора. Правитель Малой Армении хоть и признал власть императора, но уклонился от горячих объятий его ставленников. Татул предпочел переждать беспокойные времена в Сизе, старинной и практически неприступной крепости, расположенной высоко в горах.

Андроник, прибывший по неотложным делам в Тарс, застал Михаила если и не на верху блаженства, то, во всяком случае, в очень хорошем настроении. Протовестиарий благосклонно отнесся к визиту старого знакомого и даже великодушно угостил его отличным армянским вином из погребов такавора Татула. Надо сказать, что и гость не остался в долгу перед хозяином и с удовольствием рассказал протовестиарию о драматических событиях, происходивших в Кападокии.

– Значит, Мавлуду все-таки не удалось прибрать к рукам Эдессу? – задумчиво проговорил Михаил.

– Поначалу эдессцы, узнав о пленении Болдуина де Бурка, собирались открыть ворота города атабеку, но события в Киликии заставили их призадуматься. Впрочем, призадумался и Мавлуд, не пожелавший ссориться с Византией в нынешние неспокойные времена.

– А где сейчас находится Болдуин де Бурк?

– В Хазанкейфе, – охотно отозвался Андроник. – Вместе с Жосленом де Куртене.

– Откуда у тебя такие сведения?

– Так ведь я сам продал их эмиру Сукману ибн Артуку.

– Выходит, это ты захватил благородных шевалье в Башиюрте? – воскликнул потрясенный чужим коварством Михаил.

– Мы охотились на более крупную дичь, – вздохнул рафик. – Но Боэмунд Антиохийский бежал с поля битвы другой дорогой. А это правда, что друнгарий Кантакузен захватил Латтакию?

– Правда, – кивнул протовестиарий. – Боэмунд попытался отразить атаку византийского флота, но ему не хватило сил.

– Теперь понятно, почему сын Роберта Гвискара решил вернуться в Европу.

– Что?! – приподнялся с мягких подушек протовестиарий. – Боэмунд покинул Антиохию?!

– Погоди радоваться, сиятельный Михаил, – остудил его пыл Андроник. – Вместо себя он оставил Танкреда, а этот упрямый племянник грозного дяди тоже далеко не подарок. Кроме того, по моим сведениям, Боэмунд рассчитывает заручиться поддержкой папы и государей Европы в организации нового крестового похода. Боюсь только, что поход этот будет направлен не столько против мусульман, сколько против Алексея Комнина. На твоем месте, я бы предупредил императора о замыслах безумца.

– А ты уверен, что эти замыслы столь опасны?

– Уверен, – отрезал Андроник. – Я узнал о них от верного человека, которого мне удалось внедрить к нурманам.

– Я только недавно получил прощение от императора, – задумчиво проговорил протовестиарий. – И мне не хотелось бы напоминать божественному Алексею о своих прежних ошибках. Все-таки Боэмунд, это наша с тобой вина.

– Извини, сиятельный Михаил, но я в зачатии нурмана не участвовал, – пошутил Андроник. – Ты, полагаю, тоже. Конечно, нам с тобой не удалось ни убить, ни захватить Боэмунда. Но мы хотя бы пытались! И что, разве есть члены синклита, добившиеся успеха на этом поприще? Интриговать в Константинополе куда приятнее, чем рисковать жизнью на границах империи, и Алексей Комнин слишком умный человек, чтобы этого не понимать.

– Так ты считаешь, что я должен вернуться ко двору?

– Да, – кивнул рафик. – Дукс Монастра справится с Танкредом и без тебя. А если не справится, то сам ответит за свои промахи. Не сомневайся, сиятельный Михаил, басилевс оценит сведения, которые ты ему привезешь. Что касается Боэмунда, то противостоять ему Византии придется не в Сирии, а в Европе. И я уверен, что это противостояние будет успешным.

К сожалению, сиятельному Михаилу уверенности Андроника как раз и не хватало. Однако, поразмыслив на досуге, протовестиарий пришел к выводу, что рафик исмаилитов, скорее всего, прав. Раз уж Алексей Комнин громогласно объявил о прощении протовестиария Михаила, то вряд ли он возьмет свои слова обратно. Другое дело, что одного прошения мало, чтобы уверенно занять место в синклите, потребуются долгие и неустанные труды, дабы вновь завоевать доверие императора. Работы Михаил не боялся, а главное к нему вновь вернулась вера в свою счастливую звезду. В конце концов, в Константинополе не так уж много даровитых чиновников, и Алексей Комнин рано или поздно оценит рвение протовестиария.

Глава 9 Возвращение крестоносца.

Король Франции совсем недавно вновь вернулся в лоно святой матери церкви и испытывал по этому случаю душевный подъем. Папа Пасхалий оказался более покладистым человеком, чем его предшественник Урбан и удовлетворился словесными заверениями Филиппа в том, что он расстанется с чужой женой, благородной Бертрадой. К сожалению, этот компромисс между церковью и государем Франции окончательно решил судьбу детей Филиппа от Бертрады, которые, впрочем, и без того считались незаконнорожденными. Разумеется, расставаться с любимой женщиной король не собирался, но кое-какие шаги, угодные церкви он все-таки вынужден был предпринять. В частности он внес денежный вклад в Сен-Жерменское аббатство, настоятель которого поспособствовал примирению короля с папой. Впрочем, многие святоши в окружении Филиппа полагали, что только деньгами королю не отделаться, и что папа Пасхалий не настолько прост, чтобы удовлетворится малым, а потому спор об инвеститурах будет продолжен и неизбежно приведет к новым осложнениям в отношениях между Парижем и Римом. Выход из достаточно сложного положения Филиппу неожиданно подсказал сын и наследник Людовик, которого он до сих пор не принимал всерьез. Людовику уже исполнилось двадцать три года, но никаких способностей к политическим интригам Филипп за ним не примечал и был несказанно удивлен, что у этого рослого, склонного к полноте увальня есть, оказывается, мозги.

– Благородный Боэмунд был принят и обласкан папой. Пасхалий даже наделил его правом проповедовать новый крестовый поход против неверных.

– Денег от меня нурман не получит, – отрезал Филипп, ставший под уклон годов на удивление прижимистым и сварливым человеком. Король Франции и сам признавал за собой этот небольшой недостаток, но пересиливать себя не собирался.

– Сегюр, тем не менее, полагает, что ты должен принять крестоносца, покорителя Антиохии, с большой пышностью, выказав тем самым уважение не столько нурману, сколько папе Пасхалию, весьма чувствительному к подобным знакам внимания.

– Передай своему другу приору, что он слишком молод для советчика, – отрезал Филипп и тут же хотел добавить пару нелестных слов по адресу сына, но сдержался. Король и без того обидел своего наследника, навязав ему в невесты Люсьену де Рошфор, которую тот терпеть не мог. В определенной степени Филипп Людовику сочувствовал, но, в конце концов, наследник короны должен понимать, что кроме чувств есть еще и обстоятельства. К сожалению, у Людовика на это верное во всех отношениях замечание имелся убийственный ответ – Бертрада и ее четверо детей, прижитых вне брака, освещенного церковью. Надо отдать должное Людовику, даже попав в трудное положение, он не стал напоминать отцу о его собственных промахах.

– Боэмунда в любом случае следует принять с почестями, иначе тебя, государь, не поймут не только клирики, но и вассалы.

– С этим я не спорю, – поморщился Филипп.

Борьба с папами за инвеституру стоила союзнику короля Франции императору Генриху короны. Этого даровитого во всех отношениях человека предали даже его собственные сыновья, переметнувшиеся на сторону Пасхалия. Генрих вынужден был отречься от престола и своих заблуждений в присутствии папского легата. Теперь некогда грозный воитель, гроза всей Европы, прозябал в заштатном Люттихе, всеми покинутый и почти забытый. Конечно, противостояние Филиппа с папами никогда не достигало такого накала. Король Франции умело маневрировал, отделываясь заверениями в дружбе и обещаниями, но он не мог не понимать, что папа Пасхалий, окрыленный победой над императором Генрихом, вполне способен загнать его в угол и отдать на растерзание воинственным вассалам, не скрывающим своей ненависти к Филиппу. Увы, власть короля над многими провинциями Франции была лишь номинальной, а уверенно он мог чувствовать себя только в собственном домене, где никто пока не грозил ему смертью.

– Сегюр полагает, и я с ним в этом согласен, что брак благородного Болдуина с Констанцией может снять если не все, то очень многие проблемы.

Филипп уважал свою дочь, женщину хоть и своенравную, но умную. Констанция уже перешагнула рубеж двадцатилетия, но пока пребывала в девичестве, к недоумению окружающих. Дочь короля Филиппа вряд ли можно было назвать красавицей, но и уродиной она не была. К ее недостаткам можно отнести разве что полноту, но и эта полнота не казалась чрезмерной. Претендентов на руку благородной Констанции хватало, благо за ней давали хорошее приданное, но, к сожалению, не один из них не приглянулся капризной девственнице. В последнее время в королевском окружении поговаривали о желании Констанции уйти в монастырь, но Филипп на эти слухи не обращал внимания, полагая, что его дочь слишком привязана к светским удовольствиям, чтобы найти утешение в религии.

– Если ты пожелаешь, благородный Филипп, то я поговорю с Констанцией по поводу этого брака. Мне кажется, что для нее наступила пора определиться с выбором.

– Не возражаю, – кивнул король. – Но постарайся при этом не обидеть сестру.

Брак Констанции с Боэмундом мог оказаться выгодным для Филиппа во многих отношениях. Во-первых, он без больших для себя затрат выказывал поддержку делу защиты Гроба Господня, о котором так хлопотал папа Пасхалий. Во-вторых, у него появлялся вполне пристойный предлог, дабы отказать Пьеру де Рошфору, уже намекавшему королю на возможность брака Констанции со своим младшим братом Рене. Филипп благоволил к другу своей юности, благородному Пьеру, не раз выручавшему его в стесненных обстоятельствах, но все-таки полагал, что чрезмерное усиление семьи Рошфоров вызовет справедливое недовольство среди баронов и приведет к ослаблению власти короля. Филипп уже и без того пошел навстречу Пьеру, когда согласился на брак своего сына и наследника с его дочерью Люсьеной, о которой, к слову, ходили сомнительные слухи. Впрочем, Адам Сен-Жерменский клятвенно заверил короля в чистоте и непорочности благородной Люсьены, и Филипп поверил ему на слово, хотя, разумеется, знал о тесной связи лукавого аббата с партией Рошфоров. Дабы сохранить равновесие в своем окружении, король в последнее время стал выказывать расположение графу Эсташу де Гарланду, человеку ловкому, остроумному и беспринципному. Благородный Эсташ за короткий собрал вокруг себя всех недругов всесильных Рошфоров, и их голоса все громче звучали в свите короля. Филиппу вражда Рошфора и Горланда была только на руку, ибо боролись они не против короля, а за его благосклонность, укрепляя тем самым пошатнувшийся трон.

– Пригласи ко мне благородного Пьера, – приказал Филипп слуге, крутившемуся вокруг стола. Обычно король обедал с Бертрадой, но сегодня его невенчанная жена прихворнула, и Филипп решил изменить своей многолетней привычке. Зная о своей склонности к полноте, король обычно ограничивал себя в пище и старался не есть жирного мяса, а потому и обед его обычно состоял из овощей и фруктов, к которым Филипп питал пристрастие. В личные покои короля допускались немногие, но Пьер де Рошфор как раз и принадлежал к числу этих счастливцев. Впрочем, никаких новомодных изысков король себе не позволял не только в одежде, но и в убранстве помещений. Его личные покои были обставлены с простотой, свойственной предкам. Два деревянных кресла, две широкие лавки у стен, большой шкаф для одежды, сундук, где хранилась драгоценная посуда, ну и неизменные гобелены на стенах, спасавшие зимой от холода, а весной и осенью от сырости. В последнее время стены донжонов и паласов стали отделывать деревом, но до Парижа это нововведение еще не добралось. Отец Филиппа благородный Генрих всю свою жизнь прожил в донжоне королевского замка, а трехэтажный палас, в котором сейчас обитала королевская семья, построили уже после его смерти стараниями матери Филиппа благородной Анны.

Пьер де Рошфор был далеко уже немолодым человеком, недавно ему перевалило за пятьдесят, но держался он подчеркнуто прямо, храня достоинство владетельного барона. Его земли прилегали к королевскому домену, и в силу этой причины Рошфоры вот уже на протяжении многих поколений являлись верными вассалами французских государей. Красотой благородный Пьер не блистал даже в годы молодые, а потому, в отличие от своего друга Филиппа, не пользовался благосклонностью женщин. Возможно, это обстоятельство и отразилось, в конце концов, на характере Рошфора, который с годами становился все более желчным и склочным. Разлитие желчи не могло не повлиять на цвет его лица, приобретшего желтоватый оттенок. Что, естественно, не прибавило Пьеру привлекательности. По виду он выглядел старше короля, хотя был на три года моложе. Впрочем, Филипп за долгие годы настолько привык к Рошфору, что уже не обращал внимания на его недостатки.

Благородный Пьер терпеть не мог спаржу, которой его вздумал попотчевать Филипп, но не станешь же отказываться от королевского угощения, даже если оно вызывает у тебя изжогу. Впрочем, вино у короля оказалось превосходным, и граф Рошфор почти примирился с неудобствами.

– О Боэмунде я, разумеется, наслышан, – кивнул Пьер в ответ на вопрос Филиппа. – Он человек благородного происхождения, если, конечно, вообще можно говорить о благородстве нурманов. По слухам, это очень грубый и очень воинственный варвар, не признающий правил приличий ни на войне, ни в общении с ближними. Боюсь, мы еще хватим с ним лиха.

– Именно поэтому, Пьер, я отдаю нашего гостя под твою опеку. Опыта тебе не занимать, как и твердости, впрочем. Думаю, тебе по силам обуздать любого наглеца с претензиями. Не забывай, что Боэмунд герой крестового похода. Освободитель Гроба Господня. Сам папа Пасхалий выразил ему свое восхищение.

– А по моим сведениям, этот победоносный полководец был дважды на голову разбит сарацинами, попал к ним в плен и с большим трудом вырвался на свободу. И знаешь, кто помог ему в этом?

– Кто? – заинтересовался Филипп.

– Шевалье де Лузарш, ныне ставший бароном.

Король захохотал неожиданно громко и раскатисто, благородный Пьер смотрел на него с удивлением.

– Я всегда верил в умение Глеба устраиваться в жизни. Отчаянной смелости человек.

– Возможно, – сухо отозвался Рошфор. – Но теперь по его милости у нас появилась головная боль, от которой, боюсь, мы не скоро избавимся.

– А от кого ты узнал подробности о злоключениях Боэмунда?

– От брата Жерома, который ездил в Рим по поручению аббата Адама. Монах опередил Боэмунда на сутки, так что у нас очень мало времени, чтобы приготовиться к встрече высокого гостя.

– Ты уж постарайся, Пьер, – нахмурился Филипп. – Негоже королю Франции ронять себя в глазах залетного нурмана.

– Я сделаю все, что в человеческих силах, государь, – склонился в поклоне Рошфор.

Благородный Пьер владел в Париже усадьбой, обнесенной крепкой стеной, с вполне приличным по городским меркам парком. Украшением усадьбы являлся трехэтажный палас, выстроенный в римском стиле, и превосходивший роскошью убранства и размерами королевский. Король Филипп поручил привередливого гостя своему старому другу, в надежде на то, что Пьер де Рошфор сумеет не только с достоинством принять, но и разместить крестоносца и его многочисленную свиту. Вернувшись домой, благородный Пьер, вызвал мажордома и отдал ему необходимые распоряжения.

– А вам не кажется неудобным, сир, что покои, выделенные благородному Боэмунду, уж слишком близко расположены к личным покоям благородной Люсьены.

– И что с того? – вперил Пьер холодный взгляд в растерявшегося слугу.

– Как вам будет угодно, сир, – склонился в поклоне мажордом.

– Передай Гийому и Рене, что я жду их сегодня за ужином.

Пьер де Рошфор был невысокого мнения о своих единокровных братьях, хотя старательно опекал их едва ли не с первых дней появления на свет. Особенно младшего Рене, ныне смазливого, в мать, шалопая уже достигшего двадцатилетнего рубежа. Отец Пьера вдовствовал без малого пятнадцать лет, чтобы под уклон годов вступить в повторный брак, весьма выгодный в материальном отношении, но не принесший ему счастья. Благородная Флора оказалась моложе мужа на тридцать пять лет и не отличалась примерным нравом. В своем легкомыслии она дошла до того, что соблазнила пасынка, превосходившего, к слову, ее годами, и эта противоестественная связь легла тяжким бременем на совесть Пьера де Рошфора. Он даже не мог с уверенностью сказать, кем приходится ему благородный Рене, братом или сыном. Гийом был почти на шесть лет старше Рене, и именно его благородный Пьер сделал наследником своих земель и состояния. В отличие от изнеженного Рене, вконец испорченного заботливой матерью, Гийом слыл отважным воином и искусным бойцом, не раз одерживавшим победы на рыцарских турнирах. Единственным его недостатком была прямолинейность, но благородный Пьер надеялся, что со временем Гийом обретет необходимый опыт в общении с сильными мира сего.

Рене явился не один, а в сопровождении закадычного друга, шевалье де Шелона, одного из самых преданных сторонников графа де Рошфора. О благородном Гишаре по Парижу гуляли разные слухи, в том числе и весьма непристойного свойства, но Пьер пропускал их мимо ушей, ибо ценил в Шелоне решительность и неразборчивость в средствах при достижении цели. Молва называла Гишара любовником благородной Люсьены, но граф отлично знал, что это наглая ложь, ибо у Шелона были совсем другие пристрастия. Гишару де Шелону покровительствовал аббат Адам, доводившийся шевалье дальним родственником. Впрочем, их, кажется, связывали и иные неблаговидные дела, но графа де Рошфора они мало волновали. Гийом опоздал к ужину – его задержала Люсьена, которой захотелось показать дяде свой наряд, в котором она готовилась встретить отважного крестоносца.

– Значит, в Париже о приезде Боэмунда уже знают, – нахмурился Пьер.

– Об этом говорит весь город, – подтвердил Гийом. – Люсьена утверждает, что король Филипп приготовил для нурмана сюрприз.

– Какой еще сюрприз? – насторожился граф Рошфор.

– Король собирается отдать за Боэмунда свою дочь Констанцию, дабы угодить папе Пасхалию, очарованному доблестным крестоносцем.

Благородная Люсьена хоть и слыла особой легкомысленной и острой на язычок, но в ее пронырливости и умении раскрывать чужие секреты Пьер не сомневался. К сожалению, дочери графа де Рошфора не удалось покорить сердце своего жениха, благородного Людовика, зато она втерлась в доверие к его сестре Констанции, которая не чаяла в ней души и охотно делилась девичьими тайнами.

– Констанция не стремится к этому браку, ибо считает нурмана мужланом и варваром, недостойным столь просвещенной особы, каковой она по собственному убеждению является.

Граф де Рошфор был поражен коварством старого друга Филиппа. Вопрос о браке Констанции с Рене Пьер считал почти решенным. Правда, состояться он должен был через год после свадьбы наследника престола, дабы не порождать ропота среди вассалов и без того недовольных возвышением Рошфоров.

– Странно, – поморщился Пьер. – Сегодня я встречался с аббатом Сен-Жерменским, но преподобный Адам даже не заикнулся о намерении Филиппа.

– О предстоящем браке хлопочет не аббат, а приор Сегюр, верный друг и наперсник Людовика, – пояснил Гийом. – Сегюр хоть и молод, но далеко не глуп. И наверняка граф Гарланд уже привлек его на свою сторону.

– А о чем ты, благородный Пьер, разговаривал с аббатом? – спросил до сих пор молчавший Шелон, глядя на графа умными серыми глазами.

– Разговор шел о тебе, шевалье, – покачал головой Рошфор. – Брат Жослен видел в свите Боэмунда Этьена де Гранье и даже имел с ним непродолжительную беседу. Речь, как ты догадываешься, шла о замке. Том самом замке, где ты, благородный Гишар, чувствуешь себя полновластным хозяином.

Замок Гранье и прилегающие к нему земли, благородные Этьен заложил Сен-Жерменскому аббатству с правом выкупа в течение десяти лет. Так поступали многие крестоносцы, поверившие заверениям папы Урбана о том, что их имущество будет сохранено святой церковью и возвращено владельцу по первому же требованию. Разумеется, после выплаты оговоренной суммы. Папа Пасхалий это обещания Урбана подтвердил, более того сместил и наказал нескольких аббатов, нарушивших слово и распорядившихся чужой собственностью в ущерб прежним владельцам. Другое дело, что немало крестоносцев сгинуло в Святой земле, не оставив законных наследников, и их имущество отошло заимодавцам. Этьен де Гранье до сего дня тоже числился в погибших, а потому преподобный Адам уступил домогательствам своего родственника и передал замок в распоряжение Гишара де Шелона. Граф де Рошфор тоже немало поспособствовал этому опрометчивому решению и тем самым ввел в грех аббата Сен-Жерменского. Замок Гранье был расположен в десяти милях от Парижа и имел важное стратегическое значение. Это понимал король Филипп, это понимал и граф Рошфор, сумевший посадить там своего человека.

– Замок я не отдам! – заявил Шелон, сверкнув глазами в сторону притихшего Рене.

– Сейчас не время ссориться с папой, – вздохнул Гийом. – Да и епископ Парижский наверняка встанет на сторону Этьена. Аббат Адам не осмелится ему возразить. А тебя, Гишар, отлучат от церкви и, чего доброго, осудят за разбой.

– А может у шевалье де Гранье не хватит денег, чтобы расплатиться с аббатством, и тогда дело примет затяжной характер, – предположил Рене. – Далеко не каждому крестоносцу удалось разжиться в этом походе. Не исключено так же, что закладная утеряна, и Этьену придется искать свидетелей, состоявшейся сделки.

Благородный Пьер благосклонно кивнул младшему брату. Рене был очень неглупым малым и если бы не пороки, которым он предавался с юных лет, то мог бы достичь немалых высот. Впрочем, граф Рошфор пока еще не потерял надежды помочь брату обрести достойное место среди самых влиятельных баронов королевства. Брак с Констанцией мог стать для Рене первой ступенькой к возвышению, но, к сожалению, далеко не все в решении этого вопроса зависело от благородного Пьера. Король Филипп упрям, и если он задумал осчастливить Боэмунда, то не станет слушать даже самых мудрых и влиятельных советников. Единственным человеком, который мог бы удержать Филиппа от опрометчивого шага, был аббат Адам, но, к сожалению, настоятель Сен-Жерменской обители сам попал в непростое положение, из которого его придется вытаскивать все тому же Рошфору.

– В ближайшие дни всем нам, благородные шевалье, придется потрудиться, – спокойно произнес Пьер. – Я поручаю тебе, Рене, войти в доверие к благородному Этьену и выяснить его дальнейшие намерения. Тебе, Гишар, следует подобрать людей, способных держать язык за зубами.

– Они у меня есть, – кивнул шевалье де Шелон.

– А сам я займусь Боэмундом. Посмотрим, чего он стоит, этот самоуверенный варвар.

Крестоносец стоил дорого. Это благородный Пьер понял сразу же, как только увидел рослого белокурого красавца в алом пелиссоне, решительно шагающего по двору королевского замка. Под пелиссоном, подбитом соболями, на Боэмунде была надета темно-синяя котта, расшитая серебряной нитью и перехваченная поясом из золотой парчи. Из оружия при нурмане был только кривой сарацинский нож, с усыпанной драгоценными каменьями рукоятью. Меч графа Антиохийского нес юный оруженосец, облаченный в котту золотистого цвета. Благородного Боэмунда сопровождало шесть рыцарей, среди которых Пьер де Рошфор без труда опознал де Гранье. Благородный Этьен роскошью наряда мог бы поспорить с Боэмундом, что начисто опровергало слухи о его бедности. Среди светловолосых нурманов выделялся смуглолицый, стройный шевалье с насмешливыми карими глазами, который сразу же привлек внимание дам, собравшихся вокруг Констанции, дабы благодарным щебетом приветствовать героев. Если судить по розовеющим щекам дочери короля Франции, то красавец нурман произвел на нее неизгладимое впечатление. Король Филипп, сидевший в кресле посредине помоста, сооруженного по случаю прибытия дорогих гостей и хорошей для этой поры погоды, не только поднялся со своего места, но и сделал навстречу благородному Боэмунду несколько шагов. Король и граф обнялись, вызвав одобрительный шепот среди присутствующих. Многие отметили, что нурман на полголовы возвышается над далеко не малорослым Филиппом. Графа Антиохийского препроводили на помост и усадили рядом с королем. Такой чести удостоились только епископ Парижский и наследник престола. Все остальные, включая аббата Сен-Жерменского, графов Рошфора и Горланда, стояли за спиной короля. Пока что Боэмунд ни чем не оправдывал прозвище «Варвар», которым его успели наградить парижские сплетники. Наоборот, держался он с отменной любезностью. Ничем не уронив своего достоинства, он все-таки сумел выразить почтение королю. О подарках, преподнесенных благородному Филиппу, и говорить не приходилось. Если Боэмунд собирался поразить сокровищами востока разборчивых парижан, то это ему удалось в полной мере. Роскошные ткани, вывезенные из Каира, дамасские клинки, отливающие синевой, россыпь драгоценных камней на шкатулках из кости – все это было брошено к ногам короля Филиппа, а точнее передано из рук в руки его расторопным слугам. Трудно сказать, знал ли Боэмунд о готовящемся для него сюрпризе, но, с разрешения благородного Филиппа, он преподнес его дочери Констанции золотую диадему византийской работы, украшенную крупными изумрудами и сапфирами. А поклону, который граф Антиохийский отвесил своей предполагаемой невесте, позавидовал бы любой парижский щеголь. При этом Констанция и Боэмунд обменялись столь красноречивыми взглядами, что у шевалье и дам, собравшихся в этот день в королевском замке, даже сомнений не возникло в том, что дочь короля Франции встретила, наконец, своего суженого. Гарланд, знавший о намерениях своего врага относительно благородной Констанции, скосил на Рошфора смеющиеся глаза, на что Пьер ответил злобным шипением, чем отвлек внимание короля от очередного дарителя.

– Позволь, государь, передать тебе этот скромный дар от твоего преданного вассала благородного Глеба де Лузарша де Руси.

Скромный дар состоял из пятнадцати шкурок горностая, стоивших в Париже бешеных денег. Король Филипп до такой степени был потрясен щедростью Лузарша, что даже не сразу нашел нужные слова для дарителя. Впрочем, смуглолицый шевалье, человек, судя по всему, воспитанный, короля с ответом не торопил, а продолжал невозмутимо сохранять почтительную позу, которую принял в начале обращения. Правитель Франции, наконец, кивком головы ответил на поклон шевалье, после чего тот покинул помост под восхищенный шепот дам.

– А разве в Сарацинских землях водятся горностаи? – спросил Филипп у Боэмунда.

– Не видел, – честно признался Боэмунд. – Но ты ведь знаешь Лузарша, государь. Благородный Глеб способен снять шкуру даже с огнедышащего дракона, если тот случайно попадется ему на глаза.

Шутка понравилась не только Филиппу, но и шевалье его свиты, отлично знавшим, с кем они имеют дело в лице новоявленного барона де Руси. До торжественного обеда, король и граф успели прогуляться по двору рука об руку и поговорить с глазу на глаз. К сожалению, Пьеру де Рошфору, так и не удалось выяснить, что именно обсуждали Филипп и Боэмунд, но, если судить по довольным лицам хозяина и гостя, они договорились. Между делом состоялся и еще один разговор, тоже очень важный для благородного Пьера. Этьен де Гранье подошел к аббату Сен-Жерменскому и о чем-то тихо спросил его. Ответ преподобного Адама прозвучал неожиданно громко и привлек внимание благородных шевалье и дам:

– Конечно, благородный Этьен, аббатство выполнить взятые на себя обязательства, но, разумеется, только в том случае, если ты выполнишь свои.

– Я привезу деньги, – кивнул Гранье. – Семьсот пятьдесят серебряных марок, как мы и договаривались, святой отец.

Епископ Парижский резко обернулся на голос шевалье и строго глянул на смутившегося аббата:

– Я очень надеюсь, Адам, что твои расчеты с благородным Этьеном закончатся в ближайшие дни к всеобщему удовлетворению.

Из слов старого епископа, всем присутствующим, включая благородного Пьера, стало ясно, что церковь не даст в обиду крестоносца, даже если у него возникнет спор с одним из самых достойных ее представителей.

– Сочувствую, Пьер, – ухмыльнулся Гарланд, – но все права в данном случае у шевалье де Гранье.

Граф Эсташ де Гарланд был моложе благородного Пьера на пятнадцать лет, но, обладая недюжинным умом и красноречием, сумел обратить на себя внимание Филиппа, привечавшего краснобаев, и теперь все более уверенно оттеснял Рошфора от трона. Судя по тому, как Боэмунд подошел к Констанции, вопрос об их предстоящем браке был уже решен, что не без удовольствия отметил благородный Эсташ. Озабоченный Пьер оставил своего говорливого соседа и направился к Этьену де Гранье, с улыбкой отвечавшему на приветствия знакомых шевалье.

– Я надеюсь благородная Эмилия здорова? – мягко спросил Рошфор, тронув Гранье за локоть.

– Хвала Богу, граф, – охотно отозвался крестоносец, – жена и сын легко перенесли долгое путешествие.

– У тебя родился сын? – удивился Рошфор. – В таком случае, поздравляю тебя благородный Этьен не только с возвращением, но и с наследником. Ты где остановился?

– В доме торговца Жака Флеши.

– Я бы пригласил тебя к себе, шевалье, но король поручил мне окружить внимание своего гостя.

– Спасибо, благородный Пьер, – кивнул Гранье. – Я вполне доволен оказанным мне гостеприимством. К тому же я не собираюсь задерживаться в Париже. На днях я расплачусь с аббатством и вернусь, наконец-то, в замок Гранье. Об этой минуте я мечтал почти десять лет.

– Желаю тебе успеха, Этьен, – с чувством произнес Рошфор. – Да поможет тебе Бог, во всех твоих начинаниях.

О предстоящем браке Констанции и Боэмунда было объявлено уже на следующий день после торжественного приема. Король и граф, люди решительные и не склонные к проволочкам, столь быстро разрешили все вопросы, неизбежно возникающие в подобных случаях, что поставили в тупик всех своих непрошенных советчиков. Включая, естественно, и благородного Пьера. Рошфор, рассчитывавший оттянуть помолвку на неопределенный срок, вынужден был признать свое поражение. Теперь ему предстояло уберечь короля Филиппа от еще одной ошибки, и не позволить злопыхателям, расстроить брак принца Людовика с Люсьеной.

Невеселые размышления Пьера прервал шевалье де Шелон, заявившийся в гости к графу в не самый подходящий момент. Рошфор считал, что благородному Гишару лучше не попадаться на глаза ни самому Боэмунду, ни шевалье его свиты. До поры, естественно.

– Меня видел только Ролан де Бове, – поморщился в ответ на отповедь графа Шелон. – Мне показалось, что благородная Люсьена к нему не равнодушна.

– Думай, что говоришь! – вскипел граф.

– Как знаешь, благородный Пьер, – обиделся Гишар, – но Париж полон слухов.

Рошфор сам посоветовал дочери подразнить Боэмунда, в нелепой надежде, что нурман если не потеряет голову, то хотя бы увлечется легкомысленной девицей. Но после объявленной помолвки, нужда в подобной игре отпала. А продолжение интрижки сулило неприятности уже не столько графу Антиохийскому, сколько Люсьене де Рошфор. Что касается нурманских рыцарей, то о них разговора вообще не было.

– Бове не нурман, он провансалец, – поправил графа Шелон.

– Какое мне дело до этого негодяя! – в ярости хлопнул ладонью по столу Рошфор, но тут же спохватился и попытался овладеть собой. – Что привело тебя ко мне?

– Адам отказался назвать время приезда шевалье де Гранье в аббатство.

– Почему? – нахмурился Пьер.

– По-моему, он что-то заподозрил.

– А какое мне дело до его подозрений, – вновь вскипел Рошфор, и от прихлынувшей, видимо, злости едва не разорвал гусиным пером лист бумаги, стоившей, между прочим, баснословных денег. Перо скрипело так долго, что Гишар, начал терять терпение. В конце концов, граф мог бы передать свое недовольство аббату на словах.

– Рене разговаривал с Жаком Флеши, в доме которого остановился Гранье. Паук утверждает, что денег у благородного Этьена столько, что хватит на выкуп замка с избытком. По-моему, Флеши догадался, что мы расспрашиваем его неспроста.

– А зачем Рене вообще отправился к ростовщику?

– Вообще-то Жак торговец, – оскалил зубы Гишар. – А если и дает кому-то в долг, то только из дружеского расположения. Что же касается твоего младшего брата, то ты ведь сам, благородный Пьер, поручил ему узнать, какими средствами располагает Гранье.

– Ты мне лучше скажи, сколько денег должен Рене этому негодяю?

– Много, – вздохнул Шелон.

– Так передай своему распутному дружку, что я больше не намерен оплачивать его долги.

– Ты ему уже об этом говорил, благородный Пьер, – напомнил забывчивому графу Гишар. – Рене внял твоему совету.

– Тем лучше, – прошипел Рошфор и бросил исписанную мелким почерком бумагу на стол: – Передашь эту бумагу, аббату. Здесь перечислены все его прегрешения. Видимо, он о них забыл. К сожалению, у некоторых людей очень плохая память.

У благородного Гишара с памятью все было в порядке, а потому он сунул за пояс письмо, не читая. О грехах аббата он знал не меньше благородного Пьера. К сожалению, плоть слаба не только у мирян, но и у клириков. А преподобный Адам на свою беду родился сластолюбцем. Замок Гранье, который аббат широким жестом подарил своему родственнику, стал местом отдохновения не только для греховодника Адама, но и для монахов святой обители, не сумевших перебороть плотских искушений. В этот раз Шелон не сомневался, что получит от своего родственника исчерпывающие ответы на все интересующие его вопросы.


Трудно сказать, почему Этьен де Гранье решил отправиться в Сен-Жерменское аббатство на исходе дня. Возможно, не хотел привлекать к себе внимание. Все-таки количество серебра, которое он собирался пересыпать в казну монашеской обители, могло поразить воображение даже далеко не бедных людей. Во всяком случае, благородный Рене, всегда испытывающий острый недостаток в средствах, места себе не находил, проклиная удачу, которая всегда выпадает на долю тех, кто менее всего этого достоин.

– Успокойся, – посоветовал ему Шелон, которому надоели причитания сердечного друга.

– Я потерял невесту, Гишар, я потерял ее приданное, я должен Жаку Флеши триста серебряных марок, а ты предлагаешь мне спокойно взирать, как жалкий глупец прибирает к рукам наше с тобой скромное жилище.

Замок Гранье, построенный пятьдесят лет тому назад, отличался высотой и крепостью стен. Здесь не было паласа, зато был квадратный донжон, высотой в двадцать метров, с разбирающейся крышей, где можно было поместить катапульту для устрашения врагов. Замок располагался на искусственном холме, окруженном глубоким рвом, заполненным водой даже в эту жаркую пору. Надежное убежище, что там не говори. Шелон душой прикипел к чужому гнезду и не собирался с ним расставаться.

– Зачем тебе невеста, Рене, а уж тем более жена? – покосился на красавчика ревнивый Гишар.

– Речь идет о приданном, – спохватился Рене. – Должен же я расплатиться с негодяем Флеши, иначе мне придется отдать ему все владения, доставшиеся мне от матери.

– Расплатишься, – холодно бросил Шелон. – Сегодня же ты отвезешь серебро Жаку.

– Уже сегодня? – ужаснулся Рене. – А почему Жаку? Мы могли бы спрятать деньги здесь, в замке.

– Замок могут обыскать, – поморщился Шелон. – Мы и так здорово рискуем. А Жак нас до сих пор ни разу не подводил.

У нежного Рене, кроме целого соцветия пороков, был к тому же еще один существенный недостаток. Он отчаянно трусил перед каждым кровавым делом, в котором собирался участвовать. Зато стоило ему только обнажить меч, и он являл собой пример холодного и безжалостного бойца, повергая жестокостью в оторопь своего далеко не мягкосердечного друга.

– Пора! – произнес Шелон, решительно поднимаясь с лавки.

– А людей у нас хватит? – забеспокоился Рене.

– По-твоему, двадцати человек мало? – удивился Гишар. – У Этьена всего четыре сержанта.

– Он может прихватить кого-нибудь из рыцарей. Ну, хотя бы провансальца.

– О Ролане де Бове позаботится Люсьена, – криво усмехнулся Гишар. – Твоя прелестная племянница пообещала мне, что эту ночь он проведет в ее объятиях.

