Book: Ведун Сар



Ведун Сар

Сергей Шведов

Ведун Сар

Часть 1 Римская месть

Глава 1 Император Авит

Римские обыватели зализывали раны, нанесенные им вандалами Гусирекса, а потому практически не заметили конных варваров, спокойно проехавших по мощеным улицам города. Варваров было немного. Две тысячи закованных в железо готов без труда разогнали три десятка вагилов, выставленных для охраны, и почти без помех заняли императорский дворец. Дворец во время минувших трагических событий был разграблен подчистую, однако продолжал оставаться в некотором роде символом власти. Так, во всяком случае, казалось Эмилию, потрясенному наглостью готов, превративших обитель римских владык в конюшню для своих лошадей. Сенатор ринулся на Капитолийский холм с горячим желанием пробудить доблесть в сердцах почтенных мужей. Увы, патрикии, облаченные в белоснежные тоги, не рискнули собственноручно изгнать из города и дворца утомленных долгим переходом готов. Тем не менее они все-таки приняли единственно возможное, по мнению Скрибония, решение и отправили в величественное здание, построенное еще при императоре Юлиане, делегацию в составе двух сенаторов, одного префекта анноны и одного комита свиты. Достойные римские мужи были так напуганы, что не осмелились выделить им для сопровождения вагилов. Для посланцев Римского Сената в городе не нашлось ни лошадей, ни приличных колесниц. Лошадей пустила под нож голодающая чернь, а колесницы были приведены в негодность вандалами, ободравшими их позолоченные украшения. После ухода вандалов в Вечном Городе верховодили головорезы, поднятые кровавой волной с городского дна, а потому вечерние прогулки становились небезопасны. Впрочем, префекта анноны Афрания два дня назад ограбили среди бела дня напротив Одеона, на глазах у многочисленных свидетелей, равнодушно наблюдавших, как с достойного мужа сдирают тогу и украшения. Афраний буквально вибрировал от возмущения, когда рассказывал своим спутникам об этом прискорбном во всех отношениях происшествии.

— Могли и убить, — вздохнул Скрибоний и скосил выпученные с рождения глаза на триумфальную арку императора Трояна, где как раз сейчас кучковались подозрительные по виду люди.

У сенатора Эмилия брать было нечего. Вандалы настолько старательно обчистили его дом, что там, кроме голых стен, не осталось практически ничего. Гордому патрикию пришлось обращаться за помощью к высокородному Туррибию, иначе ему скоро нечем было бы прикрыть срам. И надо отдать должное бывшему комиту тайных агентов императора Гонория, он не бросил старого знакомого в беде и предложил ему на выбор целый ворох одежды, достойной императора. Туррибий был богат, от нашествия вандалов почти не пострадал, а потому мог себе позволить широкие жесты.

— Туррибий — предатель, он служит Гусирексу, — сказал толстый комит Дидий таким тоном, словно сделал открытие.

Сенатор Скрибоний в ответ лениво пожал широкими плечами. В отличие от низкорослого и раскормленного Дидия Скрибоний обладал внешностью истинного римского патрикия. Он был довольно высокого для римлянина роста, сухощав и ловок в движениях. К сожалению, при таких завидных данных сенатор не обладал доблестью, достойной его родовитых предков, а потому не пользовался уважением ни у своих коллег, ни у городского плебса. Зато префекту анноны Афранию смелости было не занимать, жаль только, что проявлял он ее не на поле брани, а при финансовых сделках, то и дело запуская длинные пальцы в городскую казну. Божественный Валентиниан обещал его повесить при первом же удобном случае, но не успел привести свою угрозу в исполнение. Петроний Максим оказался расторопнее сына сиятельной Галлы Плацидии и отправил императора на тот свет с такой ловкостью, что привел в изумление славный город Рим. И уж конечно, Афраний занимал далеко не последнее место в рядах заговорщиков, которым, впрочем, так и не удалось воспользоваться плодами своей победы. Мстительный Петроний Максим был убит патрикием Ратмиром на ступенях императорского двора, а нашествие вандалов положило конец честолюбивым устремлениям префекта анноны и сильно подорвало его материальное положение. Афраний в течение трех дней лишился всего, что накопил за долгие годы неустанных трудов на благо Вечного Города. Наверное, в силу этой скорбной причины Афраний с такой ненавистью уставился на варваров, охранявших вход в императорскую обитель, что осторожному сенатору Скрибонию пришлось шепотом призвать своего спутника к порядку. Не следовало раздражать вооруженных до зубов готов на пороге новых событий, возможно еще более страшных, чем те, которые римлянам пришлось пережить в последние три года. К счастью, готы не обратили внимания на вызывающее поведение Афрания и без помех пропустили во дворец посланцев Сената, как только последние заявили о своих полномочиях. Подобное гостеприимство при желании можно было расценивать как успех миссии. Но у Эмилия с этим дворцом были связаны столь страшные воспоминания, что он буквально задрожал от страха, ступив на его ступени, еще не отмытые от крови несчастных жертв мятежа. Рослый рыжеватый гот проводил гостей в императорские покои, где их поджидал немолодой человек с лицом, изрезанным морщинами, и небольшими умными глазами.

— Высокородный Авит! — ахнул от удивления сенатор Эмилий.

Разумеется, комита агентов узнали все. А Эмилий даже припомнил, что именно этому невысокого роста, узкоплечему человеку префект Аэций поручил склонить готов к сотрудничеству с империей едва ли не в самый тяжкий для Рима час, когда гунны Аттилы уже стучались в его ворота. И надо отдать должное Авиту, он сделал даже больше, чем от него ожидали. Враг Рима и верный союзник кагана рекс Турисмунд был убит в результате заговора, а на его место встал родной брат покойного рекс Тудор, настроенный в отношении империи куда более лояльно. Комит агентов за свою деятельность на благо Рима был достоин самой высокой награды, но, к сожалению, вручать ее было некому. Обезглавленный и опозоренный Вечный Город ныне слишком слаб, чтобы с достоинством приветствовать нового героя. Справедливости ради следует отметить, что высокородный Авит о незавидном положении империи знал не хуже посланцев Сената, а потому не стал предъявлять патрикиям завышенных претензий.

— Сожалею, благородные мужи, но угостить мне вас нечем, — сухо произнес Авит, жестом приглашая гостей садиться. Почти вся мебель во дворце была разнесена в щепы, но кое-что готам удалось собрать в помещениях для прислуги. Сенатор Эмилий с готовностью опустился на грубо сработанную скамью рядом с толстым Дидием и с интересом уставился на Авита, стоявшего посреди зала в глубокой задумчивости. Помещение, некогда вмещавшее сотни светских и военных, было великовато для пяти патрикиев, но тут уж ничего не поделаешь. Для пиров и задушевных бесед время сейчас не самое подходящее.

— Я приехал в Рим, чтобы предложить свои услуги Высокому Сенату, — заговорил наконец Авит после долгого молчания.

— В качестве кого? — насторожился сенатор Скрибоний.

— В качестве императора, — сверкнул глазами в его сторону расторопный комит агентов.

Эмилий при этих словах ахнул и тут же зажал рот ладошкой. Впрочем, никто из присутствующих не обратил внимания на оплошку сенатора, достойные римские мужи с великим трудом переваривали предложение высокородного Авита, коего совсем еще недавно в свите божественного Валентиниана за глаза называли Мышонком. И вот теперь этот Мышонок полез в императоры. А ведь Авит, не в обиду ему будет сказано, не мог похвастаться ни родовитостью предков, ни громкими победами, одержанными во славу Великого Рима, ни высоким положением. Никто прежде из патрикиев и слыхом не слыхивал, чтобы комиты агентов выходили в императоры.

— У Высокого Сената есть другой претендент на власть? — холодно спросил Авит, от внимательных глаз которого не ускользнуло замешательство гостей.

Претендентов на божественное величие в Вечном Городе всегда хватало, но ни один из них по большому счету не обладал ни силой, ни разумом, достаточными для того, чтобы вернуть империи уважение соседей. Сенатор Эмилий перебрал в уме едва ли не всех своих знакомых и с ужасом обнаружил, что среди них нет человека, пригодного для выполнения столь ответственной и трудной миссии. За исключением разве что надменного дукса Ратмира, сына матроны Пульхерии. Но этот полуварвар обладал столь крутым нравом и до того уже успел напугать почтенных римских мужей, что его почти неизбежного прихода к власти ждали с таким же ужасом, как конец света.

— А почему бы и нет? — вслух произнес Эмилий, кося настороженными глазами на своих спутников.

— Хотелось бы все-таки знать, высокородный Авит, какими силами ты располагаешь, — пробурчал Скрибоний, недовольный легкомыслием старого друга.

— Десять легионов под командованием моего зятя дукса Майорина находятся в двух днях пути от Рима, — спокойно произнес Авит. — Еще пятнадцать легионов, набранных в Галлии и Норике комитом Эгидием, подойдут к Вечному Городу через два месяца. Кроме того, я заручился поддержкой рекса аланов Страбона и рекса готов Тудора. Думаю, этого будет достаточно, чтобы навести порядок как в Риме, так и в Италии.

— А как же Галлия? — напомнил рассеянному комиту агентов Афраний.

— Всему свое время, — окрысился Авит в сторону префекта анноны. — Не надо хотеть слишком многого, патрикии. Причем сразу. Империя находится в тяжелейшем положении, а потому и от меня, и от вас потребуются гигантские усилия, чтобы удержать ее от развала. Еще одной гражданской войны Рим не переживет. Именно поэтому я отдал приказ Майорину разгромить легионы Ратмира, а самого мятежного дукса либо убить, либо доставить в Рим в оковах. К сожалению, Майорин выполнил мой приказ только наполовину: легионы Ратмира разгромлены, но он сам успел скрыться. Надеюсь, Высокий Сенат одобрит мои действия, направленные во благо Рима.

Что касается Ратмира, то здесь Авит мог, конечно, рассчитывать на поддержку родовитых римских мужей, ибо сын благородной Пульхерии если и был популярен в Риме, то только среди черни и матрон, кои относились к этому наглому красавчику с неизменной благосклонностью. Сенатор Эмилий был вдов, а потому спокойно взирал на похождения любвеобильного дукса, а вот, скажем, сенатору Скрибонию было что предъявить расторопному полуварвару. В любом случае римские патрикии с радостью восприняли весть о разгроме легионов Ратмира, которые таили в себе нешуточную угрозу для Рима. Ибо не приходилось сомневаться, что сын Пульхерии рано или поздно двинет три тысячи своих головорезов на Вечный Город, и без того разоренный вандалами.

— Я готов поддержать тебя, сиятельный Авит, — неожиданно для всех произнес Афраний. — Лучшего императора Риму не найти.

Комит агентов никогда не был «сиятельным», как чиновник второго ранга, он с достоинством носил звание «высокородного», но префект анноны, видимо, не рискнул без дозволения Сената самолично объявить самозванца «божественным» и остановился на более скромном определении. Тем не менее его расторопность была по достоинству оценена Авитом, и он тут же, не сходя с места, назначил Афрания префектом города Рима. Столь быстрое продвижение по службе давнего приятеля подвигло толстого Дидия к действиям. Не успел еще ошарашенный Эмилий глазом моргнуть, как этот пройдоха стал комитом финансов при щедром на ласки новом императоре. А ведь это именно Эмилий первый высказался в пользу божественного Авита. Надо отдать должное бывшему комиту агентов, он тут же признал свою ошибку и предложил сенатору возглавить схолу нотариев при своей особе. Но выше всех взлетел сенатор Скрибоний, выдержавший воистину титаническую паузу: ему было предложено занять пост префекта Италии. Неслыханное возвышение, которое, впрочем, никого из присутствующих не потрясло и не удивило. Будущий император нуждался в сторонниках и готов был облагодетельствовать всякого, кто рискнет отдать свой голос в его поддержку. Это понимали все присутствующие, а потому благодарили Авита сдержанно, блюдя достоинство римских патрикиев. К сожалению, у бывшего комита агентов не хватало средств. Все свои деньги он уже истратил на снаряжение легионов, а Рим и Италия были до того разорены гуннским и вандальским нашествием, что рассчитывать на налоги для императорской казны в ближайшие годы не приходилось. Столь прискорбное обстоятельство могло в перспективе расстроить блестящие планы как самого императора, так и его преданных сановников. Эту мучавшую всех мысль вслух выразил комит финансов Дидий:

— Сенат тебя поддержит, сиятельный Авит, но где взять деньги, чтобы накормить голодающих и заткнуть рты недовольным?

— Золото следует попросить у императора Византии божественного Маркиана, — подсказал Скрибоний.

— А что мы предложим константинопольцам в качестве залога? — насторожился Эмилий.

— Илирик, — холодно отозвался Авит. — Византийцы давно точат зубы на эту провинцию.

— Сенаторы будут возражать, — покачал головой Дидий.

— В таком случае мы потеряем все, — пожал плечами Авит. — Так и скажите благородным римским мужам.

Высокородный Эмилий до того был захвачен лавиной событий, захлестнувших Великий Рим, что только через неделю выкроил время, дабы навестить своего старого друга и благодетеля Туррибия. Зато нес он с собой целый ворох новостей, способных вызвать оторопь даже у самого выдержанного человека, коим, безусловно, следовало считать сановника давно умершего Гонория. Дворец Туррибия нисколько не пострадал во время нашествия вандалов. Чему никто в Риме не удивился, поскольку бывший комит долгие годы верой и правдой служил Гусирексу, грозному вождю северных варваров, ныне обосновавшемуся в Карфагене. Удивляло другое — почему римские головорезы, нанесшие благородным мужам вред едва ли не больший, чем вандалы, даже и не пытались ограбить самого богатого жителя разоренного города. А причиной тому, скорее всего, была дурная слава, который пользовался дом, принадлежавший едва ли не сто лет тому назад некому Федустию, коего многие в Риме почему-то считали могущественным магом и повелителем демонов. По слухам, высокородный Туррибий сумел поладить с нечистой силой, облюбовавшей этот подозрительный во всех отношениях дом. И не просто поладить, но и подчинить себе. Время от времени он выпускал демонов порезвиться в своем саду, и несколько отчаянных городских воров, рискнувших пересечь запретную черту, уже заплатили жизнью и здоровьем за чрезмерную любовь к чужому добру. Эмилий почти не сомневался, что слухи о демонах распускает сам Туррибий, поскольку за время своих частых посещений этого дома ничего подозрительного в нем так и не обнаружил. Точнее, подозрительным был сам хозяин палаццо, обладавший обширными связями не столько в потустороннем мире, сколько в этом.

Седеющий Туррибий встретил гостя с распростертыми объятиями и тут же пригласил к столу, за которым уже расположился с удобствами бывший сенатор Паладий, объявленный безумцем еще во времена Галлы Плацидии и лишенный на этом основании всех прав и состояния. Возможно, Паладий действительно был сумасшедшим, но только не дураком, если судить по тем предсказаниям, которыми он время от времени удивлял просвещенный Рим. Эти предсказания сбывались с завидной регулярностью, вызывая оторопь даже у скептически настроенных мужей, к коим причислял себя не без оснований Эмилий. После того как Паладий накликал смерть Валентиниану и напророчествовал взлет и скорое падение Петрония Максима, Эмилий всерьез стал опасаться вздорного старца.

— Жених пришел, — недобро глянул Паладий на гостя и покачал облысевшей головой. — Он весь в золоте, Туррибий. Не верь его стенаниям. У этого человека денариев больше, чем у императора Маркиана.

— Каких денариев? — смущенно хихикнул Эмилий. — У меня за душой нет даже медного обола.

— Будут, — твердо пообещал Паладий. — В золоте утонешь, комит!

Перспектива расстаться с жизнью в потоке драгоценного металла показалась Эмилию настолько нереальной, что он только рукой махнул в сторону провидца. Зато не замедлил поделиться свежими новостями с Туррибием:

— Римский Сенат провозгласил Авита императором и даровал ему титул божественного!

— Этого следовало ожидать, — кинул лобастой головой хозяин. — Ты бы поел, высокородный Эмилий, а то на тебе просто лица нет. Комиту схолы нотариев в нынешние смутные времена потребуется немало сил, чтобы достойно справиться со своими обязанностями.

— А откуда ты знаешь о моем назначении? — ошеломленно уставился на Туррибия гость.

— У меня провидец под рукой, — криво усмехнулся хитрый патрикий. — Только что Паладий напророчил тебе не только возвышение, но и скорую свадьбу.



— Какую еще свадьбу? — подозрительно покосился на самозваного пророка Эмилий. Однако Паладий уже задремал после сытного обеда и не склонен был ни подтверждать, ни опровергать слова своего щедрого друга.

— Ты ведь вдов, высокородный Эмилий, — развел руками Туррибий, — и стеснен в средствах. Так почему бы тебе не поправить свои финансовые дела удачной женитьбой.

До сих пор Эмилий о новом браке не задумывался, но с другой стороны — почему бы и нет? В конце концов, он еще достаточно молод, ему совсем недавно исполнилось тридцать пять лет, хорошего рода, недурен собой и сумел даже в нынешнее смутное время занять достойное место в свите нового императора.

— Императоры приходят и уходят, а деньги остаются, — наставительно заметил Туррибий. — Божественному Авиту Паладий напророчил считаные годы власти. Я, в отличие от почтенного безумца, не провидец, но опыт подсказывает мне, что правление нового императора будет недолговечным и малоуспешным.

— Но ведь у Авита нет соперников? — запротестовал гость.

— Будут, — огорчил его хозяин. — Такова жизнь, Эмилий. Разумный человек никогда не кладет яйца в одну корзину, ибо в противном случае он рискует потерять все.

— Ты собираешься помогать Ратмиру? — догадался новоявленный комит нотариев.

— Прежде всего я хочу помочь тебе, Эмилий, — ласково улыбнулся Туррибий. — Я пережил четырех императоров, дожил до семидесяти лет и, как видишь, преуспел в этом мире. Так почему бы мне не помочь советом достойному человеку?

Высокородный Эмилий глупцом не был, он уже успел сообразить, куда клонит хитроумный собеседник. Конечно, комит нотариев мог возмутиться, швырнуть в хозяина обглоданной костью и уйти из этого дома нищим и честным человеком. Возможно, в Риме нашлись бы люди, которые по достоинству оценили его благородный жест, но подавляющее большинство разумных мужей сочло бы Эмилия законченным дураком и потенциальным неудачником.

— А кого напророчил мне в жены Паладий?

— Вдову Валериана Севера достойную матрону Климентину.

Эмилий едва не захлебнулся вином, которое как раз в эту минуту отпил из серебряного кубка. Вино оказалось превосходным на вкус, проблема была в Климентине. Ибо Рим еще не знал более распутной женщины. Многие всерьез полагали, что вдова Валериана Севера — колдунья, связанная с культами самых темных языческих богов. К тому же у Климентины было двое почти взрослых сыновей, законных наследников немалого состояния ее первого мужа, магистра двора Галлы Плацидии.

— Ты, видимо, запамятовал, высокородный Эмилий, что Климентина единственная дочь комита финансов Феона, человека далеко не бедного. И эта женщина не настолько проста, чтобы выпускать золото из своих рук.

— Но если благородная Климентина не хочет делиться со своими сыновьями, то с какой стати она станет делиться со мной?! — возмутился Эмилий.

— Я разговаривал с матроной, комит, она согласна оплатить твои долги. Мне очень жаль, дорогой друг, но твои кредиторы не желают больше ждать. Если мне не изменяет память, то ты должен этим кровососам сто пятьдесят тысяч денариев? Боюсь, они отсудят у тебя все имущество. А по законам империи, как ты знаешь, человек, лишенный имущества, не может занимать высокий пост. Конечно, новый император к тебе расположен, но божественный Авит еще только утверждается в своем новом статусе, а потому вряд ли рискнет в нынешней ситуации бросить вызов общественному мнению.

Эмилия кинуло в холодный пот. Он наконец осознал весь ужас своего положения. Если не жизнь, то карьера могли закончиться в один миг по мановению руки зловредного паука, которого он по глупости считал своим другом.

— У тебя такой вид, высокородный Эмилий, словно я предложил тебе в жены Горгону Медузу, — засмеялся Туррибий. — А ведь этой очень расположенной к тебе женщине еще не исполнилось сорока лет, и ее красотою до сих пор восхищается Рим.

— Знать бы еще, что она потребует за свою доброту, — зло процедил сквозь зубы комит нотариев.

— Душу, — неожиданно произнес безумный Паладий и вновь погрузился в сладкий сон.

Эмилий вздрогнул от ужаса и отвращения, а Туррибий лишь пожал плечами в ответ на затравленный взгляд, брошенный в его сторону загнанным в угол претендентом на семейное счастье.

— Возможно, наш провидец ошибся в этот раз. Но в любом случае, Эмилий, я бы на твоем месте держался настороже. И не давал этой женщине невыполнимых обещаний.


Бракосочетание комита Эмилия с матроной Климентиной повергло многих достойных и родовитых мужей в изумление. И отнюдь не пышностью церемонии. Венчание как раз прошло скромно, да и пир, данный по этому случаю, не поражал воображение. Удивляло другое — зачем вообще Эмилию понадобился этот во всех отношениях странный семейный союз? Ибо репутация благородной Климентины была такова, что пальцем в ее сторону не показывал только ленивый. А многие открыто называли вдову Валериана потаскухой и сводней. О ее порочной связи с почившим императором Валентинианом знали все, и отрицать эту связь не представлялось возможным по одной очень важной и простой причине — старший сын Климентины, восемнадцатилетний Либий Север, был как две капли воды похож на умершего императора. Не было сомнений и по поводу ее младшего сына Марка — вылитый дукс Ратмир. А в дополнение ко всем неприятностям, выпавшим на долю несчастного Эмилия, по Риму прошелестел слушок, что комит нотариев впал в ересь. Возможно, даже продал душу дьяволу или демону. При этом сторонники скандального во всех отношениях предположения ссылались на бывшего сенатора Паладия, несшего в очередной раз околесицу.

— Стыдись, Афраний, — возмутился навету на старого друга благородный Скрибоний. — Не стоит повторять всякий вздор за сумасшедшим. Экое, право слово, событие, брак вдовца и вдовы!

— Тем более — вдовы богатой! — поддержал префекта Италии комит финансов Дидий.

— Паладий утверждает, что видел все собственными глазами, — обиделся на отповедь Афраний. — Якобы демон обвенчал Эмилия и Климентину в подвале дворца Туррибия раньше, чем они предстали перед алтарем.

— По-твоему, епископ Лев спустил бы такое непотребство? — с сомнением покачал головой Дидий. — Он проклял бы Эмилия раньше, чем тот заикнулся о венчании.

— Так ведь не Лев венчал новобрачных, а отец Викентий, — хитренько улыбнулся Афраний. — И сделал он это по настоятельной просьбе высокородного Туррибия.

Падре Викентий был клириком невысокого полета и сомнительной репутации. Ходили упорные слухи, что он сын епископа. Что являлось, разумеется, чистейшей ложью, ибо такого благочестивого пастыря, как монсеньор Лев, разгульный Рим еще не знал. Тем не менее Лев Викентию покровительствовал, и отрицать этого не мог никто, включая упрямого Скрибония.

Возможно, слухи продолжали бы множиться, бросая тень на репутацию уважаемых людей, если бы им не положил конец, сам того не желая, божественный Авит. Едва ли не первым своим указом он назначил Эмилия главой миссии, отправляемой Римом в Константинополь. От успеха этого посольства зависела судьба очень многих людей, не говоря уже о судьбе империи, а потому внимание сплетников сразу же переключилось на обсуждение этой очень важной темы. Божественный Маркиан, несмотря на свое темное происхождение, был крепким орешком, о который обломал зубы сам Аттила. Да и положение Византии не шло ни в какое сравнение с нынешним убогим состоянием Рима. Другое дело, что римлянам по сути нечего было предложить константинопольцам, кроме разве что навязшего на зубах Илирика. Римские сенаторы скрепя сердце дали согласие на эту уступку гордым Византийцам, но у многих, в том числе и у префекта Афрания, оставались немалые сомнения в том, что хитрый Маркиан удовлетворится малым. И этими сомнениями он поделился не только с Дидием, но и с божественным Авитом. Надо отдать должное бывшему комиту агентов, даже вознесшись на высоту, многим недоступную, он не утратил ни трезвости ума, ни готовности выслушивать разумные суждения. В этом Афраний и Дидий могли убедиться на собственном примере. Афраний начал с главного: в осторожных выражениях, дабы не задеть самолюбия свежеиспеченного императора, он усомнился в способности высокородного Эмилия выполнить возложенную на него миссию.

— Связан Эмилий с демонами или нет, этого я утверждать не берусь, — вздохнул префект Рима, — но в том, что он близок к Туррибию, сомнений у меня нет. А кто такой Туррибий, я думаю, тебе известно, божественный Авит. Сведения о наших переговорах с Маркианом очень скоро достигнут ушей Гусирекса. И этот хитрый вандал примет меры, чтобы не допустить союза Рима и Константинополя.

— Ты не все знаешь, Афраний, — задумчиво проговорил Авит. — Маркиан давний агент князя Верена, я сам в свое время загнал его в силки Гусирекса.

Префект Рима крякнул от изумления, но тут же взял себя в руки. Подобная откровенность императора ко многому обязывала его верных сановников. Во всяком случае, следовало держать язык за зубами и не торопиться с советами, которые могут быть превратно истолкованы божественным Авитом.

— Варвары — вечная угроза для Рима, — задумчиво проговорил Авит. — А противостоять мы им сможем, только объединив усилия. Вот только с кем, Афраний? В Константинополе заправляют франки магистра Аспара, и даже смерть Маркиана ничего практически не изменит в этом раскладе. Именно поэтому я назначил главой миссии комита Эмилия. Он будет торговаться с Маркианом и Аспаром за Илирик, но куда более важную задачу я возлагаю на тебя, Дидий, и на комита Эгидия. Вы должны найти в Константинополе человека, для которого Римская Слава — не пустой звук.

— Найти можно, — осторожно прокашлялся Дидий, — но, боюсь, ему свернут голову раньше, чем он успеет заявить вслух о своих правах.

— Риск, — согласился Авит. — Но иного выхода у нас нет. Пока варвары властвуют в Константинополе, Великий Рим обречен на поражение.

Дукс Галлии, высокородный Эгидий, если и был похож на своего отца, божественного Авита, то разве что глазами — небольшими и цепкими. Это был человек среднего роста, обычного телосложения, с довольно приятным, но невыразительным лицом. В его преданности, судя по всему, император не сомневался. А вот Дидий на месте божественного Авита призадумался бы. По одной простой причине — Эгидий был незаконнорожденным и поэтому не мог наследовать отцу. Пока Авит оставался небогатым комитом агентов, ничего существенного с этой стороны ему не грозило. Увы, власть развращает не только тех, кто ею обладает, но в большей степени тех, кто жаждет ею обладать. А Эгидий, надо полагать, не хуже, но и не лучше других. Для честолюбивого человека оставаться в шаге от вершины и при этом знать, что тебя опередят другие, несмотря на все твои усилия, — это тяжкое испытание. И большой соблазн.

Вместе с Эгидием в зал вошел еще один человек, показавшийся Дидию смутно знакомым. Он попытался вспомнить, где он видел это бледное, словно у покойника, лицо и большие карие глаза, но без особого успеха. На помощь комиту финансов пришел префект Афраний, шепнувший ему на ухо:

— Это Орест, сын магистра пехоты Литория.

Оресту уже перевалило за сорок. Когда-то, лет двадцать назад, он довольно успешно подвязался в свите юного тогда императора Валентиниана. К сожалению для Ореста, мятеж его отца закончился провалом. Магистр Литорий был убит, сенатор Рутилий Намициан казнен в Медиолане, а все прочие участники безумной затеи отправлены на галеры. Ореста ждала та же участь, но сын главаря мятежников сумел вывернуться из рук палачей и пристал к гуннам Аттилы. После смерти грозного кагана Орест затерялся в бурном водовороте событий, но, как оказалось, ненадолго. На поверхность сын Литория всплыл, конечно, не без помощи Авита, искавшего себе союзников в борьбе против Ратмира. Орест, выросший среди варваров, стал находкой для императора.

— По моим сведениям, — возвысил голос Авит, привлекая к себе внимание собравшихся, — божественный Маркиан тяжело болен, дни его сочтены, и константинопольцам предстоит сделать нелегкий выбор между двумя претендентами: дуксом Фракии Львом Маркеллом и магистром двора Прокопием. Первый женат на племяннице Аспара, второй пользуется покровительством сиятельной Пелагеи, супруги божественного Маркиана. Прокопий для нас предпочтительней. По моим сведениям, он благочестив и ненавидит варваров, считая их отродьями дьявола. Правда, он слишком прямолинеен и успел нажить массу врагов не только среди язычниками, но и среди христиан.

— Можешь на нас положиться, божественный Авит, — склонился перед императором в поклоне Дидий. — Мы сделаем все, что в человеческих силах.

Дело высокородному Дидию предстояло нелегкое, и сиятельный Афраний почти искренне выразил ему свое сочувствие. Шутка сказать, комиту финансов предстояло найти и привести к власти человека, сочетавшего в себе римский дух и воистину дьявольскую изворотливость. А в случае неудачи римский патрикий рисковал если не головой (вряд ли константинопольцы рискнут казнить посла), то, во всяком случае, опалой. Ибо божественный Авит, не в обиду ему будет сказано, не любит простофиль.

— Ты мне лучше скажи, могу ли я положиться на Ореста, сына Литория? — угрюмо бросил болтливому соратнику тяжело отдувавшийся Дидий.

— Можешь, — твердо сказал Афраний. — Во-первых, Орест честолюбив, а божественный Авит твердо обещал ему место комита агентов в случае успеха миссии, а во-вторых, он ненавидит варваров вообще и дукса Ратмира в частности больше, чем мы с тобой.

— Но ведь он долго жил среди гуннов?

— Вот я и говорю, — кивнул Афраний, — у него было достаточно времени, чтобы их невзлюбить.

Честно говоря, выбор божественного Авита Афрания удивил. Дидий был далеко не глупым человеком, но ужасно ленивым. Что, кстати говоря, помешало его карьере при божественном Валентиниане. Неужели Рим настолько оскудел мужами, что для серьезного и опасного дела не нашлось более решительного человека? Или Дидий тоже ширма, подобно Эмилию? Но в таком случае кого же тогда следует считать истинным главой этой миссии? Эгидия? Или все-таки Ореста? Первый был отважен, но прямолинеен. А вот о втором Афраний не знал практически ничего. Двадцать лет — срок вполне достаточный, чтобы из мелкого змееныша вырос большой и опасный гад.


Глава 2 Выбор

Император Маркиан скончался в тот самый день, когда римляне ступили на византийскую землю, и к тому времени, когда посольство божественного Авита достигло наконец стен Константинополя, его уже похоронили. В столице царил хаос. Римлян здесь явно не ждали, а потому и встретили без особой пышности. Высокородному Эмилию пришлось обращаться за помощью к частному лицу, дабы не ночевать в холодную осеннюю погоду на улице. Сиятельный Аспар, давно уже переваливший рубеж шестидесятилетия и не занимавший в данное время никакой должности, тем не менее почел своим долгом принять незваных гостей и окружить их почетом и вниманием. Сын варвара Бастого, проживший бурную и полную превратностей жизнь, одержавший за свою карьеру много блистательных побед и потерпевший немало поражений, доводился родным дядей по матери сиятельной Пелагее, супруге покойного Маркиана и сестре предыдущего императора Феодосия. Собственно, именно женитьбе на этой строгой и благочестивой женщине Маркиан и был обязан своим неслыханным возвышением. Увы, все преходяще в этом мире, в том числе и земная жизнь как людей простых, так и высокопоставленных. На эти смиренные слова сиятельного Аспара римляне ответили сочувственными вздохами. Смерть божественного Маркиана хоть и осложняла посланцам Авита задачу, но отнюдь не снимала с них ответственности за ее решение. Это понимали все римляне и в первую голову высокородный Эмилий, возглавлявший почетную миссию.

Дворец сиятельного Аспара, где остановилось римское посольство, если и уступал императорской резиденции, то только размерами, но отнюдь не роскошью убранства. Бывший магистр пехоты был сказочно богат и не собирался прятать свое богатство от чужих завидущих глаз. Римским патрикиям оставалось только восхищенно цокать языками, разглядывая изукрашенные стены, изящно сработанную мебель и золотую посуду, усыпанную драгоценными каменьями, да вспоминать о собственных утраченных кубках, из которых ныне пили вино вандалы Гусирекса.

— Так ведь Гусирекс умер, — обрадовал римлян Аспар, широким жестом приглашая их к столу. — Теперь у вандалов новый вождь.

— Откуда такие сведения, патрикий? — спросил осторожный Дидий. — И нет ли здесь ошибки?

— Сведения получены мною из надежного источника, — вздохнул Аспар, собственноручно подливая вино в кубок сидящего рядом Эмилия. — Сиятельная Евпраксия недавно вернулась в Константинополь с младшей дочерью Фетиньей. А ее старшая дочь Евдокия стала женой Янрекса.



Римские патрикии переглянулись. О давней любовной связи Янрекса с Евпраксией, вдовой божественного Валентиниана, знали все присутствующие, и многие, в их числе Эмилий, полагали, что эти давние отношения, в конце концов, завершатся браком. Но мудрый Гусирекс, стоявший на пороге могилы, рассудил иначе, женив своего внука на дочери римского императора. Скорее всего — с далеко идущими целями. Это предположение, высказанное высокородным Дидием, нашло горячий отклик в душе Аспара. У последнего с вандалами были свои счеты. Именно Гусирекс, внезапно вторгшийся в Африку, разбил в пух и прах византийские легионы под командованием магистра Аспара, похоронив тем самым его надежды на императорский титул.

— Если мы не остановим вандалов, то рано или поздно они приберут к рукам и Рим, и Константинополь, — процедил сквозь зубы Аспар, бросив при этом на римлян взгляд полный злобы и насмешки. Злоба, естественно, предназначалась вандалам, а насмешка — патрикиям, позволившим варварам ограбить до нитки Вечный Город.

— Божественный Авит послал нас в Константинополь с единственной целью: заключить с императором Маркианом союз против князя Верена и его внука, — начал излагать суть своей миссии Эмилий. — Рим готов поступиться многим и ждет от Константинополя ответного шага. Я полагаю, что смерть божественного Маркиана не может помешать нашему сближению. Быть может, сиятельный Аспар, ты назовешь нам имя преемника почившего императора, дабы мы могли обратить к нему свои взоры.

— Увы, комит, ты видишь перед собой всего лишь отставного чиновника, не искушенного в дворцовых интригах, — развел руками любезный хозяин. — Но краем уха я слышал о предстоящем браке магистра двора Прокопия с сиятельной Фетиньей, младшей дочерью божественного Валентиниана и Евпраксии. Возможно, именно Прокопия сиятельная Пелагея прочит в императоры Византии.

Более ничего существенного Аспар не сказал, просто потому что не доверял римским патрикиям. Да и с какой стати ему выкладывать свои горести и заботы незваным гостям. Впрочем, среди римлян нашлось достаточно расторопных людей, чтобы в течение нескольких дней прояснить ситуацию, сложившуюся вокруг опустевшего императорского трона. К слову, сам трон, сработанный по заказу Константина Великого еще в пору расцвета Великого Рима, послам божественного Авита показали. Сделал это любезный евнух Феофилакт, один из самых близких к вдовой императрице людей. Трон, что и говорить, внушал уважение как своими размерами, так и драгоценными украшениями, которыми он был облеплен сверху донизу. Либию Северу, юному пасынку высокородного Эмилия, особенно понравились позолоченные львы, охранявшие покои византийских владык. Он даже погладил одного из них. Металлический лев не снес подобного самоуправства, поднялся на ноги и зарычал, чем едва не довел до обморока впечатлительного комита Дидия. Феофилакт снисходительно разъяснил изумленным римлянам, что зверь этот — произведение искусного мастера, а вовсе не природы, и предназначен для того, чтобы пугать глупых варваров и подчеркивать тем самым силу и величие византийских владык. Высокородный Дидий был слегка смущен этой отповедью и даже счел нужным извиниться перед польщенным евнухом за свое глупое поведение.

— Я был бы тебе очень обязан, светлейший Феофилакт, если бы ты поспособствовал моей встрече с сиятельной Пелагеей, — почти шепотом попросил евнуха об услуге Дидий.

— Но императрица в трауре, — поморщился постельничий. — Она общается только с Богом и его служителями.

— Именно поэтому я и обращаюсь к тебе, светлевший Феофилакт, зная о твоем влиянии и уме, — ласково улыбнулся собеседнику римский патрикий. — Только ты способен помочь мне выполнить поручение, данное божественным Авитом. А в залог нашей дружбы я прошу тебя принять этот скромный дар.

«Скромный дар» обошелся римской казне почти в пять тысяч денариев, но Дидий не жалел о потраченных деньгах, ибо в лице постельничьего Феофилакта он обрел сразу и союзника и осведомителя.

— Значит, вопрос можно считать решенным? — прямо спросил у евнуха Дидий.

— Преемником божественного Маркиана будет сиятельный Прокопий, в этом ты можешь не сомневаться, патрикий, — охотно подтвердил Феофилакт. — Императрица Пелагея своего решения не изменит, несмотря на происки врагов.

— А как же сиятельный Аспар?

— Аспар и его сыновья — еретики и варвары, — зло просипел евнух. — Ни патриарх, ни Константинопольский Сенат не согласятся с их возвышением. Не знаю, готова ли тебя принять императрица, высокородный Дидий, но встречу с Прокопием я тебе организую завтра.

О разговоре с евнухом комит финансов в тот же вечер рассказал Эгидию и Оресту. Дабы избежать лишних ушей, римлянам пришлось спуститься в сад, несмотря на довольно холодную погоду. Впрочем, сад был разбит во внутреннем дворе, окружен высокими стенами, а потому пронизывающего ветра, дувшего с моря, здесь почти не чувствовалось. Патрикии укрылись в небольшой беседке, закутались в шерстяные плащи и наконец-то смогли обменяться впечатлениями.

— Армия на стороне Аспара, — поведал о своих открытиях Эгидий, — но дворцовая гвардия поддерживает Прокопия. Впрочем, колеблющихся немало и в рядах армейских комитов. Если бы речь шла об одном из сыновей Аспара, то они выступили бы единым фронтом. Но Льву Маркеллу многие не доверяют. Он не франк, а эллин.

— А почему вообще всплыла эта фигура? — удивился Орест. — Чем знаменит этот человек?

— Высокородный Лев женат на племяннице Аспара Верине, а та в свою очередь по отцу принадлежит к роду Флавиев. И хотя родство ее с божественным Феодосием очень дальнее, тем не менее никто не собирался его оспаривать. Но так продолжалось до тех пор, пока в Константинополь из карфагенского пленения не вернулись жена и дочь божественного Валентиниана. Вот тут сторонники Пелагеи и Прокопия воспрянули духом. Внучка божественного Феодосия, это вам не дальняя родственница.

У Дидия не было причин сомневаться в сведениях, полученных Эгидием из надежных источников. В конце концов, сын Авита был своим человеком в солдатской среде, и найти общий язык с варварами, составлявшими основу византийской армии, для него труда не составило.

— А на открытый мятеж Аспар, судя по всему, не решится, — осторожно предположил Дидий.

— Аспару уже под семьдесят, — усмехнулся Орест. — Его положение в империи прочное. Императором ему не быть в любом случае. А его сыновья, похоже, не слишком честолюбивы. Я разговаривал с магистром конницы Родоарием, он отнюдь не горит желанием бить ноги за интерес Льва Маркелла и готов удовлетвориться малым.

— Значит — Прокопий? — спросил прямо у собеседников Дидий.

— Вне всяких сомнений, — кивнул Эгидий. — Можешь смело обещать ему поддержку, комит, от имени божественного Авита и Римского Сената. Когда он назначил тебе встречу?

— Через два дня. В палаццо одного из своих самых верных сторонников, комита свиты Андриана.

— А почему не в императорском дворце? — удивился Эгидий.

— Видимо, потому, что Прокопий еще не император, — усмехнулся Орест. — Его переговоры с посланцами божественного Авита могут вызвать недовольство властолюбивой вдовы божественного Маркиана.

— А я слышал, что сиятельная Пелагея собирается удалиться в монастырь.

— Если бы собиралась, то давно бы удалилась, — криво усмехнулся Орест. — Власть так просто не отдают, высокородный Эгидий. И Пелагея будет цепляться за трон до смертного часа.

Эгидий вдруг нахмурился и поднял вверх правую руку:

— Слышали? Мне показалось, что хрустнула ветка.

— Ветер, — равнодушно пожал плечами Дидий. — Пора нам, патрикии, вернуться в дом, дабы не подхватить ненароком простуду.

Эмилий провел интересный вечер за беседой с сиятельным Аспаром. Старый франк, проживший едва ли не всю свою сознательную жизнь в Константинополе, тем не менее не забыл ни преданий родной стороны, ни древней веры.

— Мои предки, комит, были вождями франков еще при императоре Нероне, — насмешливо щурился на собеседника подвыпивший Аспар. — А что до потомков Гвидона, то они выскочки, пришельцы с далекого Танаиса. И если бы не помощь волхвов, они никогда бы не утвердились у власти.

— Говорят, что ярман Меровой потомок римского императора, уж не помню которого? — вопросительно глянул на хозяина гость.

— Это правда, — кивнул Аспар. — За это вы, римляне, должны благодарить патрикия Руфина, деда сиятельного Аэция. Именно он поспособствовал браку Гвидона с дочерью императора Констанция, и этот брак, одобренный богиней Ладой, возвысил русколана над многими знатными родами в глазах простых франков. Было это давно, почти сто лет тому назад. Рано или поздно, Меровой или один из его потомков напомнит вам, римлянам, о давнем родстве с императором и своих правах на верховную власть.

С уст огорченного Эмилия едва не сорвалось проклятие по поводу варваров, бесчинствующих на землях империи, но он вовремя спохватился. И поспешно увел разговор от опасной темы:

— Рим нуждается в крупном займе, сиятельный Аспар, и я очень надеюсь, что новый император не отринет руки дружбы, которую протягивает ему божественный Авит.

На испещренном морщинами лице Аспара сомнение проявилось столь отчетливо, что Эмилий просто не мог его не заметить.

— Возможно, покойный Маркиан и откликнулся бы на призыв Авита, ну хотя бы потому, что они оба выскочки, извини уж на злом слове, высокородный Эмилий, но сиятельная Пелагея из рода Флавиев вряд ли снизойдет до просьбы бывшего комита агентов, чьи предки были всего лишь всадниками.

— Даже за Илирик? — с надеждой переспросил Эмилий.

— Так ведь Илириком давно уже правит ректор, присланный из Константинополя, — засмеялся Аспар. — Там стоят наши легионы. А что по этому поводу думают в Риме, мало кого интересует здесь, в Византии. Мой тебе совет, комит, ты об этой провинции даже не заикайся, дабы не навлечь на себя гнев сиятельной Пелагеи и Константинопольского Сената.

Эмилий, расстроенный разговором с хозяином, решил прогуляться перед сном по саду, дабы с помощью свежего воздуха разогнать хмель в отяжелевшей голове. Все-таки вино в Константинополе гораздо крепче, чем в Риме, и комиту схолы нотариев следует это учитывать впредь, дабы не попасть в смешное положение и не нанести тем самым ущерба божественному Авиту.

Голос, долетавший из беседки, показался Эмилию знакомым. Постояв немного в тени развесистой груши, он пришел к выводу, что принадлежит этот голос Либию Северу. Пасынка он прихватил с собой по просьбе его матери матроны Климентины, полагавшей, что общение с мудрыми и благородными мужами пойдет на пользу восемнадцатилетнему юноше. И надо сказать, что Либий, очень разумный и спокойный молодой человек, не доставил Эмилию никаких неудобств. К отчиму он относился ровно, без тени ревности, а с прочими патрикиями держался почтительно, но не подобострастно. Из чего все заключили, что юнец знает себе цену. Поначалу Эмилий решил, что расторопный Либий назначил в саду свидание какой-нибудь девице, дабы скрасить себе досуг и унять жар в крови, но очень скоро понял, что его пасынок разговаривает с мужчиной. Сделав всего десяток шагов по направлению к беседке, комит смог уловить и смысл разговора.

— Ты уверен, что встреча послов с Прокопием состоится в доме комита Андриана?

— Я слышал это собственными ушами, дукс, — обиделся Либий. — Дидий уже успел договориться с евнухом Феофилактом, и тот обещал ему все устроить. Патрикии готовят войну против вандалов, и им нужна поддержка нового византийского императора. По-моему, это разумный шаг.

— Возможно, — послышался из беседки насмешливый голос. — Но победа над Янрексом укрепит позиции самозванца Авита и его зятя Майорина, что не устроит ни меня, ни тебя, Либий.

— Выходит, мы должны помогать варварам в борьбе с Римом? — с вызовом спросил юнец.

— Рим — это ты, Либий. Сын божественного Валентиниана, зачатый во славу Юпитера и под его небесным покровительством. Разве благородная матрона Климентина не рассказывала тебе об этом древнем обряде?

— Рассказывала, — буркнул Либий. — Но я христианин, Ратмир, и не хочу отрекаться от веры.

— Ты можешь следовать заветам ярмана Христа, сын Валентиниана, но ты не вправе отказаться от высокой миссии по возрождению величия Рима, возложенной на тебя старыми богами.

— Я не отрекаюсь, — горячо возразил юноша. — И готов помогать тебе, дукс, во всех твоих начинаниях.

— В таком случае я тоже сдержу свое слово. Ты будешь императором, Либий, клянусь Христом и Юпитером. Ты, потомок Феодосия Великого из рода Флавиев, должен править империей, а не жалкие самозванцы вроде Авита и Прокопия.

— А что ты собираешься делать, Ратмир?

— Я устраню Прокопия.

— И откроешь дорогу к власти ничтожному Льву Маркеллу?

— Маркелл — ставленник франков, а варвары наши с тобой союзники. Во всяком случае, до тех пор, пока ты твердо не возьмешь власть в Риме в свои руки. Не бойся, Либий, я живу на этом свете вот уже почти сорок лет и лучше тебя знаю, какой дорогой следует идти к величию.

Эмилию очень хотелось закричать, позвать на помощь стражу, но он вовремя вспомнил, что находится сейчас в саду франка Аспара. Этот крик мог стать последним в его жизни. Нельзя исключать, что дукс Ратмир проник в этот роскошный дворец без разрешения хозяина, но куда более вероятен совсем другой расклад: Аспар и Ратмир договорились о совместных действиях и используют в своих целях глупого мальчишку Либия. Прежде чем поднимать шум и делиться с кем-то услышанным, Эмилию следовало хорошенько обдумать сложившуюся ситуацию. Именно поэтому посол божественного Авита тихонько отступил в тень и покинул сад раньше, чем Ратмир с Либием вышли из беседки. Эмилий бежал так быстро, что обрел утраченное равновесие только на ложе, выделенном ему гостеприимным Аспаром. Первым его желанием было предупредить Дидия о готовящейся в доме Андриана ловушке. Этот поступок Эмилия римские патрикии бесспорно сочли бы благородным. Зато сам комит схолы нотариев, пораскинув мозгами, назвал его глупым. В конце концов, какое ему дело до Авита, Эгидия и Ореста, устаивающих свои делишки за его спиной. Они не сочли нужным поставить в известность главу посольства о предстоящих переговорах с Прокопием. И надо быть уж совсем законченным идиотом, чтобы простить им столь откровенное пренебрежение. Не исключено, правда, что действовали они согласно указаниям императора Авита, человека хитрого и коварного, решившего использовать Эмилия как прикрытие. Скорее всего, комиту нотариев просто не доверяли, считая его агентом Туррибия. И, между прочим, у императора и его сановников имелись для этого веские основания. Ибо для спасения чести и жизни гордому римскому патрикию пришлось пойти на сделку с собственной совестью. Разумеется, сплетники лгали, когда утверждали, что высокородный Эмилий продал душу дьяволу, нет, он всего лишь принес жертву языческим богам. Что, между прочим, делали многие римляне, как простые, так и знатные, вдали от чужих глаз. А кроме жертвы Эмилий принес еще и клятву не предавать матрону Климентину и ее сыновей. Со стороны матроны, вступающей брак и выделяющей мужу определенную сумму денег, это была разумная предосторожность. Так, во всяком случае, тогда казалось Эмилию. Сейчас он свое мнение изменил, ибо его обманом втянули в заговор не только против империи, но и против христианской веры, с далеко идущими последствиями. Нет, комит нотариев ничего не скажет комиту финансов о подслушанном разговоре. Зато никто не сможет помешать ему встретиться с Львом Маркеллом и узнать, что думает прирожденный эллин о планах варваров по захвату Римский империи и упразднению христианской веры.

Дукс Лев производил впечатление человека далеко не глупого. По-иному и быть не могло. Ибо Маркелл поднялся из низов и сумел так угодить сильным мира сего, что спесивый франк Аспар выдал за него свою племянницу Верину, прекрасным ликом которой высокородный Эмилий не уставал любоваться. Впрочем, Верина очень скоро покинула атриум, оставив гостя наедине с мужем. Высокородный Лев, если судить по окружающей его обстановке, был человеком не бедным. Молодость он провел в Сирии, где, похоже, сумел отличиться на поприще не только военном, иначе откуда столько золота и серебра. Вряд ли все это богатство он получил в приданое за супругой. Византийцы всегда уступали римлянам в щедрости. И поговорка «Скуп как эллин» не вчера родилась.

— Божественный Авит ищет союзников для борьбы с вандалами Янрекса, — начал с главного Эмилий.

— А я полагал, что римляне прибыли в Константинополь за золотом, — криво усмехнулся Маркелл.

Высокородный Лев не отличался ни красотой лица, ни благородством осанки. Он был коренаст, полноват, носил, подобно варварам, густую черную бороду, в которой уже проглядывала седина. Его манеры оставляли желать много лучшего — сказывались, видимо, низкое происхождение и грубая солдатская среда, в которой он привык вращаться. Но в этом человеке угадывалась огромная внутренняя сила, выгодно отличавшая его от изнеженных римских и константинопольских патрикиев.

— Деньги никому никогда не мешали, высокородный Лев, — спокойно отозвался Эмилий. — И если новый император Византии одолжит императору Рима два миллиона денариев, то это будет воспринято божественным Авитом как проявление искренних дружеских чувств.

— В обмен на Илирик? — прищурился на гостя хозяин.

— В обмен на инсигнии, высокородный Лев.

Маркелл взглянул на Эмилия с недоверием, он, похоже, решил, что римский патрикий хватил лишку. Однако посол божественного Авита еще не притронулся к вину.

— Тебе следовало обратиться к Прокопию, Эмилий.

— Позволь мне самому решать, высокородный Лев, — холодно возразил гость. — Мои условия ты знаешь: два миллиона денариев и византийский флот для борьбы с вандалами Янрекса.

— По-моему, ты слишком много обещаешь, патрикий! — зло ощерился Лев.

Положим, Эмилий знал это не хуже Маркелла. Комит нотариев действительно рисковал, зато в случае удачи он мог выиграть многое, в том числе и благодарность сразу двух императоров, божественного Авита и божественного Льва. Умному человеку иной раз достаточно просто постоять в кустах, чтобы получить ключ к решению многих важных для империи проблем.

— Я не беру на себя невыполнимых обещаний, дукс, — сказал Эмилий.

— А я предпочитаю улаживать свои дела сам, — отрезал Маркелл.

— Если ты надеешься на помощь сиятельного Аспара, то напрасно. Магистр стар, а его сыновья погрязли в роскоши и разврате. Они договорятся с Прокопием ценой твоей головы. И будут правы. Никому не нужен претендент, который так и не сумел стать императором. Тебя устранят свои же. В порядке предосторожности.

В данном случае Эмилий действовал наверняка. Лев Маркелл слишком долго прожил на этом свете, чтобы питать иллюзии по поводу своих родственников и сторонников. А для самостоятельного решения возникших проблем у него не хватало сил. За Прокопия горой стояли гвардия и византийские чиновники, озабоченные засильем варваров в армии. Для них торжество Льва означало укрепление позиций франков, вполне способных разрушить империю и подорвать христианскую веру.

— А почему ты так уверен, что я сдержу слово, данное тебе, высокородный Эмилий?

— Потому что тебе выгодно его сдержать, божественный Лев. Вандалы, так же, впрочем, как и все прочие варвары, опасны не только для Рима, но и для Константинополя.

— Хорошо, патрикий, я даю тебе слово и сдержу его, даже если это будет стоить мне жизни. Но запомни, Эмилий, — моя голова против твоей головы.


Отправляясь в гости к комиту Андриану, Дидий прихватил с собой и двух своих верных соратников, Ореста и Эгидия. Первый обладал изощренным умом и мог оказаться полезным в предстоящих переговорах. Второй был сыном божественного Авита, пусть и незаконнорожденным, и его присутствие придавало вес договоренностям, которые, впрочем, еще предстояло достигнуть. Дидий отдавал себе отчет в том, что сделать это будет нелегко. Магистр Прокопий был изворотливым царедворцем. Он исхитрился угодить сразу и разгульному императору Маркиану, и его благочестивой супруге, что сделать было совсем непросто. На пути к возвышению Прокопий умудрился избежать стольких смертельных ловушек, что их вполне хватило бы на целый легион. И уж конечно, будущий император сознавал слабость нынешнего Рима, который в создавшейся сложной обстановке ничем не мог ему помочь. И все-таки он согласился встретиться с посланцами божественного Авита, что вселяло некоторую надежду. Видимо, Прокопий ощущал опасность, исходящую от варваров не только на границах, но и внутри империи, а потому, подобно Авиту, искал союзников, чтобы дать им решительный отпор.

Любезный Феофилакт встретил посланцев Авита во дворе роскошного палаццо, принадлежащего комиту Андриану, и помог высокородному Дидию выбраться из повозки. Сам хозяин, черноволосый рослый мужчина лет тридцати, спустился с крыльца, дабы поприветствовать гостей. Дом, надо полагать, хорошо охранялся, но лишних глаз и ушей во дворе не было, что вполне устраивало римлян, не желавших, чтобы об их переговорах с Прокопием узнал сиятельный Аспар. Именно поэтому свой выезд Дидий обставил скромнее скромного, а Орест и Эгидий облачились в плащи, годные разве что для охранников торговца средней руки. Да и приехали они на встречу с будущим императором на конях далеко не превосходных статей.

— Магистр уже прибыл? — тихо спросил Дидий Феофилакта.

— Мы ждем его с минуты на минуту, — столь же тихо отозвался евнух.

Гостей провели через атриум в помещение, предназначенное, судя по всему, для тайных встреч. Кроме изящного, отделанного костью носорога стола и нескольких удобных кресел, здесь находилось и ложе, задернутое златотканой материей. Высокородный Андриан слегка зарозовел, перехватив удивленный взгляд Дидия, но пускаться в объяснения не стал. А у римского посла хватило такта не задавать хозяину неуместных вопросов.

— Я бы выпил, — сказал Эгидий, потирая руки, озябшие на морозце, нередком для Константинополя в эту пору.

Видимо, высокородный Андриан не принадлежал к числу болтливых людей, во всяком случае, на просьбу Эгидия он отреагировал не словами, а действием. Выпитое вино благотворно подействовало на продрогших гостей, и они чинно расселись в предложенные хозяином кресла.

Прокопия, судя по всему, провели через потайной ход, поскольку появился он в комнате столь внезапно, что впечатлительный Дидий вздрогнул. Молчаливый Андриан свои любовные делишки обделывал с редкой изобретательностью, не давая жене повода заподозрить его в неверности.

Прокопию уже перевалило за сорок. Это был на редкость красивый мужчина, с копной темных курчавых волос и аккуратно подстриженной бородкой. Его движения были изящны и точны, а большие темные глаза смотрели на мир строго, но доброжелательно. Дидий, неплохо разбирающийся в людях, с первого взгляда определил в нем человека, склонного к лицемерию, а возможно, даже и ко лжи. Впрочем, простакам в императорских дворцах делать нечего.

— Мы рады видеть будущего владыку Константинополя в добром здравии, — поклонился комит финансов.

Прокопий попробовал разыграть смущение, и после некоторых усилий ему это удалось:

— Право, не знаю, патрикии, стоит ли говорить об этом над еще не остывшим телом Маркиана.

— Со дня смерти императора прошло сорок дней, — напомнил забывчивому магистру Дидий. — Его душа уже покинула наш мир и обрела покой в небесных чертогах. Память о божественном Маркиане навеки сохранится в наших сердцах.

Обмен любезностями был завершен, и комит финансов приступил к делу. Его негромкий чуть хрипловатый голос уверенно зазвучал под сводами чужого дворца. Прокопий слушал гостя внимательно, отбросив в сторону неуместное в данных обстоятельствах кокетство.

— Мы понимаем трудности, подстерегающие нового императора, а потому не настаиваем на немедленных действиях. Да и время терпит. Пока мы просим тебя об одном, сиятельный Прокопий: византийский флот должен быть готов к отплытию через три-четыре года. Этого времени божественному Авиту вполне хватит, чтобы вырвать у свевов Испанские провинции. Именно оттуда мы нанесем удар по Карфагену и разгромим вандалов с божьей и вашей помощью.

— А почему император Авит так уверен в своей победе над свевами? — нахмурился Прокопий. — До сих пор еще никому не удавалось выбить их из Галисии.

— Мы заручились поддержкой готов рекса Тудора, — спокойно пояснил Эгидий.

— А франки, которые могут ударить вам в тыл? — проявил редкостную осведомленность в проблемах соседей сиятельный Прокопий. — А вандалы, которые обязательно придут на помощь свевам?

— Франков я беру на себя, — усмехнулся Эгидий. — Думаю, уже скоро мы услышим о смерти их вождя Меровея. Рим боится не франков, сиятельный Прокопий, а изменников, которых немало не только у нас, но и у вас, в Константинополе. Ты, разумеется, знаешь, о ком я говорю?

— Два миллиона денариев — это слишком много для императорской казны, патрикии, — вздохнул Феофилакт, прятавшийся до сих пор в тени.

— За разрушение Карфагена я отдал и больше, — мрачно изрек Андриан. — А за смерть сиятельного Аспара и его сторонников…

Фразу сумрачный комит свиты так и не закончил, несмотря на то что воцарившееся в помещении молчание предоставляло ему эту возможность. Но, видимо, высокородный Андриан решил, что и без того сказал слишком много. В любом случае его поддержка пришлась римлянам как нельзя кстати.