– Стерва! – произнес с некоторым запозданием Рене, когда разбойная ватага уже покинула замок.

– Не судите да не судимы будете, – повторил Шелон любимую присказку аббата Адама. – Хотя странно, конечно, что в этом мире есть немало людей, находящих приятность в общении с женщинами. А ведь христианская церковь недаром называет их сосудом мерзости. Как ты думаешь, Рене?

– Если бы я думал иначе, дорогой Гишар, то не сжимал бы сейчас с таким душевным трепетом твою руку и не искал бы в тебе опору на жизненном пути.

– Проверь лучше арбалет, – посоветовал Гишар голосом, севшим от переживаний. – Сейчас не время для нежностей.

Глава 10 Божий суд.

Весть о гибели Этьена Гранье и четырех его сержантов под стенами аббатства Сен-Жермен повергла в изумление и ужас весь Париж. Король Филипп не был в этом ряду исключением, но кроме изумления он испытал еще и прилив ярости. Ибо преступление свершилось на его землях, всего в нескольких милях от столицы. Расследование Филипп поручил Пьеру де Рошфору, чем вызвал скептическую ухмылку на губах графа Горланда. Боэмунд Антиохийский, присутствовавший при обсуждении жуткого убийства, скепсис благородного Эсташа оценил и обратился к нему за разъяснениями. Однако сделал он это вне стен королевского замка, когда графы Антиохийский и Горландский ехали верхом по узким улочкам Парижа. Столица Франции хоть и уступала размерами Антиохии, не говоря уже о Константинополе и Риме, все-таки представляла собой довольно бойкий город, с населением никак не менее тридцати тысяч человек. А кроме города, обнесенного стеной, имелись еще и предместья, население которых не уступало по численности городским обывателям. Улицы Парижа хоть и были вымощены камнем, но не блистали чистотой. А запах из сточных канав, проложенных по обочинам дороги, мог испортить аппетит даже очень непривередливому человеку. Однако Боэмунд, увлеченный разговором с интересным собеседником, не замечал ни парижских недостатков, ни городских достопримечательностей, которые тоже имелись. И едва ли не главной из них была ратуша, построенная еще во времена римского владычества.

– Ты, кажется, не веришь в способность благородного Пьера де Рошфора, найти убийц благородного Этьена?

– Замок Гранье до сих пор находится в руках Гишара де Шелона, одного из самых преданных Рошфору людей. И если король поручил расследование этого дела благородному Пьеру, то это означает только одно – Филипп не хочет, чтобы правда о преступлении всплыла наружу.

– Почему? – нахмурился Боэмунд.

– Если в Риме узнают, что крестоносца убили люди из ближайшего окружения короля Франции, то это вряд ли понравится папе Пасхалию. Кроме того, в убийстве почти наверняка замешан аббат Сен-Жерменский, а Филипп очень дорожит преподобным Адамом, оказавшим ему, к слову, немало услуг. Мой тебе совет, благородный Боэмунд, если ты не хочешь поссориться с королем, то принимай все, как есть. Рошфор найдет людей, на которых можно будет свалить вину за преступление. Их повесят, в назидание другим. И на этом все закончится.

– Бедный Этьен, – покачал головой Боэмунд, проявляя не свойственную ему сентиментальность, – пройти долгий кровавый путь от Константинополя до Иерусалима, принять участи в добром десятке крупных сражений и пасть под стенами Парижа на родной земле. Но хотя бы замок его вдове и наследнику возвратят?

– У тебя есть деньги, благородный Боэмунд, чтобы возместить аббатству понесенные убытки?

– Увы, благородный Эсташ, я не могу тратить золото, с таким трудом собранное для святого дела, – вздохнул граф Антиохийский.

– Наверное, это к лучшему, – мрачно кивнул Горланд. – Вдове Этьена не удержать замок в окружении столь многочисленных врагов. Люди, убившие шевалье де Гранье, не станут церемониться с вдовой и ее малолетним сыном.

В покоях, отведенных гостю заботливым графом де Рошфором, Боэмунда поджидал Ролан де Бове. Судя по всему, он уже знал о смерти старого знакомого и был полон праведного гнева. Зачем липовому провансальцу, связанному с исмаилитами, понадобилась эта поездка в Европу, граф Антиохийский мог только догадываться. Официально он, по просьбе барона де Руси, сопровождал еще не оправившегося от ран шевалье де Гранье и его семью. Между делом Ролан свел Боэмунда с несколькими богатыми людьми, снабдившими крестоносца деньгами под весьма сносный процент. Скорее всего, эти люди числились еретиками, но графа Антиохийского вопросы веры не слишком волновали. Его замыслы стоили того, чтобы не считаться с подобными мелочами.

– Мне очень жаль, благородный Ролан, но здесь во Франции я только гость и не в моей власти наказать виновных. Конечно, ты можешь обратиться с жалобой к королю Филиппу, но, по мнению очень осведомленных людей, это ни к чему хорошему не приведет.

Боэмунд залпом осушил кубок и, не отходя от столика, пересказал шевалье свой разговор с графом Горландом.

– Благородный Эсташ враг Рошфора? – спросил Ролан.

– Смертельный враг, – охотно подтвердил Боэмунд. – Ты можешь сам обратиться к нему за разъяснениями, думаю, граф их тебе охотно даст.

– Спасибо за добрый совет, – холодно бросил шевалье де Бове и, круто развернувшись на пятках, вышел. Нурману ничего другого не оставалось, как сокрушенно покачать ему вслед головой. За время долгого совместного путешествия граф Антиохийский успел приметить, что провансалец неравнодушен к благородной Эмилии. Однако, к чести Ролана, он не предпринимал никаких попыток, чтобы соблазнить жену доброго знакомого. Похвальное поведение, что и говорить. Тем более что шевалье де Бове отнюдь не чурался женщин, и нынешнюю ночь он провел в объятиях прекрасной Люсьены, невесты несчастного Людовика, ставшего рогоносцем еще до свадьбы. Дабы завоевать расположение будущего родственника, Боэмунд сегодня поутру намекнул наследнику престола на недостойное поведение его невесты. Людовик по этому поводу не огорчился, скорее уж наоборот – обрадовался:

– А ты не мог бы, благородный Боэмунд, рассказать об этом моему отцу.

– Мне не хотелось бы бросать тень на твою невесту, – пошел было на попятную граф.

– А если я тебя об этом попрошу?

– Всегда к твоим услугам, благородный Людовик.

Сыну Филиппа явно не нравилась дочь Пьера де Рошфора. Боэмунд, присмотревшись к Люсьене попристальней, пришел к выводу, что его будущий шурин прав в своем неприятии этой любвеобильной дамы. Из таких женщин как Люсьена иногда получаются хорошие любовницы, но ждать, что она станет для кого-то верной женою, было верхом наивности.


Мэтр Жак Флеши пребывал в приподнятом настроении. День и предшествующая ему ночь получились на редкость удачными. И почтенный Жак очень надеялся, что удача, раз улыбнувшись ему, не покинет его и в будущем. Настроение Флеши не испортил даже неприятный разговор с вдовой шевалье де Гранье, напомнившей почтенному торговцу о деньгах, якобы отданных ему благородным Этьеном на хранение. Разумеется, Жак с порога отмел все претензии настырной дамы, выразив удивление и даже возмущение ее настойчивостью. Благородная Эмилия обещала пожаловаться благородному Филиппу, но Флеши только посмеялся над ее простодушием. Имея таких покровителей как граф Рошфор и его братья, можно не бояться гнева короля.

На вломившегося в его покои шевалье Жак глянул с легким презрением, хотя, разумеется, отвесил гостю низкий поклон. Сомнений на счет целей визита у него не было – очередной вертопрах, промотавшийся до нитки и готовый пообещать любые проценты за горсть серебра.

– Увы, благородный шевалье, наша святая матерь церковь запрещает давать деньги под проценты, – развел руками Жак в ответ на еще не высказанную просьбу.

– Церковь запрещает обижать вдов и сирот, но, к сожалению, далеко не все следуют ее наставлениям.

По выговору Флеши определил в госте провансальца, а потому насторожился – среди южан порою попадаются редкостные негодяи. Впрочем, охотников до чужого добра и на севере хватает. Но почтенный Жак не настолько прост, чтобы его смог запугать двадцатилетний щенок даже самых благороднейших кровей.

– Ты родственник шевалье де Гранье?

– Брат по оружию. Мы вместе взбирались на стены Иерусалима.

– Какая беда, – скорчил скорбную мину Флеши. – Благородный Этьен, честнейшей души человек, верил мне как самому себе.

– И напрасно, – холодно бросил гость, без спроса присаживаясь к столу. – Большего негодяя, чем ты, Жак, трудно себя представить. Где деньги?

– Я уже все тебе сказал, шевалье, и мне не хочется повторяться.

– Ты ведь катар, Флеши, какое тебе дело до мнения церкви.

Нельзя сказать, что почтенный Жак струсил, но беспокойство все-таки почувствовал. Этот незнакомый Флеши шевалье оказался на редкость осведомленным человеком. При стесненных обстоятельствах провансалец мог попортить немало крови почтенному купцу. Следовало вытянуть у него как можно больше сведений, а потом сообщить о неразумных претензиях смазливого юнца Шелону. Благородный Гишар всегда готов за небольшую плату избавить занятого человека от докучливых просителей.

– Я не стану взыскивать с тебя, Флеши, если ты сейчас же вернешь мне двести пятьдесят марок серебром, данные тебе благородным Этьеном на хранение.

– Если это шутка, шевалье, то очень неудачная, – пожал плечами купец.

– Ты, видимо, не узнал меня, Жак, – усмехнулся шевалье. – Что, впрочем, неудивительно. Десять лет – большой срок.

Провансалец протянул Флеши руку, украшенную золотыми перстнями. Один из них был Жаку очень хорошо знаком, более того, он поверг торговца в ужас, и Флеши далеко не сразу смог прошептать одеревеневшими губами:

– Уруслан Кахини! Давненько я тебя не видел, мой мальчик.

– Зови меня Роланом де Бове, старик.

– Как прикажешь, – растерянно произнес Флеши.

– Шейх Гассан напоминает тебе о взятых на себя обязательствах, Жак. И это последнее предупреждение.

– Но… – начал было катар.

– Пять тысяч марок серебром, – холодно бросил безжалостный федави, глядя на струхнувшего хозяина темными как омут глазами. – Я даю тебе два месяца, Жак, в память о былых хороших отношениях. Но если деньги не поступят в срок, пеняй на себя.

– Но это очень большая сумма, – испуганно пролепетал Флеши. – Мне ее не собрать.

– Жаль, – ласково улыбнулся хозяину гость. – Не хотелось бы потерять старого доброго знакомого, друга моего любимого дяди.

– Я верну долг, – глухо проговорил Флеши, отводя глаза.

– А куда ты денешься, – криво усмехнулся шевалье. – Пять тысяч мне и двести пятьдесят марок благородной Эвелине де Гранье.

Хорошее настроение почтенного Жака улетучилось с такой быстротой, словно его никогда не было. Но если по поводу возвращения пяти тысяч еще можно было строить какие-то планы, то двести пятьдесят марок следовало отдать как можно быстрее, дабы не гневить судьбу и грозного племянника даиса Кахини. Флеши был слишком искушенным человеком, чтобы питать иллюзии по поводу добродушия ассасина.

– И еще одна просьба у меня к тебе, Жак, – сказал Ролан, быстро пересчитывая высыпанные перед ним на стол монеты. – Мне нужны имена убийц благородного Этьена.

– Чего же проще, – желчно усмехнулся Флеши. – Гранье убили Гишар де Шелон и Рене де Рошфор.

– Спасибо, Жак, – спокойно сказал Ролан, поднимаясь с лавки. – Ты преданный друг.

Благородная Эмилия была настолько потрясена свалившимся на нее горем, что даже не взглянула на мешок, принесенный шевалье де Бове. Испуганный мальчик лет пяти жался к ноге матери и смотрел на вошедшего дядю испуганным волчонком. Ролан уже успел выразить соболезнование вдове Этьена, и теперь ему ничего не оставалось другого, как только молчать. Заговорила Эмилия, с трудом пересиливая боль:

– Король Филипп обещал наказать виновных в убийстве моего мужа, но он ничего не сделает, Ролан. Граф Антиохийский дал мне сто марок серебром, но этого слишком мало, чтобы выкупить замок. Со смертью Этьена, моя жизнь кончена, но я должна позаботиться о сыне.

– Тебе только тридцать лет, благородная Эмилия, – сказал Ролан. – В твои годы рано думать о смерти.

Эмилия бросила на шевалье почти испуганный взгляд. Ей этот человек нравился. Однажды она едва не отдалась ему во время болезни Этьена, но это была всего лишь минутная слабость. Шевалье случайно застал ее обнаженной в бане замка Русильон, и им обоим пришлось пересиливать внезапно вспыхнувшую страсть. С тех пор они стали друзьями.

– Я не король, благородная Эмилия, – сказал глухо Ролан, отводя глаза от заплаканного лица, – но я верну твоему сыну замок Гранье и накажу убийц твоего мужа.

– Не надо, шевалье, – прокричала ему в спину Эмилия. – Я не хочу крови!

Бове не обернулся. Дверь за ним закрылась почти бесшумно. Эмилия рухнула на скамью и прикрыла лицо руками. В эту минуту ей хотелось умереть, но голос сына заставил ее очнуться и отереть слезы с лица.

– Он сдержит слово? – не по детски строго спросил пятилетний Этьен.

– Да, – вымолвила Эмилия. – Он – крестоносец, такой же, как твой покойный отец.


Благородный Эсташ вел непринужденную беседу с маленькой кокеткой Сесилией, когда его окликнул Ролан де Бове. Благородный Боэмунд вскольз упомянул о провансальце и попросил Горланда оказать ему содействие. В чем будет состоять это содействие, нурман не сказал, но граф был слишком искушенным в интригах человеком, чтобы не догадаться о намерениях провансальца. Благородный Эсташ не верил, что этот молодой человек способен всерьез противостоять Рошфорам, скорее, он был уверен в обратном – Рошфоры навечно успокоят самоуверенного молодца. Впрочем, и такой оборот событий будет на руку благородному Эсташу. Убийство уже двух крестоносцев вряд ли сойдет Рошфорам с рук, даже если их вину не удастся доказать. В конце концов, королю Филиппу особых доказательств не требуется, он и сейчас знает, кому помешал благородный Этьен де Гранье.

– Какой красивый дядя, – задумчиво произнесла Сесилия. – Как ты думаешь, он согласится быть моим женихом?

Младшей дочери короля Филиппа и благородной Бертрады недавно исполнилось восемь лет. Возраст для брака не слишком подходящий, о чем ей и напомнил благородный Эсташ.

– А потом, ты еще вчера клялась в любви мне, благородная госпожа.

– Какие пустяки, Эсташ, – поджала губки Сесилия. – Мы же старые друзья. К тому же он крестоносец. Недавно приор Сегюр сказал, что мы должны любить тех, кто проливал кровь за веру.

– Боюсь, что падре имел в виду любовь духовную, а не плотскую, – с трудом удержался Горланд от смеха.

– Что не помешало Констанции стать невестой Боэмунда, – фыркнула Сесилия и покинула развеселившегося Эсташа, не попрощавшись.

Ролан с удивлением посмотрел ей вслед и перевел глаза на улыбающегося Горланда:

– Мне назвали два имени, граф, и я хочу быть уверен в том, что меня не обманули.

– Убийцы благородного Этьена по-прежнему живут в его замки и, насколько я знаю, не собираются покидать свое убежище в ближайшее время, – спокойно произнес Эсташ.

– Спасибо, граф, – кивнул шевалье. – Я не забуду об оказанной тобой услуге.

Пока граф провожал глазами странного шевалье, уверенно шествующего по двору королевского замка, к нему подошел благородный Боэмунд. По случаю жары, граф был облачен только в котту до колен и блио из тончайшего венецианского полотна голубого цвета.

– У меня такое чувство, что я только что вынес смертный приговор симпатичному мне человеку, – сказал парижанин нурману.

– Боюсь, что не одному, – вздохнул Боэмунд. – Если не хочешь опоздать в богоугодном деле, граф, можешь уже сейчас поставить свечи за упокой благородных Гишара и Рене.

– Шутишь? – удивился Горланд.

– Просто я видел этого молодца в деле, – сказал Боэмунд. – Мой тебе совет, благородный Эсташ, – никогда не становись Ролану де Бове поперек дороги. Искусству убивать его обучал сам дьявол. Или кто-то из его ближайших подручных.


В замке Гранье весь день ждали неприятностей. Благородный Рене, с редким, к слову, хладнокровием всадивший болт в глаз крестоносца, пребывал в нервическом состоянии до тех пор, пока не приехал посланец от старшего брата. Прочитав письмо, написанное твердой рукой благородного Пьера, Рене захохотал. А Гишар де Шелон вздохнул с облегчением. Было бы очень жаль, если бы столь успешно проведенная компания, не принесла бы желанные плоды. Конечно, граф де Рошфор найдет убийц Этьена, но в их число уже никогда не попадут ни благородные Гишар и Рене, ни их веселые приятели.

– Зови всех к столу, – радушно махнул рукой Шелон сенешалю Энгеррану.

Благородный Энгерран хоть и не участвовал в кровавом побоище, устроенном под стенами аббатства, но, будучи горячим приверженцем Пьера де Рошфора, от души переживал за исход дела. Сержанты благородного Гишара, узнав о приглашении на пир, разразились одобрительными возгласами. Надо отдать должное Шелону, он умел подбирать людей. Таких головорезов, способных на любое самое страшное преступление, даже в воровских притонах найдешь далеко не сразу. Тем не менее, службу сержанты знали. Благородный Гишар поддерживал дисциплину среди своих головорезов железной рукой, но и платил за службу щедро, надо отдать ему должное. А уж если сажал рядом с собой за стол, то поил и кормил до отвала. Нападения на замок сенешаль не боялся. Да и кому придет в голову потревожить волка в его логове? Однако пир пиром, а служба должна идти своим чередом. Четверо из двадцати пяти сержантов замка Гранье и днем и ночью находились на стенах. Смену караула Энгерран всегда производил лично. Сержанты хоть и ворчали порой по поводу излишней щепетильности сенешаля, но никому из них даже в голову не пришло бы, оспаривать его приказ. Смирились с неизбежным и те сержанты, которым предстояло именно сейчас сменить своих товарищей. Впрочем, пир в замке Гранье обычно продолжался всю ночь, а потому и у новых караульных оставалась возможность в свою очередь упиться вином благородного Гишара.

– А как же женщины? – спросил у сенешаля лотарингец Арно, большой мастер пыточных дел, коему Шелон нередко доверял развязывать языки самым упорным своим жертвам. Длиннорукий и узколобый Арно не блистал красотою, что не мешало ему пользоваться успехом у гулящих девок, коими замок Гранье обычно был полон под завязку. Однако накануне серьезного дела благородный Гишар приказал удалить из замка всех женщин, дабы потом не пришлось расплачиваться за их болтливость. Шевалье де Шелон, надо отдать ему должное, всегда проявлял осторожность в сомнительных делах, поручаемых ему графом де Рошфором. И, наверное, поэтому ему сходило с рук то, за что менее предусмотрительному человеку грозила веревка.

– Женщин привезут завтра, – бросил через плечо Энгерран. – Успеете еще натешиться.

В приворотной башне было тихо как в склепе, что не удивило, а уж скорее огорчило сенешаля. Более сонливого человека, чем Лысый Жан благородному Энгеррану встречать еще не доводилось. Этот урод вечно попадал в разные истории, и пришла, видимо, пора наказать лентяя по всей строгости.

– Эй, плешивый, – заорал в полный голос Арно, желая, видимо, спасти товарища от очередной выволочки.

Плешивый сидел на полу, опершись спиной о поворотное колесо, и отнюдь не торопился откликаться на бодрый зов. К сожалению, длиннорукий Арно не сразу понял, что его ленивый приятель заснул навечно, и это недомыслие стоило ему жизни. Нож, внезапно вылетевший из темноты, пробил шею словоохотливого сержанта. За спиной у сенешаля захрипел еще один из его подручных. Хрип был предсмертный, это Энгерран понял сразу, а потому поспешно обнажил меч. Врага он пока не видел, зато услышал голос толстого Гиберта:

– Да вот же он.

Эти слова стали последними в жизни неповоротливого алемана, и он рухнул на каменные плиты с перерубленным горлом. Самое страшное, что сенешаль слышал свист клинка рассекающего воздух, но по-прежнему не видел убийцу.

– Факел зажги! – крикнул он последнему своему уцелевшему подручному, но опоздал с приказом. Сержант был убит раньше, чем успел рассеять темноту. Лысый Жан, похоже, экономил масло, а возможно просто забыл наполнить светильник, и сейчас спасительный для Энгеррана огонек грозил вот-вот угаснуть. Сенешал среагировал на шорох, но промахнулся, а вновь занести меч для удара ему уже не дали. Кривой клинок, увиденный Энгерраном в последнее мгновение своей земной жизни, с хрустом вошел в его грудь, прикрытую в этот раз только гамбезоном.

Первым хватился сенешаля благородный Рено. Он хоть и выпил изрядную толику вина, но из разума, в отличие от многих еще не вышел. Однако два сержанта, посланные за забывчивым сенешалем один за другим, так и не вернулись к столу, заставленному вином и блюдами с говядиной и дичью. Зато в зал ворвался повар Тома с лицом, перекошенным от ужаса, и завопил дурным голосом:

– Крестоносец восстал из гроба!

Кроме поварских способностей Тома обладал еще и навыками мясника, которые частенько применял не только при разделке свиных и телячьих туш. Робостью сердца он вроде бы тоже не страдал. И, тем не менее, повар был напуган настолько, что не смог сразу связно ответить на вопрос, прозвучавший из уст трезвеющего на глазах шевалье де Шелона:

– Какого черта?!

– Он убил их всех, – взвизгнул Тома. – Весь замок завален трупами.

Несмотря на полумрак, царивший в огромном зале, Рене все-таки определил, что за пиршественным столом сейчас сидят всего шестеро – он сам, благородный Гишар и четыре захмелевших сержанта. Куда подевались остальные, он не имел ни малейшего понятия. Уйти сержанты могли по нужде, но почему они не вернулись к столу, заставленному превосходным вином? Такого прежде за бравыми молодцами не водилось!

Первым привидение увидел повар, но крик застрял у него в глотке. Тома рухнул на пол и пополз на четвереньках к столу, тихонько блея от ужаса. Это чудесное превращение отважного головореза в смирного барана произвело на Рене столь сильное впечатление, что он так и застыл с куском у рта, оторопело глядя на проступающую в проеме дверей фигуру, облаченную в белое рыцарское сюрко с кроваво-красным крестом на плече. Два сержанта, бросившиеся от стола к пришельцу с обнаженными мечами, рухнули на каменные плиты раньше, чем молодой Рошфор успел перевести дух. Гишар де Шелон оказался куда расторопнее своего сердечного друга, его секира птицей взлетела над головой крестоносца, но сокрушительного удара у отважного шевалье почему-то не получилось. Благородный Гишар застыл в неловкой позе, похоже он с разбега наткнулся на острое жало, впившееся ему в живот. Секиру, вырванную из рук умирающего Шелона, крестоносец метнул в ближайшего сержанта, уже успевшего обнажить меч. А его товарищу он сломал позвонки ударом могучего кулака в отвисшую челюсть.

– Ты не Этьен! – только и сумел вымолвить Рене, когда незнакомец присел к столу.

– Ты писать умеешь, Рошфор? – неожиданно спросил пришелец, сверля перепуганного шевалье горячими как раскаленные угли глазами.

– Умею, – икнул побелевший от ужаса Рене.

– Самое время для тебя облегчить душу.


Приор Сегюр, обычно ночевал в монастыре, но ныне он поддался на уговоры благородного Людовика и задержался в его покоях. Старший сын и наследник Филиппа не чурался учения, но его познания в греческом оставляли желать лучшего, и приору пришлось немало с ним помучиться, прежде чем принц усвоил премудрости чужого языка.

Заснул Сегюр почти сразу, как только добрался до ложа, а ближе к утру ему приснился кошмар. Во всяком случае, именно так показалось монаху, когда он вдруг узрел белую фигуру у своего ложа. Впрочем, кошмар прервался так и не начавшись, оставив после себя лишь легкое чувство беспокойства. Это беспокойство переросло в изумление, когда Сегюр утром обнаружил у изголовья лист бумаги. Изумление сменилось ужасом, когда он ознакомился с содержанием письма.

Бледный вид приора обеспокоил Людовика, который поспешил к нему навстречу с кубком в руке. Обычно Сегюр пил мало, но в этот раз он осушил вместительную посудину до дна.

– Прочти, – глухо сказал молодой приор, падая на лавку.

Людовик долго изучал лист, исписанный с двух сторон двумя разными почерками. Первый он узнал сразу, второй был ему неизвестен. Правда, внизу стояла подпись – Рене де Рошфор.

– Но зачем ему это понадобилось? – спросил потрясенный Людовик, и его круглое, почти мальчишеское лицо покрылось мелкими капельками пота.

– Убивать?

– Нет, – покачал головой принц. – Описывать убийство.

– Вероятно, кто-то настойчиво попросил благородного Рене об этой услуге.

– Я должен показать бумагу отцу, – нерешительно сказал Людовик. – Как она к тебе попала?

– Ночью я видел человека в спальне, но он исчез так быстро, словно был всего лишь видением. Я успел разглядеть крест на его плече и запомнил взгляд, который он на меня бросил. Будет лучше, Людовик, если в этот раз я пойду с тобой. Уж слишком страшные дела творятся у нас в округе.

Король Франции, занятый важным разговором с епископом Бертольдом Парижским, бросил на вошедшего сына недовольный взгляд. А когда благородный Филипп узрел в своих покоях приора Сегюра, он с большим трудом удержался от ругательства. Этого юного моралиста и святошу Филипп терпеть не мог, хотя отдавал должное его уму и образованности. Король непременно выставил бы Сегюра за порог, если бы не присутствие епископа Бертольда.

– Дело настолько важное, – сказал Людовик, протягивая отцу лист бумаги, – что мы с Сегюром решили сразу же обратиться к тебе.

Филипп был близорук, но крупный почерк своего старого друга он разобрал без труда и бросил сердитый взгляд на сына:

– Я сам поручил благородному Пьеру, разобраться в обстоятельствах гибели шевалье де Гранье и наказать виновных.

– Из текста на другой стороне, государь, ты поймешь, как погиб благородный Этьен.

– Прочти ты, – протянул Филипп бумагу стоявшему рядом Бертольду.

Епископ Парижский обладал, несмотря на преклонный возраст, прекрасным зрением и хорошо поставленным голосом. К сожалению, он далеко не сразу проник в смысл читаемого и опомнился только тогда, когда огласил вслух подпись.

– Это оговор! – бросил король Филипп злобный взгляд на приора Сегюра. – Я думаю, Рене сумеет оправдаться.

Увы, Филипп поторопился с выводами и разочаровал его не кто иной, как благородный Пьер, ворвавшийся в покои короля без разрешения. Обозленный Филипп уже собрался сделать старому другу замечание, но, взглянув на Рошфора, умолк. Таким благородного Пьера королю видеть еще не доводилось. Епископу Парижскому тоже. Видимо поэтому два почтенных мужа не сразу сообразили, о чем им толкует новый посетитель.

– Рене убит! – ужаснулся король. – Бедный мальчик.

– Убит не только мой брат, – прохрипел Рошфор, – убиты все обитатели замка Гранье. Все до одного! Я не поверил собственным глазам, государь. Это мог сделать только граф Горланд, больше некому. Незнакомого человека в замок бы не пустили.

Король Филипп был потрясен. В воздухе отчетливо запахло междоусобицей. Две враждующие партии вполне могли сойтись на улицах Парижа с оружием в руках, похоронив при этом и самого Филиппа, и его раздираемое противоречиями королевство. Осознав это, король сдержал ярость, рвущуюся из груди.

– Ты знаешь, как я отношусь к тебе, Пьер, – сказал Филипп почти ласково. – Если граф Горланд виновен, он будет жестоко наказан. Клянусь Богом. Но я не могу покарать невиновного человека. Мне нужны доказательства.

– Я предлагаю назначить третейским судьей, благородного Боэмунда, – поспешил на помощь королю епископ Парижский. – Он человек посторонний. Его мнению можно доверять.

– Пожалуй, – задумчиво проговорил Филипп. – Ты что думаешь по этому поводу, благородный Пьер?

– Согласен, – отозвался после некоторого раздумья Рошфор. – Но пусть нурман возьмет с собой Сегюра.

Выбор благородного Пьера мог показаться странным только на первый взгляд. Сегюр к Рошфорам относился враждебно, но это был честнейший человек, слову которого верили все. И если Горланд действительно повинен в чудовищной резне, то у приора хватит мужества сказать ему об этом прямо в лицо.

– Быть по сему, – торжественно произнес Филипп. – Скажите благородному Боэмунду, что я жду его для серьезного разговора.

Благородный Пьер вернулся в свой дворец слегка успокоенным. Каким бы хитрецом не был нурман, но он не станет отрицать очевидного, из опасений рассориться с королем Филиппом. А в вине Горланда граф практически не сомневался. Ни в Париже, ни во всей Франции у Рошфоров просто не было более лютого врага. Но если бы еще вчера Пьеру сказали, что благородный Эсташ способен на такое безумство, он рассмеялся бы этому человеку в лицо. К сожалению, Рошфор не мог не верить собственным глазам, в которых до сих пор стояло перекошенное от ужаса лицо несчастного Рене. Младшему брату всесильного Рошфора свернули шею, словно паршивому куренку.

– Люди собраны? – спросил Пьер у Гийома, сидевшего с потерянным видом у стола.

– Война? – вопросительно глянул средний брат на старшего.

– Суд, – коротко бросил Пьер. – Пока королевский, но я не исключаю суда божьего. В любом случае я сделаю все, чтобы отомстить Горланду за смерть Рене.

– А если благородный Эсташ здесь совершенно не при чем? – спросил Гийом, пряча глаза от брата.

– Уж не хочешь ли ты сказать, что это – божья кара?! – побурел от гнева Пьер.

– Я хочу, чтобы ты выслушал Жака Флеши, – вздохнул Гийом. – Мне кажется, это важно.

Парижский торговец, человек ловкий и отнюдь не трусливый, выглядел так, словно заглянул в двери ада. Почтенный Жак уже успел побеседовать с сержантами Рошфора, побывавшими этим утром в замке Гранье, но выводы, которые он сделал из услышанного, кардинально расходились с выводами благородного Пьера.

– Их убил не Горланд, их убил Ролан де Бове.

Граф Рошфор пришел в ярость – за кого, собственно, его держит этот старый негодяй? Неужели он всерьез воображает, что благородный Пьер поверит в дурацкую байку о доблестном крестоносце, отомстившем за смерть своего друга! В замке Гранье убиты двадцать семь человек, а значит, нападающих было не менее сотни.

– Следов штурма мы не обнаружили, – холодно бросил Гийом.

– Их убили сонными!

– Нет, – покачал головой упрямый шевалье. – Возможно, они были пьяны, но не более того.

– По-твоему, один человек способен уничтожить целую шайку головорезов?!

– Этот способен, – вмешался в разговор братьев Флеши. – Он – федави. Его обучали владеть оружием лучшие мастера Востока.

– Откуда ты знаешь? – насторожился Пьер.

– Я был знаком с его дядей, Хусейном Кахини. Страшный человек. Я Ролана видел, когда он был совсем мальчиком. Эта секта, я имею в виду исмаилитов, использует убийства из-за угла для достижения своих целей. На Востоке их бояться все, включая басилевса Византии Алексея Комнина.

Рошфор не поверил Жаку, но сомнение в его сердце торговец заронил. Флеши с благородным Пьером связывали давние отношения, выгодные обоим. А потому врать и обелять Горланда ему, вроде бы, не было никакого резона. Тем не менее, торговец клялся и божился, что убийцей Гишара и Рене является не кто иной, как крестоносец Ролан де Бове. И ведь как связно излагает, сукин сын. Неужели Горланд его подкупил? Но для этого ему понадобилась бы изрядная сумма, ибо Флеши принадлежит к той породе людей, которые если и продаются, то за очень большие деньги. Впервые за этот день Рошфор усомнился в вине благородного Эсташа. Его сомнения усилились еще больше, когда вернувшийся из замка Гранье благородный Боэмунд представил королю единственного уцелевшего свидетеля. Повар Тома, которого Пьер хорошо знал и ценил не только за кулинарные изыски, явно тронулся умом. Ибо верить в то, что говорил этот безумец, Рошфор категорически отказывался. А Тома, между тем утверждал, что всех обитателей замка убил Этьен де Гранье, восставший из гроба. Благородные шевалье, собравшиеся на королевский суд, переглядывались и перешептывались. На пухлых губах графа Горланда застыла язвительная усмешка. Что там ни говори, а показания повара снимали с него все подозрения, зато бросали тень на репутацию благородного Пьера. Уж если мертвый восстает из гроба и начинает убивать людей, то вряд ли его карающий меч обрушивается на невинных.

– Повар просто сошел с ума! – вскричал Рошфор.

– Я это и сам вижу, благородный Пьер, – вздохнул Филипп. – Но что ты скажешь про это?

Надеюсь, почерк младшего брата ты еще не забыл?

Рошфор, скрепя сердце, вынужден был признать, что письмо написано рукой брата, но несчастный Рене писал его под диктовку своего убийцы, а потому эти показания не должны приниматься к рассмотрению.

– Ты по-прежнему настаиваешь на виновности графа Горланда, благородный Пьер? – холодно спросил король.

– Нет, – твердо произнес Рошфор. – Надеюсь, благородный Эсташ простит мою горячность, вызванную тяжкими для меня обстоятельствами. Я обвиняю совсем другого человека, а зовут его – Ролан де Бове.

Филипп удивленно посмотрел на епископа Парижского, тот в недоумении развел руками, но все-таки счел нужным прийти на помощь королю:

– Но почему, благородный Пьер?

– Этот человек, я имею в виду Ролана де Бове, влюблен в благородную Эмилию, жену, а теперь уже вдову Гранье. Убив благородного Этьена, он тем самым получал не только любимую женщину, но и замок.

Обвинения, выдвинутое графом Рошфором, против заезжего крестоносца произвели на присутствующих впечатление, но совсем не то, на которое рассчитывал Пьер. Ему не поверили. И, осознав это, Рошфор поспешил с разъяснениями:

– Он не тот, за кого себя выдает. Ролан де Бове член секты убийц, широко распространенной на Востоке. Этот человек самозванец!

Взоры всех присутствующих обратились на благородного Боэмунда, и тому ничего другого не оставалось, как высказать свое мнение по сути обвинений, выдвинутых против его хорошего знакомого:

– Ролан де Бове был произведен в рыцари графом Раймундом Тулузским на моих глазах, в присутствии епископа Адемара де Пюи, который благословил благородного Ролана на подвиги во славу Христа. При этом присутствовало несколько тысяч рыцарей и сержантов, и если кто-то сомневается в моих словах, он может обратиться к другим свидетелям.

Человек, которого только что обвинили в страшном преступлении, как раз в этот момент приблизился к помосту, на котором восседали в креслах король Филипп, епископ Парижский, благородный Людовик и аббат Сен-Жерменский. Этим людям предстояло вынести решение по очень сложному и запутанному делу. И именно к ним обратился Ролан де Бове:

– Я не убивал Этьена де Гранье. В тот вечер и ту ночь я находился в Париже, и тому есть свидетели.

– Это правда, – кивнул Боэмунд.

– Они сговорились! – крикнул в бешенстве Рошфор.

Граф Антиохийский положил руку на рукоять меча, и никто не осудил его за это. Рошфор явно зарвался. Обвинять в лжесвидетельстве благородного шевалье на глазах короля и епископа, это тяжкое преступление. Впрочем, Боэмунд сумел обуздать свой гнев и ответил хулителю с большим достоинством:

– Мне не хотелось бросать тень на репутацию девушки, но поскольку речь идет о спасении человеческой жизни, я вынужден это сделать. Ролан де Бове провел эту ночь в постели Люсьены де Рошфор, и это могут подтвердить мои рыцари и сержанты.

Удар был силен. Рошфор побурел от обиды и гнева, Людовик, считавшийся до сих пор счастливым женихом прекрасной Люсьены, побледнел и прошептал ругательство, вполне простительное в создавшейся ситуации. Епископ Парижский, сидевший рядом с наследником престола, сделал вид, что не расслышал характеристики, данной рассерженным Людовиком своей невесте, зато он поспешил с вердиктом, дабы хоть как-то снизить накал страстей:

– Я думаю, что обвинение в убийстве Гранье с благородного Ролана придется снять.

– Согласен, – процедил сквозь зубы Филипп и бросил на Боэмунда недобрый взгляд. В ответ граф Антиохийский недоуменно пожал плечами и вернулся на свое место.

Ситуация между тем вырисовывалась непростая. Этьен де Гранье не имел в Париже врагов. За почти десять лет его отсутствия все былые обиды, если они имелись, уже быльем поросли. Оставалось письмо, написанное перед смертью благородным Рене де Рошфором, где подробности убийства Гранье были расписаны столь яркими красками, что почти ни у кого не осталось сомнений в их истинности. Разумеется, шевалье из партии Рошфора с пеной у рта отстаивали невиновность благородных Гишара и Рене, сторонники Горланда и просто нейтральные лица скептически хмыкали. Практически никто не верил, что Ролан де Бове истребил всех обитателей замка Гранье. Ну не под силу это одному человеку, кем бы он там ни был. Оставался призрак, восставший из гроба, о котором твердил сумасшедший Тома.

– Но не могу же я обвинить в убийстве двадцати семи человек покойного Этьена де Гранье, – рассердился Филипп, отворачиваясь от непрошенных советчиков.

– Все в руках божьих, – воздел руки к потолку епископ Парижский. – Воля твоя, государь, но я считаю, что суд уже состоялся, и тебе остается только утвердить вынесенный небом приговор.

Предложение епископа многим показалось разумным. Доказать виновность Ролана де Бове не представлялось возможным. А убийцы шевалье де Гранье уже понесли заслуженное наказание. Здравый смысл подсказывал и королю, и всем присутствующим в зале шевалье, что на этом запутанном деле лучше поставить крест. Молчали даже сторонники графа Рошфора, и только сам благородный Пьер не желал складывать оружие.

– Я требую Божьего суда, – надменно произнес граф Рошфор, с ненавистью глядя на благородного Ролана.

– Я принимаю вызов, – холодно отозвался крестоносец. – Пусть небо скажет свое слово там, где молчат земные владыки.

Примирения сторон оказалось невозможным. Уж слишком серьезные обвинения стороны предъявляли друг другу. А потому король Филипп вынужден был дать согласие на судебный поединок, и назначал распорядителем предстоящего действа графов Антиохийского и Горландского. Интересы Рошфоров вызвался представлять благородный Гийом, одержимый жаждой мести за погибшего брата. Биться решено было пешими на мечах до смерти одного из противников. Место выбрали за городом, дабы не привлекать к этому и без того скандальному делу лишнего внимания. Король Филипп не пожелал присутствовать на судебном поединке, что многими было расценено как слабость. Впрочем, участие епископа Бертольда и аббата Адама являлось надежной гарантией того, что все правила будут соблюдены в точности, и результаты поединка не разойдутся с волей неба.

О смерти Гийома королю Филиппу сообщил сын Людовик. По его словам, все закончилось очень быстро. Рошфор считался опытным бойцом, но в этот раз ему достался очень искусный противник. Удар Ролана де Бове пришелся Гийому в голову. Стальной шлем несчастного Рошфора раскололся как гнилой орех. И епископу Парижскому ничего другого не оставалось, как произнести всеми ожидаемые слова «На все божья воля».

– Я могу считать свою помолвку с благородной Люсьеной расторгнутой? – спросил дрогнувшим голосом Людовик.

– Можешь, – поморщился Филипп и добавил после некоторого раздумья: – Бедный Пьер, он не переживет своего падения.

– Сесилия хочет выйти замуж за крестоносца, – сообщил отцу Людовик, явно желая оторвать его от горьких дум.

– Какого крестоносца? – удивился Филипп.

– А ей, похоже, все равно.

– Несносная девчонка, – покачал головой король и впервые улыбнулся за сегодняшний такой трудный день.

Часть 2 Слово даиса.

Глава 1 Игумен Даниил.

Визирь аль-Афдаль готовил поход на Иерусалим с большим тщанием. Дабы придать войне с крестоносцами религиозный и всеобщий характер он обратился к правителю Дамаска с предложением разделить с ним славу победы над неверными. Эмир Тугтекин, уже однажды пытавшийся укротить благородного Болдуина, охотно откликнулся на зов визиря и пообещал кроме пятисот тяжеловооруженных воинов еще и пять тысяч конных лучников. К сожалению, приготовления к войне заняли слишком много времени, и аль-Афдаль опасался, что Болдуин успеет собрать людей для отпора. Лазутчики визиря сообщали, что король Иерусалимский уже отправил гонцов к Раймунду Тулузскому, застрявшему под Триполи, и Танкреду, правившему ныне Антиохией в отсутствие дяди Боэмунда, вернувшегося, по слухам, в Европу. Дабы не допустить переброски нурманов и провансальцев морем, аль-Афдаль приказал флоту блокировать порт Яффы. Флот Фатимидов был настолько силен, что мог не опасаться встречи ни с пизанцами, ни с генуэзцами. Тугтекин Дамасский, прибывший в Аскалон во главе своих людей, был поражен и восхищен усилиями визиря, сумевшего собрать у стен крепости сорокатысячную армию, отлично снаряженную и готовую к любым неожиданностям. Видимо, аль-Афдаль еще не забыл о поражении пятилетний давности, когда Готфрид Бульонский разбил его мамелюков. В этот раз он не стал выжидать и двинул армию к Ромале сразу же, как только соединился с эмиром Тугтекином. Правитель Дамаска, уже перешагнувший рубеж сорокалетия и имевший опыт войны с крестоносцами, полагал, что местность вокруг Ромалы не слишком удобна для действий легкой конницы. И не стал скрывать своих сомнений от визиря. Аль-Афдаль, красивый рослый мужчина с густой седеющей бородой и вьющимися волосами, в ответ на слова Тугтекина кивнул головой:

– Болдуин тоже так считает, а потому и не ждет нас у Ромалы.

Визирь скользнул по лицу эмира насмешливыми карими глазами и обнажил в улыбке удивительно белые и ровные зубы. По прикидкам Тугтекина Аль-Афдалю уже исполнилось сорок, но выглядел он лет на пять моложе. Его не старила даже седина в бороде и волосах. Сам правитель Дамаска ни ростом, ни статью похвастаться не мог. Сын сельджукского бека и сирийки к сорока годам сильно раздался в талии и теперь с трудом держался в седле под палящим палестинским солнцем. Что же касается визиря, то он, похоже, не чувствовал жары, а на коне сидел так же уверено как и на ковре. А конь под аль-Афдалем был столь великолепных статей, что Тугтекин ему откровенно позавидовал. Едва ли не треть фатимидского войска, его самую боеспособную часть, составляли мамелюки, воины-рабы, еще мальчиками купленные на невольничьих рынках и прошедшие суровую подготовку. Более половины мамелюков были чернокожими суданцами, умевшими орудовать тяжелыми копьями не хуже крестоносцев. По слухам суданцы не слишком ладили со своими собратьями. Они и сейчас держались на особицу, косо поглядывая на белокожих славян и смуглых печенегов. В качестве наемников Фатимидам служили в основном курды, представители одного из самых воинственных племен Востока. Курды считались отличными наездниками, но их защитное снаряжение оставляло желать лучшего. Собственно арабы в войске Фатимидов оказались в меньшинстве. Это были в основном дружинники беков и эмиров, отправившихся в поход лишь в силу крайней необходимости и не особенно стремившихся к воинской славе. Зато беки составили визирю столь пышную и блестящую свиту, которой мог бы позавидовать любой земной владыка. Сельджуку Тугтекину, человеку далеко не бедному, никогда прежде не доводилось видеть панцирей, столь богато разукрашенных золотом и серебром. Словом, франкам будет чем поживиться на поле брани, если им удастся добраться до этих разукрашенных павлинов. Эмир Дамасский относился к воинскому искусству арабов с легкой долей презрения, но не он не мог не отдать должное умению и трудолюбию их ремесленников. Сам он не признавал никаких тканей кроме каирских, да и саблю ему сковали арабские кузнецы, правда, проживающие в родном для него Дамаске.

– Я решил изменить тактику, – поделился своими планами с эмиром визирь аль-Афдаль. – Прежде и мы, и суннитские атабеки бросали на франков легкую конницу, в надежде расстроить их ряды. В былые годы этот прием приносил нам успех. Мы несли большие потери, но неизменно выигрывали сражения. Я пришел к выводу, эмир, что против крестоносцев такой способ ведения войны не подходит. Я выставлю против них мамелюков и дружинников беков. Снаряжением они не уступят франкам и должны сдержать их удар. А тем временем ты, Тугтекин, обойдешь со своими туркменами конных крестоносцев, вырубишь начисто их пикинеров и арбалетчиков, а потом ударишь наступающим франкам в тыл. Видишь вон тот холм, справа от города? За ним ты и сосредоточишь пять тысяч конных лучников. Постарайся пробраться туда скрытно, чтобы тебя не заметили раньше времени дозорные крестоносцев.

В пикинерах у короля Болдуина служили в основном представители местных народностей, исповедующих христианство. Воевали они за плату и без большой охоты. Крестоносцы называли их на византийский манер туркополами и особого доверия к ним не питали. Эмир Дамасский нисколько не сомневался, что его конница без труда опрокинет пикинеров, численность которых вряд ли превышает пять-семь тысяч человек. Проблемы могли возникнуть с арбалетчиками, которые обычно располагались за спинами пикинеров, и оттуда вели прицельную стрельбу. Свой расчет Тугтекин строил на том, что ему удастся с первого же наскока разорвать пешую фалангу и истребить арбалетчиков раньше, чем они сумеют нанести существенный урон его легкой коннице. Конечно успех битвы во многом будет зависеть от того, сумеют ли мамелюки и арабские беки выдержать первый натиск крестоносной кавалерии. Ибо у рыцарей был один существенный недостаток, который очень успешно использовал покойный атабек Даншименд Мосульский в своей победоносной войне против франков. Если железной стене не удавалось с ходу опрокинуть противника, то рыцари постепенно теряли все свои преимущества, ибо их лошади не могли долго выдерживать тяжести всадников и часто падали без сил. Натиск крестоносцев ослабевал, и они по одному выходили из боя, разрывая строй. Дабы перестроиться, сменить коней и повторить свою сокрушительную атаку, им требовалось время. Обычно их отход прикрывали пикинеры и арбалетчики, а также те сержанты и оруженосцы, которые не принимали участия в атаке. Атабек Мосульский делал все от него зависящее, чтобы не дать франкам перестроиться, так почему бы его бесценным опытом не воспользоваться визирю аль-Афдалю?

Маневр эмира Дамасского остался незамеченным крестоносцами, выстраивавшимися клином у стен Ромалы. По прикидкам Тугтекина числом конные франки почти вдвое уступали тяжелой кавалерии Фатимидов. Успеха они могли достигнуть только за счет слаженных действий, ибо воинским опытом рыцари короля Иерусалимского бесспорно превосходили и мамелюков, и арабских беков. Клин медленно двинулся навстречу врагу. Аль-Афдаль, ловко маскируя свои действия, бросил вперед курдскую конницу, которая, однако, и не думала атаковать франков. Курды обрушили на крестоносцев град стрел и рассыпались в тот самый миг, когда рыцарский клин стал разворачиваться в стену. Крестоносцы как всегда атаковали мощно, но противостояли им в этот раз лучшие бойцы визиря аль-Афдаля, способные выдержать и не такой удар. Пикинеры и арбалетчики неспеша двинулись вслед за оруженосцами и сержантами, не чуя беды. К сожалению, расстояние до них было приличным, и Тугтекин почти не сомневался, что они успеют перестроиться на виду у его атакующей конницы. Однако эмира это не смутило. Число пикинеров и арбалетчиков действительно не превышало пяти тысяч человек, а следовательно по всем расчетам они должны были стать легкой добычей отважных туркмен. Сам Тугтекин придержал коня, дабы появится на поле битвы в нужный момент. Пятьсот хорошо вооруженных нукеров ждали его сигнала, чтобы всей своей мощью обрушится на врага и помочь туркменским лучникам в их бесспорно нелегком деле. Поначалу все вроде складывалось как нельзя лучше для сельджуков. Туркмены набросились на пикинеров словно коршуны на перепуганных мышей. Увы, мыши попались с характером. Пикинеры, ощетинившиеся длинным копьями, хоть и попятились под натиском лихих наездников, но устояли. Франки пустили в ход свои смертоносные арбалеты, которые пусть и уступали лукам в скорости стрельбы, зато превосходили их в точности. А в данном случае туркмены, ломившие гурьбой, представляли для искусных франкских стрелков отличную мишень. Топтание перед пешей фалангой могло дорого обойтись лихим наездникам эмира Дамасского, ибо на помощь пехоте уже спешили сержанты и оруженосцы, не успевшие увязнуть в схватке с основными силами визиря аль-Афдаля. Видимо, франки очень хорошо понимали, чем может закончиться для них маневр отважного Тугтекина. Туркмены, атаковавшие пикинеров по центру, встретив упорное сопротивление, разорвали строй и попытались обойти фалангу сразу с двух сторон. Тугтекин бросил своих закованных в железо всадников именно в этот просвет, рассчитывая на быструю и легкую победу. К сожалению, эмир не сразу понял, что дело ему придется иметь отнюдь не с туркополами. Более всего эти люди, как снаряжением, так и умением, напоминали спешенных рыцарей. Их плотно сомкнутые прямоугольные щиты не позволяли сельджукам продвинуться вперед, а длинные копья разили всадников без промаха. Сельджуки, встретив неожиданный отпор, растерялись. Сам эмир получил столь чувствительный удар в бок копьем, что едва не вылетел из седла. К счастью, верные нукеры не дали ему упасть под ноги озверевшим пикинерам, которые неожиданно перешли в атаку, опрокидывая сельджуков на землю вместе с конями. Арбалетчики усилили стрельбу. В тыл сельджукам уже заходили конные сержанты и оруженосцы. Тугтекин понял, что его атака захлебнулась, и первым поворотил коня. Франки не преследовали сельджуков, стремительно уходивших под прикрытие холма. Впрочем, ушли далеко не все, более половины туркмен и три сотни отборных нукеров эмира Дамасского так и остались лежать на испепеленной зноем земле близ города Ромалы. Повторять атаку Тугтекин не рискнул, с его стороны это было бы чистым безумием. Сельджуки обогнули холм и оказались в тылу у фатимидской армии медленно оседающей назад.

– Почему ты здесь? – бросил на эмира бешеный взгляд визирь аль-Афдаль.

– Я не сумел прорваться, – скрипнул зубами Тугтекин. – Мне противостояли не туркополы, а спешенные рыцари, закованные в броню до самых пят.

– Какие еще рыцари? – взъярился визирь.

– Сейчас увидишь, – криво усмехнулся эмир.

Железная стена крестоносцев не сумела с ходу опрокинуть упорных мамелюков, рыцари стали выходить из боя один за другим, дабы сменить коней для нового натиска, им навстречу уже спешили оруженосцы. Время для стремительной атаки было подходящим, и аль-Афдаль бросил против франков свой последний резерв – легкую курдскую конницу. По расчетам визиря курды легко должны были опрокинуть пикинеров и тем самым расчистить путь для мамелюков, которым требовалась передышка перед последним решительным наступлением. Но курдам повезло еще меньше, чем сельджукам эмира Дамасского. Аль-Афдаль, уверенный в победе, не сразу понял из-за поднявшейся пыли, что происходит. Вроде бы курдам удалось разорвать фалангу на несколько частей, во всяком случае они далеко продвинулись в ее ряды, но очень скоро их успех стал оборачиваться сокрушительным поражением. Пикинеры взяли конников в тиски и стали методично их истреблять. Когда пыль, наконец, рассеялась, изумленный визирь узрел перед собой пешую фалангу, ощетинившуюся копьями, и жалкие остатки своей бегущей легкой конницы. К счастью, беглецы, свернувшие вправо, не помешали мамелюкам построиться для атаки.

– Это не рыцари, – сказал вдруг бек Джекермиш, правая рука эмира Дамасского. – Это варанги.

– Откуда они здесь взялись? – удивился Тугтекин. – Неужели басилевс прислал королю Иерусалимскому подмогу?

– Кем бы они ни были, – надменно бросил аль-Афдаль, кося на сельджуков злыми глазами, – но их смертный час пробил.

Мамелюки уже разогнали коней, и остановить их могла теперь только смерть. Все беки из свиты аль-Афдаля привстали на стременах, дабы собственными глазами увидеть торжество воинов Аллаха. Никто не сомневался, что тяжелая фатимидская конница сметет упрямых пехотинцев, но, к изумлению наблюдателей, строй пикинеров, казавшийся несокрушимым, вдруг рухнул на землю задолго до того, как мамелюки приблизились к фаланге. Зато навстречу воинственным рабам вдруг ринулись облаченные в кольчуги конные рыцари, успевшие перестроится для решительного броска. Никто не ожидал от франков столь хитроумного маневра. Включая великого полководца аль-Афдаля. А менее всего его ждали мамелюки, которые стали осаживать коней, дабы уйти из-под удара. В этот раз крестоносцы без труда смяли их ряды и ринулись к холму, где возвышался роскошный шатер, подаренный аль-Афдалю самим халифом. Дабы отступить с достоинством, визирю пришлось бросить навстречу франкам своих гвардейцев. Эмир Дамасский не стал понапрасну рисковать своими людьми, и быстрые кони унесли сельджуков от неминуемой смерти. Визиря Тугтекин больше не видел, да и не жаждал с ним встречи. Его путь лежал к родному Дамаску, которому еще предстояло выдержать гнев короля Болдуина. Эмир нисколько не сомневался, что правитель Иерусалима рано или поздно припомнит ему неуместное рвение в защите веры и выместит на его несчастных подданных ярость, накопленную за время кровавой битвы. Дамаск много ближе к Иерусалиму, чем Каир. Жаль только, что Тугтекин осознал этот известный всем факт слишком поздно.


Годемару де Картенелю повезло в битве при Ромале. Он не только вышиб из седла знатного арабского бека, но и сумел захватить его в плен живым с помощью расторопных сержантов. Мало того, что на благородном аль-Бирузи было навешано куча золотых и серебряных побрякушек, стоивших целое состояние, так он еще пообещал выплатить благородному шевалье выкуп за свою свободу. К сожалению Годемар практически не понимал по-арабски, а потому никак не мог взять в толк, какую сумму предлагает ему щедрый бек. Дабы не попасть впросак и не продешевить в столь выгодном деле, Картенель решил отправиться к Венцелину фон Рюстову, задержавшемуся на его счастье в Иерусалиме. Благородный Венцелин одним из первых откликнулся на зов короля Болдуина и успел добраться до Яффы морем еще до того, как арабы блокировали порт. Лошадьми для своих людей он рассчитывал разжиться в Иерусалиме, но просчитался. Кони с торга были расхватаны в мгновение ока, как только крестоносцам стало известно о приближении фатимидской армии. Вот почему сержантам фон Рюстова пришлось выступать в поход пешими. Кто тогда мог подумать, что эта незадача, приключившаяся с доблестным рыцарем, обернется для крестоносцев оглушительной победой под Ромалой. Пятьсот пехотинцев Венцелина стали ядром пешей фаланги, которая с таким блеском проявила себя на поле битвы. Всех туркополов, принимавших участие в сражении, благородный Болдуин щедро наградил из казны визиря аль-Афдаля, взятой в покинутом шатре, а семьи павших освободил на пять лет от налогов. Этим широким жестом король сразу же завоевал симпатии местного христианского населения, обиженного на притеснения, чинимые патриархом Даимбертом. В Палестине проживали не только христиане, но и мусульмане. И те, и другие платили налоги в казну, но кроме этих выплат, не вызывавших протестов, на христиан пришелся еще один налог – в пользу церкви. Здесь-то и крылась главная несправедливость. Вышло так, что христиане не только не получили никаких выгод после освобождения Иерусалима от гнета неверных, но оказались даже в худшем положении, чем их соседи-мусульмане. В свите благородного Боэмунда даже разгорелся спор по поводу столь очевидной всем несуразности.

Сержанты Венцелина, хорошо знавшие шевалье де Картенеля, не стали чинить гостю никаких препятствий. Благородный Годемар вошел во дворец с парадного входа и поздоровался с каноником Фрумольдом, стоявшим в глубокой задумчивости посреди пустующей прихожей. Фрумольд, прошедший тернистый и полный невзгод путь, от Константинополя до Иерусалима, был старым соратником рыцаря фон Рюстова, а потому и стал управляющим роскошного дворца, захваченного удалым шевалье де Сен-Валье. Благородный Бернар, не признававший никакой власти, в том числе и королевской, прижился в свите Венцелина и участвовал во всех его авантюрах. Байку об освобождении Боэмунда и убийстве атабека Мосульского Годемар услышал от Бернара одним из первых. И, разумеется, не поверил. Каково же было его изумление, когда он узнал, что шевалье де Сен-Валье рассказал ему чистую правду. А подтвердил слова Бернара не кто иной, как Ричард Ле Гуин, один из ближайших сподвижников Боэмунда Антиохийского и его племянника Танкреда. Благородный Ричард возглавлял вместе с бароном де Руси нурманское ополчение, присланное нынешним правителем Антиохии на помощь королю Иерусалимскому. В свите Болдуина шевалье Ле Гуина встретили как родного. Не исключено, что король пытался таким образом загладить давнюю ссору между лотарингцами и нурманами, которая до сих пор отравляла их отношения.

– Благородный Венцелин принимает гостя, – пояснил Фрумольд Картенелю. – Аж из самой Руси. А ты у нас человек свой, благородный Годемар, так что не обессудь за недостаток внимания.

Речь шла о паломниках из далекой северной страны, появление которых вызвало переполох в Иерусалиме. И дело было даже не в том, что русы редко появлялись в Святой Земле. Просто считалось, что Яффа до сих пор блокирована фатимидским флотом, а потому приезд игумена Даниила сочли едва ли не чудом. Однако русы заверили благородного Болдуина, что блокада снята, и никто не чинил им при входе в порт никаких помех. Обрадованный король тут же повелел своим вассалам, оказывать всяческое содействие игумену из далекой страны в совершении богоугодного дела, чем, кажется, вызвал неудовольствие у злопамятного патриарха Даимберта. Впрочем, Даниил, опытный переговорщик, сумел поладить и с упрямым пизанцем, не раз демонстрировавшим свое плохое отношение к византийцам. Картенель уже собрался покидать чужой дом, дабы не мешать хозяевам в важном для них деле, но его перехватил благородный Бернар, выскочивший из-за соседней двери с видом заговорщика. Картенель не успел даже слова вымолвить, как Сен-Валье затащил его в какое-то помещение, скорее всего подсобное, и жестом приказал молчать. Годемар уже собрался выразить протест по поводу столь бесцеремонного обращения, но его остановили голоса, вдруг зазвучавшие над головой.

– Я не Христа отрицаю, игумен, а претензию твоей церкви на единственно правильное толкование воли неба.

Говорил Венцелин, Картенель сразу опознал его по голосу, а потому перестал сопротивляться Сен-Валье и приготовился слушать. Благо слова рыцаря не остались без ответа.

– Твои боги разобщают людей, Венцелин, делая их врагами, а мой обещает им равенство и вечный мир.

– Ты в этом уверен, игумен? – насмешливо переспросил фон Рюстов. – Разве не твои единоверцы воюют сейчас на Востоке? И разве не твой князь Владимир пытался утеснить моих родовичей в Полесье.

– Владимир помирился и с братом Олегом, и с его боярами, как христианами, так и язычниками. Ты это знаешь, Венцелин. А что до Иерусалима, то франки пришли сюда с благой целью – освободить от неверных землю, где пролилась кровь Христа.

– А почему ты называешь его Христом, игумен? Не потому ли, что его истинное имя Крест будет резать ухо русам? Крест на кресте, это уж слишком, согласись. Но ты знаешь и другое, Данил, – Крест происходил из жреческого рода Давида и Коломана, а следовательно был потомком того самого Япета, которого даже вы, греки, признаете предком всех европейцев. Города Иерусалим и Иерихон были основаны русами, что видно из их названия. Ярь – рус – алим и Ярь – кона. Вот как эти названия звучали тысячи лет назад. Наш гость, вероятно, слышал об Арконе на море Варяжском, но, видимо, только плохое. Палестина была захвачена семитами, много тысяч лет тому назад. Это были дикие племена, занимавшиеся скотоводством. Они частично смешались с потомками Япета, а частично вытеснили их в Сурью или Сирию, где жили их кровные братья. Но своих жрецов и царей они брали из родов русов, ибо те во много раз превосходили их вождей знаниями. Но ведь Сурь – это Русь, если читать слово наоборот.

– У тебя нет доказательств, Венцелин, – успел вставить свое слово игумен.

– Я видел древний храм богини Лады в Сирии, – возразил рус. – Точно такие же изображения, высеченные из камня, находятся в Арконе и Румове. А тем статуям тысячи и тысячи лет. Я остался здесь, на Востоке, чтобы найти и сохранить наши святыни.

– Боюсь, что твоему гостю это не интересно, боярин Гаст, – вновь не удержался от замечания Даниил.

– Еще во времена владычества Рима эти земли были завоеваны русами Гусирекса. Но удержать Палестину и Сурью они не сумели. Константинополь восстановил здесь господство ромеев. Впрочем, ненадолго. Арабы, призванные на священную войну пророкам Мухаммедом выбили отсюда и греков, и потомков Япета. Греки ушли в свои земли, а здешние русы, ставшие к тому времени христианами, переселились в Европу. Именно из их среды вышел человек, которого ты считаешь своим предком, благородный Болдуин.

– Карл Великий?!

– Его матерью была ободритка, из почитаемого русами рода Рериков. Ведь выходцев из Сурьи русы считали своими братьями. Мы видели в них потомков наших пророков-ярманов и полагали, что вера пращуров дорога им меньше, чем нам. Но мы ошиблись и заплатили за свою ошибку. В пришельцах оказалось слишком много чужой крови, и она пересилила нашу кровь.

– Уж не хочешь ли ты сказать, благородный Венцелин, что в моих жилах течет кровь иудеев? – прозвучал голос полный скрытой угрозы.

– Я хочу лишь сказать, благородный Болдуин, что ты, сам того не подозревая, вернулся на землю своих предков, потомков Япета. И что развалины их городов, храмов и селений ты можешь увидеть в Палестине, Ливане, Сирии.

– Положим, развалено далеко не все, – прозвучал голос Глеба де Руси. – И города стоят, и храмы. Я тоже видел древние статуи, игумен. Я видел изображение женщины, которою Венцелин называет Великой Матерью. Она производит очень сильное впечатление.

– Не поддавайся соблазнам, сын мой, – остерег Лузарша Даниил. – Я бы назвал боярина Гаста еретиком, но он язычник, способный смутить любую даже самую праведную душу. Тем не менее, я вынужден признать, что многое из им сказанного – правда. Потомки Япета жили здесь задолго до того, как сюда пришли семиты. Что же касается Христа, то нет нужды искать в нем следы той или иной крови, ибо божественного в нем куда больше чем человеческого. Недаром же Спаситель сказал, что не будет ни эллина, ни иудея. И призывал он нас возлюбить друг друга, а не множить кровавые распри пустыми разговорами.

– Тогда почему мы пришли сюда не с оливковой ветвью, а с мечами? – негромко спросил Глеб.

– А разве Христос должен отвечать за неразумие людей?! – вскричал Даниил.

– Выходит, ты предлагаешь нам, игумен, отдать Иерусалим арабам и сказать «простите»? – полюбопытствовал ехидно Лузарш.

– Я ничего подобного не говорил? – возмутился Даниил. – Здесь находятся христианские святыни, и, думаю, что со временем арабы нас поймут. К тому же Иерусалим долгие столетия принадлежал сначала Римской, а потом Византийской империи, а мусульмане здесь были только гостями, к тому же незваными. Так вы поможете паломникам из Руси, благородные шевалье?

– Поможем, – спокойно отозвался Венцелин. – Раз люди верят, что Спаситель похоронен здесь, я не собираюсь их разочаровывать.

– Почему? – спросил барон.

– Истину всегда ищут только избранные, Глеб, все остальные довольствуются верой.

– Наверное, я устроен иначе, чем ты, Венцелин, а потому скромно доживу остаток дней своих среди остальных. Мы сделаем все возможное, игумен Даниил, чтобы облегчить участь паломников, жаждущих поклониться Гробу Господню, и порукой тому будет честь барона де Руси.

Картенелю показалось, что вслед за Глебом в разговор вступил еще один человек, скорее всего благородный Болдуин, но, к сожалению, он не успел дослушать его речь.

– Главное, мы узнали, а остальное не для наших ушей, – пояснил Сен-Валье, выталкивая Годемара из комнаты.

– Ты уверен, что король был там?

– А почему, по-твоему, трое русов говорили на латыни? – усмехнулся Бернар. – Наверное, сумели бы объясниться на родном языке. Впрочем, это уже неважно.

– А что важно? – удивился Картенель.

– Око Соломона! – поднял палец к потолку Сен-Валье. – Перед битвой с арабами к благородному Болдуину явился безумный рыцарь фон Майнц, на которого нашло просветление. Он посулил королю Иерусалима господство над миром, если тот отыщет философский камень. Однако у Болдуина хватило ума, не соваться в воду, не зная броду. А брод, похоже, знает только один человек – Венцелин фон Рюстов. И рыцарь посоветовал королю, оставить затею с поисками таинственного камня. Ибо знания жрецов Артании лягут тяжким грузом на его душу.

– Все равно будут искать, – с сомнением покачал головой Картенель.

– Будут, – согласился с ним Сен-Валье. – Но не король Болдуин, и не я. Надеюсь, Годемар, что и ты откажешься от этой затеи, дабы не нажить беды.

– А почему ты решил, что я вообще к этому причастен?

– Потому что видел тебя в компании безумного Майнца и Андрэ де Водемона. – Сен-Валье остановился и пристально глянул в глаза Картенелю: – Я считаю тебя своим другом, Годемар, а потому предостерегаю. Ты теперь знаешь, кто такой благородный Венцелин фон Рюстов, и я очень надеюсь, что это знание убережет тебя от опрометчивого поступка. Не нами спрятано, не нам и искать.

Благородный Бернар в очередной раз удивил своего приятеля. Кто бы мог подумать, что под личиной этого простака кроется столько проницательности. А ведь Сен-Валье попал в самую точку. Это именно Картенель свел Майнца с Водемоном, просто ради забавы, но благородный Андрэ неожиданно поверил откровениям безумца.

– Ты кому служишь, Бернар? – глухо спросил потрясенный Картенель.

– Христу, мой добрый самаритянин, – усмехнулся Сен-Валье. – Но, как ты сегодня убедился, каждый понимает Бога по-своему.

– Ты еретик, шевалье?

– С точки зрения Венцелина мы все еретики, благородный Годемар. И, очень может быть, он прав.

– Вот тебе и воины христовы! – с досадой вымолвил Картенель. – Знал бы папа Урбан, кого он посылает в Святую Землю, наверняка бы отлучил бы от церкви и тебя и меня.

– Сдается мне, что папам не нужен Иерусалим, – вздохнул Бернар, – ни Урбану, ни Пасхалию.

– А что им нужно?

– Константинополь, – охотно пояснил Сен-Валье. – И первым это понял благородный Боэмунд Антиохийский.

– Выдумываешь, Бернар.

– У тебя будет возможность, извиниться передо мной, Годемар, когда мы услышим о новом походе неугомонного крестоносца, обласканного папой.

– Ты мне лучше скажи, зачем игумен Даниил приехал в Иерусалим?

– Чтобы поклониться Гробу Господню, – пожал плечами Сен-Валье.

– И только?

– Чтобы передать благородной Марьице благословение отца, герцога Владимира, на брак с Венцелином Гастом.

– С язычником? – ужаснулся Картенель.

– С крестоносцем, первым поднявшимся на стены Иерусалима. С доблестным защитником Гроба Господня, решившим исход битвы при Ромале в нашу пользу. С человеком, вырвавшим благородного Боэмунда из рук нечестивых сарацин. Мне перечислять дальше заслуги Венцелина перед христианским миром или вышеназванного будет достаточно. Обвенчает их сам Даниил. Представь себе, он так и сказал благородной христианке – «твой грех, княгиня, церковь берет на себя в моем лице, а для тебя сей брак обернется благостью».

– Он это сказал по латыни?

– Нет, – спохватился Сен-Валье. – Русы всегда переходят на греческий язык, когда речь идет о христианской вере.

Картенель не поверил благородному Бернару, но промолчал. Этот проныра, этот бабник, этот болтун, а по мнению многих просто глупец, оказался далеко не так прост, как совсем еще недавно казалось Картенелю. Узнать бы еще, откуда провансалец так хорошо знает язык русов? Или он не провансалец?

– Подожди, – остановился посреди иерусалимской улицы Картенель, – ты куда меня привел?

– К дому благородного рыцаря фон Майнца, кажется, именно здесь остановился твой старый друг Ги де Санлис?

До Картенеля вдруг дошло, что весь вечер, жизнь его висела на волоске. Его могли убить в доме Венцелина, могли убить на улицах Иерусалима, тихих и безлюдных в эту позднюю пору. Это мог сделать сам благородный Бернар, а мог поручить кому-то другому. Сунули бы кинжал под ребра и бросили в сточную канаву как падаль. Но, видимо, Сен-Валье решил, что Годемар просто пешка, которую используют в чужой игре, и, между прочим, был прав. Картенель понятия не имел, кому понадобился этот чертов камень, но поддался на уговоры красноречивого Ги, который убедил-таки своего приятеля сунуть голову в пасть льва, воспользовавшись благовидным предлогом. За содействие благому делу Санлис обещал Картенелю кругленькую сумму, но забыл предупредить, что тот рискует жизнью.

В доме фон Майнца кроме самого хозяина и опекавших его людей находились еще два человека, терпеливо поджидавшие возвращения Годемара и успевшие между делом осушить ни один кубок. Санлис выпил, похоже, гораздо больше сдержанного Водемона и выглядел почти пьяным. Тем не менее, он сумел взять себя в руки и вопросительно уставился на Картенеля.

– Благородный Болдуин встречался с Венцелином фон Рюстовым и игуменом Даниилом. Но о чем они говорили, я не знаю. Меня дальше порога не пустили. Пришлось весь вечер слушать байки шевалье де Сен-Валье.

– Это он тебя провожал? – холодно спросил Водемон.

– Никак не мог от него отвязаться, – вздохнул Картенель. – О камне Соломона он слышал, но считает его поиски пустой затеей.

– Почему?

– Я не рискнул, спрашивать впрямую. Бернар не такой уж дурак, каким порой кажется, он умеет хранить чужие тайны.

– А ты, благородный Годемар, умеешь? – Красные с перепоя глаза Санлиса уставились на Картенеля.

– Око Соломона – не такой уж секрет в Иерусалиме. Его ищут многие, но, думаю, не найдут. Сдается мне, что камень прибрал к рукам тот, кто долгие три года шел по следу благородного Аршамбо.

– Иными словами, око Соломона находится сейчас у Венцелина? – прямо спросил Водемон.

– Боюсь, гораздо дальше, благородный Андрэ. Чтобы его найти тебе придется отправиться в заснеженную Русь или на берег Варяжского моря. А это далеко, Водемон, очень далеко.

Глава 2 Фатимидский флот.