— Феофилакт отчасти прав, — прокашлялся Прокопий. — Вряд ли мы сможем выделить вам всю сумму сразу. Разве что в течение двух ближайших лет. Не забывайте, патрикии, что нам придется почти заново строить флот.

— Пусть будет по-вашему, — вздохнул Дидий. — Но треть этой суммы мы надеемся получить от вас в ближайшие дни.

— Я поговорю с императрицей Пелагеей, — обнадежил послов Прокопий. — Думаю, она согласится.

Встреча закончилась даже успешнее, чем Дидий полагал, а потому спускался он со ступеней чужого дворца в приподнятом настроении. Повозка уже поджидала его посреди двора, Эгидий и Орест направились к своим коням. Дидий обернулся и помахал рукой стоявшим на ступенях Прокопию и Феофилакту. Ночь уже вступила в свои права, но во дворе было довольно светло от факелов, которые держали в руках расторопные конюхи. Скрип открывающихся ворот заставил Дидия вздрогнуть. И в этот раз его нечаянный испуг был как нельзя кстати. Конюх, помогавший комиту финансов взобраться на сиденье, вдруг вскрикнул, схватился за пробитую стрелой грудь и рухнул наземь. Нападающие действовали столь стремительно, что Дидий не успел ни охнуть, ни вдохнуть морозный осенний воздух. Он так и остался стоять посреди двора с открытым от изумления ртом, тупо наблюдая, как падает с роскошного мраморного крыльца надежда Византии и императрицы Пелагеи магистр двора Прокопий. Евнух Феофилакт оказался проворнее своего патрона, он успел добежать до дверей, но был сбит с ног ударом меча, находившегося в руках рослого широкоплечего человека.

— Ратмир! — ахнул изумленный Дидий, опознавший в предводителе константинопольских разбойников старого знакомца.

Многочисленные охранники сиятельного Прокопия густо полезли из всех щелей усадьбы. Увы, их запоздалое рвение не могло вернуть к жизни красавца магистра, лежавшего с пробитой грудью и закатившимися глазами на окровавленных плитах чужого двора. Эгидий и Орест оказались куда расторопнее комита финансов и, нахлестывая коней, сумели вырваться из ловушки, расставленной сыном матроны Пульхерии в городе, который отнюдь не был для него родным. И пока Дидий мучительно размышлял, откуда в столице Византии взялся ненавистный многим благородным римским мужам человек, кровавая сеча в усадьбе комита Андриана разгорелась с нешуточной силой. Очень скоро выяснилось, что защитников во дворце гораздо больше, чем нападающих. И отпор зарвавшемуся дуксу возглавил сам хозяин, выскочивший из дома в одной тунике, но с тяжелым мечом в руке. Дидий наконец очнулся от столбняка, сковавшего его члены, и скорее упал, чем сел в повозку.

— Гони, — прохрипел он сдавленным голосом и ткнул кулаком в широкую спину возницы. Сильные кони сорвалась с места и, проделав в рядах сражающихся широкую просеку, вынесли повозку на пустынную константинопольскую улицу. Крики за спиной стали затухать, слышалось только цоканье копыт по каменной мостовой да надсадный кашель самого Дидия, с трудом обретающего себя в новой реальности. Сколько длилось это мучительное бегство от неминуемой смерти, комит финансов определить не мог. Да и не пытался. В голове его билась испуганной птицей только одна мысль — выбраться из сотворенного руками дукса Ратмира ада, и выбраться как можно скорее. Он почти беспрестанно бил в спину возницы кулаком, словно именно в этом был его единственный шанс к спасению.


Глава 3 Князь франков

Высокородный Эмилий единолично принял решение о возвращении в Рим. Орест и Эгидий вздумали было протестовать, но Дидий, потрясенный кровавыми событиями недавней страшной ночи, поддержал комита нотариев. Константинопольцам сейчас не до римлян. Сторонники Прокопия зализывали раны и пытались спасти если не остатки былого влияния, то хотя бы крохи собственности, на которую нацелились победители. Сторонники Льва Маркелла делили добычу и посты в свите новоявленного императора. Даже сиятельный Аспар, дружески расположенный к римским мужам, только разводил руками в ответ на их просьбы и вопросы. Столица Византии признала Льва Маркелла, теперь черед был за провинциями. А такое признание требовало немалых усилий и больших денег. Ну и времени, естественно.

— Может быть, через год или два, — печально вздохнул Аспар.

— А что стало с императрицей? — полюбопытствовал сердобольный Дидий.

— Сиятельная Пелагея достигла наконец цели, к которой стремилась всю жизнь. Теперь уже никто и ничто не помешает ей целиком отдаться служению Всевышнему.

— Достойная судьба, — согласился со старым магистром Эмилий и махнул рукой возницам.

Римское посольство покидало Константинополь если и не с большим срамом, то не солоно нахлебавшись. А впереди патрикиев ждал непростой разговор с божественным Авитом, человеком решительным, жестким и не склонным к всепрощению. К счастью, у достойных мужей было достаточно времени, чтобы найти причину провала миссии и указать на нее императору. Причину искали втроем, стараясь не привлекать внимания высокородного Эмилия, задумчиво пылившего в хвосте обоза.

— А ты уверен, Дидий, что это был именно Ратмир? — спросил у комита финансов Орест.

— Я с ним разговаривал, как сейчас с тобой, — какие в этом могут быть сомнения.

— Выходит, он узнал о наших намерениях договориться с Прокопием, — сделал очевидный вывод Эгидий.

— От кого? — удивился комит финансов.

— О встрече знали мы трое, евнух Феофилакт, сам Прокопий и комит Андриан. Прокопий и Андриан убиты, Феофилакт ранен. Следовательно, никто из византийцев не мог быть осведомителем Ратмира.

— Ты хочешь сказать, Эгидий, что этим осведомителем был один из нас? — растерянно спросил Дидий. — Но это невозможно! Нас вполне могли там убить.

— Однако не убили, — сказал Орест и насмешливо покосился на Дидия. Комит финансов был никудышным кавалеристом, а потому предпочитал передвигаться по пыльным византийским дорогам в повозке, пусть и открытой всем ветрам, но все-таки избавляющей немолодого человека от болей в пояснице.

— Но это не я! — взревел обиженным медведем Дидий. — Как вы могли так подумать!

— Ты виделся с Ратмиром, — напомнил комиту финансов Орест. — И это именно он помог тебе выбраться из смертельной ловушки.

Пока Дидий пыхтел от негодования и брызгал слюной в премудрого сына магистра Литория, слово взял Эгидий.

— Был четвертый, — спокойно сказал он. — Этот человек подслушал наш разговор в беседке. Ветка хрустнула именно под его ногой.

— Эмилий! — ахнул догадливый Дидий. — Больше некому, патрикии.

Виновник провала миссии был найден, и комит финансов смог вздохнуть с облегчением. В конце концов божественный Авит сам допустил крупный промах, поставив во главе посольства человека, не заслуживавшего столь высокого доверия. Ну, кто, скажите, в Риме не знал, что высокородный Эмилий лучший друг агента вандалов Туррибия? И уж конечно, императору Авиту было отлично известно об отношениях матроны Климентины с дуксом Ратмиром, которые даже просто дружескими назвать было нельзя, настолько тесно переплетались интересы двух этих людей. Распутной колдунье, надо полагать, не понадобилось много времени, чтобы заставить слабохарактерного Эмилия плясать под свою дудку. Точнее, под дудку сына матроны Пульхерии. Варвары в который уже раз одержали верх над римскими патрикиями, но винить в этом следовало отнюдь не Дидия, а как раз Эмилия, предавшего как интересы империи, так и христианскую веру ради сомнительного удовольствия сжимать в своих объятиях потаскуху.

Долгая дорога настолько измотала комита финансов, что он по возвращении в Рим почти сутки не мог оторвать разбитое вдребезги тело от ложа. Да и поднялся он с него только по настоятельному требованию Афрания, пришедшего к старому другу, дабы узнать о результатах посольства. Рабы на руках отнесли охавшего Дидия в баню и под мудрым руководством префекта Рима принялись мять его задеревеневшие члены. Почти все утро ушло у них на то, чтобы вернуть патрикию дар речи, а на ноги он встал только к полудню. Зато пообедал с большим аппетитом, несмотря на зловещие пророчества Афрания.

— Пока ты нежился на ложе, Эмилий уже встретился с божественным Авитом.

— Ему не оправдаться, Афраний, — торжествующе прорычал Дидий. — В Риме нет такой бани, которая смыла бы с этого негодяя все его многочисленные грехи.

— Тогда объясни мне, дорогой друг, одну странность, — ехидно улыбнулся префект Рима. — Эмилий вошел к императору комитом схолы нотариев, а вышел от него магистром двора. А его пасынок Либий стал комитом свиты, и это в восемнадцать лет — неслыханное возвышение! По-твоему, все эти милости — в благодарность за измену!

Дидий был потрясен. Он так и застыл над дымящимися блюдами с кубком в одной руке и жирной гусиной ножкой — в другой. Афраний явно городил что-то несуразное. В худшем случае божественный Авит мог бы простить Эмилия, но награждать его точно было не за что! Ведь миссия провалилась. Так за что же осыпать патрикия милостями?

— Спишь много, Дидий, — зло выдохнул желчный Афраний.

— Но ведь Эгидий и Орест должны были все рассказать императору? — ошарашенно уставился на гостя хозяин. — Ты ущипни меня, префект, или скажи, что пошутил. Ведь императором в Константинополе стал Лев, а не Прокопий.

— Как будто со Львом нельзя договориться, — презрительно фыркнул Афраний.

— А деньги?! Два миллиона денариев!

— Ты был в Константинополе, Дидий, или я?

Чтоб он провалился этот Афраний со своими вопросами! Дидий, потрясенный до глубины души, рванулся к императору в одной тунике. К счастью, его перехватили на пороге и облачили в тогу. Два десятка рабов крутились вокруг патрикия, дабы придать ему надлежащий вид. И, надо признать, их усилия не пропали даром. Похудевший за время долгого путешествия комит финансов обрел наконец величавость, достойную его высокого сана и положения.

— Колесница тебе зачем? — прикрикнул на Дидия Афраний. — Ты бы еще лавровый венок водрузил на плешь. Триумфатор!

Префект Рима и в этом был прав. Божественный Авит терпеть не мог пышных выездов, считая их забавой праздных болтунов. А уж в нынешней сложной ситуации приличнее было явиться к императору в носилках и в сопровождении всего лишь десятка приживал. Впрочем, обнищавшему Дидию с трудом удалось набрать и такое количество клиентов. А ведь еще года не прошло с того времени, когда в его дворе толпились сотни просителей! Вот она, благодарность людская! Пока высокородный Дидий был богат и в почете, толпы римлян готовы были бежать за его колесницей, а ныне прихлебателей словно корова языком слизнула.

— Нашел время для воспоминаний, — зло крякнул Афраний, садясь в свои носилки. — Голову бы сохранить.

За свою голову Дидий как раз не опасался. Его буквально распирало желание открыть глаза божественному Авиту на чудовищную ошибку, которую тот совершил, поддавшись на льстивые речи Эмилия. Сделать предателя магистром двора! Это чудовищно! Невероятно!

По мраморной лестнице императорского дворца Дидий вбежал почти бегом, удивив своей расторопностью Афрания. И здесь, в атриуме, он едва не сшиб с ног Эгидия и Ореста, томившихся в ожидании.

— Эмилий околдовал его! — крикнул комит финансов своим соратникам.

— Кого? — не понял Орест.

— Божественного Авита, — отозвался Дидий, с трудом переводя дух. — Сиятельный Афраний не даст соврать.

— Я ничего подобного не говорил, — запротестовал префект Рима. — Окстись, Дидий. Несешь непотребное.

Дидий готов был уже обрушить свой гнев на голову завилявшего на ровном месте старого друга, но не успел: император Авит призвал своих сановников для серьезного разговора. Покои божественного повелителя Рима были обставлены с солдатской простотой. Дидий, уже успевший привыкнуть к византийской роскоши, был расстроен этим обстоятельством не на шутку. Оправдываться он начал с порога. К счастью, ему удалось обуздать свой темперамент, а потому речь его была разумной и складной. Не остановило его даже удивление, отчетливо вдруг проступившее на лице императора.

— Значит, Эмилий — изменник? — спросил Авит.

— Да! — дружно подтвердили Дидий, Орест и Эгидий.

— А это что? — сунул им под нос кусок пергамента император.

Дидий успел прочитать только подпись, но и этого оказалось достаточно, чтобы почувствовать дрожь в коленях и ледяной холод в области спины.

— А это? — указал божественный Авит на кожаные мешки, сваленные в углу комнаты, словно ненужный хлам. — Кто дал сиятельному Эмилию золото?

— Высокородному, — поправил старого отца Эгидий.

— Высокородный у меня ты, — рыкнул император. — А он сиятельный! Чем вы занимались в Константинополе, патрикии? Проматывали римские деньги с византийскими потаскухами? Вот результат, но не ваших трудов!

И только тут Дидий понял, какую глупость совершил, поддавшись чувству зависти и гневу. Эмилий хоть и скрыл от своих спутников собственный успех, но чернить их в глазах императора не стал. Зато они сами, в дурацком ослеплении, выставили себя перед божественным Авитом полными дураками. И это еще мягко сказано.

— Я не нуждаюсь в ваших оправданиях, патрикии, — остановил на полуслове император заговорившего было Эгидия. — Свою вину вам придется заглаживать делами. Еще одной промашки я вам не прощу.

Дидий покинул императорский дворец на подрагивающих ногах. Мыслей в голове не было, зато в обширном чреве квакала большая холодная лягушка, заходившаяся от горечи и ненависти к расторопному Эмилию.

— Вы мне скажите, патрикии, где и когда он успел договориться с императором Львом? И почему Маркелл вдруг расщедрился, выделив Риму два миллиона денариев?

Увы, вопрос Дидия повис в морозном римском воздухе. Эгидия и Ореста сейчас волновали совсем другие проблемы, тем не менее патрикии охотно откликнулись на зов сиятельного Афрания, предложившего обсудить создавшееся положение. За два месяца, которые послы провели вдали от родного города, в Риме многое, надо полагать, изменилось. А кто лучше сиятельного Афрания знал истинное состояние дел в империи — разве что божественный Авит.

Префект Рима за короткое время сумел поправить свои пошатнувшиеся дела, а потому принял гостей с достоинством истинного римского патрикия. Его дворец, разоренный вандалами, был приведен в относительный порядок. Где Афраний добыл денег на новую мебель, патрикии спрашивать не стали, зато дружно выразили восхищение изысканными закусками, выставленными хозяином на стол.

— Князь Меровой умер, — порадовал гостей хорошей вестью Афраний. — Правда, Майорину не удалось воспользоваться ситуацией. Паризий так и остался в руках франков. Сын Меровоя княжич Ладо отбросил римские легионы к реке Роне. Счастье еще, что нам удалось удержать Орлеан.

— Теперь понятно, почему так расстроен божественный Авит, — криво усмехнулся Эгидий. — Майорин не сумел одолеть Ладорекса, а расхлебывать кашу, заваренную им, придется нам с тобой, светлейший Орест.

Сын магистра Литория, пожалуй, более всех пострадал от коварства Эмилия — обещанная ему императором должность комита агентов грозила уплыть в чужие руки. Более того, божественный Авит недвусмысленно дал понять, что подвергнет Ореста опале, если тот допустит еще один крупный промах. Положим, Орест человек не бедный и мог бы спокойно дожить до старости частным лицом, однако бывший секретарь кагана Аттилы был слишком честолюбив, чтобы согласиться со столь жалкой участью.

— Не понимаю, — задумчиво проговорил Орест, — зачем Ратмиру понадобилось устранять Прокопия? И чем, скажите на милость, угодил ему Лев Маркелл?

— Маркелл — ставленник варваров, — напомнил Дидий.

— И что с того? — пожал плечами Орест. — Божественный Лев уже дал согласие божественному Авиту на ведение войны с вандалами.

— Но, быть может, он сделал это втайне от своих сторонников.

— В таком случае мы напрасно обвиняем Эмилия в измене, — сделал вывод Орест. — Если бы он действовал по сговору с Туррибием и Ратмиром, то наверняка не стал бы просить у Льва Маркелла поддержки в войне с вандалами.

— Ты хочешь сказать, патрикий, что Ратмир ничего не знает о союзе Авита и Льва? — насторожился Эгидий.

— Скорее всего, да, — кивнул головой Орест. — Конечно, Эмилий многим обязан Туррибию, но ведь свои долги он оплатил. Расторопный агент вандалов буквально заставил патрикия жениться на Климентине. Но вряд ли этот брак Эмилию по душе. А теперь, заслужив расположение императора и став магистром двора, Эмилий вполне способен поставить на место старого Туррибия, если тот вздумает на него давить.

Дидий с Афранием переглянулись. Орест рассуждал вполне здраво. Будет большой потерей для Великого Рима, если этот сильный и бесспорно умный человек не займет подобающее ему место в свите императора. В конце концов, в империи осталось не так уж много умных людей, чтобы разбрасываться ими налево и направо.

— Надо внедрить в окружение Эмилия и Климентины своего человека, — подсказал Дидий префекту. — Лучше всего женщину.

— Спасибо за подсказку, комит, — самодовольно усмехнулся Афраний. — Но я уже успел это сделать.

Сиятельный Афраний, еще будучи префектом анноны, создал обширную сеть осведомителей, помогавших ему в делах отнюдь не самых благовидных. А теперь, став главой огромного города, он наверняка сумеет воспользоваться открывшимися возможностями, дабы увеличить свое влияние на дела империи.

— Мне нужен надежный человек в Паризии, — вопросительно глянул на Афрания комит Эгидий.

Префект Рима с готовностью кивнул:

— Есть у меня на примете некий Скудилон. Отец у него галл, мать римлянка. Торговец не из самых крупных, но пронырлив. Франков ненавидит, но умеет с ними ладить.

— А почему он франков ненавидит? — спросил Орест.

— Его дед владел крупным поместьем в окрестностях Паризия, но с приходом франков он свои земли утратил, оставив сына прозябать в нищете. Внуку же от былого богатства остались крохи.

— Есть у меня к тебе еще одна просьба, сиятельный Афраний, — сказал Эгидий, задумчиво поглаживая подбородок. — Найди мне княжича Сара, двоюродного брата Ладорекса.

— Сара я знаю, — удивленно глянул на комита Орест. — Зачем он тебе понадобился?

— У него больше прав на власть, чем у сына Меровоя.

Орест с сомнением покачал головой. В свое время даже кагану Аттиле не удалось вернуть Паризий под руку сыновей Кладовоя, правда, противостоял ему в том беспримерном походе даже не Меровой, а Аэций, один из самых талантливых полководцев в истории Великого Рима.

— Уж не собираешься ли ты, высокородный Эгидий, выиграть новую Каталонскую битву? — насмешливо спросил Орест.

— Я собираюсь прибрать к рукам Паризий, — спокойно отозвался сын Авита, — дабы обезопасить границы империи. А для достижения этой цели все средства хороши.

После Константинополя и Рима город Паризий показался комиту Эгидию жуткой дырой. Паризий был даже меньше Орлеана, в котором сыну божественного Авита пришлось прожить немало лет. Тем не менее этот расположенный в медвежьем углу город был когда-то форпостом на границе Римской империи, и внушительности его стен могли позавидовать не только Рим и Медиолан, но и неприступная Ровена. В Паризии проживало никак не менее двадцати тысяч жителей, и франки составляли здесь явное меньшинство, но меньшинство вооруженное. Галлам римляне запретили носить оружие еще во времена первых императоров, что во многом и предопределило судьбу этих земель. Как только Рим ослаб, воинственные варвары, населявшие соседнюю Фризию, прибрали к рукам и город, и окружающие его поместья. В сущности, для римлян Северная Галлия, заросшая лесами и славная разве что охотой, стала бы скорее обузой, чем подспорьем, но нельзя было оставлять без присмотра воинственных франков, вторгаясь в цветущие испанские провинции.

— Говорят, что Паризий отбил у римлян Гусирекс, тогда еще совсем юный княжич, и потом передал его родичу Гвидону, — поведал гостям занятную историю торговец Скудилон, в доме которого остановились знатные путешественники. Впрочем, о том, что они знатные, не ведал никто, кроме хозяина. Эгидий и Орест прибыли в город под видом галльских купцов, озабоченных только прибылью.

— Выходит, Янрекс — князь Вандалии и Ладорекс — князь Франкии от одного корня свой род ведут? — уточнил Орест.

— Выходит, так, — усмехнулся Скудилон, — чтобы им обоим пусто было.

— Не любишь ты своего князя, — усмехнулся Эгидий, обводя глазами убогую обстановку небольшого двухъярусного дома, где ему предстояло прожить несколько дней, а то и недель. Украшением этой берлоги могли считаться разве что облинявшие до неприличия гобелены на стенах да сплетенные из соломы циновки, которыми был устлан каменный пол. Едва ли не половину атриума занимал очаг, поражавший глаз не только своими размерами, но и толстым слоем сажи, покрывающим его стены. Климат в Северной Галлии был куда суровее, чем в Италии, римляне уже успели это отметить, проделав по здешним заснеженным дорогам немалый путь.

— Язычник! — процедил сквозь зубы христолюбивый Скудилон.

Дело, впрочем, было не столько в вере, сколько в жене торговца, юной особе двадцати лет. Прелестная Ириния имела неосторожность попасться на глаза князю Ладо, проезжавшему по узкой улочке Паризия со своими верными антрусами. Любвеобильный Ладорекс не мог допустить, чтобы столь прекрасные ножки пачкались в паризийских нечистотах, растекающихся прямо по мостовой. Ириния даже ахнуть не успела, как была подхвачена в седло расторопным князем. Вернули ее мужу только через две недели, до слез расстроенную происшествием, да еще вдобавок беременную. Плод страсти князя и жены торговца сейчас качался в люльке, подвешенной к несущей балке недалеко от очага, и издавал довольно громкие крики, требуя к себе повышенного внимания.

— Заплатил? — полюбопытствовал Орест.

— Прислал сотню денариев, — вздохнул обиженный Скудилон. — Да разве ж в деньгах дело. После смерти князя Меровоя его сынок совсем распоясался. Мало ему простых жен и девок, так он ведь и дочерей знатных франков не обходит вниманием. Вводит их в грех почем зря.

— А какая в том печаль, коли франки язычники? — удивился Эгидий.

— Нравы-то у них строгие, — не согласился Скудилон. — Прежде за прелюбодеяние живыми в землю закопать могли. Да и ныне обидчику никто спуску не даст. Но князь — другое дело. Он ведь у них вроде святого. От его волос-де сияние исходит.

— Исходит, — неожиданно вступила в разговор доселе молчавшая Ириния. — Мою мать князь Меровой вылечил от горячки простым прикосновением.

— Неужели правда? — покосился на хозяина Эгидий.

— Про Меровоя худого слова не скажу, — вздохнул Скудилон. — Многих он от недугов излечил. И правителем был справедливым. Зато сынок его — исчадье ада.

Возможно, у прелестной Иринии на этот счет было иное мнение, но высказывать его вслух она не стала. Выставив на грубо сработанный стол приготовленную еду, она прихватила ребенка из люльки и удалилась на женскую половину.

— Прежде я двух служанок держал и конюха, — извинился перед гостями хозяин, — но ныне дела мои совсем захирели. Два воза с товарами я потерял во время войны князя Ладо с сиятельным Майорином. Двести динариев словно корова языком слизнула.

— Здесь пятьсот, — бросил на стол увесистый кожаный мешок Эгидий. — В возмещение за понесенные убытки и в награду за еще не оказанную услугу.

— Лоб разобью, — просиял ликом Скудилон, прижимая к груди подаренное золото, — а дело сделаю, высокородный патрикий.

— У кого из знатных франков самый большой зуб на князя Ладо? — спросил Эгидий.

— Обиженных много, — обнадежил гостей догадливый хозяин. — Но более всех досадил Ладорекс благородному Венцелину. Можно сказать, на посмешище всему городу выставил. А ведь Венцелин среди франков человек не последний, то ли боярин, то ли барон, не скажу точно, как у них знатные мужи прозываются. Уж больно мудрены франкские слова для галльского уха.

— А в чем обида-то?

— Обнадежил Ладорекс Венцелина. Вроде бы как собирался в жены его дочь взять. Многие франки уже завидовали грядущему возвышению боярина. А князь в последний момент возьми да и откажись от невесты. Порченая-де она. Не сумела себя до свадьбы соблюсти. Так ведь он же ее испортил. Вполз девке в душу, колдун проклятый! Улестил посулами и в кусты. Говорят, что князь богине языческой приглянулся. В честь этой Лады его и назвали. Вот она ему и помогает соблазнять женок и девок.

— А что Венцелин?

— Почернел с горя, — вздохнул Скудилон. — Шутка сказать, такое пренебрежение.

— А с дочерью что стало? — спросил заинтересованный Орест.

— Убил ее Венцелин. Собственной рукой. Я же сказал — у франков нравы суровые. А она своей слабостью и род опозорила, и отца.

— Варвары, — процедил сквозь зубы Эгидий.

— Я бы свою тоже прибил, — сверкнул глазами Скудилон, — но ведь нет на ней вины. Не добром же она с ним пошла.

— Не жене мстить надо, а насильнику, — рассердился на хозяина комит.

— Ну да, — криво усмехнулся галл. — Где он, а где я. Франки с мечом рождаются, с ним и в могилу ложатся. А я кроме ножа иного оружия в руках не держал. Даже охрану для торгового обоза мы, галлы, не вправе снарядить из своих. Приходится франкам кланяться. А эти такую цену заламывают, что от такой торговли сплошные убытки.

— Считай, повезло тебе, Скудилон, — усмехнулся Орест. — И будем надеяться, что повезет всему городу Паризию.

С Венцелином ловкий торговец свел римлян уже на следующий день. Встреча состоялась на загородной вилле, которые в этих краях назывались замками. Замок был обнесен высокой каменной стеной и окружен довольно глубоким рвом, видимо, высокородному франку было чего бояться в этом краю.

— Так ведь они между собой не мирят, — пояснил удивленным патрикиям Скудилон. — Чуть ли не век обиду помнят. Род на род, племя на племя.

— А вооруженных людей под началом у Венцелина много?

— Тысячу человек сможет поднять, — уверенно заявил торговец. — А если другие знатные франки его поддержат, то войско они вмиг соберут.

Боярин Венцелин был рослым широкоплечим человеком лет сорока, светловолосым, с холодными и удивительно синими глазами. Но гостей эти глаза смотрели с подозрением, но без злобы. Мебель в каменном логове была самая простая — столы, лавки и огромные лари, в которых франки хранили одежду, посуду и припасы. Что удивило Эгидия, так это оружие, развешанное по стенам. Здесь были не только франкские, но и римские мечи, взятые, судя по всему, на поле битвы. Особенно хорош был меч, висевший прямо над головой хозяина. Рукоять его венчала позолоченная голова дракона, с двумя небольшими рубинами вместо глаз, а ножны были столь густо украшены серебряными завитками, что у Эгидия даже в глазах зарябило.

— С гуннского бека снял, — пояснил хозяин. — На Каталунских полях. Знатное было дело.

На галльском языке франк Венцелин говорил почти чисто, видимо, перенял его у слуг, в немалом числе проживающих в его обширном замке. Но воинов здесь было еще больше. Все как один в длинных, до колен, белых рубахах, расшитых замысловатыми узорами у ворота и по подолу. За длинный стол, накрытый в большом зале, село вместе с хозяином и гостями более сотни человек. Римлян своим людям Венцелин представлять не стал, но те и без того, похоже, догадались, что к ним в замок залетели важные птицы. Орест, хорошо знавший венедский язык и обычаи варваров, не ударил в грязь лицом и сумел достойно ответить на приветствие хозяина, чем вызвал одобрительный гул среди собравшихся.

— Я своим людям доверяю, — негромко бросил Венцелин, — но для серьезного разговора время еще не приспело.

Разговор, впрочем, состоялся в тот же день у весело гудящего очага. Кроме самого Венцелина и двух римлян, в комнате никого не было, так что можно было говорить откровенно.

— Ты римский комит? — в лоб спросил Эгидия Венцелин.

— Да, — подтвердил гость. — Божественный Авит поручил мне разрешение проблем, возникших на северных границах империи.

— И что ты хочешь мне предложить, комит Эгидий?

— Я предлагаю тебе, благородный Венцелин, и всем франкам союз с Римом.

— В таком случае тебе следовало обратиться к князю Ладо, — сухо отозвался на предложение гостя хозяин.

— Сын Меровоя не устраивает Рим в качестве союзника. Этот человек вздорен и ненадежен. Божественный Авит предпочел бы иметь дело с человеком, имеющим за плечами огромный опыт, а не с зеленым мальчишкой, не способным обуздывать собственные страсти.

— Ты хочешь устранить князя моими руками? — зло прищурился на комита Венцелин. — Должен сразу предупредить тебя, римлянин, участвовать в убийстве Ладорекса я не буду. Этот вздорный юнец оскорбил мою честь и честь моего рода, но он избранник венедских богов и сын ярмана Меровоя. Его гибели мне не простят ни волхвы, ни бояре, ни даже мои родовичи.

— А зачем убивать? — вмешался в разговор молчавший до сих пор Орест. — Достаточно просто изгнать из Паризия человека, забывшего обычаи собственного племени. Возможно, с течением лет Ладорекс научится уважать достоинство франкских мужей и считаться с их мнением. И тогда он сможет вернуться, дабы занять подобающее ему место.

Венцелин задумался. Римляне его не торопили. Этому человеку предстояло принять непростое решение, чреватое для него большими неприятностями, а возможно, и смертью. Ладорекс за короткий срок успел досадить многим знатным мужам своего племени, но князем был все-таки он, и любая попытка лишить его власти неизбежно оборачивалась кровопролитием. А Венцелину, судя по всему, очень не хотелось втягивать франков в новую жестокую усобицу.

— В случае крайней нужды, благородный Венцелин, я готов поддержать тебя и твоих сторонников. Десять римских легионов выступят по первому же моему сигналу.

— Я дам тебе окончательный ответ через два дня, комит, — резко выпрямился франк. — А пока тебе лучше уехать из моего замка.


Князь Ладо был завзятым охотником, на этом и строили заговорщики свой расчет. Рано или поздно он должен был покинуть Паризий, дабы отдать дань жестокой забаве, которой знатные франки предавались со страстью, достойной лучшего применения. Во всяком случае, комит Эгидий на месте молодого князя призадумался бы, почему это знатные франки, предпочитающие проводить зиму в поместьях, вдруг изменили своим привычкам и в немалом числе съехались в заснеженный город. Но Ладорекс был настолько уверен в надежности своей дружины и в преданности бояр, что ему даже в голову не пришло позаботиться о защите не только города, но и своего дома, который он оставлял в это морозное январское утро. Князя сопровождали триста антрусов, самых преданных и самых верных его сподвижников. С такой дружиной Ладорекс мог не бояться случайного наскока разбойничьих ватажек, которые в немалом числе промышляли на землях франков. Эгидий и Орест с большим интересом наблюдали, как франки, облаченные в звериные шкуры, при мечах, но без доспехов покидают город.

— Они что же, охотятся без собак? — спросил Эгидий у Скудилона.

— У Ладорекса три замка в окрестностях Паризия, — пояснил торговец. — Там он найдет не только собак, но и людей, если потребуется.

Боярин Венцелин, надо отдать ему должное, действовал со стремительностью истинного стратега. Прежде всего его люди прибрали к рукам городские ворота, практически не прибегая к силе, действуя исключительно хитростью и обманом. Антрусы, оставленные Ладорексом следить за порядком в городе, почувствовали неладное только тогда, когда три тысячи мечников окружили самый роскошный в городе дворец, служивший резиденцией князя. Впрочем, Венцелин и здесь не стал проливать кровь, несмотря на численное превосходство своих сторонников. Он вызвал для переговоров боярина Годлава и настоятельно посоветовал ему убираться из города. Боярин Годлав, рослый, рыжеволосый человек лет двадцати пяти, попробовал было воззвать к совести франков, собравшихся перед княжьим дворцом, но понимания не встретил. Мечники угрюмо отмалчивались, недружелюбно поглядывая на антрусов. Судя по всему, простые франки не слишком жаловали этих холеных, отборных молодцов, гордящихся своей близостью к князю.

— Пусть нас с Ладо сыном Меровоя рассудит вече, — вскинул правую руку к небу Венцелин. — А в справедливость княжьего суда франки давно уже потеряли веру. Уходи из Паризия без крови, Годлав, и передай Ладорексу, что старейшины племени ждут его в городе для серьезного разговора. О нанесенных нам обидах он знает лучше, чем кто-либо, так пусть придет и ответит по правде венедских богов и по обычаям наших предков.

— Любо! — рявкнула площадь тысячами голосов. — Пусть придет.

Антрусов насчитывалось никак не менее двухсот человек, они уже успели облачиться в доспехи и сесть на коней. Теперь они теснились за спиной Годлава, готовые по первому же его зову ринуться на разгоряченную толпу. Толпа, впрочем, состояла не из безоружных галлов, а из природных франков, способных дать нешуточный отпор княжьим любимцам. Эгидий, стоявший неподалеку от места событий, с интересом наблюдал за Годлавом. Если судить по внешнему виду, это был отчаянный головорез, привыкший орудовать мечом даже в тех случаях, когда нормальные люди полагаются на силу убеждения. Но даже он не посмел пренебречь мнением простых франков, выраженным столь недвусмысленно.


Глава 4 Охота на Патрикия

Весть о победе сиятельного Майорина над князем франков достигла Рима на исходе зимы. Привез ее нотарий Орест, непосредственный участник знаменательных событий. Его рассказ настолько обрадовал божественного Авита, что он не сходя с места назначил сына Литория комитом императорских агентов. Среди чиновников свиты это назначение вызвало глухой ропот, который тут же и стих, стоило только императору повести бровью. Божественный Авит, принявший империю в пору ее тягчайшего поражения, сумел в течение двух лет доказать привередливым римским сенаторам, что в своем выборе они не ошиблись. Великий Рим медленно поднимался с колен, и победа, одержанная Майорином, была тому еще одним доказательством.

— Ты должен найти Ратмира, — пристально глянул Авит в глаза высокородного Ореста. — Он самый опасный среди внешних и внутренних врагов империи.

— Неужели он в Риме? — удивился новоиспеченный комит агентов.

— Его видели в одном из городских притонов, но не сумели задержать. Этот варвар вполне способен выведать наши планы и предупредить рекса Ярого о вторжении готов.

— Быть может, следует прижать Туррибия? — предложил Орест.

— Нет, — покачал головой Авит. — Слишком рано ссориться с вандалами. Ратмир — вот твоя цель, комит. Постарайся захватить его живым, но, в крайнем случае, убей.

Божественный Авит никогда не отличался красноречием. Зато в его умении плести интриги никто не сомневался. Этот человек в течение десятилетий держал в руках нити едва ли не всех заговоров, сотрясавших империю. Ходили упорные слухи, что он был любовником матроны Пульхерии. Во всяком случае, его связывали с ней теснейшие узы. Не потому ли он так ополчился на ее сына Ратмира? Высокородный Орест, ставший комитом агентов буквально вчера, очень хорошо понимал, какую ношу взвалил себе на плечи. Кроме всего прочего, он был почти чужаком в Риме. Более двух десятков лет сын Литория провел среди варваров, и это обстоятельство не могло не бросать тень на его репутацию. Следовало срочно найти и привлечь на свою сторону человека не просто влиятельного, но посвященного во все тайны Вечного Города. И такой человек на примете у Ореста был. Другое дело, что сиятельный Афраний не принадлежал к когорте тех людей, которые готовы бескорыстно помогать как ближним, так и дальним. А если быть уж совсем откровенным, то более жадного сукиного сына Рим еще не знал. Во всяком случае, так полагал Орест, имевший возможность присмотреться к префекту Вечного Города.

Афраний не выразил восторга по поводу прибытия незваного гостя, но принял комита агентов с неискренней любезностью, свойственной всем римским патрикиям. Человек раздражительный и желчный, Афраний тем не менее умел в случае надобности обуздывать свои эмоции и даже выказывать расположение людям, не заслуживающим, по его мнению, такой чести. Ореста он считал просто выскочкой и неудачником, пытающимся втереться в доверие к влиятельным людям.

— Даже не знаю, высокородный Орест, поздравлять тебя с новым назначением или выражать соболезнование.

— Почему? — искренне удивился таким словам сын Литория.

— Твоими предшественниками на этом посту были сам божественный Авит и высокородный Туррибий — выдержать сравнение с такими людьми не каждому под силу.

— Я справлюсь, — спокойно сказал Орест, салютуя хозяину наполненным до краев кубком.

Худое лицо Афрания перекосила презрительная усмешка, однако он нашел в себе силы, чтобы пожелать гостю успеха в служении на благо божественного Авита и Римской империи.

— Ты ведь хорошо знал матрону Пульхерию, сиятельный Афраний? — задал заранее приготовленный вопрос Орест, пристально при этом глядя на хозяина.

Вопрос, вроде бы совершенно невинный, почему-то заставил префекта поперхнуться вином и отставить кубок в сторону. При этом в небольших глазах его загорелись злобные огоньки.

— Ее знали многие, — пожал плечами Афраний. — И многие боялись, считая колдуньей.

— По моим сведениям, именно эта женщина организовала убийство кагана Аттилы. Во всяком случае, именно она привела в его стан женщину по имени Ильдико. Многие осведомленные варвары считали ее жрицей богини Лады очень высокого ранга.

— А какое мне дело до венедской богини? — презрительно хмыкнул Афраний. — Ты удивляешь меня, высокородный Орест.

— По моим сведениям, префект, Пульхерию убили люди Петрония Максима.

— Божественный Петроний уже два года как мертв! — побурел от гнева префект.

— Тогда почему жив ты, сиятельный Афраний? — жестко спросил Орест. — Ведь у русов Кия очень длинные руки.

Афраний с трудом пересилил желание запустить кубок в бледное, лишенное жизненных красок лицо гостя. Этот выкормыш кагана, обманом втершийся в доверие к божественному Авиту, оказался куда более опасным человеком, чем префект до сих пор полагал. А главное — очень осведомленным.

— Ты участвовал в убийстве Пульхерии, Афраний, и тем не менее Ратмир тебя пощадил. И сделал он это, надо полагать, не по доброте сердечной.

— Мы заключили договор, — нехотя признался Афраний. — Я указал ему место, где Петроний закопал его мать-колдунью, а он за это обещал мне сохранить жизнь. И, как видишь, держит слово.

Любой другой человек на месте Ореста, скорее всего, усомнился бы в искренности префекта Рима, но сын Литория очень хорошо знал, какое значение варвары придают погребению своих близких. А в данном случае речь шла не просто о женщине, а о ведунье богини Лады, чей уход из этого мира должен быть обставлен в соответствии с древним ритуалом. Ратмир потерял бы уважение волхвов, если бы не отдал долг праху своей матери.

— Божественный Авит опасается, что Ратмир узнает о готовящемся вторжении готов в Испанию и успеет предупредить рекса Ярого.

— Если и узнает, то не от меня, — отрезал Афраний, недружелюбно косясь на словоохотливого гостя.

— Есть еще одна причина, которая заставляет меня охотиться за опальным патрикием, — задумчиво проговорил Орест. — Наследство Аттилы. После смерти кагана казна попала в руки его сына Эллака. Но Эллак потерпел поражение в битве с венедами и остготами. И с тех пор о золоте, награбленном по всей ойкумене, никто не слышал.

— Большая сумма? — насторожился Афраний.

— Умопомрачительная, — усмехнулся Орест. — По моим сведениям, казну кагана поделили между собой победители Эллака. Их всего четверо: князь гепидов Родован, рекс остготов Тудомир, княжич Сар и патрикий Ратмир. На долю каждого пришлось ценностей по меньшей мере на десять миллионов денариев.

— Не может быть! — ахнул потрясенный Афраний.

— Это ведь ты, префект, сообщил Ратмиру о римском посольстве в Константинополь? — неожиданно круто сменил тему разговора Орест.

— О посольстве дукс узнал от Климентины, — нахмурился Афраний.

— После чего он встретился с тобой, — спокойно продолжил Орест. — И ты сказал ему, что божественный Авит сделал ставку на Прокопия как союзника в будущей войне с варварами.

— Он и сам обо всем догадался, — нехотя признался префект. — У Ратмира и без меня хватает осведомителей. Ты себе не представляешь, какую сеть соткала по всей империи эта паучиха и сколько патрикиев в нее угодило. Я уже не говорю о плебсе.

— Ты имеешь в виду Пульхерию?

— А кого же еще, — скрипнул зубами Афраний. — Авит ходил у нее в подручных. Он знал многое, но, видимо, не все. Ты думаешь, почему Римский Сенат так легко признал безродного комита божественным императором? Да потому, что у многих сенаторов рыльце в пуху. Вечный Город был сдан вандалам Гусирекса без всякого сопротивления. Тоже, по-твоему, случайно? Нет, высокородный Орест, империя уже давно пала, и пала так глубоко, что поднять ее со дна не под силу ни тебе, ни мне, ни Авиту. Варвары — в Риме, варвары — в Константинополе. Империя разлагается изнутри.

— Возможно, ты прав, Афраний, но у меня свой счет и к русам Кия, и к патрикию Ратмиру, и прощать им долги я не собираюсь. Так ты готов к сотрудничеству, префект?

— Уж не в императоры ли ты метишь, Орест? — скривил в усмешке тонкие губы Афраний.

— Пока нет, — пожал плечами комит. — Но я так долго верой и правдой служил кагану Аттиле, что это дает мне право считать себя его наследником. Я готов взять в долю и тебя, префект, если, конечно, ты согласишься.

— Твои условия? — холодно спросил Афраний.

— Мне нужен Ратмир, — пристально глянул в глаза собеседнику Орест. — Я должен знать время и место, где сын Пульхерии встречается с Туррибием.

— А разве дукс в городе? — удивился Афраний.

— Его видели в одном из городских притонов, но люди божественного Авита оказались то ли пугливы, то ли нерасторопны.

— Хорошо, комит, я постараюсь тебе помочь, с расчетом, что и ты меня не забудешь.

Высокородный Дидий был крайне удивлен визиту своего старого друга, да еще в столь раннюю пору. Сиятельный Афраний был чем-то сильно озабочен. Он отказался от обеда, которым его собирался попотчевать хозяин, чем удивил того до крайности. Префект города Рима отличался худобой, но отнюдь не отсутствием аппетита. Однажды на спор он за один присест съел молочного поросенка и двух гусей, чем поразил всех своих знакомых. Дидий до сих не понимал, как в столь тщедушном теле поместилось столько мяса.

— Печень в грибном соусе, — попробовал соблазнить Дидий гостя. — А вино из Африки. Высокородный Туррибий был столь любезен, что поделился со мной своими запасами.

— Давно ты виделся с ним?

— Вчера, — пожал пухлыми плечами комит финансов. — Мы ведь с ним соседи. Высокородный Паладий опять пророчествовал. Накаркал еще одно поражение Рима от вандалов. По-моему, он окончательно выжил из ума. Кричал о демонах, которые приходят во дворец по ночам.

— А что Туррибий?

— Смеялся.

— Речь идет о деньгах, Дидий. Об очень большой сумме.

— Ты хочешь взять у меня взаймы? — удивился комит финансов.

— Я хочу предложить тебе миллион, — поморщился Афраний. — Даже два.

— Возьму, — засмеялся Дидий. — Отчего же не взять.

Афраний бросил на веселого друга столь свирепый взгляд, что впечатлительный Дидий струхнул не на шутку. На миг ему даже показалось, что префект тронулся умом. А уж когда Афраний завел разговор о золоте Аттилы, тут у комита и вовсе не осталось сомнений. Безусловно, Дидий сочувствовал старому другу. Афраний вложил кучу денег в заговор Петрония Максима, рассчитывая со временем с лихвой вернуть потраченное, но — увы. Петроний не оправдал надежд своих сторонников. Он пал жертвой собственных честолюбивых устремлений и чужого коварства. А вандалы Гусирекса довершили начатое, разорив подчистую не одного Афрания. Дидий и сам потерял столько, что от одной мысли о понесенных убытках у него пропадал аппетит. Конечно, деньги комиту финансов не помешали бы. Тем более миллион денариев! Но принимать слова Ореста всерьез он категорически отказывался. Мало ли что наплетет сын Литория. Дидий достаточно хорошо изучил нового комита агентов за время поездки в Константинополь, чтобы верить ему на слово. Что же касается дукса Ратмира, то последняя встреча с ним оставила в душе Дидия неизгладимый след, а потому охотиться на этого демона в человеческом обличье он категорически отказался. Даже за два миллиона денариев.

— Вот именно — демоны! — поднял острый палец к небу Афраний.

— Так ведь глупости это! Мало ли что наплетет безумный Паладий.

— В том числе и про поражение римского флота от вандалов? — жестко глянул на приятеля префект.

— Просто к слову пришлось, — вильнул глазами в сторону Дидий. — Да и не скроешь подобные приготовления, как ни старайся. Более двухсот тысяч денариев уже отправлены в Сардинию.

— Значит, флот Авит собирается строить именно там?

— Но ведь надо же защитить морские пути от пиратов. Я так и сказал Туррибию. Думаю, он меня понял.

— И в благодарность за полученные вести он одарил тебя африканским вином?

Конечно, Дидий совершил промах, не следовало распускать язык в доме человека, тесно связанного с варварами, но ведь Туррибий все равно бы узнал правду, ну хотя бы от падре Викентия, сидевшего за тем же столом. Собственно, именно Викентий завел разговор о Сардинии, а Дидий только подтвердил предположение, высказанное им.

— Если Авит узнает о твоем промахе, комит, то тебе не поздоровится.

— А от кого он узнает? — удивился Дидий. — От Туррибия, что ли?

— От меня, — небрежно бросил Афраний, чем поверг разоткровенничавшегося друга в шок.

— Не ожидал, — покачал головой Дидий. — Вот уж не думал, префект, что ты так предан этому выскочке, возомнившему себя полубогом.

— Я себе предан, комит, — возвысил голос Афраний. — Себе! Мне нужны деньги, и я их добуду, переступив через твой труп.

— Зачем же через труп, — обиделся Дидий. — Если ты настаиваешь, то я готов тебе помочь. Тем более за такие деньги. Но в существование их я не верю, патрикий, хоть на куски меня режь.

Рассказ о демонах, соблазненных римскими матронами почти пятьдесят лет тому назад, Дидий выслушал с большим интересом. Правда, он никак не мог взять в толк, какое отношение эта история имеет к золоту Аттилы, ибо каган гуннов хоть и разорил половину Италии, но в Риме не был, в отличие от рекса готов Валии. Да и Туррибий тут явно ни при чем.

— Совращение демонов происходило в том самом доме, где ты провел вчерашний вечер, остолоп! — взвизгнул Афраний. — Теперь понял?

Префект Рима, не в обиду ему будет сказано, всегда был несдержан в выражениях, а потому Дидий на «остолопа» только рукой махнул. Зато ему теперь стало понятно, почему сумасшедший Паладий до такой степени зациклился на демонах, что ни о чем другом говорить не мог.

— Так ты считаешь, что Туррибий продал душу дьяволу? — озарило наконец комита финансов.

— При чем тут дьявол, коли о Ратмире речь! — гаркнул Афраний так, что Дидий содрогнулся всем телом. — Это Ратмир приходил к послу вандалов, а вовсе не демон.

— Глупости, — махнул рукой комит финансов. — За домом Туррибия следят агенты божественного Авита. Я видел их собственными глазами. Не такой уж простак наш император, чтобы оставить без внимания столь важную птицу. В усадьбу Туррибия даже мышь не проскользнет незамеченной, не говоря уже о дуксе.

— И все-таки безумный Паладий видел демона, — упрямо стоял на своем Афраний. — Того самого демона, по вине которого он почти двадцать лет назад потерял все свое имущество и сохранил жизнь только потому, что его жена Стефания была в молодости любовницей Аэция. Теперь понял?

— Нет, — честно признался Дидий.

— Ратмир пришел в дом Туррибия, воспользовавшись подземным ходом! Тем самым ходом, по которому рексы Валия и Аталав проникли в Рим, дабы разыграть перед очумевшим плебсом мистерию с участием посланцев древних богов.

Дидий охнул и даже с досады хлопнул себя ладонью по лбу. Ай да Афраний! Нет, недаром этот человек считается едва ли не самым умным патрикием города Рима. Самому Дидию и в голову бы не пришло искать рациональное зерно в безумных пророчествах Паладия.

— Эти пророчества не такие уж безумные, — усмехнулся Афраний, польщенный похвалами приятеля. — Паладий вещает лишь то, что вкладывает в его поврежденные мозги Туррибий, а сотни глупцов ему внимают, словно Дельфийскому Оракулу.

— Кто бы мог подумать! — прохрипел потрясенный Дидий. — А ведь как глаза закатывает, как пену пускает! Ни дать ни взять — истинный пророк. Ну, я ему устрою мистерию, пусть только заявится ко мне, притворщик!

— А разве он бывает у тебя? — удивился префект.

— Почти каждый день, — махнул рукой Дидий. — Паладий не дурак выпить, даром что безумец.

— А как же его супруга?

— Матрона Стефания уехала в Медиолан, а Туррибию недосуг присматривать за бывшим сенатором. Ему за нынешними уследить бы.

— Но кто-то же сопровождает больного человека до ворот твоей усадьбы?

— Видимо, да, — пожал плечами Дидий и, обернувшись к дверям, крикнул: — Паулин, зайди.

Дородный Паулин если и уступал габаритами своему хозяину, то разве что самую малость. В комнату он не вошел, а скорее вплыл белым жирным лебедем. Отвесив поклон Афранию, Паулин застыл в почтительной позе, чуть согнув стан в пояснице. В таком положении он мог простоять полдня, как уверял Дидий, но нетерпеливый префект не дал управляющему такого шанса:

— Кто сопровождал Паладия?

— Когда? — вскинул испуганные глаза на префекта Паулин.

— Позавчера, — напомнил ему Дидий.

— Никто. Он всегда является один.

— А кто открывал ему ворота?

— Так ведь он приходит ниоткуда, — понизил голос до шепота Паулин. — Вроде нет его, а вот уже он стоит посреди атриума и крякает.

— То есть как крякает? — не понял Афраний.

— Селезнем, — пояснил гостю Дидий. — Это вместо приветствия.

— Он ведь колдун, этот Паладий, — пояснил префекту Паулин. — Слуги его боятся. Он только крякнет, а все уже разбегаются.

— Больной человек, — укоризненно глянул на побуревшего от гнева Афрания хозяин. — Что с него взять.

— К тебе он как попадает, Дидий?! — не на шутку взъярился префект. — Ты об этом подумал?

— Так я и говорю, — встрял в разговор патрикиев Паулин, — чародей он.

— Пошел вон, — рявкнул Афраний, и дородного управляющего словно ветром сдуло.

Стены атриума префект простукивал собственноручно, не доверяя столь важное дело никому. Дидий полулежал в углу на кушетке, застеленной шкурой леопарда, и с интересом наблюдал за приятелем. Афраний особенно старательно изучал мраморную стену за картиной, изображавшей триумфальный въезд Цезаря в Рим после победы над галлами. Цезарь был поразительно похож на покойного императора Валентиниана, но префект этому даже не удивился.

— Я было снял картину после смерти императора, — печально вздохнул Дидий, — а потом вернул на место. Кому она мешает.

— Давно вернул?

— Сегодня утром.

— А пальму когда передвинул?

— Так она всегда там стояла, — удивился Дидий. — Правда, на время я ее сдвигал, дабы прикрыть пустое место на стене.

— Пальму сдвинь обратно, — распорядился Афраний.

— А картину?

— Пусть висит, — махнул рукой префект.

Четыре дюжих раба, присланных Паулином, с трудом оторвали ящик с землей от мраморного пола и отодвинули дерево к стене. Дидий только руками разводил, глядя на Афрания, устроившего кавардак в чужом доме.

— Люк здесь, — пояснил префект. — Сдается мне, что подземный ход выведет нас прямо в дом Туррибия.

Дидий был потрясен, и это еще мягко сказано. Ему даже в голову не приходило, что роскошный дворец, доставшийся ему от деда и отца, полон роковых тайн. Кому и когда понадобилось рыть тайный ход в соседнюю усадьбу, прославленную в округе своими связями то ли с древними богами этрусков, то ли с демонами подземного мира? Нет, Дидий этого так не оставит! Дайте срок! Завалит он этот ход наглухо, так чтобы даже мышь не проскользнула, не говоря уже о безумном сенаторе Паладии. Зачем ему демоны в собственном доме?! Благочестивый христианин Дидий не позволит всякой нечисти тревожить себя по ночам.

— С нечистью ты потом разберешься, — махнул рукой в его сторону Афраний, — а пока жди гостей.

— В каком обличье? — испуганно уточнил патрикий.

— В человечьем! — рявкнул в его сторону префект. — И не вздумай предупредить Туррибия, спрос с тебя будет самый жесткий.

Проводив взволнованного гостя, Дидий погрузился в глубокую задумчивость. Но поскольку за обедом он принял изрядную дозу хмельного, то очень скоро задумчивость сменилась глубоким сном. Разумеется, никто из рабов не осмелился потревожить хозяина, и комит финансов проспал до самого вечера. Зато пробуждение Дидия нельзя было назвать приятным. Все тот же Афраний растолкал его довольно бесцеремонно, попутно выплеснув на голову ленивого приятеля едва ли не все ругательства, известные в славном городе Риме.

— Ты собрал людей, комит?

— Каких людей? — ошарашенно спросил Дидий.

— Вооруженных! — крикнул Афраний.

В усадьбе Дидия всегда находилось семь сторожей, набранных из легионеров-ветеранов, и он полагал, что этого вполне достаточно для того, чтобы отбиться от всякого сброда даже в нынешние неспокойные времена.

— Пусть будет семь, — согласился с хозяином комит агентов Орест, невесть откуда взявшийся в доме Дидия. Во всяком случае, патрикий его в гости не приглашал и был крайне возмущен тем обстоятельством, что посторонние люди столь бесцеремонно ведут себя в чужих стенах.

— Сейчас не до церемоний, Дидий, — поморщился Афраний в ответ на ворчание старого друга. — Двадцать агентов — это не так много для поимки столь крупного зверя, как дукс Ратмир. К сожалению, мы не могли взять больше. Наплыв посетителей мог бы вызвать подозрение у Туррибия и его людей.

Агенты прятали мечи под плащами, а по внешнему виду их вполне можно было принять за клиентов богатого патрикия, собравшихся для того, чтобы сопровождать своего патрона в вечерней прогулке по Риму. В прежние времена колесницу Дидия, случалось, оберегало до полусотни человек, но по нынешним и десять бедняков — слишком большая свита.

— Двадцать агентов, семь сторожей и нас трое, — быстро подсчитал Афраний. — Думаю, этого вполне хватит, чтобы задержать одного дукса.

— А я так не думаю, — обиженно буркнул Дидий. — В усадьбе Туррибия проживают не менее сорока клиентов и прилипал, и все они неплохо владеют оружием.

Комит финансов был прав в своих расчетах и прикидках. Туррибий человек бывалый, и уж конечно, он собрал вокруг себя достаточно умелых и на все готовых людей, дабы оградить себя от нежелательных сюрпризов. Однако в нынешнюю ночь хорошо укрепленной усадьбе предстояло выдержать натиск обученных агентов, собиравшихся тайно проникнуть за ее высокие стены.

— Нас поддержат извне три сотни вагилов, — успокоил Дидия Афраний. — Они разнесут ворота усадьбы и ворвутся во двор по первому нашему сигналу.

— Рад за вас, — сказал комит финансов. — Надеюсь, все получится именно так, как вы и задумывали.

— Ты пойдешь вместе с нами, — распорядился Афраний. — У нас каждый человек на счету.

Протесты Дидия не были приняты во внимание, префект города Рима не постеснялся намекнуть боязливому другу на возможные печальные последствия его неразумного поведения. Ибо дружба с заговорщиками никому еще при божественном Авите не сходила с рук.

— Какая дружба? — возмутился Дидий, но тут же осекся.

Мраморная плита вдруг дрогнула и стала медленно приподниматься. Высокородный Орест предостерегающе поднял руку, но все присутствующие и без того затаили дыхание. Дородный Паулин зачем-то сунул в руки хозяина меч. Дидий машинально сжал пальцами рукоять и с тихим ужасом уставился на облаченную в белое фигуру, поднимающуюся из подземных глубин. Облегченно вздохнул он только тогда, когда опознал в незваном госте Паладия. Безумного сенатора агенты комита Ореста скрутили так быстро, что тот даже крякнуть не успел.

— Демон явился? — пристально глянул в выпученные глаза Паладия сиятельный Афраний.

— Да, — испуганно выдохнул сенатор.

— В таком случае — вперед, — махнул рукой агентам Орест.

В подземелье было довольно прохладно, Дидий почувствовал это сразу, несмотря на шерстяной плащ, наброшенный ему на плечи заботливым Паулином. В первые ряды комит финансов не рвался, ему и в арьергарде хватало впечатлений. Факелы, прихваченные агентами, давали достаточно света, чтобы любопытный человек мог вдоволь налюбоваться древней кладкой, позеленевшей от времени и сырости. В одной из ниш потайного хода Дидий увидел скелет, прикованный к стене железной цепью, и едва не закричал от ужаса. Остановил его грозный взгляд Афрания, решительно шагавшего рядом. Возможно, в таинственном сооружении было немало других сюрпризов, но Дидий старался не смотреть по сторонам, дабы не утратить остатки мужества. К счастью, страшный лабиринт закончился раньше, чем ужас окончательно сковал нижние конечности комита финансов. Каменная лестница с истертыми временем и сотнями ног ступенями вывела охотников за демонами в подвал чужого дома.

— Куда дальше? — тихо спросил Орест у безумного сенатора, взявшего на себя роль проводника.

Тот указал на тяжелую дубовую дверь, украшенную звериной мордой из бронзы. Дверь была не заперта, и Орест немедленно воспользовался недосмотром хозяев. Действовал он уверенно: могло создаться впечатление, что посещение чужих домов без ведома владельцев было его любимейшим занятием. Винтовая лестница столь круто уходила вверх, что, казалось, вот-вот упрется в небо. Дидий, не отличавшийся выносливостью, задохнулся уже на десятой ступеньке и никогда бы, пожалуй, не выбрался наверх, если бы не помощь заботливого Афрания.