Каир со дня своего основания был городом не для всех. Простых людей не пускали за его высокие и мощные стены. Однако почтенный Саббах хоть и был остановлен мамелюками у ворот, все-таки смог доказать свое право, стать гостем халифа аль-Амира, пять лет тому назад сменившего благословенного аль-Мустали на многотрудном поприще пастыря всех правоверных. Впрочем, визирем при новом повелители Египта остался почтенный аль-Афдаль, всесильный временщик, которого побаивались даже наместники пророка. Именно к визирю сейчас направлял свои стопы Саббах, с надеждой на прощение. Впрочем, бывший кади Палестины очень хорошо понимал, что являться к аль-Афдалю с пустыми руками не только бестактно, но и чревато большими неприятностями. И именно поэтому в рукаве своего белоснежного одеяния он припрятал большой и богатый город, который вполне мог возместить халифату потери, понесенные в Палестине и Сирии. Саббах не появлялся в Каире более пяти лет и сейчас с удовольствие вдыхал ароматы столицы, построенной Фатимидами полтора века назад, любовался мечетями и роскошными дворцами. Главной достопримечательностями Каира были мечеть аль-Азхар и дворец халифа, расположенные в самом центре города. Саббах добавил бы еще к этому списку Дом знаний, где провел лучшие свои годы, постигая мудрость веков, собранную за стенами этого величественного здания. Между прочим именно здесь в Каире нынешний глава ассасинов надменный Гассан ибн Сулейман впервые заявил о себе, как о человеке незаурядном и отмеченном Аллахом. Приехал будущий шейх в Каир скромным искателем знаний. И его тогдашние учителя далеко не сразу заметили, что их талантливый ученик снедаем честолюбием. Однако, достигнув степеней совершенства, почтенный Гассан принялся плести искусные интриги, едва не закончившиеся мятежом. Дело было давнее, а потому Саббах не знал его подробностей. Зато он знал, что Гассан недолго томился в крепости, ибо не успел он переступить порога темницы, как рухнул один из минаретов аль-Азхара. Суеверный халиф расценил это несчастье, как знак небес и приказал немедленно освободить смутьяна. Гассана ибн Сулеймана богато одарили, посадили на галеру и со всеми почестями, полагающимися ему по праву, выпроводили из Каира. Именно в тот день у Гассана появились преданные сторонники, поверившие в его счастливую звезду. Прошло не так уж много дней, и бывший изгнанник стал грозой халифов и эмиров, бичом Востока, как его частенько называли недоброжелатели. Тысячи людей признали в нем нового Повелителя Времени, а иные называли его Махди, сошедшим на землю по воле Аллаха. Саббах не принадлежал к числу последних, однако он отдавал должное шейху, сумевшему прибрать к рукам секту исмаилитов и ныне ставшим ее почти полновластным хозяином. А ведь титул Повелителя Времени совсем еще недавно принадлежал каирскому халифу, и никто из правоверных, включая исмаилитов, даже подумать не смел, что найдется человек, способный посрамить наместника Аллаха. Справедливости ради следует признать, что покойный аль-Мустали оказался посредственным правителем. Он потерпел несколько обидных поражений сначала от сельджуков, а потом от крестоносцев, подорвав тем самым веру в свою божественную суть. Шейх Гассан сумел воспользоваться разбродом, воцарившимся среди исмаилитов, и подхватил власть, выпавшую из растопыренных пальцев аль-Мустали. Впрочем, еще раньше это сделал визирь аль-Афдаль, освободивший халифа от мирских забот. Но даже у аль-Афдаля не хватило наглости, чтобы покусится на духовную власть потомка Фатимы, дочери пророка Мухаммеда.

Дом аль-Афдаля хоть и располагался недалеко от мечети аль-Азхара, особой роскошью не блистал, уступая как величиной, так и красотой отделки многим дворцам арабских беков. Дело здесь было не в скромности и уж тем более не в бедности, просто визирь никогда надолго здесь не задерживался, предпочитая менять место жительства из соображений безопасности. По слухам, аль-Афдалю за свою жизнь удалось избежать более десятка покушений, тщательно подготовленных его врагами. Достоверно Саббах знал только о трех попытках, за одной из которых чувствовалась рука покойного халифа аль-Мустали. Ныне над головой всесильного временщика вновь сгустились тучи. Аль-Афдаль в течение пяти лет потерпел два сокрушительных поражения от франков, в результате которых Каир по сути лишился армии, способной вести победоносные войны. Тем не менее, ловкому визирю удалось удержаться у власти, что объяснялось не столько его силой, сколько слабостью нового халифа, человека молодого и не слишком искушенного в интригах. В воротах усадьбы Саббаха остановили мамелюки-суданцы, составлявшие личную гвардию визиря. Эти рослые чернокожие воины, по мнению аль-Афдаля, отличались от арабов не только силой и доблестью, но преданностью своему вождю. По количеству мамелюков, стоявших у ворот и расположившихся на садовых дорожках, Саббах определил, что визирь находится дома. Это было редкостное везение, и бек мысленно возблагодарил Аллаха за содействие в трудном и опасном предприятии. Саббах очень боялся, что его опознают и бросят в застенок раньше, чем он успеет переговорить с аль-Афдалем, поэтому он не рискнул навестить близких и постарался объехать родной дом стороной. Обоих своих телохранителей бек оставил у ворот, их миссию можно было считать завершенной, они уберегли своего хозяина от случайного наскока, а далее судьба и жизнь Саббаха зависела уже от визиря.

К удивлению бека, ему не пришлось долго томиться на мраморной лестнице в окружении мамелюков. Коротконогий евнух, выкатившийся из раскрытых дверей, бросил несколько слов своим соотечественникам на незнакомом языке, и те немедленно удались, оставив гостя в растерянности.

– Сиятельный аль-Афдаль, гроза и гордость Востока, ждет тебя, почтенный Саббах.

Беку ничего другого не оставалось, как последовать за евнухом, быстро семенившим на кривых коротких ногах по блистающему полу. Дворец визиря казался пустым, но Саббах отлично понимал, что за ним следят десятки глаз и любое его подозрительное движение может быть истолковано как угроза, с весьма печальными для гостя последствиями.

У входа в покои визиря Саббаха обыскали еще раз. Телохранители, облаченные в белые длинные рубахи, перехваченные у пояса кусками златотканой материи, так старательно обыскивали посетителя, что едва не сломали ему ребра. После чего довольно грубо втолкнули бека в личные покои аль-Афдаля.

Визирь сидел, скрестив ноги, на небольшом возвышении, застеленном коврами, и, опираясь правой рукой на подушку, задумчиво смотрел куда-то поверх головы Саббаха.

– Да продлятся вечно твои дни, сиятельный аль-Афдаль.

– Садись, бек, – небрежно кивнул визирь на край помоста. – Сейчас не время для церемоний.

Когда-то Саббах был одним из первых в окружении аль-Афдаля, но с тех изменилось слишком многое, чтобы рассчитывать на милость этого породистого стареющего мужчины.

– Давно я тебя не видел, Саббах, – задумчиво проговорил визирь, разглядывая гостя.

– Я не смел показаться тебе на глаза, сиятельный аль-Афдаль, после тяжких ошибок и поражений.

– Поражения бывают у всех, – холодно бросил визирь. – Ошибки тоже. Но это еще не повод, чтобы уклоняться от выполнения долга.

– Я не сидел без дела, сиятельный аль-Афдаль, а делал все возможное, чтобы звезда халифа засияла еще ярче.

– С чем пришел? – насмешливо покосился на гостя хозяин, давая понять, что приветствия закончились и пора переходить к разговору по существу.

Саббаху было, что предложить визирю, и он не замедлил с рассказом о событиях, случившихся в не столь уж отдаленном от Каира Ливане. Правитель Триполи, осажденного крестоносцами, Фахр аль-Мольк ибн Аммар отправился за поддержкой в Багдад, доверив управление городом двоюродному брату. Увы, почтенный аль-Асхирь не оправдал надежд своего родственника. Он тут же объявил себя эмиром и поднял мятеж. К сожалению, мятеж был подавлен мамелюками, сохранившими преданность малолетнему сыну аль-Молька.

– А почему к сожалению? – удивился визирь. – Такая преданность заслуживает похвалы.

– Мне удалось склонить почтенного аль-Асхиря на нашу сторону, и он уже готов был обратиться к халифу аль-Амиру с просьбой о помощи.

– Это меняет дело, – кивнул хозяин, – но не объясняет причины, по которой ты приехал в Каир.

– В Ливане остались мои преданные сторонники, и если ты, сиятельный аль-Афдаль, поможешь осажденному городу продовольствием, то Триполи припадет к ногам халифа аль-Амира раньше, чем багдадские сунниты откликнутся на призыв Ибн Аммара.

– А крестоносцы? – нахмурился визирь.

– Я полагал, что тебя уже известили о смерти едва ли не самого злобного врага ислама Раймунда Тулузского.

– Первый раз слышу, – неожиданно признался визирь, и в голосе его прозвучало неподдельное удивление.

Саббах охотно поведал аль-Афдалю о несчастье, приключившемся с одним из вождей крестоносцев, проливших реки крови правоверных мусульман. Трипольцы захватили провансальцев врасплох во время неожиданной вылазки. Успех поначалу казался Саббаху безоговорочным, ибо арабам удалось захватить замок Мон-Пелери, возведенный Раймундом Тулузским неподалеку от города. К сожалению, закрепиться в замке трипольцам не удалось, равно, как и разрушить его. Пришедший на подмогу дяде граф Серданский сумел выбить арабов из Мон-Пелери и нанести им поражение под стенами города.

– Граф Тулузский был тяжело ранен в сражении и через несколько дней скончался, передав своих провансальцев под начало Гильома Серданского. Благородный Гильом, по нашим сведениям, доблестный воин, но посредственный полководец. К тому же далеко не все провансальцы признали в нем вождя. На мой взгляд, сиятельный аль-Афдаль, сейчас самое время для решительного удара. Если нам удастся овладеть Триполи и другими ливанскими портами, это сильно осложнит положение короля Болдуина в Иерусалиме и князя Танкреда в Антиохии.

– Ты сам все это придумал? – спросил визирь, пристально глядя в глаза бека.

– Нет, – честно признался Саббах. – Мне помогали ассасины. В частности кади Бузург-Умид.

– Они знают о твоей поездке в Каир?

– Я действовал с их согласия.

В разговоре наступила момент, которого Саббах боялся, отлично зная, насколько обострились в последнее время отношения аль-Афдаля и шейха Гассана. Визирь вполне мог заподозрить бека в предательстве и решить его дальнейшую судьбу одним взмахом меча.

– Когда-то Бузуг-Умид был отчаянным федави, – припомнил визирь. – Да и наукам он, кажется, не чужд.

– Он достиг девятой ступени в познании мира, – подсказал Саббах.

– А ты, бек, кажется, остановился на седьмой?

– Быть может те, последние ступени, лишние в процессе постижения истины, сиятельный аль-Афдаль, – понизил голос почти до шепота Саббах. – Страх перед гневом Аллаха удержал очень многих людей на краю измены, а значит гибели.

– В твоих словах есть разумное зерно, бек, но, к сожалению, а может к счастью, Повелитель Времени халиф аль-Амир думает иначе. Он по-прежнему верит не только в Великий Разум, но и в разум человеческий.

– Халиф слишком добр к людям, – горько усмехнулся Саббах. – Не разум управляет обывателями, а страх. Первым это понял шейх Гассан и за ним потянулись многие.

Бек очень боялся гневной отповеди из уст аль-Афдаля, но визирь промолчал. Из чего Саббах заключил, что один из самых уважаемых среди исмаилитов Учителей Мудрости думает сейчас сходно с ним.

– На что рассчитывают ассасины?

– Они захватили несколько крепостей в Горной Сирии и мечтают продвинуться к побережью. Северная Сирия – лакомый кусок, но нам до нее все равно не дотянуться. Если мы вернем под власть халифа аль-Амира Палестину и Ливан, то это будет успехом. Боюсь, что на большее у нас не хватит сил. По моим сведениям, эмир Триполи был обласкан в Багдаде халифом аль-Мустазхирем и султаном Мухаммадом. Последний уже заключил мирный договор со своим братом Беркйаруком и теперь готовиться к войне с крестоносцами. Я бы не стал мешать суннитам в Кападокии, сиятельный аль-Афдаль. И пообещал бы поддержку ассасинам в Сирии. Если сунниты и ассасины вцепятся друг другу в глотку, то это пойдет на пользу халифу аль-Амиру, да продлятся вечно его дни.

– Ты поумнел, Саббах, – кивнул визирь. – Иногда изгнание бывает полезным для зрелого человека.

– Движение – жизнь, бездействие – смерть, ты сам мне об этом не раз говорил, Учитель, – негромко произнес бек. – Мы победим, если будем сражаться. Нельзя позволить франкам укрепиться на Востоке.

– Ты убедил меня, почтенный Саббах, – задумчиво кивнул визирь. – Я дам тебе флот.


Бузург-Умид переживал далеко не лучшие дни в своей жизни. Ищейки Халиды, молодой супруги Ибн Аммара, матери наследника, тупо и упорно шли по его следу. Триполи был велик, но не настолько, что здесь мог затеряться человек, преследуемый властями. Дважды нукеры обнаруживали убежище кади, дважды он чудом вырывался из их рук. Десятки его сторонников уже были схвачены и замучены в застенках дворца. Бузург-Умиду пока что везло, сказывался опыт, приобретенный в молодости. Но рано или поздно, эта игра со смертью должна была закончиться не в пользу кади. Впрочем, у него был шанс разделить судьбу аль-Асхиря, двоюродного брата эмира Ибн Аммара, которого сначала кастрировали по приказу Халиды, а потом ослепили. Если бы не надежда на помощь Фатимидского флота, то Бузург-Умид давно бы покинул враждебный город. Во всяком случае, попытался бы спуститься с городской стены и затеряться среди обложивших Триполи крестоносцев. В крайнем случае кади мог бы прикинуться перебежчиком, сторонником несчастного аль-Асхиря, о судьбе которого провансальцы наверняка уже знали. Почтенный Никодим был едва ли не последней надеждой ассасина. Каким ветром занесло в Триполи старинного приятеля рафика Андроника, Бузург-Умид не знал, но устроился Никодим в чужом городе с большими удобствами. Во всяком случае, даис на месте нотария схолы агентов византийского басилевса не стал бы так откровенно выпячивать свой достаток на зависть соседям. Впрочем, Никодим был очень опытным человеком, а потому в советах беглого кади не нуждался. В осажденном городе нотария принимали за иудейского купца средней руки, и тот старался как мог, дабы не уронить себя в глазах общины. Евреи в Триполи уступали по численности только арабам, а потому имели большие привилегии. У них были свои храмы, и свои суды. Налоги в пользу эмира они платили такие же, как и арабы, но зато пользовались гораздо большей личной свободой, чем прочие подданные Ибн Аммара. Даже наглые нукеры Халиды не рискнули преследовать Бузург-Умида в еврейском квартале, боясь нарваться на большие неприятности. Ибо трипольские иудеи кроме денег ценили еще и покой, а потому тщательно следили за тем, чтобы чужие к ним не забредали. Стражников на здешних узких улочках, даис не видел, но это вовсе не означало, что их здесь вообще нет. Все дома богатых купцов охранялись их менее успешными соплеменниками, а свое умение владеть оружием иудеи не раз показывали при обороне родного города. Бузург-Умид дождался темноты, прячась от чужих взглядов за оградой богатой усадьбы, и лишь потом рискнул проникнуть в дом Никодима.

Нотарий появлению гостя не удивился, он даже не стал подниматься с кресла, а просто кивнул на стоящий рядом сундук:

– Садись, даис. Я тебя давно уже жду. С тех самых пор, как провалилась ваша безумная затея с мятежом.

– Почему же безумная? – спросил Бузург-Умид, кося голодными глазами на блюдо с кусками остывшего мяса.

– Свинина, – предупредил его Никодим. – Другого мяса в городе не достать.

Положим, в городе продавали еще крысятину и конину, но по таким баснословным ценам, что у покупателей невольно опускались руки. Что же касается свинины, то ее доставали у франков, тоже, конечно, не даром, но все же за более приемлемую плату.

– Рабби разрешили есть иудеям свинину после того, как в городе участились случаи людоедства.

– Разумно, – кивнул даис, давясь жирным мясом.

– Бек аль-Асхирь дурак, – продолжал прерванную мысль Никодим. – Вместо того чтобы придушить Халиду, он стал добиваться ее благосклонности.

– Откуда ты знаешь? – нахмурился даис.

– Слухами земля полнится, – равнодушно пожал плечами нотарий.

Византиец ошибся только в одном: благосклонности Халиды добивался не аль-Асхирь, а Бузург-Умид. Именно он уговорил бека пощадить молодую жену Ибн Аммара. Красавица обещала даису райское блаженство в обмен на жизни свою и сына. Бузург-Умид имел глупость ей поверить. А дальше случилось именно то, о чем сейчас с немалым сожалением рассуждал Никодим.

– По моим сведениям, войска султана Мухаммада застряли где-то под Мосулом. Если они когда-нибудь прибудут к Триполи, то разве что через несколько месяцев. А продовольствия в городе практически не осталось. Еще день-два и народ взбунтуется. Я сообщил в Константинополь, что правителем Триполи станет тот, кто накормит обывателей. К сожалению, басилевс не проявил расторопности. Кантакузен продолжает стеречь порт в Латтакии, а Монастра пьянствует в Киликии. Оба они кивают на Танкреда, который носа не кажет из Антиохии. Впрочем, басилевсу сейчас не до нас.

– Почему?

– Боэмунд во главе тридцатитысячного крестоносного воинства осадил Дураццо, и все усилия божественного Алексея направлены на то, чтобы отразить нашествие папистов.

– Князь Антиохийский – серьезный противник, – сочувственно покачал головой Бузург-Умид.

– Именно поэтому, кади, я твоим ассасинам не соперник, – вздохнул Никодим. – Но у меня есть к тебе просьба – не слишком притесняй христиан, когда дорвешься до власти.

– Можно подумать, что мне до эмирского дворца рукой подать, – ухмыльнулся Бузург-Умид.

– Ты к нему ближе, чем тебе кажется. Только не хватайся за кинжал, я не собираюсь тебя выдавать. С моей стороны это было бы чудовищной глупостью. Фатимидский флот на подходе. Завтра утром он войдет в гавань.

– Не шутишь? – сверкнул глазами в сторону хозяина даис.

– Рабби Иаков предлагает тебе поддержку. Иудеи блокируют дворец и не пропустят мамелюков и нукеров Халиды в порт, дабы те не помешали высадке десанта.

– Согласен, – выдохнул Бузург-Умид и закрыл глаза в предчувствии сладкой мести.


Союзники крестоносцев пизанцы, блокировавшие Триполи с моря, не оказали арабам серьезного сопротивления. Потеряв в самом начале морского побоища более десятка галер, они обратились в бегство. Почтенный аль-Барзани, командующий фатимидским флотом, лично возглавил высадку десанта на пристань окруженного города. Впрочем, высадка прошла относительно мирно, поскольку в порту не оказалось людей, готовых оттолкнуть руку помощи, протянутую трипольцам сиятельным аль-Афдалем. Как только обыватели узнали, что почтенные Барзани и Саббах привезли им продовольствие, они едва не утопили их в море любви и обожания. Восторги трипольцев замедлили продвижение арабов к городской цитадели, которая, впрочем, была уже взята сторонниками Бузург-Умида и примкнувшими к ним иудеями. Аль-Барзани, кажется, остался доволен таким оборотом дела, но Саббаха беспокоила судьба эмирской казны, а потому он поспешил вырваться из цепких объятий ликующих трипольцев. Худшие опасения бека подтвердились. Бузург-Умид захватил не только цитадель, но и расположенный здесь дворец Ибн-Аммара, поразивший своей роскошью даже видавшего виды аль-Барзани. Триполи недаром считался едва ли не самым богатым городом Востока. А эмир аль-Мольк ибн Аммар отнюдь не страдал излишней скромностью. Его резиденция состояла из трех огромных зданий, примыкающих друг к другу, и была окружена пышным фруктовым садом. Сейчас этот сад был завален трупами, похоже мамелюки и нукеры красавицы Халиды, захваченные врасплох ассасинами Бузург-Умида, именно здесь пытались оказать им ожесточенное сопротивление. И поплатились жизнями за свою горячность. Убитые лежали не только в саду, но и на лестницах дворца, где теперь хозяйничали победители, хватая все ценное, что попадалось под руку. К счастью, грабитель опознали аль-Саббаха и препроводили его вместе с немногочисленной свитой в личные покои эмира, где находились главари удавшегося мятежа. Саббах, разъяренный творившимися вокруг бесчинствами, уже готов был обрушить гневные слова на голову Бузург-Умида, но не обнаружил кади в зале, расписанном строками из Корана. Здесь распоряжались незнакомые беку люди в темной одежде, в которых он без труда опознал иудеев. Тем не менее, присмотревшись попристальней, Саббах опознал в одном из почтенных торговцев нотария Никодима. Этого византийца, невесть почему притворяющегося евреем, бек встречал в окружении Бузург-Умида и считал лазиком ассасинов. Хотя не исключено, что он ошибался на его счет.

– Где кади? – спросил Саббах у Никодима.

Византиец молча кивнул на ближайшие двери, густо покрытые позолотой, из-за которых доносились приглушенные женские крики. Саббах похолодел и затравленно покосился на адмирала, но почтенный Барзани не собирался мешать чужому шумному досугу. И, наверное, он был прав. Бузург-Умид мстил несчастной женщине за предательство и за гибель своих соратников, а потому вырвать ее из рук кади ассасинов мог разве что сам Аллах.

– Где казна? – спросил бек, морщась как от зубной боли.

– Казна эмира цела, – успокоил его Никодим. – Рабби Иаков выставил у дверей хранилища караул из преданных и надежных людей.

Саббах скосил глаза на седовласого иудея, застывшего в почтительной позе, и благосклонно кивнул ему головой. Конечно, разорение эмирского дворца дело предосудительное, но если евреям удалось сохранить казну, то взыска за разбой бек с них чинить не будет. Наоборот сделает все возможное, чтобы наладить с рабби хорошие отношения. Арабы и иудеи в Триполи всегда жили в мире и согласии, и Саббах не собирался менять этот сложившийся за десятилетия порядок вещей.

– Халиф аль-Амир назначил меня правителем города Триполи, – произнес бек, гордо вскидывая голову. – Надеюсь, никто не станет оспаривать волю наместника Аллаха.

– Мы ждем твоих указаний, кади аль-Саббах, – мягко произнес рабби Иаков.

– Надо убрать трупы, – поморщился бек.

– Дворец будет приведен в порядок уже к утру следующего дня, – заверил нового правителя Иаков. – А пока я предлагаю вам, беки, воспользоваться нашим гостеприимством.

Вопли за дверью сменились визгом и хрипами. Похоже, Бузург-Умид перешел все разумные пределы в своем неуемном желании отомстить Халиде. Саббах многое повидал в этой жизни, но подобная жестокость его покоробила, и он поспешил принять приглашение еврея, дабы больше не слышать крики жертвы обезумевшего ассасина.

Саббах понятия не имел, кому принадлежит дворец, куда привел его рабби Иаков, но судя по убранству, его хозяин был все-таки арабом, а не иудеем. Не исключено, что дворцом владел один из беков, сторонников Халиды, а теперь усадьба перешла в руки победителей со всем своим содержимым, движимым и недвижимым. Во всяком случае, слуг в этом здании хватало, хороших поваров тоже. Вино к столу не подавалось, но аль-Барзани успел-таки где-то приложиться к запретному напитку и по этому случаю пришел в воинственное настроение. К счастью, воинственность флотоводца распространялась не на торговцев, почтительно внимавших его разглагольствованиям, и не на молчаливого Саббаха, а исключительно на пизанцев, давно уже досаждавших беку своей наглостью. Барзани вслух пожалел о том, что упустил большую часть пизанских галер, которые обратились в позорное бегство при виде его победоносного флота.

– Они недалеко бежали, – вздохнул Никодим, каким-то образом затесавшийся в свиту нового кади. – Покойный граф Тулузский отдал пизанцам половину Джебайла, в награду за оказанные услуги.

– Я обещал визирю аль-Афдалю вернуть под власть халифа не только Триполи, но и все порты на Ливанском побережье, – громогласно заявил аль-Барзани. – И сдержу слово. Как только вы разгрузите мои галеры, я немедленно отправлюсь в Джебайл и накажу пизанцев за вероломство.

Торговцы города Триполи отозвались на хвастливые обещания адмирала гулом восхищения и обожания. Эти люди, еще совсем недавно умиравшие от голода, уже думали о грядущих барышах, и Саббах не осуждал их за это. Триполи богател от торговли, а пизанцы были конкурентами как иудейских, так и арабских купцов, привыкших к господству в Средиземном море. И если Каир сумеет отстоять их интересы в борьбе с конкурентами из Европы, то трипольцы станут самыми надежными слугами халифа аль-Амира. Понятны были Саббаху и старания византийца Никодима подлить масла в разгорающийся костер. Друнгарий Кантакузен, обосновавшийся в Латтакии, испытывал немалое давление, как со стороны суши, так и со стороны моря. Разгром пизанского флота стал бы для друнгария воистину даром небес и укрепил бы позиции Византии в Северной Сирии. Перечить Барзани в его стремлении прибрать к рукам порт и город Джебайл, Саббах, естественно, не собирался. Более того, готов был всячески содействовать ему в этом благом начинании. Останься фатимидский флот в Триполи, и новому кади пришлось бы делить власть с самодовольным и вздорным адмиралом, а ему вполне хватало забот с ассасинами Бузург-Умида. Саббах много бы дал, чтобы кади ассасинов, совсем недавно считавшийся его союзником и другом, убрался бы куда-нибудь подальше. Но, к сожалению, у Бузург-Умида были совсем иные планы.


Пизанский флот вернулся в порт Джебайла в сильно потрепанном виде. Благородный Симон сошел на берег чернее тучи и, и, не отвечая на вопросы земляков, толпившихся на пристани, отправился в свою резиденцию. Пизанцы выторговали у покойного Раймунда Тулузского несколько городских кварталов и добрую половину пристани, но цитадель осторожный граф оставил за собой. После смерти Сен-Жилля в цитадели обосновался шевалье де Пейн, назначенный сюда то ли по воле графа Серданского, то ли вопреки ей. В последние месяцы разлад в стане провансальцев усилился настолько, что готов был перерасти в настоящую междоусобицу. Часть из них горой стояла за графа Гильома, племянника покойного Раймунда, другие во главе с шевалье де Сент-Омером ратовали за сына и наследника Сен-Жилля, находившегося в далекой Тулузе. Благородного Симона раздражали бесконечные свары между провансальскими баронами и шевалье, но, к сожалению, его мнение не интересовало ни графа Серданского, отсиживающегося в Мон-Пелери, ни Годфруа де Сент-Омера, управляющего Тортосой, ни даже Гуго де Пейна, сохраняющего, похоже, нейтралитет. К сожалению, Симон вынужден был делить власть в Джебайле не только с Гуго, но и с Венцелином фон Рюстовым, на которого у пизанцев имелся давний и острый зуб. Венцелин владел третью джебайльской пристани и несколькими кварталами в южной части города. Падре Себастиан, остроносый, худенький и бесконечно надоедливый человек, прожужжал Симону все уши по поводу надменного руса, не желающего считаться с пизанцами. Симон давно бы уже выбросил клирика из своего дворца, но, увы, Себастиан был посланцем патриарха Даимберта и защищал в Джебайле его интересы. Этот серенький мышонок с маленькими круглыми глазками, которого адмирал поначалу не брал в расчет, сумел найти общий язык с представителями торговых домов Пизы, которые прочно обосновались на чужой земле под крылышком адмирала и теперь пытались навязать ему свою волю. Конечно, флот снарядили богатые пизанские купцы, но командовал-то им Симон. Это он помог Сен-Жиллю захватить город с удобной гаванью. Казалось бы, пользуйтесь плодами чужих трудов и благодарите Господа за то, что он послал вам даровитого флотоводца, сумевшего отстоять интересы города Пизы в чужих землях, так ведь нет, эти плебеи так и норовят куснуть благородного человека, чей род уходит корнями в эпоху Великого Рима.

– В городе должен быть один хозяин, – неожиданно произнес кругленький как головка сыра человек, стывший в почтительной позе перед впавшим в задумчивость Симоном.

Портного Андроника рекомендовала адмиралу благородная Жозефина, супруга шевалье де Мондидье, к коей Симон имел сердечную слабость. Именно поэтому армянину позволялось многое, но далеко не все, о чем ему следовало бы помнить днем и ночью. Пизанец едва ли не на две головы превосходил портного в росте и был гораздо шире в плечах, а его огромный кулак вполне мог отправить на тот свет здоровенного быка, не говоря уже человеке. И, тем не менее, Андроник не испугался. Он даже не изменил почтительной позы, несмотря на явную угрозу своему здоровью. Симона хладнокровие портного удивило и даже позабавило.

– Пелиссон готов? – спросил адмирал, возвращаясь в покинутое кресло.

– Готов, – кивнул Андроник, – но, к сожалению, стоимость его возросла втрое.

– Издеваешься? – полюбопытствовал Симон.

– К сожалению, не я устанавливаю цену на меха, – печально вздохнул портной. – Жадность русов воистину не знает пределов.

– И наглость тоже, – буркнул адмирал.

– Вот я и говорю, будь ты, благородный Симон, единственным правителем в городе, Жозефине не пришлось бы лить слезы. Ты бы видел пелиссон благородной Марьицы, шевалье! Это же чудо, а не пелиссон. Одних горностаев на него пошло никак не менее десяти штук. А рядом стоит несчастная Жозефина в мехах, истертых еще до начала крестового похода.

– Где стоит? – не понял Симон.

– В церкви, естественно, – удивился Андроник. – Где еще в этой дыре могут встречаться благородные дамы. Шевалье де Пейн, не в обиду ему будет сказано, слишком простоват, чтобы придать нашему городу необходимый блеск. А ведь в хороших руках Джебайл мог бы стать жемчужиной Востока.

Портной уже не раз заводил в присутствии адмирала подобные разговоры, но до сих пор Симон пропускал их мимо ушей. Сегодня он впервые задумался о своем будущем. Потерю десяти быстроходных галер так просто в убыток не спишешь. Теперь у завистников появится весомый аргумент против адмирала. А то, что фатимидский флот вдвое превосходил пизанский, никому уже не интересно.

– Шепчутся, – подтвердил Андроник. – Чем значительнее человек, тем больше у него завистников. Падре Себастьян уже строчит письмо патриарху Даимберту. Якобы ты, благородный Симон, погряз в распутстве и пьянстве. В результате не только позволил Фатимидам прибрать к рукам город, уже практически павший к ногам крестоносцев, но и утопил едва ли не весь свой флот. Шевалье де Пейн тоже недоволен и весьма нелестно выразился по твоему адресу. И еще он сказал, что Мондидье следует лучше присматривать за женой, дабы по городу не ходили слухи, бросающие тень на провансальских дам. Благородный Антуан был вне себя от гнева. О Жозефине я уже не говорю. Она поклялась отомстить благородному Гуго, с твоей, разумеется, помощью, благородный Симон.

– Это ты о чем? – нахмурился адмирал.

– О цитадели, – ласково улыбнулся Андроник. – Кто владеет городской твердыней, то правит городом и портом. У тебя есть шанс стать бароном дель Донго, благородный Симон, и меня удивляет, что столь даровитый человек, как ты, упускает такую великолепную возможность.

– Я дал слово Раймунду Тулузскому!

– И ты его сдержал! – подтвердил Андроник. – Граф Сен-Жилль был великим человеком, чего не скажешь о благородном Гуго. Шевалье де Пейн просто выскочка, не имеющий никаких прав на город.

– А у меня, выходит, они есть? – криво усмехнулся Симон.

– Так ведь именно ты вырвал Джебайл из рук арабов, – развел руками Андроник. – Кому же еще здесь править как ни тебе.

– Я не собираюсь штурмовать цитадель.

– А кто говорит о штурме? – удивился портной. – Антуан де Мондидье откроет тебе ворота. За стенами крепости всего несколько сотен полусонных провансальцев. Если у них хватит ума сдаться, то все обойдется без кровопролития. Ты погрузишь Гуго де Пейна и его сержантов на галеры и высадишь где-нибудь подальше от этого города.

– А Венцелин? – напомнил Симон.

– Его нет в городе. Он со своими галерами отправился в Антиохию. Ты встретишь его по возвращении уже в ранге правителя Джебайла и пожелаешь ему счастливого пути.

– А если он попытается прорваться силой?

– Не думаю, – покачал головой Андроник. – В твоих руках окажутся его жена и дети. А рус очень привязан к своей семье.

– Одного я только не могу понять, портной, – почему ты так хлопочешь за мой интерес?

– Мне заплатили, – пожал плечами Андроник.

– Кто?

– Позволь мне, благородный Симон, сохранить имена своих нанимателей в тайне. К тому же эти имена тебе и без того хорошо известны.

– Ладно, портной, ты меня убедил, – решительно поднялся с кресла Симон. – Но не дай тебе Бог ошибиться. Я разочтусь и с тобой, и с твоими нанимателями.


Аль-Барзани был страшно удивлен, не встретив на рейде Джебайла ни одной сторожевой галеры. То ли пизанцы не успели еще оправиться от поражения, то ли вообразили себя полновластными хозяевами Средиземного моря. Хорошо еще, что горел маяк, позволяющий судам ориентироваться в чужих водах даже в темную пору. Барзани бросил взгляд на восток, где загоралась новая заря, и озабоченно почесал переносицу. Такого гостеприимства он от пизанцев не ожидал, а потому сразу же заподозрил их в коварстве. Бузуг-Умид, которого Саббах буквально навязал в подручные беку, клятвенно заверил осторожного флотоводца, что пизанцам сейчас не до арабов, они делят власть с провансальцами. И что звуки, долетающие до ушей Барзани, это как раз отголоски бойни, учиненной обезумевшими европейцами.

– Откуда ты знаешь? – скосил бек глаза на словоохотливого ассасина.

– У нас в городе есть свои люди, – пояснил Бузург-Умид.

Большую часть флота осторожный бек все-таки оставил на рейде. Эти галеры должны были обеспечить отход Барзани, в случае если пизанцы действительно приготовили для арабов ловушку. К счастью, и захват чужих судов, и высадка десанта на пристань прошли практически бескровно. В этом беспримерном морском походе удача сама плыла в руки Барзани. Он уже захватил Триполи, а теперь и Джебайл сдавался ему без всякого сопротивления. Похоже, слухи о силе и непобедимости франков были сильно преувеличены, не при визире это будет сказано.

Наступивший рассвет позволил Барзани оценить создавшуюся ситуацию. Пизанский флот был у него в руках, немногочисленные сторожа, охранявшие галеры от любопытных, отправились на корм рыбам. А беззащитный Джебайл лежал перед арабами во всем своем восточном блеске и словно бы приглашал их к насилию. Даже если бы бек отдал своим людям приказ, возвращаться на суда, то, скорее всего, его бы не послушали. В фатимидский флот набирали отчаянных мужчин, способных биться на суше и на море. И уж коли они почувствовали запах жареного мяса, то непременно отведают его, каких бы усилий им это не стоило. От пристани до цитадели было не более тысячи шагов, и хотя дорога вела в гору, арабы продвигались по ней практически бегом.

– Ты уверен, что ворота цитадели открыты? – спросил Барзани у ассасина.

– Ты же слышишь, шум, – усмехнулся Бузург-Умид. – Франкам сейчас не до нас.

Сам флотоводец участвовать в сухопутной битве не собирался, но, чтобы лучше видеть происходящее, поднялся на крышу ближайшего к пристани дворца, откуда открывался вид, как на гавань, так и на городскую крепость, к которой уже приближались его люди. Ворота цитадели были распахнуты настежь, тут Бузург-Умид был прав, но, к сожалению, аль-Барзани не мог увидеть, что происходит за стенами. Судя по тому, как быстро арабы проникли в чрево крепости, никто не оказал им серьезного сопротивления.

– Галеры на горизонте! – неожиданно вскричал Никодим, скромно стоящий за спиной Бузург-Умида.

Араб и ассасин обернулись как по команде. Флот, кажется, был невелик и насчитывал чуть более десятка галер. Однако действовали чужаки очень решительно. К тому же они плыли под парусами при попутном ветре, а арабские кормчие могли использовать только весла. Пять арабских судов вспыхнули почти сразу, остальные рванулись в разные стороны, словно стайка перепуганных рыб.

– Греческий огонь! – сразу определил Никодим.

– Так это византийцы?! – ужаснулся Барзани.

– Если судить по красному цвету галер, это русы Венцелина фон Рюстова, – скрипнул зубами Бузург-Умид. – Будь он проклят.

Барзани больше не слушал своих бездарных советчиков. Он вихрем скатился вниз, увлекая за собой свиту. Флотоводцу, привыкшему целыми днями стоять на палубе, нелегко дался бег по сухопутью. Но он все же достиг своей галеры раньше, чем русы успели войти в гавань. Уходить арабам пришлось на веслах. Дабы затруднить врагам видимость, Барзани приказал поджечь стоящие в порту чужие суда. На счастье арабов ветер переменил направление. Всю гавань заволокло клубами черного дыма, что и позволило беку проскользнуть мимо русов незамеченным, оставив им на закуску всего три арабские галеры.

– Кажется, ушел, – сказал Никодим, оборачиваясь к потрясенному Бузург-Умиду. – А почему ты не побежал с ним?

– Барзани выбросил бы меня за борт, – криво усмехнулся ассасин. – И был бы прав. Знать бы еще, какой шайтан прислал Венцелина на нашу голову.

Русы уже высаживались на берег, не заходя в пылающую гавань. С их стороны это было очень мудрое решение. Хорошо еще, что ветер, дувший с берега, относил горящие галеры в море, иначе не поздоровилось бы не только пристани с ее бесчисленными хранилищами, но и городу Джебайлу.

– А эти идиоты все еще продолжают сражаться, – нервно хохотнул Бузург-Умид.

– Сейчас русы прочистят им мозги, – вздохнул Никодим. – Кажется мы с тобой, кади, сами того не желая, передали город и порт Джебайл в руки благородного Венцелина.

– Меня сейчас больше волнует собственная безопасность, – сухо отозвался ассасин. – Надо выбираться отсюда.

– Не беспокойся, кади, – усмехнулся Никодим. – У меня в этом городе есть надежное убежище.

Глава 3 Наследник.

Не успел император Алексей вернуться в столицу после победоносной войны против Боэмунда Тарентского, закончившейся позорным для последнего мирным договором, как на благословенную Византию обрушилась новая напасть в лице Бертрана Тулузского, старшего сына покойного Сен-Жилля. Бертран уже отпраздновал свое сорокалетие, но, увы, иных людей ни возраст, ни чужие неудачи почему-то не делают умнее. Под началом у Бертрана было около четырех тысяч рыцарей и сержантов и более пятидесяти галер. Граф Тулузский не нашел ничего лучше, как ограбить несколько византийских городов, чем вызвал гнев императора. Война с Боэмундом стоила империи многочисленных жертв, именно поэтому божественный Алексей послал против провансальцев не военных, а искусных дипломатов, которые дарами и посулами заманили наследника Сен-Жилля в Константинополь. Протовестиарию Михаилу Комнин поручил принять благородного Бертрана и склонить его к вассальной присяге византийскому императору. Разумеется, сиятельный Михаил, не успевший еще отойди от сложнейших переговоров с упрямым нурманом, выразил готовность выполнить любое распоряжение басилевса, но душа к общению с провансальцем у него не лежала с самого начала. Благородный Бертран не блистал ни статью, ни умом, и, по мнению протовестиария, во всем уступал своему отцу, покойному Сен-Жиллю, за исключением разве что наглости, которую он явил, едва обосновавшись во дворце гостеприимного Михаила. Укрощение буйного провансальца могло бы закончиться провалом с самого начала, если бы в спор двух разгорячившихся мужчин не вмешалась сиятельная Зоя. Дочь друнгария Котаколона достигла поры зрелости, совсем недавно ей исполнился сорок один год. Тем не менее, Зое удалось сохранить остатки былой красоты, не говоря уже о величественных манерах, которыми она славилась в Константинополе и при императорском дворе. Именно благородством манер она пленила как самого Бертрана, так и его сына, пятнадцатилетнего подростка, только что вступившего одной ногой во взрослую жизнь. Граф Тулузский внял мягким увещеваниям сиятельной Зои и заверил ее в своей неизменной дружбе и восхищении. Провансальцы, как давно уже успел заметить Михаил, выделялись среди прочих франков своим преклонением перед женщинами. Показным преклонением, чтобы быть уж совсем точным. Но эту их слабость следовало использовать на благо империи. Отец и сын, неожиданно столкнувшиеся на любовном фронте, повели себя, по мнению протовестиария, довольно глупо. И он от души забавлялся, глядя как сиятельная Зоя морочит им голову. Сам Михаил тоже не терял даром времени, и принялся обхаживать свиту графа, разбрасывая золото направо и налево. Его отношения с Бертраном приняли доверительный, почти приятельский характер, несмотря на бестактности, которые время от времени совершал граф. Провансалец совсем не к месту обратил внимание на то, что сын Михаила и Зои, одиннадцатилетний Константин, почему-то светловолос и зеленоглаз. Протовестиарию ничего другого не оставалось, как пожать плечами, а Зоя сослалась на свою бабушку, ослепительную блондинку из холодной северной страны. Про блондинку-бабушку Михаил слышал уже не первый раз, а потому постарался перевести разговор на другое.

– Вероятно тебе уже известно, благородный Бертран, что положение провансальцев в Ливане сильно осложнилось за минувший месяц.

– Первый раз слышу, – насторожился граф, переводя глаза с сиятельной Зои на ее мужа.

– В Триполи, который готов уже был пасть после многолетней осады, прорвался флот отважного аль-Барзани с продовольствием и оружием. Но и это еще не все. Окрыленный успехом фатимидский флотоводец напал на город Джебайл, где провансальцы и пизанцы в это время выясняли отношения. В результате всех этих безумных маневров один из лучших портов Ливана оказался в руках авантюриста Венцелина фон Рюстова, не то сакса, не то руса по происхождению.

– Очень приятного в обхождении человека, – неожиданно дополнила мужа сиятельная Зоя.

– Не спорю, – холодно дополнил Михаил. – Но ни своего, ни чужого сын варанга не упустит.

Зоя хоть и зарозовела щеками под пристальным взглядом мужа, но спорить с ним не стала. Из чего Бертран заключил, что рыцарь Венцелин действительно редкостный хват.

– Но ведь Джебайл прежде принадлежал моему отцу, – припомнил вдруг граф. – Мне об этом писал шевалье де Сент-Омер.

– Увы, благородный Бертран, в Ливане и Сирии не действуют законы. Боюсь, что провансальцы, потерявшие своего вождя, доблестного Сен-Жилля, не сумеют удержаться на чужой, негостеприимной земле. Триполи до сих пор еще не взят, а Латтакию твои вассалы удерживают только с помощью византийского флота, иначе богатый город и порт давно уже захватили бы нурманы.

Благородный Бертран, разумеется, понимал, куда клонит его сиятельный собеседник, но сказать твердое «нет» соблазнителю, у него не хватило духу. Новый граф Тулузский на Востоке был новичком, и очень опасался, что его претензии не будут приняты в расчет тамошними старожилами. К тому же склонялись и его советчики в лице барона Огюста де Авена и шевалье Гаспара де Теленьи. Дабы чувствовать себя уверенно в переговорах с графом Серданским и Танкредом следовало заручиться поддержкой Алексея Комнина, как в свое время это сделал благородный Раймунд Сен-Жилль. Во сколько обошлось византийской казне прозрение шевалье его свиты, граф Тулузский не знал, зато сам он сорвал за оммаж с Алексея Комнина весьма приличную сумму, да к тому же получил право именоваться легатом императора на завоеванных крестоносцами землях. Одно только огорчало благородного Бернара, когда он покидал гостеприимный Константинополь, – сиятельная Зоя, столь щедрая на авансы, оказалась скупой на ласки. И единственное, чего граф сумел от нее добиться, это дружеский поцелуй в лоб – на счастье.

В Антиохии графа Тулузского поначалу встретили не менее тепло, чем в Константинополе. Благородный Танкред, красивый породистый мужчина лет тридцати, прижал благородного Бернара к груди и заверил в своей искренней симпатии. А уж пир, который он закатил в честь сына и наследника героя крестового похода Раймунда Сен-Жилля, и вовсе поверг провансальцев в изумление. Антиохия оказалась богатейшим городом, если и уступающим размерами столице Византии, то очень и очень немного. Да и свита благородного Танкреда отличался такой пышностью, что грозила затмить собой синклит Алексея Комнина. Особый блеск двору правителя Антиохии придавали благородные дамы, которые в отличие от византиек не прятались за спинами мужчин, а откровенно удивляли мир своей почти неземной красотой. Каирские шелка столь соблазнительно обтягивали их формы, что у несчастных провансальцев перехватывало дух. В Европе одежда женщин мало в чем отличалась от мужской, но антиохийские дамы внесли в нее приятное глазу разнообразие. Котты они подпоясывали гораздо выше талии, а разрезы на их блио едва не достигали бедра. Шоссы, по случаю стоящей в Сирии жары, они не носили вовсе, чем повергали в смущение гостей, не привыкших к виду обнаженных ног.

– Закрой рот, – настоятельно посоветовал графскому отпрыску шевалье де Теленьи. Благородный Понс столь ошалело пялился на прекрасную баронессу де Руси, что заслужил насмешливый взгляд благородной Адели.

– Какая женщина! – ахнул Огюст де Авен, стоявший по левую руку от Гаспара.

– Ты лучше посмотри, какие на них меха! – хмыкнул Теленьи. – Мне таких роскошных пелисонов видеть не доводилось.

Пелисоны, да еще обшитые мехом, в жарком сирийском климате являлись скорее обузой, но в данном случае речь шла не об удобствах, а о престиже. Благородные шевалье и благородные дамы просто не могли явиться ко двору в одних блио, это мгновенно бы вызвало осуждение и пересуды. А мех животных был столь же важным атрибутом знатного лица как и золотые украшения. Впрочем, по части украшений двор благородного Танкреда мог поспорить с императорским, во всяком случае, бриллиантов и изумрудов такой величины и отделки провансальцы не видели даже в Византии.

– Блондинка с зелеными глазами – это Милица, жена благородного Алдара, сенешаля замка Ульбаш, лучшего, пожалуй, в Северной Сирии, – пояснил Теленьи шевалье Томас де Марль, с которым Гаспар успел уже почти подружиться. Благо Томас неплохо говорил не только по латыни, но и на провансальском языке. Да и возрастом он недалеко ушел от двадцатипятилетнего Теленьи.

– А вторая?

– Блондинка с голубыми глазами – это благородная Марьица, правнучка византийского императора, дочь герцога Руси и жена благородного Венцелина фон Рюстова, одного из самых доблестных рыцарей Востока.

– Ты имеешь в виду того чернявого красавчика, который крутится у ее подола?

– Чернявого красавчика зовут Бернар де Сен-Валье, – усмехнулся Томас. – Редкостный головорез, даже для наших склонных к насилию мест. Ходят слухи, что именно он вогнал свой меч в грудь Даншименда Мосульского, разгромившего крестоносцев под Констанмом и Иконием. А произошло это на улицах Багдада едва ли не на глазах самого халифа.

– Быть того не может! – ахнул впечатлительный Понс.

– На вашем месте, шевалье, я бы соблюдал осторожность, хотя бы поначалу, дабы случайно не угодить в неловкое положение.

– Ты намекаешь на ревнивых мужей, шевалье де Марль? – полюбопытствовал Теленьи.

– Не мне, конечно, порочить благородных дам, но ходят слухи, что благородная Милица покорила сердце покойного Гуго Вермондуа не только красотой лица и тела, но и приворотным зельем.

– Она была любовницей благородного Гуго? – насторожился Огюст де Авен, внимательно слушавший Марля.

– И даже родила ему сына, – кивнул Томас. – Мальчику уже исполнилось восемь лет, и он обещает вырасти в отважного рыцаря.

– Бастард? – удивился Теленьи.

– Привыкай, благородный Гаспар, – усмехнулся Марль. – Мы с тобой находимся в Сирии, а не в Провансе. Мой тебе совет: хочешь здесь преуспеть – ищи верных друзей, а не любовниц.

– Быть может ты, благородный Томас, поможешь нам с Огюстом в поисках? – полюбопытствовал Гаспар.

– А почему бы нет, шевалье? – пожал широкими плечами Марль. – Союзники понадобятся не только вам, но и вашему сюзерену. Вряд ли Гильом Серданский добровольно уступит власть в Ливане благородному Бертрану.

Теленьи и Авен переглянулись. Шевалье де Марль попал в самую точку, что, впрочем, не удивительно, поскольку он уже двенадцать лет прожил на Востоке, тогда как Гаспар и Огюст пробыли здесь всего пять дней. Подозрительный барон де Авен полагал, что прежде чем раскрывать объятия для новых друзей, не худо выяснить, что они из себя представляют.

– Вот я и выясню, – усмехнулся Теленьи. – А заодно узнаю, какие планы строит в отношении нашего графа нурман Танкред и почему обхаживает его с такой настойчивостью.

Благородного графа Бертрана Тулузского разместили во дворце, который когда-то занимал его отец. Дворец был строен на византийский манер, состоял из нескольких зданий и без труда вместил не только графа, но и всю его свиту. Сержантов в Антиохию не пустили, определив их на постой в предместьях города. Зато никто не мешал благородным шевалье из Прованса передвигаться по Антиохии и заглядываться на сирийских красоток. На месте Танкреда Теленьи не стал бы так уж безоглядно доверять графу Тулузскому. Все-таки четыреста рыцарей – это большая сила. И если благородный Бертран заявит о своих правах на этот город, то нурманам придется несладко.

– Танкред не так уж наивен, как тебе кажется, благородный Гаспар, – усмехнулся в ответ на недоуменный вопрос приезжего шевалье Томас де Марль, вызвавшийся показать провансальцу злачные места Антиохии. – В цитадели размешены полторы тысячи сержантов. В казармах у восточных ворот – две тысячи туркополов. Флот Венцелина фон Рюстова сторожит ваши галеры в гавани Святого Симеона. А за сержантами графа Тулузского присматривает барон де Руси во главе трехтысячного отборного войска.

– Гостеприимные вы люди, – засмеялся Теленьи. – А я ведь пошутил, Томас.

– Я это оценил, Гаспар, – усмехнулся Марль, – потому и решил в свой черед посмеяться.

– А куда ты меня ведешь? – спросил Теленьи, настороженно оглядывая пустынную улицу, освещаемую лишь луной да светом двух факелов в руках слуг, сопровождающих беспечных гуляк.

– К прекрасной даме, дорогой Гаспар. Куда еще может стремиться шевалье в ночную пору? Благородная Жозефина захотела познакомиться с красивым провансальцем, которого приглядела на приеме у графа Танкреда.

Теленьи в задумчивости покачал головой. И вовсе не потому, что считал себя уродом. Внешностью Господь шевалье не обделил, да и разумом не обидел. Но как раз разум сейчас и подсказывал Гаспару, что любовная интрижка может оказаться лишь прелюдией к большой политической игре, на которую ему уже намекал Томас де Марль.

Усадьба, в ворота которой постучался Томас, была невелика. Да и дом, чьи очертания угадывались за невысоким ограждением, тоже не поражал воображение. Скорее всего, он принадлежал либо торговцу средней руки, либо небогатому шевалье. Похоже, гостей здесь ждали, а потому без задержек открыли ворота.

– Ги де Санлис, хозяин дома, два года тому назад владел великолепным замком в Кападокии, но потерял его в результате предательства близкого друга. Из плена благородный Ги вырвался чудом, а заодно помог спастись Ричарду Ле Гуину, самому коварному и опасному человеку в свите благородного Танкреда. Этот дом Санлис получил в благодарность за оказанную услугу, но Ги честолюбив и очень надеется поправить свои дела в самое ближайшее время.

– Уж не с моей ли помощью? – удивился Теленьи.

– А почему бы нет, Гаспар? Ты, надо полагать, явился на Восток не для того, чтобы считать здесь ворон.

– Жозефина жена благородного Ги? – спросил провансалец, поднимаясь на крыльцо вслед за Марлем.

– Нет, – покачал головой Томас. – С ее мужем Антуаном де Мондидье ты сейчас тоже познакомишься. Оба они прибыли на Восток почти год тому назад, но успели уже освоиться здесь и заслужить расположение патриарха Даимберта. К сожалению, благородному Антуану не повезло, он был оклеветан завистниками и выдворен сначала из Джебайла, стараниями Венцелина фон Рюстова, а потом едва не повешен в Мон-Пелери по приказу Гильома Серданского.

– Странные у тебя знакомые, Томас, – усмехнулся Теленьи. – Сплошь неудачники.

– Я бы на твоем месте не торопился с выводами, Гаспар, – предостерег провансальца Марль. – У этих людей обширные связи, и они могут познакомить тебя с весьма влиятельными на Востоке людьми.

Изнутри дом Санлиса выглядел куда более богатым, чем снаружи. Пока что Гаспару показали только зал с камином, ныне погашенным за ненадобностью. Зато стены этого зала были обшиты деревом красноватого оттенка, пол был выложен мраморными плитками, а расставленная по углам мебель поражала глаз богатством отделки. Особенно хорош был стол, небольшой по размерам, но инкрустированный костью неизвестного зверя. В Европе обычно обходились козлами и грубо обработанными досками, на которые ставили дымящиеся блюда, но Восток, похоже, уже успел приучить к роскоши даже самых неотесанных шевалье. Теленьи, оглядев помещение, пришел к выводу, что Санлис человек куда более богатый, чем хочет это показать. По прикидкам Гаспара, обстановка и посуда, расставленная по шкафам, обошлась хозяину в весьма приличную сумму.

– Рад видеть гостя в своей скромной обители, – приветствовал провансальца худощавый человек среднего роста с невыразительным лицом и насмешливыми серыми глазами. Судя по всему, это и был шевалье де Санлис, о котором рассказывал Томас. Теленьи пожал протянутую руку и пожелал хозяину доброго здоровья. В зале горели несколько светильников, заправленных маслом, но их неровный свет не позволил Гаспару сразу же оценить красоту женщины, шагнувшей ему навстречу. Однако, присмотревшись к даме попристальней, Гаспар пришел к выводу, что супруга шевалье де Мондидье необыкновенно хороша. Жозефине едва ли исполнилось более двадцати лет, она обладала довольно высоким для женщины ростом и безупречным сложением, которое подчеркивалось хорошо сшитой коттой из бледно-розового шелка, перехваченной поясом из златотканой парчи. Верхней одеждой Жозефина пренебрегла, по случаю невыносимой духоты, опустившейся в эту ночь на Антиохию. Гаспар и сам с удовольствием бы избавился от блио, но не рискнул разоблачаться в чужом доме, в присутствие незнакомых людей. Благородный Антуан поразил Теленьи даже больше чем Жозефина. Вряд ли годами он был старше своей жены, но выразительностью глаз и тонкостью черт на редкость красивого лица мог бы с ней поспорить. Гаспар принял бы его за девушку, если бы не покрой его котты и не широкий нож за поясом, единственный, пожалуй, предмет, выдававший в нем воина и мужчину. Сам Теленьи, хоть и пренебрег кольчугой, меч с собой все-таки прихватил и сейчас растерянно теребил перевязь, пытаясь определить место, где его можно было бы пристроить. Выручил Гаспара Томас де Марль, который принял у провансальца его грозное оружие и положил на сундук, стоящий у стены.

– Я восхищен убранством твоего дома, благородный Ги, – искренне произнес Теленьи, присаживаясь к столу по приглашению хозяина.

– Пустяки, – махнул рукой Санлис. – Ты еще не привык к Востоку, благородный Гаспар. Я сам родился в хлеву, который по самонадеянности считал замком. В Кападокии у меня открылись глаза, когда я увидел, как живут местные эмиры и беки. Впрочем, глаза открылись не только у меня, но и у многих других шевалье. Скажем, убранству замка Русильон, которым владеет благородный Глеб де Руси, завидует сам багдадский султан.

– Неужели? – не поверил Теленьи, но тут же спохватился: – Впрочем, я видел сегодня наряд его супруги, который стоил целое состояние.

– А я ведь помню Лузарша нищим шевалье, у которого кроме меча да поношенного сюрко ничего не было, – улыбнулся Томас де Марль, глядя на Антуана де Мондидье масляными глазами.

– Здешние бароны и рыцари баснословно богаты, – вздохнула Жозефина, – но и скупы до крайности.

– Благородные Антуан и Жозефина были изгнаны из Джебайла без единого денье в кошельке, – сочувственно вздохнул Санлис. – Я дал несчастным приют, но, увы, не смогу обеспечить их потребности.

Если благородная Жозефина рассчитывала разжиться средствами у Гаспара, то она попала пальцем в небо. Теленьи был беден как церковная мышь, иначе никогда не ввязался бы в авантюру благородного Бертрана, вздумавшего покорить Восток, имея под рукой полтысячи рыцарей и четыре тысячи сержантов. Трезво оценив обстановку, сложившуюся в Сирии, Гаспар пришел к выводу, что графу Тулузскому не удастся оспорить власть благородного Танкреда.

– А что, разве он собирается ее оспаривать? – искренне удивился Санлис.

– Алексей Комнин назначил графа своим легатом в Сирии и Ливане.

– Ох, уж эти византийские интриганы, – всплеснул руками благородный Ги. – Ты не представляешь, шевалье, скольких людей они погубили своими посулами. Танкред не только не отдаст Бертрану Тулузскому Северную Сирию, он сделает все, чтобы не дать ему утвердиться в Ливане.

– Но ведь нас приняли с такой пышностью, словно хотели заслужить наше расположение, – нахмурился Теленьи. – Граф Бертран, тронутый гостеприимством нурмана, готов похлопотать о нем перед императором Алексеем. Но, разумеется, после того, как Танкред передаст ему Антиохию. Ведь судьба этого города решена после того, как Боэмунд потерпел поражение под Дураццо и подписал позорный договор.

– Где тот Дураццо, а где Антиохия, – засмеялся Томас де Марль.

– Под началом у Танкреда пятнадцать тысяч рыцарей и сержантов, – вздохнул Санлис. – Не считая пяти тысяч туркополов. Имея такую силу, города не отдают.

– Тогда почему он прямо не сказал об этом графу Тулузскому?

– А разве благородный Бертран уже предъявил свои права на Антиохию?

– Пока нет, – пожал плечами Теленьи. – Но у него есть письмо от императора.

– Цена тому письму – одно денье, – спокойно сказал Ги. – Да ты ешь, благородный Гаспар, разговорами сыт не будешь. У меня отличный повар.

– Я уже оценил его искусство, – сухо поблагодарил Теленьи.

– Граф Серданский собирает силы под Мон-Пелери, чтобы дать отпор графу Бертрану, – пояснил ошарашенному провансальцу Санлис. – А Танкред всего лишь оказал услугу своему союзнику, задержав провансальский флот в Северной Сирии.

– Но этого не может быть! – воскликнул потрясенный Гаспар.

– Может! – жестко отозвался Ги. – Танкред и Гильом Серданский прошли кровавый путь от Константинополя до Иерусалима. Двенадцать лет они с мечом в руке отбиваются от сельджукских и арабских эмиров. А тут, извольте видеть, какой-то Бертран Тулузский с горсткой нищих рыцарей. Вас уничтожат, Теленьи, сразу же, как только вы заявите о своих правах. Я пригласил тебя в свой дом исключительно для того, чтобы предупредить о грозящей благородному Бертрану опасности. И очень надеюсь, шевалье де Теленьи, что ты сумеешь удержать графа от опрометчивого шага.

Гаспар, потрясенный вдруг открывшейся ему сутью вещей, не сразу сообразил, что компания, собравшаяся за столом гостеприимного Ги, поредела едва ли не на половину. Благородные Антуан и Томас покинули зал, не попрощавшись. Теленьи с опаской покосился на свой меч, но тот все так же лежал на сундуке, в ожидании загулявшего хозяина. Зато исчез Санлис, оставив гостя наедине с прекрасной Жозефиной.

– Если ты ищешь выход, благородный Гаспар, то я его тебе покажу, – почти пропела благородная дама, поднимаясь из-за стола.

– Да, конечно, – кивнул Теленьи, потрясенный странным поведением, как хозяина, так и его гостей.

Застегнув перевязь, Гаспар почти успокоился. Левая рука привычно легла на рукоять меча и тем спасла роскошную мебель хозяина от возможной порчи. Жозефина, с зажженной свечой в руке, освещала шевалье путь. Теленьи показалось, что его ведут не туда, но, похоже, его мнение никого здесь не интересовало. Дама толкнула ближайшую дверь и едва ли не силой заставила Гаспара войти внутрь уютного гнездышка, главным украшением которого оказалось роскошное ложе под балдахином из полупрозрачной материи.

– Надеюсь, благородный шевалье, у тебя найдется оружие более короткое, чем меч, и более приятное для глаз влюбленной дамы.

Оружие долго искать не пришлось, и прекрасная Жозефина очень скоро убедилась, что провансальцы способны на подвиги не только на поле брани. Гаспар оценил опытность своей партнерши, приобретенную, надо полагать, неустанными трудами, но это не охладило его пыл, грозивший разметать роскошное ложе.

– Легче, шевалье, – со стоном попросила Жозефина. – Нам с тобою некуда торопиться.

После пылких объятий пришла пора душещипательных разговоров. Прекрасная Жозефина нашла нужным оправдаться в глазах благородного шевалье за свое легкомысленное поведение. Гаспар, полагавший, что лежит в постели с самой обычной шлюхой, оказывается поторопился с выводами. Жозефина была благородной дамой, обвенчанной с человеком редких душевных качеств и почти ангельской доброты, но, к сожалению, этот ангел оказался падшим. Благородный Антуан имел порочные склонности, привитые ему еще в детстве, и годился скорее на роль жены, чем мужа. Конечно, все бывает в благородных семействах, и Жозефина смирилась бы с порочными наклонностями мужа, если бы этот человек обладал твердым характером. Но, увы, Антуан был совершенно беспомощен в тех ситуациях, где следовало проявить силу. И прежде чем Жозефина сообразила, каким сокровищем наградили ее Бог и заботливые опекуны, безвольный шевалье лишился родового замка и оказался на улице практически без единого су в кошельке. С огромным трудом Жозефине удалось собрать деньги для паломничества в Иерусалим. Здесь она пыталась вымолить заступничество у Бога, но Христос не внял ее молитвам и не вернул благородного Антуана на ложе законной супруги. Разуверившись в небесном покровительстве, Жозефина решила обратиться за помощью к земным владыкам. И, надо сказать, она обрела друга в лице патриарха Даимберта, снизошедшего к ее мольбам. С его помощью она получила во владение дом в Джебайле, но злой рок продолжал преследовать несчастную пару, и они вновь потеряли все по воле судьбы и неудачно сложившихся обстоятельств. Покровитель Жозефины адмирал пизанского флота Симон дель Донго рассорился с шевалье де Пейном, а крайним в этой кровавой истории объявили несчастного Антуана.

– И где теперь твой Симон? – спросил заинтересованный Гаспар.

– Убит в джебайльской цитадели арабами аль-Барзани, – вздохнула Жозефина. – Это была жуткая бойня. Мы уцелели чудом. И вот теперь я здесь, в твоих объятиях, благородный Гаспар.

– И что хочет получить прекрасная дама в обмен на свою любовь?

– Замок в Ливане, Теленьи, и тысячу марок серебром.

Гаспар засмеялся. Благородная Жозефина явно ошиблась на его счет. У Теленьи имелись кое-какие деньги, полученные, к слову, от византийцев, но их не хватило бы на содержание такой роскошной любовницы.

– Я не требую замок и деньги с тебя, Гаспар, – обиделась Жозефина. – Наоборот, если ты будешь следовать моим советам, то обретешь на Востоке не только счастье, но и целое состояние.

– Я вижу, ты здесь здорово разбогатела, – насмешливо заметил Теленьи.

– Мы были в шаге от победы, – скрипнула зубами Жозефина. – Джебайл уже лежал у моих ног, когда в порт ворвался фатимидский флот. Нелепое стечение обстоятельств, которое нельзя было предусмотреть. Опоздай Барзани хотя бы на сутки, я бы сейчас купалась в роскоши.

– Джебайл богатый город?

– Конечно, он не такой богатый, как Антиохия или Триполи, но ведь и я не лезу в графини, меня бы вполне устроил титул баронессы.

– Замки и титулы так просто не дают, – холодно бросил Гаспар. – К тому же твой муж слишком слаб, чтобы удержать захваченное.

– А Томас де Марль, – напомнила Жозефина, – уж он-то не даст в обиду своего сердечного друга.

– Вы что же, собираетесь жить втроем? – удивился Теленьи.

– Я назначу Томаса де Марля сенешалем своего замка, и этого будет достаточно, чтобы злопыхатели прикусили языки.

Гаспару ничего другого не оставалось, как пожать плечами. Он не собирался мешать Жозефине в осуществлении грандиозной мечты, но и помогать ей – благодарю покорно. Теленьи и своих забот хватает. Следует, конечно, предупредить Бертрана о заговоре, готовящемся против него, но вступать в союз с авантюристами, значит ронять свой престиж и в собственных глазах, и в глазах графа Тулузского.

– Если Бертран Тулузский не добьется покровительства короля Иерусалимского и патриарха Даимберта, ему останется только одно – вернуться в Европу.

– Мы можем укрыться в Тортосе, у шевалье де Сент-Омера, – нахмурился Гаспар.

– Тортоса станет кладбищем для вас, дорогой мой провансалец. Танкред и Гильом Серданский, объединив свои силы, без труда вышибут вас оттуда. Я ведь прошу тебя не о милости, Гаспар. Я предлагаю сделку, выгодную тебе, мне, благородному Бертрану и всем его шевалье.

– Граф Тулузский сумеет договориться с Болдуином Иерусалимским и без твоего посредничества.

– Не уверена, – усмехнулась Жозефина. – Но не в этом суть. Пока жив граф Серданский, власть благородного Бертрана в Ливане будет зыбкой. Я предлагаю тебе голову Гильома в обмен на замок Ареймех.

– Я подумаю, – сказал Гаспар, привлекая женщину к себе. – А пока продолжим наше телесное общение, благородная Жозефина, мне оно нравится гораздо больше, чем словесное.


Огюст де Авен был старше Теленьи на десять лет и гораздо опытнее в делах, требовавших точного расчета и безошибочных решений. Тем не менее, он внимательно выслушал Гаспара, после чего впал в глубокую задумчивость. Благородный Бертран считал барона своим главным советчиком, и Огюст уже не раз оправдывал его доверие. В отличие от Теленьи, Авен не отличался высоким ростом и крепким телосложением. Внешности он был самой заурядной, зато обладал острым умом и железной хваткой.

– По-моему, этот Санлис просто проходимец, – высказал свое мнение Гаспар.

– Влиятельный проходимец, – сделал существенное добавление Огюст. – Говорят, что Ричард Ле Гуин, правая рука Танкреда, верит этому человеку как самому себе.

– Тогда почему благородный Ги вздумал нам помогать?

– Я не исключаю, что таким способом Танкред хочет от нас избавиться, не проливая крови. Нурман уже предлагал благородному Бертрану, захватить Киликию, но тот ответил решительным отказом, сославшись на свой договор с Алексеем Комниным. После этого разговора Танкред значительно охладел к графу.

– А когда они встречались? – спросил Теленьи.

– Вчера вечером, – вздохнул Авен.

– Надеюсь, граф Бертран не стал предъявлять свои права на Антиохию? – насторожился Гаспар.

– Пака нет, но он дал понять нурману, что может сделать это позднее.

– В таком случае, барон, нам следует убираться отсюда и как можно скорее, – заявил Теленьи.

– Мы сделаем это не раньше, чем я поговорю с Санлисом и твоей Жозефиной.

– Она не моя, – презрительно хмыкнул Гаспар.

– Тебе придется вплотную заняться этой женщиной. Сдается мне, что за ее спиной стоят очень значительные фигуры, – задумчиво проговорил Авен.

– Патриарх Даимберт? – предположил Гаспар.

– Очень может быть, – кивнул Огюст. – Мы с тобой новички на Востоке, Теленьи, и нам придется очень постараться, чтобы разобраться в интригах, плетущихся здесь. Ты слышал об исмаилитах, Гаспар?

– Нет.

– Постарайся узнать о них как можно больше. И держись настороже. Эта женщина уже погубила Симона дель Донго, который отнюдь не был простачком, и я не хочу, чтобы ты стал ее очередной жертвой.

Флот Бертрана Тулузского без помех вошел в гавань Тортосы. Годфруа де Сент-Омер уронил слезу на грудь сына и наследника благородного Раймунда, которому он служил верой и правдой более тридцати лет. Ветерану крестового похода уже исполнилось пятьдесят лет, но в его жилистом теле еще сохранялась сила, да и глаза блестели как у молодого. Во всяком случае, он так долго разглядывал очаровательную Жозефину, увязавшуюся за графом в поход, что даже вызвал смущенное покашливание благородного Бертрана.

– Опасная женщина, – буркнул себе под нос Годфруа, но тут же спохватился и предложил графу занять носилки, поданные к трапу.

– Я пойду пешком, – махнул рукой Бертран. – Заодно осмотрю предместье.

Тортоса разочаровала провансальцев. Они рассчитывали увидеть город, не уступающий размерами Антиохии, но – увы. Кроме старой крепости, служившей когда-то базой византийского флота, и трех-четырех сотен каменных и деревянных строений, расположенных у подножья цитадели, они ничего существенного здесь не обнаружили.

– Я смогу вас кормить месяц-два, но никак не более, – сообщил графу преданный шевалье. – Запасы продовольствия в крепости ограниченны.

Благородный Годфруа, человек прямой и откровенный, не стал скрывать от графа истинное положение дел. Сент-Омеру удалось привлечь на сторону сына и наследника Раймунда только треть провансальцев. Остальные присягнули графу Серданскому. Безусловно, часть рыцарей-отступников, узнав о прибытии благородного Бертрана, перейдет на его сторону. Тем не менее, под началом у Гильома останется достаточно сил, чтобы удержать за собой Мон-Пелери, первый замок, построенный крестоносцами на чужой земле. А без овладения Мон-Пелери, нельзя рассчитывать на успешную осаду Триполи.

Гаспар де Теленьи был допущен на совет в числе самых близких к графу людей и испытывал по этому поводу чувство очень похожее на гордость. Правда, его настроение значительно ухудшилось, когда он выслушал речь седого ветерана, в чьей преданности интересам благородного Бертрана у большинства присутствующих не возникло ни малейшего сомнения. К удивлению Гаспара, оценка сложившийся на Востоке ситуации, данная Сент-Омером, практически не отличалось от той, что он услышал из уст Жозефины. В заключение благородный Годфруа настоятельно посоветовал графу заручиться поддержкой короля Иерусалимского.

– Было бы совсем хорошо, если бы ты принес благородному Болдуину вассальную присягу.

– Но я уже принес оммаж Алексею Комнину, – нахмурился Бертран.

– Одно другому не мешает, – махнул рукой седой крестоносец.

Тем не менее, граф Тулузский не торопился связывать себя обязательствами. Численность его войска достигла шести тысяч сержантов и почти восьмисот рыцарей после того, как он соединился с шевалье де Сент-Омером. С такой силой, по мнению Бертрана, он мог продиктовать свои условия не только графу Серданскому, но и наглецу Танкреду, выставившему его из Антиохии. В Тортосе граф Тулузский задерживаться не стал и уже через неделю высадился в небольшой бухте в десяти милях от Триполи. А еще через день провансальцы стояли под стенами замка Мон-Пелери. Это был бросок, достойный восхищения, но не принесший графу ощутимых результатов. Трипольцы не собирались открывать ворота города самозванцу, а граф Серданский заперся со своим многочисленным войском в Мон-Пелери и не захотел вступать в переговоры со своим родственником. Возможно, Бертрану и удалось бы взять огромный замок, но только в том случае, если бы он сошел с ума и уложил под его стенами две трети своего войска. Внешние стены Мон-Пелери достигали пятнадцати метров. Все пространство перед ними простреливалось из шести угловых башен. Еще две, самые массивные, стерегли ворота. А за внешней стеной возвышалась еще одна – внутренняя, куда более мощная, чем первая. Донжон состоял из двух тридцати метровых башен с плоскими крышами, предназначенными для метательных машин. Замок окружал широкий ров, заполненный водой даже в эту жаркую пору. Судя по всему, граф Серданский гостей ждал и успел сделать запасы продовольствия. В Мон-Пелери Гильом мог просидеть чуть ли не год, не испытывая ни в чем недостатка. Так во всяком случае утверждал шевалье де Сент-Омер, принимавший активное участие в строительстве замка, и отлично знавший все его несомненные достоинства.

– Если потребуется, я пробуду здесь и год, и два, пока эта твердыня, построенная отцом, не рухнет к моим ногам, – заявил упрямый Бертран.

– Боюсь, граф, что в запасе у нас не более месяца, – вздохнул барон де Авен. – По сведениям, полученным мною из Антиохии, Танкред собирается вести армию на помощь Гильому. А с тыла нас подпирает флот Венцелина фон Рюстова, правителя Джебайла.

– И что ты предлагаешь? – рассердился граф.

– Я согласен с благородным Годфруа, тебе следует заручиться поддержкой короля Иерусалимского и патриарха. Кстати, посланец Даимберта падре Себастиан находится сейчас в нашем лагере и прямо-таки жаждет встретиться с тобою.

– А ты уверен, Огюст, что лотарингцы полезут на стены Мон-Пелери вместо провансальцев? – спросил с усмешкой Бертран.

– Я уверен в обратном, государь. Но у тебя будет возможность в полный голос заявить о своих правах и потребовать королевского суда. Вряд ли Танкред и Гильом отважатся в открытую бросить вызов королю Болдуину. Этого не допустят их собственные вассалы.

В пылу споров провансальцы совсем забыли о жителях Триполи, которые напомнили о себе дерзкой вылазкой, не нанесшей, впрочем, осаждающим большого ущерба. Однако, Гаспар де Теленьи, потерявший в ночной схватке коня, купленного, к слову, за большие деньги уже здесь, в Ливане, был вне себя от бешенства.

– Успокойся, – посоветовал ему Огюст. – Граф Бертран сегодня утром отправил в Иерусалим посольство во главе с шевалье де Сент-Омером и падре Себастианом. Теперь нам остается только ждать и надеяться.