Комната, в которой оказались незваные гости, принадлежала, скорее всего, Паладию. Здесь находились богато убранное ложе, изящный столик из красного дерева и два стула. На столике стоял кувшин, правда пустой. Рядом — кубок. Похоже, Паладий успел крепко приложиться, прежде чем отправиться в гости к Дидию. Немудрено, что после такой чудовищной дозы спиртного он мог только крякать да пускать пузыри.

— Куда ведет эта дверь? — кивнул Орест на очередное препятствие.

— К Туррибию.

— Дверь заперта?

— Нет.

Судя по всему, Туррибий перед приходом гостя отправил безумного сенатора спать, отлично зная, что тот не высунет нос за дверь, пока в доме находится «демон» Ратмир. Но, судя по всему, сановник покойного императора Гонория недооценил Паладия: у того хватило ума, чтобы найти неожиданный выход из сложной ситуации. Сумасшедший супруг матроны Стефании сумел отыскать тайную тропинку в дом Дидия и пользовался ею всякий раз, когда его одолевала жажда.

Орест взял со стола светильник и подошел к окну. Дидий сообразил, что таким образом комит агентов подает знак своим подручным, окружившим плотным кольцом подозрительную усадьбу, и сейчас молил небеса о том, чтобы вагилы не проморгали сигнал и вовремя подоспели на подмогу своему попавшему в беду начальнику.

— Пора, — жарко выдохнул Орест и обнажил меч.

Двадцать агентов и семеро стражников Дидия ринулись в распахнувшуюся дверь. Из-за их спин Дидий увидел людей, сидевших за столом, и с первого взгляда опознал обоих. Это были хозяин дома Туррибий и беглый дукс Ратмир. Последний мгновенно вскочил на ноги и швырнул тяжелую скамью под ноги набегающих агентов. Туррибий воспользовался заминкой нападающих и бросился к выходу из зала, криком призывая клиентов на помощь. Разъяренный Афраний ринулся хозяину наперерез и обрушил свой меч на седую голову Туррибия раньше, чем тот успел раскрыть рот для повторного крика. Туррибий рухнул на пол, обливаясь кровью. Со двора послышались шум и звон стали. Судя по всему, вагилы не теряли времени даром и уже успели вынести ворота.

— Сдавайся, дукс! — крикнул Орест своему заклятому врагу. Ответом ему был рев зверя, пойманного в ловушку. Ратмир уже успел опрокинуть на пол двух агентов и теперь пытался мечом прорубить себе дорогу к выходу. Однако стражники Дидия стеной встали на его пути. На свою беду, как вскоре выяснилось. То ли бывшие легионеры подрастеряли боевые навыки, то ли им действительно противостоял не человек, а демон, но, так или иначе, четверо из них рухнули как подкошенные раньше, чем комит финансов успел издать крик ужаса.


Глава 5 Готы

Свевы были слишком малочисленны, чтобы контролировать весь полуостров. Именно поэтому они обосновались в Галисии, время от времени совершая набеги на соседние земли. Майорин, назначенный тестем префектом Испании, мог бы без труда захватить бесхозные провинции, но оставлять в тылу воинственных варваров князя Ярого казалось ему неразумным. Риму мало было Испании, божественный Авит стремился прибрать к рукам Африку, ибо только в этом случае можно всерьез говорить о возрождении былого величия империи. Майорин полностью разделял взгляды своего божественного тестя. Тридцатипятилетний патрикий, сделавший за последние три года головокружительную карьеру, очень гордился тем, что именно ему, а не Эгидию, император доверил свои легионы. Кроме всего прочего, это на корню пресекало все слухи и домыслы по поводу наследника Авита. Именно Майорину император обещал титул соправителя в случае успеха в Испании и Африке. Комит агентов Орест, присланный божественным Авитом на помощь префекту в разгаре весны, прямо с порога заявил — пора. Под командованием Майорина насчитывалось тридцать тысяч пехотинцев и семь тысяч клибонариев. И это далеко не все. Сорок тысяч готов во главе с рексом Тудором готовы были двинуться из Толозы в Испанию по первому же слову префекта. Свевы, по прикидкам Майорина, могли выставить в худшем случае тридцать тысяч человек, если, конечно, их вождям удастся договориться между собой. Правда, на помощь свевам могли прийти вандалы, и это обстоятельство беспокоило Майорина.

— По моим сведениям, вандалы действительно готовы отплыть из Карфагена, но не в Испанию, а в Сардинию, — усмехнулся Орест. — Янрексу из надежных источников стало известно, что именно на этом острове римляне тайно строят флот. Думаю, вандалов в Сардинии ждет немало сюрпризов, и они задержатся там на достаточно долгий срок.

В городе Арле Майорин занимал палаццо, построенное патрикием Саром, в свое время одержавшим громкую победу именно в Испании над аланами рекса Атакса. И комит агентов счел это хорошим предзнаменованием. Аланы потеряли в той битве такое количество людей, что им уже не суждено было оправиться от удара. Такая же участь должна постигнуть и свевов, во всяком случае, Орест очень надеялся, что Авит и Майорин сделают все возможное, чтобы Великий Рим восторжествовал наконец над упрямыми варварами.

— Император рассчитывает, что ты, сиятельный Майорин, управишься за три месяца, максимум — за полгода. К осени ты должен обосноваться в Картахене. Именно в этом городе будет построен римский флот, которого так боятся вандалы Янрекса.

— А как же византийцы?

— Божественный Лев держит слово. Он обучает легионы и строит галеры. Мы атакуем Карфаген сразу с двух сторон и покончим с варварами раньше, чем они сообразят, что попали в смертельную ловушку.

— Ты становишься на скользкую стезю пророчеств, высокородный Орест, — улыбнулся Майорин. — Неужели лавры сенатора Паладия не дают тебе покоя?

Комит агентов шутке префекта даже не улыбнулся, чем поверг того в легкое недоумение. Майорин счел нужным извиниться за неудачное сравнение.

— Не в этом дело, — покачал головой Орест. — Просто ты напомнил мне о неоплаченном долге. Я обещал божественному Авиту голову дукса Ратмира, но тот выскользнул у меня из рук в самый последний момент.

Майорин с интересом выслушал рассказ комита агентов о неудачной охоте на патрикия и сочувственно похлопал Ореста по плечу:

— Ратмир — редкостный боец, это надо признать.

— Есть надежда, что он тяжело ранен и прячется сейчас на одной из вилл близ Рима.

— Я слышал, что сын матроны Пульхерии доводится родственником рексу свевов Ярому.

— Это неправда, — усмехнулся Орест. — Ратмир был зачат под солдатской телегой. И обязан своим возвышением вовсе не князю свевов, а Гусирексу, который вернул матроне Пульхерии свободу и поспособствовал тому, чтобы она заняла достойное место в свите Галлы Плацидии. Мне рассказал об этом божественный Авит, получивший сведения из надежных рук.

— Будем надеяться, что этот человек, кем бы он ни был рожден, не сумеет помешать Риму, обрести утраченное величие.

Майорин принадлежал по рождению к знатному, но захудавшему патрицианскому роду. Он был невысок ростом, но ладно скроен. На его холеном, красивом лице постоянно блуждала улыбка, вводившая многих в заблуждение. Иные даже считали зятя императора простаком, однако Майорин обладал сильным характером и недюжинным умом, что и позволило ему добиться высокого положения.

— Скажу тебе прямо, высокородный Орест, я рад, что ты вернулся в Рим. Ибо империя обрела в твоем лице достойного мужа, славного не только предками.

Сказано это было не без пафоса, но искренне, ибо Майорин полагал, что величия империи невозможно достичь без возрождения благородных родов, составивших славу Рима.

— Ты ведь приехал не один, высокородный Орест?

— Со мной более сотни лучших моих агентов, готовых обеспечить твою безопасность, сиятельный Майорин.

— Я не о том, — поморщился префект. — С тобой был юноша лет двадцати.

— Это Либий Север, — догадался Орест. — Магистр Эмилий попросил меня позаботиться о своем пасынке. А божественный Авит просил тебя, сиятельный Майорин, принять молодого комита в свою свиту.

— Север, — задумчиво проговорил префект. — Он сын магистра двора Валериана?

— Можно сказать и так, — ушел от прямого ответа комит агентов.

Судя по всему, Майорин знал о слухах, сопровождавших рождение Либия, во всяком случае, никаких уточняющих вопросов он задавать не стал. Что касается Ореста, то он и без прямых указаний со стороны императора и его сиятельного зятя уяснил стоящую перед ним задачу: Либий Север должен был исчезнуть, точнее, пасть с честью за Великий Рим. Слишком уж разительным становилось с течением времени сходство юнца с покойным императором Валентинианом. И это сходство, подмеченное многими, могло доставить массу неприятностей людям, чьи права на верховную власть выглядели более чем сомнительно.

— Я очень надеюсь, высокородный Орест, что мы с тобой выполним задачу, поставленную перед нами божественным Авитом. Ибо Бог и закон на нашей стороне.

— Вне всяких сомнений, сиятельный Майорин.

Рекс Тудор благосклонно принял посланца префекта Майорина. Это был долговязый, рыжеватый человек лет двадцати пяти, с большими, чуть выпуклыми синими глазами и довольно приятным лицом, заросшим небольшой бородкой. Четыре года назад благородный Тудор, при содействии божественного Авита, бывшего тогда всего лишь комитом, отправил на тот свет своего старшего брата Турисмунда, вздумавшего заключить союз с Аттилой. Этим своим поступком, на первый взгляд неблаговидным, рекс Тудор спас Рим от гибели, ибо империя почти наверняка не устояла бы против объединенных сил готов и гуннов. Сделав одно доброе дело, верховный вождь готов не замедлил и со вторым — именно Тудор помог Авиту сломить упрямство Римского Сената и стать императором. Трудно сказать, какими посулами хитроумный Авит прельстил этого рыжего молодца, но, похоже, император и рекс действительно понравились друг другу. Во всяком случае, Тудор с охотою откликнулся на предложение римлян принять участие в испанском походе. За это ему была обещана Галисия с богатым городом Лиссабоном, находящаяся ныне в руках свевов. Высокородный Авит подозревал, что далеко не все знатные готские мужи в восторге от нового верховного вождя, что среди них есть и такие, кто, не моргнув глазом, всадят нож в спину Тудора, объявив себя мстителями за предательски убитого Турисмунда. Возможно, именно этим обстоятельством объясняется верность вождя готов союзу с Римом. Ибо в лице божественного Авита он обрел надежную опору в борьбе с многочисленными врагами внутри собственного племени. Если это действительно так, то следует признать, что рекс Тудор обладает недюжинным умом и способностью просчитывать ситуацию на несколько ходов вперед. Впрочем, у Тудора был еще один надежный союзник, младший брат, двадцатидвухлетний Эврих, едва ли не самый активный участник трагических событий. По слухам, именно этот молодой человек, с нежным почти девичьим лицом и тщательно выбритым по римской моде подбородком, нанес смертельный удар своему старшему брату Турисмунду. Доверие Тудора к брату было столь велико, что он, отправляясь в поход, назначил Эвриха управлять Аквитанией, в которой готы, к слову, составляли меньшинство. За несколько десятилетий, минувших с того дня, когда готы обосновались в этих землях, варвары сумели найти общий язык с галло-римским населением, но отнюдь не слились с ним, составляя особую воинскую касту. Только готы имели право носить оружие, только они получали деньги из казны на содержание своих семей, и, кроме того, они являлись совладельцами практически всех здешних поместий, деля их доходы с коренной аристократией. Такое совместное владение землей было новшеством в Римской империи, но, как ни странно, оно удовлетворяло почти всех и позволяло сохранять мир в Аквитании вот уже на протяжении почти сорока лет. Формально верховный рекс готов получал право на власть из рук императора, но на самом деле он был практически независим в своих решениях. А гарантией незыблемости его власти являлось готское ополчение, готовое в любой день и час выступить на врага. Собственно, готы, как и франки в Северной Галлии, не несли никаких повинностей, кроме воинских, именно поэтому походы на соседей были их любимым и по сути единственным занятием. В силу этой причины у рекса Тудора не возникло сложностей со сбором ополчения. Рядовые готы семьями и родами вливались в его войско по дороге из Толозы к Пиренеям, доведя численность армии до сорока тысяч человек. Пожалуй, у этой армии был только один недостаток — нехватка кавалерии. И хотя в последние годы конные дружины готских вождей увеличились в числе, все же основу готского ополчения составляли пехотинцы. Снаряженные, кстати, не хуже, а порой и лучше римских легионеров. Во всяком случае, у Ореста была возможность вволю полюбоваться на рослых пехотинцев, уверенно шагающих как по своей, так и по чужой земле. Испанские города, отвыкшие за последнее время от благожелательной опеки Рима, отнюдь не спешили открывать перед федератами империи ворота. Готы появились на этих землях не в первый раз, но любви местного населения не снискали. Высокородному Оресту потребовались огромные усилия, чтобы убедить испанских куриалов поделиться припасами с освободителями. Куриалы стали сговорчивее только тогда, когда рекс Тудор, раздраженный проволочками с продовольствием, столь необходимым его армии, сровнял с землей два города, вставших препятствием на его победоносном пути. Высокородный Орест счел этот урок полезным, а потому не стал пенять готам на жестокость, проявленную в отношении местного населения. По мнению комита агентов, которое он не замедлил донести до ушей Майорина, испанцы, не проявлявшие должного рвения в борьбе с вандалами и свевами, не заслуживали лучшего к себе отношения.

— А кому нужен лишний хомут на шею, — буркнул светлейший Первика, угрюмо глядя на пепелище чьей-то усадьбы, сожженной готами в назидание другим.

Первика стал римским нотарием еще во времена божественного Валентиниана, но, к сожалению, особого рвения в служении Великому Риму не проявил. Причиной тому были не только субъективные, но и объективные обстоятельства. Империя неоднократно за последние двадцать лет пыталась утвердить свою администрацию в испанских провинциях, но ее легионы неизменно терпели поражение в столкновении со свевами и богоудами, коих немало развелось в отпавших провинциях. А поражение военных неизбежно сказывалось на положении гражданских чинов. Налоги если и взимались, то только в пользу свевов или богоудов, но уж никак не Великого Рима. Конечно, зависимость от варваров, не гнушавшихся разбойничьими набегами, тяготила местных жителей, и если бы свевы вдруг убрались из Испании куда-нибудь на край света, местное население горячо возблагодарило бы Господа за свершенное им во благо всего христианского мира чудо. Но нелюбовь к свевам — это еще не повод, чтобы возлюбить римлян. Ибо в испанских провинциях еще не забыли о налогах, втрое, а то и вчетверо превышающих нынешние платежи, кои империя безжалостно выдавливала из своих подданных. Как это ни покажется обидным для римлян, но под жестокой дланью варварских вождей испанцы жили куда привольнее, чем под отеческой рукой божественных императоров. О чем Первика не без ехидства сообщил комиту агентов. Этот кругленький человек с личиком херувима не на шутку раздражал высокородного Ореста, и он с удовольствием послал его куда-нибудь подальше, если бы не настоятельная потребность в хорошем проводнике. А светлейший Первика, который большую часть своей жизни был удачливым торговцем, знал местные дороги как свои пять пальцев. Впрочем, недовольство Ореста, частенько прорывающееся наружу, было вызвано не столько вздорным характером нотария, сколько осознанием того печального факта, что метрополия в лице Вечного Города живет ныне гораздо беднее своих бывших провинций. И это обстоятельство, что там ни говори, не могло не задевать самолюбия человека, считавшего себя истинным римским патрикием. Таких цветущих садов, тянувшихся на многие мили, в Италии, разоренной варварскими нашествиями, сейчас уже не найти. Фруктовые деревья сгорели в кострах многочисленных варварских станов, изъязвивших тело некогда цветущей страны. А богатые города вроде Медиолана и Аквилеи, хранившие в своих чревах неисчислимые сокровища, разрушены едва ли не до основания солдатским сапогом. Но и как после этого не печалиться высокородному Оресту, проезжая мимо горделиво возвышающихся на холмах испанских усадеб.

— Странные они люди, эти свевы, — задумчиво проговорил Первика. — Каждый род наособицу жить норовит. Ну, казалось бы, завоевали страну, так поделите земли между собой, обложите города данью и катайтесь как сыр в масле. Ничего подобного. Они постоянно дерутся между собой. Считают, видимо, что чужой кусок слаще. А города часто разоряют подчистую. Берут приступом, когда можно просто договориться. Какой смысл в войне ради войны? У них и сейчас усобица. Не знаю, кем доводится рекс Миодраг рексу Ярому, может, племянником, может, братом, но только восстал он против верховного вождя и разорил едва ли не половину Галисии.

— Выходит, мы выбрали удачное время для похода? — приободрился Орест.

— Даже не знаю, что тебе сказать, комит, — покачал головой Первика. — С одной стороны, свевы вряд ли сейчас соберут войско, равное готскому, с другой — конных среди них больше. И доспехи у них крепче. И мечи острее. Лет пятнадцать назад свевы разбили в пух и прах легионы комита Ириния, чуть ли не втрое превосходящие их числом. Тогдашний рекс свевов Яромир приказал снять с римлян доспехи и утопить в реке. За ненадобностью. Уж очень плохи они по сравнению с нагрудниками свевов.

— Ничего, — процедил сквозь зубы Орест. — Скоро мы узнаем, насколько хороши твои варвары, нотарий.

Пророчество комита агентов сбылось даже раньше, чем он на это рассчитывал. Конная ватага примерно в тысячу всадников внезапно выскочила из-за холма и стремительно атаковала растянувшийся строй готских пехотинцев и огромный обоз рекса Тудора, охраняемый его личной дружиной. Первика тут же кубарем слетел с коня и закатился под телегу. А высокородный Орест решил не к месту выказать доблесть, за что едва не поплатился. Спасли его от смерти шлем, подаренный когда-то каганом Аттилой, да удача, сопутствовавшая сыну Литория во всех жизненных передрягах. На коне он, правда, не удержался и так смачно приложился к земле, что на какое-то время лишился чувств. Очнулся он под телегой, куда успел втащить его расторопный Первика. Кругом ржали кони и рычали люди, сцепившиеся в смертельной схватке. Орест потянулся к мечу, валявшемуся рядом, но нотарий удержал его:

— Лежи, комит, если жизнь тебе дорога. Свевы скоро отхлынут, их слишком мало для серьезной битвы.

Первика оказался прав. Свевы покрутились на горячих конях среди ошеломленных нападением готов, похватали добро с телег и вновь умчались в степь, уводя с собой коней, лишившихся всадников. Готы собрались преследовать лихих наездников, но рекс Тудор, подоспевший к окончанию заварушки, остановил своих не в меру разгорячившихся мечников. И правильно сделал, как рассудили Орест с Первикой, — за холмом готов могла поджидать засада.

Наскок свевов не был, конечно, случайным, это понимали и Тудор, и Орест, именно поэтому верховный вождь готов остановил продвижение своей армии. До Лиссабона было еще около пятидесяти римских миль. Но путь к городу лежал через равнину, поросшую густыми лесами, где свевы, знавшие в этих местах каждую тропинку, легко могли зайти в тыл готам и разгромить их на марше. Следовало выманить свевов на открытую местность и окружить их плотным кольцом из готских и римским легионов.

— Если рексу Ярому уже известно о появлении в Галисии армии Майорина, то вряд ли он рискнет вступить в открытую битву с нами, опасаясь удара с тыла, — задумчиво проговорил Тудор, теребя рыжую бородку.

Легионы Майорина продвигались в Галисию другой дорогой. Тому было несколько причин: во-первых, так проще было прокормить людей, во-вторых, префект очень рассчитывал на внезапность. Ибо победа над свевами хоть и являлась важной сама по себе, но достичь ее Рим надеялся малой кровью. Майорин хотел сохранить легионы для войны с вандалами.

Дозорные, отправленные Тудором на разведку, без труда обнаружили войско свевов, двигающееся навстречу готам. Судя по всему, князь Ярый не собирался прятаться в лесах, что вполне соответствовало обычному поведению свевов, всегда предпочитавших открытую драку тактическим ухищрениям. По словам дозорных, армия свевов насчитывала не менее тридцати тысяч человек, треть из которых были конными. У готов было почти вдвое больше пехотинцев, но по числу кавалеристов они уступали свевам едва ли не в четыре раза. Такой расклад сулил рексу Тудору массу неприятностей и отнюдь не гарантировал победы.

— Я бы отступил к излучине реки и разбил там лагерь, — подсказал Орест.

— Но это же безумие, — возмутился Труан, один из самых влиятельных готских вождей. — Если мы потерпим поражение — нам даже уйти будет некуда.

— Значит, мы должны победить, — криво усмехнулся Тудор. — Наша проигрышная позиция станет большим соблазном для Ярого. Вопрос в другом — успеют ли подойти к началу битвы легионы Майорина?

— Во всяком случае, я сделаю все от меня зависящее, чтобы успели, — заверил готских вождей Орест. — Но и вы не торопитесь занимать невыгодную позицию. Сделайте вид, что отступаете лишь под давлением свевов. Пусть думают, что это именно они загнали вас в ловушку.

Недавнее падение с лошади не прошло, к сожалению, бесследно для Ореста, у комита сильно болела поясница. Тем не менее он всю ночь не слезал с седла, лишь изредка давая роздых лошадям. Кроме светлейшего Первики Ореста сопровождали еще пятьдесят клибонариев, свита не бог весть какая, но все же достаточная, чтобы отбиться от случайного наскока. Легионы Майорина находились в тридцати милях от излучины реки, выбранной Тудором для предстоящего сражения. Чтобы достичь реки ускоренным маршем, им требовалось менее суток. Однако Майорин категорически отказывался вводить в бой уставших легионеров. Это могло привести к краху всего начинания.

— А что будет, если свевы одолеют готов? — спросил недовольный его упрямством Орест. — В этом случае твой испанский поход закончится великим срамом.

— Тудору следует переправиться через реку и соединиться со мной, — стоял на своем префект.

— Свевы разобьют его на переправе, — поморщился Орест, с трудом стоявший на ногах. — Надо решаться, сиятельный Майорин. Или сейчас, или никогда!

— Хорошо, — недовольно буркнул префект. — Я дам тебе клибонариев. Но помни, комит, отвечать за поражение ты будешь собственной головой.

Мелочность Майорина, проявленная практически на виду у неприятеля, покоробила Ореста. Похоже, этот полководец, не одержавший пока ни одной победы во славу Великого Рима, заранее завидовал чужому возможному успеху.

— Я все-таки надеюсь, что твои легионы, префект, подоспеют к началу сражения. Будет обидно, если мы упустим случай одним махом разделаться со свевами.

— Легионы — не пешки на шахматной доске, — нахмурился Майорин. — Их нельзя передвинуть одним усилием воли. Мои обозы отстали, комит. Мне даже нечем накормить людей перед битвой. И тем не менее я постараюсь вытащить готов из западни, в которую они угодили по своей и твоей глупости, высокородный Орест.

Комиту агентов ничего другого не оставалось, как удовлетвориться малым. Пять тысяч клибонариев — это все же лучше, чем ничего. Пока римские кавалеристы готовились к переходу, Орест успел не только поспать несколько часов, но и поговорить с Либием Севером, находившимся в свите Майорина. Комита агентов не на шутку встревожило поведение префекта, изменившего свое отношение к высокородному Оресту за считаные дни.

— Римский Сенат направил к Майорину своих посланцев, — пояснил Либий. — Патрикий Скрибоний и отец Викентий, легат епископа Льва, присоединились к свите префекта три дня назад. Я случайно подслушал их разговор.

— Речь шла обо мне? — насторожился Орест.

— Викентий выразил сомнение, что твой промах при поимке патрикия Ратмира был простой случайностью. Ссылался он при этом на высокородного Дидия, видевшего твое фиаско собственными глазами.

Рассказ молодого комита не на шутку раздосадовал Ореста. Появление римских интриганов могло не только подорвать доверие Майорина к комиту агентов, но и обернуться горчайшим поражением Рима в решающей битве со свевами. На разоблачение врагов у Ореста недостало времени, он махнул рукой в сторону роскошного шатра и взгромоздился в седло. Комит клибонариев высокородный Стратегий отдал команду, и пять тысяч всадников утонули в предутреннем тумане.


Готская фаланга, дабы не допустить обходов со стороны свевов, отступила к реке. За спиной у готов был обрывистый берег, а впереди плотная масса пехотинцев-свевов, подпираемых с флангов кавалеристами. Немногочисленная готская конница, сильно поредевшая за время арьергардных боев, пыталась прикрыть хотя бы правый бок фаланги, но долго сдерживать натиск свевов она, конечно, не могла. Это понимал и рекс Тудор, расположившийся с конной дружиной за спинами своих пехотинцев, и рекс Труан, прискакавший с левого фланга с просьбой о помощи. Самым скверным в создавшейся ситуации было то, что готская фаланга не могла даже двинуться вперед, дабы опрокинуть наступающего неприятеля, ибо в этом случае кавалерия свевов легко заходила пехотинцам в тыл, с весьма печальными для последних последствиями.

— Где твои римляне! — крикнул рекс Труан, глядя на Тудора пожелтевшими от ярости глазами.

— Будут, — холодно отозвался верховный вождь готов, даже не повернув голову в сторону вопрошавшего. — Возвращайся на свое место, Труан, здесь ты мне не нужен.

Пехота свевов не смогла опрокинуть готов, на это им просто не хватило сил, зато на флангах положение складывалось хуже некуда. Конные свевы практически оттеснили готских кавалеристов от пехотинцев и теперь методически их истребляли. Фланги готов выгибались дугой, а стоящие там пехотинцы падали целыми рядами не в силах сдержать натиск закованных в броню всадников. Положение становилось просто отчаянным. Дружинники рекса заволновались, и только сам Тудор продолжал все так же невозмутимо сидеть в седле. Ловушка, приготовленная для Ярого, оборачивалась могилой для готского войска, это становилось все более очевидным. Фаланга готов подалась назад, задние ряды уже смешивались с конными дружинниками, тесня последних к обрыву.

— Прикажи фаланге расступиться! — крикнул рексу мечник Асмунд. — Уж коли погибать, так в битве.

Тудор даже бровью не повел в его сторону. Пехотинцы и справа, и слева, спасаясь от мечей озверевших свевов, прыгали на песчаную косу с обрыва, ломая при этом ноги и шеи. Кромка воды была завалена неподвижными телами. Вновь прискакал рекс Труан с ругательствами на устах и злобой в сердце.

— Где римляне? — даже не крикнул, а прохрипел он, пытаясь удержать на месте взбесившегося коня.

— Они атакуют, — невозмутимо отозвался Тудор, указывая плетью на конную лаву, катящуюся с холма.

Удар клибонариев в тыл наступающим свевам был воистину ужасным. Пехотинцы рекса Ярого практически мгновенно потеряли строй, железная стена, надвигавшаяся на готов, стала расползаться на куски, словно гнилая материя. Конные свевы попытались спасти положение, но развернуться навстречу врагу им помешала собственная пехота. В этом клубке из конских туш и человеческих тел очень трудно было выбрать верное направление для решающего удара. Но Тудор сумел отыскать цель даже в угаре кровавой битвы. Он опознал Ярого по султану, развивающемуся на шлеме, и обрушил свой меч на голову врага. Рекс свевов рыкнул разъяренным медведем и щитом отвел удар, грозящий ему смертью. От гибели Тудора спас римский клибонарий, налетевший на Ярого сбоку. Он оказался удачливее готского рекса и не только сбил шлем с головы Ярого, но и повторным ударом сумел выбросить его из седла.

— Имя свое скажи, — крикнул клибонарию Тудор.

— Либий Север, — отозвался безусый юнец. — С победой тебя, гот.

Пехота свевов была вырублена почти начисто. Но коннице, поредевшей почти наполовину, все-таки удалось вырваться из железного кольца. Готы потеряли ранеными и убитыми почти десять тысяч человек. Тем не менее победа была одержана, и путь на Лиссабон оказался открыт. Об этом Орест сказал Майорину, подошедшему со своими легионами к месту событий на исходе дня.

— Мы потеряли по твоей милости, высокородный Орест, полторы тысячи клибонариев и одного из лучших полководцев Великого Рима, комита Стратегия, — зло бросил префект.

— Триумфа без крови не бывает, — отозвался на слова Майорина рекс Тудор, вошедший в шатер вслед за комитом агентов. Верховный вождь готов был горд победой, едва ли не первой в его жизни, и имел на это, по мнению Ореста, полное право. Стойкость готской пехоты не могла не вызвать восхищение даже у стороннего наблюдателя. Что же тут говорить о высокородном Оресте, участнике битвы, не замедлившем поздравить Тудора. Его слова вызвали скептическую улыбку на лице Майорина, которую префект тут же поспешил спрятать, дабы не обидеть ненароком своего воинственного союзника.


Глава 6 Ответный ход

Сенатор Скрибоний был потрясен, и это еще мягко сказано. Его и без того выпуклые глаза грозили вылезти из орбит, когда он пришел со своими сомнениями к магистру двора Эмилию. Жалобы посланца Майорина могли поставить в тупик любого даже самого умного человека, и Эмилий не был в этом ряду исключением.

— А ты уверен, что правильно понял префекта?

— Я ведь собственными глазами читал это письмо, как раз перед тем, как Майорин его запечатал, — простонал Скрибоний. — Там черным по белому было написано, что высокородный Орест предатель!

— И это соответствует истине? — спросил Эмилий, жестом приглашая гостя к столу.

Магистр двора в последнее время, благодаря удачной женитьбе и доброму расположению божественного Авита, сумел поправить свое пошатнувшееся финансовое положение. Его разоренный вандалами дом еще нельзя было назвать полной чашей, но принять с достоинством гостей Эмилий уже мог. Увы, Скрибоний, озабоченный собственными проблемами, не сумел оценить старания старого знакомого и остался почти равнодушным к изысканным блюдам, стоявшим у него под носом. Разве что к вину он проявил повышенный интерес.

— У меня на этот счет имелись некоторые сомнения, — поморщился Скрибоний, — но падре Викентий утверждал, что обладает неопровержимыми доказательствами вины высокородного Ореста.

— Падре Викентий был другом покойного Туррибия, — буркнул Эмилий. — И я бы на твоем месте не слишком ему доверял.

— Ты тоже не раз бывал в доме у Туррибия, — резонно возразил Скрибоний, — но это еще не повод для сомнений в твоей честности. К тому же Майорин сразу поверил Викентию, во всяком случае, усомнился в преданности Ореста божественному Авиту. И очень скоро мы получили подтверждение своим сомнениям. Рекс Тудор стараниями комита агентов оказался в ловушке и спасся только благодаря поддержке, оказанной вовремя сиятельным Майорином.

— Ты участвовал в этой битве, Скрибоний?

— Нет, — покачал головой сенатор. — Я находился в свите Майорина. Когда мы переправились через реку, битва уже отгремела. Свевы были разгромлены наголову, а их рекс попал в плен.

— Но Майорин пишет об этом в своем письме почти теми же словами! — возмутился Эмилий. — Я читал его письма — и то, что передал императору ты, и то, что привез высокородный Орест. И в обоих письмах сказано о доблести моего пасынка Либия, проявленной в этой битве, и о гибели высокородного Стратегия. Или Либий не участвовал в этой битве?

— Участвовал, — уныло подтвердил Скрибоний. — Более того, спас жизнь рексу Тудору, я сам слышал похвалы гота в его адрес.

— Так в чем же дело?

— А в том, что в письме Майорина ни слова не было сказано ни о Либии, ни о героической атаке клибонариев во главе со Стратегием и Орестом.

— Но ведь атака была?!

— Была, — печально вздохнул сенатор. — И Орест действительно ее возглавлял.

— Я отказываюсь тебя понимать, Скрибоний, — всплеснул руками Эмилий. — Если содержание письма соответствует действительности, то почему ты считаешь, что оно поддельное?

— Я тебе в десятый раз повторяю, магистр, что читал письмо Майорина, — взревел сенатор и так хватил по столу кулаком, что едва не опрокинул посуду. — С какой стати префект стал бы прославлять человека, которого считал изменником?!

— Но если он считал Ореста изменником, то почему не арестовал его и не отправил к божественному Авиту в цепях?! — в свою очередь возвысил голос Эмилий.

— Не мог он обвинить в измене человека, только что одержавшего победу, — простонал Скрибоний. — Его бы не поняли ни готы, ни собственные легионеры.

— Так он изменник или триумфатор?!

— Изменник! — взвизгнул сенатор, а через мгновение добавил потухшим голосом: — И триумфатор.

Магистр Эмилий был слишком искушенным человеком, чтобы не понять сути интриги, затеянной Майорином. Видимо, зять императора разглядел в прытком комите агентов опасного соперника и решил устранить его руками божественного Авита. С этой целью он ухватился за ложное обвинение, подброшенное падре Викентием. А в том, что Викентию было выгодно очернить Ореста, магистр не сомневался. Эмилий мог даже назвать имя человека, по наущению которого действовал расторопный легат епископа Льва. Понять магистр не мог пока что одного — почему Майорин в последний момент изменил свое намерение?

— Он его не менял, — стоял на своем Скрибоний. — Майорин дал прочитать письмо мне и падре Викентию, а потом тут же, на наших глазах, его запечатал. Никто, кроме меня, Викентия и самого префекта, этот пергамент в руках не держал. В этом я готов поклясться, Эмилий.

— Я знаю почерк Майорина, — задумчиво проговорил магистр. — И у божественного Авита письмо не вызвало никаких подозрений.

— Это колдовство, магистр, — понизил голос почти до шепота Скрибоний. — Этот человек демон.

— Кто?

— Высокородный Орест!

Среди врагов божественного Авита один демон уже был. Каких-то три месяца назад его едва не изловили в доме Туррибия. А теперь вот появился еще один представитель нечистой силы в лице комита агентов.

— Почему ты не рассказал обо всем божественному Авиту?

— А что я ему мог рассказать? — неожиданно всхлипнул Скрибоний. — Что письмо Майорина у меня выкрали, а взамен подложили другое? Но ведь этого не было, Эмилий! Письмо то же самое — тот же пергамент, та же печать, тот же почерк, и даже содержание его соответствует истине! Чтобы убедиться в этом, божественному Авиту достаточно опросить моих людей или агентов Ореста. И что тогда прикажешь мне делать, магистр? Объявить себя сумасшедшим? Меня сочтут в лучшем случае клеветником, пытающимся очернить преданного Авиту человека. В худшем — заговорщиком, связанным с дуксом Ратмиром. Будь спокоен, Эмилий, комит агентов не упустит возможности извалять мое честное имя в грязи.

— Тогда молчи, — расстроенно крякнул Эмилий.

— А что мне скажет при встрече сиятельный Майорин? Он ведь сочтет меня предателем, пособником высокородного Ореста, и устранит раньше, чем я успею вставить слово. А главное — мне даже оправдаться нечем. Авит уже объявил о своем решении назначить префекта Майорина соправителем. На днях свое мнение по этому поводу выскажет Римский Сенат. И я получу в лице нового императора врага, способного раздавить меня одним пальцем. И он это сделает, Эмилий! Я знаю Майорина, он не принадлежит к числу тех людей, которые прощают чужие промахи.

Эмилий вынужден был признать, что сенатор Скрибоний попал в очень сложное и чреватое большими неприятностями положение. На его месте магистр задумался бы о добровольном изгнании. Почему бы сенатору, например, не уехать на время в Византию и не попросить защиты у божественного Льва? Константинополь прекрасный город, не уступающий Риму ни положением, ни размерами, а кое в чем даже превосходящий его. Человек со средствами вполне может обрести там вторую родину.

— Во-первых, у меня нет денег, Эмилий, во-вторых, мой отъезд явится подтверждением измены, а в-третьих, божественный Лев выдаст меня Майорину по первому же его требованию.

— Даже не знаю, чем тебе помочь, Скрибоний, — вздохнул Эмилий, отводя глаза.

— Знаешь, магистр! — зло выдохнул сенатор. — Более того, ты единственный человек в Риме, способный спасти меня от неминуемой смерти. Именно поэтому я и пришел к тебе за помощью.

— Не понимаю, — искренне удивился хозяин. — При чем здесь я?

— Мы ведь дружим с детства, Эмилий, — давил на жалость сенатор. — Так неужели ты бросишь меня в беде?!

— Я готов тебе помочь, Скрибоний, просто не знаю как.

— Сведи меня с Климентиной.

— Зачем? — удивился магистр.

— Затем, что у почтенной матроны есть сын, как две капли воды похожий на покойного императора Валентиниана. И зовут его Либий Север. Ты бы видел, как его приветствовали клибонарии и легионеры. Еще бы! Юноше еще нет и двадцати, а он одерживает победы. Кто они такие, все эти авиты и майорины, рядом с прямым потомком Феодосия Великого? Вот он истинный император Рима, рожденный под звездой Юпитера!

— Скрибоний, — в ужасе отшатнулся магистр, — ты толкаешь меня к мятежу!

— Да, Эмилий, это правда, — кивнул сенатор, — но ты сам выбрал опасный путь, вступив в брак с этой женщиной. Твоего пасынка убьют раньше, чем он станет мужчиной. И тебя тоже. Из предосторожности. Чтобы ты, чего доброго, не вздумал мстить.

— Это шантаж, сенатор! — вскричал Эмилий, поднимаясь на ноги.

— Нет, это просьба старого друга, которому ты обещал помочь. Нам обоим нечего терять, магистр, и именно поэтому ты сведешь меня с Климентиной и Ратмиром.

— Я не знаю, где находится дукс, — поморщился магистр.

— Зато твоя жена знает.

Эмилий залпом осушил кубок, наполненный дорогим вином. В какой-то миг ему показалось, что он выпил яд. Ноги его подкосились, и он мешком рухнул в кресло. С губ магистра едва не сорвалось проклятие по адресу Туррибия, сосватавшего ему не жену, а смерть. Причем смерть мучительную. А ведь Эмилий и раньше догадывался, что вокруг его пасынка Либия Севера плетется интрига. Да что там догадывался — знал! Патрикий собственными ушами слышал разговор Либия и Ратмира в саду сиятельного Аспара, где сын матроны Пульхерии обещал его пасынку власть. Уже тогда Эмилию следовало принять решение, но он медлил, наивно полагая, что все разрешится само собой без его участия. Не разрешилось. И вот сейчас он оказался перед тяжким выбором — либо выдать Авиту старого друга Скрибония, погубив заодно юного пасынка, либо возглавить заговор против императора, чреватый поражением и гибелью. Размышлял магистр долго, так долго, что у его гостя едва не лопнуло терпение.

— Хорошо, Скрибоний, я сведу тебя с Климентиной, а там будь что будет.

Орест узнал о визите Скрибония сначала к Эмилию, а потом к матроне Климентине от своих агентов, которым он приказал не спускать глаз с сенатора. Нельзя сказать, что активность патрикия явилось для комита агентов сюрпризом, чего-то подобного он ожидал и сейчас мысленно поздравил себя с успехом. Скрибоний, надо отдать ему должное, совершенно правильно просчитал последствия ситуации, в которую попал не по своей вине. Орест очень рассчитывал, что заговорщики выведут его людей на Ратмира, но, увы, матрона Климентина оказалась слишком крепким орешком для агентов схолы. Однако комит почти не сомневался в том, что матрона поставила беглого дукса в известность о новом союзнике, которого она столь неожиданно приобрела. Скрибоний был весьма влиятельным человеком в Риме, и его поддержка притязаний на власть Либия Севера могла подвигнуть коллег-сенаторов на решения неординарные, идущие вразрез с интересами Авита и Майорина. Правда, для этого император и его соправитель должны очень сильно огорчить Рим, а возможно, поставить его на грань гибели. Сын Литория любил Вечный Город, но все же не настолько, чтобы оплачивать его величие ценою собственной жизни. Орест слишком хорошо понимал, что победа Майорина над вандалами станет самым горьким поражением в его жизни. И именно поэтому ее нельзя было допустить. В конце концов, эти люди, Авит и особенно Майорин, сами виноваты в том, что нажили в лице Ореста врага. Никто не мешал им оценить по достоинству услуги человека, изначально к ним расположенного. Вместо этого зять божественного императора предложил ему на выбор — либо изгнание, либо смерть. Комита агентов не устраивало ни то и ни другое, именно поэтому он решил пойти своим путем.

Префект Рима Афраний встретил гостя не то что бы прохладно, но и без большой сердечности. О Дидии, разделявшем в этот жаркий летний вечер досуг своего приятеля, и говорить нечего. Он глянул на высокородного Ореста почти с ужасом и едва не уронил на землю плод, вкусом которого наслаждался. Патрикии, похоже, еще не забыли, какому жуткому испытанию подверг их комит агентов каких-нибудь четыре месяца назад. Правда, с тех пор Орест сумел прославиться и вновь обрести благосклонность божественного Авита. Но это, разумеется, не повод, чтобы разумные и осторожные люди приходили в неописуемый восторг при виде его вечно бледного лица.

Комит агентов принял из рук Афрания кубок с вином и осушил его одним глотком. Дидий только головой покачал, глядя на такое расточительство, по его мнению, вино следовало смаковать, дабы в полной мере ощутить его вкус и аромат.

— Заботы, — счел нужным извиниться перед сибаритствующим патрикием Орест.

Однако эти самые заботы не помешали комиту агентов с удобствами разместиться в пустующем кресле и испортить своим присутствием досуг хороших знакомых. Неспешная беседа, которую вели под ласковое журчание фонтана Афраний и Дидий, угасла сама собой. Обсуждать достоинства новой танцовщицы из Одеона в присутствии озабоченного человека было не совсем удобно.

— Вы слышали, патрикии, что префект Майорин приказал повесить рексов, захваченных в Галисии?

— Туда им и дорога, — буркнул нелюбезно Дидий.

— Венедские жрецы приговорили Майорина к смерти, и я даже знаю имя человека, вызвавшегося привести в исполнения этот приговор.

— Уж не о Ратмире ли идет речь? — догадался Афраний.

— Именно о нем, — кивнул Орест.

— Мы-то здесь при чем? — пожал плечами Дидий. — Майорин сейчас находится в Картахене. И с Ратмиром он справится и без нас.

— Прочти это письмо, сиятельный Афраний, — протянул гость хозяину пергамент. — Так тебе легче будет уяснить суть моих и ваших проблем.

Префект города Рима так долго и старательно изучал чьи-то каракули, словно в них была заключена вся мудрость мира. Дидий не выдержал, кряхтя поднялся на ноги и присоединился к старому другу.

— Но ведь это письмо Майорина? — удивленно воскликнул он.

— Я подменил его на другое, более соответствующее моим и вашим интересам, патрикии.

— А при чем здесь мы? — возмутился Афраний. — Это ведь ты, комит, изменил империи, если верить письму.

— Ни Риму, ни божественному Авиту я не изменял, — спокойно возразил Орест. — Иначе на виселице сейчас болтался бы Майорин, а не рекс Ярый.

— Ты кому-то помешал, комит! — сообразил Дидий. — И я даже догадываюсь, кому именно.

— Я рад, что имею дело с проницательными людьми, — усмехнулся Орест. — Но рано или поздно подлог обнаружится, меня арестуют, и я вынужден буду, естественно под пытками, раскрыть изумленному Авиту всю правду о заговоре, зреющем у него под боком. И назвать имена соучастников. Вы догадываетесь, чьи это будут имена?

— Нет, — честно признался Дидий.

— Ваши, — подсказал ему любезный комит.

Наглость сына Литория повергла патрикиев в шок. Они долго смотрели друга на друга с изумлением. Ни тот, ни другой до этого мгновения даже не помышляли об участии в заговоре, тем более против своего благодетеля божественного Авита, щедро наделившего их не только высокими должностями, но и золотом.

— Но почему? — опомнился первым Афраний.

— Потому что именно вы двое участвовали вместе со мной в неудачной охоте на дукса Ратмира.

Дидий застонал и в отчаянии всплеснул руками. Мало того, что он потерял здоровье, преследуя врага империи, так его теперь пытаются обвинить в измене. Как вам это понравится? Орест просто сошел с ума, если надеется втянуть в свои грязные игры преданных императору патрикиев. А шантажистов Дидий не боится, он чист перед божественным Авитом и в делах, и в помыслах. Более того, он завтра откроет глаза императору на гнусные поступки комита агентов, не брезгующего мелкими кражами и подлогами.

— Мне очень жаль, высокородный Дидий, но божественный Авит тебе не поверит, — ласково улыбнулся разъяренному патрикию Орест. — Он ведь еще не забыл, кто провалил его поручение в Константинополе, а потом пытался очернить сиятельного Эмилия.

— Но это была случайность, — растерялся комит финансов. — Неудачное стечение обстоятельств.

— То есть ты, высокородный Дидий, не встречался в усадьбе Андриана с Ратмиром в тот самый вечер, когда там убивали несчастного Прокопия? И это не ты бежал вместе с дуксом из кровавой свары, устроенной по этому случаю? Не забывай, что свидетелем твоего странного поведения был Эгидий, ныне префект Галлии, и он, конечно, не замедлит поделиться константинопольскими впечатлениями со своим отцом.

Несчастного Дидия прошиб холодный пот. Самое страшное, что ухмыляющийся Орест ни единым словом не погрешил против истины. Комит финансов не был виноват ни в чем, но, при неудачном стечении обстоятельств, вполне мог претендовать на место у тяжелого весла в императорском флоте. И это в лучшем случае. Дидий затравленно глянул на Афрания, пытаясь найти в нем опору, но, увы, префект города Рима молчал.

— Не мне вас учить, патрикии, к каким средствам следует прибегать в таких случаях, — спокойно сказал Орест. — Но, дабы облегчить поиск, могу назвать вам имя следующего императора Великого Рима.

— Любопытно, — процедил сквозь зубы Афраний.

— Его зовут Либием Севером. Он молод и как две капли воды похож на своего отца, божественного Валентиниана.

— Будь ты проклят, Орест, — крикнул Дидий и в отчаянии рухнул на скамью.


Князь франков Ладо, потерпевший сокрушительное поражение под стенами Паризия, вынужден был бежать в Базель, к рексу бургундов Драгоману. Его поредевшая дружина была слишком слаба, чтобы противостоять префекту Эгидию и боярину Венцелину, объединившим усилия, дабы лишить франков их законного правителя. Справедливости ради надо признать, что сами франки отнюдь не горели желание лить кровь за сына ярмана Меровоя, уже успевшего показать себя человеком легкомысленным и вздорным. Старейшины племени, собравшиеся в Паризии, после долгих препирательств все-таки согласились с мнением боярина Венцелина, что Ладо сын Меровея слишком молод, чтобы управлять франками в это непростое время. И подтвердили договор, заключенный Венцелином с Римской империей. Ладорекс, ждавший от старейшин осуждения мятежа, кинулся было к волхвам, но понимания у них не нашел. Заслуги отца не могут служить оправданием беспутству сына, заявил ему прямо в лицо седовласый кудесник Велемир и тем окончательно подорвал веру сына Меровоя в божественную и человеческую справедливость. Князь Ладо ударился в загул, чем поверг в ужас мирных обывателей Базеля. Бесчинства Ладорекса и его антрусов, переполошивших город, вызвали недовольство правителя бургундов Драгомана. Он попытался призвать франков к порядку, что едва не привело к серьезному столкновению. И только вмешательство кудесника Велемира предотвратило кровопролитие. На какое-то время князь Ладо утихомирился и даже покинул Базель по просьбе рекса Драгомана, выделившего франкам во владение две виллы с прилегающими землями. Виллы принадлежали прежде римским патрикиям, бежавшим в Италию после появления в этих землях воинственных бургундов. Ладорекс, обладавший кое-какими средствами, привел виллы в надлежащий вид, после чего начал активную охоту за поселянками. Через месяц девственниц на его землях практически не осталось. Рано или поздно подобная разнузданность закончилась бы новым столкновением между антрусами и обиженными бургундами, но тут князь Ладо случайно повстречался на улице Базеля с юной Васиной, супругой немолодого Драгомана, и потерял покой. Первой его мыслью было похитить красавицу — бросить на гриву коня и умчать подальше от мужа и скучного Базеля. К счастью, вмешались антрусы и в два счета доказали князю, что бежать ему в сущности некуда. Виллы слишком плохо укреплены, чтобы выдержать долгую осаду, а своей земли у Ладо нет. Против него ополчатся все знатные венедские и аланские мужи, ибо подобные обиды прощать не принято. Да что там мужи, коли от князя отвернутся боги, включая Велеса, давнего покровителя княжеского рода. Именно в его честь всех потомков ярмана Гвидона по праву называют Вельсунгами, сынами Велеса, намекая тем самым на участие Скотьего бога в их зачатии. Ладорекс советам антрусов внял, однако мыслей о похищении Васины не оставил. В этот трудный для князя франков момент в его усадьбе объявился римский дукс Ратмир в сопровождении ведуна Сколота, про которого Ладо совершенно точно знал, что он не последний в круге русов Кия. Таких гостей следовало принять с честью, закатив по случаю их прибытия пир. Пир, к сожалению, получился не слишком многолюдным: обиженные на князя Ладо бургунды наотрез отказались в нем участвовать, прислав свои извинения Сколоту и Ратмиру. Такого пренебрежения Ладорекс снести, конечно, не мог и вслух поклялся отомстить высокомерным мужам, оскорбившим его честь и честь рода Вельсунгов.

— Угомонись, — остановил его ведун Сколот. — Не для пира мы сюда приехали с дуксом Ратмиром, а для дела.

Сколоту уже исполнилось сорок лет, это был рослый светловолосый мужчина с пронзительными синими глазами. В свое время он не раз возглавлял венедские ополчения в войнах с гуннами и одержал немало побед в битвах с полководцами гордого кагана. Зачем он приехал в Бургундию и почему остановился на вилле, принадлежавшей Ладорексу, можно было только догадываться. Что же касается Ратмира, то с римским дуксом князь было знаком еще со времен Каталунской битвы. В тот день они оба уцелели просто чудом или милостью богов, кому как понравится. Дукс годами был равен Сколоту, но выглядел моложе, благодаря вечно насмешливым глазам и обворожительной улыбке, почти не покидавшей его на редкость красивого лица. Правую руку Ратмира украшали два перстня, один с изображением лебедя, другой — трезубца. Последний указывал на принадлежность дукса к кругу русов Кия, и Ладорекс это оценил.

— Свевы потерпели поражение от готов в Галисии, — хмуро бросил Сколот, отодвигая в сторону кубок. — Ярман Ярый повешен по приказу императора Майорина. Я дал роту Даджбогу, что не притронусь к вину до тех пор, пока не отправлю в мир Нави негодяя, оскорбившего нашу веру.

Ладорекс сочувственно вдохнул и, поскольку не давал клятв ни богам, ни людям, залпом осушил чару, не забыв при этом пожелать рексу Ярому прямой дороги в мир Прави. Сей муж вполне достоин быть принятым в небесную дружину венедских богов.

— За тебя поручился кудесник Велемир, иначе мы с дуксом Ратмиром не сидели бы сейчас за твоим столом, князь. Сколько у тебя антрусов под рукой?

— Тысяча.

— А сколько ты еще можешь набрать людей для дела, угодного венедским богам?

— Две тысячи наберу без труда.

— Хватит, — сказал до сих пор молчавший Ратмир.

— Уж не в Галисию ли вы меня зовете? — насторожился Ладорекс. — Воля ваша, но у меня в своих землях хватает забот.

— Вижу, — брезгливо скривился Сколот. — Погряз в пьянстве и разврате. Мало тебе простых девок и боярских жен, так ты стал коситься на жену приютившего тебя Драгомана.

Осведомленность Сколота в его тайных желаниях настолько поразила Ладорекса, что он застыл в неподвижности с кубком в руке.

— Франкам не нужен разгульный князь, — холодно бросил Сколот. — Но они с охотою примут ярмана, отомстившего Риму за обиду, нанесенную венедским богам.

— И этим ярманом буду я, — прищурился на ведуна князь.

— Будешь, — кивнул Ратмир, — коли того пожелают бог Велес и богиня Лада.

— Я согласен, — твердо произнес Ладорекс. — Боюсь только, что трех тысяч антрусов и франков окажется слишком мало, чтобы одолеть готов Тудора, коих насчитывается едва ли не вдесятеро больше.

— Варенги уже выдели на благое дело четыре тысячи испытанных бойцов, — пояснил подобревший Сколот. — В Галисию пойдем водой-морем, дабы не привлекать внимания.

— А ладьи? — напомнил Ладо.

— Ладьи тебе выделит князь Драгоман.

— Так может, он и людей даст? — нахмурился князь.

— Бургунды и по рекам ходят с опаской, а ты их в море тянешь, — рассердился Сколот. — Для них такой поход равносилен смерти. Со мной пойдут только антрусы, варенги и приморские франки. Люди, привыкшие к большой воде.


Орест всего на один день разминулся в Базеле с Ратмиром, если верить агентам, служившим верой и правдой божественному Авиту в городе, ставшем ныне логовом воинственных варваров. Приехал комит сюда под видом простого торговца и остановился на постоялом дворе. Базель превосходил Паризий размерами, но красотой не отличался. Зато здесь были великолепные бани, построенные во времена императора Валентиниана, с особой лечебной водой, облегчающей не только тело, но и душу. Однако, посетив это во всех отношениях полезное учреждение, Орест никакого облегчения не почувствовал. Возможно, виной тому были заботы, не оставлявшие комита ни днем ни ночью, а также важная встреча, которую Ореста назначил одному очень интересующему его лицу. Княжич Сар не слишком изменился за семь лет, минувших со дня их последней встречи. Ну разве что заматерел, превратившись из удалого молодца в надменного мужа с холодным взглядом зеленых глаз. Этими глазами и смотрел он сейчас на высокородного Ореста, небрежно раскинувшегося на мраморной скамье. Народу в зале было не слишком много, а скамья напротив комита и вовсе пустовала. На нее и присел обнаженный княжич Сар, поразив римлянина рельефностью своих мышц.

— Ты обманул меня, Орест, — холодно бросил Сар вместо приветствия. — Дукс Ратмир не приехал в Базель.

— Он ушел из Бургундии только вчера. Князь Драгоман снабдил его ладьями и припасами. С ними ушли и антрусы Ладорекса. Твои люди проморгали дукса, Сар, что, впрочем, неудивительно. Ратмир в Базеле не появлялся, все это время он находился в усадьбе твоего двоюродного брата Ладо.

— Беспутный мальчишка, — поморщился Сар.

Положим, Ладорекс был всего лишь года на два моложе Сара, но, видимо, сын Кладовоя, убитого высокородным Ратмиром девять лет назад, все еще жил воспоминаниями детства. С тех пор сын Меровоя сильно подрос, хотя ума и не набрался. Тем не менее именно ему русы Кия поручили вершить месть, угодную богам. Похоже, это обидело Сара, что и неудивительно, ведь именно он был старшим в роду. Увы, его отец Кладовой не в добрый час решил договориться с каганом Аттилой, и венедские волхвы не простили проступок отца ни в чем не повинному сыну. Под началом княжича Сара, по прикидкам Ореста, было сейчас никак не меньше пяти тысяч бойцов, еще столько же он мог набрать без труда в Норике. Эта провинция до сих пор числилась за Римом, но нога имперских легионеров не ступала на эту землю уже много лет. Никто не оспаривал власть над Нориком у Сара, но и признавать его князем, а тем более ярманом волхвы не спешили.


Глава 7 Майорин

Варенги и франки атаковали Лиссабон столь стремительно, что рекс Труан, возглавлявший гарнизон города, не успел изготовиться к обороне. Из десяти тысяч готов, находившихся в то время в Лиссабоне, уцелело чуть более тысячи человек, в спешке отступивших, чтобы не сказать бежавших, в стан рекса Тудора. Верховный вождь готов, уже успевший загнать в горные теснины свевов Миодрага и готовившийся нанести им последний решительный удар, был потрясен известием о появлении нового врага. К сожалению, ни сам рекс Труан, чудом уцелевший во время резни в Лиссабоне, ни его люди так и смогли объяснить взбешенному Тудору, откуда в Галисии взялись варенги и франки. Положение прояснилось, когда в готский стан прикатился помятым колобком нотарий Первика, назначенный верховным готским вождем управлять гражданской администрацией утерянного ныне города. Первика успел пообщаться с победителями, а потому куда лучше разобрался в ситуации, чем рекс Труан, придавленный тяжестью беды, внезапно обрушившейся на его плечи.

— Франки и варенги пришли морем. В сумерках три их галеры проскользнули в порт Лиссабона под видом торговых судов. Пираты захватили ворота, ведущие к морю, и впустили своих товарищей в город. Остальное ты знаешь, сиятельный Тудор. Судя по всему, у пиратов среди горожан были осведомители, указавшие им здания, где остановились на постой твои люди. Знали они и о виллах в пригороде, занятых готами. Меня их осведомленность не удивляет, учитывая статус человека, возглавляющего этот налет.

— О ком речь? — нахмурился Тудор.

— О дуксе Ратмире, — охотно пояснил Первика. — Его имя чаще всего упоминалось пиратами. Сам я дукса не видел, но успел поговорить с предводителем франков Ладорексом. Очень самоуверенный, чтобы не сказать наглый, молодой человек. Меч его буквально дымился от крови несчастных готов. Впрочем, немало твоих людей попало к пиратам в плен. Ладорекс утверждал, что более двух с половиной тысяч.

Тудор бросил на рекса Труана, проспавшего врага, злой взгляд, но от ругани воздержался. Судьба пленных готов сейчас волновала его больше всего. Конечно, уроженец Испании Первика волен называть людей, захвативших Лиссабон, пиратами, но верховный вождь готов очень хорошо понимал, что речь идет о мстителях. Говорил же он Майорину, что не следует казнить ярмана, но префект, ставший ныне соправителем божественного Авита, поступил по-своему. И вот теперь его упрямство может обернуться для готов большой бедой.

— Франки собираются казнить пленных? — спросил Тудор у Первики.

— Нет, — покачал головой нотарий. — Ладорекс сказал мне, что они готовы обменять твоих людей на пленных свевов, если таковые у тебя имеются. Более того, они готовы договориться с тобой, рекс Тудор, но только в том случае, если ты добром уйдешь из Галисии и вернешься в свою Аквитанию.

— Наглец, — процедил сквозь зубы Тудор. Под рукой у верховного вождя готов насчитывалось семнадцать тысяч пеших и две тысячи конных воинов. Этого было вполне достаточно, чтобы сбросить в море обнаглевших франков, численность которых, если верить Первике, не превышала пяти-семи тысяч. Надо быть уж слишком самоуверенным человеком, чтобы со столь малой армией бросать вызов сразу и готам, и римлянам. Правда, франки могли найти в Галисии союзников в лице разбитых, но не сдавшихся свевов. А таковых насчитывалось под началом рекса Миодрага не менее пяти тысяч человек. Но, даже объединив усилия, свевы и франки не сумеют собрать достаточно мощную армию, чтобы противостоять готам в Галисии.

— У них нет кавалерии, — высказал свое мнение рекс Ингер. — Вряд ли они рискнут высунуть нос за стены Лиссабона.

— Уже высунули, — разочаровал его Первика. — Я собственными глазами видел, как полыхали их галеры.

— Они сожгли свой флот! — поразился Ингер.

— И собрали едва ли не всех лошадей в окрестностях Лиссабона. Через пару дней, а может и раньше, они будут здесь, благородные вожди.

Стан рекса Тудора был хорошо укреплен. Готы далеко не всегда были ротозеями, которых можно легко захватить врасплох. Конечно, франкам повезло. Рекс Труан не ждал нападения с моря. Не ждал его и сам рекс Тудор. Готы никогда не ходили по морю, и в этом отношении сильно уступали вандалам и франкам. Но лучшими мореходами из всех племен, известных верховному вождю готов, были варенги, обитатели южного берега моря, которого в их честь называли Варяжским. А если верить Труану среди пиратов, атаковавших Лиссабон, именно варенги составляли большинство.

— Зато варенги никудышные наездники, — попытался утешить Тудора рекс Ингер.

— Чего не скажешь об антрусах, — угрюмо бросил Труан. — Я бы встретил пиратов в чистом поле, Тудор, не дав им возможности соединиться со свевами.

— У тебя была возможность отличиться, рекс, — презрительно бросил Тудор. — Позволь теперь мне самому принять решение.

Покидать укрепленный лагерь верховный вождь готов не собирался. Припасов у него было достаточно. Он мог просидеть в предгорьях Галисии и месяц, и два, и три. Зато дуксу Ратмиру следовало поторапливаться, если он собирался посчитаться с Майорином до того, как тот уведет свой флот в Карфаген. Тудор нисколько не сомневался, что главной целью дерзкого рейда, предпринятого варенгами и франками, была вовсе не Галисия, а Картахена, где быстрыми темпами шло строительство римского флота и куда со всей империи стягивались легионы. Но дукс Ратмир был слишком опытным полководцем, чтобы, продвигаясь в глубь Испании, оставить у себя за спиной двадцатитысячную армию рекса Тудора. Собственно, Майорин для того и отдал Галисию готам, чтобы быть спокойным за свои тылы. Конечно, Тудор мог бы двинуть армию навстречу дуксу Ратмиру, но тем самым он открывал дорогу свевам на равнину. И уж конечно, рекс Миодраг с удовольствием воспользовался бы такой возможностью, чтобы уйти из капкана, куда загнали его готы. Нет, рекс Тудор не будет торопиться. Время сейчас его самый надежный союзник. Если дуксу Ратмиру не терпится, то пусть сначала преодолеет глубокий ров, который окружает готский лагерь, а потом проломит стену из телег и мешков с землею. И все это под градом стрел и дротиков, которыми встретят непрошеных гостей бывалые воины рекса Тудора. Будь у Ратмира не семь тысяч, а впятеро больше людей, он и тогда не смог бы сдвинуть с места готскую махину. В этом походе Тудор и без того потерял много воинов, и очередную победу он должен одержать малой кровью.

С вечера все было спокойно. Дозорные тщательно осмотрели окрестности и не обнаружили поблизости ни свевов, ни франков. Впрочем, последние вряд ли смогли бы проделать в столь короткий срок не близкий путь от Лиссабона.

— Мы ведь успели, — буркнул Труан, недобро покосившись при этом на Тудора, стоявшего у изгороди. Рексы были недовольны медлительностью верховного вождя, не спешившего отомстить франкам за гибель готов в Лиссабоне, а Тудор не собирался пока делиться с ними своими размышлениями и планами.

— Странно, — потянул ноздрями воздух Ингер. — Мне кажется, что я чувствую запах гари.

— Видимо, кто-то поджег сухую траву, — предположил Первика. — По осени это делают часто, дабы удобрить пеплом землю.

— А топот? — насторожился Труан. — Топот вы слышите?

— Хочешь сказать, что нас атакует кавалерия франков? — насмешливо спросил Тудор, вызвав тем самым улыбки на лицах окружающих его вождей. Нападать в конном строю на укрепленный стан могли только безумцы, это хорошо понимали все, включая смущенного Труана. Ночь уже вступала в свои права, с гор потянуло прохладой, и Тудор поплотнее запахнул плащ, чтобы не простудиться ненароком.

— Я вижу огни, — ткнул пальцем в полумрак Первика. — Вон там, у самой кромки.

Огоньки видели все, но никто пока не брался объяснить природу их возникновения. Ясно было только одно — огоньки приближаются, причем столь стремительно, что это не могло не вызывать тревогу. Гул тоже нарастал. Теперь его слышали все рексы. И этот гул вполне можно было принять за топот конских копыт наступающей кавалерии. Похоже, судьба действительно столкнула готов с безумцами, решившими умереть в лихом напуске на врага.

— Труби! — неожиданно обернулся к сигнальщику Тудор. — Всем приготовиться!

Сигнал тревоги утонул в зверином реве, от которого у светлейшего Первики остатки волос встали дыбом. Он с ужасом смотрел на трудно различимую в темноте массу, накатывающуюся на готский стан. Было в этой странной атаке что-то запредельное, нереальное, способное ввести в столбняк даже очень выдержанного человека. Казалось, что силы ада вырвались наружу, дабы смести с лица земли все живое.

— Демоны! — завопил Первика, с ужасом глядя на мельтешащие огоньки.

— Быки, — вдруг догадался рекс Ингер. — Франки привязали горящую солому к их хвостам.

Первые ряды взбешенного стада рухнули в ров со страшным шумом, но это не остановило других животных, буквально смявших ограждение из телег, которое соорудили готы. Остановить быков могла только смерть, и она обрушилась на них из темноты градом стрел и дротиков, а также ударами мечей и копий. В стане готов воцарился хаос. Никто даже и не пытался построить фалангу, чтобы встретить конных франков, ворвавшихся через брешь вслед за быками. Трудно сказать, кто первым начал поджигать телеги, нападающие или обороняющиеся, но очень скоро в стане стало светло почти как днем. Первика сразу же углядел белые повязки на головах нападающих, хорошо различимые в полутьме. Но далеко не все готы оказались столь же сообразительными, и очень часто в поднявшейся кутерьме рубили своих, вместо того чтобы отбиваться от чужих. Вслед за конными антрусами стан атаковали пешие варенги, которых подвозили к бреши на телегах. А с тыла на готов уже катилась еще одна волна из конских туш и человеческих тел, которую просто некому было останавливать. Конные и пешие свевы легко преодолевали ров и изгородь, превратившиеся для готов из средства спасения в причину гибели, не позволяющую им вырваться из удушающих объятий разъяренного врага. Зрелище грандиозного побоища было настолько кровавым и жутким, что мирного нотария Первику замутило и он упал на землю почти в беспамятстве, закрыв руками уши, дабы не слышать волчьего воя победителей и предсмертных хрипов побежденных. В себя нотарий пришел только на рассвете, и первое, что он увидел, это смеющееся лицо Ладорекса, клонящееся к земле. Впрочем, очень скоро Первика различил и фигуру, сломавшуюся в пояснице. Над чем так заразительно смеялся франк, нотарий так и не понял, да в этом не было особой необходимости. Главное он осознавал очень даже отчетливо — рекс Тудор потерял власть в Галисии, и жалкие остатки его недавно еще могучей армии поспешно отступают под натиском торжествующего врага.

— Вставай, светлейший Первика, — произнес на хорошей латыни Ладорекс и даже протянул руку, чтобы помочь немолодому нотарию подняться на ноги. — Похоже, тебе вновь предстоит отправиться в путь.

— Куда? — шепотом спросил Первика.

— В Картахену, — криво усмехнулся франк.

— Зачем?

— Мне не понравились галисийки, нотарий, быть может, в Картахене живут более приветливые девы и матроны. Ты как думаешь, светлейший Первика?

Рекс Тудор, покидая Испанию во главе семи тысяч чудом уцелевших готов, все же счел возможным известить о своем оглушительном поражении божественного Майорина. Правда, он сильно преувеличил силы своих врагов, и когда несчастный Первика, добравшийся на исходе осени до Картахены, назвал падре Викентию истинную цифру франков и варенгов, высадившихся на Лиссабонскую пристань, легат епископа Льва ему не поверил. Картахена, уже знавшая о грядущей напасти, гудела как потревоженный улей. Город был удачно расположен на берегу Внутреннего моря и являлся морскими воротами едва ли не для всех испанских провинций, никогда не прекращавших торговлю ни с Африкой, ни с Византией. Вандалов картахенцы не боялись, поскольку успели пожить под рукой не только божественных императоров, но и варварских вождей. И, по мнению большинства горожан, Майорин стоил Янрекса, а Янрекс стоил Майорина. Участвовать в нападении на Карфаген жители огромного города-порта не собирались. С какой стати им ввязываться в чужую свару? Правда, флот Майорину они построили. Почти две сотни новеньких галер, способных принять на борт тридцать тысяч легионеров со всеми необходимыми припасами уже покачивались в гавани на ласковых волнах, готовые понести гордых римлян к величию и славе. Война в далекой Африке могла, конечно, повредить торговле, но непосредственно Картахене боевые действия не угрожали. Увы, как выяснилось, до поры. Никто так и не понял, откуда появились в Галисии варенги и франки, да еще в таком количестве, что разгромили в пух и прах воинственных готов и повергли в трепет римских орлов. А ведь под командованием Майорина находилось уже тридцать хорошо снаряженных легионов, готовых приступом взять древний город Карфаген.

— Так их всего семь тысяч? — разочарованно протянул Викентий, пристально при этом глядя на посланца Ратмира холодными глазами.

Первика видел легата во второй раз в жизни. Они уже встречались в Галисии в лагере Майорина после победы готов и римлян над свевами рекса Ярого. И кажется, не очень понравились друг другу. Во всяком случае, за себя Первика ручался. А когда он узнал, что падре Викентий путается с язычниками, доверие нотария к нему упало до нуля. А ведь этот костлявый и далеко еще не старый человек доводится, если верить слухам, родным сыном епископу Льву. Тому самому епископу Льву, который с божьей помощью спас Рим от гуннов Аттилы. Многие за этот беспримерный подвиг почитали его как святого. Прискорбно, что столь благочестивый пастырь породил столь злобную ехидну. Вот уж воистину неисповедимы пути господни.

— Малая численность не помешала варварам разгромить готов рекса Тудора, которых насчитывалось свыше тридцати тысяч, — утешил расстроенного легата нотарий Первика.

— Но они вряд ли сумеют взять Картахену, — поморщился Викентий.

— Не берусь судить, падре, — вздохнул Первика. — Знаю только, что Лиссабон они взяли за один день, а готский стан разгромили в одну ночь.

— Ты уже виделся с Майорином?

— Дукс Ратмир считает, что именно ты, падре, должен представить меня ему, как очевидца страшных событий.

— И что ты скажешь императору?

— Скажу, что страхи по поводу пиратов, напавших на Галисию, сильно преувеличены. Варенги и франки помогли свевам рекса Миодрага разгромить готов Тудора, но на Картахену они не пойдут.

— Ну что ж, светлейший Первика, я представлю тебя божественному Майорину, думаю, императору полезно будет узнать правду из первых рук.

Падре Викентия погубило сладострастие. Грех вполне простительный в людях молодых и полных нерастраченных сил. Даже строгая матерь церковь, в лице иерархов, снисходительно порой смотрела на проступки своих служителей, вызванные зовом бунтующей плоти. И пока смазливый монашек Викентий путался с городскими потаскухами, это никого особенно не волновало. К сожалению, судьба столкнула Викентия с падре Себастианом в одном из отдаленных монастырей. Среди братии ходили упорные слухи, что Себастиан провинился перед сильными мира сего, чуть ли не перед самой императрицей Галлой Плацидией. Викентий, отправленный в глухую обитель заботливым епископом Львом замаливать грехи юности, близко сошелся с благочестивым падре. От него он и узнал о ведьме Пульхерии и о демонах, которых эта мерзкая колдунья насылала на христиан. Викентий, со свойственным всем юношам пылом, поклялся падре Себастиану, что выведет колдунью на чистую воду, и тот благословил его на подвиг во славу Христа. Увы, Викентий не рассчитал своих сил. Его в который уже раз подвела слабость к женскому полу. Пульхерия без труда завладела не только телом молодого священника, но и его душой. Викентий пал так низко, что открывал ей тайны исповеди, хотя отлично знал, что матрона беззастенчиво использует сведения, полученные от него, в своих далеко не безвредных целях. Увы, даже смерть Пульхерии от рук наемных убийц не принесла падре облегчения. Письма, которые он писал этой женщине, попали в руки демона, коим благочестивые христиане справедливо считали ее сына, дукса Ратмира. С тех самых пор падре потерял покой. Многие служители церкви считали его еретиком и не единожды говорили епископу Льву о связях близкого к нему человека с самыми отъявленными язычниками. Многие называли Викентия сыном монсеньора Льва, но это было неправдой. Викентий доводился Льву всего лишь племянником. К тому же незаконнорожденным. И дабы прикрыть грех сестры, благородный Лев не стал пресекать слухи, бросающую тень на его безупречную репутацию. Увы, в последнее время здоровье римского епископа оставляло желать много лучшего, и перед Викентием во весь рост встала почти неразрешимая задача — найти могущественного покровителя раньше, чем многочисленные враги успеют лишить его сана, а значит, и средств к существованию. Таким покровителем мог бы стать Майорин, но зять божественного Авита не спешил выказывать Викентию своего расположения. И тому были веские причины. Майорин заподозрил падре Викентия в подлоге, и к этому, надо признать, у него были серьезные основания. Кто подменил письмо Майорина к тестю, так и осталось загадкой для умного падре. Возможно, это сделал сенатор Скрибоний, возможно — сам Орест. Но, так или иначе, божественный Майорин остался в дураках. И будучи человеком самолюбивым, он не стал выводить расторопного комита агентов на чистую воду, а отложил сведение счетов с ним до лучших времен. А то, что эти времена наступят после победы над вандалами, не сомневался ни сам Майорин, ни падре Викентий. К участи Ореста и Скрибония легат был абсолютно равнодушен. А вот собственная судьба не могла его не волновать. Викентий жаждал сохранить и жизнь, и положение в церковной иерархии и ради этого готов был на многое, если не на все.

Проводив нотария Первику, Викентий впал в глубокую задумчивость, из которой его вывел преданный Феон. Этого пронырливого молодца легат выудил с римского дна и ни разу не пожалел о затраченных усилиях и деньгах. Феону можно было поручить все, от кражи до убийства, но, к счастью, в подобных его услугах Викентий пока не нуждался.

— Она пришла? — спросил падре.

— Да, монсеньор, — склонился в поклоне проныра.

Если судить только по внешнему виду, то мир еще не видел человека более благочестивого, чем Феон. Внешность, конечно, бывает обманчивой, но не до такой же степени! А этот буквально сочился честностью и добросердечием.

— Зови, — небрежно бросил Викентий.

Конечно, Феон вообразил, что эта юная особа понадобилась легату для плотских утех. Но в данном случае он ошибался и очень крупно. От таких женщин, как Веселина, Викентий предпочел бы держаться как можно дальше. Вот уж действительно достойная дочь своей матери-ведьмы. Знать бы еще, кто из многочисленных любовников матроны поспособствовал ее появлению на свет. Себя легат исключил из этого ряда, поскольку познакомился с Пульхерией через год после рождения ее дочери.

— Дукс Ратмир очень надеется на твою расторопность, падре Викентий, — спокойно произнесла Веселина, присаживаясь на стул, радушно предложенный ей легатом. Если бы Викентий не знал совершенно точно, что эта молодая женщина чудовищно богата, он, конечно, предложил бы ей более чистую одежду из своего гардероба. Но Веселина носила свой затрапезный наряд вовсе не из беспросветной нужды, а исключительно для того, чтобы не привлекать к себе повышенного внимания.

— Зачем он прислал ко мне этого чудака-нотария? — нахмурился легат.

— Рассказ Первики должен успокоить Майорина. Пусть римские легионы останутся в своих лагерях.

— Значит, нападение на Картахену отменяется?

— Нет, падре Викентий, — покачала головой Веселина. — Нападение состоится в день смерти божественного Майорина.

— Вот как? — вскинул брови легат. — И когда это случится?

— Через два дня, — спокойно отозвалась Веселина.

— Но ведь Майорин здоров?

— Он заболеет сегодня, — твердо произнесла юная ведьма. — Сразу же после того, как вы с Первикой посетите его.

— А что, у нотария дурной глаз?

— Нотарий тут ни при чем, — покачала головой Веселина. — Это тебе, Викентий, предстоит привести в исполнение приговор, вынесенный русами Кия.

Легата передернуло от отвращения, он едва не выругался сквозь плотно стиснутые зубы, но сумел сдержать порыв, идущий от самого сердца:

— А если я откажусь?

— Твои письма к матроне Пульхерии будут переданы в надлежащие руки.

Викентию не следовало задавать вопрос, ответ на который был очевиден. Чтобы скрыть грехи прошлые, ему предстояло совершить еще один, самый страшный. Конечно, божественный Майорин не был агнцем и заслуживал кару за свои преступления. Вот только кто и по какому праву вынес ему приговор?! О русах Кия Викентий знал только понаслышке. Возможно, все разговоры о них являлись выдумкой ловких людишек. Но, так или иначе, божьей волей или волей ада, Викентию предстояло стать палачом. Или ничтожеством, если он откажется выполнить свою роль в этой жуткой языческой мистерии. Никто не знает наперед своей судьбы. Но если Викентий дрогнет сейчас сердцем, то будущего у него уже не будет. Ни великого, ни ужасного. В лучшем случае его ждет прозябание, в худшем — смерть.

— Возьми это, — протянула Веселина собеседнику небольшой серебряный флакончик. — Одной капли будет достаточно, чтобы человек, полный сил, ушел туда, где его уже заждались.

Викентий взял в руки чужую смерть, не дрогнув ликом. Ни страха, ни раскаяния он не чувствовал. Он остался невозмутимым даже тогда, когда опрокинул содержимое миниатюрного сосуда в чужой кубок. Майорин держал сейчас этот кубок в руках, но пить почему-то не торопился. Он с таким вниманием и терпением выслушивал рассказ словоохотливого Первики, словно именно от этого зависела его жизнь.

— Что ты думаешь по этому поводу, Викентий?

— Дукс Ратмир воспользовался ситуацией, чтобы поправить свои финансовые дела, — равнодушно пожал плечами легат. — Лиссабон — богатый город, а готы Тудора слишком расслабились после победы, которую ты им великодушно подарил, божественный Майорин.

— Значит, на Картахену они не пойдут?

— Это было бы безумием, — покачал головой Викентий. — Твое здоровье, божественный Майорин.

Легат осушил кубок до дна, дабы своим небрежением не оскорбить достоинство императора. Его примеру последовал нотарий Первика. А потом и Майорин поднес кубок к тонким губам. Пил он медленно, смакуя прекрасное испанское вино, но как ни вглядывался Викентий в его лицо, он так и не обнаружил на нем печати смерти.

— Я оставлю в Картахене надежный гарнизон, — сказал император, отставляя в сторону кубок. — Через два дня мы отплываем, и да поможет нам Бог возродить славу Великого Рима.

Викентий промаялся целую ночь, а заснул только под утро. К сожалению, сон его продлился недолго. Верный Феон разбудил легата раньше, чем ленивое зимнее солнце осветило крыши домов. Викентий открыл глаза и с удивлением уставился на перекошенное лицо комита Модеста, одного из самых близких к императору людей.

— Божественному Майорину стало плохо этой ночью, падре Викентий. Он требует священника.

— А почему не лекаря? — удивился легат, с трудом отрывая голову от подушки.

— Лекарь уже был, — раздраженно выкрикнул Модест. — Тебе следует поторопиться, Викентий.

Увы, легат не застал императора в живых. Божественный Майорин скончался в страшных муках еще до появления священника, и, видимо, это его предсмертный крик Викентий и Модест слышали при входе во дворец.

— Его отравили, — шепнул Модесту лекарь, довольно тучный тип с узкими щелками вместо глаз. — В этом у меня нет никаких сомнений.

— Отравителя следует найти, — произнес Викентий чуть хрипловатым от недосыпа голосом. — Кто навещал императора вчера днем?

— Куриалы Картахены.

— Кто еще?

— Ты, падре Викентий.

— Когда я вошел к императору, там находился еще один человек. Нотарий, кажется.

— Первика, — хлопнул себя по лбу комит Модест. — Но он сказал мне, что его прислал ты.

— Это неправда, — покачал головой Викентий. — Нотарий действительно был у меня накануне. Рассказывал о несчастии, приключившемся с готами в Галисии. Однако к императору я его не посылал. Я бы на твоем месте, высокородный Модест, нашел этого Первику и допросил с пристрастием. Если мне не изменяет память, то именно ты отвечал за безопасность божественного Майорина. Мне очень жаль, комит, но если ты не найдешь убийцу, то император Авит, чего доброго, заподозрит тебя в измене.

Надо отдать должное Модесту: он проявил редкостное рвение, отыскивая преступника в большом городе. И удача улыбнулась ему — он нашел отравителя. Правда, улыбка вышла кривоватой. Нотарий Первика не вынес тяжести преступления, которое он взвалил на свои плечи, и покончил с собой. Серебряный флакончик с ядом был обнаружен в его вещах. Не приходилось сомневаться, что этим ядом он отравил не только себя, но и божественного Майорина.

— Его наверняка подослал дукс Ратмир, — поведал о своих подозрениях Викентию высокородный Модест.

— А я в этом как раз не уверен, — покачал головой легат. — Я даже не уверен, что этот человек был в плену у пиратов. Не исключено, что он просто воспользовался ситуацией. Во всяком случае, его оценка событий в Галисии разительно отличалась от той, что дал в своем письме рекс Тудор.

— Это правда, — кивнул Модест. — Я разговаривал с ним перед тем, как проводить к императору. Но ведь у него была записка, падре Викентий, написанная твоей рукой, иначе я бы его не впустил к божественному Майорину.

— Ты сохранил записку?

— Нет, — вздохнул комит свиты.

— Почерк можно подделать, — покачал головой легат. — Я знаю человека, который уже однажды проявил на этом поприще свой недюжинный талант.

— Я тоже его знаю, — мрачно изрек Модест.

— Вот видишь, комит, мы с тобой одновременно подумали об одном и том же человеке. У высокородного Ореста была серьезная причина желать смерти Майорину. Да и в людях, способных организовать любое преступление, у комита агентов недостатка нет. Я бы на твоем месте сообщил о своих подозрениях божественному Авиту лично.

— По-твоему, я должен ехать в Рим? — нахмурился Модест.

— Конечно, — развел руками легат. — Ты повезешь тело Майорина. Он заслужил право быть похороненным в Вечном Городе со всеми почестями, полагающимися императору.

— А как же поход на Карфаген?

— Я знаю только одного человека, способного заменить Майорина.

— Сиятельный Эгидий! — догадался Модест.

— Вот именно, — подтвердил Викентий. — Ты должен прямо сказать об этом божественному Авиту. Можешь при этом сослаться на меня.

— Я возьму с собой три тысячи клибонариев, — вопросительно покосился на легата комит свиты.

— Этого мало, Модест! — ужаснулся Викентий. — Ты что, забыл о варенгах и франках, которые рыщут вокруг Картахены?

— В таком случае мы воспользуемся галерами.

— Нет и еще раз нет, — покачал головой Викентий. — По моим сведениям, вандальский флот сейчас бесчинствует близ острова Сардиния. Вам с ним не разминуться. Ты повезешь тело императора по суше, Модест, так надежнее. Возьми всех клибонариев и пятнадцать легионов пехоты. Поход ведь все равно придется отложить. Если тебе удастся по пути разгромить дукса Ратмира, то божественный Авит воздаст тебе за это по заслугам.

Тело Майорина уложили на колесницу, запряженную шестеркой лошадей, и провезли по притихшим улочкам Картахены. Пять тысяч клибонариев и пятнадцать тысяч легионеров провожали его в последний путь. Император не успел прославиться громкими воинскими победами, зато ему удалось создать флот, равного которому не было во всей ойкумене. К сожалению, этому флоту не суждено было отплыть от испанских берегов, и падре Викентий знал это наверняка. Он два дня выжидал, пока уляжется пыль, поднятая солдатскими сандалиями, и только потом вызвал незаменимого Феона.

— Люди готовы? — спросил он.

— Да, — с готовностью подтвердил головорез.

Картахена была атакована сразу и с суши, и с моря. Франки и варенги дукса Ратмира вошли в город через гостеприимно распахнутые Феоном ворота, а галеры вандалов Янрекса ворвались в порт. Римский флот пошел ко дну раньше, чем комит Светоний успел протрубить сигнал тревоги. К счастью, варвары не долго бесчинствовали в Картахене. Им хватило одного дня, чтобы опустошить городскую казну и вытрясти из горожан все ценности. После чего они погрузились на свои корабли и ушли к африканским берегам. Римские легионы, расквартированные в окрестностях Картахены, подошли к городу, когда варваров уже и след простыл. Высокородный Светоний, чудом уцелевший во время погрома, рвал на себе волосы и умолял падре Викентия, замолвить за него словечко перед императором.

Глава 8 Византийский флот

Византийский флот был построен в строго оговоренные сроки. Божественный Лев известил об этом римского императора Авита и получил от него ответное письмо с заверениями в дружбе и неприкрытой лестью. Рим нуждался в поддержке Константинополя, и комит Дидий, привезший в Византию послание Авита, даже не пытался этого скрыть. Правда, в этот раз римляне не просили денег, что можно было считать большой удачей, как заметил не без ехидства комит Тарасикодисс Русумладест. Этот исавриец, как успел узнать Дидий, ныне ходил в любимчиках императора. Посланец Авита ужаснулся, когда услышал это чудовищное имя, поскольку запомнить его он просто не мог, а произнести тем более. Впрочем, вскоре выяснилось, что комит Тарасикодисс охотно отзывается на имя Зинон. Племя исавров, обитавшее в горах Малой Азии, отличалось редкой воинственностью, и их привлечение на службу Византии божественный Лев считал едва ли не самой главной своей заслугой. Этим нетривиальным шагом он решил сразу две задачи: во-первых, обезопасил византийские города от набегов горцев, во-вторых, получил в свое распоряжение легионы, весьма недружелюбно настроенные к северным варварам, в частности к франкам, готам и венедам, вольготно чувствовавшим себя в Византии. Комит Зинон очень быстро разобрался в ситуации и встал в непримиримую оппозицию к сиятельному Аспару и прочим вождям северян, уже привыкшим помыкать не только византийскими патрикиями, но и божественными императорами. Собственно, сам Лев был обязан своим возвышением именно Аспару и его варварам. Однако, добравшись до власти, он проявил редкостную неблагодарность в отношении своего благодетеля и родственника. Божественный Лев был женат на племяннице магистра пехоты, и ему напоминали об этом гораздо чаще, чем хотелось. Об интригах, плетущихся вокруг константинопольского трона, Дидий узнал от своего старого знакомца, евнуха Феофилакта. Феофилакт чудом выжил после трагических событий, случившихся на глазах комита финансов пять лет тому назад. Бывший постельничий божественного Маркиана, ярый сторонник магистра Прокопия, после гибели последнего рисковал сгинуть на константинопольском дне, однако сумел-таки всплыть на поверхность благодаря сиятельной Верине, нуждавшейся в умном и осведомленном советнике. Конечно, нынешнее положение светлейшего Феофилакта было незавидным. Он вынужден был перебиваться на женской половине в статусе секретаря и с сокрушением в сердце наблюдать, как ничтожные люди вершат государственные дела. Разумеется, эпитет «ничтожный» относился не к императору Льву, а к комиту Зинону, коего Феофилакт ненавидел всей душой. По его мнению, исаврийский выскочка был полуграмотным горцем, недостойным того высокого положения, на которое вознес его божественный Лев. И не просто вознес, а наделил имуществом и деньгами в таких количествах, о которых истинные радетели имперских интересов могли только мечтать. Из жалоб Феофилакта Дидий без труда уяснил, что его старый знакомый, в свое время сделавший ставку не на того претендента, ныне нуждается в деньгах и готов предложить свои услуги любому человеку, готовому их оплатить. Собственно, Дидий и сам мог оценить материальное положение евнуха, проживающего если и не в хижине, то, во всяком случае, не во дворце. Этот средний, по константинопольским меркам, дом мог принадлежать торговцу или отставному трибуну, но в данный момент он как нельзя более соответствовал статусу евнуха Феофилакта, что секретарь императрицы Верины с прискорбием вынужден был признать. Конечно, Дидий вошел в положение старого знакомого и отсыпал ему толику денег, выделенных божественным Авитом на подкуп византийских чиновников.

— Флот у нас есть, — вздохнул евнух, подливая в кубок Дидию вина. — Нет полководца. Аспар и его окружение горой стоят за дукса Фракии Василиска, родного брата императрицы Верины. Против Василиска выступает Зинон и византийские патрикии, недовольные всевластием варваров в армии. Думаю, делают они это по наущению божественного Льва.

— Выходит, император недоволен сиятельным Аспаром.

— Это очень мягко сказано, — усмехнулся Феофилакт. — Божественного Льва можно понять, он тяготится зависимостью от людей, протолкнувших его на престол. С другой стороны, без поддержки варваров ему тяжело будет удержаться на вершине власти, куда он столь неосмотрительно взлетел. Вот он и вынужден маневрировать. В столь напряженной ситуации победа Василиска над вандалами может обернуться для божественного Льва катастрофой. Варвары, чего доброго, припомнят ему нынешние метания и заменят на более покладистого человека. Счастье еще, что сиятельный Аспар уже слишком стар, чтобы всерьез тягаться за власть, а его сыновья уступают отцу и умом, и воинскими доблестями.

— А кто стоит во главе партии варваров? — спросил Дидий. — Дукс Василиск?

— Дукс Василиск — надутое ничтожество. Но это исключительно между нами, высокородный Дидий. Он просто удобная ширма для одной весьма честолюбивой особы.

— Кого ты имеешь в виду?

— Императрицу Верину, — понизил голос до шепота Феофилакт. — Характером эта женщина не уступит сиятельной Пелагее, которая, как тебе известно, правила Византией из-за спины своего брата Феодосия.

— Она, что же, готовит заговор против мужа? — ужаснулся чужому коварству Дидий.

— Я ничего подобного тебе не говорил, комит, — увильнул от прямого ответа Феофилакт. — Зато могу с уверенностью утверждать, что в лице сиятельной Верины божественный Авит может найти верную союзницу Рима.

— Но ведь и божественный Лев нам не враг, — слегка подрастерялся от такого напора Дидий.

— Разумеется, — пожал плечами Феофилакт. — Но ты, видимо, запамятовал, комит, условия договора, заключенного между Римом и Константинополем. А по этому договору, освобожденный от вандалов Карфаген отходит Византии. Щедрый дар, ничего не скажешь.

— Но божественный Авит оспаривает этот пункт договора и предлагает божественному Льву Нумидию вместо Карфагена.

— А Илирик он, случайно, не собирается вернуть обратно? — насмешливо спросил Феофилакт.

— Об Илирике разговора не было, — покраснел Дидий.

— Вот и о Карфагене не будет, — жестко сказал Феофилакт. — Божественный Лев даже слушать об этом не станет. А если ты, высокородный Дидий, будешь настаивать на своем, то византийский флот никогда не поплывет к берегам Африки.

Комит финансов досадливо крякнул. Он получил от божественного Авита очень жесткие инструкции. Император Рима не собирался отдавать лакомый кусок, коим, безусловно, являлся Карфаген, византийцем. В крайнем случае он готов был пойти на нарушение договора и удержать за собой город силой. Но, если верить Феофилакту, такой шаг Авита неизбежно приведет к войне между Римом и Константинополем.

— Сиятельная Верина хотела бы встретиться с тобой, высокородный Дидий, — пристально глянул на собеседника евнух. — Встреча будет тайной. Надеюсь, ты не забыл дорогу в дом, некогда принадлежавший комиту Андриану?

Дидия передернуло. С этим дворцом у него были связаны столь жуткие воспоминания, что он предпочел бы держаться от него подальше. Феофилакт заметил реакцию римского посла и вслух выразил ему свое сочувствие:

— Место, что и говорить, мрачноватое, но в данном случае выбор был за сиятельной Вериной.

— А кому этот дом принадлежит сейчас?

— Комиту свиты Антемию, верному другу императрицы, — ласково улыбнулся римскому послу евнух. — Высокородный Антемий жаждет с тобой познакомится, Дидий.

Новый хозяин дворца, принадлежащего некогда несчастному Андриану, убитому рексом Ратмиром во время памятной многим ночи, произвел на посланца божественного Авита приятное впечатление. Это был худощавый, невысокого роста человек, лет сорока пяти, с умными карими глазами. Дидий, полагавший, что ему предстоит встреча с любовником Верины, был слегка сбит с толку. Все-таки комит свиты выглядел староватым для возлюбленного императрицы, отличавшейся, по слухам, крайней распущенностью. Ситуация прояснилась, когда гостю представили сыновей хозяина, Маркиана, Ромула и Прокопия, каждый из которых, если судить по внешнему виду, мог угодить любой самой капризной матроне. Кроме сыновей, у высокородного Антемия была еще и дочь Алипия, но в силу юного возраста ее гостю не показали.

— Я слышал, что у тебя с этим домом связаны печальные воспоминания, высокородный Дидий, — сочувственно вздохнул хозяин, жестом приглашая гостя к накрытому столу.

— Увы, — развел руками комит финансов, но в подробности давно отгремевших событий вдаваться не стал.

Сыновья Антемия вскоре удались, зато сам хозяин сделал все от него зависящее, чтобы скрасить досуг гостя. Комит свиты происходил из старого патрицианского рода. Его предки были консулами еще во времена первых цезарей, о чем он не без гордости сообщил Дидию. Антемий, между прочим, посетовал на засилье варваров в свите божественного Льва и нашел сочувственное понимание у гостя. Правда, не совсем понятно было в этой связи, почему высокородный Антемий встал на сторону чужаков в споре последних с божественным Львом. Но, похоже, на это у него имелись причины личного порядка, о которых деликатный Дидий расспрашивать не стал. Посол божественного Авита то и дело бросал украдкой взгляды на гобелен, за которым была укрыта дверь в потайные покои, уже однажды виденные им при сходных обстоятельствах. Правда, в тот раз Дидий встречался с мужчиной, ныне же ему предстояло свидание с женщиной. Однако к его немалому удивлению из-за гобелена выскользнул мальчик лет десяти, светловолосый и голубоглазый, не похожий внешне ни на Антемия, ни на его смуглых сыновей.

— Это Тудор, сын рекса остготов Тудомира, — пояснил хозяин удивленному гостю. — Отец прислал его к божественному Льву, дабы свет истинной веры снизошел на отрока как можно раньше.

Дидий догадался, что перед ним заложник. И в Риме, и в Константинополе этот обычай был распространен с давних времен. Сыновья вождей отсылались к императору в знак верности заключенному договору и воспитывались в соответствии с римскими обычаями. Впрочем, подобное воспитание далеко не всегда гарантировало в будущем лояльность к империи. Взять хотя бы того же Аттилу, «отблагодарившего» и Константинополь, и Рим за оказанное ему гостеприимство.

— Сиятельная Верина взяла на себя заботу о мальчике, думаю, общение с ней пойдет ему только на пользу.

— Она здесь? — понизил голос до шепота Дидий.

— Да, — кивнул Антемий. — Тудор проводит тебя к ней.

Сиятельная Верина давно уже перешагнула тридцатилетний рубеж, однако ее красота с годами не поблекла. Дидий видел эту женщину пять лет назад, во время своего первого приезда в Константинополь, и пришел к выводу, что минувшие годы не оставили разрушительных следов ни на фигуре, ни на ее холеном лице. Императрица полулежала на софе, облокотившись на руку, и с интересом разглядывала тучного мужчину, явившегося к ней на свидание. Под взглядом ее больших карих глаз Дидий слегка смутился.

— Садись, комит, — спокойно произнесла Верина. — Я рада видеть римского патрикия у себя в гостях.

Дидий мучительно пытался выдавить из себя если не комплимент, то хотя бы приветствие, но сумел только поклониться. После чего неловко пристроился у стола, на котором горели свечи. Тишину, воцарившуюся в комнате, нарушили осторожные шаги Тудора, который присел на софу, рядом с Вериной, и уставился на Дидия круглыми, как у совенка, глазами.

— Милый мальчик, — улыбнулась императрица и притянула Тудора к себе. Будь ребенок постарше, этот вольный жест, возможно, покоробил бы Дидия, но в данном случае его вполне можно было считать материнским. — Он пока не понимает латыни, комит, так что можешь говорить спокойно.

Дидий никогда не отличался красноречием, тем более в обществе благородных матрон, но присутствие Тудора его приободрило. Мальчик был оставлен Вериной, судя по всему, просто для приличия, дабы избежать объяснений наедине. Таким образом, за комитом финансов великодушно оставляли статус мужчины, способного если и не соблазнить, то хотя бы смутить женщину.

— Светлейший Феофилакт рассказал мне о твоих заботах, сиятельная Верина, — неуверенно начал Дидий. — Но я не совсем уяснил, чем же я могу способствовать их разрешению.

— Мой брат, дукс Василиск, один из самых опытных полководцев Византии, — спокойно произнесла Верина. — И если ты, высокородный Дидий, назовешь именно его имя, то твой голос будет услышан божественным Львом.

— Я с удовольствием помог бы твоему брату, благородная матрона, если бы речь шла только о моих интересах, но за моей спиной Великий Рим и божественный Авит. И я прислан сюда, чтобы блюсти их интересы.

Разговор вступил в область торга, и комит финансов сразу же почувствовал себя уверенней. На Верину он старался не смотреть, дабы не утерять случайно нить разговора и не натворить глупостей, чреватых опалой. Конечно, божественный Авит не вечен, но Великий Рим пока стоит и не собирается уступать первенство городу Константина.

— Речь идет о Карфагене? — нахмурилась Верина.

— И об Илирике, — неожиданно даже для себя вымолвил Дидий.

— А не слишком ли высокая цена? — строго глянула на гостя императрица.

— Божественному Авиту пришлось уступить Илирик в сходной ситуации, благородная матрона. И он сделал это, не дрогнув ни ликом, ни душой.

— Я предлагаю ему Карфаген! Разве этого мало, высокородный Дидий?

— Карфаген еще надо взять, — упрямо стоял на своем посол. — Вандалы Янрекса так просто его не отдадут.

— Но если Карфаген не будет взят, то наш с тобой торг, комит, окажется беспредметным. Надеюсь, ты отдаешь себе в этом отчет?

— Мне нужны гарантии, — вздохнул Дидий.

— Чьи гарантии?

— Лучше всего — твои. Дай мне слово, что дукс Василиск без споров передаст Карфаген римлянам. И было бы совсем хорошо, если бы твое слово было зафиксировано на пергаменте, сиятельная Верина.

— Ты отдаешь себя отчет, Дидий, что будет со мной, если этот пергамент попадет в руки божественного Льва?

— Отдаю, матрона. И, в утешение тебе, я готов отказаться от притязаний на Илирик.

— Хорошо, — холодно бросила Верина. — Ты получишь мое слово, как только дукс Василиск будет поставлен божественным Львом во главе византийского флота. И пусть нам всем сопутствует удача.

— Да поможет нам Бог, — солидаризировался с императрицей довольный Дидий.

Сиятельный Василиск сильно удивил комитов своей свиты: вместо того чтобы штурмовать практически беззащитный Карфаген, он занял один из портов на побережье Африки под названием Малый Лептис и принялся ждать у моря погоды. Высокородный Илл, грубый солдафон из исаврийцев, особенно докучал магистру пехоты своими советами. Он почему-то решил, что сиятельный Василиск, один из самых блистательных стратегов Византии, а значит, и всей ойкумены, нуждается в поучениях со стороны полуграмотного горца. Кто вообще сказал, что Карфаген беззащитен? Да он буквально набит вандалами, которые готовы сражаться за каждую улицу и каждый дом. И пока сиятельный Василиск будет терять своих людей под стенами неприступного города, рекс вандалов Ян ударит византийцам в тыл и похоронит тем самым надежды на возрождение великой империи. Божественный Лев собрал и обучил пятьдесят легионов вовсе не для того, чтобы они сгинули в Африке без всякой пользы для Византии. Что же касается сиятельного Василиска, то он не поддастся ни на уговоры, ни на провокации, ибо очень хорошо понимает меру своей ответственности перед императором. Византийский флот двинется к Карфагену не раньше, чем соединится с флотом божественного Майорина, уже отплывшего из Картахены навстречу победе. Посланец Майорина, трибун Иовий, с большим трудом пробравшийся через вандальские заслоны в порт Малый Лептис, только укрепил Василиска в мысли о правильности избранной им выжидательной тактики. Магистр собрал в курии города всех своих комитов, дабы представить им человека, привезшего византийцам радостную весть. Сам Василиск уже получил от трибуна исчерпывающие ответы на все свои вопросы, а потому не мешал чинам своей свиты пытать посланца Майорина.

— Римский флот насчитывает около трехсот боевых и вспомогательных судов, — охотно поведал встревоженным византийцам Иовий. — Этого вполне достаточно, чтобы перебросить к берегам Африки сорок тысяч легионеров.

— И когда они прибудут в Малый Лептис? — спросил настырный комит Илл.

— Если ветер окажется попутным, то через три дня. Если же погода не будет благоприятствовать божественному Майорину, то через неделю.

— Но в здешнем порту не хватит места для такого количества галер, — заметил комит Иоанн.

— Римляне не будут высаживаться на берег, — вмешался в разговор Василиск. — Мы выйдем Майорину навстречу, как только его флот замаячит на горизонте.

— А где сейчас вандальский флот? — спросил ректор Пергамий, получивший от божественного Льва назначение в Нумидию, еще не очищенную от варваров.

— По моим сведениям, вандалы Янрекса сейчас бесчинствуют на острове Сардиния, — пояснил Иовий. — Они не сумеют опередить римский флот.

Высокородный Пергамий, дородный мужчина лет тридцати пяти, одобрял поведение сиятельного Василиска. В конце концов, почему византийцы должны лить кровь за римский интерес?

— Империя-то у нас одна, — не слишком уверенно возразил патрикию комит Иоанн.

— Империя одна, а императоры разные, — отрезал ректор.

— Но ведь Карфаген в любом случае отходит к божественному Льву, так почему бы не захватить его именно сейчас, до прихода римлян, чтобы избежать в будущем ненужных споров.

Высокородный Илл, не в обиду ему будет сказано, твердит об этом городе вот уже вторую неделю, словно Карфаген, в случае своего скорого падения, станет его собственностью. И в этой его настойчивости многие византийские мужи, а в их числе и высокородный Пергамий, стали подозревать тайный умысел. Уж не хочет ли исавриец погубить византийские легионы и тем самым уронить авторитет сиятельного Василиска в глазах императора? У многих чиновников свиты, собравшихся ныне в курии захудалого африканского городка, еще свежи были в памяти споры о полководце, которому предстояло возглавить этот беспримерный поход. По слухам, божественный Лев склонялся к кандидатуре комита Зинона, но против его назначения решительно возражал сиятельный Аспар. Имя Василиска первым произнес посланец божественного Авита. Конечно, патрикий Дидий не велика птица в константинопольском раскладе, но все же повесомее будет, чем исаврийский выскочка, славный разве что своими пьяными загулами в компании высокопоставленных лиц.

— Это ты на божественного Льва намекаешь, ректор? — впился в лицо Пергамия огромными глазищами высокородный Илл.

— С чего ты взял? — возмутился патрикий, который, к слову, терпеть не мог не только исаврийцев, но и франков. По мнению высокородного Пергамия, которое он не собирался скрывать, если империя и способна возродиться, то только усилиями природных ромеев, таких как божественный Майорин и сиятельный Василиск.

— Ты, видимо, забыл, ректор, что матерью Василиска является сестра франка Аспара, — ехидно заметил Иоанн.

— А какое мне дело до его матери! — возмутился Пергамий. — Магистр — сын патрикия, верой и правдой служившего империи. Его предки входили в свиту Константина Великого еще в то время, когда ромеи владели всем миром.

Высокородный Иоанн, человек насмешливый и далеко не глупый, вскользь заметил, что заслуги предков отнюдь не являются мерилом наших достоинств. И хотя говорил комит вроде бы о себе, но взоры всех участников устремились на Василиска, сидевшего во главе стола. Собственно, этот торжественный обед в здании курии магистр дал просто от скуки, однако многие почему-то решили, что он заранее празднует победу, а потому без зазрения совести злословили на его счет. Положим, сиятельный Василиск не обладал выдающимся умом и полководческим талантом, за почти пятнадцатилетний срок службы он не одержал ни одной сколько-нибудь значительной победы. Зато о внешности и манерах брата императрицы Верины никто еще худого слова не сказал. Магистр удался и ростом, и лицом, разве что пополнел за последние годы, но это не тот недостаток, за который следует клеймить истинного патрикия.

— По части полноты нам с тобой, конечно, не тягаться, высокородный Пергамий, — словно бы мимоходом заметил зловредный Илл, — но позволь уж нам самим оценить полководческий дар сиятельного Василиска.

— У тебя будет возможность отличиться, комит, — не остался в долгу ректор. — И мы наконец увидим воочию исаврийскую доблесть, о которой столько говорят в питейных заведениях Константинополя.

Слова Пергамия вызвали смех среди присутствующих. Особенно усердствовал юный Ромул, сын патрикия Антемия и брат любовника императрицы Маркиана. Его чрезмерное усердие не понравилось горячему исаврийцу. Высокородный Илл едва не бросился с кулаками на Ромула, но был остановлен Иоанном. Ссора привлекла внимание сиятельного Василиска, который счел нужным положить конец затянувшейся пирушке и первым поднялся из-за стола.

— За Константинополь и Рим, — произнес он последний тост. — За возрождение великой империи, патрикии. За нашу победу.

Сиятельный Василиск слишком много выпил минувшим вечером, а потому и пробуждение его было нерадостным. От головной боли он избавился с помощью содержимого серебряного кубка, поднесенного услужливым рабом, а вот заботы продолжали терзать его сердце. Магистр был хоть и честолюбив от природы, но все-таки не до такой степени, чтобы подвергать свою жизнь опасности, а тело ежедневным испытанием. Переход из Константинополя к африканским берегам отнял у него немало душевных и физических сил. Василиск не любил и боялся моря, а потому с удовольствием вцепился в клочок суши, обретенный после долгого плавания по зыбким волнам. Конечно, Малый Лептис был не тем городом, захват которого сулил славу. Но и взятие Карфагена принесло бы Василиску массу новых хлопот. Этот город был обещан Вериной божественному Авиту, и магистру не хотелось подводить сестру. Пусть Карфаген берет Майорин, а Василиск в этом случае может сослаться на коварство римлян, не желающих соблюдать договоры. Вряд ли у божественного Льва возникнет в этом случае повод обвинять полководца, вернувшего империи африканские провинции, в нерасторопности, а тем более в предательстве. После столь громкой победы Василиск, опираясь на плечи северных варваров, сможет продиктовать свои условия хитроумному Льву, слишком быстро забывшему, кому он обязан своим возвышением. А ведь Лев был поднят из низов сиятельным Аспаром, и последнему с огромным трудом удалось уговорить патриарха и высших иерархов освятить именем церкви этот беспримерный в истории империи шаг. Все прошлые императоры, за исключением проныры Маркиана, принадлежали к сословию патрикиев. Василиск с самого начала считал возведение Льва в императорский сан ошибкой. В конце концов, у Аспара под рукой был истинный патрикий из рода Флавиев, кои уже на протяжении более ста лет управляли империей. К сожалению, гордый франк поддался на уговоры Верины, воображавшей, что сумеет приручить мужа и править из-за его спины. Однако Лев оказался не так прост, как это казалось многим, он сумел поладить с знатными константинопольскими мужами, а главное, нашел в лице исаврийцев силу, способную обуздать франков. И только тогда Аспар и Верина вспомнили о сиятельном Василиске, коего прежде не брали в расчет. Что ж, Василиск поможет дяде и сестре удержаться на плаву, но только в том случае, если они исправят ошибку, допущенную шесть лет тому назад.

Весть о приближении римского флота принес Василиску комит Иоанн. Галеры Майорина были замечены дозорными с маяка, расположенного на дальнем утесе, и они поспешили уведомить об этом магистра.

— В гавань римляне входить не будут, — сказал Василиск, поднимаясь из-за стола. — Мы соединимся с ними в море.

— Ветер неблагоприятный, — попробовал возразить Иоанн. — Нам не удастся воспользоваться парусами.

— Пойдем на веслах. Мы должны высадиться у Карфагена раньше, чем Янрекс вернется из Сардинии.

Суматоха, поднявшаяся в тихом городишке, едва не повергла его жителей в панику. Но как только куриалы узнали, чем она вызвана, так сразу же бросились помогать легионерам. Византийцы уже полмесяца объедали жителей Малого Лептиса и окрестностей, и те были безмерно рады, что избавляются наконец от беспокойных постояльцев. Сиятельный Василиск лично наблюдал, как грузятся на суда его легионы. Гордость переполняла магистра. Византийская мощь, закованная в доспехи, готова была явить себя не только вандалам, но и всей ойкумене в прежнем блеске и величии. Сам магистр покинул Малый Лептис последним, решительно шагнув по шатающимся мосткам на быстроходную галеру. Ректор Пергамий был среди тех избранных, которые сопровождали сиятельного Василиска на пути к славе. К сожалению, ветер дул с моря, и это создавало для маневрирующих в гавани судов дополнительные трудности. Однако кормчему Феодосию удалось без труда провести галеру магистра к выходу из гавани, и сиятельный Василиск лично поблагодарил его за проявленную расторопность.

— А вот и римляне, — ткнул пальцем в горизонт ректор Пергамий.

Римский флот шел под парусами, используя попутный ветер. Точное количество судов подсчитать из-за тумана и поднявшейся волны было затруднительно, но все сошлись во мнении, что этот флот не уступит византийскому ни численностью, ни мощью. Надо отдать должное божественному Майорину, построившему за короткий срок такое количество первоклассных судов и вернувшему Риму утраченное господство во Внутреннем море.

— Пора бы уже им менять курс, — забеспокоился кормчий Феодосий. — Они врежутся в нас раньше, чем мы успеем выйти из гавани.

— Отверни ты, — равнодушно бросил ему Василиск.

— Я-то отверну, — вздохнул Феодосий, — но что будет с галерами, которые находятся за нашей спиной.

Пергамий обернулся. Гавань Малого Лептиса была достаточной, чтобы вместить, хоть и не без проблем, византийский флот, но для римского флота там места не было. Галеры так густо покрыли все пространство от пристани до узкой горловины, что не видно было воды.

— Странно, — услышал вдруг Пергамий голос Василиска, — зачем им потребовался огонь на борту.

Удивление магистра было более чем оправданным. Деревянные суда, случается, горят как солома, и тут им даже близость воды не подмога. А римляне зачем-то развели костры на своих судах, словно пытались обогреться в теплое летнее утро. Пергамий с изумлением смотрел, как люди прыгают с парусников, продолжающих свой бег по крутым волнам. Ветер еще более усилился, а с ним вместе усиливался и огонь, бушующий на римских судах.

— Сворачивай, — в ужасе взвизгнул Василиск. — Нас атакуют.

Галере магистра, благодаря искусству кормчего Феодосия, удалось избежать столкновения с пылающими судами. Зато остальным повезло значительно меньше. Теснота помешала византийцам сманеврировать, и охваченные огнем парусники стали один за другим врезаться в галеры. Зрелище было ужасным. Охваченные паникой византийцы прыгали за борт, чтобы спастись от огня, но тяжелые доспехи тянули их на дно, не давая возможности доплыть до такого близкого берега. До сих пор Пергамий даже не подозревал, что вода может гореть. Но она горела вместе с чужими парусниками и галерами гибнущего византийского флота. Казалось, что в этом аду не уцелеет никто. Однако до полусотни судов все-таки сумели вырваться из пасти огнедышащего дракона на чистую воду.

— Это не римляне, это вандалы! — воскликнул потрясенный Василиск и вскинул вверх руку, призывая на подмогу небеса. Увы, небеса не услышали мольбы гибнущих людей. Остатки флота, еще недавно казавшегося непобедимым, были атакованы со всех сторон вандальскими судами. Абордажные крючья вцепились в борта, и победный клич варваров полетел над опавшими волнами. Византийцы защищались отчаянно, с упорством обреченных. Пергамий с ужасом наблюдал, как рушатся мачты и падают через борт окровавленные тела, и ждал скорой смерти. К счастью для несостоявшегося ректора, галера магистра, ведомая опытным кормчим, сумела выскользнуть из объятий настырных вандалов. Помог ей и ветер, вдруг поменявший направление, что позволило Феодосию поднять парус. Вопли гибнущих легионеров затихали вдали. Пергамий облегченно вздохнул и тут же испуганно скосил глаза на стывшего рядом магистра. Сиятельный Василиск выглядел спокойным, словно это не он только что потерпел поражение от извечных врагов империи. Казалось, что магистр так до конца и не осознал весь ужас создавшегося положения и до сих пор не понял, чем обернется для империи торжество рекса Яна, сумевшего одолеть всех своих врагов.

— А где же Майорин? — обернулся вдруг к чиновникам свиты Василиск. — И что стало с римским флотом?

— Похоже, у империи флота больше нет, ни римского, ни византийского, — сухо ответил ему Пергамий. — Знать бы еще, что стало с самим Римом и где теперь его слава.


Глава 9 Либий север

Смерть Майорина потрясла Рим. По городу ходили упорные слухи, что соправителя божественного Авита отравили. Тело Майорина, привезенное в Вечный Город комитом Модестом, еще лежало непогребенным, а император уже принялся чинить суд и расправу. И первой жертвой его гнева как раз и стал несчастный Модест, в одно мгновение лишившийся чина, прав и состояния. Расторопный корректор Арапсий в два счета доказал, что бывший комит свиты если не предатель, то очень большой дурак. Ибо только дурак мог увести из Испании боеспособные римские легионы, оставив по сути беззащитными и Картахену, и флот. Чем не замедлили воспользоваться варвары. Город был разграблен, а суда сожжены. Римская казна понесла такие убытки, о которых комит финансов Дидий, недавно вернувшийся из Константинополя, не мог говорить без содрогания. Правда, он заверил божественного Авита, что византийский флот может и в одиночку справиться с вандалами, и в доказательство своей изворотливости преподнес императору пергамент, подписанный изящной ручкой сиятельной Верины. Старания Дидия были отмечены Авитом, хотя никакой практической пользы Риму не принесли. Увы, в силу трагически сложившихся обстоятельств римляне ничем не могли помочь Константинополю в предстоящей войне, а следовательно, чрезмерные требования с их стороны прозвучали бы просто нелепо. Зато этот пергамент можно было использовать для шантажа в случае триумфального возвращения в Константинополь сиятельного Василиска.

— Так что тебе рассказал Модест? — резко обернулся Авит к Арапсию, стоящему у окна. Императору уже перевалило за семьдесят. Возраст почтенный, с какой стороны ни посмотри. Но он по-прежнему был худ, подтянут и стремителен в движениях. Если бы не глубокие морщины на лице, никто не дал бы этому энергичному человеку более пятидесяти лет.

— Бывший комит клянется, что действовал он не по собственному почину, а по совету Викентия, легата, посланного епископом Львом в Испанию и далее в Вандалию для возрождения истинной веры в краях, подвергшихся языческому нашествию. Якобы отравитель Первика был допущен к императору Майорину по записке, написанной рукой Викентия. Правда, сам легат утверждал, что он записки не писал. Более того, он намекнул Модесту, что организатором убийства божественного Майорина является не кто иной, как комит агентов Орест.

Дидий, присутствовавший при этом разговоре, испуганно охнул и тут же прикрыл рот ладошкой под строгим взглядом императора.

— А ты что думаешь по этому поводу, Арапсий? — спросил Авит у расторопного чиновника.

— Мне эта версия не кажется правдоподобной, учитывая последствия той чудовищной глупости, которую совершил Модест. Мы знаем, кто воспользовался ситуацией, взял Картахену и сжег римский флот. Думаю, Первика был подослан к божественному Майорину Ратмиром. Это дукс в союзе с рексами вандалов и франков разгромил сначала готов Тудора, а потом овладел Картахеной.

— А Викентий?

— Легат предатель, в этом у меня нет никаких сомнений.

— А Орест?

— Никаких доказательств вины комита агентов у меня нет, — развел руками корректор.

— Зато у меня есть, — криво усмехнулся Авит и бросил при этом мрачный взгляд на Дидия. — Это заговор, Арапсий, и я не успокоюсь до тех пор, пока не выведу всех его участников на чистую воду.

Из императорского дворца встревоженный Дидий отправился к префекту Афранию. Комит финансов слишком долго отсутствовал в Риме, чтобы судить о событиях минувших, а главное, о тех, которым еще предстояло свершиться волею императора Авита, потрясенного смертью своего зятя и соправителя. Сиятельный Афраний нежился в бассейне с теплой водой с таким видом, словно впереди у него была целая вечность. Дидий же полагал, что вопрос жизни и смерти может решиться в ближайшие несколько дней. О чем он и заявил с порога старому приятелю. Взволнованный вид комита финансов произвел на префекта некоторое впечатление, и он соизволил наконец выбраться из бассейна. Пока рабы растирали белоснежным полотном худое тело Афрания, Дидий буквально места себе не находил. Волнение сыграло с комитом злую шутку, он случайно наступил в след, оставленный на мраморном полу мокрой ступней префекта, поскользнулся и рухнул в бассейн, подняв тучу брызг. Все произошло столь быстро и неожиданно, что Дидий едва не захлебнулся в воде, и только расторопность рабов спасла его от верной смерти. Комита финансов с огромным трудом извлекли из бассейна и разложили на скамье рядом с задыхающимся от смеха Афранием.