К удивлению Теленьи, благородный Годфруа включил в свою свиту шевалье Антуана, мужа прекрасной Жозефины. Гаспар долго ломал голову над тем, зачем понадобился Сент-Омеру этот никчемный человек, пока благородная дама де Мондидье не внесла в этот вопрос необходимую ясность:

– Чтобы досадить Гуго де Пейну, считающему несчастного Антуана своим личным врагом. А для нас с тобой, дорогой Гаспар, эта поездка станет оправданием того щедрого дара, которым благородный Бертран Тулузский осчастливит преданного ему душой и телом шевалье.

– Телом, пожалуй, не надо, – усмехнулся Теленьи. – У графа совсем другие привычки.

– С возрастом привычки меняются, – наставительно заметила Жозефина. – Учти это на будущее, Гаспар. А пока передай барону де Авену эту бумагу и скажи ему, что я шагу не сделаю, пока не увижу на ней подписи графа Тулузского.

Ничего компрометирующего благородного Бертрана эта грамота не содержала. Графа могли упрекнуть разве что в чрезмерной расточительности. Отдавать замок Ареймех Антуану де Мондидье за прогулку в Иерусалим было, конечно, глупо. Но в данном случае речь шла об очень важной услуге из разряда тех, о которых не говорят вслух.

– Хорошо составлено, – подтвердил Огюст, пробежав глазами лист, заполненный красивым почерком. – Но мы не будем торопиться с подписью и печатью, пока ситуация окончательно не проясниться.

Король Болдуин и граф Танкред подошли к Триполи почти одновременно. Их армии были равны по силам, а потому благородный Бертран смог, наконец, обрести утерянное равновесие. Имея такого союзника за спиной, граф Тулузский мог говорить с нурманом на равных. Однако почти сразу же выяснилось, что благородный Болдуин не склонен развязывать кровавую усобицу между крестоносцами. Что являлось более чем разумным, учитывая ситуацию, в которой воины Христа оказались на тринадцатом году своего беспримерного похода. Война между королем и Танкредом наверняка обернулась бы катастрофой для государств, возникших на Святой Земле по воле Бога, а потому Болдуин призвал противоборствующие стороны к миру и согласию. Узнав о взвешенной позиции короля, граф Серданский счел нужным засвидетельствовать ему свое почтение. Встреча Гильома и Болдуина произошла в лагере лотарингцев на виду Бертрана Тулузского, которому ничего другого не оставалось, как наблюдать за сердечными отношениями двух ветеранов крестового похода. К которым очень скоро присоединился третий – благородный Танкред. На совет, который решено было провести в чистом поле, были приглашены все бароны и самые уважаемые рыцари, в число коих попал и Теленьи. Здесь Гаспар впервые увидел человека, о котором столь много слышал в последние месяцы. Венцелин фон Рюстов был представлен высокому собранию, как правитель Джебайла, что вполне соответствовало статусу барона. А когда Бертран Тулузский заявил, что благородный Венцелин владеет городом не по праву, король Болдуин его опроверг, причем публично:

– Барон фон Рюстов отбил город не у провансальцев, а у арабов аль-Барзани, оказав тем самым Святой Земле большую услугу. Его права на Джебайл неоспоримы, вопрос только в том, кому он должен принести вассальную присягу.

К великому огорчению благородного Бертрана, короля поддержали не только Танкред с Гильомом, но и практически все бароны и шевалье, присутствующие на совете. Однако у графа Тулузского хватило ума не ссориться с благородными мужами до той поры, пока не будет объявлено самое важное для него решение. Король Болдуин Иерусалимский обратился к баронам и шевалье с прочувственными словами. Но кроме признания заслуг присутствующих в его речи прозвучали и упреки, в первую очередь по адресу благородного Танкреда, прибравшего к рукам город Эдессу в то время, когда ее законный правитель томился в плену у сельджуков.

– Я готов вернуть графство Эдесское Болдуину де Бурку, как только он окажется на свободе, – заявил обиженный Танкред.

– Ловлю тебя на слове, граф, – сухо отозвался король. – И не забудь, что свидетелями нашего разговора были многие благородные мужи Святой Земли.

После короля слово взял старейший из крестоносцев, граф де Туле. Именно он предложил разделить земли Ливана на две части, одну из которых отдать Бертрану Тулузскому в ознаменование бесспорных заслуг его отца, а вторую – графу Гильому Серданскому, заслужившего право на собственное владение многочисленными победами, одержанными во славу Христа. Предложение было разумным и справедливым, а потому его поддержали почти все присутствующие, за исключением провансальцев. Последние ждали, что скажут по этому поводу их вожди. Граф Серданский готов был принять предложение графа де Туле, но настаивал на том, чтобы раздел земель завершили заранее, до того, как они с благородным Бертраном подпишут договор. По этому случаю между провансальцами возник спор, едва не закончившийся дракой. Королю Болдуину пришлось сказать по этому случаю свое веское слово. Он сам разделил спорные земли. Северная часть вместе с Тортосой и Аркасой отошла Гильому, а южная – Бертрану. Последний счел себя обделенным и, по мнению многих, у него на это были серьезные основания. Конечно, граф Тулузский получал Мон-Пелери, которым так жаждал обладать. Он получал Джебайл, но вместе с могущественным вассалом фон Рюстовым, не склонным, похоже, считаться со своим сюзереном. И это все, если не считать многочисленных городков, сел и укрепленных замков.

– Ты забыл о Триполи, благородный Бертран, – напомнил графу Тулузскому король.

– Но город еще не взят!

– Он падет в ближайшие дни, и тому порукой королевская честь.

Разумеется, Бертран не поверил Болдуину, но, к сожалению, почти все бароны были на стороне короля. И графу Тулузскому ничего другого не оставалось, как согласиться с решением, вынесенным советом самых знатных мужей Святой Земли.

Вернувшись в свой шатер, Бертран дал волю, душившей его ярости. Град упреков посыпался на шевалье свиты и особенно на склоненные головы Годфруа де Сент-Омера и Огюста де Авена, поскольку это именно они дали графу нелепый совет. Помощи от короля Болдуина он так и не дождался, зато лишился самых плодородных своих земель.

– Триполи покроет все наши убытки, – попробовал утешить расстроенного Бертрана шевалье де Сент-Омер, однако граф в его сторону только рукой махнул.

Выпроводив шевалье из шатра, граф Тулузский погрузился в глубокую задумчивость, из которой его вывело осторожное покашливание барона де Авена.

– Ты видел, как он улыбался? – сдавленным голосом прошипел граф. – Негодяй!

– Все еще можно поправить, – вздохнул Огюст.

– Каким образом? – насторожился Бертран.

– Одним росчерком пера, – спокойно ответил барон и положил на стол перед графом лист бумаги.

Благородный Бертран долго и тупо вчитывался в текст, пытаясь найти в нем хоть какой-то смысл, наконец он оторвал глаза от жалованной грамоты и пристально посмотрел на Огюста:

– Это те самые люди?

– Да.

Бертран взял гусиное перо, обмакнул его в голову бронзового льва и быстро подписал дарственную, которая оборачивалась смертным приговором для человека, близкого ему по крови, но ненавидимого всей душою.

Гильом Серданский был убит вечером следующего дня, при весьма странных обстоятельствах. Он попытался разнять оруженосцев, затеявших ссору у его шатра. На помощь графу сбежались десятки помощников. А когда задир, наконец, растащили, то обнаружили лежащего на земле несчастного Гильома с ножом в груди. Ему нанесли только один удар, зато точный – прямо в сердце. Граф Серданский умер почти мгновенно, не назвав имени своего убийцы. Прибежавший на шум Гаспар де Теленьи не смог пробиться к телу Гильома, которое тут же окружили преданные люди. Лучше бы они проявили свою расторопность чуть пораньше.

– Все кончено? – спросил Теленьи у стоящего рядом шевалье.

– Он мертв, – подтвердил тот.

– С кем имею честь?

– Ролан де Бове, – вежливо отозвался незнакомец. – Рад познакомиться с земляком даже при столь печальных обстоятельствах.

Глава 4 Возвращение даиса.

Власть кади аль-Саббаха в Триполи скукоживалась по мере того, как таяли запасы продовольствия, доставленные флотом Барзани. Саббах ждал вестей из Каира, но визирь аль-Афдаль почему-то не торопился на помощь осажденному городу. А виной тому было, скорее всего, поражение фатимидского флота в Джебайле. Саббах так и сказал об этом Бузург-Умиду, когда тот вздумал упрекать его в бездействии. Правитель города Триполи не отрицал заслуг ассасинов, но и не собирался забывать об их ошибках. Именно самоуверенность Бузург-Умида, решившего прибрать к рукам порт Джебайл, оборачивалась сейчас для мусульман новым тягчайшим поражением. Крестоносцы стянули к Триполи едва ли не все имеющиеся в их распоряжении силы и явно готовились к решительному штурму. Ни Саббах, ни Бузург-Умид не строили иллюзий по поводу горожан, уже третий год подвергающихся лишениям. В сущности город некому было защищать, и он готов был пасть при первом же натиске крестоносцев. Эмир Ибн Аммар, на помощь которого надеялись трипольцы, так и застрял в Кападокии вместе с армией султана Мухаммада. Почтенный Саббах дошел в своем неистовом богохульстве до того, что обругал обоих халифов разом, и багдадского, и каирского. Бузург-Умида словесные упражнения старого друга позабавили, но хорошего настроения не вернули.

– Не знаю, что будешь делать ты, Саббах, а я сегодня же ночью покину город, – вздохнул ассасин. – Триполи нам в любом случае не удержать.

Саббах еще окончательно не определился, куда ему бежать. Его отношения с ассасинами в последнее время разладились. Возвращение в Каир сулило опростоволосившемуся беку неисчислимые беды. Саббах терял уже второй город, сначала – Иерусалим, теперь – Триполи. И хотя вины бека в этих горчайших поражениях не было, вряд ли халиф и визирь станут слушать его оправдания.

– На твоем месте я бы отправился в Халеб, почтенный Саббах, – посоветовал Бузург-Умид. – Эмир Ридван славится своим свободомыслием и готов приветить даже шиита, если тот отличается образованностью и утонченностью мыслей. Заодно ты присмотришь за Андроником.

– Ты что, не доверяешь даису Сирии? – удивился Саббах. – Но ведь его заслуги перед шейхом Гассаном и исламом бесспорны.

– Андроник слишком сребролюбив для истинного миссионера. Меня настораживают его тесные связи с византийцами.

– Я никогда не был доносчиком, почтенный Бузург-Умид, – надменно вскинул голову Саббах.

– Все когда-нибудь начинают, – пожал плечами кади ассасинов. – Ты не мне будешь служить, бек, а Повелителю Времени. Тебе назвать его имя?

– Имя шейха Гассана всегда в моем сердце, – горестно вздохнул Саббах.

Галлера Бузург-Умида была взята на абордаж сразу же, как только высунула нос из гавани. Кади приказал гребцам, нанятым в порту за хорошую плату, не сопротивляться, тем самым избавив себя и Саббаха от неприятностей. Исмаилиты надеялись откупиться, выдав себя за богатых торговцев, бежавших из обреченного города. Бузург-Умид уже открыл рот, чтобы предложить отступные победителю, но взглянув в насмешливые карие глаза удивленно ахнул:

– Уруслан!

– Ролан де Бове, – поправил его даис Палестины. – Рад приветствовать вас на своем корабле, почтенные торговцы.

Саббах вздохнул с облегчением. Во второй раз он избежал плена, а возможно и смерти. Бек хоть и лишился по воле Аллаха богатого города, но сохранил жизнь, а это в его непростом положении можно было считать большой удачей. Шум, долетевший до ушей Саббаха, заставил его вздрогнуть и обернуться.

– Крестоносцы пошли на приступ, – пояснил Уруслан. – На рассвете Триполи будет взят.

Бузург-Умид и Саббах, очень хорошо знавшие ситуацию в городе, мысленно с ним согласились. Жемчужина Востока переходила в руки крестоносцев практически бескровно. Жителям покорность давала надежду на милость победителей, но мусульманский мир терпел очередное и очень обидное поражение. А ведь и у Каира, и у Багдада была возможность спасти город от поругания. Но, увы, ни султан Мухаммад, ни визирь аль-Афдаль так ничего и не сумели противопоставить воинам Христа. Безумные франки мертвой хваткой вцепились в побережье, обращая себе на пользу не только победы, но и поражения. Не потому ли дрогнули сердца эмиров, до сей поры с трепетом внимавшим халифам, если не багдадскому, так хотя бы каирскому? Теперь, похоже, у них появятся другие пророки. И не исключено, что самым уважаемым из них станет Старец Горы, готовый указать правоверным новый путь.

– Две недели назад я встречался с шейхом Гассаном, – спокойно произнес Уруслан. – Ибн Сулейман одобрил мои действия в Европе, и поручил мне, добиться любой ценой освобождения из плена Болдуина де Бурка и Жослена де Куртене.

– Зачем? – тупо спросил Саббах.

– Надо пресечь активность Танкреда в Кападокии. Шейх Гассан обещал помощь тамошним эмирам, и обуздание нурмана, это только часть его обширного плана. Я привез тебе письмо Учителя, почтенный Бузург-Умид, прочти его и сделай выводы.

Пока Бузург-Умид читал письмо шейха Гассана, Саббах с тоской наблюдал за заревом пожара, охватившего город, который он считал своим. Выбора у бека, в сущности, не было – либо прозябание в нищете, либо служение Старцу Горы, втайне им глубоко презираемому. Правда, оставалась надежда, что со временем откроется дверь, ведущая к умиротворению и благополучию, но будет ли это в мире нашем, или в мире ином, Саббах не рискнул загадывать.


Благородный Танкред, принявший посильное участие во взятии Триполи, и получивший в качестве приза немалые деньги, вернулся в Антиохию в хорошем настроении. Конечно, нелепая смерть Гильома Серданского разрушила его честолюбивые планы в Ливане, но зато он мог теперь сосредоточить все свои усилия на Киликии и Кападокии. Дабы обезопасить свои тылы Танкред поспешил наладить хорошие отношения с графом Тулузским. Благородный Бертран, ошалевший от удачи, охотно принял протянутую руку дружбы и заверил Танкреда в полной своей лояльности. О тесных отношениях с Алексеем Комниным граф Тулузский даже не заикнулся, не желая, видимо, огорчать нового друга. А дыбы союз выглядел нерушимым, граф Тулузский отправил в Антиохию своего сына. Благородному Понсу отныне предстояло стать оруженосцем правителя Антиохии, и Танкред торжественно пообещал его отцу, воспитать из недоросля доблестного рыцаря, красу и гордость христианского мира. Кажется, провансальские бароны и шевалье остались недовольными этим широким жестом своего сюзерена. Кое-кто даже вообразил, что несчастного Понса отдают в заложники кровожадному нурману. Но Танкред заложников не просил, в честном слове Бертрана Тулузского не сомневался, а подкинутого ему отрока воспринимал скорее как обузу, чем как прибыток. В случившемся казусе больше всех был виноват сам Понс и одна весьма расторопная особа, в которую пятнадцатилетнего мальчишку угораздило влюбиться. Танкред мельком видел смазливую бабенку и пришел к выводу, что эта особа своего не упустит и, чего доброго, сумеет задурить мозги не только юному Понсу, но и его зрелому отцу.

– Присмотри за мальчишкой, – сказал Танкред Ле Гуину. – Если с ним что-нибудь случиться, Бертран мне этого не простит.

– С благородным Понсом я как-нибудь справлюсь, – вздохнул Ричард, присаживаясь на лавку. – А вот что нам делать с девчонкой?

Танкред, избавлявшийся в это время с помощью пажей и оруженосцев от кольчуги и одежды, с удивлением глянул на озабоченного шевалье:

– О какой девчонке идет речь?

– Благородную Сесилию привез в Антиохию Рожер Анжерский, твой дальний родственник. Вместе с письмом от благородного Боэмунда. Вот оно. – Ле Гуин достал из-за пояса свернутый лист бумаги и протянул его Танкреду. Однако граф, готовившийся погрузиться в бассейн, только рукой махнул.

– Прочти вслух, – сказал он, окунаясь в прохладную воду. – Или перескажи содержание своими словами.

Изнывающий от жары Ричард с завистью смотрел, как плещется в бассейне его сюзерен. Бассейн, впрочем, был невелик и вряд ли два крупных и рослых человека поместились бы там без проблем, а потому Ле Гуину ничего другого не оставалось, как заняться неотложными делами. Тем не менее, он не преминул рассказать Танкреду о замечательном водоеме с лечебной водой, в котором ему однажды удалось поплавать.

– И где это было? – спросил граф.

– В замке Раш-Русильон. После этого купания у меня надолго пропала боль в пояснице. Я все собираюсь наведаться к благородному Глебу, да дела не пускают.

– Так о чем пишет мой дядя?

– Благородный Боэмунд настоятельно советует тебе наплевать на договор, который он заключил с Алексеем Комниным в стесненных обстоятельствах. Сам граф на Восток пока не собирается, зато сообщает о рождении у него сына и наследника.

– Боэмунд готовит новый поход?

– К сожалению, сейчас для этого в Европе ситуация не самая подходящая. Папа Пасхалий ведет войну с новым германским императором. Увы, Генрих Пятый оказался ничем не лучше Генриха Четвертого. А спор все тот же – об инвеституре. Во Франции умер король Филипп, и его наследнику требуется время, чтобы добиться уважения вассалов, Людовику сейчас не до Боэмунда и крестовых походов. В общем, дядя советует тебе, благородный Танкред, рассчитывать на себя и тех рыцарей и сержантов, которых он посылает в Антиохию вместе с невестой.

– Какой еще невестой?

– Благородной Сесилией, дочерью короля Филиппа и Бертрады, единокровной сестрой благородной Констанции, супруги благородного Боэмунда. Сесилия хоть и считается незаконнорожденной дочерью Филиппа, поскольку связь ее родителей не была одобрена церковью, но за ней дают очень хорошее приданное. Да и Людовик, новый король Франции, обещал не забывать о своей младшей сестре.

Танкред нуждался в признании, особенно в Европе. Пока что многие считали его выскочкой, в лучшем случае племянником героического дяди. Брак с дочерью французского короля поднимал статус Танкреда не только на материке, но и здесь, в Святой Земле. Кроме всего прочего, у правителя Антиохии появлялся шанс привлечь на свою сторону французских крестоносцев, и тех которые уже находились на Востоке, и тех, которые еще собирались сюда отправиться. В будущем это могло привести к союзу между Францией и графством Антиохийским. Надо полагать, Боэмунд, укрепляя позиции Танкреда, отлично понимает, чем это чревато для него лично, но у графа Тарентского нет другого пути. Боэмунд публично отказался от своих прав на Антиохию в пользу византийского басилевса, а потому удержать новые владения он сможет только с помощью Танкреда.

– Девушка хороша собой? – полюбопытствовал правитель Антиохии.

– Ей всего лишь двенадцать лет, – усмехнулся Ле Гуин. – И пока что трудно сказать, какой она будет в девичестве. Патриарх Антиохийский Рикульф готов вас обвенчать хоть завтра, но настаивает на том, чтобы ваши брачные отношения были отложены года на два. Я бы отправил Сесилию в замок Раш-Русильон под опеку баронессы Адели.

– Мы так и поступим, – кивнул головой Танкред. – Что еще?

– Рожер Анжерский жаждет с тобой встречи.

– Я его плохо помню, – нахмурился Танкред. – Когда я покидал Италию, он был совсем мальчишкой.

– Сейчас ему двадцать пять лет, он, кажется, не глуп и очень воинственен. Как, впрочем, и все его рыцари, приехавшие в Святую Землю за славою и владениями. Я бы на твоем месте приблизил к себе Рожера, хотя бы на первых порах. Новые крестоносцы, как нурманы, так и французы, считают его своим вождем. Со временем мы сумеем внести разлад в их ряды, но пока что с бароном Анжерским придется считаться. Согласись, пятьсот рыцарей и три тысячи сержантов на дороге не валяются.

– Мы испытаем их доблесть в Кападокии, – спокойно произнес Танкред. – Эмир Ридван Халебский в последнее время проявляет чрезмерную активность.

– А я полагал, что ты вплотную займешься Киликией, – удивился Ле Гуин.

– Нет, Киликия подождет. Мы не можем оставить Ридвана в тылу, вступая в войну с Византией. Готовься, благородный Ричард.

– К войне? – насторожился Ле Гуин.

– К свадьбе, – засмеялся Танкред. – Я назначаю тебя главным распорядителем.


Сесилия была настолько взволнована предстоящим самым важным событием в ее жизни, что не спала практически всю ночь. Своего будущего мужа она видела уже дважды. Благородный Танкред, которому совсем недавно перевалило за тридцать, хоть и уступал ростом и шириной плеч своему дяде, но, по мнению благородных Терезы и Гизелы, был очень представительным мужчиной. Сесилия, по правде сказать, терпеть не могла своих говорливых опекунш, но в данном случае разделяла их мнение. Зато пажи, присланные будущим мужем, разочаровали Сесилию с первого взгляда. Во-первых, один из них, тот, что постарше, носил столь странное и труднопроизносимое имя, что будущая графиня никак не могла его запомнить. А второй, девятилетний Гуго, был настолько глуп и неповоротлив, что постоянно ронял край мантии, которую ему предстояло нести во время брачной церемонии. Тем не менее, эти два олуха сумели завоевать расположение благородных Терезы и Гизелы, которые называли их красавчиками, закармливали сладостями, и вообще души в них не чаяли. Даже обычно сдержанная Марта, которую Сесилия считала скорее подругой, чем служанкой не отказала себе в удовольствии, причесать вихрастого Владислава, вместо того, чтобы целиком посвятить себя госпоже. Примеру Марты последовали другие служанки, которые почему-то считали пажей чуть ли не главными участниками церемонии, напрочь забыв о невесте. Конец суматохе, поднявшейся в покоях благородной Сесилии, положила баронесса Адель де Руси, строгая дама лет тридцати пяти с властным и красивым лицом. С появлением баронессы притихли не только служанки, но и глупые гусыни, Тереза и Гизела, строившие из себя зрелых дам. Положим Тереза, будучи супругой Рожера Анжерского, имела на это некоторые права, а вот семнадцатилетней Гизеле еще предстояло найти достойного мужа в Святой Земле. Благородная Адель сумела в два счета поставить на место расшалившихся пажей. Гуго перестал спотыкаться на ровном месте, а десятилетний Владислав и вовсе явил собой пример собранности и послушания. На жалобы Сесилии благородная Адель отозвалась мягкой улыбкой и даже удостоила невесту серьезной и обстоятельной беседы наедине, подробно разъяснив ей тонкости предстоящей непростой церемонии, а также пролив свет на будущее, которого Сесилия всерьез опасалась.

– Ты поживешь у нас года два, – пояснила благородная Адель. – И только по достижении четырнадцатилетнего возраста приступишь к исполнению супружеских обязанностей. На этом настаивает патриарх Рикульф, и я с ним абсолютно согласна.

С одной стороны Сесилия почувствовала облегчение, с другой – обиду. По всему выходило, что благородный Танкред считает ее то ли глупой, то ли недозрелой, а ведь она дочь короля, которой самой судьбой предназначено править людьми.

– Управлению людьми тоже надо учиться, Сесилия, – улыбнулась Адель, – а пока что ты не можешь справиться с двумя пажами.

– Вредные они, – обиделась невеста. – А Гуго мне все время язык показывает, стоит только тебе отвернуться. Нельзя его кем-нибудь другим заменить?

– Боюсь, что нет, – вздохнула Адель. – Благородный Гуго твой единственный родственник здесь, в Антиохии, и его участие в церемонии если и не обязательно, то, во всяком случае, желательно.

– Так он еще и мой родственник? – удивилась Сесилия. – А как он сюда попал?

– Гуго сын твоего дяди графа де Вермондуа, правда незаконнорожденный. Но в Святой Земле этому придают гораздо меньше значения, чем в Европе. Здесь многие шевалье обзавелись новыми семьями, потеряв связь с родиной. Тебе еще многое предстоит узнать, Сесилия, прежде чем ты станешь не просто супругой, но и соправительницей своего доблестного мужа.

– То же самое мне сказал, благородный Ролан, когда мы плыли сюда на корабле, – вздохнула Сесилия.

– Ты знакома с шевалье де Бове? – удивилась Адель.

– Три года назад в Париже я собиралась выйти за него замуж, – неожиданно улыбнулась Сесилия. – Я тогда была совсем ребенком. Но потом мы стали просто друзьями. Шевалье де Бове страшный человек, правда ведь баронесса?

Последние слова Сесилия произнесла почти шепотом и испуганно оглянулась при этом на дверь. Адель хоть и побледнела слегка, но все-таки сохранила самообладание:

– Почему ты так решила?

– Он убил в замке Гранье несколько десятков человек, включая двух шевалье, Шелона и Рошфора. Его вину не сумели доказать, а Божий суд закончился в его пользу. Но старший из Рошфоров, благородный Пьер, при мне поклялся отомстить Ролану за смерть своих братьев. И он сдержал слово. Вот только убийце, подосланному им, шевалье свернул шею и выбросил его за борт. А еще приор Сегюр сказал, что Ролан еретик, склоняющий благородный дам к блуду. Во всяком случае, Люсьену де Рошфор он точно склонил и, как считают многие, по просьбе моего брата Людовика, который терпеть ее не мог.

– А она была его невестой?

– Да, – кивнула Сесилия. – Но после скандала их брак расстроился. Люсьена возненавидела и моего брата, и Ролана, погубившего ее честь, но тот нашел утешение в объятиях Эмилии, вдовы Этьена де Гранье.

– А разве Этьен убит?! – воскликнула потрясенная Адель.

– Так ведь с этого все и началось, – развела руками Сесилия. – Ролан мстил за смерть благородного Этьена, а вдова отблагодарила посланца дьявола, отдавшись ему на еще не остывшем супружеском ложе.

– Не говори так о благородной Эмилии, девочка, – неожиданно рассердилась Адель. – Она моя близкая подруга, и я никому не позволю чернить ее честное имя.

– Я никому об этом не рассказывала, баронесса, только тебе, – обиделась Сесилия. – Просто Рошфорам выгодно оклеветать Эмилию, но Людовик сказал, что не даст в обиду вдову крестоносца. Вообще-то мой брат человек толстый и добродушный, но если он впадает в гнев, то лучше на его пути не становиться.

– Значит, ты боишься шевалье де Бове? – нахмурилась Адель.

– Вовсе нет, – удивленно вскинула брови. – Одна ясновидящая сказала мне, что этот человек, она имела в виду Ролана, еще не раз выручит меня из беды, но она же предостерегла меня от любовной связи с ним. Как ты думаешь, Адель, гадалкам можно верить?

– Можно, – кивнула баронесса, – но лучше думать своей головой.


Благородный Танкред с интересом ждал, что скажет баронесса де Руси о его невесте. И, надо признать, благородная Адель его не разочаровала, назвав Сесилию очень умной и рассудительной девочкой, вполне способной составить счастье любому государю и со временем разделить с ним бремя правления.

– Даже так? – вскинул правую бровь граф.

– Я понимаю твои сомнения, благородный Танкред, но не разделяю их, – отрезала Адель. – Девочка действительно нуждается в опеке, и я принимаю твое предложение. Пусть она пока поживет у меня. Обещаю вернуть ее тебе повзрослевшей и поумневшей в целости и сохранности.

– Я в этом нисколько не сомневаюсь, баронесса. И заранее благодарю тебя за помощь и поддержку.

Сесилия поглянулась Танкреду, но он не собирался спорить с патриархом Рикульфом по поводу ее дальнейшей судьбы. Ребенок есть ребенок. Через два-три года можно будет точно сказать, во что превратилось это очаровательное дитя, а пока внимание правителя Антиохии привлекла совсем другая женщина. Благородная Тереза оказалось супругой Рожера Анжерского, но это, пожалуй, был ее единственный недостаток. Сам Рожер понравился Танкреду в гораздо меньшей степени, несмотря на близкое родство. Правитель Антиохии безошибочно распознал в нем конкурента и не только на любовном фронте. Рожер оказался далеко не глупым и очень честолюбивым человеком. В свите Танкреда уже шептались, что в лице барона Анжерского Антиохия обрела наследника, ибо по уже сложившейся в Святой Земле традиции умершему правителю наследовал его ближайший родственник. Конечно, Танкред умирать не собирался, но ему было неприятно сознавать, что в случае несчастья, его место займет этот сутуловатый блондин с длинными руками и неприятным костистым лицом. Еще более графа раздражало то обстоятельство, что благородные шевалье, явившиеся в Антиохию за своей долей добычи и славы, видели вождем не Танкреда, а барона Анжерского. Скорее всего, благородный Боэмунд прислал этого длиннорукого урода с одной целью – ограничить влияние Танкреда в Антиохии, дабы в случае благоприятных обстоятельств вернуться сюда в качестве законного государя. Конечно, пока жив Алексей Комнин, граф Тарентский вряд ли решится на столь отчаянный поступок, но ведь басилевс не вечен, а с его наследниками Боэмунд вряд ли станет считаться.

– Позови благородного Ричарда, – бросил слуге Танкред, не отрываясь от окна. Во внутреннем дворе, окруженном со всех сторон величественными зданиями, степенно прогуливались благородные дамы во главе с баронессой де Руси, а рядом резвились два пажа, пытавшихся вовлечь в свои игры Сесилию, но та, поглощенная, видимо, мыслями о предстоящем торжественном событии, только недовольно фыркала в ответ.

– Любуешься невестой, государь? – спросил Ле Гуин, приближаясь к открытому окну.

– Белобрысый мальчишка в сиреневой котте – это сын графа Вермондуа? – обернулся к нему Танкред.

– Кажется, да, – не очень уверенно отозвался Ричард.

– Крепкий, – усмехнулся граф. – И резвый.

– Но ведь ему нет еще и десяти, – удивился Ле Гуин.

– Что с того, – пожал плечами Танкред. – Я хочу, чтобы французские шевалье именно в этом мальчике видели своего вождя. Ни в Глебе де Руси, ни в Рожере Анжерском, а в благородном Гуго. У него ведь есть замок?

– Есть, – кивнул Ле Гуин. – Причем один из лучших в Северной Сирии. Вассалы его отца не пожалели денег для сына своего сюзерена.

– А мы с тобой пожалели, Ричард, – покачал головой Танкред. – Мы так и не воздали должное одному из самых прославленных вождей крестового похода, положившего жизнь во славу Христа. Тебе не стыдно, Ле Гуин?

– Нет, – честно признался Ричард.

– А мне стыдно, – криво усмехнулся Танкред. – Как называется замок, юного Гуго.

– Соболиный, кажется.

– Странное название. А что оно означает?

– Я слышал, что так русы называют зверька с ценным мехом.

– Хорошо, – согласился Танкред. – Барон Гуго де Сабаль – мне нравится. А тебе Ричард?

– Барону полагаются земли, – вздохнул Ле Гуин.

– Мы их возьмем у Ридвана Халебского и отдадим французским рыцарям. От имени барона де Сабаля, естественно. Таким образом они получат не только новые владения, но и нового сеньора, коего им следует защищать.

– Далеко смотришь, государь, – задумчиво покачал головой Ле Гуин.

– Я не знаю, сколько мне отпущено Богом, но все это время я посвящу одному – созданию могучего христианского королевства на этой земле. Сначала – Кападокия, потом – Киликия. Нам есть чем прирастать, Ричард, и я очень надеюсь, что моя цель станет твоей целью.

– В этом ты можешь не сомневаться, государь, – склонился в поклоне Ле Гуин.

– Если я стану королем, шевалье, то ты станешь графом Киликии, это я тебе обещаю. А теперь позови мне Санлиса.

Нельзя сказать, что для шевалье Ле Гуина замыслы благородного Танкреда были тайной за семью печатями. Но прежде граф никогда не говорил с ним столь откровенно. Ричард верой и правдой служивший благородному Боэмунду почувствовал легкое смущение. Конечно, Боэмунд, публично отказавшись от Антиохии, освободил его тем самым от вассальной присяги. Но ведь была еще и чисто человеческая привязанность. Если бы Боэмунд объявился в Антиохии сегодня, то Ричард не задумываясь встал бы на его сторону. Но никто не знает, что будет завтра. Замыслы Танкреда хоть и грандиозны, но выполнимы. В этом Ле Гуин нисколько не сомневался. Кападокия, разодранная на куски эмирами, враждующими как между собой, так и с сельджукским султаном, дразнила аппетиты крестоносцев своей предполагаемой слабостью. И если ударить по ней железным кулаком, то можно многого добиться. О Киликии и говорить нечего. Византия ныне не настолько сильна, чтобы удержать ее под рукой басилевса. В крайнем случае, нурманы договорятся с армянами такавора Татула, который спит и видит, как избавиться от имперской опеки. Конечно, придется многим поступиться в их пользу, но если Татул признает себя вассалом короля Танкреда, то это очень многое может изменить в раскладе, сложившемся на Востоке.

– Что-нибудь серьезное? – спросил Ричард у Санлиса, выходящего из покоев графа.

– Очередная любовная интрижка, – ехидно улыбнулся Ги. – Благородный Танкред слишком уж любит женщин, это, пожалуй, его единственный недостаток.

– Дерзай, шевалье, – махнул рукой Ле Гуин. – В этом деле я тебе не помощник.


Армия Ридвана была разбита нурманами под городом аль-Атаребом. Сам эмир успел укрыться за стенами Халеба, но его земли были ограблены подчистую. Рачительные нурманы не побрезговали новым урожаем и пересыпали его в свои закрома. А еще через несколько дней аль-Атареб, оставленный Ридваном без поддержки, был взят крестоносцами штурмом. Эмир Халебский попытался заручиться поддержкой правителей Дамаска и Хомса, но, увы, почтенный Тугтекин сам с трудом отбивался от короля Иерусалимского, а правитель Хомса и вовсе погиб в стычке с провансальцами. Просить помощи у Багдада было уже поздно, нурманы подступили к стенам Халеба, и Ридвану ничего другого не оставалось, как вступить с ними в переговоры. Почтенный Андроник, даис Сирии, делал все от него зависящее, чтобы не допустить заключения мирного договора между эмиром Халебским и Танкредом. Саббах наблюдал за стараниями даиса с большим интересом. Он с самого начала разгадал замысел бывшего портного, который, надо признать, не отличался особой глубиной. Любая задержка нурманов под стенами Халеба, играла на руку дуксу Монастре, командовавшему византийскими войсками в Киликии. Именно поэтому Андроник готов был принести в жертву тысячи правоверных мусульман, которым предстояло либо погибнуть под мечами озверевших крестоносцев, либо умереть с голода во время осады. В Халебе уже сейчас испытывали трудности с продовольствием, поскольку прошлогодний урожай съели, а новый прибрали к рукам нурманы.

– Танкред потребовал у Ридвана 20000 денариев и 10 лучших скакунов-производителей, чистейших кровей, – надрывался Андроник. – Это же уму непостижимо.

Саббах готов был согласиться с Андроником в том, что требования Танкреда чрезмерны, но нурман, судя по всему, преследовал сразу две цели. Во-первых, лишал Ридвана средств для организации сопротивления в будущем, а во-вторых, получал деньги для похода в Киликию. Конечно, ни то, ни другое не могло устроить Андроника, ставившего интересы басилевса выше интересов мусульман. Во всяком случае, Саббах заподозрил его именно в этом и собирался доложить о своих сомнениях почтенному Бузург-Умиду. Даис Сирии полез было со своими советами к Ридвану, но, получил быстрый и решительный отпор. Судя по всему, эмир Халеба очень хорошо понимал, с кем он имеет дело в лице Андроника. Однако армянин гнева Ридвана не испугался и стал искать поддержки у сына эмира почтенного Хусейна. Хусейну уже исполнилось двадцать лет, но отец не допускал его к власти и не поручал ему сколько-нибудь серьезных дел. И, по мнению Саббаха, правильно делал. Хусейн был фанатиком веры, люто ненавидевшим христиан. Кроме того, он отличался крайней жестокостью, граничащей с безумием. Его слабостью или болезнью воспользовались беки, недовольные Ридваном. Это они совершали набеги на приграничные села и тем самым спровоцировали войну Халебского эмирата с графством Антиохийским. Ридван уже вернул Танкреду армян, захваченных во время этих разбойничьих походов, но, к сожалению, дел своих этим широким жестом не поправил.

– Тебе следовало бы послушать совета Бузург-Умида и попытаться выкупить у эмира Сукмана Болдуина де Бурка и Жослена де Куртене, – равнодушно отозвался на горячую речь даиса Сирии Саббах.

– А я, по-твоему, не пытался! – возмутился Андроник. – Но этот безумец заломил такую цену, что у меня волосы на голове встали дыбом. Нет, почтенный Саббах, если мы не остановим крестоносцев здесь, у стен Халеба, то они двинуться в Кападокию, а возможно еще дальше, на Багдад.

– Ты преувеличиваешь, даис, – лениво протянул Саббах. – Целью Танкреда является Киликия, во всяком случае, на первых порах. Так что у Багдада будет время, чтобы приготовиться к вторжению.

– Иными словами, ты не собираешься мне помогать бек? – зло ощерился Андроник в сторону Саббаха, раскинувшегося на подушках. Бывший правитель города Триполи пил щербет и закусывал его виноградом. Перед ним на серебряном блюде лежали горы фруктов, которые ему еще предстояло съесть. Саббах старательно делал вид, что ублажение собственного желудка является его главной заботой на сегодняшний день. Он с удовольствием разделил бы свой скромный завтрак с почтенным Андроником, но у даиса от проблем, свалившихся на его голову, окончательно пропал аппетит.

– Мятеж в осажденном городе – это безумие, дорогой друг, – покачал головой бек. – Ты уподобляешься Хусейну ибн Ридвану, обделенному Аллахом.

– Допустим, Хусейн сумасшедший – и что с того?

– Ничего, – пожал плечами Саббах. – Просто я уже потерял все, что имел, даис, и мне не хотелось лишиться последнего, что у меня осталось – головы.

– Сколько ты хочешь? – прямо спросил Андроник.

– Две тысячи динаров, – криво усмехнулся бывший кади. – Заметь, это в десять раз меньше того, что требует у Ридвана жадный нурман.

– Ты сошел с ума, Саббах, – взъярился даис. – Откуда у меня такие деньги?!

– От протовестиария Михаила, почтенный Андроник, – напомнил ему наблюдательный бек. – Византийцы готовы заплатить любые деньги, только бы не допустить вторжения крестоносцев в Киликию.

– Ты умнее, чем я думал, – грустно констатировал бывший портной.

– Людям свойственно ошибаться на счет своих знакомых, дорогой Андроник, и ты в этом ряду не исключение.

– Хорошо, ты получишь свою тысячу динаров, – зло процедил даис.

– А почему не две? – удивился Саббах.

– По-твоему, я должен работать даром, – огрызнулся Андроник.

– Я согласен, – махнул рукой бек. – Чего не сделаешь ради старого друга.

Если бы бывший портной не отличался скупостью, свойственной людям вышедшим из грязи, он мог бы избежать многих неприятностей, но, увы, даис Сирии решил сэкономить на почтенном Саббахе и просчитался. Ждать благородства от нищего не приходится. А бек был нищ, и именно поэтому не упускал любой возможности пополнить казну. Не говоря уже о том, что даис Палестины благородный Уруслан де Бове платил куда больше скупердяя портного. От почтенного Саббаха в данном случае требовалось всего ничего – написать коротенькую записку и привязать ее к лапке голубя. Умная птица устремилась в небеса, а бывший правитель вернулся к прерванному завтраку, дабы насладиться ароматом груш, собранных в саду эмира Ридвана.


Замысел почтенного Андроника был прост, но сулил грандиозный успех в случае своей реализации. У даиса хватило ума не устраивать мятеж против эмира Ридвана, который хоть и слыл просвещенным правителем, все-таки не отличался излишним мягкосердечием. И при удобном случае не постеснялся бы снять голову не только с даиса ассасинов, но и с родного сына Хусейна. Андроник решил убить посла крестоносцев, как только тот приблизиться к стенам халебской цитадели. Тем самым он обрекал город Халеб на разрушение, а его жителей на почти поголовное истребление. Ибо убийство посла во все времена и у всех народов считалось тяжким преступлением, и уж конечно крестоносцы не простят обиды халебцам и будут правы в своем благородном негодовании.

Лучники уже расположились на крышах соседних зданий, готовые явить свое искусство миру, как только пробьет их час. И хотя Саббах был почти уверен, что нурманы сегодня не поедут этой дорогой, он, тем не менее, послушно занял свое место у открытого окна, дабы не будить подозрений в сердце почтенного Андроника. Даис Сирии сильно нервничал. Что, впрочем, неудивительно. Ридван Халебский мог догадаться, кто устроил побоище на улицах его города и принять соответствующие меры. Правда, у Андроника было надежное прикрытие в лице безумного Хасана, который возглавлял это нападение. На его голову и должен был обрушиться гнев Ридвана, тогда как ассасин оставался в стороне. Ожидание затягивалось. Что нисколько не волновало Саббаха, зато выводило из себя Андроника.

– Что ты дергаешься? – осудил нетерпеливого даиса бек. – Другой дороги к цитадели нет, а значит рано или поздно крестоносцы здесь появятся.

Неожиданно для Саббаха его пророчество сбылось. То ли голубь не вернулся к хозяину, то ли сам хозяин решил, что смерть посла в Халебе будет на руку ассасинам. Во всяком случае, рыцарь в оранжевом сюрко, облаченный в кольчугу, но без копья и щита торжественно продвигался по практически безлюдной улице в сопровождении двух беков из свиты Ридвана и трех сержантов. Беды эти люди явно не чаяли. Да и засада на них была организована со знанием дела. Смертельные жала обрушились на несчастных всадников со всех сторон, не отличая сельджукских беков от надменных нурманов. Через несколько мгновений все пятеро вылетели из седел на каменную мостовую, а их тела были буквально утыканы стрелами.

– Свершилось! – торжественно произнес Андроник и возвел глаза к небу в благодарственной молитве.

Саббах растерялся. Конечно, он сделал все, чтобы предотвратить трагедию, но она все-таки случилась, и теперь ему и всем жителям Халеба предстояло испытать на себе ярость обманутых и оскорбленных нурманов.

– Нам следует покинуть город и как можно скорее, – прошипел Саббах на ухо торжествующему Андронику.

– Сначала я повидаюсь с беками из окружения Ридвана, – с усмешкой произнес Андроник. – Теперь как никогда они нуждаются в нашей поддержке, и мы вправе потребовать от них всего, чего пожелаем.

Самоуверенность даиса Сирии покоробила почтенного Саббаха, тем не менее, ему ничего другого не оставалось, как последовать за Андроником во дворец эмира, дабы увидеть бессильный гнев льва, обреченного на заклание. В цитадели, видимо, еще не знали о гибели посла, а потому без помех пустили гостей за ворота. Улыбка не покидала лица портного на всем протяжении пути до роскошного дворца эмира Ридвана.

– Ты себе не представляешь, бек, какой переполох поднимется здесь всего через несколько мгновений.

Саббах представлял это очень даже хорошо, но спорить с Андроником по столь пустяковому поводу не стал. Он даже слегка посочувствовал Ридвану Халебскому и мысленно попросил Аллаха простить несчастному его вольные и невольные грехи. Телохранители эмира, хоть и косились настороженно на незваных гостей, но, после тщательного досмотра, допустили в число избранных. В свите эмира у Андроника было немало знакомых, а потому он немедленно обратился к ним за разъяснениями.

– Ты не знаешь случайно, бек Селим, как зовут посла нурманов?

– Знаю, – неохотно буркнул в ответ толстый сельджук. – Ролан де Бове.

Саббах, услышав это имя, испуганно икнул и прикрыл рот ладошкой. Андроник хоть и побледнел слегка, но самообладания не потерял, вот только в его взгляде, направленном на бывшего правителя Триполи таилась нешуточная угроза.

– И когда его ждут в Халебе? – спросил Андроник.

– Так он уже здесь, – скрипнул зубами от ярости Селим. – Договор подписан. Он разорил нас подчистую.

Двери, идущие в покои эмира, дрогнули. Саббах икнул во второй раз, встретившись глазами с почтенным Урусланом. Крестоносец, сопровождаемый христианским священником, и двумя сержантами, прошел сквозь толпу расстроенных сельджуков и покинул дворец Ридвана раньше, чем Саббах успел произнести сакраментальное:

– Этого просто не может быть.

Глава 5 Джихад.

Возвращение из плена Болдуина де Бурка и Жослена де Куртене стало неприятным сюрпризом для благородного Танкреда. После заключения мирного договора с Ридваном Халебским у него оказались развязаны руки, и он уже готовился к вторжению в Киликию, когда ему сообщили о падении Турбоселя. Собственно, Турбосель изначально принадлежал Жослену де Куртене, а Танкред обосновался там в отсутствие хозяина, но все равно граф Антиохийский счел это событие дурным предзнаменованием. Чего доброго и Болдуин де Бург потребует вернуть ему город Эдессу с прилегающими землями. И тогда Танкред останется без удобного плацдарма по ту сторону Евфрата, позволяющему контролировать обстановку в Кападокии.

– Уже потребовал, – огорчил графа шевалье Ле Гуин. – Сейчас эта парочка обосновалась в Турбоселе и собирает ополчение для войны с тобой. По слухам, Болдуин и Жослен обратились за помощью к Гази Гюлюштекину, и эмир Сиваса обещал им поддержку.

– Как низко мы пали, Ричард, – крякнул с досады Танкред. – Крестоносцы вступают в союз с мусульманами, чтобы воевать против своих братьев.

Положим, граф Антиохийский в данном случае тоже далеко не во всем оказался прав. Многие осуждали его за то, что он, воспользовавшись бедой, приключившейся с Болдуином и Жосленом, прибрал к рукам их земли. Но и это еще не все. Танкред передал через Санлиса очень крупную сумму денег Сакману Хазанкейфскому, дабы у того не возникло соблазна выпустить крестоносцев на свободу. И вот теперь выяснилось, что эти деньги были выброшены на ветер.

– И что ты на это скажешь, дорогой Ричард? – нахмурился Танкред. – Или твой друг Санлис нас обманул?

– Деньги Сакману были выплачены сполна, – покачал головой Ле Гуин. – В этом ты можешь не сомневаться. Просто нашелся человек, который организовал лотарингцам побег из неприступного замка, подкупив гарнизон.

– Имя этого человека?

– Ролан де Бове.

– А с чего это благородный Ролан вздумал путаться у меня под ногами, – злобно выдохнул Танкред.

– Шевалье де Бове действовал по просьбе короля Болдуина Иерусалимского, который давно уже пытался вытащить из неволи своего двоюродного брата. Винить его, в сущности, не в чем, разве что в излишней расторопности. Очень даровитый, судя по всему, человек. Благородный Ролан оказал нам большую услугу в Халебе, так что не стоит подозревать его в обдуманных кознях. Это наш с тобой промах, граф.

– Это мой промах, Ричард, – не согласился Танкред. – Я не рискнул довериться малознакомому человеку.

– И, быть может, ты правильно сделал, граф, – вздохнул Ле Гуин. – О шевалье де Бове ходят странные слухи.

– Например?

– Его подозревают в связях с ассасинами Старца Горы. Говорят, что благородный Ролан способствовал заключение тайного договора между Болдуином Иерусалимским и шейхом Гассаном, в результате которого Тугтекин Дамасский потерял половину своих земель и по сути отдался под покровительство Защитника Гроба Господня.

– Я должен знать об этом человеке все, Ричард?

– О Тугтекине? – удивился Ле Гуин.

– О Ролане де Бове. Задействуй своих агентов. Пошли по его следу Санлиса. Словом, сделай все, что в твоих силах.

– А как нам поступить с Эдессой? – спросил шевалье.

– Эдессу мы вернем Болдуину де Бурку, – вздохнул Танкред. – Жаль, конечно, но я дал слово королю Иерусалимскому и не хочу его нарушать.

Благородный Танкред торопился на свидание, Ле Гуин определил это по нетерпеливым взглядам, которые граф бросал в окно. Увы, ночь не торопилась вступать в свои права, а заставить ее изменить своим привычкам у правителя Антиохии не хватало сил. Именно поэтому ему ничего другого не оставалось, как убивать время в компании с верным шевалье Ле Гуином. Нельзя сказать, что Ричард был завзятым моралистом, но связь Танкреда с Терезой Анжерской он осуждал из политических соображений. Конечно, правителю Антиохии удалось расколоть ряды приверженцев благородного Рожера. После того как он передал город аль-Атареб юному Гуго де Сабалю, среди новых крестоносцев началось брожение. Едва ли не все французы из свиты Рожера Анжерского поспешили под крылышко юного барона, щедро раздававшего своим вассалам только что завоеванные земли. Конечно, все понимали, что владениями их наделяет не малолетний сын Гуго Вермондуа, а сам Танкред, но в данном случае это никого особенно не волновало. Французы вдруг осознали себя не чужаками в нурманской стае, а вполне реальной силой, способной влиять на ситуацию в графстве Антиохийском. Первому же французу, шевалье де Крийону, согласившемуся принести оммаж барону де Сабалю, Танкред передал в управление аль-Атареб до совершеннолетия юного Гуго. Ле Гуин ждал протестов со стороны опекунов мальчика, но бароны де Руси и фон Рюстов отнеслись к действиям Танкреда совершенно спокойно, как к чему-то само собой разумеющемуся. А после того как король Иерусалимский громогласно одобрил решение графа Антиохийского и подарил новому барону тысячу марок из своей казны, примолкли даже самые отчаянные злопыхатели. Дабы подсластить пилюлю дорогому родственнику и утихомирить его сторонников, Танкред назначил Рожера Анжерского правителем Латтакии, предварительно выбив из города окопавшихся там византийцев. Словом, решения благородного Танкреда в делах государственных поражали своей мудростью и дальновидностью, чего не скажешь о делах житейских. Любовная связь с Терезой могла аукнуться для Антиохии большой бедой. Разумеется, Ричард не рискнул впрямую осуждать графа, но расторопному шевалье де Санлису он выказал свое неудовольствие, не стесняясь в выражениях. Ги обиделся, ибо считал себя в данном случае без вины виноватым. Тереза Анжерская оказалась очень легкомысленной особой и сдалась под напором Танкреда раньше, чем на это рассчитывал Санлис. Пока что эту предосудительную связь удавалось сохранять в тайне, но рано или поздно, Рожер Анжерский узнает о порочном поведении своей жены и, наверняка, отреагирует соответствующем образом. Шашни Танкреда с Терезой следовало прекратить и сделать это как можно быстрее. Ле Гуин поручил Санлису, во что бы то ни стало найти коварного соблазнителя, способного наставить рога сразу и Рожеру Анжерскому, и Танкреду Антиохийскому. Ги ревностно взялся за дело, но пока все его усилия оказывались тщетными. Тереза была очень капризной и разборчивой дамой. Она отвергала претендентов на любовь одного за другим, приводя тем самым старательного Санлиса в отчаяние. И вдруг благородного Ги осенило:

– Бернар де Сен-Валье! Правда, он сейчас находится в Русильоне.

– Так пошли за ним кого-нибудь, – рассердился Ле Гуин. – Ну хотя бы Понса. Мальчишка совсем отбился от рук. Ему будет полезно сменить обстановку.

Шестнадцатилетний Понс, старший сын Бертрана Тулузского, стал второй головной болью Ле Гуина. Пристрастие юного оруженосца к злачным местам Антиохии бросилось в глаза даже Танкреду. Графу пришлось лично вправлять мозги загулявшему Понсу, после чего юный провансалец слега утихомирился. И даже покаялся в своих прегрешениях. Впрочем, последнее было скорее заслугой патриарха Рикульфа, чем благородного, но любвеобильного Танкреда.

– Ты передал мою просьбу Венцелину? – спросил Танкред, отворачиваясь от окна.

– Барон согласился поддержать нас с моря, – с готовностью отозвался Ле Гуин. – Но просил сообщить ему о начале военных действий в Киликии заблаговременно. Он прав – к походу не подготовишься за один день.

В словах Ричарда явственно прозвучал упрек, но Танкред отреагировал на него далеко не сразу:

– Я не имею право на ошибку, Ле Гуин. Надо дождаться ответа Багдада на наши действия против Халебского эмирата. Если султан Мухаммад промолчит, то руки в Киликии у нас будут развязаны.

– Боюсь, что Алексей Комнин сделает все, от него зависящее, дабы разжечь гнев не только султана, но и халифа.

– Я тоже так думаю, Ричард, а потому не тороплюсь. Киликия от нас никуда не уйдет, а теперь все внимание Багдаду.


Протовестиарий Михаил отлично понимал всю сложность задачи, поставленной перед ним басилевсом. Алексей Комнин уже не раз протягивал руку дружбы сельджукам и даже находил понимание в свите сутана Мухаммада. Но против союза с мусульманами решительно возражал халиф аль-Мустазхирь, и с его мнением приходилось считаться. Последние события вокруг Халеба и Дамаска давали Михаилу надежду на положительный ответ, но, к сожалению, все подходы к халифу для посла византийского императора были перекрыты наглухо. Аль-Мустазхирь окружил себя фанатиками веры, не делавших различий между византийцами и франками. Приезд в Багдад почтенного Андроника сиятельный Михаил воспринял если не как дар небес, то, во всяком случае, как везение. Конечно, даис Сирии был не слишком надежным союзником, но в данном случае выбирать не приходилось. Протовестиария вполне устраивало, что Андроник ненавидит крестоносцев всей душой и готов положить если не жизнь, то массу усилий, что избавиться от этой проказы, проникшей на благословенный Восток вопреки воле Аллаха. Сиятельный Михаил не узнавал своего обычно рассудительного друга. Даис Сирии метался по залу, словно загнанный зверь в клетке, и изрыгал ругательства, явно неуместные в устах просвещенного человека. Возможно, протовестиарий так бы и остался в неведении по поводу событий, вызвавший гнев его старого знакомого, но ему помог почтенный Саббах, друг и сподвижник неистового Андроника.

– Где-то я уже слышал это имя, – произнес Михаил, поглаживая бородку.

– Ролан де Бове участвовал в освобождении Болдуина де Бурка и Жослена де Куртене, – любезно напомнил бек собеседнику о недавних событиях.

– Досадно, конечно, – пожал плечами протовестиарий. – Но ведь нам это пошло скорее на пользу, чем во вред.

– Есть еще одно обстоятельство, сиятельный Михаил, о котором тебе следует знать, – понизил голос почти до шепота Саббах. – Именно Ролан де Бове обвел вокруг пальца почтенно Андроника, заключив за его спиной мирный договор с Ридваном Халебским. Пятеро ряженых окропили кровью мостовую города, а крестоносец проник во дворец эмира другой дорогой.

Вообще-то у почтенного Андроника и раньше случались неудачи, а одна из них даже обошлась протовестиарию в огромную сумму денег, не говоря уже о немилости басилевса, но прежде исмаилит реагировал на свои провалы более сдержано.

– Ролан де Бове связан с ассасинами? – впился глазами в лицо собеседника Михаил, но почтенный Саббах в ответ лишь прижал палец к губам и укоризненно покачал головой. Раскрывать тайны своей секты первому встречному он явно не собирался, и хотя протовестиарий давно уже ходил в друзьях исмаилитов, этого слишком мало, чтобы быть посвященным во все их тайны. Тем не менее, Михаил рискнул обратиться с просьбой о помощи к расстроенному даису Сирии и нашел у него понимание. Андроник согласился с протовестиарием, что союз между басилевсом и султаном принесет пользу, как византийцам, так и мусульманам. Разумеется, это согласие стоило Михаилу немалых денег, зато он обрел в лице исмаилитов очень деятельных помощников. Втянуть султана Мухаммада в войну с крестоносцами было давним желанием Алексея Комнина, ради этого он готов был многим поступиться и не скупился на расходы. Но для того, чтобы поднять на борьбу с пришельцами обленившихся эмиров, одного султанского слова мало. Это понимал и Михаил, и его союзники-исмаилиты. Мусульманские правители ревниво относились к усилению султанской власти и не раз вступали в сговор с франками, только бы обуздать Мухаммада.

– Джихад нужен, – сказал Андроник, успевший за несколько дней, проведенных в Багдаде, вернуть себе привычное расположение духа.

Саббах охотно поддержал даиса. Только священная война против неверных могла объединить эмиров вокруг султана и халифа и направить их мысли и усилия в нужную сторону. Михаил опасался, что джихад, объявленный против крестоносцев, может обернуться бедой для всех христиан, живущих на востоке и в частности для византийцев. К сожалению, другого выхода у него не было – приходилось рисковать.

В Багдаде скопилось несколько тысяч ревностных мусульман, вынужденных бежать с земель близ Дамаска и Халеба, захваченных крестоносцами. Терять этим людям было нечего, а потому они с охотой слушали безумные речи Хусейна ибн Ридвана, призывающего к войне с пособниками шайтана. Михаил уже успел познакомиться с беком Хусейном и без труда распознал в нем фанатика, готового идти по трупам к цели, неясной даже для него самого. Как Андронику удалось поладить с этим зверем в человеческом обличье, Михаил до поры не знал, но почтенный Саббах не замедлил прояснить ситуацию. Хусейн оказался не только религиозным фанатиком, но и законченным негодяем. Его связи с женщинами почти всегда заканчивались убийством. В Халебе об этом знали многие, а потому сын Ридвана до сих пор ходил холостым. Зато наложниц он истребил без числа. Во всяком случае, Саббах затруднился назвать потрясенному Михаилу точную цифру, но счет в любом случае шел на десятки, если не на сотни, несчастных женщин.

– Воля твоя, протовестиарий, но я придушил бы этого ублюдка не задумываясь, – вздохнул Саббах, – но, к сожалению, у почтенного Андроника на бека Хусейна свои виды. Вот почему он поставляет ему потаскух, обреченных на заклание.

И, надо признать, сын Ридвана с блеском оправдал надежды даиса Сирии. Он увлек за собой огромную толпу фанатиков, которые разметали стражников, охраняющих покой халифа, и ворвались в дворцовую мечеть в тот самый момент, когда аль-Мустазхирь возносил молитвы Аллаху. Это было неслыханное святотатство, ничего подобного Багдад еще не знал. Фанатики бесновались вокруг потрясенного халифа, рвали на себе одежды и окропляли кровью ковры мечети. А от их воплей у аль-Мустазхиря заложило уши:

– Джихад! Джихад! Джихад!

Телохранителям халифа с большим трудом удалось вырвать аль-Мустазхиря из рук безумцев, а вытеснить их из дворца они смогли только с помощью гвардейцев султана Мухаммада, пустивших в ход мечи и сабли. Сам султан, стройный среднего роста мужчина, с непроницаемым, словно из мрамора вытесанным лицом, проводил халифа до дворца, поддерживая его под руку. Аль-Мустазхирь был старше Мухаммада лет на пятнадцать, а потому, наверное, гораздо острее пережил случившуюся неприятность. Едва ли не впервые в жизни халиф почувствовал себя простым смертным, чья жизнь может быть оборвана одним ударом кинжала, и испытал по этому поводу целую гамму чувств, прежде ему неведомых.

– Иными словами, халиф испугался, – констатировал очевидное Михаил.

– Он не просто испугался, он пришел в ужас, – усмехнулся Андроник. – И повелел казнить всех участников нападения, которое он назвал мятежом.

– Надеюсь, нас все-таки не повесят, – задумчиво проговорил Саббах.

Разумеется, и бек, и даис, не говоря уже о протовестиарии Михаиле, в безумствах фанатиков не участвовали и даже близко не подходили к беснующейся толпе, но многие осведомленные люди в Багдаде знали об их тесных отношениях с Хусейном, которого уже объявили главным организатором заговора против священной особы халифа. Сын эмира Ридвана был схвачен гвардейцами султана и брошен в подземелье. О его казни говорили, как о деле решенном, и только почтенный Андроник продолжал на что-то надеется, повергая не на шутку перетрусившего Саббаха в ярость. Каирец настаивал на немедленном бегстве, и сиятельный Михаил уже готов был разделить его мнение. В толпе не раз упоминали византийского басилевса, как врага крестоносцев и упрекали халифа и султана в том, что их равнодушие к судьбе несчастных мусульман, стонущих под гнетом пришельцев, удивляет даже христиан. Если аль-Мустазхирь и пропустил мимо ушей эти слова, то, надо полагать, найдутся люди, которые ему о них напомнят. И тогда Михаила даже статус посла не спасет от гнева халифа.

– Не все так плохо, – утешил своих перепуганных соратников Андроник. – У нас появился могущественный союзник – Мавлуд Мосульский.

Эмиры Мосула носили еще и титул атабеков, то бишь воспитателей наследника султана. И в случае войны именно атабек возглавлял мусульманское ополчение. Так сложилось с незапамятных времен, и пока что ни халиф, ни султан не собирались отменять обычай, унаследованный от предков. О Мавлуде сиятельный Михаил не знал практически ничего, и это обстоятельство его слегка беспокоило. Если верить Андронику, то новый атабек считался одним из самых преданных сподвижников султана Мухаммада, одержавшим немало побед над беками Беркйарука. Ныне Беркйарук уже ушел в мир иной, и Мавлуд, похоже, рвался подтвердить свою славу полководца в борьбе с неверными. То, что он сам напросился на встречу с послом басилевса, говорило, по меньшей мере, о его уме и осторожности. Похоже, в свите султана верх взяли беки, которые считали своими врагами не вообще христиан, а именно крестоносцев, как людей пришлых и чуждых Востоку.

Мавлуд сам навестил протовестиария под покровом темноты, в сопровождении всего трех телохранителей. Впрочем, их он оставил за порогом, и разговор свой почтенные мужи вели наедине. Мавлуд был далеко уже не молод, во всяком случае, седина обильно проступала в его когда-то черной бороде. Но судя по тому, как энергично он расправлялся с блюдами, приготовленными византийскими поварами, на здоровье атабек не жаловался. Вина гостю Михаил предложить так и не решился. Их с Мавлудом отношениям еще только предстояло стать доверительным.

– На что претендует Византия? – сразу же взял быка за рога атабек.

– На Киликию и Антиохию, – не стал скрывать Михаил.

– А Триполи и Эдесса?

– Эти земли не входят в зону наших интересов, – развел руками протовестиарий. – Так же как Иерусалим. С одной, правда, существенной оговоркой. Султан должен гарантировать безопасный проезд наших паломников к Святым местам.

Атабек, похоже, ждал куда более существенных претензий от византийцев, а потому смотрел на протовестиария с удивлением.

– Мы потеряли доверие к франкам после того, как папа Пасхалий благословил Боэмунда Тарентского на крестовый поход против Византии. Империя отразила натиск папистов только с помощью сельджукских беков. Божественный Алексей считает, что наше сотрудничество с султаном Мухаммадом может быть продолжено к выгоде обеих сторон.

– Чем реально нам может помочь Византия? – прямо спросил Мавлуд.

– Как только нурманы переправятся через Евфрат, наши войска во главе с дуксом Монастрой двинутся в долину Оронта. Мы зайдем в тыл крестоносцам и не позволим им отступить в Северную Сирию. Думаю, у Багдада хватит сил, чтобы разгромить Танкреда в Кападокии. Как только падет Эдесса, для вас откроется путь на Халеб, Хомс и Триполи.

– Заманчивое предложение, – задумчиво проговорил Мавлуд, поглаживая холеную бороду. – А тебе можно верить, сиятельный Михаил?

– А почему же нет, почтенный атабек? – усмехнулся протовестиарий. – Когда речь идет о таком лакомом куске, как Антиохия, вопросы веры отступают на второй план. Если уж король Иерусалимский сумел договориться со Старцем Горы, то почему бы басилевсу не договориться с султаном.

– Ты уверен, что они договорились? – нахмурился Мавлуд. – Я имею в виду Болдуина и Гассана.

– Расспроси об этом жителей Дамаска, почтенный атабек.

– Пусть будет по твоему, сиятельный Михаил, – кивнул эмир Мосула. – И да поможет нам Аллах в благом начинании.

Каким образом султану Мухаммаду удалось убедить халифа аль-Мустазхиря в необходимости немедленных действий, Михаил не знал, но уже вечером следующего дня с минаретов всех багдадских мечетей раздался долгожданный крик, обращенный к правоверным:

– Джихад!

Сиятельный Михаил возблагодарил Господа за поддержку и стал собираться в дорогу. В Киликии у протовестиария скопилось масса дел, к тому же ему еще предстояло расшевелить ленивого дукса Монастру, дабы сдержать слово, данное атабеку Мавлуду от имени басилевса. Почтенные Андроник и Саббах с охотою разделили радость протовестиария Михаила по поводу успешного завершения его важной миссии, но покидать Багдад не торопились. Брошенный в застенок Хусейн ибн Ридван был торжественно извлечен из сырого подвала и явлен ликующим багдадцам в качестве героя и борца за мусульманские святыни. Покидать безумного Хусейна в такую минуту, исмаилиты явно не собирались. Андроник хотел использовать бека в своих интересах и строил на его счет далеко идущие планы. Даис Сирии рассчитывал устранить стареющего Ридвана и превратить Халеб в цитадель исмаилитов. Михаил считал замысел Андроника не осуществимым, но не стал разочаровывать старого знакомого. В конце концов, какое дело протовестиарию до каких-то там ассасинов, когда у него на плечах целая империя. Если атабеку Мавлуду удастся прищемить хвост шейху Гассану в Горной Сирии, то Византии это будет только на руку. Меньше будет хлопот в Антиохии, которую Михаил уже считал неотделимой частью империи.


Болдуин де Бурк еще не успел обосноваться в городе, возвращенном ему Танкредом, как на Эдессу обрушилась беда. Графу ничего не оставалось делать, как воззвать о помощи к королю Иерусалимскому и все тому же хитроумному нурману, будь он неладен. В качестве посла графа Эдесского в Антиохию прибыл Жослен де Куртене, нурман по происхождению, но еще совсем недавно считавшийся едва ли не самым непримиримым врагом благородного Танкреда. Впрочем, перед лицом мусульманской угрозы все прежние разногласия казались уже несущественными не только самому Жослену, но и правителю Антиохии. Танкред, надо отдать ему должное, сразу же оценил сложность обстановки и выдвинулся к Евфрату раньше, чем подошли войска Болдуина Иерусалимского. Впрочем, король тоже не заставил себя ждать. Две крестоносные армии соединились у города Турбоселя и двинулись дальше к Эдессе, уже осажденной армией атабека Мосульского. Крестоносцы готовы были дать сражение Мавлуду под стенами города, но тот, несмотря на превосходство в силах, от столкновения уклонился и отошел к югу. Возможно атабек ждал поддержки от неведомого союзника, дабы совместными усилиями покончить со своими врагами, но не исключено, что он просто изматывал противника, испытывающего немалые проблемы с продовольствием. Армия Мавлуда, за время своего пребывания в графстве Эдесском, разорила практически все окрестные городки и села, оставив население края, по преимуществу христианское, умирать с голоду. Долго находиться у стен Эдессы крестоносцы просто не могли, а потому король Болдуин и граф Танкред, оставив все имеющееся продовольствие гарнизону города, вновь вернулись к Турбоселю. Мавлуд, вопреки их ожиданиям, не стал осаждать Эдессу, он обошел разоренные земли стороной и остановил свою армию в окрестностях Халеба. Дабы не допустить прорыва мусульманской армии в долину Оронта, крестоносцы вынуждены были оставить Турбосель и вновь переправиться через Евфрат. Эти маневры выматывали рыцарей и сержантов не меньше, чем сражения. Болдуин и Танкред жаждали решительной битвы, но Мавлуд ограничивался лишь наскоками, не давая христианам покоя, но от сражения старательно уклонялся. Эта странная война могла затянуться на месяц и на два, благо ни франки, ни сельджуки не испытывали недостатка в продовольствии. Время от времени легкая сельджукская конница срывалась с места, имитируя атаку, на крестоносный лагерь, но неизменно поворачивала обратно, осыпав христиан градом стрел. Нетерпеливый Танкред попытался сам организовать нападение на Мавлуда, но прежде чем нурманы успели развернуться в стену для атаки, сельджуки покинули свой стан и отошли в полном порядке. Гоняться за ними по изнывающей от зноя степи казалось делом совершенно бессмысленным, о чем барон де Руси не постеснялся сказать Танкреду.

– И что ты предлагаешь? – рассердился граф.

– Ждать, – пожал плечами Глеб. – Рано или поздно, если не у самого Мавлуда, то у его беков должно лопнуть терпение, и тогда мы сполна испытаем на себе их силу.

Король Болдуин, человек куда более выдержанный, чем нурман, согласился с бароном, но не исключал и того, что Мавлуд ждет подхода эмиров из Месопотамии, Ирака и Ирана, чтобы действовать наверняка.

– Так может и нам следует запросить поддержки у Бертрана Тулузского? – предложил Танкред.

– А кто будет сторожить Дамаск и Хомс, не говоря уже о Каире? – горько усмехнулся Болдуин. – Я оставил в Иерусалиме гарнизон в двести рыцарей и две тысячи сержантов. Это капля в мусульманском море. Нас слишком мало, благородные шевалье. Вот почему я выступаю за мирные отношения с Византией. Дукс Монастра заверил меня, что не пропустит сельджуков в Киликию и, будем надеяться, сдержит слово.

– Не верю я византийцам, – покачал головой Танкред. – Они только и ждут, чтобы вцепиться нам в глотку.

– Тебе не следовало прогонять их из Латтакии, – сухо бросил Болдуин. – Алексей Комнин уже выразил мне неудовольствие устами своего посла. Не забывай, что граф Боэмунд подписал с басилевсом договор, по которому Антиохия переходит в его руки.

– Это не совсем так, – возразил Танкред. – Антиохия достанется Византии только в том случае, если Боэмунд умрет, не оставив сына-наследника. Но мой дядя пока еще жив, да и Констанция, дочь французского короля, родила ему уже второго ребенка.

– В любом случае, благородный Болдуин, признал своим сюзереном Алексея Комнина и от своего, и от твоего имени, Танкред. А потому ты должен выполнять свой долг вассала.

– И в чем заключается этот долг? – ощерился правитель Антиохии.

– Хотя бы в том, чтобы не нападать на Киликию, – резко бросил Болдуин. – Я получил письмо протовестиария Михаила, в которым этот достойный слуга своего государя обвиняет тебя, граф, в коварстве. Якобы ты подбиваешь такавора Малой Армении к бунту против Алексея Комнина.

– И что с того?

– Пойми, благородный Танкред, без помощи Византии нам в этих землях не удержаться! В Европе идет война между папой Пасхалием и Генрихом Пятым. Им просто не до нас. Если мы отразим натиск мусульман, то это уже можно считать божьим чудом. Так не ссорь нас еще и с Византией.

– Не верю я в помощь Комнина, – махнул рукой Танкред. – Дай Бог, чтобы они не ударили нам в спину.


Ричард Ле Гуин, оставленный благородным Танкредом управлять Антиохией, сделал все возможное, чтобы пресечь на корню слухи о поражении крестоносцев, упорно распространявшиеся среди мусульманской части населения. Несколько смутьянов удалось поймать и повесить, но шевалье де Санлис, верный помощник Ле Гуина, полагал, что главари незадавшегося мятежа остались на свободе, а значит, волнения в городе могут повториться.

– Ну так поймай их, – рассердился Ричард. – Пусть это будет главной твоей заботой.

Не успел Ле Гуин выпроводить благородного Ги, как в его покоях объявился еще один гость – шевалье де Бове. Этого тридцатилетнего смуглого красавца недоброжелатели обвиняли во всех смертных грехах, но от благородного Ролана наветы отскакивали как горох от стенки. Шевалье выглядел так, словно над ним была простерта длань Господня.

– Вина? – спросил любезно Ричард.

– Рыцарей и сержантов, – попросил Ролан де Бове. – И чем больше, тем лучше.

– Зачем? – опешил Ле Гуин.

– Дукс Монастра во главе десяти тысяч пельтастов и трех тысяч конников выступил из Мараша и движется по направлению к Раш-Русильону. Если замок падет, дорога в долину Оронта для византийцев будет открыта. Но и это еще не все. Дукс явно намеревается выйти в тыл крестоносцам и разгромить их совместно с Мавлудом.

– Откуда ты все это знаешь? – спросил потрясенный Ричард.

– Ты лучше думай, где нам взять людей, – поморщился Ролан.

– А почему я должен тебе верить? – взревел Ле Гуин. – Никто пока не просил у меня помощи!

– Я видел во дворе твоей усадьбы Гвидо де Шамбли, разговаривающего с Санлисом, думаю, он скоро будет здесь.

Благородный Ролан оказался провидцем, Ле Гуин не успел еще глазом моргнуть, как на пороге возник благородный шевалье, покрытый пылью с головы до пят. А за его широкой спиной маячила бледная физиономия явно чем-то расстроенного Санлиса.

– Знаю уже, – махнул рукой в его сторону Ле Гуин. – Сколько сержантов осталось в замке Русильон, и кто ими командует?

– Тридцать сержантов во главе с шевалье де Сен-Валье. В моем замке Раш-Гийом находятся еще пятьдесят человек. Но вряд ли мы сумеем пробиться к Русильону.

– Византийцы уже подошли?

– Нет, – покачал головой Гвидо. – Об их приближении нам сообщили армяне. Сен-Валье послал меня за помощью и обещал продержаться день, от силы два, хотя я в это не верю. Русильон – крепкий замок, но десять тысяч пельтастов не остановят ни ров, ни высокие стены. Да и гарнизон замка слишком малочисленный.

– Я пошлю за помощью к благородному Танкреду, – спохватился Ле Гуин.