— Как видишь, вопрос жизни и смерти порой решается без участия императоров, — сказал, отсмеявшись, префект Рима.

Дидий, потрясенный близостью нечаянной гибели, только мычал в ответ. В себя он окончательно пришел только за столом, куда его отнесли на руках слуги сиятельного Афрания. Осушив кубок, наполненный живительной влагой, комит финансов обрел наконец утерянную способность связной речи.

— Падре Викентий сговорился с дуксом Ратмиром — это они отравили божественного Майорина.

— А я слышал, что соправитель Авита умер от несварения желудка, — усмехнулся Афраний. — Между нами, я бы этому нисколько не удивился. Майорин всегда славился неразборчивостью в пище. А его пристрастие к устрицам вообще превосходило все разумные пределы. Случайность играет в нашей жизни куда большую роль, чем это принято считать, Дидий. К сожалению, люди склонны искать преступление там, где его не было. Если бы ты сегодня утонул в моем бассейне, завтра весь Рим заговорил бы о чудовище по имени Афраний. Шутка сказать, префект задушил, а потом утопил своего самого близкого друга!

— Сожженный римский флот — это тоже случайность? — ехидно спросил Дидий.

— Это закономерность, друг мой, — вздохнул Афраний. — Когда выскочки мнят себя великими императорами и грезят о завоевании мира, то дело обычно заканчивается конфузом. У рекса Яна в городе было достаточно соглядатаев, и он просто воспользовался удобным моментом, чтобы посчитаться с римлянами. Ты мне лучше скажи, Дидий, с чего это божественному Льву пришло в голову назначить глупца Василиска командующим византийским флотом? Неужели в Константинополе не нашлось более даровитого полководца? Это что, случайность или еще одна закономерность?

Смущенный Дидий вынужден был рассказать старому другу о своей роли во всей этой неприглядной истории. Впрочем, комит финансов не сомневался, что действовал в интересах Рима и не его вина, что божественному Авиту не удастся воспользоваться плодами одержанной им дипломатической победы.

— Император знает о твоих стараниях?

— Ты имеешь в виду божественного Льва?

— Я имею в виду Авита.

— Разумеется, я рассказал ему об этом и даже вручил пергамент, написанный Вериной.

— Ты совершил ошибку, Дидий, — вздохнул Афраний. — Тебе следовало посоветоваться со мной.

— Но почему?!

— Сегодня я виделся с купцом, только что приплывшим из Карфагена. Он утверждает, что Янрекс разгромил и сжег византийский флот в гавани Малого Лептиса. Едва ли с десяток галер сумели вырваться из огненного кольца. Пятьдесят тысяч легионеров божественного Льва пошли на корм рыбам. Такого поражения империя еще не знала со времен битвы при Каннах.

— Но этого не может быть! — воскликнул потрясенный Дидий.

— Увы, — развел руками Афраний. — В этом крахе есть доля твоей вины, патрикий. Василиск мог взять Карфаген, но вынужден был следовать договору, заключенному Вериной. Его медлительность и стала причиной чудовищного поражения, которое того и гляди закончится гибелью империи.

Дидий был потрясен до такой степени, что во второй раз за сегодняшний день потерял дар речи. Впечатлительный комит уже видел веревку на собственной шее и про себя пожалел, что не утонул в бассейне сиятельного Афрания, что избавило бы его от грядущих мучений и бед. Как только до божественного Авита дойдет весть о поражении византийского флота, он тут же кинется искать виноватых. И первым в ряду людей, идущих на заклание, непременно окажется Дидий.

— Тебе действительно не позавидуешь, комит, — кивнул Афраний, без труда разгадавший ход мыслей гостя. — Впрочем, одним тобой дело не ограничится. Дурак Модест тоже вряд ли устроит божественного Авита в роли жертвенного агнца. Императору нужно оправдаться перед обывателями Рима и сенаторами за оглушительное поражение и впустую потраченные деньги, одновременно нагнав страх и на тех, и на других. А сделать это он сможет, только раскрыв полномасштабный заговор с участием видных чиновников своей свиты и знатных мужей. Недаром же он получил расследование обстоятельств смерти Майорина корректору Арапсию. Этот негодяй быстро состряпает ему нужные доказательства и представит список виновных. А возглавит этот список, скорее всего, высокородный Орест, да и мы с тобой, Дидий, окажемся там далеко не на последних местах. Слухи о поражении империи в войне с вандалами утонут в крови лучших мужей Рима. И вот тогда обезглавленный Вечный Город окончательно падет на радость своим врагам. Ибо Рим держится на патрикиях, а императоры приходят и уходят. Сегодня божественным называют Авита, а завтра, глядишь, и вовсе Либия Севера.

— Но ведь мальчишке едва перевалило за двадцать! — запротестовал потрясенный грядущими переменами Дидий.

— Другого претендента на божественное величие у нас под рукой пока нет, — пожал плечами Афраний. — Или ты, Дидий, предпочтешь умереть от руки палача?

— С какой же стати, — содрогнулся комит. — Просто я предпочел бы увидеть во главе империи более зрелого мужа.

— Комита Ореста, например, или дукса Ратмира? — насмешливо спросил Афраний.

— Но почему же именно их?

— А потому что только эти двое обладают реальной силой. Конечно, Сенат мог бы объявить императором Ореста, но это наверняка обернется новым нашествием варваров во главе с дуксом Ратмиром. Нет, Дидий, сегодня Либий Север самый подходящий кандидат. За него горой стоят легионеры, обиженные на Авита за арест комита Модеста. Либию симпатизируют сенаторы, которых вот уже который месяц склоняет к измене Скрибоний. К тому же никто в Риме не сомневается, что матрона Климентина родила своего сына от божественного Валентиниана. Кстати, ты сохранил картину, где Цезарь с лицом Валентиниана в пух и прах разносит ополчение галлов?

— Кажется, да.

— Сегодня вечером мы вручим эту картину Либию Северу в качестве божественного знака.

— А почему не завтра? — удивился Дидий.

— Потому что до завтра мы, скорее всего, не доживем. Авит не настолько глуп, чтобы тянуть с развязкой. Если мы сегодня уцелеем, Дидий, то впереди нас ждет долгая и счастливая жизнь.

— Под пятой варвара Ратмира, — горько усмехнулся комит финансов. — Именно он будет править из-за спины молодого императора.

— Так ведь у нас с тобой под рукой будет Орест, патрикий, уж он-то никогда не смирится с всевластием сына Пульхерии.

— Орест ничем не лучше Ратмира, — покачал головой Дидий.

— Вот пусть и собачатся друг с другом до скончания своих дней. Нам-то с тобой какой от этого убыток.

Душой заговора против божественного Авита был пучеглазый сенатор Скрибоний. Это он влил в уши благородной Климентине яд властолюбия. А уж потом матрона развернулась во всю ширь своей порочной души. Магистр двора Эмилий был втянут в заговор помимо своей воли. Обмирая от страха, он вынужден был присутствовать на мрачных сходках очумевших сенаторов, решивших бросить вызов божественному Авиту. Пока Либий Север находился в Испании, дело у заговорщиков продвигалось ни шатко ни валко. Сенаторов одолевали сомнения по поводу своевременности заговора. Наверняка все так бы и закончилось пустой болтовней, если бы не смерть Майорина и возвращение Либия Севера. Тут уж даже самым нерешительным из патрикиев стало ясно, что время пустых разговоров прошло и наступила пора действий. Эмилию предстояло сделать выбор: либо донести о заговорщиках Авиту, либо погибнуть вместе с пасынками и их беспутной матерью. У магистра двора не было никаких сомнений в том, что хитрый и умный император возьмет верх в борьбе с юнцами и выжившим из ума сенатором Скрибонием, тем не менее он медлил с доносом, приближая тем самым свою неизбежную гибель. Если бы речь шла о Скрибонии и его друзьях-сенаторах, то Эмилий выдал бы их, не задумываясь. Ибо эти люди решили устроить свой глупый заговор в то самое время, года империя напрягала в борьбе с варварами все свои силы. А вот пасынков ему было жаль. Особенно юного Марка, с которым он неожиданно для себя подружился. Ни для кого не было секретом, что Марк сын дукса Ратмира. И если у стороннего наблюдателя и могли возникнуть сомнения по поводу внешнего сходства, то эти сомнения тут же рассеивались, стоило им присмотреться к младшему сыну матроны Климентины попристальней. Это был рослый, широкоплечий малый с голубыми глазами и вечной добродушной улыбкой на лице. Марк едва достиг двадцатилетнего возраста, но количество покоренных им женских сердец уже давно перевалило за сотню. О его похождениях в римских притонах складывались легенды. Римские головорезы, прежде безраздельно хозяйничавшие на городском дне, трепетали при одном упоминании его имени. Но при всем при этом Марк был очень вежливым в обхождении молодым человеком, к тому же хорошо образованным. Беседовать с ним было одно удовольствие, что, между прочим, не раз отмечал сам божественный Авит, почему-то благоволивший к сыну матроны Климентины. Любой другой на месте Марка наверняка воспользовался бы расположением императора, но этот молодой человек проявлял редкостное равнодушие к почестям и карьере. Он ни разу ни о чем не попросил императора, чем поверг того в изумление. Марк отверг звание комита, которое предложил ему Авит, заявив, что не числит за собой никаких заслуг перед империей, а потому будет ходить в трибунах до тех пор, пока не проявит себя на поле брани. К отчиму он относился дружески и, будучи человеком богатым, охотно ссужал его деньгами, не слишком при этом заботясь об их возврате. Разумеется, Эмилий, весьма щепетильный в вопросах чести, долги пасынку отдавал, отчего их взаимная симпатия только возрастала. Была еще одна причина, налагавшая на уста магистра двора печать молчания: Эмилий влюбился и не в кого-нибудь, а в свою жену матрону Климентину. Эта запоздалая страсть стареющего мужчины к немолодой уже женщине прокралась в сердце Эмилия незаметно, но поселилась там, похоже, навсегда. Климентина поначалу удивилась претензии мужа на ее тело, но потом сочла ее обоснованной и теперь охотно делила с ним ложе. А патрикий, переселившийся во дворец жены, все больше подпадал под влияние властной матроны и с течением времени становился послушной игрушкой в ее руках.

Появление в доме Климентины префекта Рима Афрания и комита Дидия повергло Эмилия в шок. До сих пор он считал этих людей самыми преданными сторонниками божественного Авита. Император не просто благоволил к Афранию и Дидию, он буквально осыпал их милостями. Впрочем, сам Эмилий тоже не мог пожаловаться на неблагодарность императора, и тем не менее он сидел сейчас за столом среди заговорщиков и тупо слушал пламенные речи обезумевшего Скрибония. Сенатор считал Авита единственным виновником нового оглушительного поражения империи. Конечно, божественный Лев тоже наделал много ошибок, но византийцы хотя бы доплыли до Африки, в отличие от римского флота, позорно сгинувшего в картахенской гавани.

— Мы не можем далее спокойно наблюдать, как впадающий в маразм старец губит Рим, уничтожая лучших его сынов, подобных комиту Модесту, на радость нашим злейшим врагам.

Положим, высокородный Модест менее всего, по мнению Эмилия, соответствовал образу безупречного римского патрикия, но в данном случае выбирать не приходилось. Никаких иных жертв божественного Авита никто из заговорщиков назвать не смог. Но это вовсе не означало, что таких жертв не будет впредь. На это обстоятельство и напирал Скрибоний, потрясая кулаками. Его призывы произвели известное впечатление на потенциальных мятежников, собравшихся за пиршественным столом. Но самый убедительный аргумент в пользу немедленного выступления привел префект Афраний:

— Если мы не устраним Авита сегодня, то завтра это сделает Ратмир. Именно дуксу, а не нам будущий император будет обязан своим возвышением. Мы должны опередить Ратмира и назвать имя будущего властителя Рима этой ночью.

— А кого ты имеешь в виду, префект? — спросил сенатор Аппий, человек нерешительный и склонный к истерикам в самый неподходящий момент.

— Я долго мучился над этим вопросом, патрикии, — тяжело вздохнул Афраний, — но ответ на него мне подсказало небо.

Префект сумел заинтриговать всех, а кое-кто начал проявлять признаки беспокойства. В частности, сенатор Скрибоний бросил на Эмилия вопросительный взгляд, но магистр в ответ лишь развел руками. Афраний мог назвать любое имя, что неизбежно привело бы к спорам и расколу среди заговорщиков. Патрикии, собравшиеся в доме матроны Климентины, с большим напряжением следили за манипуляциями высокородного Дидия, медленно и торжественно срывавшего покровы с большой картины. И когда покровы были наконец удалены, впечатлительный сенатор Аппий ахнул от удивления. Да что там Аппий, все патрикии, включая Эмилия, были потрясены, узрев Либия Севера в императорском облачении. Добро бы это изображение намалевал кто-то из льстецов уже в наши дни, но картина была старой, краски на ней давно потускнели и пошли мелкими трещинами.

— Полотно принадлежало еще моему деду, — зачастил взволнованно Дидий, — оно висело на стене уже много лет, и я не обращал на него внимания. И вдруг сегодня сиятельный Афраний, случайно подойдя к картине, узнал в Цезаре высокородного Либия. Мы были потрясены, патрикии, не скрою, и потому сразу же отправились во дворец благородной Климентины, дабы явить всем вам это чудо.

— Это знамение! — торжественно произнес Скрибоний. — Это знак всем нам, патрикии. Мы не можем далее медлить и сомневаться, ибо само небо указывает нам верный путь.

Более всех был поражен увиденным комит Публий, весьма влиятельный среди легионеров человек, которого Скрибоний привлек к заговору в самый последний момент. Именно он произнес слова, которые все так ждали:

— Да здравствует император Либий Север!

В ответ на это пожелание вдруг распахнулась дверь, и перед изумленными патрикиями предстал человек, чьим живописным изображением все присутствующие только что любовались. Либий был облачен в пурпурную тогу, обут в красные сапоги и являл собой точную копию Цезаря, изображенного на картине. Ни одно истинно римское сердце не смогло бы выдержать подобное зрелище, не дрогнув.

— Да здравствует божественный Либий, — дружно рявкнули патрикии, вскакивая со своих мест.

Атаку легионеров на императорский дворец возглавили комит Публий и трибун Марк. Скрибоний не терял времени даром и сумел привлечь на свою сторону не только сенаторов и чиновников, но и простых солдат. Легионеры были возмущены арестом ни в чем не повинного Модеста и горели желанием вырвать его из рук палачей божественного Авита. Нельзя сказать, что высокородный Модест был уж очень популярен среди легионеров, но в данном случае обида была нанесена всей армии, которую, похоже, решили объявить виновницей всех обрушившихся на империю бед. Кроме того, божественный Авит запоздал с выплатой жалованья людям, проделавшим немалый путь из Испании в Рим. Словом, обстоятельства сложились для заговорщиков как нельзя более удачно, оставалось только воспользоваться ими с большой пользой для себя.

Императорский дворец охранялся гвардейской схолой. Но большинство гвардейцев в эту ночь находились в казармах, ибо божественный Авит не чуял беды. Конечно, он знал об интригах, плетущихся у него под носом. Знал имена заговорщиков, но, видимо, не принимал их всерьез. И был, по-своему, прав, ибо люди, подобные Скрибонию, если способны что-то организовать, то только неприятности на свою голову. Чего не скажешь о префекте Афрании и комите финансов Дидии, именно эти двое, присоединившиеся к заговору в самый последний момент, решили исход противостояния не в пользу Авита. Золото, вовремя вброшенное в солдатские кошельки, до того распалило сердца легионеров, что они в мгновение ока смели жидкий заслон из заспанных гвардейцев. А клич «Да здравствует божественный Либий» зазвучал под сводами императорского дворца раньше, чем император успел продрать глаза. Гвардейцы сумели задержать легионеров на лестнице, ведущей на второй этаж, что позволило Авиту облачиться в тогу, дабы достойно встретить своих врагов. Иллюзий по поводу своей дальнейшей судьбы Авит не питал, смерти он не боялся и испытывал в данную минуту всего лишь досаду на самого себя. Нельзя было медлить и предаваться размышлениям в ситуации, которая требовала быстрых и решительных действий. Следовало еще вчера вывести из города испанские легионы и под благовидным предлогом изолировать молодого Либия Севера. Это позволило бы императору выиграть несколько дней до подхода Ратмира, чьи суда находились приблизительно в ста милях от итальянских берегов. Авит рассчитывал договориться с дуксом и направить его неуемную энергию в сторону Византии. Увы, Авит опоздал, недооценил расторопность врагов и переоценил преданность союзников. Никто из чиновников свиты не пришел на помощь своему императору, даже гвардейцы не проявили особого рвения, и божественный Авит в последний час своей жизни остался в полном одиночестве перед бушующим людским морем. Тем не менее даже в этой обозленной толпе он вдруг увидел глаза, полные сочувствия, и даже опознал человека, которому они принадлежали.

— Тебе нужна моя жизнь, трибун Марк? — насмешливо спросил Авит.

— Твоя жизнь нужна Риму, — спокойно отозвался сын матроны Климентины, предостерегающе поднимая руку. Возбужденная толпа, готовая наброситься на тщедушного старца, глухо зароптала, но остановилась. Божественный Авит медленно прошествовал в свою спальню и знаком предложил Марку следовать за собой. Юный трибун не стал противиться последнему желанию старого императора и плотно закрыл за собой дверь.

— Кто оплатил услуги легионеров?

— Афраний и Дидий, — не стал скрывать Марк.

— Этого следовало ожидать, — криво усмехнулся Авит, а потом решительным движением ладони стер гримасу со своего морщинистого лица.

— Ты можешь выпрыгнуть в окно, — глухо произнес Марк. — Здесь невысоко. Я дам тебе время уйти.

— Почему? — удивился Авит.

— Моя мать, благородная Климентина, не хочет, чтобы твоя кровь пролилась на тогу ее старшего сына Либия.

— Так ведь на пурпуре крови не видно, — покачал головой Авит. — Нет, мальчик, я не побегу. Вот это письмо ты передашь дуксу Ратмиру. Он единственный, кто сможет удержать империю от окончательного развала. Постарайся сохранить свою жизнь, трибун, а о моей не беспокойся, я уже принял яд.

Авит спокойно опустился на ложе, потом откинулся на спину, по его тщедушному телу пробежала судорога. Через мгновение он был уже мертв. Но на его лице навек застыла кривая ухмылка, которую он совсем недавно пытался согнать. Божественный Авит закончил счеты с жизнью, о чем трибун Марк сообщил взволнованным легионером.

— Да здравствует божественный Либий, — громко произнес он, и его крик, подхваченный тысячью глоток, победно полетел над просыпающимся Римом.

Сенат принял именно то решение, которого от него ждали, и провозгласил Либия Севера императором к восторгу патрикиев и черни. Понятно, почему радовались первые, ждавшие от нового властителя Рима чинов и денежных подачек, но почему ликовали римские низы, понять было совершенно невозможно. Тем не менее празднества, захлестнувшие Вечный Город, продолжались несколько дней и обошлись казне в сумму едва ли меньшую, чем флот, бесславно сгинувший в далекой Картахене. Комит финансов Дидий буквально стонал, подсчитывая убытки, зато Афраний сохранял полное спокойствие. Так же как, впрочем, и Орест, пришедший навестить своего старого друга Дидия. Во всяком случае, именно так он назвал комита финансов, едва ступив на порог его дома. Дидий от такого заявления пошел красными пятнами, ибо, во-первых, никогда не искал дружбы с хитроумным комитом агентов и, во-вторых, в нынешней ситуации близость к опальному Оресту ничего хорошего ему не сулила. Флот дукса Ратмира вошел в Тибр через два дня после смерти божественного Авита. Разумеется, никому и в голову не пришло чинить препятствия варенгам и франкам, составлявшим костяк его армии. Варвары спокойно вошли в город и разместились в казармах, уже очищенных от гвардейцев покойного Авита. А высокородный Ратмир в тот же день стал сиятельным и был назначен сразу и префектом Галлии, и магистром пехоты.

— Дайте срок, патрикии, и вы еще не раз помянете добрым словом божественного Авита.

— Можно подумать, высокородный Орест, что ты был преданнейшим сторонником умершего императора, — ухмыльнулся Афраний. — Разве не ты подталкивал нас с Дидием к участию в мятеже?

— Что было, то прошло, — пожал плечами Орест. — Я ничего не имею против нынешнего императора, патрикии, но сиятельный Ратмир мне кажется лишней фигурой в нынешнем раскладе.

— Кто бы спорил, — недружелюбно буркнул Дидий. — Его варвары того и гляди займут все лучшие места в свите божественного Либия и вытеснят на обочину благородных римлян.

— Это будет невосполнимая потеря для империи, — ехидно заметил Орест. — Чего доброго, некому будет с блеском проиграть варварам очередную битву или погубить флот раньше, чем он двинется из родного порта.

— Ты сомневаешься в римской доблести, высокородный Орест? — холодно спросил Афраний.

— Я просто не вижу в Риме человека, способного противостоять Ратмиру, — небрежно бросил сын Литория. — Может, ты, префект, назовешь мне его?

— Мы с Афранием рассчитывали на тебя, Орест, — простодушно признался комит финансов.

— Я польщен твоим доверием, высокородный Дидий, и буду тебе очень обязан, если ты укажешь мне те легионы, которые я смог бы повести за собой.

— Что ты от нас хочешь, Орест? — нахмурился Афраний.

— Мне от вас ничего не нужно, патрикии, это вам нужен человек, способный бросить вызов всесильному временщику.

— У тебя есть такой на примете?

— Я могу предложить тебе, Афраний, сразу троих на выбор, — ослепительно улыбнулся комит агентов. — Это дукс Галлии Эгидий, которого вы преждевременно сбросили со счетов. Это верховный вождь готов Тудор. И наконец, это княжич Сар, самый умный и решительный из троицы. В его ненависти к Ратмиру вы можете не сомневаться, патрикии. Этих людей разделяет кровь княжича Кладовоя, отца Сара.

— Эгидий — это еще куда ни шло, — недовольно поморщился Дидий. — Но какой смысл менять полуварвара на варвара? И чем Тудор и Сар лучше Ратмира?

— Скорее всего, тем, что они не являются римскими патрикиями, а потому не смогут претендовать на императорский титул.

— А Ратмир, по-твоему, сможет? — засмеялся Дидий. — Римские сенаторы скорее удавятся, чем признают божественный статус сына матроны Пульхерии.

— Возможно, — не стал спорить Орест. — Но было бы неплохо, если бы вы, патрикии, посеяли семена сомнения в душе молодого императора по поводу преданности сиятельного Ратмира как лично ему, так и Римской империи. Либий Север, как я успел заметить, человек честолюбивый и вряд ли согласится на роль куклы при всевластном временщике.

— Для этого потребуется время, — задумчиво произнес Афраний.

— А я вас не тороплю, патрикии. Мне еще предстоит договориться с Тудором и Саром о совместных действиях.

— А деньги? — напомнил скуповатый Дидий. — Откуда мы возьмем столько золота, чтобы оплатить дружбу варваров?

— Ни Сар, ни Тудор не нуждаются в твоем золоте, комит, — рассердился Орест. — Зато оба они люто ненавидят Ратмира. Надо только направить их помыслы в нужное нам русло.

Дидий, переживший всего несколько дней назад чудовищное потрясение, когда его жизнь висела буквально на волоске, не был склонен ввязываться в очередную авантюру, о чем он заявил Афранию сразу же, как только за Орестом закрылась дверь. Префект Рима далеко не сразу откликнулся на горячую речь своего старого друга. Он сначала долго разглядывал стол, заставленный яствами, потом стены, увешанные живописными полотнами, затем перевел глаза на украшенный мозаикой пол. Но особенно долго он разглядывал бронзовую голову льва, из которой упругой струей падала в мраморный бассейн вода. Зрелище, конечно, приятное глазу, но все же не настолько, чтобы забыть о хозяине, застывшем в ожидании ответа на свой давно уже заданный вопрос.

— А ведь все это стоит денег, Дидий, — задумчиво произнес Афраний. — Ты уверен, что сумеешь сохранить эту красоту на доходы, получаемые тобой из поместий?

— Какие доходы? — возмутился комит финансов. — Все мои поместья разорены во время нашествия гуннов.

— Вот видишь, Дидий, как важно в наше время быть поближе к императорской казне. А ты можешь все потерять в одночасье из-за происков людишек, готовых в любую минуту занять твое место. Надо шевелиться, комит финансов, иначе придется доживать свой век в нищете.

— Воля твоя, Афраний, но я не верю высокородному Оресту. Ратмир полуварвар по крови, но он вырос в Риме, а сын Литория жил среди варваров так долго, что потерял духовную связь и с империей.

— Можно подумать, что я ему верю, — усмехнулся Афраний. — Мне не нужен ни Ратмир, ни Орест. Рим только выиграет, если они перегрызут друг другу глотки. Но для этого их нужно стравить. Понял, Дидий, в чем теперь наша задача?


Глава 10 Похищение Басины

Рим пережил зиму спокойно. Во всяком случае, ничего примечательного за эти месяцы не случилось. Если, конечно, не брать во внимание похождений трибуна Марка, брата императора, и его нового друга, рекса франков Ладо. Последний на удивление быстро обжился в Риме и сумел завести знакомства едва ли не со всеми знатными мужами Вечного Города. Если бы простодушные патрикии только знали, какую змею они греют на груди, кого привечают в своих дворцах и каким срамом обернется для них гостеприимство в отношении наглого варвара! Этот язычник без устали соблазнял христолюбивых матрон, вводя их в соблазн не только смазливым ликом, но и хорошо подвешенным языком. По городу поползли слухи, что Ладорекс колдун, возможно, даже демон, но, увы, это не только не охладило тягу женщин к варвару, но скорее подхлестнуло их интерес. Слухи и скандалы грязным комом катились по городу, повергая благородных мужей в ярость. Жалобы на бесчинства франка сыпались со всех сторон. Его сравнивали то с ураганом, то с моровой язвой. Христианские пастыри проклинали его с амвонов и призывали своих овечек к благоразумию, но, увы, без большого успеха. Едва ли не каждая римская матрона считала своим долгом если не отдаться заезжему колдуну, то хотя бы испросить его совета. Ибо за франком в Риме утвердилась слава целителя, имевшая под собой некоторую основу. По слухам, он излечил многих матрон от болезней простым наложением рук. Высокородный Дидий, человек холостой и бездетный, только посмеивался, слушая байки о похождениях Ладорекса, но сенатору Аппию было уже не до смеха. Его молодая супруга так усердно лечилась от бесплодия, что забеременела без всяких усилий со стороны мужа. Что само по себе можно было бы считать чудом, если бы участие в зачатии младенца принял бы святой дух, а не волосатый франкский князь.

— Ты мне скажи, Дидий, могут ли волосы язычника излечить христианку от недуга? — вопрошал несчастный Аппий, сидя за столом напротив комита финансов.

— Трудно сказать, — попробовал увильнуть от прямого ответа патрикий. — Его отец, князь Меровой, почитался франками как сын бога. Не исключено, что Ладорекс унаследовал часть его силы. Я слышал, что благородный Меровой лечил не только бесплодие, но и золотуху. А также прочие телесные немощи. К нему приходили за помощью не только язычники, но и христиане. Иные из них почитали его за святого.

— А в чем святость-то? — вскипел Аппий. — В соблазнении чужих жен?

— Я про Меровоя говорю, а не про Ладорекса, — напомнил гостю хозяин.

— Чтоб им обоим пусто было, — в сердцах вымолвил Аппий.

Возможно, сенатор еще долго бы пытал смущенного Дидия, если бы не светлейший Феофилакт, представший внезапно перед изумленным хозяином. Вот уж кого комит финансов не чаял увидеть в Риме, так это почтенного евнуха, секретаря императрицы Верины. И тем не менее это был именно Феофилакт, бледный, растерянный и утомленный долгой дорогой. Не требовалось ни большого ума, ни особой проницательности, чтобы догадаться о причинах, заставивших секретаря императрицы проделать столь долгий путь. Перед Дидием стоял изгой, возможно, даже государственный преступник, словом, человек, лишенный прав и состояния. Разумеется, комит проявил гостеприимство. Он пригласил Феофилакта к столу и лично поднес ему кубок, наполненный до краев отличным аквитанским вином. Нотарий вино выпил, благодарно кивнул и вывалил на голову изумленных римских патрикиев целый ворох константинопольских новостей. Более всего Дидий был потрясен известием о казни своего старого знакомого, сиятельного Аспара, одного из самых богатых и могущественных людей ойкумены. Аспар был казнен вместе с сыновьями и многими видными армейскими чинами по приказу божественного Льва.

— А за что? — ахнул сенатор Аппий.

— За измену, — вздохнул Феофилакт. — И за подготовку заговора с целью свержения императора. Магистр Василиск был взят под стражу сразу же по возвращении из Африки. Дабы спасти свою жизнь, он оговорил не только Аспара, но и многих варварских вождей, служивших империи. Той же ночью исаврийцы комита Зинона окружили дворец Аспара и дома его сторонников. Сопротивление франков было подавлено теми же исаврийцами, истребившими в одночасье более пяти тысяч человек.

— А что стало с Василиском? — спросил Дидий.

— Брата императрицы пощадили, но отправили в Фессалоники замаливать грехи, — пояснил евнух. — Божественный Лев одним махом избавился от людей, способствовавших его возвышению.

Дидий и Аппий переглянулись. А ведь в Риме полагали, что дни божественного Льва сочтены после сокрушительного поражения, которое его флот потерпел в Африке. Но, оказывается, в этом мире есть люди, способные даже горчайшее поражение обернуть в победу.

— В благодарность за помощь, оказанную в борьбе с изменниками, божественный Лев выдал за Зинона свою единственную дочь Ариадну и назначил исаврийца своим наследником.

— А как же императрица Верина?

— Василиск оболгал и ее, заявив императору, что именно по наущению Аспара и Верины он медлил с атакой на Карфаген и тем самым позволил Янрексу собрать силы для решающего удара.

Слова Василиска не были от начала и до конца лживыми, и Дидий знал это лучше других. Тем не менее он решил не огорчать гостя напоминанием о деле столь щекотливом, что оно могло привести на виселицу и без того много пережившего человека. Комит финансов не стал расспрашивать Феофилакта о причинах, заставивших секретаря императрицы срочно покинуть Константинополь. Если божественный Лев пощадил свою жену, то это вовсе не означало, что его доброта распространялась и на людей, к ней приближенных. А нотарий Феофилакт был далеко не последним среди тех, кто усердно копал яму для императора.

— Пример, достойный подражания, — неожиданно произнес Аппий, качая облысевшей головой. — Нельзя вверять варварам судьбу великой империи.

Мысль была хотя и неуместной, но далеко не глупой, а потому ни Феофилакт, ни Дидий не стали возражать обиженному сенатору.

— Я слышал, — продолжал Аппий, — что сиятельный Ратмир готовит поход в Галлию, дабы вернуть Паризий под руку князя Ладо. Думаю, это верное решение. И было бы очень хорошо, если бы он свернул там себе шею.

— Кто он? — полюбопытствовал Дидий. — Ладорекс или Ратмир?

— Оба, — мгновенно отозвался Аппий, чем развеселил не только Дидия, но и Феофилакта.

Сиятельный Афраний вестям из Константинополя не огорчился, чем, кажется, обидел светлейшего Феофилакта, который полагал, что мир если не рухнул, то, во всяком случае, заходил ходуном после его опалы. Однако префект Рима в два счета доказал евнуху, что безвыходных положений не бывает. И что утерянное расположение сильных мира сего можно вернуть, если взяться за дело с умом.

— Божественный Лев сделал то, на что не хватило духа у божественного Авита, — произнес с усмешкой Афраний. — Вот истинный император, способный объединить империю в единое целое и возвратить ее утерянное величие.

— А как же божественный Либий? — насторожился Дидий.

— Либий Север не оправдал наших надежд, — вздохнул Афраний. — Он стал игрушкой в руках варвара Ратмира, что и следовало ожидать.

— Но не может же Великий Рим остаться совсем без императора! — возмутился Дидий. — Ты попал под влияние Ореста, префект, а этот человек способен в одночасье погубить всех нас.

— Орест действительно опасен, — кивнул Афраний, — но именно поэтому я хочу встать под защиту божественного Льва. Думаю, императору хорошо известно, что сиятельный Ратмир ставленник людей, погубивших византийский флот. И пока этот человек жив, Рим и Константинополь не обретут покоя. Я надеюсь с помощью светлейшего Феофилакта найти соправителя, который устроил бы и нас, и Льва.

— Ты задал мне трудную задачу, сиятельный Афраний, — покачал головой евнух. — В Константинополе не так много людей, способных соперничать с сиятельным Ратмиром и высокородным Орестом.

— Но все же они есть? — пристально глянул на Феофилакта префект.

— Дукс Антемий разве что, — неуверенно произнес евнух.

Дидий уже имел возможность пообщаться с высокородным Антемием и составил о нем самое благоприятное мнение. Дукс отличался твердым характером и благонравием. Но власть, как известно, портит людей, и, очень может быть, Рим в лице Антемия получит такую обузу, рядом с которой его нынешний молодой император будет смотреться образцом совершенства. К тому же у нового претендента на императорскую власть имелся еще один крупный недостаток, во всяком случае, в глазах божественного Льва: он состоял в близких отношениях с Вериной, ныне находящейся в опале.

— А в наших глазах этот недостаток выглядит скорее достоинством, — усмехнулся Афраний. — Мы получим не только императора в лице высокородного Антемия, но и союзницу в лице сиятельной Верины. Я очень надеюсь на тебя, светлейший Феофилакт.

— На меня?! — ужаснулся евнух. — Но ведь меня немедленно схватят, стоит мне только вернуться в Константинополь.

— Ты повезешь императору мое письмо, Феофилакт, — спокойно произнес Афраний. — Это предложение слишком выгодное, чтобы божественный Лев от него отмахнулся. Ты получишь прощение, нотарий, и поможешь вернуть утерянное влияние сиятельной Верине. Антемий и императрица станут противовесом исаврийцу Зинону, который в противном случае вполне может перехватить власть у божественного Льва раньше, чем тот согласится ее отдать.

Нотарий Феофилакт не отличался ни твердым характером, ни запредельной смелостью, но он был прирожденным интриганом и очень хорошо понимал, какие перспективы открывает перед ним предприятие, затеянное хитроумными римлянами. Кроме того, нотарий не имел средств к существованию, все накопленные им богатства остались в руках жадных до чужого добра приспешников Зинона. А жить в нищете евнух не привык. Именно поэтому после долгих и мучительных размышлений он принял предложение Афрания и скрепя сердце согласился сунуть голову в пасть льва. А то, что этот Лев был божественным, особой роли не играло.

Рекс Ладо, отдохнув за зиму в Риме от ратных трудов, предъявил Ратмиру счет за проделанную работу. Префект Галлии вынужден был признать, что претензии князя франков обоснованны, ибо тот честно выполнил все взятые на себя обязательства и вправе был требовать плату как от людей, так и от богов. Правда, Ратмир полагал, что речь в первую очередь зайдет о Паризии, но ошибся. Легкомысленный Ладо потребовал жену.

— Паризий от меня и так никуда не денется, — махнул он рукой. — А вот Васина чего доброго состарится, пока вы со Сколотом изволите наконец сдержать слово.

Для Ратмира решение этой задачи не представляло особой сложности: он готов был хоть завтра двинуть на Базель свои легионы. Но ведь мало было разбить бургундов и отобрать у князя жену, надо сделать так, чтобы боги одобрили брак между Ладорексом и прекрасной Васиной. Чем уж так приворожила ветреного князя эта женщина, Ратмир не знал, но франк твердо решил добиться своего, чего бы это ему ни стоило. Ведун Сколот не отрицал, что обещал князю звание ярмана, но о женщине, по его словам, даже речи не было.

— Но ведь без участия женщины в священном обряде князю Ладо никогда не быть ярманом, — подсказал ведуну выход из создавшегося положения Ратмир. — И если богиня посчитает Васину достойной участницей мистерии, то вряд ли кто-нибудь из волхвов рискнет оспаривать ее приговор.

— Что думает Великая Мать всех богов, знают только ее ведуньи, — нахмурился Сколот. — Зато я твердо знаю, что крови князя Драгомана она Ладорексу не простит.

Ситуация, что и говорить, была щекотливая. Дукс Эгидий не признал божественного Либия законным преемником своего отца. Его поддержали многие знатные мужи Галлии. К нему же склонялись и франки во главе с боярином Венцелином. Если бы к Эгидию и Венцелину присоединился еще и рекс Тудор, таивший обиду на Ратмира и Ладорекса за поражение в Испании, то Галлия могла быть потеряна для Рима надолго, если не навсегда. Сенат никогда не простил бы этой потери ни божественному Либию, ни сиятельному Ратмиру, что неизбежно повлекло бы за собой череду заговоров и мятежей. Следовало как можно скорее вернуть Ладорекса в Паризий и выбить Эгидия из Орлеана. Сил под рукой у Ратмира было достаточно. Двадцать легионов пехоты и пять тысяч клибонариев готовы были двинуться к Паризию хоть завтра. Не хватало только повода, чтобы вмешаться в дела франков. То есть такой повод имелся в лице изгнанного Венцелином Ладорекса, но князю, сжигаемому страстью к чужой жене, не было никакого дела до чужих проблем. Сын Меровоя уже явил себя и отважным воином и удачливым полководцем, но политика из него так и не получилось, несмотря на все старания Ратмира. Свои собственные желания он ставил гораздо выше государственной необходимости. А переубедить его не представлялось возможным.

— Я ведь потомок Велеса, — пояснил он огорченному Ратмиру. — Чего хочу я, того хочет бог. А если бог захотел, чтобы его потомок стал мужем прекрасной Васины, я не могу противиться этому желанию. Возможно, от нашего брака зависит судьба мира. Откуда мне знать, Ратмир?

Разговор этот происходил в усадьбе близ Медиолана, принадлежавшей когда-то благородной матроне Пульхерии, а ныне перешедшей по наследству ее дочери Веселине. Сама Веселина спокойно сидела на софе в углу атриума, но пока что не проронила ни слова. Зато трибун Марк, внимательно прислушавшийся к разговору, неожиданно вмешался в его ход:

— Я бы похитил эту Васину, раз уж она вам так нужна.

— Ты-то здесь при чем? — возмутился Ратмир.

— Так ведь я христианин, — пожал плечами Марк. — Мне не страшен гнев венедских богов. И если Ладорекс вырвет у меня из рук Васину, то она будет уже не женой князя, а пленницей римского патрикия.

Ратмир вопросительно посмотрел на Сколота, в задумчивости стоявшего у окна. Ведун погладил шершавой ладонью бритый подбородок и спокойно произнес:

— Невольница — не княгиня. Ею вправе овладеть каждый. Но будет ли этот брак законным, знает только богиня Лада. Ей и решать.


Появление в Базеле римского трибуна в сопровождении десятка клибонариев не вызвало в городе ни малейшего интереса. Бургунды давно признали себя федератами империи и не ждали от римлян никакого подвоха. Правда, с десяток местных ротозеев все-таки собрались у ворот постоялого двора, но ничего интересного они так и не увидели. Если не считать, конечно, римской матроны, выпорхнувшей из возка прямо на пыльную базельскую мостовую. Облаченная в дорожный плащ темноволосая красавица проследовала в приземистое каменное здание, не обратив внимания ни на базельских обывателей, ни на одинокого всадника, как раз в это мгновение подъехавшего к постоялому двору. Всадник был варваром, на это указывали и светлые волосы, и зеленые глаза, и одежда. Возрастом он приближался к тридцати годам. Хозяин заведения почтенный Луций с первого взгляда опознал в нем венедского вождя, а потому на всякий случай склонился перед гостем в почтительном поклоне.

— Кто эта женщина? — спросил венед на родном для Луция языке.

— Римская матрона Юлия, супруга трибуна Мария, — охотно отозвался на вопрос хозяин. — А больше я не знаю о ней ничего.

Почтенный Луций говорил на стольких языках и диалектах, что давно уже потерял им счет. Базель и раньше был довольно бойким городом, а ныне, с появлением в этих краях бургундов, и вовсе превратился в крупный торговый центр, где сходились интересы как римлян, так и варваров. Самого готского нашествия Луций, естественно, не помнил, ибо с той поры минуло уже более пятидесяти лет. Однако по рассказам отца он знал, что бургунды заняли Базель практически бескровно и никаких обид местному населению не чинили. А с течением времени они настолько укоренились в городе и окрестных землях, что италики и галлы, жившие здесь издавна, считали их почти что своими. Нынешний князь бургундов, высокородный Драгоман, числился чиновником империи, но правил провинцией, не обращая внимания на Рим, где императоры менялись так быстро, что базельцы и бургунды не успевали запомнить их имена. Нынешнего императора звали Либием Севером, но более Луций ничего о нем не мог сказать залетному варвару.

— Трибун приехал по поручению императора?

— Откуда же мне знать, — развел пухлыми руками Луций. — Спроси у него сам, благородный рекс. Он стоит там, у стойки.

Трибун Марий оказался ражим детиной с неожиданно синими глазами. При этом цвет волос его был темен, а кожа смугловата. Двадцатилетний рубеж он, скорее всего, уже переступил, но, если судить по развязному поведению, ума пока не набрался.

— Рекс Сар, — назвал себя варвар, одновременно салютуя трибуну кружкой, наполненной довольно приличным местным вином.

— Твое здоровье, франк, — дружелюбно откликнулся на его приветствие римлянин.

— Руг, с твоего позволения.

— Извини, — пожал плечами Марий. — Просто ты очень похож на одного моего хорошего знакомого. Его зовут Ладорексом.

— И где сейчас находится твой знакомый?

— В Риме.

— А что привело тебя в Базель, если не секрет?

— Я привез письмо божественного Либия князю Драгоману. А моя жена захотела поклониться мощам местного святого. К сожалению, я забыл его имя.

— Ты плохой христианин, трибун Марий, — усмехнулся Сар.

— Зато я хороший солдат, — пожал плечами римлянин. — Думаю, императору этого вполне достаточно.

— Я тоже хороший солдат, — сказал Сар. — И хотел бы поступить на службу к божественному Либию.

— Тогда почему ты приехал в Базель, а не в Рим?

— Хочу заручиться поддержкой князя Драгомана. Надеюсь, его рекомендация окажется весомой в глазах императора.

— А у тебя много людей? — спросил Марий.

— Тысячу конных наберу, — усмехнулся Сар.

В желании рекса послужить императору ничего удивительного не было. В Рим стекались тысячи наемников, готовых служить империи за хорошую плату. И руг вполне мог быть одним из таких людей. Однако что-то мешало Марку поверить варвару до конца. Возможно, причиной тому было поразительное сходство его нового знакомого с князем Ладо. Правда, сын Меровоя носил волосы до плеч, а руг был подстрижен коротко.

— Если Драгоман тебе откажет, поезжай прямо в Медиолан, к сиятельному Ратмиру, — посоветовал трибун. — Префект готовит вторжение в Галлию и набирает для этой цели людей.

— Спасибо за совет, Марий, — кивнул рекс. — Возможно, я воспользуюсь им в самое ближайшее время.

Предприятие, затеянное Марком, было рискованным, и он отдавал себе в этом отчет. Но более всех рисковала, пожалуй, Веселина, которой предстояло в одиночку выбираться сначала из усадьбы, а потом из города. Тем не менее дочь матроны Пульхерии почти сразу же выразила готовность помочь отважному трибуну.

— Почему? — спросил ее Марк.

— Потому что это дело, угодное богам, — спокойно ответила Веселина.

Более загадочной женщины Марку встречать еще не доводилось. В том, что его новая знакомая — ведьма, он почти не сомневался, но это никак не могло служить препятствием ни дружбе, ни любви. Об этом он сказал Веселине в первый же день их путешествия в Базель.

— Держись от меня подальше, мальчик, — сухо отозвалась надменная красавица. — Так будет лучше и для тебя и для меня.

Марк обиделся. Во-первых, потому, что Веселина назвала его мальчиком, а во-вторых, потому, что она отвергла его любовь. Нельзя сказать, что чувство, вспыхнувшее в груди Марка, было слишком глубоким, но он, разумеется, не мог равнодушно смотреть на столь совершенное тело, не предпринимая попыток им овладеть. К сожалению, сердце красавицы было подернуто таким толстым слоем льда, что трибуну не удалось его растопить, несмотря на все свое природное красноречие. Веселина была старше Марка лет на пять и обладала немалым опытом и знаниями, о которых молодой трибун мог только догадываться.

— Так он назвал себя Саром? — переспросила Веселина, когда поднявшийся к ней в комнату Марк рассказал о состоявшемся разговоре.

— А что в этом удивительного, — пожал плечами трибун. — Я бы назвал его Ладо, если бы он не носил усы.

— Почему?

— Потому что он похож на князя франков как две капли воды.

— Значит, это действительно он, — задумчиво произнесла Веселина.

— Кто он? — не понял Марк.

— Сын Кладовоя, двоюродный брат Ладо. Один из самых лютых врагов сиятельного Ратмира.

— А я посоветовал ему наняться к префекту на службу, — засмеялся Марк.

— Сар не нуждается в деньгах, — покачала головой Веселина. — Он богаче императора.

— И где он взял столько денег? — завистливо прицокнул языком трибун.

— В казне Аттилы, — нехотя отозвалась Веселина. — Он был среди тех вождей, которые разгромили Эллака и разделили между собой богатства, награбленные каганом по всей ойкумене.

— Какая жалость, что я опоздал родиться, — вздохнул Марк. — Глядишь, кое-что перепало бы и мне.

Дворец, который избрал для своей резиденции князь Драгоман, был построен еще в эпоху императора Юлиана, а вот стену, которая его окружала, возвели сорок пять лет назад бургунды, видимо недостаточно уютно чувствовавшие себя на чужой земле. Стена достигала в высоту шести метров, и перемахнуть ее заинтересованному лицу было бы затруднительно. Заинтересованным лицом был, естественно, римский трибун Марк, коего базельцы знали под именем Мария. Конечно, ловкий вор, воспользовавшись веревкой с крюком, мог бы проникнуть на территорию усадьбы Драгомана в ночную пору, а вот выбраться оттуда да еще с тяжелой ношей на плечах ему вряд ли удалось бы. Покой бургундского князя день и ночь охраняли пятьсот дружинников, готовых разорвать в клочья всякого, кто покусится на жизнь и честь их предводителя. С такой многочисленной охраной не справился бы и римский легион, что уж тут говорить о пяти клибонариях, которые, к слову, и клибонариями-то не были, а являлись самыми ловкими проходимцами, которых только можно обнаружить на римском дне. Тем не менее свою роль они отыграли отменно, не вызвав и тени подозрения у вооруженных до зубов бургундов, встречавших гостей у ворот. Легкий возок, запряженный парой лошадей, без помех вкатился на территорию усадьбы и остановился у мраморного крыльца. Разумеется, римский трибун был не того ранга человеком, которого следовало встречать у порога самому князю Драгоману. А потому роль гостеприимного хозяина выполнял один из ближников князя, рекс Радомир. Он был настолько любезен, что помог матроне Юлии взойти по ступенькам довольно высокого крыльца.

— Князь уже извещен о твоем прибытии, светлейший Марий, — вежливо улыбнулся Радомир, худой надменный старец лет шестидесяти с морщинистым лицом и серыми невыразительными глазами. Судя по всему, бургунды никакой вины за собой не числили, а потому и не испытывали беспокойства по поводу письма, привезенного молодым трибуном.

— Я привез от императора не только письмо для князя, но и подарок для княгини, — доверительно сообщил рексу Марий. — Если ты позволишь, благородный Радомир, моя супруга Юлия лично передаст подарок божественного Либия сиятельной Басине.

Подарок был достаточно объемен и, видимо, тяжел, поскольку ящик, в котором он лежал, несли сразу два клибонария. Конечно, у императоров бывают разные причуды, но в данном случае ни у князя Драгомана, ни у рекса Радомира не было никаких причин, чтобы отказываться от ценного дара. Тем более что божественный Либий проявил редкую в римлянах деликатность и поручил почетную миссию не мужчине, а женщине. Весьма привлекательной на вид, как успел отметить старый рекс, щурясь на гостью близорукими глазами.

— Проводи матрону, — кивнул Радомир стоящему рядом дружиннику.

Трое клибонариев остались во дворе под присмотром доброго десятка вооруженных бургундов. Возница хлопотал возле лошадей, подтягивая сбрую. Словом, картина была абсолютно мирной и даже идиллической. Улыбчивый римский трибун тоже не внушал Радомиру никаких опасений.

— Князь ждет, — торжественно произнес рекс и жестом пригласил гостя следовать за собой.

Благородный Драгоман был далеко уже не молод, ему недавно исполнилось шестьдесят. В юности он слыл отважным воином и отчаянным задирой, но годы постепенно брали свое. В сорок пять лет он принял христианство, в пятьдесят шесть женился в четвертый раз. У князя было шестеро сыновей и трое дочерей от предыдущих браков, и бездетность Васины его, судя по всему, не слишком волновала. Тем не менее Драгоман души не чаял в своей молодой жене и был, кажется, польщен тем, что божественный Либий не забыл упомянуть о ней в письме и прислал подарок. Письмо это написал Марк, которому не составило ни малейшего труда подделать почерк брата. Впрочем, этот почерк вряд ли был знаком князю Драгоману, впервые в жизни получившему послание от божественного Либия.

— Сиятельный Ратмир собирается осаждать Паризий? — нахмурился Драгоман, пробежав глазами исписанный латинскими буквами пергамент.

— Справедливость должна восторжествовать, — патетически произнес трибун Марк. — Князь Ладо будет восстановлен в правах еще этим летом.

Драгоман не выказал по этому поводу особого восторга, хотя в свое время имел неосторожность предоставить убежище изгою. Ладорекс прожил в Базеле всего год, но успел оставить после себя дурную славу. Ни сам князь, ни прочие бургундские рексы отнюдь не рвались поддерживать разгульного франка. О чем Драгоман не замедлил сообщить римлянину.

— Я всего лишь верный слуга императора, князь, — развел руками трибун. — Не мне давать советы такому опытному человеку, как ты. На словах мне приказано передать, что сиятельный Ратмир ждет от тебя поддержки в пять тысяч конных и пеших мечников. Но в любом случае решение принимать тебе. Я буду ждать твоего ответа до завтрашнего утра на постоялом дворе почтенного Луция. На этом разреши откланяться, благородный Драгоман.

Рекс Радомир задержался в зале, видимо, у бургундских вождей возникла настоятельная потребность обсудить послание божественного Либия. Впрочем, у входа трибуна поджидали трое дружинников, которые тут же вызвались проводить гостя до крыльца. Во дворе царила нешуточная суматоха. Взбесился жеребец трибуна Мария. Трудно сказать, что же так растревожило красавца коня. Возможно, виной всему стала кобыла, заржавшая в расположенной рядом конюшне. Во всяком случае, жеребец вырвал поводья из рук зазевавшегося клибонария и теперь метался по двору, сокрушая все вокруг. Мечники князя Драгомана кинулись его ловить. Трибун Марий тоже не остался в стороне. Общими усилиями взбесившегося жеребца все-таки удалось обуздать и успокоить. К сожалению, поднятый во дворе шум напугал до обморока прекрасную Юлию, и она упала прямо на руки подоспевшим клибонариям.

— Несите ее в возок, — распорядился трибун Марий, бросая поводья коня подвернувшемуся бургунду. — Я сам приведу матрону в чувство.

— Что-нибудь серьезное? — спросил у римлянина вышедший наконец на крыльцо рекс Радомир.

— Всего лишь испуг, — улыбнулся Марий. — Думаю, вино дядюшки Луция быстро вернет ей хорошее настроение. Так я жду письмо князя Драгомана?

— Ты получишь его сегодня же вечером, — подтвердил старый рекс и махнул рукой мечникам, чтобы открывали ворота.

Возок, сопровождаемый клибонариями и трибуном Марием, покинул наконец усадьбу гостеприимного князя Драгомана. Радомир постоял недолго на крыльце, а потом отправился на женскую половину дворца. Старого рекса разбирало любопытство, очень уж ему хотелось узнать, чем порадовал Васину император Либий. Однако в покои княгини Радомира не пустила служанка:

— Княгиня примеряет присланный ей наряд и драгоценности. Васина умоляет князя Драгомана подождать еще немного, и тогда она предстанет перед мужем во всем блеске своей красоты.

Старый Радомир считал Васину женщиной легкомысленной и с причудами, а потому ее просьбе не удивился. Князь Драгоман, сильно озабоченный проблемами, свалившимися на его голову, тоже далеко не сразу вспомнил о жене. Однако его терпение оказалось не безграничным, и он отправил за Васиной одного из слуг. Слуга вернулся белый как мел и сообщил встревоженному князю, что в покоях его супруги творится неладное. Драгоман бурей ворвался на женскую половину, где обнаружил опоенных каким-то снадобьем служанок и старую няньку Васины, с трудом шевелящую языком. Она и сообщила разъяренному князю, что его жену похитили.

— Кто?! — страшно выдохнул Драгоман.

— Матрона Юлия. Это она угостила всех нас вином, привезенным из Рима.

— Догнать! — коротко бросил князь дружинникам и так трахнул кулаком по столику, что кубки, стоящие на нем, разлетелись в разные стороны.

Впервые в жизни почтенному Луцию довелось узнать, что такое бургундская ярость. И хотя хозяин клялся и божился, что трибун с женой покинули постоялый двор еще утром и более сюда не возвращались, дружинники князя Драгомана переломали все лавки и столы в его заведении, распугали едва ли не всех постояльцев, да еще и дали по шее ни в чем не повинному Луцию. Впрочем, обида хозяина на бесчинства бургундов мгновенно прошла, как только он узнал причину их гнева. Такого в Базеле еще не было! Шутка сказать, похитить жену князя прямо из его дворца. Это каким же нахальством надо обладать, чтобы на такое решиться. Луций и сам подключился к поискам, и привлек к ним своих слуг. К сожалению, их усилия закончились ничем — римский трибун, его жена и пятеро клибонариев словно в воду канули.

— Так может, они уже выехали из города? — предположил Луций.

— Стражники, стоящие у городских ворот, возка не видели, — покачал головой Радомир. — За это время из города выехало два купеческих обоза и несколько телег. Купцов мы догнали и обыскали. Телеги тоже нашлись, а трибун как в воду канул.

Потерянный возок слуги почтенного Луция отыскали на соседней улочке. Нашли даже коней трибуна, но ни его самого, ни похищенной им княгини обнаружить так и не удалось. Хотя старательные бургунды перерыли весь город и обыскали буквально каждый дом. К вечеру мечникам и их добровольным помощникам из местных жителей стало ясно, что в этом деле не обошлось без колдовства. Луций прямо сказал об этом Радомиру и нашел понимание у старого бургунда.

— Либо у этого трибуна есть крылья, либо он оборотень-невидимка.

— А бывают и такие? — насторожился Радомир.

— Всякое говорят, — пожал плечами Луций.

— Ты мне скажи лучше, кто останавливался у тебя на постой в последние дни, — нахмурился Радомир.

— Купцы были, — начал перечислять Луций, — рекс был, трибун этот, будь он неладен. А более никого.

— Золотарь по утру заезжал, — подсказал один из слуг.

— Нашел постояльца, — прицыкнул на подсказчика Луций. — Навоз он из моих конюшен вывозит. Без него мы бы уже давно в конском дерьме утонули. У меня ведь постояльцев до десятка в день бывает, опять же кони…

— Варлав, — рявкнул вдруг Радомир в сторону приунывших дружинников. — Вы телегу с навозом видели?


Глава 11 Битва за Арль

Поднявшийся на постоялом дворе переполох едва не помешал важной встрече. Тем не менее Сар дождался высокородного Ореста, приехавшего в Базель под вечер, чтобы обменяться важной информацией со своим старым знакомым. Орест был одет как варвар, а потому не привлек внимания бургундов. Если бы бургунды опознали в комите агентов римлянина, то ему бы солоно пришлось.

— А почему это базельцы так невзлюбили римлян? — удивился Орест, присаживаясь к столу.

— Княгиню Васину похитили, — усмехнулся Сар и вывалил на голову комита все подробности происшествия, потрясшего тихий город Базель.

Орест за время его рассказа охал, смеялся и качал головой. Потом призадумался. Эта история показалось комиту агентов странной. В конце концов, зачем римлянам понадобилось похищать бургундскую княгиню? Кроме того, Орест, знавший многих трибунов, не смог припомнить среди них человека по имени Марий.

— А как он выглядел?

Сар дал настолько точно описание молодца, что Орест в восторге даже хлопнул себя по коленке:

— Конечно, это Марк, больше некому!

— А кто он такой?

— Брат императора Либия Севера, — пояснил Орест. — И сын сиятельного Ратмира. Во всяком случае, так считают многие в Риме. Вот только зачем ему это понадобилось? Ведь прежде он никогда в Базеле не бывал. Княгиню Васину не видел.

— Зато ее мог видеть другой человек, — задумчиво проговорил Сар. — Мой двоюродный брат Ладо. Он, как ты знаешь, больше года пользовался гостеприимством князя Драгомана.

— Вот тебе ответ на все вопросы, Сар, — усмехнулся Орест. — Конечно, Марк действовал по наущению Ладорекса и с согласия Ратмира. Что ж, княжич, похищение Васины нам только на руку. Тебе следует встретиться с князем Драгоманом и назвать ему имена похитителей. Думаю, он не простит обиды ни Ладорексу, ни Марку, ни Ратмиру.

— Ты договорился с рексом готов Тудором?

— Да, — кивнул Орест. — Он захватит Арль сразу же, как только Ратмир с Ладорексом начнут осаду Паризия. Эгидий вряд ли сможет оказать ему поддержку, так что вся надежда на твою помощь, Сар.

— Я готов выставить десять тысяч пехотинцев и три тысячи конников. Если мне удастся уговорить Драгомана, то мои силы увеличатся на треть.

— Думаю, этого хватит, — согласился Орест. — Вряд ли Либий Север сумеет собрать против нас более пятнадцати легионов. Кстати, ты выяснил, кто был отцом сиятельного Ратмира?

— Не только выяснил, но и успел посеять семена сомнений в души русов Кия, — усмехнулся Сар. — Думаю, они не станут более поддерживать человека, чья преданность венедским богам вызывает сомнения.

— Я предпочел бы, чтобы они подослали к нему убийцу.