– Бесполезно, – покачал головой Ролан де Бове. – Мавлуд не позволит крестоносцам отойти к Оронту. У него достаточно сил, чтобы разгромить их на марше.

– И что ты предлагаешь? – нахмурился Ричард. – Я не могу оставить Антиохию без защиты!

– Тысяча сержантов Венцелина фон Рюстова высадились в гавани Святого Симеона, но у них нет лошадей. Нам потребуются телеги, чтобы перебросить Венцелина и его людей к замку Русильон. Еще сотню конных рыцарей и сержантов выделишь нам ты, благородный Ричард. Кроме того, ты пошлешь в Латтакию гонца к Рожеру Анжерскому, пусть ведет своих людей следом за нами. У него полторы тысячи рыцарей и сержантов, этого вполне хватит, чтобы перекрыть ущелье и не пропустить византийцев в долину.

– Но Латтакия останется беззащитной! – вскричал Санлис. – Туда может ворваться византийский флот!

– Чем-то все равно придется пожертвовать, – пожал плечами Ролан. – Лучше пусть это будет Латтакия, чем Антиохия и Иерусалим.

– А как барон фон Рюстов узнал о нашей беде? – спросил Ле Гуин.

– Я его предупредил.

– А где ты сам находился в это время?

– В Триполи, благородный Ричард, – усмехнулся шевалье де Бове. – Именно там меня нашла весточка от моего агента.

Если бы не покрытый пылью Гвидо де Шамбли, Ле Гуин не поверил бы благородному Ролану. Уж слишком подозрительной казалась ему осведомленность этого человека в делах, происходящих за сотни миль от Триполи. Но в данном случае у благородного Ричарда не было иного выхода, как только доверится человеку, которого он плохо знал и в честности которого сомневался.

– Телеги я тебе выделю, сотню рыцарей и сержантов тоже, – сказал Ле Гуин, – но большего от меня не жди. И передай Венцелину, чтобы не слишком надеялся на помощь Рожера Анжерского.

– Почему? – удивился Ролан.

– На это есть причины, – глухо отозвался Ле Гуин.

– В таком случае скажи благородному Рожеру, что если он откажет нам в помощи, то шевалье де Бове рано или поздно свернет ему шею. Всего хорошего, благородный Ричард. И да поможет нам всем Бог.

– Наглец! – только и сумел вымолвить Ле Гуин, когда закрылась дверь за неуступчивым шевалье, но в его голосе восхищения было все же больше, чем осуждения.


Сесилия за минувший год до того привыкла к замку Русильон, что уже считала его родным домом. Любимым ее развлечением стало купание в роскошном мраморном бассейне с чудесной лечебной водой. Увлечение юной графини с энтузиазмом поддержали оба ее закадычных друга, числившиеся при высокой особе пажами, юные бароны Гуго и Владислав. Последнего Сесилия называла просто Владом, дабы не ломать язык без нужды. Увы, кроме развлечений у графини были еще и обязанности, отчасти полезные и интересные, а отчасти докучливые и даже ненавистные. К последним относилось изучение языков, греческого, арабского и тюркского. Благородная Адель полагала, что государыня должна знать языки своих подданных, дабы заслужить их любовь и уважение. А потому все увертки Сесилии неизменно натыкались на железное «нет» баронессы де Руси. В конце концов, графиня смирилась с неизбежным, благо большую помощь в получении необходимых знаний ей оказывали Гуго и Влад, бегло говорившие на пяти или шести языках. Гордая Сесилия не могла вынести того, что оба ее пажа оказались расторопнее дочери короля Филиппа не только в изучении языков, но и в познании истин, как религиозных, так и мирских. Барон де Руси не жалел денег на обучение детей и кроме замкового капеллана, в замке постоянно проживали араб Омар и византиец Евстафий, почтенный старец с вечно слезящимися глазами. Араб с византийцем часто спорили между собою, а падре Доменик, пухленький небольшого роста человек, все время пытался выступать судьей в их бесконечных спорах. Без особого успеха, как успела заметить Сесилия.

Безмятежное течение жизни в замке Русильон закончилось с появлением в его стенах Понса Тулузского. Этот шестнадцатилетний оруженосец благородного Танкреда дошел в своей наглости до того, что начал поучать графиню Сесилию. Ему, видите ли, не нравилось, что благородная дама купается в бассейне с голыми пажами да еще в присутствии постороннего человека.

– Омар, между прочим, евнух, – не остался в долгу Влад.

– Чего не скажешь о вас с благородным Гуго, – отрезал занудливый Понс.

Поразмыслив на досуге, Сесилия пришла к выводу, что докучливый провансалец в чем-то, наверное, прав. Своими сомнениями она рискнула поделиться с благородной Аделью, которая внимательно выслушала юную графиню и кивнула головой:

– Раз этот вопрос тебя тревожит, Сесилия, то совместные купания лучше прекратить. Ты становишься взрослой, да и мальчики потихоньку превращаются в мужчин.

Одиннадцатилетний Гуго утверждал, что Понсом двигала обычная зависть – его Сесилия в бассейн не приглашала. Двенадцатилетний Влад помалкивал и смущенно отводил глаза. На этом совместные купания прекратились, а Сесилия лишилась едва ли не главного в своей жизни удовольствия. Ибо плескаться в бассейне одной или со служанками ей было невыносимо скучно. Благородный Понс предложил Сесилии в качестве компенсации, научить ее стрелять из арбалета. Правда, сам доблестный оруженосец оказался посредственным стрелком, в отличие от Влада, который прошибал болтом на лету яблоко, подброшенное в воздух на расстоянии пятидесяти шагов. Справедливости ради следует сказать, что Понс стрелял из обычного арбалета, юные пажи – из облегченных, сделанных специально для них. Зато Понс ловко владел мечом и копьем, удивляя даже бывалых сержантов. Влад и Гуго, отличные, к слову сказать, наездники, отчаянно завидовали Понсу, но орудовать боевым копьем им пока что было явно не под силу.

– Научитесь, – обнадежил расстроенных пажей шевалье де Сен-Валье, приехавший в Русильон из далекого Джебайла. Благородный Бернар понравился Сесилии с первого взгляда, прежде всего своей веселой бесшабашностью. Это он первым прыгнул с десятиметровой внешней стены прямо в окружающее замок озеро. А уже потом за ним последовали Понс, Влад и Гуго. Сесилия долго не решалась прыгать с головокружительной высоты, да еще и в одежде, но после долгих уговоров и наставлений благородного Бернара все-таки рискнула. В первый раз она вдоволь нахлебалась воды и удержалась на воде только с помощью своего учителя. Однако удовольствие, полученное от полета, было столь велико, что она повторила попытку и в этот раз вполне успешно. Узнав о развлечениях Бернара, благородная Адель пришла в ужас и нажаловалась мужу. Барон поднялся на стену, полюбовался на закат и прыгнул в озеро. Плавал он как рыба, подолгу находясь под водой, чем вызвал возмущенный крик встревоженной Адели.

– В замке нет подземного хода, – объяснил благородный Глеб жене, – и в случае крайней нужды вам придется покидать замок по воде.

После этого прыжки в воду стали самым любимым развлечением Сесилии, ее пажей и Понса. Прыгали все, включая не только слуг и сержантов, но и младших детей баронессы, семилетнего Венсана и пятилетнего Филиппа. Последние, правда, прыгали либо с матерью, либо с отцом, либо с шевалье де Сен-Валье и визжали при этом так, что у Сесилии закладывало уши.

Беззаботная жизнь в замке Раш-Русильон закончилась в один далеко не прекрасный день. Сельджуки осадили Эдессу, крестоносцы собирали войско, и барон де Руси был одним из первых, кто откликнулся на зов Танкреда. Командовать немногочисленным гарнизоном замка, он поручил шевалье де Сен-Валье. Поначалу ничто не предвещало беды, жизнь в замке, после отъезда барона и сержантов потихоньку возвращалась в свое привычное русло. Сесилия приступила к изучению столь ею нелюбимого греческого языка, потешая Гуго и Влада забавным произношением чужих слов, но тревога ее не покидала. Увы, предчувствие беды не обмануло юную графиню, она поняла это, когда Понс, ворвавшийся в комнату для занятий, крикнул во все горло:

– Византийцы осадили замок!

Благородная Адель охнула и выронила из рук кусок полотна, предназначенный для нового гобелена. Окна паласа были тут же забраны деревянными щитами с узкими бойницами, отчего в помещениях сразу стало темно. Всех детей, включая и Сесилию, перевели в огромную главную башню замка, где размещались сержанты и слуги. Гарнизон замка был уже на стенах, туда же отправились Понс, Влад и Гуго, вооружившись арбалетами. А следом за ними, облачившись в кольчугу и шлем, ушла баронесса Адель, оставив детей на попечение Сесилии и двух служанок. В этот момент юная графиня испугалась, быть может, в первый раз в своей недолгой жизни. Из оцепенения ее вывел плач пятилетнего Филиппа. Сесилия взяла его на руки, прижала к груди и прошептала на ухо:

– Стыдно, шевалье, плакать в присутствии благородной дамы.

Глава 6 Логово льва.

Дукс Монастра, как всякий истинный военный, терпеть не мог агентов схолы комита Андриана, но все-таки он не мог не отдать должное юркому нотарию Никодиму, который не только точно описал замок Раш-Русильон, но даже назвал имя сенешаля, которому Лев Русов, как называли армяне местного барона, доверил защиту собственного логова. И хотя гарнизон замка был, по словам того же Никодима невелик, оставлять решительный и на многое способных людей у себя за спиной, было бы непростительной глупостью. Кроме всего прочего, дукс Монастра получил недвусмысленное распоряжение от правителя Киликии стратопедарха Аспиета, взять замок Раш-Русильон и отправить всех его обитателей в Тарс.

– А отчего такой переполох? – спросил Монастра у Никодима, разглядывая между делом огромное сооружение окруженное водой.

– По нашим сведениям в замке Русильон находятся Сесилия жена Танкреда и Понс сын Бертрана Тулузского.

Дуксу не нравилась местность. Замок Раш-Русильон располагался посреди небольшого озера, со всех сторон окруженного горами. Хорошо накатанная, но узкая дорога уходила в ущелье, где несколько сотен решительных людей могли сдержать целую армию. И хотя за спиной Монастры было десять тысяч пельтастов, он испытывал легкое беспокойство. Замок следовало взять как можно быстрее, чтобы миновать ущелье до наступления темноты.

– На выходе из ущелья есть еще один замок, – предостерег дукса Никодим. – Он называется Раш-Гийом. Назван он так в честь не то отца, не то деда шевалье Гвидо де Шамбли. Обороняют его полсотни хорошо обученных сержантов. Зато далее – равнина и несколько плохо укрепленных городков. Там мы сможем запастись продовольствием. Я думаю, никто нам помех чинить не будет. У Ле Гуина под началом не более тысячи рыцарей и сержантов. Правда, в Латтакии находятся полторы тысячи нурманов Рожера Анжерского, однако есть надежда, что они не выйдут за стены города.

Насколько знал Монастра, по долине Оронта разбросано еще около двух десятков замков и крепостей, но вряд ли их гарнизоны способны оказать серьезное сопротивление византийцам. Впрочем, дукс получил от стратопедарха четкий и недвусмысленный приказ: в локальные стычки не ввязываться, а после взятия замка Русильон двигаться по направлению к Халебу. Присоединяться к Мавлуду дукс Монастра не собирался. У него была другая задача: разгромить отступающих крестоносцев Танкреда и Болдуина, не дав им закрепиться в Антиохии. Монастра хоть и считал себя непревзойденным стратегом, все-таки очень надеялся, что атабек Мосула проделает за него основную часть кровавой работы, разгромив крестоносное ополчение. Ибо, по словам того же Никодима, армия сельджуков превосходила франков числом более чем вдвое. При таком раскладе Монастре ничего другого не оставалось, как только воспользоваться плодами чужой победы.

Дукс оглядел склоны над своей головой, но ничего подозрительного там не заметил. Тем не менее, он приказал комиту Евстафию выставить дозорных в самых высоких местах, дабы избежать сюрпризов. Три тысячи пельтастов и конницу он отослал сторожить ущелье. Семи тысяч воинов было более чем достаточно, чтобы захватить замок с гарнизоном в полсотни человек. Монастра человек опытный и предусмотрительный, заранее запасся бревнами для наведения переправы, сейчас его люди старательно вязали плоты, дабы атаковать замок со всех сторон. Две катапульты дукс приказал установить напротив ворот и очень надеялся, что обслуживающие их мастера, сумеют пробить брешь в самом уязвимом месте замка. Правда, за внешней стеной, располагалась еще одна, более высокая, но взять ее будет куда проще, поскольку между стенами твердая земля.

К сожалению, катапульты не оправдали надежд дукса, камни, пущенные ими, не долетали до стен. А ухищрения мастеров так и не смогли исправить положения. Судя по всему, замок строил очень опытный человек, хорошо знавший достоинства и недостатки осадных орудий. Оставался мост, ведущий к приворотным башням замка, где не хватало только одного, но самого важного звена. Комит Евстафий предложил подвести к воротам таран, соорудив для него устойчивый помост. Однако Монастра отмел это предложение, как слишком трудоемкое. И приказал выдвинуть на мост тяжелую катапульту. По виду мост был вполне надежен, и сильные волы без особого труда дотянули осадное орудие до его средины. Мастера уже готовили камень для закладки, когда толстый настил затрещал под их ногами и рухнул в воду, а следом в озеро покатилась катапульта, увлекая за собой несчастных волов. Монастра выругался, комит Евстафий криво усмехнулся, нотарий Никодим сокрушенно покачал головой.

– Я бы предложил гарнизону сдаться, – вскольз заметил комит Афраний, кося глазом в сторону дукса.

Монастра, не долго думая, послал коня к самой воде, несмотря на протесты членов своей свиты, опасавшихся меткой стрелы.

– Эй, на стенах! – крикнул византийский полководец. – Я дукс Монастра. Предлагаю вам сдаться.

– Эй, на берегу, – эхом отозвались из замка. – Я шевалье де Сен-Валье. Пошел к черту, дурак.

Монастра покинул опасное место и, приподнявшись на стременах, махнул рукой пельтастам, облепившим плоты. Флотилия, собранная из бревен на глазах заинтересованных зрителей, медленно поплыла к замку. Со стен стреляли, причем редкое жало пропадало зря, но византийцев было столь много, что они даже не замечали убыли в своих рядах.

– Их даже меньше, чем я ожидал, – покачал головой комит Евстафий, внимательно следивший за действиями обороняющихся. – Человек пятьдесят разве что. Если разом навалимся со всех сторон, то к полудню управимся.

Монастра придерживался того же мнения. Конечно, пельтастам мешал ветер, поднявший небольшую волну, а потому их стрелы, скорее всего, не наносили урона обороняющимся, но никто не сможет помешать плотам доплыть до стен, а там в ход пойдут штурмовые крюки с веревками. Кипящая смола, пролившаяся со стен, заставила пельтастов быть осторожнее, но франков было слишком мало, чтобы контролировать весь периметр замковых стен. В их обороне зияли пустоты, а бегать с тяжелыми котлами по галереям, удовольствие не из приятных. Крюки, брошенные с плотов, застревали между камней, оставляя за собой длинные пеньковые хвосты. И по веревкам уже лезли вверх отважные пельтасты, надежда и гордость византийской империи. Монастра с интересом наблюдал, как мечутся по стенам франки, орудуя секирами. Византийцы гроздьями падали в воду, но присутствия духа не теряли. Тем более что многих упавших товарищи с соседних плотов выхватывали из воды прежде, чем тяжелые доспехи утягивали их на дно. Крючья взлетали все чаше, пельтастов на стенах становилось все больше, и в свите дукса уже готовились отпраздновать победу.

– Катапульта, – сказал вдруг дрогнувшим голосом комит Евстафий. – На крыше донжона.

Монастра вскинул глаза и с ужасом увидел огненный шар, летящий в его сторону. Впрочем, до дукса шар не долетел, зато он с треском обрушился на плоты, в огромном количестве скопившиеся под стенами замка.

– Греческий огонь, – констатировал Никодим, тупо глядя на разгорающийся пожар. Красные шары летели один за другим, и вскоре все озеро было объято огнем. Дуксу Монастре, имевшему за плечами огромный опыт штурмов и осад крепостей, прежде ничего подобного видеть не доводилось. Греческий огонь применяли в битвах на море, поскольку он горел даже в воде, но при обороне замков ограничивались смолой и кипятком, ибо в обычных условиях они были куда эффективнее. Будь под ногами пельтастов твердая земля, они без труда уклонились бы от огненной смерти, но маневрировать на озерной глади, да еще на плотах, оказалось практически невозможно. Франки разворачивали свою катапульту, то в одну, то в другую сторону, огненные шары с шипением падали на головы несчастных пельтастов, а дуксу Монастре ничего другого не оставалось, как сжимать кулаки да посылать проклятья в сторону расторопных убийц.

Во время этой безумной атаки византийцы потеряли более пятисот человек убитыми и почти столько же обожженными. Такого сокрушительного отпора не ожидал никто, а потому в свите Монастры воцарилось состояние близкое к паническому. К чести дукса он не пал духом. Раненных и обожженных погрузили на повозки и отправили в Мараш, дабы они своим жутким видом не пугали пельтастов.

– Стройте дамбу, – распорядился дукс. – Камня в округе достаточно, а глубина озера здесь не более трех-четырех метров. Даю тебе сутки, комит Евстафий, и чтобы к вечеру следующего дня все было готово для решительного штурма.

Нотарий Никодим был огорчен приключившимся с византийцами конфузом никак не меньше дукса Монастры. Замок Русильон не зря называли скалой, и как бы византийская волна, хлынувшая в долину Оронта, не разбилась о нее вдребезги.

– Быть может нам оставить здесь несколько сотен пельтастов, а самим двинуться дальше, – не очень уверенно предложил Никодим.

– У следующего замка мы оставим еще пятьсот, – криво усмехнулся Монастра. – Потом еще и еще по пятьсот. А с кем мы будем противостоять крестоносцам Танкреда и Болдуина? Ты же сам сказал, что гарнизоны Антиохии и Латтакии не двинутся с места.

– С их стороны было бы безумием так рисковать, – вздохнул Никодим.

– Вот и я так же думаю, – кивнул Монастра. – Время у нас еще есть. Этот замок я возьму, чего бы мне это не стоило. Хотел бы я знать, от кого этот шевалье де Сен-Валье узнал секрет греческого огня.

– Купил у арабов, – махнул рукой Никодим. – Были бы деньги. Купить можно не только секреты, но и новую родину.

– Ничего, нотарий, – зло ощерился Монастра. – Считай, что наглый франк обрел здесь не только родину, но и могилу.


Византийцев было слишком много. Это понимал шевалье де Сен-Валье, это понимала и баронесса Адель. Первый натиск они отразили просто чудом, с помощью таинственного вещества, привезенного в замок Венцелином фон Рюстовым два года тому назад. Благородная Адель видела действие греческого огня в первый раз в жизни и была потрясена до глубины души жутким зрелищем. Вопли людей, гибнущих в неугасимом огне, до сих пор стояли у нее в ушах.

– Я не могу сдать замок, баронесса, – угрюмо сказал шевалье де Сен-Валье. – Во-первых, я дал слово чести твоему мужу, а во-вторых, мы просто обязаны задержать византийцев в этом ущелье минимум на два дня, чтобы дать Ле Гуину время, подготовиться к осаде.

– Но ведь кто-то же должен прийти к нам на помощь! – воскликнула расстроенная Адель.

Баронесса весь этот день провела на стенах, облаченная в кольчугу, и с тяжелым арбалетом в руках, она и сейчас не сняла гамбезона, уродующего ее хорошо сохранившуюся фигуру. Усталость отчетливо читалась на побледневшем лице Адели, но дух ее не был сломлен. Бернар баронессе откровенно сочувствовал. Ей приходилось заботиться не только о себе, но и о детях, которых в случае падения замка Русильон ждала невеселая судьба.

– Боюсь, что Ле Гуин не сможет нам помочь, а Рожер Анжерский не захочет. Нурман будет держаться за Латтакию, которую он считает своей, пока византийцы не вышибут его оттуда. Я послал Гвидо де Шамбли в Антиохию, но, скорее всего, его призыв о помощи останется без ответа.

– И что ты предлагаешь?

– Ты должна покинуть замок, благородная Адель, сегодня же ночью вместе с детьми.

– Это невозможно, Бернар, – покачала головой баронесса. – Ближний берег занят византийцами, а до дальнего нам не доплыть.

– На озере осталось немало плотов, возможно вам удастся добраться до одного из них.

– Мы не выберемся, шевалье, даже достигнув противоположного берега. Там нет даже тропинок, не говоря уже о дорогах. Мы погибнем в горах.

– Есть еще один выход, – отвел глаза в сторону Сен-Валье. – Сдаться.

– Нет, – покачала головой Адель. – Я верю, что Бог не покинет нас, и помощь придет вовремя.

Византийцы трудились всю ночь без устали. Камни подвозились к озеру на телегах и сбрасывались в воду. Дамба росла прямо на глазах. В ход пошли бревна от плотов, которые прибило к берегу. Византийцы, обозленные на гарнизон замка, делали все возможное, дабы отомстить за гибель своих товарищей. Дабы ускорить работу, Монастра приказал вернуть из ущелья конницу и тысячу пехотинцев, которые с охотою подменили своих уставших товарищей. По мере продвижения дамбы стрелы со стен замка все чаще попадали в цель. Дабы уберечь строителей от смерти и ран, Монастра приказал соорудить несколько гигантских щитов из досок и прикрепить их к плотам. Работа сразу же ускорилась. Когда дамба приблизилась к замковой стене на расстояние нескольких десятков шагов, дукс отобрал лучших лучников и повелел им обстреливать защитников замка.

Потеряв несколько человек убитыми, шевалье де Сен-Валье посоветовал своим людям больше не высовываться за зубцы. Внешняя стена была снабжена галереей, по которой можно было ходить пригнувшись, но Бернар большинство сержантов разместил в угловых башнях, где имелись бойницы для арбалетов и луков. Сен-Валье отлично понимал, что внешнюю стену ему в любом случае не удержать, но не торопился отходить на второй рубеж обороны. В самой дальней башне он разместил пятерых лучших своих бойцов во главе с Вузлевом, чем, кажется, удивил и руса, и его товарищей.

– Эту башню вы будете удерживать даже тогда, когда мы уйдем с внешней стены, – пояснил свой замысел Бернар. – Сюда из донжона ведет подземный ход. Если нам станет совсем невмоготу, мы попытаемся спастись водой.

– Понял, – кивнул Вузлев. – Живыми башню не отдадим, а мертвыми – не взыщи.

Гарнизон удерживал внешнюю стену до последней возможности, осыпая градом стрел, ползущих по стенам пехотинцев, но сдержать напора византийцев не смог. Вступать с пельтастами в рукопашную схватку Сен-Валье не собирался. Горстка защитников замка просто утонула бы в византийском море. Периметр внутренних стен был гораздо меньше периметра внешних. Потому и обороняться здесь было легче. Однако Бернар не строил иллюзий. Он уже потерял треть своих людей, и под его началом осталось только два десятка сержантов и пятеро слуг, которые хоть и проявляли в создавшихся условиях редкостное мужество, но все-таки противостоять хорошо обученным пельтастам не могли. Несколько раз Бернар прогонял со стены в донжон Гуго и Влада, но они неизменно возвращались в ряды защитников замка со своими почти игрушечными арбалетами в руках. Впрочем, византийцы были так близко, что стрелять в них приходилось практически в упор. Котлы с кипящей смолой опустели, а пополнять их оказалось нечем, да и некому. Византийцы приставили к стене штурмовые лестницы и без труда овладели галереей. Бернар еще какое-то время удерживал башню с воротами, благо со стен в нее проникнуть было не так-то просто, но после того, как был ранен юный Понс, рубившийся в одном из проемов, а дубовые двери затрещали под ударами тарана, шевалье приказал отступить к донжону. Сержанты, прикрываясь щитами от летящей со стен смерти, сумели вынести Понса и детей, но не смогли уберечь от смерти благородную Адель. Стрела пробила кольчугу баронессы под левой грудью, и Бернар внес ее в донжон уже мертвой. Двери в главную башню удалось закрыть и забаррикадировать разным хламом, но замок был обречен и Сен-Валье отдавал себе в этом отчет. Отослав уцелевших сержантов к бойницам, Бернар поднялся на третий этаж, где лежала мертвая Адель. Служанки уже успели снять с нею кольчугу и гамбезон и облачить в пелисон, подбитый соболями. Шевалье глянул в мертвое лицо баронессы и скрипнул зубами в бессильной злобе. Плакал только пятилетний Филипп, никак не хотевший верить в то, что мать никогда больше не отзовется на его призыв, старшие сыновья благородной Адели молчали, сжимая в руках арбалеты.

– До темноты мы продержимся, – глухо сказал Бернар, – а ночью вы прыгнете со стены и постараетесь добраться до берега.

– Понс не доплывет, – сказала дрогнувшим голосом Сесилия.

– Тебе придется постараться, граф Тулузский, – осторожно погладил юношу по голове. – Гуго и Бернар помогут Венсану и Филиппу.

– А кто похоронит маму? – спросил Влад.

– Я, – сказал Сен-Валье. – Клянусь тебе, что ни на шаг не отойду от ее могилы.

Византийцы уже заполнили внутренний двор и теперь устанавливали таран против двери, ведущий в донжон. Сержанты стреляли в них через узкие бойницы, но пельтасты, окружив таран с двух сторон, прикрывали работающих мастеров щитами. Ночь уже вступала в свои права, и во дворе то здесь, то там вспыхивали факела.

– Пора, – выдохнул кто-то за спиной Бернара и тот, резко обернувшись, встретился глазами с Вузлевом. Шлема на голове руса не было, кольчуга повреждена в нескольких местах, а сам он с трудом держался на ногах. – Византийцы рвутся в башню, долго нам их не удержать.

– Забирай детей, – распорядился Бернар. – И дай им отплыть подальше.

Шум на нижнем этаже донжона заставил шевалье метнуться к лестнице, к которой уже спешили его сержанты. Задача у них была очень простая – задержать византийцев хотя бы на короткое время, пока дети доберутся до спасительной башни. Бернар обнажил меч и обрушил его на голову ближайшего врага. Лестница оказалось узкой, и это уравнивало шансы сражающихся. К сожалению, снизу стреляли из луков, и чтобы спастись от немедленной смерти Сен-Валье повел своих людей в самую гущу византийцев. Напор их оказался столь неистов, что пельтасты подались назад и покатились вниз по лестнице. Впрочем, снизу их поддержала новая волна атакующих. Удары сыпались на Бернара со всех сторон, его сержанты падали один за другим, иссеченные мечами, а он все продолжал отбиваться, в надежде выиграть у смерти хотя бы еще мгновение для спасения чужих жизней.


Рус Вузлев все-таки успел привести детей в башню раньше, чем туда ворвались обезумевшие пельтасты. Двое его уцелевших товарищей продолжали удерживать узкие проемы, не пуская византийцев внутрь каменного мешка. Силы их были уже на исходе, а потому Вузлев подтолкнул к лестнице, ведущей на крышу замешкавшегося Гуго:

– Прыгайте прямо с башни, на стену нам уже не пробиться.

Влад подхватил на руки Филиппа и первым ринулся в пустоту, следом за ним прыгнули, взявшись за руки Гуго и Венсан, а Сесилия замешкалась, помогая раненному в плечо Понсу взобраться на парапет.

– Прыгай, – страшно выдохнул ей в спину рус и обрушился всем своим мощным телом на пельтастов, выскочивших на крышу. Сесилия успела увидеть, как падает Вузлев, прежде чем рухнуть в пропасть, распахнувшую ей навстречу свой жуткий зев. На поверхность она вынырнула как раз в тот момент, когда сознание уже готово было ее покинуть. Рядом барахтался Понс, стараясь удержаться на плаву с помощью здоровой руки. Сесилия схватила его за волосы и потянула за собой. Где-то поблизости плакал Филипп и слышался приглушенный голос Влада.

– Где Гуго и Венсан? – спросила Сесилия и не узнала своего севшего от испуга голоса.

– Здесь мы, – отозвалась темнота. – Плывите сюда. Мы на плоту.

Плот оказался спасением и для Понса, почти потерявшего сознание, и для Сесилии, путавшейся в складках намокшей котты. При помощи Влада и Гуго ей удалось втащить отяжелевшего Понса на скользкие бревна, где уже сидели, прижавшись друг к другу, Филипп и Венсан.

– Плывем к берегу, – тихо сказал Влад, толкая плот перед собой. Сесилия понятия не имела, где этот берег находится, но с охотой присоединилась к пажу. Вода была теплой, плот позволял ей легко удерживаться на плаву, а потому девушка стала потихоньку приходить в себя. Она уже различала силуэт замка Русильон, проступающий из темноты. Оттуда неслись вопли пельтастов, празднующих победу. По вспышкам многочисленных факелов Сесилия определила, где находится стан византийцев, и поняла, что Влад и Гуго толкают плот в сторону, противоположную той, где ей не хотелось бы оказаться. До берега они плыли довольно долго. Сесилия потеряла счет времени, но сообразила, что до рассвета еще далеко. Ночь выдалась лунной, однако тучи то и дело закрывали бледный диск, и тогда весь мир погружался во тьму, жуткую и враждебную. Почувствовав под ногами дно, Сесилия взяла себя в руки. В конце концов, она была самой старшей в этой компании, за исключением Понса, но на провансальца сейчас не приходилось рассчитывать, он то и дело впадал в забытье, пугая маленького Филиппа стонами.

– Ущелье занято византийцами, – тихо сказал Влад. – Надо уходить вверх по склону.

– А Понс?

– Придется тащить.

Провансальца все-таки удалось привести в чувство. Но подъем оказался для него слишком труден, и Владу с Гуго приходилось поддерживать его с двух сторон. А Сесилии достался Филипп, невероятно тяжелый и капризный мальчишка. Вряд ли девушки удалось бы втащить его так высоко, если бы не помощь восьмилетнего Венсана, упорно пыхтевшего рядом. Именно Венсан первым увидел огромные огненные колеса, катящиеся с горы. Правда, катились они не на приникших к земле детей, а на стан византийцев, но все равно, вид их был ужасен. А потом послышался жуткий грохот, от которого у Сесилии заложило уши, и она не сразу разобрала, что кричит Гуго.

– Это камни, камни падают с неба!

– Во-первых, не падают, а катятся, – поправил товарища Влад, – во-вторых, не с неба, а по склону.

– Там люди, – указал пальцем вверх Филипп. – Много людей.


Дукс Монастра, переживший трудный день и беспокойную ночь, решил, что пришла пора для отдыха. Того же мнения придерживались и многие пельтасты, буквально валившиеся с ног от усталости. Замок был взят, а с его разграблением можно было и подождать. Однако среди византийцев нашлись и беспокойные люди, вроде нотария Никодима, которым служебное рвение мешало предаться сну.

– Детей мы не нашли, – сказал он, проникая в шатер дукса.

– Забились в какую-нибудь щель, – зевнул Монастра, которого заботы агента нисколько не волновали.

– Пельтасты утверждают, что они прыгнули со стены в воду.

– Хорошо, завтра я дам тебе сеть, и ты выловишь их тела из озера, – ухмыльнулся Монастра.

– А если они уцелели? – продолжал зудеть нотарий. – Пошли людей, пусть осмотрят берег.

– Ты с ума сошел, нотарий, – возмутился Монастра. – Пельтасты валятся с ног. Они почти сутки ворочали камни. Побойся Бога, светлейший Никодим! Никуда твои щенки не денутся. Ущелья им не пройти.

– Есть еще одна тропа, – вздохнул Никодим. – Почти непроходимая. Она петляет по противоположному склону гор, но знают о ней только пастухи и козы.

– Вот к козам и обращайся, нотарий, а мне недосуг, – усмехнулся Монастра и повернулся к Никодиму спиной.

Сомкнуть глаза дукс не успел и, возможно, это обстоятельство спасло его от неминуемой смерти. Сначала послышался грохот, потом дикий вопль. Монастра птицей взлетел с походного ложа и выскочил из шатра вслед за испуганным Никодимом. Зрелище, открывшееся его глазам, способно было повергнуть в ужас даже самого выдержанного человека. Огромные огненные колеса катились по склону прямо на спящий византийский лагерь. При этом они издавали такой грохот, что у дукса волосы встали дыбом.

– Камнепад! – взвизгнул Никодим и побежал прочь от шатра, петляя как заяц. Огромное колесо смяло шатер дукса и повергло на землю десяток растерявшихся телохранителей. А следом за колесами на бедных пельтастов обрушились огромные валуны. Монастра стоял как зачарованный, слушая крики гибнущих людей. Из оцепенения его вывел комит Афраний, крикнувший на бегу:

– Спасайся, дукс, нас атакуют!

Кто были эти призраки, вынырнувшие из ночи вслед за камнепадом, Монастра так и не понял, но натиск их был воистину страшен. Пельтасты если и пытались им противостоять, то без особого успеха. Осознав это, дукс бросился бежать, вслед за расторопным Афранием, чья спина мелькала в неясном лунном свете перед его глазами. В лагере страшно кричали гибнущие под ударами мечей и копий люди, а у дукса не хватало сил, чтобы остановиться и принять бой, как это подобает мужчине. Дорога привела Монастру к ущелью, где он остановился, поскольку гудящие ноги отказывались нести обмякшее тело, рядом упали на камни Афраний и Никодим.

– Нам следовало отступить к замку и закрепиться там, – просипел треснувшим голосом нотарий.

– Что ж не отступил и не закрепился? – спросил комит, тяжело отдуваясь.

– А сколько их было? – спросил Монастра, с трудом отрывая голову от горячих валунов и оглядываясь назад. Сердце дукса дрогнуло от испуга, когда он увидел толпу людей, бегущих по его следам.

– Это наши, – успокоил великого стратега Афраний. – Судя по всему, повезло не только нам.

От жуткого погрома спаслись не более пяти сотен человек. Правда, Никодим резонно предположил, что пельтасты бежали не только вниз к ущелью, но и вверх – по дороге к Марашу. Следовательно, уцелевших было гораздо больше.

– Ты же меня уверял, что ни Ле Гуин, ни Рожер Анжерский не осмелятся носа высунуть из Антиохии и Латтакии, – окрысился на Никодима дукс.

– Это не нурманы, – покачал головой лохаг Леонидас, прибежавший одним из последних.

– А кто – ангелы небесные?!

– Русы, – буркнул лохаг. – Я знаю их язык.

– Венцелин! – с ненавистью выдохнул Никодим. – Все-таки успел, дьявольское отродье!

Наступивший рассвет не принес дуксу облегчения. Правда, Монастре удалось соединиться с пельтастами, охранявшими ущелье, и численность его людей возросла впятеро, но он по-прежнему не имел ни малейшего понятия, какие силы ему противостоят. Оставаться в ущелье – было смерти подобно. Именно поэтому византийцы двинулись вперед, настороженно озирая склоны, сулившие им гибель. Увы, узкая дорога была перекрыта стволами огромных деревьев и камнями. Комит Евстафий, командующий авангардом, уверял, что еще вчера вечером проход здесь был открыт, а его дозорные успели побывать в окрестностях замка Раш-Гийом, сторожившего вход в долину. Монастра приказал разобрать завал. Однако град стрел, обрушившийся на расторопных пельтастов, заставил тех поспешно отступить и укрыться за валунами.

– А зачем нам долина? – рассердился Афраний. – Неужели ты, дукс, собираешься осаждать Антиохию, имея за плечами две тысячи пехотинцев?

Вопрос был резонным. Пробиваться в долину Оронта силой, не имея ни малейшего представления, что ждет тебя впереди, показалось Монастре глупым. К сожалению, даровитому дуксу некуда было отступать. Византийцы оказались в ловушке, расставленной специально для них ловкими и расторопными врагами.

– Надо пробиваться к Марашу, – мрачно посоветовал Никодим. – По крайней мере, у нас будет возможность отсидеться за стенами города.

– Ты думаешь, франки пойдут за нами в Киликию? – удивился Монастра.

– Боюсь, что барон де Руси пойдет за тобой на край света, дукс. В замке я видел его убитую жену, о судьбе его детей я ничего не знаю. Но в любом случае франк будет мстить и тебе, и Византии. И уж конечно благородный Танкред поддержит его в этом благородном начинании.

– Но неужели атабек Мосульский не даст крестоносцам сражения?

– Мавлуд не станет рисковать, это очень опытный и осторожный человек. Он ждал тебя, дукс, но ты не пришел. А воевать с франками без союзников очень опасно.

Монастра выругался. По его мнению, во всем был виноват Никодим, предоставивший дуксу неверные сведения. Кто же мог знать, что уще