— Не все так просто, Орест, — покачал головой Сар. — Ратмир оказал кругу Кия немало услуг. Он помог вандалам Янрекса восторжествовать над Римом и Константинополем. Но и это еще не все. Есть, оказывается, пророчество ведуньи богини Лады касательно сына матроны Пульхерии, но в чем его суть, мне пока не удалось узнать.

— Жаль, — вздохнул Орест. — Впрочем, я надеюсь, что мы справимся с Ратмиром и без поддержки волхвов. Дни божественного Либия сочтены, а с ним вместе падет и префект Галлии.

— У тебя есть на примете еще один кандидат в императоры? — спросил с усмешкой Сар.

— Его имя нам назовет божественный Лев, — спокойно отозвался Орест. — Мы уже предприняли кое-какие шаги в этом направлении.

— Хватит ли у византийцев сил, чтобы продиктовать свою волю Римскому Сенату? — с сомнением покачал головой Сар.

— А мы с тобой на что? — пожал плечами Орест. — Ты станешь префектом Галлии, Сар, я — префектом Италии, и мы сумеем навязать свою волю не только сенаторам, но и новому императору.

Проводив римского комита до ворот постоялого двора, Сар поднялся по скрипучей лестнице в свою комнату, где его поджидал сюрприз. Какое-то время он с интересом разглядывал женщину, с удобствами расположившуюся на его ложе, благо лунный свет, падающий в окно, это позволял. Женщина была молода и хороша собой, но княжич отнюдь не спешил заключить ее в свои объятия. Вместо этого он зажег светильник и опустился на стул, стоящий в углу небольшого помещения, которое выделил заезжему варвару почтенный Либий.

— Я слушаю тебя, прекрасная Юлия, — насмешливо произнес Сар.

— Меня зовут Веселиной, — спокойно отозвалась незнакомка. — Мне нужно выбраться из этого города, и я жду от тебя помощи, рекс.

— А почему я должен помогать воровке вершить грязные дела?

— Я ведунья Великой Матери, рекс, — надменно отозвалась Веселина. — Оскорбляя меня, ты оскорбляешь богиню.

Сар взял светильник и склонился над обнаженным телом женщины. Знаки на ее коже он разглядел без труда, так же как и перстень, украшающий указательный палец лады.

— Зачем тебе понадобилось похищать княгиню?

— Такова была воля богини. Эта женщина предназначена другому, и не нам с тобой, рекс, спорить с Великой Матерью.

— А кому предназначена ты, лада? — спросил Сар, склоняясь к самому лицу Веселины.

— Тебе, — выдохнула та. — Во всяком случае, на эту ночь.

Сару показалось, что его обдало жаром. Зов богини Лады был слишком очевиден, чтобы у ведуна Даджбога остались сомнения на этот счет. Странно только, что зов прозвучал не в храме, а на постоялом дворе захудалого городка Базеля, но в любом случае богине Ладе и ее ведунье лучше знать, кому, где и когда дарить свою любовь.

Весть о вторжении готов в пределы империи прозвучала в Риме как гром среди ясного неба. Вот уже более полувека готы были верными союзниками римлян, и никто в свите божественного Либия не мог взять в толк, зачем рексу Тудору понадобился город Арль. Император собрал всех своих чиновников во дворце, но разумного совета от них так и не дождался. Афраний предлагал переждать бурю в укрепленных городах, благо у рекса слишком мало сил, чтобы всерьез угрожать империи. На захудалый Арль этих сил хватило, но Медиолан и Рим способны выдержать любую осаду. Во всяком случае, за Рим Афраний ручался, к тому же и продовольствия в Вечном Городе ныне хватало с избытком.

— Готы разорят усадьбы и вытопчут посевы, — вздохнул магистр двора Эмилий. — Италийские земледельцы только начали оживать после опустошительного нашествия гуннов, нового удара Италия просто не переживет.

— Сколько у меня легионов? — резко обернулся Либий к комиту Модесту.

Комит, чудом избежавший смерти от рук палачей божественного Авита, оказался едва ли не единственным опытным военачальником в свите императора, всех остальных префект Ратмир увел с собой в Северную Галлию. Рекс Тудор, следует это с прискорбием признать, очень удачно выбрал время для своего внезапного вторжения.

— Двенадцать, — ответил со вздохом Модест. — И три тысячи клибонариев.

— Хорошо, — кивнул Либий. — Я сам поведу легионы к Арлю. Мы не пропустим готов в Италию.

Магистр двора Эмилий попробовал было протестовать, но его голос утонул в потоке хвалебных речей, пролившихся на горделиво вскинутую голову императора. Дидий сравнил божественного Либия с Цезарем. Сиятельный Афраний — с Константином Великим. Все прочие сановники тоже не ударили в грязь лицом. Эмилию едва удалось уговорить императора отправить гонцов к Ратмиру, да и то только потому, что его поддержал префект Рима Афраний.

— С твоего позволения, сиятельный Эмилий, я извещу Ратмира от своего имени, ибо императору неловко просить помощи у префекта.

Магистр двора, считавший, что сейчас не время для церемоний, только плечами пожал в ответ на предложение Афрания. В конце концов, какая разница, кто известит префекта Галлии, застрявшего под Паризием, о вторжении готов. Лишь бы Ратмир вовремя подоспел на помощь божественному Либию. Увы, разница была, и существенная, ибо Афраний никого никуда посылать не собирался, о чем он с усмешкой поведал Дидию за кубком отличного аквитанского вина.

— Но почему? — заволновался Дидий. — Ты накличешь на нас беду, Афраний! Нам только нового готского разорения не хватает.

— Я получил известие от Феофилакта, — криво улыбнулся префект Рима. — Антемий во главе пяти легионов находится сейчас в Илирике. Через три дня он займет Аквилею. А через десять дней Римский Сенат объявит его императором. Если, конечно, комит Орест сдержит данное нам слово.

Дидий был настолько потрясен открывшейся перспективой, что пролил вино на стол, запачкав красными пятнами покрывающее его белое полотно. Впрочем, хозяин, обуреваемый мечтами о грядущем величии Римской империи, неловкости гостя даже не заметил.

— Мы объединим Рим и Константинополь под рукой божественного Льва, — вдохновенно вещал Афраний, — вернем в лоно империи всю Галлию, Испанию, Африку. Империя возродится во всем своем прежнем блеске, Дидий. И мы наконец станем истинными хозяевами мира, а не жалкими попрошайками, дрожащими над каждым денарием.

— Пять византийских легионов — это слишком мало, Афраний, чтобы покорить мир, — с сомнением покачал головой Дидий.

— Мы наберем сто, двести легионов, если понадобится! — вскричал префект Рима, потрясая крепко сжатым кулаком.

— И станем заложниками варварских вождей, — остудил его пыл Дидий. — Ты забыл, Афраний, на чем держится власть божественного Льва. Я тебе напомню — на мечах исаврийцев комита Зинона. А чем, скажи на милость, исаврийцы лучше франков, готов или вандалов. Добавь к ним еще ругов и венедов рекса Сара, которых Орест зачем-то пригласил на нашу голову, и ты признаешь наконец мою правоту.

— Ты забыл о главном, Дидий, — вскричал Афраний. — Все эти зиноны, тудоры и сары будут служить Великому Риму, и только ему. А их дети и внуки забудут, что их отцы были готами, сарматами, ругами и исаврийцами, все они будут римлянами, более воинственными и более жадными до чужого добра и до чужой земли, чем нынешние. Я разговаривал недавно с епископом Викентием, и он горячо поддержал мой замысел. Христос объединит всех нас. Не будет ни эллина, ни иудея, а будут только римляне и те, кто не признает благой вести Христа. Этих отщепенцев мы сделаем своими рабами. Их руками мы возведем величественные храмы и прекрасные дворцы. Вся ойкумена будет лежать у наших ног, Дидий, и я очень надеюсь, что это случится еще при нашей с тобой жизни.

Комит финансов ужаснулся вместо того, чтобы прийти в восхищение от грандиозных замыслов своего старого друга. Он и раньше примечал за сиятельным Афранием страсть к пророчествам и излишнюю религиозную экзальтированность, но ныне он убедился окончательно, что его старый друг повредился умом и вполне созрел для того, чтобы занять место недавно умершего Паладия. Что же касается падре Викентия, каким-то чудом пролезшего в епископы Медиолана, то Дидий сильно сомневался в его преданности не только империи, но и Христу. Конечно, Викентий поддержит Афрания, но только для того, чтобы погубить божественного Либия, которого ненавидит всей душой. А вместе с Либием падет и Рим, в этом Дидий был почти уверен. К сожалению, это «почти» помешало Дидию принять единственно верное решение. Возможно, ему ударило в голову крепкое вино, но на какой-то миг ему вдруг почудилось, что правда и сила могут оказаться на стороне Афрания. И что Дидий своим дурацким «нет» погубит Рим, во всем его грядущем величии и славе. А потому комит финансов промолчал и только вяло качнул отяжелевшей от выпивки головой.


Божественный Либий верил в свою звезду, он вел свои легионы к Арлю, заранее предвкушая победу. По словам дозорных, численность готов едва ли достигала двадцати тысяч человек, а значит, силы противоборствующих сторон были почти равны. Высокородный Модест, успевший накануне похода перемолвиться словом с Афранием, старательно поддерживал наступательный порыв императора, преуменьшая силы рекса Тудора. Комит считал Либия Севера выскочкой, глупым юнцом, которого римские интриганы протащили во власть, дабы удовлетворить собственные амбиции. Ненависти он к нему не испытывал, разве что легкое презрение. Раз сиятельный Афраний считает, что смерть Либия послужит возвышению Рима, значит, быть по сему. Злобу Модест затаил совсем на другого человека. Именно префект Ратмир, погубивший божественного Майорина и повинный в мучениях самого Модеста, должен был пасть в результате поражения Либия. Сиятельный Афраний твердо обещал ему это, заверив комита, что никто с Ратмиром церемониться не будет и что новый император, назначенный в Рим божественным Львом, везет в седельной сумке смертный приговор сыну матроны Пульхерии.

— По моим сведениям, божественный Либий, префект Ратмир во главе десяти легионов уже переправился через Рону и теперь стремительно продвигается к Арлю, — доложил императору комит Модест.

— Ты полагаешь, что без его помощи мне не справиться с рексом Тудором? — нахмурился Либий.

— Я бы подождал, — отвел глаза Модест, — но решать в любом случае тебе.

Император так стремительно двигался к Арлю, что вполне мог опередить варваров княжича Сара и бургундов князя Драгомана, спешивших на помощь Тудору. Что же касается Ратмира, то, по сведениям, полученным от Эгидия, тот прочно увяз под Паризием. Но даже если префект, узнав о нашествии готов, двинется на помощь императору, сын Авита сделает все, чтобы не дать своему заклятому врагу переправиться через Рону. Божественный Либий внял совету комита и остановился именно там, где его враги уже успели приготовить для него ловушку. Главной заботой высокородного Модеста было сохранение римских легионов, которым предстояло бесславно проиграть грядущую битву. К сожалению, далеко не все трибуны разделяли мнение комита о молодом императоре, многие видели в нем надежду Рима, будущего великого цезаря и готовы были жизнь положить ради его торжества над спесивыми варварами. Разубеждать верных сторонников Либия было бесполезно и небезопасно, а потому комит поставил в известность о планах заговорщиков только тех трибунов и комитов свиты, коим безусловно доверял. Таковых оказалось немного, всего пять человек, но именно от их поведения во многом зависел исход битвы. Ее следовало проиграть так, чтобы ни у кого не возникло сомнений в бесчестности самого Модеста, ибо в противном случае ему придется дорого заплатить за свое предательство. У Либия Севера в Риме было немало сторонников, не говоря уже о сиятельном Ратмире и высокородном Марке. Последнего Модест особенно опасался: этот буйный молодчик вполне мог учинить спрос с человека, погубившего его брата.

Легионеры не стали строить укрепленный лагерь, поскольку божественный Либий не собирался надолго задерживаться в этих местах. Его целью был Арль, и он собирался вернуть этот город под свою руку, безотносительно к тому, поспеет к нему на помощь Ратмир или нет. Модест, уже успевший получить весточку от Ореста, разубеждать императора не стал. Исход предстоящий битвы был предрешен, осталось только дождаться утра, дабы подсчитать приобретения и потери.

Готы появились в поле зрения римлян рано по утру, когда еще не успела высохнуть роса, павшая на зеленую траву в ночную пору. Божественный Либий поднялся на холм, чтобы лично полюбоваться римскими орлами, вознесшимися над огромным полем. Легионы уже выстроились в фалангу и ощетинились копьями. Клибонарии сосредоточились у подножья холма и ждали только сигнала, чтобы ринуться в атаку.

— А что это за люди справа? — неожиданно спросил император, указывая на кромку леса.

— Это дозорные сиятельного Ратмира, — соврал, не моргнув глазом Модест. — Я жду подхода основных сил префекта в течение ближайшего часа. Они ударят готам в тыл и тем самым облегчат нам задачу. Если ты не возражаешь, божественный Либий, то я сам поведу клибонариев в атаку. Мы ударим готам во фланг и тем самым отвлечем на себя конницу рекса Тудора.

— Клибонариев поведу я, — надменно бросил Либий. — А ты, комит Модест, двинешь фалангу вперед сразу же, как только мы войдем в соприкосновение с готами.

Пятьсот гвардейцев во главе с императором рысью спустились с холма и присоединились к клибонариям. Комит Модест с усмешкой наблюдал за божественным Либием, скакавшим вдоль рядов римлян, изготовившихся к атаке. Позолоченный шлем императора был украшен султаном из алых перьев, хорошо видимых не только своим, но и чужим. Либий вскинул руку, и клибонарии, развернувшись в лаву, бурным потоком понеслись в сторону застывших в неподвижности готов. Рекс Тудор почему-то не торопился вводить конницу в битву и позволил клибонариям смять правый фланг своих пехотинцев. Конные римляне смешались с пешими готами в кровавый клубок, который медленно покатился по зеленому полю, к восторгу легионеров, приветствовавших победу божественного Либия громкими криками.

— Трубите наступление, — обернулся к сигнальщикам комит Модест. — И да поможет нам Бог.

Фаланга дрогнула в предвкушении кровавой забавы и двинулась вперед. Легионеры сомкнули щиты и ощетинились копьями. Сто пятьдесят шагов, отделявших их от готов, они проделали в мгновение ока. Чиновники свиты императора, стывшие конными истуканами на холме, услышали страшный треск — копья римлян ударили в щиты врагов. Пехота Тудора, уже теснимая с фланга клибонариями, стала медленно пятиться назад. Их ряды стали распадаться, казалось, еще немного, еще одно усилие — и готы побегут, бросая на окровавленную траву щиты и копья. Чиновники свиты ликовали за спиной Модеста, но сам комит смотрел не на поле битвы, а на заросли, из которых густо валила пехота. Варваров было так много, что они буквально заполонили пространство между холмом и наступающей римской фалангой. Крики ликования сменились криками ужаса, ближники божественного Либия вдруг осознали, что битва проиграна и что самое время спасаться бегством. Комит Модест первым развернул своего коня и стремительно ринулся с холма в сторону противоположную той, где истекала кровью римская пехота, атакуемая в лоб, с тыла и с флангов. Впрочем, далеко ускакать свите божественного Либия не удалось: перепуганные комиты и охранявшие их гвардейцы натолкнулись на конных варваров, как раз в это мгновение огибающих холм. Сопротивление было бессмысленно, а потому Модест придержал коня и мгновенно спешился, признавая тем самым свое поражение. Подскакавший варвар принял из рук комита меч и тут же вернул его хозяину.

— Уж не думаешь ли ты, высокородный Модест, что я буду твоим оруженосцем, — прозвучал насмешливый голос над склоненной головой римского военачальника.

— Орест, — опознал наконец старого знакомого Модест. — В таком случае разреши мне поздравить тебя с победой.

— Это не моя победа, — усмехнулся комит агентов. — Это победа Рима, которую всем нам еще предстоит осознать.


Император Либий Север пал в битве с готами. Его изрубленное мечами тело доставили в Медиолан и погребли с такой поспешностью, что породили целую бурю слухов. Самым странным во всей этой истории было то, что готы в Италию не пошли, удовлетворившись захудалым городком Арлем. А ведь у Рима больше не было легионов, чтобы их остановить. Рекс Тудор мог без особых усилий захватить едва ли не все итальянские города, включая Медиолан и Рим, повторив тем самым подвиг своих великих предшественников. Тем не менее случилось то, что случилось. Готское нашествие так и осталось плодом воображения многих горячих голов, уже собиравших вещи для бегства. Но вместо готов в Медиолан вошли варвары какого-то рекса Сара, коего тут же объявили дуксом и преданным союзником нового императора. Кто он такой, этот новый император, не знали не только мирные обыватели, но и даже римские сенаторы. Магистр двора Эмилий оставил убитую горем жену, постаревшую после гибели старшего сына по меньшей мере на десять лет, и отправился за разъяснениями к комиту финансов Дидию, успевшему наведаться в Медиолан. Дидий выглядел смущенным и сбитым с толку, но у него все-таки хватило такта выразить соболезнование старому знакомому по поводу смерти его пасынка.

— Даже не знаю, что тебе сказать, сиятельный Эмилий, — тяжело сказал Дидий, уныло глядя на заставленный яствами стол. — Божественный Либий пал в битве, героически сражаясь в первых рядах клибонариев. Говорят, что рекс Тудор был огорчен его смертью и без выкупа выдал тело императора комиту агентов Оресту.

— А этот откуда взялся? — хмуро полюбопытствовал Эмилий.

— Префект Афраний утверждает, что посылал комита агентов в Норик, дабы навербовать наемников, и тому вроде бы удалось привлечь на службу империи некоего рекса Сара. И якобы именно этот Сар со своими варварами не позволил готам вторгнуться на территорию Италии. Пока он волею Римского Сената назначен дуксом, но не исключено, что новый император сделает его магистром пехоты.

— А кто он такой, этот новый император?

— Бывший дукс Фракии. Из константинопольских патрикиев. По имени Антемий. Кажется, ему уже исполнилось пятьдесят лет. А более я не знаю о нем ничего. Говорят, что божественный Лев к нему очень расположен и готов хоть завтра назначить его своим соправителем, если, конечно, Римский Сенат одобрит этот выбор.

— А сенаторы одобрят?

— А куда им деваться, Эмилий, — развел руками Дидий. — Божественный Либий мертв. Сиятельный Ратмир застрял где-то в Северной Галлии. Кого нам прочить в императоры? Высокородного Ореста? Сиятельного Афрания? Или, быть может, дукса Сара?

— Нам только варвара и не хватало, — поморщился Эмилий.

— Я об этом и говорю, — немедленно согласился с ним Дидий. — Уже то хорошо, что нашествие готов нам не грозит. А там будь что будет. Твое здоровье, магистр.

Сенатор Скрибоний, к которому Эмилий заглянул по пути домой, не разделял осторожного оптимизма комита финансов. Дидия он назвал дураком и ничтожеством. Эмилий, знавший Скрибония много лет, резкости его оценок не удивился. В свое время сенатор многое сделал для возвышения Либия Севера и теперь искренне скорбел о его смерти.

— Моя вина, Эмилий, — покачал сенатор седеющей головой. — И твоя тоже. Либий был молод, горяч и доверчив.

— Все это так, Скрибоний, — вздохнул магистр двора. — Но я одного не пойму — почему Ратмир не пришел ему на помощь? Ведь времени у префекта было более чем достаточно.

— А ты его известил о выступлении готов?

— Нет, — удивился Эмилий. — Но ведь это должен был сделать Афраний.

— Префект Рима — растратчик и вор, — зло выдохнул Скрибоний. — Римский Сенат уже готов был утвердить его отстранение от должности. Мы ждали только указа божественного Либия. Рано или поздно этот указ был бы подписан, ибо преступления Афрания просто вопиющи. Он похитил из городской казны полмиллиона денариев. А комит финансов Дидий потворствовал ему. Теперь тебе понятно, почему этим двоим понадобился новый император.

— Бедный Либий! — прошептал потрясенный Эмилий.

— Императора заманили в ловушку с помощью комита Модеста, — продолжал свой невеселый рассказ Скрибоний. — Он все время уверял Либия, что Ратмир уже на подходе. Но когда римские легионы атаковали готов, им в спину ударили варвары рекса Сара и бургунды Драгомана. Говорят, что Сар убил Либия собственной рукой.

— Откуда ты все это знаешь?

— Я встречался в Медиолане не только с Афранием и Орестом, но и с непосредственными участниками битвы при Арле, и все они в один голос твердят, что их предали, и проклинают комита Модеста.

— И что же теперь будет, Скрибоний? — потухшим голосом спросил магистр двора.

— В Риме будет новый император, божественный Антемий, — горько усмехнулся сенатор. — Он человек пришлый, и мне нечего ему предъявить. А вот с Афрания спрос будет, это все, что я могу тебе обещать, Эмилий. Возможно, Ратмиру удастся больше. Да и твоего пасынка Марка не стоит сбрасывать со счетов.

— Климентина не переживет второй потери!

— А что прикажешь делать, Эмилий? — вздохнул Скрибоний. — Высокородный Марк не такой человек, чтобы тихо сидеть у очага. О сиятельном Ратмире я уже не говорю. Я отправил префекту Галлии письмо. Написал все, что знаю. Ратмир должен вернуться в Рим. Это будет на пользу и нам с тобой, и божественному Антемию.

— А византиец-то здесь при чем?

— При том, что он действительно византиец, — хмыкнул сенатор. — Говорят, что он ведет с собой пять легионов. Но эти легионы — капля в море. Ему нужны будут союзники здесь в Риме, в противном случае он станет марионеткой в руках Афрания и Ореста. Мы будем его союзниками, Эмилий. Мы и префект Ратмир.

Божественный Антемий стал императором Великого Рима раньше, чем ступил на каменную мостовую Вечного Города. Сенаторы сделали все от них зависящее, чтобы не обидеть человека, которому отныне предстояло править если не всей ойкуменой, то, во всяком случае, значительной ее частью. Римские обыватели равнодушно глазели на нового властителя, твердо стоявшего на колеснице, влекомой шестеркой коней, и прикидывали в уме, сколько лет, а возможно, и месяцев продлится его правление. В последнее время императоры так часто менялись в западной части некогда великой империи, что римляне стали путаться в их именах. Этот невысокого роста человек с морщинистым чисто выбритым лицом и небольшими прищуренными глазами не произвел на плебс большого впечатления.

— Год от силы, — вынесла ему вердикт толпа, но из вежливости, присущей римлянам, все-таки пару раз проскандировала довольно дружно: — Да здравствует император!

Знатных мужей города Рима слегка озадачило количество сыновей божественного Антемия, их было трое. Ражие молодцы ехали вслед за отцом на сытых холеных лошадях и бросали горделивые взгляды на притихших римлян.

— По крайней мере, с наследниками у божественного Антемия проблем не будет, — заметил в утешение патрикиям высокородный Дидий.

— Было бы что наследовать, — горько усмехнулся сенатор Скрибоний. — Где твое былое величие, Великий Рим?

— Будет, — громко отозвался ликующий Афраний. — Дайте срок.

— Ты этот срок не у нас проси, а у Бога, — бросил ему Эмилий. — Бог, говорят, добрее людей.


Часть 2 Ярман

Глава 1 Брат

Верховный вождь вестготов Тудор не собирался надолго задерживаться в Арле, но отдавать город и прилегающие к нему земли римлянам было бы глупо. Завоеванную провинцию он решил передать в управление брату Эвриху. Этим бесспорно благородным жестом Тудор хотел утихомирить страсти, разгоревшиеся среди вестготской верхушки после тяжелого поражения в Галисии. Конечно, Арль не Лиссабон, но победа в любом случае поднимает авторитет вождя, а тем более победа, одержанная над римским императором. Впрочем, многие вожди и старейшины полагали, что готам вообще не следовало вмешиваться в римские дела и что рексом Тудором в данном случае двигал не разум, а ненависть. Конечно, префект Галлии сиятельный Ратмир давний враг готов, но это еще не повод, чтобы бросать вызов империи. В ответ на ворчание рексов и старейшин Тудор пожимал плечами. Дело было не только в сиятельном Ратмире, победа под Арлем развязывала готам руки на западе. Теперь, когда империя ослабела, у Тудора появилась возможность для экспансии. И он уже начал подготовку к новому походу, дабы отплатить свевам за поражение в Галисии.

— А франки? — осторожно напомнил Тудору рекс Труан, чем вызвал у верховного вождя приступ ярости.

Князь Ладо и префект Ратмир сумели разгромить под Паризием объединенные силы Эгидия и Венцелина. Причем Венцелин был убит, а Эгидий бежал в Орлеан, где пытался пересидеть разразившуюся в Галлии бурю. Ладорекс занял Париж, и франки вновь провозгласили его своим верховным вождем.

— Ладорекса поддержали волхвы венедских богов, — продолжал Труан под сочувственное молчание старейшин, собравшихся в курии города Арля для решения накопившихся дел. — Он стал ярманом, что, безусловно, повысило его авторитет не только в глазах франков, но и всех венедов.

— И что с того? — прищурился Тудор на Труана.

— Франки Ладорекса вполне способны переправиться через Рону и захватить Аквитанию, пока ты, Тудор, будешь воевать в Испании. Прежде чем разевать рот на чужое, надо сохранить свое. Мы уже потеряли в Галисии тысячи лучших воинов. Роды и семьи понесли урон. Готам надо выждать и набраться сил, чтобы не стать легкой добычей врагов.

По древнему обычаю племени, самые важные решения принимались за пиршественным столом. Рекс Тудор не любил пиров, но в данном случае он пошел навстречу старейшинам, полагая, что вино разгорячит кровь доблестных мужей и поднимет их боевой дух. Однако его надежды, похоже, не оправдывались. И даже одержанная под Арлем победа над римскими легионами не вселила в ветеранов уверенность в собственных силах. Рексы много пили и много ели, но настроение, царившее за столом, никак нельзя было назвать воинственным. Упрямство лучших готских мужей могло разрушить планы Тудора. Удобный момент для расширения готских владений был бы упущен. Рано или поздно, римляне придут в себя и вспомнят о своих испанских провинциях. А готы сейчас недостаточно сильны, чтобы противостоять сразу нескольким противникам.

— У князя Ладо забот не меньше, чем у нас, — вступил в разговор молчавший до сих пор Эврих. — Думаю, верховный правитель франков не будет возражать против мирного договора с готами.

— А префект Ратмир? — напомнил присутствующим рекс Ингер. — С ним ты тоже собираешься договариваться, Эврих?

— Наш друг Орест, префект Италии, сообщил в письме, что Ратмир лишен новым императором Антемием всех прав и состояния, он объявлен врагом Рима, — возвысил голос Тудор. — Теперь это просто бродяга, не имеющий земли и крова.

— Под началом этого бродяги пятнадцать легионов по меньшей мере, — напомнил верховному вождю Труан. — Если он обрушится на Аквитанию, нам всем солоно придется.

— И что ты предлагаешь? — нахмурился Тудор.

— Для начала нам следует заключить договор с князем франков Ладо и новым римским императором Антемием. Римляне должны подтвердить наши права на Арль. А уж потом можно думать о походе в Испанию.

Старейшины гулом одобрения встретили слова Труана, и это очень не понравилось Тудору. Он напомнил своим гостям, что договор с римлянами уже заключен и что сиятельный Орест письменно подтвердил права готов на Арль.

— Орест — не император, — с сомнением покачал головой рекс Асмолд. — Мы пока не знаем, что по этому поводу думает божественный Антемий.

— У Антемия нет сил, чтобы бросить нам вызов, он полностью зависит от расположения к нему префекта Ореста.

— Сегодня нет, а завтра могут появиться, — не согласился с Тудором Труан. — Римляне слишком коварны, чтобы им можно было верить на слово.

— Я бы все-таки встретился как с посланцами Ладорекса, так и с посланцами Антемия, — мягко посоветовал брату рекс Эврих. — Возможно, мы потеряем время, зато выясним их намерения.

Эвриха поддержали едва ли не все старейшины, и Тудор вынужден был смириться. Поход в Испанию пришлось отложить на неопределенный срок, что не могло не огорчать верховного правителя готов. Однако при зрелом размышлении он пришел к выводу, что Эврих, скорее всего, прав. Нельзя оставлять за спиной такого врага, как Ратмир, не раз выказывавшего свое коварство и умение наносить удары исподтишка. Переговоры с франками Тудор поручил брату. Эврих славился умением договариваться с людьми. К тому же младшему брату верховного вождя явно пришелся по душе и город Арль, и богатая провинция, которую отдавал ему в управление Тудор. Надо полагать, он приложит все усилия, чтобы сохранить этот лакомый кусок в своих руках.

От римлян Тудор не ждал никаких сюрпризов и оказался прав в своих предположениях. Новый император прислал для переговоров с готами комита финансов Дидия и корректора Глицерия. И тот и другой были верными сподвижниками сиятельного Ореста, коему Тудор верил как самому себе. Толстый Дидий дал роскошный обед готским вождям, чем сразу же завоевал их расположение. Тудора он заверил, что все договоренности между готами и сиятельным Орестом будут соблюдены, необходимо лишь уладить некоторые формальности. В частности, утвердить высокородного Эвриха в должности ректора провинции, передаваемой в его управление божественным Антемием.

— Вот и улаживай, — махнул рукой Тудор в сторону младшего брата, — а мне недосуг.

Высокородный Дидий покинул курию, где обосновался надменный варвар, в скверном настроении. Город Арль хоть и уступал размерами многим городам Римской империи, но все же был важным центром на торговом пути из Италии в Галлию. Утрата этого города могла самым болезненным образом сказаться на поставках продовольствия в Рим и тем самым аукнуться большими неприятностями не только для нового императора, но и для многих предприимчивых мужей империи. По мнению Дидия, которое он, однако, не торопился высказывать вслух, Орест слишком уж щедро расплатился с готскими вождями за оказанную услугу. Пред отъездом в Арль Дидий навестил Афрания и высказал ему ряд соображений по этому поводу. Префект Рима выглядел озабоченным. Что, впрочем, Дидия не удивило. Сиятельный Орест оказался весьма ненадежным союзником и не спешил выполнять взятые на себя обязательства перед солидными людьми. Более того, он везде расставлял своих клиентов, пользуясь беспомощностью божественного Антемия, человека в Риме нового, а потому плохо разбирающегося в хитросплетениях здешней политики. К сожалению, Афранию не удалось объединить вокруг себя патрикиев, дабы обуздать поползновения бывшего комита агентов, а ныне префекта, задумавшего, по мнению многих, пролезть в соправители к Антемию. Ходили слухи, что Орест уже предлагал себя в зятья императору, но его браку с прекрасной Алипией воспротивились сыновья Антемия. Тем не менее от хитроумного Ореста, опирающегося на легионеров дукса Сара, можно было ожидать чего угодно. Афранию позарез нужен был могущественный союзник, но, к сожалению, найти его оказалось не так-то просто.

— Если тебе удастся сохранить для империи Арль, Дидий, то божественный Антемий осыплет тебя милостями, — криво усмехнулся Афраний.

— Увы, друг мой, я уже получил указания от сиятельного Ореста, идущие вразрез с твоими надеждами. Мне приказано от имени императора заключить союз с готами на любых условиях, даже самых невыгодных для Рима. А чтобы я не вздумал нарушить предписания префекта Италии, ко мне приставлен в соглядатаи корректор Глицерий.

— Это который Глицерий? — удивленно вскинул правую бровь Афраний.

— При императоре Валентиниане он был трибуном конюшни, — напомнил Дидий. — Но потом чем-то не угодил Галле Плацидии и был отправлен в Русцию простым нотарием. Видимо, там его Орест и подобрал.

— А чем же он так прогневил императрицу? — удивился Афраний.

— Откуда же мне знать, — развел руками Дидий. — Ходили слухи, что он был участником ночных безумств божественного Валентиниана.

— Еще один демон, — криво усмехнулся Афраний. — Ты к нему присмотрись, Дидий. Сдается мне, что Орест двигает наверх этого человека неспроста. Я тоже попытаюсь выяснить здесь в Риме и в Медиолане, что это за гусь прилетел к нам из Русции.

— Аппия расспроси, — посоветовал Дидий. — Сенатор в молодые годы входил в ближний круг Валентиниана, он должен знать о похождениях Глицерия много интересного.

Увы, как ни пытался Дидий разговорить корректора, тот только плечами пожимал в ответ на все намеки комита финансов. Глицерию уже давно перевалило за сорок. Это был человек среднего роста, ни худой, ни толстый, с одутловатым и совершенно непроницаемым лицом. Цвет его глаз Дидий по началу никак не мог определить и только спустя какое-то время сообразил, что они разноцветные: один — карий, другой — зеленый. Под постой римскому посольству гостеприимные готы, чувствующие себя в Арле полными хозяевами, отвели небольшое палаццо, принадлежавшее когда-то сенатору Паладию. Тому самому безумному Паладию, который своими причудами попортил Дидию немало крови, впрочем, не только ему. Именно из этого дома начался стремительный взлет сенатора, подсаженного на римский Олимп твердой рукой сиятельного Аэция. В Медиолане еще доживала свой век вдова Паладия матрона Стефания, а в родовом гнезде сенатора уже распоряжались чужие люди. Во всяком случае, Дидий очень надеялся, что это все-таки люди, а не демоны, которых так боялся покойный Паладий.

— Ты ведь слышал о демонах, высокородный Глицерий? — покосился Дидий на своего молчаливого сотрапезника.

Комит финансов, привыкший жить за последние годы в довольстве и даже в роскоши, прихватил с собой в Арль не только слуг, но и повара, чьим искусством он сейчас наслаждался.

— Каких еще демонов? — вздрогнул корректор.

— Тех самых, что погубили магистра Валериана и свели с ума сенатора Паладия, — охотно пояснил Дидий. — Ты попробуй гусиную печенку, высокородный Глицерий, лучше моего повара ее никто не готовит. Это знает весь Рим.

— Но ведь это было давно, — пожал плечами Глицерий и резко поднялся из-за стола. — Спасибо за угощение, высокородный Дидий, но я, пожалуй, пойду к себе.

Похоже, Дидий нащупал-таки слабое место в глухой обороне высокомерного корректора. Со временем следует расширить брешь и если не переманить Глицерия на свою сторону, то хотя бы нейтрализовать этого верного пса сиятельного Ореста. Сам Дидий был еще слишком юн в пору, когда божественный Валентиниан развлекался со своими ближниками в домах почтенных жителей Медиолана, иначе наверняка был бы вовлечен в эту порочную игру. И опоздал-то он всего ничего, на каких-нибудь четыре года, но, похоже, упустил массу интересного из не такого уж давнего прошлого. Наверное, бывшая хозяйка этого палаццо матрона Стефания многое могла бы ему рассказать о бурной юности божественного Валентиниана. Еще больше о ней знала матрона Климентина, непосредственная участница тех событий. Но к ней сейчас, пожалуй, не подступиться, уж очень тяжело супруга сиятельного Эмилия переживала смерть старшего сына, так нелепо погибшего в самом расцвете лет. Дидий, чувствовавший за собой вину за смерть Либия Севера, недовольно поморщился и отставил в сторону кубок. Зря он поддался тогда посулам Афрания, заурядный Антемий — слишком слабая замена блистательному сыну божественного Валентиниана, которому римские интриганы помешали расцвести.

Дидий, отяжелевший после сытного обеда и обильной выпивки, с трудом добрался до спальни и, отдуваясь, толкнул дверь. Гостя он заметил не сразу, а когда наконец разглядел человека, спокойно взгромоздившегося на его ложе, было уже поздно звать кого-то на помощь. Дидий издал горлом странный звук, но тут же прикрыл рот ладошкой, дабы не сердить незнакомца с острым кинжалом в руке. Блеск стали неожиданно успокоил комита финансов — демону оружие ни к чему. Последние слова он произнес вслух и сам удивился звуку своего голоса.

— А при чем здесь демоны? — спросил высокородный Марк, зажигая светильник.

— По слухам, именно они погубили твоего отца, сиятельного Валериана, — пояснил окончательно пришедший в себя Дидий.

— А кто погубил моего брата, комит? — нахмурился Марк. — Тоже демоны? Или в дело вмешались люди?

— Легионеры кивали на высокородного Модеста, — пожал плечами Дидий, — но так ли это, я судить не берусь.

— Судить буду я, комит, — холодно произнес Марк. — И я же приведу в исполнение приговор.

— Я бы тебе не советовал, возвращаться в Рим, — покачал головой Дидий. — Тебя либо закуют в железо, либо просто убьют.

— Время терпит, — сказал Марк, присаживаясь на край ложа. — А пока что у меня к тебе есть просьба, комит. Ты должен свести меня с рексом Эврихом.

— Зачем? — удивился Дидий.

— Префект Ратмир хочет заключить с ним сделку, выгодную обоим. Почему бы тебе, комит, не поспособствовать благому начинанию.

— Я представляю здесь интересы божественного Антемия, а потому не волен в своих поступках.

— Сочувствую тебе, высокородный Дидий. Но у всякого человека кроме долга перед императором есть еще долг перед самим собой. Если ты откажешься выполнить просьбу сиятельного Ратмира, то мне придется тебя убить.

— Вот так просто?! — растерялся несчастный посол.

— Ты участник заговора против моего брата, комит, — с ненавистью выдохнул Марк, — но я даю тебе шанс искупить свою вину. Не надо упрямиться, Дидий, это не в твоих интересах.

— Хорошо, — развел руками посол. — Где и когда?

— Послезавтра. В загородной усадьбе Антонина.

— А кто он такой, этот Антонин?

— Местный куриал, — любезно ответил Марк. — Будет лучше, если Эврих приедет на встречу с небольшой свитой.

— А если он откажется?

— Тем хуже и для него, и для тебя.

Дидий за время переговоров с готами уже успел присмотреться к брату верховного вождя. Благородный Эврих был человеком честолюбивым, но тщательно скрывал этот порок от окружающих. На словах он всячески подчеркивал свое почтение к брату, но делал это, по мнению Дидия, слишком часто. Создавалось впечатление, что за всей этой словесной шелухой скрывается глубокая неудовлетворенность умного человека, вынужденного перебиваться на вторых ролях. Поговаривали, что в свое время именно Эврих нанес роковой удар рексу Торисмунду и тем расчистил путь к власти своему брату Тудору. Но человек, убивший родича однажды, вполне способен на это преступление и во второй раз. Правда, между Торисмундом и Тудором имелась существенная разница: Эврих был братом первому только по отцу, а второму еще и по матери. Именно поэтому Дидий сомневался, что сиятельному Ратмиру удастся склонить хитрого Эвриха к бесспорно преступному деянию, осуждаемому как богами, так и людьми. Тем не менее Дидий набрался смелости и передал просьбу префекта Галлии надменному готу. Эврих так долго и пристально разглядывал римского посла, что тому стало не по себе.

— А я полагал, что ты, высокородный Дидий, преданный друг Ореста.

— Меняются обстоятельства — меняются и привязанности, — пожал плечами комит финансов.

— В этом ты прав, — задумчиво произнес Эврих.

— Мне кажется, что готам выгоднее договориться с сиятельным Ратмиром, чем бросать ему открытый вызов. Ведь за спиной префекта стоят русы Кия, почитаемые не только венедами, но и многими вашими старейшинами.

— А ты уверен, что Ратмир хочет договориться с моим братом Тудором?

— Я уверен в другом — он хочет договориться с тобой.

— Верховным вождем племени является мой брат!

— Меняются приоритеты — меняются и правители, — неожиданно сорвалось у Дидия с языка.

Эврих захохотал, доказав тем самым собеседнику, что умеет ценить шутку. Однако глаза его при этом оставались серьезными. Дидию даже показалось, что этот молодой, но далеко не наивный человек уже принял решение. Однако он пока не готов делиться своими мыслями ни с Дидием, ни с кем-либо еще.

— Отличная печенка, — сказал Эврих, облизывая пальцы. — За что я вас, римлян, люблю, так это за умение готовить. В этом деле вы непревзойденные мастера.

— В таком случае, уважаемый рекс, я прошу тебя принять от меня скромный дар — повара, который приготовил это понравившееся тебе блюдо.

— Беру, — качнул лобастой головой Эврих. — Но только после того, как ты покинешь Арль, высокородный Дидий. Мне бы не хотелось, чтобы ты испытывал в этом городе даже маленькие неудобства.

Дидий не пытался следить за Эврихом, отлично понимая, чем может обернуться для него чрезмерное любопытство. Тем не менее по некоторым косвенным данным он определил, что встреча опального префекта и брата верховного вождя все-таки состоялась. Эврих неожиданно потерял интерес к переговорам с римлянами о судьбе города Арля, чем, кажется, удивил корректора Глицерия.

— Предстоит большая охота, дорогой друг, — криво усмехнулся Дидий. — А для природного гота травля зверя занятие не менее важное, чем политика.

О большой охоте говорили все обитатели Арля, даже те, кому участие в ней не грозило. Дидий оказался среди избранных, получивших приглашение принять участие в кровавой забаве из уст самого рекса Тудора. И хотя комит финансов не числил себя заядлым охотником, он все-таки после недолгих размышлений взгромоздился в седло. Свита римского посла состояла из мрачного корректора Глицерия и пяти клибонариев, взятых для почета, а отнюдь не в целях безопасности, как пояснил готским рексам Дидий.

— А зачем тебе понадобилась телега с продовольствием? — криво усмехнулся рекс Труан. — Неужели тебе мало того мяса, что сейчас бегает по лесу?

— А специи? — удивился Дидий. — Не говоря уже о вине. Я надеюсь убедить тебя, благородный Труан, что мясо кабана, приготовленное в молодом вине, приправленном травами, — блюдо столь изысканное, что способно удовлетворить даже самый капризный желудок.

— Кабана я тебе обещаю, высокородный Дидий, — сказал Труан под смех веселых охотников, — но если твой повар оплошает, я буду считать тебя хвастуном.

Готы, даже отправляясь на охоту, не забывали об опасности. И боялись они, естественно, не диких зверей. Более пятисот конных дружинников, облаченных в доспехи, сопровождали верховного вождя. Правда, сам Тудор доспехами пренебрег. Однако на поясе у него висел широкий кинжал, а к седлу была приторочена боевая секира, не раз выручавшая рекса в самых кровопролитных битвах. Безоружным в этой толпе воинственных варваров был только комит финансов, бросивший рогатину и охотничье копье на телегу.

Окрестности Арля, как, впрочем, и любого другого римского города, были окружены обработанными полями и садами, а потому охотники вынуждены были проделать не менее пятнадцати римских миль, прежде чем углубиться в лес, который по праву можно было назвать девственным. Загонщики, опередившие благородных рексов, уверяли, что дичи в этих местах достаточно, что, впрочем, не удивительно, поскольку галло-римлянам в последние годы было не до травли зверей. Дидий, впервые участвовавший в готской охоте, с интересом наблюдал, как варвары готовятся к любимой забаве. Иные натягивали тетивы на луки, другие проверяли надежность древков рогатин и копий. Большая охота тем и отличалось от обычной, что загонщики гнали на копья и стрелы всех животных без разбора, предоставляя охотникам право самим сделать окончательный выбор. Рексы рассредоточились по лесу и замерли в ожидании. Дидий, вооружившись копьем, выбрал место неподалеку от Тудора, справедливо полагая, что в предстоящей кровавой потехе именно ему отведена главная роль. Верховного вождя окружали десять самых преданных телохранителей. Остальные дружинники рассыпались по окрестностям, но вовсе не для того, чтобы принять участие в охоте. У них были другие заботы, и можно было не сомневаться, что они не подпустят к Тудору чужих людей. Такие меры предосторожности могли бы кому-то показаться чрезмерными, однако рекс Асмолд, отвечавший за безопасность верховного вождя, полагал, что береженого бог бережет. О чем он и сказал Дидию на прощанье.

— А кого они боятся? — шепотом спросил у Дидия Глицерий.

— В окрестностях Арля хватает шаек отбившихся от рук легионеров, да и в беглых рабах здесь недостатка никогда не было.

— Тише вы, римляне, — прицыкнул на говорливых соседей рекс Труан.

Готские вожди пока что не слезали с седел. В руках Труана была рогатина, а не лук. Видимо, рекс собрался охотиться на крупную дичь. Того же кабана стрелой взять было не так-то просто. Да и чести в такой победе немного. Куда почетнее поднять разъяренного секача на копье или рогатину, рискуя порой не только здоровьем, но и жизнью. Дидию охотничий азарт был чужд. Как истинный гурман, он охотно отведал бы дичины, но подставлять свои бока под удары кабаньих клыков не собирался. Комит финансов обязательно нашел бы предлог, дабы уклониться от участия в готской забаве, если бы не предчувствие важных перемен, которые, по его прикидкам, должны были последовать в ближайшее время. В последнее дни Дидий обнаружил в себе дар пророка, однако являть его миру не спешил. Для этого он считал себя недостаточно сумасшедшим. Тем не менее он мог почти со стопроцентной уверенностью предсказать, что эта большая охота закончится для рекса Тудора совсем не так, как тот предполагает. Именно поэтому комит финансов старался держаться поближе к верховному вождю, но в то же время остерегался стоять с ним рядом, из боязни превратиться в случайную жертву чужой игры. Лай собак, гнавших обезумевших от ужаса животных, становился все слышнее. Рекс Труан приподнялся на стременах, дабы первым увидеть цель, скрывающуюся в густом подлеске. Глицерий успел разглядеть оленьи рога за дальним деревом и не сдержал крика, чем привел гота в ярость. Испуганное животное метнулось как раз в ту сторону, где за стволом столетнего дуба прятался Тудор. В отличие от Труана верховный вождь не стал дожидаться, когда добыча сама придет к нему в руки, он ринулся пугливому животному навстречу, полагаясь на резвость своего коня. Теперь уже и Дидий видел ветвистые рога убегающего оленя, которого преследовал всадник на разгорячившемся коне. Тудор вскинул дротик, дабы метнуть его в несчастное животное, но почему-то в последний момент изменил свое решение. Конь его внезапно встал на дыбы, дротик выпал из ослабевшей руки, а следом рухнул в подлесок и сам рекс. Дидий и Труан ринулись на место происшествия, но их опередили телохранители верховного вождя. Рекс Тудор лежал на земле, прижимая к животу руки, и сквозь его судорожно сжатые пальцы сочилась кровь. Рекс был еще жив, во всяком случае, он нашел в себе силы, чтобы открыть полные боли глаза и прошептать всего одно слово:

— Оборотень!

Дидий, успевший спешиться, в ужасе отшатнулся от рекса, как раз в это мгновение испустившего дух. Рекс Труан, потрясенный происшествием не менее дружинников и римлян, поднес к губам рог. На его зов откликнулись многие рексы, но, к сожалению, в их помощи благородный Тудор уже не нуждался. Едва ли не самым последним прискакал Эврих, располагавшийся на дальнем конце леса.

— Кто? — свирепо выдохнул он, прыгая с седла на землю.

— Мы видели оленя, — неуверенно ответил на его вопрос Глицерий.

Однако готы, собравшиеся вокруг поверженного вождя, уже успели убедиться собственными глазами, что удар Тудору был нанесен не рогом взбесившегося животного, а рукой человека, сжимавшей стальной клинок.

— Рекс перед смертью успел произнести только одно слово, — подал голос Дидий.

— Какое? — вперил в него водянистые глаза Эврих.

— Оборотень, — хором ответили оплошавшие телохранители.

Поиски убийцы результата не дали. Хотя потрясенные готы охотились не только на человека, но и на оленей. Последних было убито более десятка, но, увы, это были самые обычные животные. А оборотень ушел, словно в воду канул.

— Возможно, это был лесной дух, которому мы забыли принести жертву? — предположил рекс Нигер, с укоризной глядя на Эвриха.

После этого предположения готы, среди которых было немало христиан, пришли в замешательство. Прежде жертву лесным духом приносили всегда, но в этот раз Тудор, коего многие старейшины подозревали в симпатиях к христианам, решил пренебречь древним обычаям и поплатился за это.

— Воля твоя, рекс Эврих, — высказал общее мнение Труан, — но винить в смерти Тудора некого. Люди бессильны перед демонами, умеющими принимать любое обличье.

Готы покинули Арль на следующий день, прихватив с собой тело погибшего вождя. Рекс Эврих решил похоронить брата в Толозе, ибо счел арльскую землю проклятой. Многие старейшины полагали, что новый верховный вождь погорячился. Но, с другой стороны, никто из рексов не захотел оставаться в городе, где закатилась звезда лучшего из готов. Тудора оплакивали многие, что, однако, не мешало им славить нового вождя — Эвриха Великого, который отныне поведет племя к новым победам.

Обыватели Арля сочли мирный исход готов божьим чудом. Иные ринулись в церкви, дабы возблагодарить Господа за отеческую заботу. Однако Дидий не поддался общему порыву и оказался прав в своем скептическом отношении к действительности. Город недолго оставался бесхозным, уже к полудню в него вступили легионеры сиятельного Ратмира. Корректор Глицерий, перепуганный таким оборотом событий, ударился в бега. Дидий не препятствовал отъезду пугливого соратника Ореста, но сам остался, дабы прояснить обстановку до конца. Не требовалось большого ума, чтобы догадаться, на чем поладили Эврих и Ратмир. В любом случае смерть Тудора была выгодна им обоим. Правда, комит финансов не исключал, что сын колдуньи Пульхерии обратился за помощью к потусторонним силам, дабы выполнить взятое на себя обязательство. Но это не исключало и присутствия на месте убийства ловкого человека, напялившего на себя рога и звериную шкуру.

Сиятельный Ратмир облюбовал под временное жилье то самое палаццо, где остановился посол божественного Антемия. Возможно, с этим домом у него были связаны приятные воспоминания. Под уклон годов многие люди становятся сентиментальными. А возраст сына Пульхерии стремительно приближался к пятидесятилетнему рубежу. Впрочем, выглядел Ратмир значительно моложе своих лет. Что Дидий отметил с некоторым сожалением, поскольку сам не мог похвастаться ни свежестью лица, ни крепостью стана.

— Давненько мы не виделись с тобой, высокородный Дидий, — приветствовал старого знакомого Ратмир. — Но я оценил твое доброе расположение ко мне.

Речь, разумеется, шла об услуге, оказанной Дидием Марку под угрозой скорой расправы, но комит финансов не стал заострять на этом внимание. В его голове созрел весьма интересный план, который он сейчас собирался изложить префекту. На счастье Ратмира, рекс Эврих забыл прихватить повара, подаренного Дидием, и тот не ударил в грязь лицом перед сиятельным гостем.

— Я уже забыл, когда в последний раз ел с таким аппетитом, — оценил старания патрикия новый хозяин Арля.

— Так ведь ты, префект, не в обиду тебе будет сказано, даже дома своего не имеешь, — с укоризной глянул на Ратмира комит финансов.

— Свои дворцы я верну, Дидий, — нахмурился префект. — Можешь не сомневаться.

— Я не о стенах говорю, — усмехнулся посол божественного Антемия. — Жениться тебе надо, сиятельный Ратмир.

Предложение Дидия повергло сына благородной Пульхерии в изумление. Похоже, ему в голову не приходило, что настала пора устраивать свою жизнь. В любовницах у этого на редкость красивого мужчины недостатка не было, но жена — это совсем другое дело.

— Уж на что сиятельный Орест известный женоненавистник, а и он недавно задумался о семейной жизни.

— И на кого же пал выбор этого негодяя?

— На дочь божественного Антемия.

— Девушка хороша собой?

— А разве в этом дело, сиятельный Ратмир? — удивился Дидий. — Впрочем, худого слова о ней не скажу. И ликом приятна, и станом пряма.

— Так за чем же дело стало?

— Сиятельный Орест был отвергнут, уж не знаю по какой причине, — вздохнул комит финансов. — Но это вовсе не означает, что прекрасную Алипию отправят в монастырь.

— Уж не меня ли ты прочишь ей в мужья? — поразился Ратмир.

— А почему бы нет, префект? — пожал плечами Дидий. — На мой взгляд, свадьба лучше войны.

— А что думает по этому поводу божественный Антемий?

— Пошли к нему свата, и мы узнаем ответ на этот вопрос.

— И этим сватом готов стать ты, Дидий?

— Готов, — кивнул комит финансов. — Дело за тобой, сиятельный Ратмир.

Глава 2 Рождение Ярмана

Афрания весть о предстоящей свадьбе префекта Ратмира потрясла до такой степени, что он едва не задушил своего старого друга Дидия. Паулин, подоспевший на помощь хозяину, помог комиту финансов вырваться из цепких рук префекта Рима, правда, не без ущерба в виде царапин на шее и лице. Конечно, Афраний имел некоторые основания для недовольства Дидием, но во всем надо знать меру. В конце концов, посол божественного Антемия спасал не себя, а славный город Рим и империю, которая не вынесла бы новой гражданской войны.

— Меня поддержали все сенаторы и патрикии, Афраний. Эмилий, Аппий, Скрибоний в один голос убеждали божественного Антемия принять руку дружбы сиятельного Ратмира. Да и сам император, надо отдать ему должное, быстро оценил все выгоды предложенного ему союза.

— Выгоды для кого? — прорычал все еще не остывший Афраний.

— Для нас с тобой не в последнюю очередь, — пожал плечами Дидий. — Ты же сам хотел стравить Ратмира и Ореста, и я проделал за тебя большую часть работы. Пока префект Галлии и префект Италии враждуют между собой, судьей в их споре будет выступать божественный Антемий.

Ярость Афрания постепенно сходила на нет. Как человек далеко не глупый, он должен был очень скоро осознать все выгоды сложившегося положения. Было бы гораздо хуже, если бы Ратмир и Орест сошлись в смертельной схватке на землях Италии. В эту свару непременно вмешались бы франки князя Ладо и готы рекса Эвриха, с весьма печальными для Рима последствиями.

— Это правда, что рекса Тудора убил оборотень? — спросил Афраний, глядя на Дидия злыми глазами.

— Можно подумать, что этим оборотнем был я, — рассердился комит финансов. — Смерть Тудора — это, конечно, большая потеря для Ореста, но в данном случае я абсолютно ни при чем.

— Но ты же участвовал в охоте?

Разговор потихоньку переходил в мирное русло, и Дидий, как хозяин отменно гостеприимный, пригласил расстроенного гостя к столу. Комит финансов полагал, что все неприятности в этой жизни случаются исключительно из-за желудочных проблем. Взять того же Афрания, который при хорошем аппетите никак не может набрать вес, приличествующий патрикию его возраста. А все потому, что злоупотребляет продуктами, способствующими выработке желчи. И эта желчь время от времени бросается ему в голову, превращая разумного, в общем-то, человека в дикого зверя.

— В охоте я действительно участвовал, и рекса Тудора убили на моих глазах, но утверждать с уверенностью, кто это сделал, оборотень или человек, я не берусь. Возможно, Глицерий видел больше, как-никак он у нас специалист по демонам.

Последние слова были шуткой, но Афраний юмора хозяина не оценил, и на его лицо набежала тень.

— Я расспросил по твоему совету сенатора Аппия, — угрюмо бросил префект Рима. — Патрикий перетрусил не на шутку, но ничего важного не сказал. Разве что бросил в истерике, что в свадьбе он не участвовал. Хотя пророчество сбылось.

— Какое пророчество? — переспросил ошарашенный Дидий.

— Какая-то колдунья напророчила Валентиниану, что он погибнет от руки любовника своей жены.

— Ты ничего не напутал, Афраний?

— А я никак не мог понять, почему Валентиниан с таким упорством устраняет людей, имевших несчастье понравиться императрице. Ведь он не любил Евпраксию. Даже ненавидел.

— Возненавидишь тут, — усмехнулся Дидий. — При таком-то пророчестве.

— А что если безумный Паладий был прав, и мы имеем дело не с людьми?

Все-таки Дидий не зря советовал Афранию поменять повара. Ничем кроме как избытком желчи его нынешнее состояние объяснить нельзя. Этак можно и умом тронуться невзначай. Ничего демонического в сиятельном Ратмире комит финансов не находил, о чем он не постеснялся сказать своему впадающему в маразм гостю.

— Божественный Валентиниан вступил в брак с матроной Пульхерией по языческому обряду.

— Это тебе Аппий рассказал? — удивился Дидий.

— Нет, — покачал головой Афраний. — Падре Викентий.

На откровения сенатора Аппия комит финансов, скорее всего, махнул бы рукой, но Викентий — совсем другое дело. Епископ Медиоланский попусту болтать не будет. И если он решил поделиться добытыми сведениями с префектом Рима, то сделал это, конечно, неспроста.

— Викентий считает, что мы имеем дело с заговором, — продолжал удивлять хозяина гость.

— С чьим заговором?

— Языческих жрецов, естественно. И чтобы увеличить свою силу, они породили демона в женском обличье.

— Жрецы, рожающие демонов, — это слишком, Афраний, даже для наших скорбных времен, — криво усмехнулся Дидий.

— Девочку родила Пульхерия при участии Валентиниана и самого главного венедского демона по имени Вий.

Похоже, умом тронулся не только Афраний, но и Викентий. Хотя, не исключено, что епископ Медиоланский просто морочит голову префекту Рима с какой-то известной только ему целью.

— Ты бы лучше спросил монсеньора, кто подослал к божественному Майорину отравителя Первику. Комит Модест клянется, что это сделал Викентий.

— Комита Модеста нашли сегодня утром мертвым на собственном ложе. Никто не знает, как убийца проник в его дом. Из тела покойного извлекли нож. Орест сказал мне, что этот нож жертвенный.

— Может, с ним расправились по приказу епископа, чтобы не болтал лишнего? — предположил Дидий, слегка струхнувший от неожиданных вестей.

— А Тудора убили тоже по приказу Викентия? — пристально глянул в глаза патрикию Афраний.

Конечно, Дидий мог бы назвать имя еще одного человека, которому было что предъявить как Модесту, так и Тудору, повинным в смерти Либия Севера, но он промолчал, боясь бросить тень на собственную пошатнувшуюся репутацию.

— Орест прижал к ногтю одного очень скользкого типа по имени Феон. Тот долгое время служил у монсеньора Викентия. Так вот, Феон утверждает, что Викентия в Картахене навещала одна видная собой особа по имени Веселина.

— И что с того? — удивился Дидий.

— Так звали дочь матроны Пульхерии, которая буквально выскользнула из рук наемных убийц, посланных Петронием Максимом. Тогда она была совсем девочкой. Сейчас это женщина в полном расцвете сил.

— Хочешь сказать, что эта Веселина — дочь божественного Валентиниана? — иронически вскинул бровь комит финансов.

— Я хочу сказать, Дидий, что она и есть тот самый демон в женском обличье, который был зачат во время языческой мистерии.

— Чушь, — махнул рукой комит финансов. — Викентию просто выгодно оболгать эту женщину, чтобы скрыть свои собственные преступления. Я почти не сомневаюсь, что именно он подослал убийцу к Майорину, а то и сам влил яд в его кубок.

— Зачем?

— Откуда мне знать, Афраний?! — в раздражении воскликнул Дидий. — Меня эти темные дела не касаются вовсе.

— Ошибаешься, патрикий, — зло процедил сквозь зубы префект Рима. — Это не только наши, но и твои заботы. И если ты будешь упрямиться, то комиту Марку очень скоро станет известно о твоем участии в заговоре против его брата.

— А он знает! — в запальчивости выкрикнул Дидий и тут же едва не поперхнулся собственными словами и вином.

— Значит, он был прав, — зловеще захихикал Афраний. — Ай да Дидий. А я ведь тебя другом считал.

— Ты это о чем? — насторожился Дидий. — Кто прав?

— Корректор Глицерий! Он заподозрил, что ты встречался с Марком в Арле и купил себе жизнь, подставив под удар клинка несчастного Тудора.

— Несешь непотребное, — возмутился Дидий. — Каким образом я мог это сделать?

— А это уже не имеет значения, — махнул рукой Афраний.

— А что имеет? — насторожился комит.

— Твоя жизнь, Дидий. И величие Рима. Феон видел эту женщину в усадьбе покойного Туррибия.

— Ты имеешь в виду Веселину?

— Да. Это она помогла комиту Марку выкрасть жену князя Драгомана. Так считает Орест, и у меня нет причин не доверять ему.

— И что ты от меня хочешь, Афраний?

— Твои люди будут отныне следить за домом Туррибия, и как только эта женщина появится там, ты немедленно известишь меня.

— Зачем?

— А вот это уже не твоего ума дело.

— Но я хочу знать, кому теперь принадлежит этот дом, — рассердился Дидий.

— Его купил дукс Сар.

Из разговора с префектом Рима Дидий почерпнул массу интересных сведений, на обдумывание которых у него ушел целый день. Выводы, к которым он пришел, оказались нелестными как для Афрания, так и для окружающих префекта лиц. Эти люди, похоже, окончательно запутались в сетях собственных интриг. Они не верили друг другу и имели к этому веские основания. Епископ Викентий пытался замести следы. Орест рвался к власти, но всерьез опасался своего союзника дукса Сара. А орудием своих грязных дел они почему-то решили сделать Дидия, считая его человеком слабохарактерным и податливым на угрозы. Отчасти их расчеты были верны. Дидий действительно старался избегать лишних волнений, которые плохо действовали на его пищеварение. Но это вовсе не означало, что он готов стать пешкой в чужой игре. Афраний вообразил, что ему удалось запугать старого друга, но это было ошибочное впечатление. Конечно, Дидий пуглив и ленив, но и у него могут прорезаться зубы, когда речь зайдет о жизни и смерти. Ничего, комит финансов еще удивит как своих врагов, так и друзей. Дайте срок.

После свадьбы Ратмира и дочери Антемия на империю, казалось, снизошла благодать. Префект Галлии обосновался в Арле и шаг за шагом стал теснить Эгидия, не желавшего смириться с судьбой. Никто в Риме не сомневался, что упорный Ратмир рано или поздно вернет отпавшие провинции под руку божественного Антемия. А рождение Алипией внука императора и вовсе положило конец всем слухам, поскольку именно этого младенца Антемий объявил своим наследником, обездолив тем самым своих сыновей. Многим, в том числе и Дидию, этот шаг императора показался странным. Нельзя сказать, что римляне души не чаяли в высокородном Маркиане, человеке не шибко умном и склонном к загулам, но все-таки многие считали, что именно этот смазливый молодой человек займет в свой срок место отца.

— Ты не прав, Дидий, — покачал седеющей головой сенатор Скрибоний. — Дело ведь не в Маркиане, а в тех людях, что стоят за его спиной. Что же касается божественного Антемия, то он не о внуке хлопочет, а о самом себе. Если бы Антемий назвал своим преемником тридцатилетнего Маркиана, то срок его правления, а возможно, и жизни мог бы сильно сократиться. Обязательно нашлись бы доброхоты, которые помогли бы императору умереть. А в данном случае смерть Антемия не выгодна никому, поскольку в этом случае императором становится божественный Константин, семи месяцев от роду. И уж конечно, Ратмир никому не позволит вырвать власть у своего сына.

— А почему бы в таком случае самому префекту Галлии не поторопить судьбу?

— Зачем ему это? — пожал плечами Скрибоний. — Он и так практически стал соправителем императора. По слухам, судьба сиятельного Ореста уже решена. Ни сегодня, так завтра его отправят в изгнание.

— А как же дукс Сар? — не согласился с гостем Дидий.

— А ты давно видел своего соседа?

— Я его вообще не видел, — усмехнулся комит. — В своем новом доме он так ни разу и не появился.

— А в этом доме ничего странного не происходит?

— Ничего, — буркнул Дидий. — По-моему, там вообще никто не живет.

Дался им этот дом! Хватит того, что высокородный Дидий уже однажды едва не расстался там с жизнью, когда Орест вздумал поохотиться за Ратмиром. Потом Афраний тянул свои ручонки к горлу комита финансов, грозя ему карами небесными, если тот откажется участвовать в его новых безумных затеях. А ведь Дидий хочет только одного — покоя. Так же, впрочем, как и подавляющее большинство жителей Вечного Города.

— Странно, а мне почудилось какое-то движение в усадьбе, когда я подъезжал к твоему дому.

— Почудилось, говоришь, — рассердился Дидий. — Ну, тогда пойдем.

— Куда пойдем? — не понял гость.

— В логово демонов! — зловеще просипел комит, которому вино ударило в голову. — Я покажу тебе ад, высокородный Скрибоний.

Вряд ли пучеглазый сенатор рискнул бы отправиться в столь жуткое место, будучи в трезвом виде, но, к сожалению, он тоже был пьян. Причем еще сильнее, чем Дидий. Оба они слишком увлеклись аквитанским вином, только вчера присланным рексом Эврихом своему другу высокородному Дидию.

— Хотелось бы мне знать, чем ты так угодил верховному вождю готов, — задумчиво проговорил Скрибоний, с трудом обретая утерянное равновесие.

— Я отослал ему своего повара, — печально вздохнул Дидий. — А он в ответ одарил меня пятью огромными кувшинами отличного вина. К сожалению, один кувшин разбился при перевозке. Зато остальные к твоим услугам, сенатор.

Похоже, Скрибоний решил, что отверстие в полу приведет его не ад, а в винный погреб. Во всяком случае, он решительно шагнул вниз по лестнице, не дожидаясь хозяина. Дидию ничего другого не оставалось, как последовать за гостем. Лестница вывела пьяных искателей приключений в мрачный коридор с покрытыми плесенью стенами, в котором Дидию уже довелось побывать однажды. Скрибоний болтал без умолку, уверенно продвигаясь вперед, словно ждал от этой прогулки новых и приятных впечатлений. Зато Дидию вдруг стало не по себе. Хмель потихоньку улетучивался из его головы, опьянение проходило, и комит финансов уже пожалел, что столь опрометчиво сунулся в место, от которого нормальному человеку следовало держаться подальше. В довершение всех бед Дидий заблудился. По его расчетам, они уже давно должны были достигнуть двери, ведущей в подвал дома Туррибия. Но дверь куда-то исчезла, а впереди вдруг возникла темная дыра, дохнувшая в лицо комита тленом и смертью. Факел в руке Дидия вдруг задымил и стал с шипением гаснуть. Подземелье медленно погружалось во тьму. Патрикий почувствовал легкую дрожь в коленях и прислонился к стене.

— Где твои демоны? — в голосе Скрибония впервые за время путешествия прозвучало беспокойство.

— Тихо, — шикнул в его сторону Дидий и первым полез в дыру, пугающую своей непредсказуемостью.

Собственно, иного выхода из трудного положения у комита финансов просто не было. Факел почти погас, и Дидий не был уверен, что сумеет найти дорогу домой в полной темноте. Ему вдруг пришло в голову, что он свернул не туда, куда следовало, и теперь ему ничего другого не остается, как искать спасение впереди, надеясь теперь уже просто на чудо. И чудо случилось, хотя большого облегчения оно Дидию не принесло. Он вдруг услышал голоса, но не смог определить, кому они принадлежат — людям или демонам. Дабы не привлекать к себе внимание ни тех, ни других, он бросил факел на землю и наступил на него ногой.

— Тише! — прошипел Дидий в ухо рассерженного сенатора. — Мы у цели.

Сделав с десяток шагов, комит увидел свет. Но отнюдь не возликовал душою по этому поводу. Если бы у Дидия была хотя бы малейшая возможность отступить, он сделал бы это не задумываясь, но, к сожалению, обстоятельства складывались не в его пользу. И пока комит финансов мучительно размышлял над создавшимся положением, пучеглазый сенатор взял инициативу в свои руки. Это он первым обнаружил огромный зал, где вершилось нечто ужасное, и он же зажал рукой рот Дидию, когда тот едва не закричал от ужаса при виде жуткого зрелища. Комиту финансов в этот миг показалось, что он попал в ад, куда столь неосторожно стремился. А что еще мог подумать благочестивый христианин при виде жутких личин, круживших возле огня. Этот огонь горел в большой медной чаше. Еще четыре такие чаши, но меньших размеров, стояли по углам. Света было вполне достаточно, чтобы оценить весь ужас происходящего. Демоны собирались зажарить несчастного младенца, во всяком случае, один из них именно в этот момент поднес ребенка к огню. И довольно долго держал его над полыхающей чашей. У Дидия сжалось сердце в ожидании детского крика, но младенец только дрыгал розовыми ножками и издавал при этом звуки, очень похожие на обычное гуканье. Казалось, он не чувствовал жара адского пламени и даже испытывал удовольствие от процедуры, которой подвергли его демоны. Потом младенца поместили в золотую купель, наполненную водой. Во всяком случае, Дидий хорошо видел брызги, полетевшие в разные стороны во время погружения. Вода почему-то понравилась младенцу в гораздо меньшей степени, чем огонь, он издал протестующий крик, сменившийся бульканьем. Похоже, ребенка, не сгоревшего в огне, решили утопить. Во всяком случае, демон, облаченный в белые одежды, держал его в купели так долго, что у Дидия волосы зашевелились на голове от предчувствия беды. А потом грянул гром, точнее, ударили барабаны, причем так громко, что у комита заложило уши, а следом загнусавили рожки и затрубили трубы. Демон в белом вытащил младенца из купели и высоко вскинул его над головой. Ребенок был жив. Дидий не верил собственным глазам. Такого просто не могло быть. Младенец должен был сгореть, утонуть или просто умереть от дикого шума, стоящего вокруг, но он продолжал шевелить розовыми ножками, словно собрался идти по воздуху, как по тверди. Гром барабанов и завывание труб вдруг оборвались, и в наступившей звенящей тишине зазвучал уверенный мужской голос. Дидий без труда определил, что демон в белом говорит по-венедски, но его познаний в этом языке не хватило, чтобы понять смысл чужой речи. Комита финансов охватил дикий ужас, и он, скорее всего, выдал бы себя либо криком, либо действием, если бы не присутствие рядом Скрибония. Пучеглазый сенатор натужно дышал Дидию прямо в ухо и так цепко держал его за плечи, что комит при всем желании не смог бы вырваться из его рук. Не исключено, что у Скрибония просто свело судорогой пальцы от всего увиденного здесь, в подвале. К счастью, сатанинский обряд закончился. Первым вышел из круга демон с младенцем на руках, следом за ним последовали демоны рангом пониже, то ли обросшие шерстью, то ли просто облаченные в звериные шкуры. Дидий вдруг увидел волчьи клыки, обращенные в его сторону, и обомлел от ужаса. Однако все обошлось. Волчьи клыки не сомкнулись на горле Дидия, а их обладатель покинул громадный зал раньше, чем перетрусивший комит сумел перевести дух. Скрибоний наконец-то отпустил Дидия и скользнул к ближайшей медной чаше с целью зачерпнуть из нее адского огня.

— Куда? — вскрикнул Дидий.

— Тише ты, — сердито зашипел на него сенатор. Факел он все-таки зажег и теперь с интересом разглядывал стены подземелья, испещренные странными знаками и непонятными рисунками. Дидий тоже выбрался из своего убежища, но не стал вглядываться в жуткие лики, изображенные на стенах. Ему и без того хватало впечатлений.

— Что же это такое? — только и сумел прошептать он непослушными губами.

— Этрусский храм, — спокойно отозвался Скрибоний.

— А что говорил демон?

— Это не демон, — усмехнулся сенатор. — Это венедский жрец. Кажется, кудесник бога Рода, коего венеды почитают так же, как наши деды почитали Юпитера. Здесь вершилась мистерия, комит, способная изменить не только судьбу империи, но и наши с тобой судьбы.

— Ты понял, что он сказал? — удивился чужой проницательности Дидий.

— Я знаю венедский язык, — кивнул сенатор. — Мне не раз приходилось вести переговоры с вождями варваров. Здесь в этом зале, Дидий, родился новый ярман, который станет повелителем Рима и всех прилегающих к нему земель. Такова воля Рода. Эра Белобога сменяет эру Чернобога, и этот младенец несет ее на своих стопах.

— И что это означает?

— Надо подумать, — усмехнулся Скрибоний. — Но не здесь. Самое время нам с тобой, Дидий, убираться отсюда. Если мы наткнемся на венедов, то лишимся жизней в один миг.

К счастью, ничего страшного на обратном пути с искателями приключений не случилось. Перепуганный до икоты Дидий по какому-то наитию отыскал нужный проход и вывел сенатора к той самой каменной лестнице, по которой они спустились в ад. У люка комита и сенатора поджидал встревоженный Паулин с большим тесаком в руке. За спиной управляющего толпились сторожа, вооруженные до зубов. Увидев хозяина живого и невредимого Паулин уронил слезу. От радости, прихлынувшей к сердцу, Дидий едва не расцеловал верного слугу, но в последний момент удержался от столь нелепого проявления чувств.

— Люк закрыть и придавить кадкой с пальмой, — распорядился он. — И принеси нам с сенатором вина.

Дидий, оказавшись в привычной обстановке, обрел наконец утерянное душевное равновесие. К нему даже вернулся аппетит, который не замедлил испортить пучеглазый Скрибоний.

— Надо известить о случившемся префекта Афрания. Воля твоя, Дидий, но я вынужден это сделать. Венедов следует задержать и допросить с пристрастием. А этого младенца… — Сенатор не закончил фразу и глянул на комита финансов почти безумными глазами: — Его следует избыть любым способом.

— Что значит — любым, — возмутился Дидий. — Я что, по-твоему, царь Ирод?

— Не богохульствуй! — предостерег его Скрибоний. — Подобные сравнения здесь неуместны.

— Делай, как знаешь, — махнул рукой Дидий, которого после выпитого вина стало клонить в сон.

Пребывал он в сладком забытьи недолго, однако, как вскоре выяснилось, проспал самое интересное. Вагилы префекта Афрания вынесли ворота усадьбы и захватили дворец покойного Туррибия. Увы, как рассказал Дидию вернувшийся из похода Скрибоний, ничего интересного они там не обнаружили. Дворец был пуст. Ни тебе младенца, ни жрецов, ни демонов в зверином обличье. К сожалению, вагилы наотрез отказались обыскивать подвал дома, имеющего столь жуткую славу. Афранию пришлось самому заняться поисками древнего этрусского храма. Разделить с ним компанию согласились только два человека, префект Орест и епископ Викентий. Сейчас эти трое смельчаков находились в подземелье, и сенатор Скрибоний места себе не находил от беспокойства за их участь. Он метался по атриуму и без конца вскидывал руки к потолку, украшенному лепниной, словно ждал поддержки от таинственного и могущественного существа, проживающего на втором этаже дворца комита финансов. Дидий, точно знавший, что над головой пучеглазого сенатора находится его собственная пустующая спальня, тупо удивлялся настойчивости гостя, бросающего пламенные призывы в пустоту.

— Кто-то скребется, — испуганно прошептал Паулин, кося глазами на пальму.

— Сдвинь ее, — распорядился Скрибоний.

Паулин бросил затравленный взгляд на хозяина, но Дидий только плечами пожал. Если бы во дворец рвались демоны, то вряд ли заполненный землей ящик мог стать для них серьезной помехой. Скорее всего, они отбросили бы его как пушинку. Зато для Афрания и его спутников пальма была неподъемной тяжестью, в чем они честно признавались, издавая из-под пола жалобные звуки. Пальму удалось сдвинуть только с помощью рабов. Каменную плиту сенатор Скрибоний поднял лично, он же поддержал под руку префекта Афрания, выползающего на свет. Лучше бы он этого не делал. Афраний ругался так, что у Дидия забурчало в животе. Префект, видите ли, вообразил, что над ним подшутили. Он почему-то решил, что у комита финансов и уважаемого сенатора нет других забот, кроме как морочить головы занятым людям.

— А я говорю, есть там храм! — стоял на своем Скрибоний. — И мистерию мы с Дидием наблюдали собственными глазами.

— Было, — мрачно отозвался комит финансов на вопросительный взгляд Ореста. — Я думал, что они собрались жарить этого младенца, но Скрибоний сказал, что это ярман.

И пока пучеглазый сенатор в который уже раз делился впечатлениями об увиденном и услышанном в мрачном подземелье с недоверчиво внимавшими ему сановниками империи, Дидий приказал Паулину накрыть для гостей стол. Время для ужина было уже поздним, но комит финансов решил махнуть рукой на пищеварение ввиду чрезвычайных обстоятельств.

— Все входы они могли перекрыть, — задумчиво проговорил Орест. — Времени у них было более чем достаточно. Мы слишком долго возились с воротами.

— Ты что, веришь этим перепившим болтунам? — набросился на префекта Италии префект города Рима.

— Я уже слышал о подобной мистерии, хотя видеть ее воочию мне не доводилось, — спокойно отозвался Орест. — Судя по всему, младенец — это сын Сара и Веселины. Именно его они нарекли ярманом.

— А я полагал, что ярманами становятся в более зрелом возрасте? — нахмурился монсеньор Викентий.

— Обычно так оно и происходит, — кивнул Орест. — Но бывают и исключения. Когда у волхвов нет сомнения в том, что младенец зачат при участии бога. Так было с известным вам Меровоем, его нарекли сыном бога еще в утробе матери. А потом богиня Лада подтвердила правоту жрецов, когда Меровой одолел перед ее алтарем кагана Аттилу. Это серьезно, патрикии, очень серьезно. Проведя обряд посвящения в самом центре Вечного Города, венедские волхвы бросили тем самым вызов империи и христианским пастырям. Думаю, что слухи о ярмане-спасителе разойдутся теперь по всему Риму, а мы с вами своими поспешными действиями только подлили масла в разгорающийся пожар.

— Я прикажу вагилам молчать, — вскричал Афраний, но Орест в его сторону только рукой махнул.

— В создавшейся ситуации я не вижу другого выхода, как только обратиться за поддержкой к константинопольскому патриарху и божественному Льву, — с вздохом изрек епископ Викентий.

— А почему бы тебе не обратиться к божественному Антемию и епископу Рима Амвросию? — насторожился Скрибоний.

— Антемий попал под влияние язычников, — строго глянул на сенатора Викентий. — Что же касается епископа Амвросия, то он слишком слаб, чтобы бросить вызов языческим жрецам. Не надо забывать, опасность грозит не только Риму, но и всему христианскому миру, мы просто обязаны объединить все силы для отпора обнаглевшим врагам.

— Завтра же я отправляюсь в Константинополь, — объявил Орест. — Монсеньор Викентий напишет патриарху письмо. Такого же письма я жду от тебя, префект Афраний. Что же до сенатора Скрибония, то, по моему мнению, он должен изложить все увиденное и услышанное им в этрусском храме на пергаменте. Это касается и тебя, высокородный Дидий.

— Мне не хотелось бы прослыть сумасшедшим, — поморщился комит финансов.

— Ты что же, сомневаешься в собственных глазах?! — рассердился на старого приятеля Афраний.

— Не сомневаюсь! — огрызнулся Дидий. — У меня до сих пор волосы встают дыбом, когда я вспоминаю это жуткое зрелище.

— Вот и опиши все, как было, — зло выдохнул Афраний, — чтобы волосы встали на голове не только у тебя, но и у божественного Льва.

— Не встанут, — криво усмехнулся Дидий.

— Почему?

— Потому что его череп гол, как куриное яйцо.

Смех получился нервным, но напряжение снял. Расторопный Паулин очень вовремя объявил, что накрытый стол ждет проголодавшихся гостей. Заботы, обуревавшие высших чиновников империи, не помешали им отдать должное яствам, приготовленным новым поваром Дидия, и вину, присланному вождем готов Эврихом. Увы, сиятельный Орест не дал расслабиться ни сенатору Скрибонию, ни комиту Дидию. Он не покинул дворец последнего до тех пор, пока очевидцы жутких событий не изложили свои впечатления, почерпнутые в подземелье, на кусках пергамента.

— У тебя великолепный слог, высокородный Дидий, — похвалил префект Италии хозяина, просмотрев бегло его писанину. — Я восхищаюсь тобой. Думаю, божественный Лев оценит твое старание столь же высоко, как и я. Ваше здоровье, патрикии.


Глава 3 Божественный Лев

Префект Орест приехал в Константинополь не в самую удачную пору. Патриарх Ефимий был в отъезде, а император Лев Маркелл не выказал к гостю из Рима ни малейшего интереса. Он даже не принял Ореста, и тому пришлось искать поддержку вдали от императорского дворца. Старый знакомый евнух Феофилакт приютил изгнанника в своем доме, но существенной помощи оказать ему не смог. Зато секретарь императрицы Верины объяснил гостю, почему его попытки обратиться к божественному Льву за содействием закончились практически ничем. Оказывается, император Антемий прислал письмо своему собрату Льву, где охарактеризовал опального префекта как опасного смутьяна и тайного язычника. Конечно, подобные обвинения можно было назвать клеветой, но император Лев считал Антемия честнейшим человеком и не собирался менять своего мнения в угоду субъекту с подозрительной биографией, верному сподвижнику кагана Аттилы, принесшего Византии столько бед. Маркелла вполне устраивало правление божественного Антемия, который не только утихомирил бушующие вокруг Рима страсти, но и взял под свое заботливое крыло византийских торговцев, что благотворно сказалось на процветании обеих частей огромной империи, как Западной, так и Восточной.

— Но ведь мы имеем дело с заговором язычников, — попытался убедить Орест хотя бы Феофилакта.

— Дукса Сара привлек на службу Риму не божественный Антемий, а ты, префект. И в Константинополе отлично известно о твоих тесных отношениях с варваром. Кстати, после твоего бегства из Рима княжич оставил римскую службу и вторгся в Далмацию. Божественный Лев вынужден был обратиться за поддержкой к остготскому рексу Тудомиру и уступить ему земли в Нижней Мезии. Это большая потеря для Византии, но, к сожалению, у императора не было другого выхода.

Византия, как пояснил гостю Феофилакт, еще не оправилась от чудовищного поражения, нанесенного ей вандалами Янрекса пять лет тому назад. Кроме того, божественный Лев допустил, по мнению евнуха, еще один промах, он слишком доверился своему зятю Зинону. Исаврийцы частично уничтожили, а частично вытеснили из свиты императора вождей северных варваров, но тем самым сильно подорвали боевой потенциал византийской армии. Конечно, наглые франки надоели всем константинопольским патрикиям, включая самого императора, но, как вскоре выяснилось, исаврийские вожди оказались ничуть не лучше своих предшественников. Магистром пехоты, вместо казненного Родоария, старшего сына сиятельного Аспара, стал некий Илл, ближайший сподвижник Зинона, прославившийся разве что драками в константинопольских притонах да оглушительным поражением в Африке, ответственность за которое он с полным правом должен был разделить с сиятельным Василиском. А лучшим полководцем империи, на взгляд Феофилакта, был выходец из Приднепровья Иоанн Скиф, человек молодой, но уже успевший проявить себя в войне с персами. К сожалению, дукса Иоанна сейчас не было в Константинополе, так что рассчитывать на него в любом случае не приходилось.

— И что ты мне посоветуешь, светлейший Феофилакт? — нахмурился Орест.

— Ждать и надеяться, — пожал плечами евнух.

Совет был ценным, что и говорить. Феофилакт, заслуживший прощение божественного Льва, не без помощи Ореста, кстати, не был расположен к авантюрам. За минувший год он сильно обрюзг и потерял вкус к интригам. Похоже, евнух смирился со своим незавидным положением и той скромной ролью, которую он играл в окружении императрицы Верины. Зато Оресту пока что рано было отправляться на покой. Сын комита Литория, уже не раз в своей жизни терпевший крах, и в этот раз не собирался смиряться под ударами судьбы. Для начала он решил поближе сойтись с константинопольскими патрикиями. И первым человеком, с которым он познакомился, оказался высокородный Пергамий, чуть было не ставший ректором Нумидии, обширнейшей провинции, ныне находящейся во власти вандалов. Увы, поражение сиятельного Василиска отразилось на судьбе не только военных, но и гражданских чиновников его свиты. Среди попавших в опалу оказался и Пергамий, отправленный императором в отставку. Сам Пергамий считал, что с ним поступили несправедливо, и Орест охотно поддержал его в этом мнении. Опальный ректор был человеком не бедным, его дворец считался одним из самых роскошных в Константинополе, а потому он с охотой приютил у себя римского изгнанника. Орест, не испытывавший недостатка в средствах, мог бы приобрести столице Византии собственное жилище, но не спешил этого делать по двум причинам: во-первых, он собирался в скором времени вернуться в Рим, а во-вторых, ему неожиданно приглянулась дочь высокородного Пергамия. И хотя возраст жениха уже приближался к пятидесяти, он все-таки рискнул сделать предложение благородной Анастасии. Несостоявшийся ректор раздумывал недолго и уже через два месяца благословил Ореста и Анастасию на долгую счастливую жизнь. Устроив личные дела, бывший префект Италии с троекратно возросшим рвением взялся за решение дел политических. В поле его зрения попал сенатор Олибрий, человек в общем-то ничем не примечательный, не обладающий особыми достоинствами, кроме одного, но для Ореста немаловажного. Олибрий был мужем младшей дочери Валентиниана, что не давало ему никаких преимуществ в Константинополе, зато вполне могло пригодиться в Риме. Олибрий принадлежал к известному в Византии патрицианскому роду, был довольно богат, но не слишком честолюбив. Оресту пришлось буквально по капле вливать ему в уши яд тщеславия, пока наконец в толстом сенаторе заговорил голос доблестных предков. Вообще-то константинопольские патрикии, не в обиду им будет сказано, сильно уступали римским в честолюбии. Немудрено, что императором в Византии стал человек абсолютно не родовитый, чьи предки столетиями ковырялись в земле, ничем не выделяясь из общей серой массы. А божественный Лев, мало того, что сам был не родовит, так еще и окружал себя разными выскочками, вроде исаврийца Зинона. Последнего Оресту довелось увидеть на скачках, и, надо сказать, зять императора ему поглянулся. Это был рослый, широкоплечий, статный человек, с умными карими глазами и роскошной шапкой курчавых волос. Зинону было уже около сорока лет, но он по-прежнему привлекал взоры не только зрелых матрон, но и юных девушек. Поговаривали, что его жена Ариадна души не чаяла в красавце муже, к большому неудовольствию своей матушки. Императрица Верина оказалась едва ли не единственной в Константинополе женщиной, которая терпеть не могла пронырливого исаврийца. Впрочем, божественного Льва эта застарелая вражда скорее радовала, чем огорчала. Он попеременно вставал на сторону непримиримых врагов и тем самым сохранял в империи необходимое равновесие. Орест, не без помощи своего тестя Пергамия, довольно быстро разобрался в ситуации, сложившейся при константинопольском дворе, и теперь прикидывал в уме, как бы ею поудачнее воспользоваться. Единственное, в чем Верина и Зинон сходились, так это в пристрастии к скачкам. Константинопольский ипподром превосходил размерами римский, что слегка задело патрикия Ореста. Обширная арена этого грандиозного во всех отношениях сооружения была окружена каменными трибунами, вмещающими десятки тысяч зрителей. И во время скачек эти трибуны никогда не пустовали. Не пустовала и императорская ложа. Сам божественный Лев редко радовал константинопольцев своим появлением на публике, зато еще не было случая, по крайней мере, на памяти Ореста, чтобы скачки проигнорировали Верина и Зинон. Эти двое никогда не сидели рядом. Зинона обычно сопровождали расфуфыренные комиты из исаврийцев и супруга Ариадна, женщина миловидная, но сильно уступающая красотой своей матери. Последняя неизменно являлась на скачки в сопровождении целой группы молодых людей, завитых, напомаженных и разодетых в пух и прах. Обычно юные щеголи стояли за спиной сиятельной Верины и громкими криками приветствовали победу «синих». Конечно, скачки на колесницах, запряженных парой, а то и четверкой коней, — зрелище довольно интересное, но все-таки, по мнению Ореста, не настолько, чтобы терять разум и бить в спину впереди сидящих, как это делали Олибрий и Пергамий, когда кто-то из «зеленых» первым приходил к финишу. Сиятельный Зинон поддерживал «зеленых», возможно, в пику своей теще, во всяком случае, он живо реагировал на победу «своих» и неизменно освистывал «чужих». Порою споры на трибунах переходили в драки, и тогда в свару вмешивались дюжие молодцы из гвардейской схолы, награждая тычками и правых, и виноватых.

— Случались происшествия и похуже, — просветил своего недоумевающего зятя Пергамий. — С многочисленными жертвами среди бунтующих зрителей. Между прочим, здесь на этой трибуне, прямо перед императорской ложей, был убит сиятельный Руфин, дед известного тебе Аэция. Случилось это лет семьдесят пять тому назад, но у константинопольцев хорошая память.

Императрица Верина победу «синих» приветствовала ослепительной улыбкой, а на поражение никак не реагировала, сохраняя горделиво-надменное выражение на удивительно красивом лице. А вот среди ее беснующихся спутников Орест почти сразу выделил двоих: рыжеватого юношу лет семнадцати с выразительными зелеными глазами и жгучего брюнета с глазами-вишенками, который если и превосходил годами своего рыжего приятеля, то не намного.

— Первый — Тудор, сын рекса Тудомира, — охотно пояснил осведомленный Олибрий. — Он с десятилетнего возраста живет в Константинополе и неизменно пользуется расположением императрицы. Молва уже объявила его любовником сиятельной Верины, однако супруга божественного Льва утверждает, что испытывает к нему лишь материнские чувства. Многие пытались уличить императрицу в неверности, но, увы. Говорят, что Зинон даже назначил награду тому проныре, который застигнет Верину в сомнительном положении, но я пока не слышал, чтобы эти деньги были востребованы.

— А второй? — напомнил любопытный Орест.

— Анастасий — сын комита свиты Меропия и, между прочим, родственник патриарха Ефимия. Говорят, что патриарх весьма расположен к Анастасию, хотя последний не отличается особым благочестием.

— Выходит, у Верины нет любовника? — не поверил Орест.

— Прежде таковым считался сын божественного Антемия, небезызвестный тебе Маркиан, но эти слухи не подтвердились.

— А что, божественный Лев очень ревнив?

— Вот уж не думаю, — засмеялся Пергамий. — Дело не в императоре, сиятельный Орест, в патриархе, который считает Верину образцом благочестия.

— Однако она не чурается развлечений, — усмехнулся Орест.

— Иерархи церкви не видят в скачках ничего предосудительного, — пожал плечами Олибрий. — И по-моему, они правы.

Следующий год ознаменовался для Ореста радостным событием: у него родился сын, которого префект на радостях назвал Ромулом, в честь одного из основателей славного города Рима. Высокородный Пергамий закатил грандиозный пир по случаю рождения долгожданного внука и пригласил на него едва ли не всех знатных мужей Константинополя. К удивлению многих, поздравить счастливого деда приехал зять императора, всесильный Зинон. Его появление в доме Пергамия могло означать только одно: с ректора сняли опалу, и теперь он может рассчитывать на покровительство сильных мира сего. Пергамий был на седьмом небе от счастья, но, блюдя достоинство патрикия, прежде всего представил высокому гостю своего родовитого римского зятя.

— Наслышан, — благосклонно кивнул Зинон Оресту. — Поздравляю с рождением сына и наследника, префект.

Это было приглашением к серьезному разговору, и Орест немедленно воспользовался даром небес. Пергамий сделал все от него зависящее, дабы разговору беглого префекта с всесильным временщиком никто не помешал. Божественный Лев в последнее время сильно прихварывал, и многие полагали, что недалек тот час, когда его на троне Константина Великого сменит внук, тоже Лев, рожденный дочерью Ариадной. Разумеется, править из-за спины младенца будет Зинон, в этом ни у кого из патрикиев, включая и Ореста, не было ни малейших сомнений. Зинон уже сейчас контролировал гвардию, почти сплошь состоящую из исаврийцев, имел прочные позиции в армии, и, пожалуй, единственной помехой его возвышению могла стать церковь, возглавляемая упрямым патриархом Ефимием.

— Я слышал, что божественный Антемий назначил своим преемником внука, обойдя тем самым своих сыновей, — начал Зинон разговор с новости двухлетней свежести.

— Исключительно между нами, сиятельный Зинон, я бы и сам не доверил империю высокородному Маркиану. Слишком уж он подвержен женскому влиянию.

Зинон шутку оценил, растянув тонкие губы в брезгливой усмешке, и благосклонно кивнул остроумному собеседнику.

— Если бы супруг прекрасной Алипии был христианином, то я бы, пожалуй, смирился с выбором божественного Антемия. Однако сиятельный Ратмир слишком тесно связан с кругом русов Кия, чтобы империя могла спокойно спать во время его правления.

— Ты не пробовал обращаться к патриарху?

— Пробовал, — кивнул Орест. — Я даже передал ему письмо епископа Медиоланского Викентия. К сожалению, послание, видимо, не дошло до адресата. Ничем иным объяснить поведение патриарха я не могу. Уж очень страшные факты там приводились. Если у тебя есть время, сиятельный Зинон, я готов представить тебе свидетельства очевидцев.

Время у зятя императора было, поскольку он с интересом углубился в чтение сначала откровений комита Дидия, а потом сенатора Скрибония. На красивое лицо Зинона набежала тень, но более он ничем не выдал своего отношения к свидетельствам высокопоставленных римских чиновников.

— Это тот самый младенец? — спросил он у Ореста немного погодя.

Вообще-то в письмах речь шла о сыне дукса Сара, а вовсе не о внуке Антемия, но Орест не устоял перед соблазном слегка покривить душой:

— У меня есть все основания полагать именно так.

— Увы, — вздохнул печально Зинон, — языческие культы и богомерзкие ереси процветают не только в Риме, но и в Константинополе. Дьявольские соблазны окружают нас со всех сторон. Им подвержены не только высокородные мужи, но и почтенные матроны.

— Почтенным матронам я бы настоятельно советовал держаться подальше от язычников, иначе они рискуют в один далеко не прекрасный момент проснуться в объятиях демона.

— А что делать, если матроны не внемлют увещеваниям? — пристально глянул в глаза Ореста зять императора.

— В этом случае я обратился бы за поддержкой к патриарху.

— Но ведь нужны доказательства, патриарх не будет слушать пустую болтовню, — покачал головой Зинон.

— А можно ли считать болтовнею свидетельства почтенных людей? — слегка обиделся на собеседника Орест. — Таких, например, как ректор Пергамий и сенатор Олибрий.

— Разумеется, нет, но я бы добавил к ним хотя бы одного почтенного клирика, известного своей правдивостью и благочестием, — дополнил предложенный Орестом список сиятельный Зинон. — Ты славно потрудился в Риме, префект, но, согласись, было бы слишком самонадеянно с моей стороны бороться с язычниками в чужом городе в то время, когда демоны бесчинствуют в Константинополе. Помоги мне, сиятельный Орест, и я помогу тебе.

— Я сделаю все, что в моих силах, сиятельный Зинон, и разоблачу коварную матрону, прячущую под личиной благочестия порочную душу.

— Я очень надеюсь, что тебе это удастся, префект.

Долгое время Оресту фатально не везло. Он довольно быстро установил, не без помощи Феофилакта, кстати говоря, что императрица Верина далеко не все вечера проводит во дворце, а время от времени наведывается в город. К сожалению, евнух был слишком предан своей госпоже, чтобы его можно было использовать для слежки. Высокородный Пергамий делал все от него зависящее, чтобы помочь своему зятю, он даже познакомил его с трибуном конюшни Анастасием, известным своей близостью к императрице. Однако юный трибун был слишком хитер и изворотлив, чтобы попасться в сети римского ловца. Его карие круглые глаза искрились весельем, пухлые губы то и дело кривились в усмешке, но ничего важного он Оресту так и не сказал. Зато начал коситься на жену префекта и расточать ей улыбки. Заметив неприличное поведение гостя, Пергамий приказал не пускать больше охальника на порог дома. Ситуация складывалась весьма щекотливая. До Ореста дошли слухи, что сиятельный Зинон им недоволен. Что, в общем-то, было не удивительно. Здоровье божественного Льва стремительно ухудшалось. Рано или поздно должен был возникнуть вопрос об опекуне для Льва-внука, и этим опекуном, а точнее, опекуншей вполне могла стать сиятельная Верина, которую активно поддерживал патриарх Ефимий. Для Ореста торжество Верины обернулось бы крахом всех надежд. Императрица благоволила к Антемию и пользовалась взаимностью, а потому ждать от нее поддержки в борьбе с коварным Ратмиром не приходилось. Требовалось во что бы то ни стало опорочить Верину в глазах патриарха и божественного Льва, но сделать это оказалось гораздо труднее, чем мнилось Оресту поначалу. В Риме дела складывались еще хуже, чем в Константинополе. Орест потерял одного из самых преданных своих сторонников. Префект Вечного Города сиятельный Афраний был уличен императором в крупных хищениях и с треском снят со своего хлебного поста. Эти новости вместе с письмом Дидия привез в Константинополь старший сын божественного Антемия высокородный Маркиан. Маркиан тоже оказался каким-то боком замешанным в финансовые махинации Афрания и поплатился за это высылкой из Рима. Сам Маркиан утверждал, что он чист как слеза младенца, а виной всему коварный Ратмир, который оговорил родного брата своей жены, дабы устранить с пути сына опасного соперника. Ибо многие римские патрикии именно в Маркиане видели преемника божественного Антемия, что, конечно же, не понравилось всесильному префекту Галлии. Высокородный Маркиан довольно долго изливал душу перед Пергамием и Олибрием, с интересом внимавшим изгнаннику, а Орест тем временем читал письмо Дидия. Комиту финансов удалось, к счастью, пересидеть бурю. Гнев императора его не коснулся, скорее всего, потому, что казна империи в последние годы не пустовала, и Дидий мог с полным основанием поставить это обстоятельство себе в заслугу. Разумеется, комит не был до конца откровенен в своем послании старому знакомому, но все же намекнул ему, что сиятельный Афраний зарвался. И причина его опалы не в происках Ратмира, а в неуемной жадности бывшего префекта Рима, который с помощью распутника и транжиры Маркиана провернул несколько весьма сомнительных финансовых операций. В конце письма сентиментальный Дидий ударился в воспоминания о днях, проведенных в Константинополе, о своем знакомстве с божественным Антемием, в котором он с первого взгляда разглядел мудрого правителя. Славословия по адресу императора занимали в письме едва ли не половину места, и Орест их поначалу пропустил. Однако упоминание о Верине заставило патрикия вернуться к началу послания и перечитать его еще раз.

— А кому сейчас принадлежит дом комита Андриана? — спросил Орест у Маркиана, увлеченного разговором с сенатором Олибрием.

Старший сын божественного Антемия с первого взгляда производил очень хорошее впечатление. И ростом, и осанкой, и благородством лица он являл собой тип истинного патрикия, каковым он, собственно, и являлся по факту своего рождения. К сожалению, умственные способности Маркиана оставляли желать много лучшего. Причем с годами его глупость становилась все более заметной. Орест, не видевший сына императора почти четыре года, отметил это с тихим злорадством. Надо отдать должное Антемию, благо империи он поставил выше отцовских чувств, отстранив Маркиана от ведения государственных дел.

— Отец продал дом какому-то купцу, — наморщил лоб Маркиан. — Не помню его имени. Мы почти не жили в этом дворце, предоставив его в распоряжение сиятельной Верины. Императрица иногда встречалась там с нужными людьми.

О своих отношениях с Вериной Маркиан даже не заикнулся. Будучи от природы болтуном, он почему-то сразу же замолкал, как только речь заходила об императрице. Создавалось впечатление, что он до икоты боится своей бывшей любовницы. Если, конечно, Верина ею была. В чем Орест в последнее время стал сомневаться. Зато у него уже не было сомнений в том, что императрица достаточно долгое время использовала дворец комита Андриана, предоставленный в ее распоряжение услужливым Антемием, для тайных свиданий, причем не только любовных. Именно в этом доме она заключила с Дидием договор, обернувшийся для империи страшным поражением.

— В дом ведет подземный ход? — наседал на растерявшегося Маркиана Орест.

— Откуда же мне знать? — попробовал увильнуть от прямого ответа старший сын императора.

— Но ведь все знают, что ты пользовался благосклонностью Верины, — поспешил на помощь зятю Пергамий.

— И что с того? — нахмурился Маркиан.

— Ничего, — пожал плечами Пергамий. — Просто божественный Лев в последнее время хворает, и многие здесь в Константинополе полагают, что до конца года он не доживет.

Маркиана прошиб пот то ли от выпитого вина, то ли от переживаний. Для того чтобы понять, куда клонит Пергамий, не требовалось большого ума. И уж конечно, Маркиан сообразил, чем для него лично может обернуться этот мирный разговор в кругу друзей.

— У тебя есть возможность, дорогой друг, доказать своему отцу, божественному Антемию, как глубоко он ошибся, назначив своим преемником младенца, а не мудрого и хорошо знающего жизнь человека.

Слова Ореста пролились бальзамом на душевные раны Маркиана. Перед ним вдруг замаячила возможность превратиться из презираемого всеми изгоя в повелителя огромной империи. А почему бы и нет? В конце концов, почему бы вдове божественного Льва не отдать руку и сердце человеку, которому она вверяла свое тело еще при жизни супруга.

— Вверяла или нет? — прямо спросил Орест.

— Было, — буркнул краснеющий Маркиан.

— К сожалению, у тебя есть соперник, — вздохнул Пергамий, давно уже разгадавший замысел зятя и теперь усердно помогавший ему обвести вокруг пальца несчастного Маркиана. Конечно, хитроумные патрикии не собирались устраивать заговор в пользу глуповатого сына божественного Антемия. Но почему бы не вселить в душу человека несбыточную надежду, дабы потом использовать его в своих целях.

— Кто? — нахмурился Маркиан.

— А вот это мы надеемся узнать с твоей помощью, — развел руками Орест. — Мы выведем наглеца на чистую воду. У сиятельной Верины не будет иного выбора, как только принять условия, которые мы ей продиктуем.

— И какими будут эти условия? — спросил наивный Маркиан.

— Ты станешь мужем императрицы после смерти божественного Льва.

— Но у императора есть наследник!

— Ты что же, высокородный Маркиан, собираешься во второй раз уступить свое место младенцу? — насмешливо спросил молчавший до сих пор Олибрий. — В таком случае у тебя будет возможность стать его опекуном. Чем ты хуже сиятельного Ратмира?

Еще сегодня утром Орест даже не предполагал, что проблема, мучавшая его последние месяцы, может разрешиться столь успешно. Спасибо Дидию, приславшему письмо старому другу. И горячая благодарность божественному Антемию, родившему глупого, но честолюбивого сына. Теперь Орест точно знал, где сиятельная Верина встречается с нужными людьми. Более того, у него появилась возможность проникнуть в этот дом, дабы выведать сердечные и политические тайны загадочной женщины. Конечно, был велик риск нарваться на крупную неприятность и стать нечаянной жертвой сторожей, охраняющих покой императрицы. Но Орест верил в свою счастливою звезду, а потому без колебаний двинулся вслед за Маркианом к неприметному лазу в заборе, окружающем усадьбу. Кроме бывшего префекта, принять участие в рискованном предприятии согласились ректор Пергамий, сенатор Олибрий, а также ничем не примечательный инок, присланный сиятельным Зиноном. Патрикиев и монаха в налете на чужой дом поддерживали десять расторопных молодцов, нанятых Пергамием специально для этого непростого дела. В их задачу входила нейтрализация сторожей, охранявших дворец в отсутствие хозяйки. С чем наемники блестяще справились, повязав без большого шума шестерых ветеранов бесчисленных войн, нашедших в конце жизни приют под крылышком щедрой хозяйки. Кроме сторожей за домом присматривали четыре немолодые рабыни, два повара и управляющий. Но если рабынь и поваров довольно быстро скрутили и заперли в подвале, то с управляющим пришлось повозиться. Он ни в какую не хотел отвечать на вопросы Ореста и все время пытался криком привлечь внимание соседей, что было совсем глупо, ибо дом комита Андриана стоял на отшибе и был окружен довольно большим садом. К тому же заговорщики не собирались давать потачки преданному слуге сиятельной Верины, и за каждый вскрик тот расплачивался своими боками. Управляющий был немолод, явно не отличался хорошим здоровьем, а потому на долгое сопротивление ему не хватило сил.

— Нам повезло, — усмехнулся Орест, выслушав откровения избитого управляющего. — Верина придет сюда сегодня ночью.

— Но ведь ее надо встретить, — забеспокоился Пергамий, поправляя маску, скрывавшую его расплывшееся за последнее время лицо.

— Не надо, — покачал головой Маркиан. — В тайную комнату ведет отдельный ход, где он начинается, я не знаю. Верина появлялась внезапно и звонила в колокольчик. К сожалению, его не всегда было слышно, и я, на всякий случай, проделал отверстие в потолке, чтобы не пропустить ее появление. Императрица страшно сердилась, если я не сразу откликался на ее зов.

— И где находится это отверстие? — спросил Орест.

— Наверху, в моей спальне.

— Надо отдать должное комиту Андриану, — усмехнулся Олибрий, — он был большим затейником.

— Нам следовало обыскать соседние дома, — досадливо крякнул Пергамий. — Наверняка вход в тайную комнату расположен в одном из них.

— Необязательно, — покачал головой Орест. — Императорский дворец всего-то в двух тысячах шагов от этого места. Возможно, подземный ход был прорыт еще при Константине Великом. Не исключено, что это сделал один из его преемников, опасавшийся за свою жизнь. Андриан и Антемий, похоже, были лишь хранителями чужих тайн. Признайся, Маркиан, — императрица в этой комнате встречалась не только с тобой?

Орест, как всегда, попал в точку. Это стало понятно по недовольному пыхтению сына божественного Антемия, который вдобавок ко всем своим порокам был еще и ревнив. И дыру в потолке, к которой сейчас приник Орест, он проделал, конечно, не для того, чтобы без промедления откликаться на зов своей возлюбленной. Наверное, он часами лежал на холодном полу и наблюдал, как Верина предается блуду, изменяя сразу и мужу, и любовнику.

— Это совсем не то, что вы сейчас подумали, — обиженно буркнул Маркиан.

— А о чем мы подумали? — насмешливо переспросил Пергамий, с удобствами располагаясь в кресле в дальнем углу роскошно обставленной спальни. Скорее всего, после отъезда Антемия в этом доме никто не жил, хотя обслуга тщательно следила за чистотой в комнатах и залах обширного дворца. Во всяком случае, патрикии не обнаружили ни единой пылинки на полу и на мебели в этом странном убежище венценосных особ.

— Она занималась здесь магией! — выдохнул Маркиан.

— Магией? — выступил из полумрака странный инок, до сих пор не произнесший ни единого слова. — Ты уверен, высокородный Маркиан?

— Ни в чем я не уверен! — быстро пошел на попятный сын божественного Антемия. — Просто мне так показалось.

— Тихо, — дохнул в сторону патрикиев лежащий на полу Орест. — Она здесь.

Таинственная комната была довольно хорошо освещена. Судя по всему, управляющий успел приготовиться к встрече сановной гости. Орест очень хорошо видел и роскошное ложе, покрытое пурпурной материей, и изящный деревянный столик, богато отделанный костью и золотом. На столике стояли серебряный поднос и золотое блюдо. На подносе — кувшин с вином и два кубка. Гроздья винограда и россыпь фруктов дополняли картину. По углам комнаты, стены которой были укрыты златотканой материей, стояли кресла, украшенные завитушками из серебра. Ничего колдовского в убранстве этой комнаты Орест не обнаружил и был слегка разочарован этим обстоятельством. Сиятельная Верина вошла не одна. Ее сопровождал молодой человек лет двадцати, в котором Орест без труда узнал рекса Тудора. Рекс был в костюме варвара. То есть в штанах, заправленных в короткие сапоги, в белой рубахе и кожаной куртке без рукавов, перетянутой широким поясом. Длинный меч в ножнах он небрежно бросил в кресло. После чего помог императрице избавиться от шерстяного плаща. Верина осталась в одной тунике, перетянутой шнуром из золотых нитей гораздо выше талии, что скорее подчеркивало ее пышные формы, чем скрывало их. Эта женщина, перешагнувшая, по прикидкам Ореста, сорокалетний рубеж, сумела сохранить и фигуру и лицо почти в первозданной красоте. Что само по себе вызывало подозрение.

— Алеппий приготовил воск? — спросила Верина, оглядываясь по сторонам.

— Да, — отозвался Тудор, доставая с небольшой полки над столом сверток. — Здесь все, что понадобиться нам для работы.

— В таком случае приступай, — небрежно бросила императрица, присаживаясь на ложе.

Орест, ожидавший, что любовники сразу же бросятся друг другу в объятия, был слегка разочарован. Похоже, Верина и Тудор явились в эту комнату не для утех. Либо отложили их на какое-то время, дабы предаться занятию еще более предосудительного свойства. Орест почти не сомневался, что ему предстоит увидеть магический обряд, о котором имел неосторожность обмолвиться Маркиан. Орест обернулся и жестом пригласил монаха прилечь на пол рядом с собой. Отверстие было достаточно велико, чтобы в четыре глаза наблюдать за тем, как опрометчивые люди вступают в связь с демонами.

— Ты уверен в успехе? — спросила Верина.

— Однажды это тебе уже помогло, — глухо отозвался Тудор, продолжавший мять воск над серебряным подносом. Кувшин с кубками он отодвинул в сторону. Блюдо с фруктами и вовсе переставил в кресло, где уже лежал его меч. — Будет лучше, если форму им предашь ты.

Верина одним движением сорвала расшитую жемчугом повязку с головы и рассыпала по плечам свои густые черные волосы. Императрица была удивительно хороша собой, и Орест даже заерзал по полу от восхищения, чем вызвал недовольство лежащего рядом монаха. Дабы сгладить возникшую неловкую ситуацию, сын Литория уступил свое место сначала Пергамию, а потом Олибрию. Впрочем, ни тот, ни другой у отверстия не задержались. У Ореста создалось впечатление, что византийские патрикии испугались колдовского обряда, вершившегося там по воле императрицы.

— Это магия! — прошелестел на ухо зятю встревоженный Пергамий. — Причем вредоносная! Они слепили из воска две фигурки и теперь протыкают их золотыми иголками.

Глава 4 Бойня

Дидий прожил четыре года в относительном покое. Случались, правда, в его жизни неприятности, вроде отставки старого друга Афрания с поста префекта Рима, но на пищеварении и состоянии духа комита они не сказались. Божественный Антемий хоть и пенял иной раз Дидию на леность, все-таки ценил его как удачливого финансиста, умеющего не только собрать средства в казну, но и с толком их потратить. Разумеется, комит не забывал и о своих интересах и за время правления Антемия сумел вернуть состояние, почти утерянное в результате вандальского нашествия. Однако Дидий никогда не переходил грань разумного и всегда придерживался золотого для всех финансистов правила — птичка по зернышку клюет. Столь разумное поведение снискало Дидию не только благосклонность императора, но и уважение римских патрикиев.

— Жениться тебя надо, высокородный Дидий, — усмехнулся сенатор Скрибоний, насмешливо глядя на полулежащего у стола сотрапезника.

От такого предложения комит финансов даже вздрогнул. Одна только мысль, что в его уютном дворце появится патлатое существо с претензиями, повергла его в шок. Дидий был закоренелым холостяком и, дожив почти до пятидесяти лет в благодатном покое, вовсе не собирался менять под уклон годов своих привычек. О чем он и сказал неразумному советчику.

— Нельзя оставлять древний род без наследника, — осуждающе покачал головой Скрибоний.

— У божественного Антемия три сына, а что толку? — усмехнулся Дидий. — Не только империи, но даже города им доверить нельзя.

Скрибоний сочувственно вздохнул. И уж конечно, его сочувствие относилось не к бездетному Дидию. О старшем сыне божественного Антемия в Риме постарались забыть, но недавно отличился и средний, Прокопий, назначенный отцом комитом города Арля. Этот великовозрастный балбес умудрился растратить городскую казну на своих содержанок, чем привел императора сначала в ужас, а потом в великий гнев. Прокопий бежал в Константинополь под крылышко своего старшего брата Маркиана, который чем-то угодил божественному Льву до такой степени, что тот назначил его комитом своей свиты.

— Слышал я, что византийский император оправился от болезни, — поделился новостью с хозяином гость, — и принялся твердой рукой наводить порядок в провинциях. В частности, вытеснил из Далмации ругов Сара, кои хозяйничали там все последние годы.

— Добрая весть, — кивнул головой Дидий, но предложенную сенатором тему развивать не стал. С высокородным Саром, а точнее, с его отпрыском у комита финансов были связаны скверные воспоминания. Он даже хотел продать свой дворец, доставшийся ему от отца и деда, дабы перебраться куда-нибудь подальше от страшного места. Но в последний момент передумал, благо демоны его больше не тревожили, а дом покойного Туррибия в последние годы стоял пустым.

— А подземный ход ты завалил? — спросил Скрибоний, кося глазами на пальму.

— Не только завалил, но и залил раствором, — кивнул Дидий. — Зачем мне это этрусское капище.

— Афраний это капище так и не нашел, хотя и очень старался.

— Сутками он в том подвале пропадал, — подтвердил Дидий, — и все без толку. Да и кому теперь все это нужно? Орест, по слухам, женился в Константинополе, а на Вечный Город махнул рукой.

— Ой, что-то слабо верится, — вздохнул Скрибоний. — Сдается мне, что нынешнее затишье очень скоро закончится бурей.

И ведь накаркал беду пучеглазый сенатор! Не успел Дидий проводить одного гостя, как ему на смену явился другой, еще более беспокойный. Афраний чудом избежал карающей длани божественного Антемия и не был отправлен в изгнание только потому, что вернул в казну украденные деньги. Для этого бывшему префекту пришлось распродать едва ли не все имущество и влезть в такие долги, которые ему за весь отпущенный богом срок не погасить. Дидий старому другу, естественно, сочувствовал, но бить ноги за его интерес не собирался.

— Орест вернулся, — выдохнул Афраний.

— Куда? — аж подпрыгнул в кресле комит финансов.

— Нечаянная радость у меня, Дидий, — зловеще захохотал бывший префект и впился в расстроенное лицо хозяина желтыми, как у взбесившегося кота, глазами. Да что там глаза, если даже кожа Афрания в последние годы стала желтой и сморщенной, словно старый пергамент. А виной всему — желчь и плохое пищеварение. Недаром же Дидий предупреждал его о последствиях неразумного образа жизни. Ну, нельзя же себя так изводить по пустякам.

— А что ему в Константинополе не жилось? — вздохнул Дидий. — Неужели он и божественному Льву не угодил?

— Не прикидывайся глупцом, комит, — взъярился Афраний. — Ты отлично понимаешь, о чем идет речь. Орест прибыл тайно, с тремя сотнями варваров, и теперь скрывается в усадьбе корректора Глицерия.

На месте божественного Антемия комит финансов этого корректора отправил бы куда подальше. К сожалению, император к Глицерию благоволил, а в последнее время даже собирался назначить комитом агентов. А ведь Дидий намекал Антемию, что за корректором не все чисто и что связан тот с весьма подозрительными людьми. Да и Афранию с Орестом следовало бы более разборчиво подходить к выбору своих знакомых.

— Я все потерял, Дидий, — прохрипел Афраний. — А ты предлагаешь мне сидеть и ждать, когда сморщенная ручонка старого Антемия вцепится мне в глотку.

Положим, император никогда бы не стал собственноручно душить бывшего префекта, для этого у него есть заплечных дел мастера, но положение Афрания в любом случае незавидное. Чего не скажешь об Оресте, который, по слухам, как сыр в масле катался в Константинополе. И вот принесло же его в Рим, Дидию на беду. Не иначе как сын Литория решил пролезть в императоры и нашел союзника в лице обезумевшего от потерь Афрания. Но при чем здесь, спрашивается, Дидий? Ему и при божественном Антемии живется неплохо, и с Ратмиром он на дружеской ноге.

— Императором будет не Орест, а сиятельный Олибрий, — продолжал вдохновенно вещать Афраний.

— А это еще что за птица? — удивился комит финансов.

— Византийский сенатор, женатый на дочери божественного Валентиниана.

Дидию очень хотелось вскочить на ноги и плюнуть в горящие глаза сиятельного Афрания. Этот человек не успокоится никогда. Ну, разве что в могиле. Ему ни один император не в силах угодить. Был Авит — нет Авита. Был Либий Север — нет Либия Севера. А теперь он замахнулся на божественного Антемия, при котором Вечный Город обрел наконец давно утраченный покой. В Риме если и поминали божественного Валентиниана, то только нехорошим словом. А теперь, извольте видеть, из Константинополя является его зять с претензиями на верховную власть. Да кто он такой, этот Олибрий, чтобы смущать умы людей. И что принесет империи очередная смена императора, кроме новой войны и разорения. Увы, у Дидия не хватило мужества, чтобы выплеснуть накопленную горечь в лицо гостю, и он продолжал молча внимать горячечным речам Афрания.

— Олибрия поддерживает христианская церковь. Патриарх Ефимий разослал всем епископам империи письмо, в котором требует любым способом не допустить распространения богомерзкой заразы и покарать тех, кто прячет языческий лик под маской христианского смирения. Это и тебя касается, Дидий!

— А меня с какой стати? — удивился комит финансов.

— А разве не вы с сенатором Скрибонием участвовали в игрищах демонов, где будущем повелителем империи был назван сын Ратмира и внук Антемия? Разве не ты столь красочно описал эту языческую мистерию?

— Ты что несешь, Афраний?! — не на шутку рассердился Дидий. — Мы не участвовали в мистерии, мы ее наблюдали со стороны. К тому же ярманом на ней провозгласили не сына Ратмира, а сына Сара.

— А откуда у тебя такие сведения, комит? — насел на хозяина гость. — Ты можешь отличить одного младенца от другого?

— Но ведь ты сам мне сказал, Афраний, что дворец Туррибия купил дукс Сар, — растерялся от столь бессовестного напора Дидий.

— Значит, ошибся, — с усмешкой произнес Афраний. — Епископ Медиоланский Викентий докопался до истины без твоей помощи. Дворец Туррибия приобрела сестра префекта Ратмира, а дукс Сар лишь поспособствовал ей в этом. И ты, Дидий, знал об этом, но молчал.

— Ничего я не знал, — запротестовал Дидий.

— Это ты будешь объяснять монсеньору Викентию, комит! Тебя отлучат от церкви и проклянут с амвона. Потом лишат чести, имущества и сошлют в отдаленный монастырь замаливать грехи.

Дидий был потрясен и сбит с толку. Он уже и думать забыл о своем описании жутких событий, которые наблюдал в подвале соседнего дома четыре года тому назад. Правда, попавший в опалу Орест обещал, что передаст пергамент лично в руки божественному Льву, а возможно, и патриарху, но комиту финансов тогда и в голову не приходило, что этот странный отчет станет главным свидетельством против него самого.

— Но ведь это было давно, — пролепетал Дидий. — Я думал, что все уже забыли об этой языческой мистерии.

— Такое не забывается, — хмыкнул Афраний, подливая себе вино в кубок. — А в общем, ты прав. Все это могло бы сойти тебе с рук, если бы не одно печальное обстоятельство. Сиятельная Верина, супруга божественного Льва, прибегла к магическому обряду для того, чтобы избавиться разом от мужа и зятя, но была схвачена за руку бдительными патрикиями. Подробностей я не знаю. Но подручный Верины остготский рекс Тудор был приговорен Львом к смерти и спасся только по воле случая. Византийский император не стал предавать это дело огласке, дабы не бросить тень на дочь и внука. Верину держат во дворце под бдительной охраной, но участь ее решена — рано или поздно, императрицу либо отравят, либо удушат.

— Но Верину могли оговорить! — развел руками Дидий.

— Могли, — кивнул Афраний. — Но вот ведь незадача: как только восковые фигурки, изображавшие божественного Льва и сиятельного Зинона, попали в руки патриарха и он в присутствии императора провел очистительный обряд, как тут же Лев почувствовал значительное облегчение и через несколько дней выздоровел. Естественно, многие восприняли это как чудо. А божественный Лев решил, что это знак свыше. Сам Христос призвал его к борьбе с еретиками и язычниками, дабы навсегда покончить с этой заразой не только на землях империи, но и по всей ойкумене. Вот тут-то сиятельный Орест и вручил ему свидетельства того, что нечисть проникла не только в его семью, она завладела сердцем божественного Антемия, не пожалевшего для демонов даже своего внука и наследника.

— Но это же бред! — прошептал потрясенный Дидий.

— Только не ляпни чего-нибудь подобного в присутствие монсеньора Викентия, — строго прикрикнул на комита Афраний. — Мне с большим трудом удалось убедить епископа Медиоланского, что ты истинный христианин, Дидий. И в тот роковой день тобой двигало исключительно стремление разоблачить язычников, а отнюдь не желание участвовать в их сатанинских игрищах.

— Спасибо, друг, — с чувством произнес Дидий.

— Не спеши благодарить, — отмахнулся от него Афраний. — Тебе придется делом доказать свою преданность христианской вере.

— Но каким образом? — растерялся комит.

— Как ты понимаешь, ни император Лев, ни патриарх Ефимий, ни сиятельный Орест, ни епископ Медиоланский не хотят войны между Константинополем и Римом. Антемий, Ратмир и младенец должны быть устранены в результате заговора и лучше всего в один день.

— Но это же убийство, Афраний!

— Я бы назвал это божьей карой, — пожал плечами бывший префект. — И именно тебе, Дидий, выпала честь сыграть в этой новой мистерии роль провидения.

— Но я не смогу, Афраний! — схватился за голову комит. — Я никогда никого не убивал!

— Успокойся, Дидий, никто от тебя этого и не требует. Поставленная Орестом задача по силам даже такому слабому человеку, как ты. Когда император Антемий отправляется в загородную усадьбу?

— Через два дня, — глухо отозвался комит.

— А когда к нему присоединятся Ратмир с женой и сыном?

— Откуда же мне знать?! — всплеснул руками Дидий.

— Не юли! — прикрикнул на него Афраний. — На днях внуку императора исполняется четыре года. Наверняка деду захочется повидаться с ним. И ты, Дидий, известишь меня о грядущей встрече.

— А если я откажусь?!

— Мы теряем время, комит финансов! О твоей дальнейшей судьбе в этом случае я тебе уже рассказал. Если бы речь шла только об Оресте и Олибрии, ты мог бы выдать их Антемию и Ратмиру с легкой душой, но ты имеешь дело с христианскими иерархами, Дидий. Если тебе не дорога жизнь, то подумай хотя бы о своей душе.

Разговор с Афранием настолько плохо сказался на самочувствии Дидия, что тот два дня практически ничего не ел. Божественный Антемий не оставил без внимания сумрачное настроение комита финансов и даже пригласил его в загородную усадьбу на небольшое семейное торжество. Честь, конечно, была великая, и Дидий немедленно просиял лицом, но на душе у него заскребли кошки, а аппетит пропал окончательно и бесповоротно. Антемий же в этот день развил бурную деятельность, чем едва не привел комита финансов в отчаяние. Император всегда отличался повышенной активностью, и почтенный возраст не мешал ему вникать практически во все дела. Сегодня он вплотную занялся финансами, вконец измучив Дидия своими придирками и каверзными вопросами.

— Мне нужны деньги, комит, — стоял на своем Антемий. — Эгидий обложен в Орлеане со всех сторон, и требуется еще одно, последнее, усилие, чтобы окончательно очистить Галлию от мятежников. Кроме того, я обещал поддержку дуксу Эвриху в его войне со свевами в Испании.

— Деньги будут, — вздохнул Дидий. — Мы еще не получили налоги из Венетии, Апулии и Калабрии.

— Я очень надеюсь на тебя, комит, — кивнул император. — Мы должны выплатить жалованье легионерам, перед тем как бросить их на Орлеан. Префект Ратмир требует пятьдесят тысяч денариев, и ты, Дидий, должен найти их в ближайшее время.

— А куда прикажешь их доставить, божественный Антемий?

— В мою загородную усадьбу. Я жду Ратмира через два дня.

Дидий покинул императора уже в сумерках. Четыре рослых раба подхватили носилки комита финансов и, натужно перебирая ногами, понесли его располневшее тело по улицам Рима, шумным даже в эту позднюю пору. По слухам, население Рима уже перевалило за миллион. Чудовищная цифра, если вдуматься. Прокормить такую прорву народа становилось с каждым годом все труднее. Империя теряла провинции. О богатой хлебом Африке можно было уже забыть. Вандалы Янрекса так крепко вцепились в этот жирный кусок империи, что выбить их оттуда не представлялось возможным. Главной целью божественного Антемия становилась Испания, и он не жалел денег, дабы помочь готам рекса Эвриха покончить с упорными свевами, не желающими заключать союз с империей. Что же касается Галлии, то префекту Ратмиру удалось прибрать к рукам практически все ее провинции и обеспечить подвоз продовольствия в Рим и Медиолан. Грядущие нестроения могли дорого обойтись империи и аукнуться такой смутой, что даже нашествие варваров на ее фоне покажется детской забавой. Увы, мнение комита финансов не интересовало ни Ореста, ни Афрания, ни иерархов церкви, озабоченных сохранением истинной веры. Эти люди толкали империю к краху, а Дидию не хватало душевных сил, чтобы противостоять их безумному начинанию.

Афраний, потерявший почти все имущество, все-таки сумел сохранить свой роскошный дворец. Каким образом ему это удалось, Дидий не знал, но не исключал, что для этого бывшему префекту Рима пришлось заложить душу либо дьяволу, либо ростовщикам, либо монсеньору Викентию. У Дидия почти не было сомнений, что именно епископ Медиоланский возглавляет заговор против императора, а Орест с Афранием у него на подхвате. О будущем императоре Олибрии комит финансов вообще доброго слова не сказал бы. Этот тучный и относительно молодой византиец мог быть только пешкой в чужой игре, и его грядущую судьбу Дидий готов был предсказать со стопроцентной уверенностью, не прибегая к магии и гаданиям.

К столу комита финансов все-таки пригласили, а то он уже решил, что его весь вечер продержат у порога, как бедного клиента, пришедшего за помощью к сильным мира сего. Хотя без активного участия Дидия весь этот заговор мог лопнуть уже сегодня ночью как мыльный пузырь, несмотря на поддержку божественного Льва и патриарха. В какой-то миг комит даже пожалел, что не рассказал о планах мятежников божественному Антемию, но поспешил отогнать эту крамольную мысль, дабы не выдать себя нечаянным словом или жестом.

— А где ты найдешь пятьдесят тысяч денариев? — спросил Афраний, усердно обгладывающий гусиную ножку. Вот кто не жаловался на отсутствие аппетита и поглощал приготовленные искусными поварами яства в таких количествах, что вызывал оторопь у своих гостей.

Дидий с отвращением следил за измазанными жиром губами хозяина, а потому не сразу уловил суть вопроса. Денег у него действительно не было, о чем он с кривой усмешкой сообщил заговорщикам. Ему казалось, что отсутствие золота избавит его от участия в деле, к которому у него не лежала душа. Увы, Дидий ошибся в своих расчетах, деньги нашлись у монсеньора Викентия.

— Их будет гораздо меньше названной суммы, — сказал монсеньор, — но это неважно. Нам ведь надо только видимость создать. Деньги мы погрузим на телегу и доставим в загородную усадьбу императора под усиленной охраной. Думаю, тридцати вооруженных до зубов клибонариев тебе хватит, комит?

— Но я ведь должен передать деньги сразу же по прибытии в руки префекта Ратмира, — возмутился комит. — Если их будет меньше оговоренной суммы, это вызовет подозрения.

— Дидий прав, — кивнул Афраний. — Я бы не стал рисковать в шаге от победы.

Монсеньор Викентий поморщился. Конечно, деньги у выжиги имелись. И деньги немалые. И император Лев, и патриарх Ефимий были слишком опытными людьми, чтобы, поставив цель перед патрикиями, не снабдить их при этом средствами для ее реализации. Другое дело, что золотые денарии обладают одним весьма неприятным свойством — исчезать при стесненных обстоятельствах. Разумеется, Дидий не собирался давать заговорщикам никаких гарантий по поводу сохранности вверенного ему имущества. Более того, он был абсолютно уверен, что деньги разворуют, и без обиняков заявил об этом озабоченным патрикиям.

— Мы выделим тебе в помощь, комит, высокородного Глицерия, — вздохнул Викентий. — Он проследит за тем, чтобы золото не исчезло во время суматохи.

— Пусть следит, — не стал спорить Дидий. Рука комита финансов потянулась было к гусиной печени, но тут же бессильно упала. Взбунтовался желудок, не желавший отягощать себя во время бурных испытаний. Дидию ничего другого не оставалось, как утопить бунт в вине.

Комит финансов пропьянствовал два дня. И когда настал час испытаний, его с большим трудом удалось привести в чувство. Афраний приказал рабам погрузить обмякшее тело Дидия в бассейн с ледяной водой, нимало не заботясь о том, чем эта жестокая процедура может обернуться для здоровья его изнеженного друга. Комит принялся чихать практически сразу, как только его извлекли из воды, и чихал потом всю дорогу, до самых ворот загородной усадьбы Антемия. Простуда спасла Дидия от угрызений совести, и комит был почти благодарен ей за это. Божественный Антемий не слишком заботился о своей личной безопасности. Да и поводов подозревать кого-то в нелояльности у него не было. За пять лет нахождения у власти на императора не было совершено ни единого покушения. Антемий пользовался популярностью и среди простого народа, и до недавнего времени среди патрикиев. В череде римских императоров подобного бессребреника следовало еще поискать. Антемий не воровал сам и не давал красть другим, что, вероятно, и стало причиной его грядущего падения. Недаром же умные люди говорят, что наши недостатки всего лишь продолжение наших достоинств.

Гвардейцы, охранявшие усадьбу, опознали комита финансов и без споров открыли перед ним ворота. Телега, раздражавшая хворающего с похмелья Дидия своим скрипом, вкатила во двор. Клибонарии, сопровождавшие ценный груз, спешились. Комит финансов последовал их примеру, но в последний момент споткнулся и непременно растянулся бы в полный рост на каменных плитах, если бы его не поддержала сильная рука. Сиятельный Ратмир, даже переваливший пятидесятилетний рубеж, сохранил стать и силу. Разве что под глазами у него появились мелкие морщинки.

— Ты так и не научился ездить верхом, высокородный Дидий, — с укоризной покачал седеющей головой Ратмир.

— Если бы я был хорошим кавалеристом, то пошел бы в клибонарии, а не в финансисты, — попробовал пошутить Дидий и, кажется, удачно.

— Здесь пятьдесят тысяч?

— Корректор Глицерий готов пересчитать денарии на твоих глазах.

— Полно, Дидий, я тебе верю.

— Нет уж, — не согласился комит. — Изволь прислать человека, префект, пусть примет их у Глицерия до последнего денария. Я не хочу получить выговор от божественного Антемия в столь радостный для него день.

— Старик сегодня в хорошем настроении, — охотно подтвердил Ратмир. — Прошу в дом, комит, я обещаю тебе хороший ужин.

Чих, напавший было на Дидия после купания, прошел, и комит уверенно ступил на крыльцо. Здесь, правда, силы едва не оставили его. Комит услышал детский смех и содрогнулся всем телом. К счастью, Ратмир не заметил болезненного состояния гостя. Дидий сумел взять себя в руки и почти спокойно проследовал за хозяином в атриум. Император Антемий, занятый возней с внуком, не обратил на нового гостя никакого внимания, что как нельзя более устраивало Дидия. Он отступил к окну, присел в стоящее там кресло и затаился в ожидании беды. Гостей в усадьбе было немного. Десятка два, не больше. Зато это были самые близкие к Антемию люди, среди которых Дидий сразу же опознал магистра двора Эмилия с супругой Климентиной, сенаторов Аппия и Скрибония и даже вяло помахал последнему рукой. Ратмир о чем-то разговаривал посреди атриума с магистром конницы Марком Севером. Сиятельный Марк был, пожалуй, единственным вооруженным человеком в этом зале. У его пояса висел меч, который он, видимо, просто не успел снять. Дидий вяло подивился статям младшего сына матроны Климентины и почему-то вспомнил его старшего брата, погубленного завистливыми патрикиями. Какая потеря для Великого Рима…

Шум во дворе заставил Ратмира вскинуть голову и обернуться. Пущенный уверенной рукой дротик со свистом рассек воздух и ударил префекта прямо в грудь. Ратмир покачнулся, схватился рукой за древко и рухнул на мраморный пол. Кажется, он все-таки успел крикнуть последнее в своей жизни слово «измена!», но, возможно, это сделал за него его сын Марк. В атриум ворвались те самые клибонарии, которых Дидий привел с собой. Следующей их жертвой стал сиятельный Эмилий, попытавшийся закрыть телом свою жену. Удар меча пришелся магистру двора в голову, и его побледневшее было лицо в мгновение ока стало кроваво-красным. Вторым ударом клибонарий убил матрону Климентину, а потом сам пал под ударами обезумевшего Марка Севера. Застигнутые врасплох гвардейцы императора не сумели дать отпор лихим клибонариям Ореста. Дидий сунулся к окну, но тут же в ужасе отшатнулся. Двор был завален трупами, а в распахнутые настежь ворота вбегали закованные в броню люди с обнаженными мечами в руках. А здесь, в доме, десятку вооруженных клибонариев противостоял только один человек, уже обреченный на заклание, но не желающий сдаваться. Дидий вдруг с ужасом увидел, как по лестнице катиться голова божественного Антемия и со стоном прикрыл глаза руками.

— Спасайте ребенка! — услышал он истошный крик сенатора Скрибония, а следом раздался детский плач. Дидий дернулся вперед, открыл глаза и сразу же понял, что опоздал. Детский плач оборвался под ударом тяжелого меча, а пучеглазый Скрибоний медленно сползал по стене, прижимая к груди тело уже мертвого ребенка. Кровь потоками струилась по мраморному полу, клибонариев в атриуме было уже более пяти десятков, и они с остервенением рубили безоружных людей. Марк Север медленно отступал вверх по лестнице, придерживая левой рукой обезумевшую Алипию, дочь несчастного Антемия, а правой, вооруженной мечом, сдерживая натиск своих многочисленных врагов. Возможно, корректор Глицерий целил в Марка, но пущенный его рукой дротик угодил в дочь императора. Алипия вскрикнула и осела на ступени мраморной лестницы. Кровь тоненькой струйкой потекла из ее приоткрывшегося рта. Не в силах вынести этого жуткого зрелища Дидий закричал и тем, возможно, отвлек внимание клибонариев от загнанной ими жертвы. Магистр Марк взревел раненым зверем и прыгнул со ступеней мраморной лестницы прямо в центр атриума. Глицерий уцелел чудом, меч Севера всего лишь рассек ему щеку, зато клибонарию, стоявшему рядом с корректором, повезло гораздо меньше, он хрюкнул рассеченным горлом и закачался из стороны в сторону. Но прежде чем он упал бездыханным, Марк в несколько гигантских шагов преодолел расстояние, отделяющего его от окна. Дидий, увидев перекошенное ненавистью лицо магистра конницы, шарахнулся в сторону, поскользнулся в луже крови и опрокинулся на спину, больно при этом ударившись затылком о пол. В себя он пришел от воплей корректора Глицерия, бесновавшегося у окна:

— Держите его! Держите Севера!

Дидий с трудом поднялся и побрел к выходу на подрагивающих от прихлынувшей слабости ногах. На крыльце его вырвало. Комит с трудом спустился с крыльца и рухнул под ноги Афрания, как раз в это мгновение слезающего с коня.

Очнулся он в своей постели. На какой-то миг ему даже показалось, что он видел всего лишь кошмарный сон, однако торжествующая улыбка на губах склонившегося над ним Афрания лишила комита этой последней надежды. Дидию оставалось только сойти с ума или умереть, чтобы избавиться от детского плача, звучащего в его ушах.

— Победа, комит! — вскричал Афраний. — Да здравствует император Олибрий! Да сгинут все наши враги! Впрочем, они уже сгинули.

Бывший, а теперь, наверное, нынешний префект города Рима был смертельно пьян. Причем, если верить чудовищно распухшему лицу, уже не первый день. Дидий с трудом поднялся с ложа, при помощи подоспевшего Паулина, и медленно побрел прочь из комнаты, подальше от беснующегося Афрания.

— Вина мне, — хрипло бросил он хлопотавшим вокруг рабам. Кубок вынырнул словно бы ниоткуда. Дидий припал к нему потрескавшимися губами и осушил его в один миг. Алкоголь принес облегчение душе и вернул комиту способность мыслить. Последнее стало для него столь тяжким испытанием, что он едва не взвыл от подступившей к горлу тоски. Удержала его от безумия всего одна простая и ясная мысль, и он, ликуя, произнес ее вслух:

— А ведь Марк Север жив! Слышишь, Афраний, — жив!

— Поймаем, — ощерился префект Рима. — Никуда он не денется.

— Врешь! — вдруг завопил Дидий от внезапно прихлынувшего бешенства. — Врешь, Афраний.

— Вина ему! — закричал испуганно Афраний. — Да держите же его! Он сумасшедший.

— Зато ты покойник, префект, — неожиданно вынырнул из омута безумия Дидий. — Все мы покойники. Все.

Весть о смерти сиятельного Афрания хворающему Дидию принес сенатор Аппий, чудом уцелевший во время резни. Пережитое потрясение сказалось на здоровье несчастного Аппия, он беспрестанно подергивал головой, словно мул, отгоняющий надоедливых оводов. Зато глаза сенатора горели торжеством. Он ненавидел Афрания и не считал нужным этого скрывать, даже ради приличия. Впрочем, о каких приличиях можно говорить в нынешнее паскудное во всех отношениях время.

— Тело Афрания нашли в подвале дома Туррибия, куда он полез в поисках сиятельного Марка. По-моему, префект просто помешался. Оресту самому пришлось спускаться за ним в это дьявольское место, ибо никто из вагилов не желал рисковать жизнью и душой ради спасения своего начальника.

— Его убили или он умер сам?

— Не знаю, Дидий, — развел руками Аппий. — Ран на теле префекта не обнаружено, но ты бы видел его лицо! Это же маска ужаса! Похоже, он умер от страха. Если, конечно, в дело не вмешалась магия. Но в любом случае без сиятельного Марка здесь не обошлось. Теперь сын матроны Климентины будет с упорством безумца преследовать убийц своих родных. Я так и сказал Оресту. Ты бы видел его глаза в эту минуту. Он готов был убить меня на месте, но кругом стояли свидетели. А мне уже все равно, Дидий. Я потерял жену, а главное, я потерял надежду. Ничего уже не будет, комит. Рим пал под тяжестью собственных преступлений, а варвары здесь совершенно ни при чем.

Глава 5 Верина

Светлейший Феофилакт переживал далеко не лучший период в своей жизни. В сущности, его нынешнее незавидное положение было результатом крупного просчета, совершенного много лет тому назад. Он поставил на Прокопия тогда, когда следовало ставить на Льва. Феофилакт питал слабость к женщинам, не в физиологическом смысле, а в политическом. Возможно, виной тому были люди, безжалостно надругавшиеся над природой и лишившие его еще в детстве многих радостей земного бытия. Он рос на женской половине, угождая капризам сиятельной Пелагеи, и верил в эту женщину почти как в бога. Увы, даровитая сестра божественного Феодосия не оправдала его надежд. И у Феофилакта не осталось другого выбора, как прислониться к сиятельной Верине. Он стал доверенным лицом императрицы и с головой погрузился в решение ее проблем. Дважды по ее милости он попадал в опалу, дважды едва не расстался с жизнью, но неугомонная Верина не хотела смиряться с судьбой, подталкивая в пропасть преданных ей людей. Божественный Лев вновь впал в болезненное состояние, и в этот раз ни у кого уже не было сомнений, что его дни сочтены. В окружении Зинона уже праздновали победу. Соперников у исаврийца не было. Именно он должен был встать за спиной своего сына, Льва-младшего, дабы уверенной рукой править самой могущественной в ойкумене империей. Для Верины торжество зятя в лучшем случае оборачивалось изгнанием, в худшем — смертью. И уж конечно, она не могла этого не понимать. На ее месте Феофилакт смирился бы с неизбежным. В конце концов, Верина была уже немолода, ей совсем недавно исполнилось сорок два года. В таком возрасте вдовые женщины задумываются о душе, а уж никак не о власти. Но в Верине взыграла дурная кровь варваров. Эта женщина вознамерилась поспорить с судьбой. Три года назад она прибегла к магии, и тогда только чудо спасло ее от суда и казни. Божественный Лев проявил несвойственное ему великодушие и не стал преследовать жену. Свой гнев он обрушил на людей посторонних, не причастных ни к его физическим недомоганиям, ни к душевным мукам. Первой жертвой охоты за колдунами, организованной императором Львом и патриархом Ефимием, стал божественный Антемий, его дочь и внук. Феофилакт до сих пор не мог понять, почему Лев и Ефимий поверили сиятельному Оресту. Этот ловкий интриган рвался к власти по трупам своих врагов. Но при чем здесь, скажите, христианская вера? Впрочем, Льву в ближайшее время предстоит ответить на этот вопрос, заданный уже не старым евнухом, а Всевышним. И вряд ли он сумеет ответить достойно.

— Ты встречался с высокородным Маркианом? — строго глянула на Феофилакта императрица. В последние месяцы божественный Лев, чувствуя, видимо, приближение конца и не желая отягощать душу лишним грехом, предоставил своей жене полную свободу. Многочисленные соглядатаи, следившие за каждым шагом Верины на протяжении целого года, были удалены из ее покоев, чем императрица не замедлила воспользоваться. Ставку она сделала на своего брата Василиска, человека слабого и не шибко умного, зато честолюбивого. Сейчас Василиск пребывал в незавидной должности ректора Гераклеи и горел желанием поправить свои дела любым способом, в том числе и самым безумным. Ибо Феофилакт отдавал себе отчет, что заговор сиятельной Верины просто не может закончиться победой, уж слишком ничтожные люди ее окружают.

— Комит колеблется.

Маркиан, изгнанный своим отцом Антемием из Рима, сумел неплохо устроиться в Константинополе. Божественный Лев неожиданно для многих назначил этого в сущности никчемного человека комитом легионов, расквартированных в Константинополе. Возможно, в пользу Маркиана сыграло то обстоятельство, что он не был сторонником Зинона, к которому божественный Лев в последнее время испытывал недоверие. Комит Маркиан тяжело переживал гибель отца и громогласно поклялся отомстить убийцам. Сиятельная Верина воспользовалась сложившейся ситуацией и устами светлейшего Феофилакта намекнула Маркиану, что главным организатором заговора против божественного Антемия является исавриец Зинон, пожелавший прибрать к рукам не только Восточную, но и Западную часть некогда единой империи.

— Ты сказал ему, что на стороне Василиска выступит рекс остготов Тудор и дукс Фракии Арматий?

— Разумеется, сиятельная Верина, — склонился перед императрицей Феофилакт. — Но дело даже не в Маркиане, а в его братьях Прокопии и Ромуле. Прокопий спит и видит себя префектом Константинополя, а Ромул воображает, что способен водить за собой легионы.

— Обещай им все, — твердо произнесла императрица и взмахом руки выпроводила евнуха из спальни.

Многие полагали, что императрица Верина заключила сделку с дьяволом, ибо ее неувядающая красота по-прежнему продолжала привлекать мужчин. Даже божественный Лев порой давал слабину, добиваясь расположения своей жены. Но евнух Феофилакт, равнодушный к женской красоте, вынужден был констатировать, что сила Верины не только в ее прелестях, но и в чем-то другом, куда более существенном. Возможно, племянница Аспара действительно была колдуньей. Не исключено, что она сумела добиться расположения языческих богинь, но так или иначе, эта женщина без страха бросала вызов мужчинам и уже хотя бы в силу этого обстоятельства заслуживала всяческого уважения.

Увы, сыновья покойного Антемия не оправдали надежд, возлагаемых на них Вериной. Не говоря уже о Василиске, который никак не мог расправить крылья в своей Гераклее и продолжал там отсиживаться разжиревшим гусем. Остготы рекса Тудора, двинувшиеся к Константинополю, были вынуждены остановиться под Филиппополем в ожидании будущего императора. Дукс Фракии Арматий, родной племянник Василиска и Верины, все время сомневался, в какую сторону ему повернуть своего коня — то ли бросить легионы против остготов, то ли присоединиться к ним. И пока ненадежные союзники императрицы пребывали в раздумьях, божественный Лев успел сказать этому миру последнее прости. Смерть императора, к удивлению многих, не повлекла за собой никаких сколько-нибудь значительных событий. Императором был провозглашен внук умершего, Лев-младший, а сиятельный Зинон получил титул кесаря и право управлять империей, как ему заблагорассудится. А ведь этот человек не был ни ромеем, ни даже эллином.

— Ну и где теперь римская слава? — спросил у своих приунывших братьев комит Маркиан.

Удобное время для выступления было упущено. Маркиан во всем винил Василиска, опоздавшего с мятежом. Уж коли ты вознамерился вознестись на константинопольский трон, так изволь подсуетиться, дабы твои сторонники не остались в полных дураках. Феофилакту ничего не оставалось, как разводить руками и соглашаться с рассерженными чужой медлительностью братьями. Впрочем, сам он был почти счастлив, что заговор Верины провалился. Ибо его успех не сулил евнуху легкой жизни, а поражение мятежников, вполне вероятное, кстати говоря, и вовсе обернулось бы для Феофилакта мучительной смертью. Нотарий уже подумывал о небольшой загородной усадьбе, где он мог бы спокойно прожить остаток жизни в покое и достатке, но тут на его беду захворал юный император. Причем захворал настолько тяжко, что о его выздоровлении уже не могло быть и речи. Заговорщики сразу же воспрянули духом. Извещенный о болезни юного Льва Василиск выступил наконец из Гераклеи во главе пяти легионов. У Никополя к нему присоединились рекс остготов Тудор и дукс Арматий, в результате чего силы мятежного ректора возросли в шесть раз. Взалкавший власти Василиск двинулся к Константинополю во главе огромной армии, насчитывающей в своих рядах двадцать пять тысяч пеших и пять тысяч конных воинов. Грозная весть, достигшая столицы империи в день смерти Льва-младшего, повергла в смятение кесаря Зинона и привела в ужас городских обывателей. Никто не ожидал такой прыти от ленивого Василиска. Впрочем, ни для кого, в том числе и для самого Зинона, не было секретом, кто на самом деле является вдохновителем этого мятежа. Феофилакт стал свидетелем безобразной сцены в покоях сиятельной Верины. Кесарь Зинон в ярости топал ногами и орал на свою тещу. Императрица величаво восседала в кресле и презрительно кривила губы в ответ на оскорбления не сдержанного на язык исаврийца. Несчастная Ариадна пыталась примирить мужа и мать, но безуспешно. И только приезд в императорский дворец патриарха Ефимия положил конец семейному скандалу. В тот же вечер патриарх совершил обряд помазания и объявил Зинона божьим избранником. Новый император столь рьяно взялся за дело, что в течение одной недели нажил себе массу врагов. От происков его исаврийцев пострадал даже комит схолы нотариев высокородный Пергамий, ни в чем абсолютно не виновный, но тем не менее лишившийся своего поста. Пергамий не нашел ничего лучше, как излить горечь по поводу несправедливостей, чинимых новым императором, своему зятю, могущественному римскому временщику Оресту. Письмо было перехвачено, и только вмешательство патриарха спасло Пергамия от плахи. Божественный Зинон до того увлекся чисткой в рядах константинопольских чиновников, что за мнимой опасностью прозевал опасность подлинную. Армия Василиска внезапно вышла к стенам столицы, а в самом городе вспыхнул мятеж во главе с комитом Маркианом, которого император попытался лишить занимаемого поста. Нельзя сказать, что городские легионеры души не чаяли в своем начальнике, но наглых исаврийцев они любили еще меньше, а потому обрушились на них с такой ненавистью и стремительностью, что в два счета загнали их за стены императорского дворца. Император Зинон не выказал в этот несчастливый для себя день ни доблести, ни стойкости. Он не нашел ничего лучше, как обратиться за поддержкой к своей теще Верине. Последняя, однако, на зов зятя откликнулась лишь пожатием плеч. Зинон схватился за меч, но был остановлен магистром Иллом, воззвавшим к разуму обезумевшего императора. Армия Василиска уже вошла в город через распахнутые Маркианом ворота, и Зинону ничего другого не оставалось, как бежать из Константинополя морем, благо от дворца до порта было рукой подать. Светлейший Феофилакт с интересом наблюдал, как покидают бунтующий город наглые исаврийцы. Ради столь любопытного зрелища он даже поднялся на террасу в свите сиятельной Верины. Эта свита, вчера еще составлявшая всего несколько человек невысокого ранга, ныне насчитывала более сотни преданных сторонников вдовы божественного Льва.

Не успев проводить одного императора, сиятельная Верина вынуждена была проследовать в тронный зал, дабы приветствовать другого. Божественный Василиск выглядел подлинным триумфатором. Его заплывшие жирком глаза сияли даже ярче, чем позолоченные доспехи, в которые он был облачен. И хотя город сам упал к его ногам, он почему-то вообразил себя победителем. Встреча брата и сестры получилось трогательной и почти нежной, чему подтверждением были слезы умиления, пролитые чиновниками свиты. Новый император взошел на трон Константина Великого рука об руку со своей сестрой, и золотые львы приветствовали его триумф радостным рыком. Львиный рык был мгновенно подхвачен людьми, до отказа заполнившими огромный зал:

— Да здравствует божественный Василиск! Да продлятся дни его вечно!

Константинополь ликовал почти неделю, словно бы не замечая бесчинств остготов, ударившихся в насилие и грабежи. К счастью, вмешательство молодого рекса Тудора охладило пыл варваров, что позволило горожанам вернуться к привычному образу жизни. Огромный город, растревоженный слишком быстрой сменой императоров, потихоньку успокаивался под грузом старых и новых проблем. И только божественный Василиск продолжал пировать в компании сыновей покойного Антемия и остготских рексов. Впрочем, не забывал новый император и о народе, загнав на скачках, организованных по случаю его триумфа, до полусотни породистых лошадей. По мнению многих, это было ничем не оправданным расточительством, уставшие от передряг обыватели требовали от нового императора только одного — покоя и обрели его к исходу третьей недели. Радость в горячем сердце Василиска поутихла, и он наконец мог страдающими с похмелья глазами оглядеться вокруг. К неудовольствию нового верховного правителя вдруг выяснилось, что далеко не все провинции империи готовы присягнуть божественному Василиску. Иные ректоры, особенно на востоке, продолжали хранить верность изгнанному самозванцу. А сам Зинон обосновался в Исаврии, с явным намерением и дальше смущать незрелые умы, настраивая людей против законного императора. Но самым скверным для Василиска было то, что патриарх Ефимий не торопился с признанием нового земного владыки. В будущем такая сдержанная позиция церкви могла дорого обойтись новому императору, о чем откровенно предупредила его сиятельная Верина.

— На твоем месте я бы отправила посольство в Рим, — подсказала приунывшему брату вдовая императрица, — дабы заручиться поддержкой тамошних епископов. Если тебя поддержат Амвросий и Викентий, то вряд ли патриарх Ефимий пойдет на раскол единой христианской церкви ради варвара Зинона.

По мнению Феофилакта, это был очень разумный совет. Заодно Василиску не худо было бы заручиться поддержкой не только церковных иерархов, но и патрикиев Вечного Города. Божественный Олибрий, надо полагать, не откажется от дружбы, предлагаемой новым императором Византии, и в этом его с охотой поддержит Римский Сенат. Однако Василиск не торопился следовать совету сестры, и отчасти это было вызвано обидой. Император с изумлением вдруг обнаружил, что все заметные должности в его свите уже распределены без всякого его участия. Так Арматий, например, стал магистром пехоты, а смазливый рекс остготов Тудор — магистром конницы. Сиятельный Маркиан неожиданно даже для себя в один прекрасный день проснулся магистром двора, а его брат Прокопий — префектом Константинополя. Сбылась мечта и младшего сына божественного Антемия высокородного Ромула, он был назначен комитом городских легионеров. И даже Феофилакт, ни о чем, кстати говоря, никого не просивший, был отмечен императрицей за свои несомненные заслуги — он стал комитом свиты и отныне мог с полным правом именовать себя «высокородным».

— Ты должен был отметить верных людей, — спокойно отозвалась Верина на упреки брата. — Вот ты их и отметил, собственноручно подписав указы о новых назначениях.

Окажись высокородный Феофилакт каким-то чудом на месте божественного Василиска, он непременно бы возблагодарил бы Господа за то, что тот послал ему столь мудрую сестру. Это ведь сиятельная Верина организовала заговор в пользу своего брата, это она вырастила и приручила гордого остготского рекса, ставшего грозным орудием в ее руках, это она склонила племянника Арматия, весьма одаренного полководца, на свою сторону. И наконец, она привлекла к заговору сыновей божественного Антемия, охотно заплясавших под ее дудку. Но божественный Василиск оказался то ли слишком горд, то ли слишком глуп, чтобы принять помощь умной сестры. Он начал ссориться с чиновниками собственной свиты, доводя их своими глупыми придирками до белого каленья. Императору все время казалось, что его распоряжения либо не выполняются вообще, либо выполняются не так, как ему хотелось. Кроме того, он ревновал всех без исключения сановников к собственной сестре, которую иначе как блудницей не называл. Возможно, этим он пытался опорочить сиятельную Верину в глазах константинопольцев, но в результате рухнуло доверие к самому императору. Причем не только у обывателей, но и у патрикиев Константинополя. В последнее время Василиск стал подозревать, что сестра готовит против него заговор в пользу остготского рекса Тудора. Якобы сиятельная Верина собирается тайно выйти замуж за рекса, а потом, устранив Василиска, объявить его императором. К сожалению, нашлись люди, которые с охотою разделили эти подозрения с божественным Василиском. А запевалой в этом странном хоре выступил магистр двора Маркиан. Старший сын божественного Антемия питал нежные чувства к сиятельной Верине, но не пользовался взаимностью. Скорее всего, им двигала ревность, но не исключено, что он тоже возмечтал о красных сапогах и пурпурном плаще. Так или иначе, Маркиан решил устранить рекса Тудора, изгнать из Константинополя остготов, а потом предложить руку и сердце Верине. Как ни странно, Василиск этот план одобрил, более того, пообещал сделать Маркиана кесарем, если тот сумеет обуздать гордую вдову божественного Льва. К заговору скандальные братья решили привлечь высокородного Пергамия. Однако комит схолы нотариев в два счета доказал им, что уход остготов из Константинополя обернется катастрофой для божественного Василиска и его преданных сановников, ибо Зинон не замедлит воспользоваться столь счастливой оказией и двинет свои легионы на столицу империи. Прежде чем прогонять остготов, следует заручиться поддержкой императора Олибрия и его легионов, иначе божественный Василиск не просидит на троне Константина Великого и одного месяца. Разумные речи Пергамия были услышаны, а его самого вызвали к императору для тайного и очень важного разговора. Феофилакт при этом разговоре не присутствовал, но очень скоро узнал о нем от самого Пергамия, не собиравшегося ссориться с умной Вериной ради угождения ее вздорному брату. Василиск поручил комиту схолы нотариев отправиться в Рим, дабы склонить к союзу против Зинона и остготов божественного Олибрия. Первое, безусловно, можно было считать разумным шагом, второе иначе как глупостью назвать никто не решался. Даже люди, благожелательно настроенные к императору и не любившие варваров, понимали, что без помощи остготов Тудора Василиску у власти не удержаться.

— Пусть Пергамий отправляется в Рим, — распорядилась Верина. — Ты, высокородный Феофилакт, поедешь вместе с ним. Сделайте все возможное, чтобы склонить римлян к союзу с Василиском против Зинона, а имени Тудора даже не упоминайте.

Феофилакт отнесся к этому поручению императрицы с философским спокойствием. Во-первых, оно было разумным, а во-вторых, позволило комиту свиты избежать опалы, ибо божественный Василиск уже не скрывал своей антипатии к преданному стороннику своей сестры. К тому же Феофилакт устал от бесконечных интриг и переворотов и очень надеялся обрести душевное равновесие в благословенном Риме.

И, надо сказать, поначалу его надежды оправдались. Высокородный Пергамий оказался очень интересным собеседником и идеальным товарищем по нелегкому путешествию. Византийское посольство счастливо избежало всех неприятностей, подстерегающих в дороге мирных обывателей, не склонных к приключениям. Ни разбойники, ни варвары не рискнули потревожить обоз, сопровождаемый довольно многочисленной охраной. Ректоры Фракии, Македонии и Далмации выказали посланцам божественного Василиска лестное внимание и без споров снабдили их всем необходимым. Что само по себе было хорошим знаком. Во всяком случае, на эти провинции империи Василиск мог положиться в случае полномасштабной войны с исаврийцем Зиноном.

Что же касается Рима, то Вечный Город встретил высокородных Пергамия и Феофилакта лучезарной улыбкой сиятельного Ореста. Префект Италии с гордостью показал тестю подросшего сына и заверил послов в своей лояльности по отношению к божественному Василиску. Если верить красноречивому Оресту, то Рим сейчас находился на вершине своего могущества, а некогда беспокойные варвары ныне смирно сидели в своих столицах, не в силах помешать расцвету грозной империи. Пергамий, уставший от долгого путешествия, размяк в горячих объятиях могущественного зятя и, увы, не смог критически оценить обстановку, сложившуюся в Риме. Однако Феофилакт, человек трезвомыслящий и не склонный доверять людям на слово, прежде чем окончательно растаять в лучах славы сиятельного Ореста, решил навестить своего старого знакомого Дидия, дабы получить более точное представление о соотношении сил в Риме.

Дидий, несмотря на одолевающие его в последнее время хвори, принял старого друга с распростертыми объятиями. От него Феофилакт узнал все подробности страшных событий, разразившихся в окрестностях Вечного Города два года тому назад. Божественный Антемий и его внук были убиты в результате заговоpa, организованного Орестом, и их страшная гибель посеяла смуту во многих нестойких сердцах.

— Божественного Олибрия у нас иначе как приговоренным не зовут, — вздохнул Дидий, сильно похудевший за последние годы. — Он трижды чудом избежал смерти, но в четвертый раз удача может отвернуться от него. Весь Рим с ужасом следит за этим поединком между императором и патрикием, между христианским епископом и язычником, между сыном Литория и сыном Ратмира. Ибо сиятельный Марк объявил войну всем троим. Точнее, врагов изначально у него было больше, но многие уже пали в этой неравной борьбе.

— Для кого неравной? — насторожился Феофилакт.

— Так ведь человек не способен устоять против демона, комит, ты уж поверь моему опыту. Сиятельный Афраний стал первой жертвой потусторонних сил, но отнюдь не последней.

Феофилакт с изумлением посмотрел на Дидия. Бывший комит финансов, ныне ставший частным лицом, расслабленно лежал у заставленного яствами стола, но практически ничего не ел. Зато много пил и много говорил. Вот только его речи казались византийцу бессвязными. При чем здесь, спрашивается, демоны, если речь идет о людях? И кто он такой, этот патрикий Марк, чтобы бросать вызов могущественным людям, способным раздавить его одним мановением руки?

— Если бы могли раздавить, то давно уже раздавили бы, — криво усмехнулся Дидий. — Вот и Аппий не даст соврать.

С Аппием Феофилакт познакомился только сегодня, и большого впечатления этот седой как лунь человек с трясущейся головой на комита свиты не произвел. Сначала он принял его за обычного клиента высокородного Дидия, пришедшего к патрону за поддержкой, но крупно ошибся на его счет. Если верить хозяину, то перед Феофилактом сидел один самых знатных и влиятельных патрикиев Рима, более того — сенатор. И теперь этот, с позволения сказать, сенатор понес такую чушь, от которой у Феофилакта волосы встали дыбом.

— Два дня назад сиятельный Марк выступал в Сенате, но никто из присутствующих даже пальцем не пошевелил, чтобы его задержать.

— Но почему? — ошарашенно спросил Феофилакт. — Он ведь враг императора!

— Какого императора? — пристально и строго глянул на гостя хозяин. — Олибрия или Глицерия?

Феофилакту вдруг пришло в голову, что он разговаривает с сумасшедшими. Ни о каком императоре Глицерин он и слыхом не слыхивал. Более того, не далее как сегодня утром сиятельный Орест заверил византийских послов, что божественный Олибрий примет их через два дня.

— Олибрий умрет сегодня ночью, — мрачно изрек сенатор Аппий. — Так сказал сиятельный Марк.

— Это заговор? — насторожился Феофилакт. — Его убьют?

— Нет, — покачал трясущейся головой Аппий. — Он умрет сам. И тогда божественный Глицерий явит Риму свой грозный лик.

— Это тоже Марк сказал?

— Да, — кивнул Аппий.

— А от чего умрет Олибрий? От яда?

— Он умрет от раскаяния, — произнес торжественно Аппий, явно кому-то подражая. — Его больная совесть не выдержит мук.

И в Риме, и в Константинополе на протяжении многих столетий правили далеко не ангелы. Немногие умирали естественной смертью. Но ни один из императоров не умер от раскаяния, несмотря на чудовищные преступления, ими совершенные, так с какой же стати божественный Олибрий вдруг станет открывать сей скорбный список? Феофилакт знал Олибрия еще в ту пору, когда тот был константинопольским патрикием. Законченным мерзавцем комит его назвать не рискнул бы, но и человеком редких душевных качеств тоже. Так с какой же стати этот прожженный циник, охотник за властью и деньгами, привыкший спокойно взирать на кровавые драмы у императорского трона, вдруг ни с того ни с сего наложит на себя руки.

— А как же призрак? — спросил у византийского посла тихим бесцветным голосом сенатор Аппий.

— Какой еще призрак? — вскипел Феофилакт.

— Несчастный сенатор Скрибоний, убитый вместе с божественным Антемием, уже не раз являлся Олибрию в ночную пору, — охотно пояснил гостю Дидий. — Страшный, со всклоченными волосами, в окровавленной тунике и адским огнем в выпученных глазах.

— Ты так описываешь этого призрака, словно видел его только вчера, — недоверчиво усмехнулся Феофилакт.

— Видел, — неохотно подтвердил бывший комит финансов. — Он прошел по атриуму из конца в конец, повергнув на пол несчастного Паулина и полдюжины моих слуг. Я сам был близок к обмороку, высокородный Феофилакт, и сохранил сознание только чудом.

— От него веяло могилой, — дополнил рассказ хозяина своими собственными впечатлениями Аппий.

— Ты тоже его видел, сенатор? — удивился византиец.

— Его видели многие, — пожал плечами Дидий. — И многие слышали его слова. В том числе и я.

— И что сказал призрак?

— «Он умрет» — это Скрибоний произнес вон там, у пальмы, и зловеще захохотал, — печально вздохнул Дидий.

— Призрак всегда так говорит, — согласился с хозяином Аппий. — Иные считают, что его слова относятся к сиятельному Оресту, другие — к божественному Олибрию. Но есть и такие, которые указывают пальцем на Викентия Медиоланского и прочат ему участь епископа Амвросия, сиятельного Афрания и многих других людей.

— А что случилось с монсеньором Амвросием?

— Он умер в тот же день, когда предал анафеме сиятельного Марка, а его тело так и не было предано земле.

— Но почему? — поразился Феофилакт.

— Оно исчезло из храма, который охраняли две сотни вагилов, — охотно пояснил Дидий. — Эти несчастные утверждают, что тело епископа унес демон, вырвавшийся из-под земли в ореоле огня.

Все, услышанное Феофилактом в доме Дидия, могло быть бредом либо пьяных, либо больных людей. Но уж очень складным был этот бред. Дидий и Аппий настолько удачно дополняли друг друга, что комит свиты заподозрил их в сговоре. Вот только цели этого сговора он понять не мог. Зачем почтенным римским патрикиям морочить голову послу божественного Василиска? На шутников его нынешние собеседники мало походили. Достаточно было взглянуть на трясущуюся голову сенатора и на ходившие ходуном руки Дидия, чтобы понять, как много эти люди пережили за два последних года и как тяжело им вспоминать страшные подробности убийства несчастного Антемия. Тем не менее они их вспоминали. И наверное, не для того, чтобы развлечь скучающего путешественника Феофилакта. Покидая усадьбу Дидия, комит свиты на всякий случай перебросился несколькими словами с толстым Паулином. Но как только он заикнулся о призраке, глаза управляющего наполнились таким неподдельным ужасом, что Феофилакт в его сторону только рукой махнул, не желая больше мучить несчастного расспросами. Паулин только показывал пальцем на соседний дом и мычал что-то нечленораздельное. Кажется, он упоминал какого-то Марка. Неужели того самого?

— Он что, живет в соседней усадьбе? — спросил потрясенный Феофилакт.

— Да, — затряс головой Паулин. — Он там! Он всегда там.

Разговор византийских послов с сиятельным Орестом начался трудно. Сын Литория сначала попытался обернуть все в шутку. Потом принялся ссылаться на невежество римской черни. Но, наконец, сдался под напором собеседников и угрюмо кивнул головой.

— Мы охотимся за этим авантюристом почти два года, — начал он свой невеселый рассказ. — Первой его жертвой стал сиятельный Афраний. Префекта нашли в подвале того самого дома, о котором ты спрашиваешь, высокородный Феофилакт. С его смерти все и началось. Марк Север очень быстро понял, какую выгоду можно извлечь из суеверий и страхов римской толпы. Он придумал воистину дьявольский план и стал его реализовывать с настойчивостью безумца. Если бы он попытался нам отомстить обычным способом, мы давно бы его схватили. Сил у нас под рукой более чем достаточно. Да и опыта нашим людям не занимать. Но сын матроны Климентины объявил себя посланцем этрусских богов, якобы истинных хозяев Рима. Чернь поверила ему. Этому способствовали и слухи о его таинственном зачатии. Спасибо божественному Валентиниану, вздумавшему поиграть в демонов. Теперь мы расхлебываем то, что он заварил когда-то. Марк поселился в доме Туррибия почти открыто. Несколько раз мы пытались захватить его там. К сожалению, безуспешно. Он уходил от нас подземным ходом. Дважды мы оставляли в этом доме своих людей, и оба раза находили их по утру мертвыми. После такого жестокого урока желающих поохотиться на сиятельного Марка значительно поубавилась.

— А почему вы не сровняете этот дом с землей? — удивился Перразий.

— Чернь нам этого не позволяет, — вздохнул Орест, подливая новую порцию вина в свой кубок. — По городу пустили слух, что этрусские боги не простят римлянам еще одного надругательства над своим капищем. Обыватели, естественно, перетрусили и теперь лягут костьми на пути любого, кто осмелится вторгнуться в святилище. А тут еще нелепая смерть епископа Амвросия…

— Он действительно умер в тот самый день, когда предал анафеме сиятельного Марка? — спросил Феофилакт.

— Да, — поморщился Орест.

— А зачем он похитил его тело?

— Чтобы бросить тень и на покойного епископа, и на всю христианскую религию, — охотно пояснил Орест. — Силы ада не станут похищать тело праведника, а если они его забрали, то, значит, Амвросий грешен, значит, он преступник, от которого отвернулся Бог.

— А кто такой Глицерий? — спросил Феофилакт.

Услышав этот невинный, в общем-то, вопрос, Орест даже зубами заскрипел. Тем не менее он нашел в себе силы, чтобы продолжить прерванный рассказ:

— Глицерий — комит схолы агентов, он один из главных охотников за сиятельным Марком.

— Тогда зачем сын Ратмира объявил его новым императором? — растерянно развел руками Феофилакт.

— Откуда же мне знать?! — взвизгнул Орест. — Возможно, этот дьявол во плоти решил бросить тень на едва ли не самого преданного сторонника божественного Олибрия.

— И ему это удалось?

Орест ответил не сразу. Он довольно долго и старательно гладил свой чисто выбритый подбородок, прежде чем высказать свое мнение по этому поводу.

— Я комиту агентов верю, — сказал он наконец. — Хотя у монсеньора Викентия имеются кое-какие сомнения на его счет. Когда-то Глицерий был чиновником свиты императора Валентиниана и участвовал во многих его забавах сомнительного свойства. В том числе и в языческих мистериях. Епископ Медиоланский полагает, что во время одного из таких обрядов Глицерий, сам того не желая, мог переступить грань, отделяющего христианина от язычника.

— Иными словами, продать душу дьяволу, — холодно бросил Феофилакт. — И теперь демон, с которым он заключил договор, требует от него выполнения взятых на себя обязательств.

Глава 6 Приговор

Нельзя сказать, что божественный Олибрий являл собой образец спокойствия в эту ночь, тем не менее он весьма любезно принял Феофилакта, решившего разделить с ним нешуточную опасность. Дворец императора был окружен гвардейцами. По словам Ореста, их было более трех тысяч. Три легиона пехотинцев и тысяча клибонариев находились в резерве и в любую минуту готовы были ринуться на помощь Олибрию. Если Марк решил с помощью городского сброда атаковать дворец, то его затея изначально обрекалась на провал. Все входы и выходы дворца были наглухо перекрыты. Почти все слуги, за исключением тех, которых Олибрий знал лично, удалены. Первый этаж дома и подвал были буквально забиты гвардейцами. А зал, в котором император собирался провести, возможно, последнюю ночь в своей жизни, охранялся двумя десятками отборных телохранителей, готовых разорвать любого, кто рискнет покуситься на их благодетеля. Этим верным натасканным псам Олибрий верил как самому себе. О чем он без обиняков заявил Феофилакту. Кроме телохранителей в зале находились еще несколько мужей из свиты императора, а также епископ Викентий Медиоланский, призванный силой креста отгонять нечистую силу. Среди высших чиновников ростом и благородством осанки выделялся магистр пехоты Юлий Непот. Если верить Оресту, этот человек уже успел отличиться в войне с франками Ладо. Нельзя сказать, что римляне в том противоборстве одержали победу, но Арль и прилегающие к нему земли им все-таки удалось отстоять. Новый комит финансов империи высокородный Аполлинарий тоже приглянулся византийскому послу своей любезностью и умением поддерживать беседу даже в тех непростых обстоятельствах, в которых оказались люди, пришедшие в эту ночь, чтобы поддержать императора. Что же касается магистра двора Евсория, то Феофилакт хорошо его знал еще по Константинополю. Евсорий доводился Олибрию родственником и неизменно пользовался его расположением еще с тех пор, когда император был простым сенатором.

Беседа с самого начала приняла доверительный характер. Божественный Олибрий был настолько любезен, что пригласил своих сановников и посла божественного Василиска к накрытому столу. Сам он ничего не ел, лишь пригубил вино из серебряного кубка, зато внимательно выслушал рассказ Феофилакта о событиях, происходивших в Константинополе в этом году. Легкость, с которой божественный Василиск изгнал из столицы империи наглого исаврийца, произвела на патрикиев очень большое впечатление. За столом божественного Олибрия собрались люди, считавшие себя потомками древних римских родов, и любую победу над варварами они рассматривали как новый шаг к возрождению Великого Рима. Орест предложил тост за здоровье Василиска, и его охотно поддержали не только патрикии, но и сам божественный Олибрий. Феофилакт в свою очередь предложил выпить за союз Рима и Константинополя на страх многочисленным врагам империи, чем вызвал горячее одобрение присутствующих.

Пока что ничего существенного ни во дворце, ни вокруг него не происходило. Утолив голод и жажду, патрикии вели неспешную беседу, в основном на отвлеченные темы, старательно обходя все острые углы. Аполлинарий рассказал о новой постановке в Одеоне, который он посетил на днях. Феофилакт поведал о скачках в Константинополе, которые устроил в свою честь божественный Василиск. Магистр двора Евсорий, страстный поклонник «синих», был страшно огорчен их последними неудачами и своей бурной реакцией вызвал улыбку на губах божественного Олибрия. О пророчествах безумного Марка никто из сановников, присутствующих в зале, даже не заикнулся. Божественный Олибрий заговорил о поэзии, сиятельный Юлий его с удовольствием поддержал и даже продекламировал отрывок из Вергилия, вызвав у патрикиев взрыв патриотических чувств. Конечно, в зале ощущалось напряжение, особенно вначале, однако с течением времени оно постепенно рассеивалось. Летние ночи в Риме коротки, и патрикии стали все чаще поглядывать на окна в ожидании рассвета. По прикидкам Феофилакта, до восхода солнца оставалось всего ничего. Комита клонило в сон, но он мужественно боролся со своей слабостью. В зале становилось душновато, но никто не рискнул открыть окно, дабы не навлечь на себя гнев Олибрия. Неожиданно для патрикиев это сделал сам император, в задумчивости прохаживавшийся по залу. Божественный Олибрий вздохнул полной грудью свежий воздух и, обернувшись к гостям, произнес:

— Солнце встает, патрикии. Давайте выпьем за новый день.

Услужливый Аполлинарий бросился к императору с кубком в руке, но в этот миг Олибрий вдруг покачнулся, схватился рукой за шею и рухнул словно подкошенный. Комит финансов замер в двух шагах от поверженного императора. Страшно закричал магистр Евсорий. Телохранители ринулись спасать Олибрия от невидимой опасности, но тот в их помощи уже не нуждался. Император не успел даже испугаться, настолько неожиданно обрушилась на него смерть. Тело его уже коченело, а на полных губах продолжала стыть блаженная улыбка человека, сбросившего с плеч тяжких груз забот.

— Но этого не может быть! — взревел Орест, вскидывая руку к небу.

Феофилакт был согласен с префектом Италии, но это не помешало ему склониться над телом императора вслед за епископом Медиоланским.

— Видишь это маленькое отверстие, комит? — спросил Викентий у византийского посла.

— Кажется, его укусила оса, — нахмурился Феофилакт.

— Мне почудилась тень за его спиной, — задумчиво проговорил епископ, выглядывая в распахнутое окно. Патрикии последовали его примеру. Чуда не было. Зато имелась в наличии веревка, свисающая с крыши. Именно по ней спустился убийца, по ней же он, скорее всего, поднялся наверх.

— Проверьте крышу! — рявкнул на телохранителей Орест. — Мы должны поймать убийцу.

Конечно, убийца мог уколоть императора в шею иголкой, пропитанной ядом. Но Феофилакту прежде не приходилось слышать о столь быстро действующем средстве. Ведь все произошло в одно мгновение. Олибрий схватился за шею и тут же рухнул словно подкошенный. Странная смерть, с какой стороны ни посмотри.

— Но ведь оса была, — растерянно проговорил Аполлинарий. — Я ее видел собственными глазами.

— Укус осы не смертелен для человека, — покачал головой Викентий. — К тому же даже самому гнусному насекомому не нужна веревка, чтобы проникнуть в человеческое жилье.

Веревка была серьезным аргументом в пользу предположения, высказанного епископом Медиоланским. Непонятным оставалось другое — зачем Олибрий распахнул окно? Неужели не мог потерпеть еще немного? Или ему вдруг стало дурно? За весь вечер император не прикоснулся к еде, зато вино он пил в больших количествах. А последние два часа он провел на ногах, прохаживаясь по залу из конца в конец. Что если яд был подсыпан в вино, а веревка повешена над окном для того, чтобы отвлечь внимание от истинного отравителя? Но ведь вино императору поставлял сиятельный Орест, никак не заинтересованный в его смерти.

Мучительные размышления евнуха прервал префект Италии, вернувшийся в зал после неудачной охоты за убийцей.

— Либо этот человек действительно призрак, либо я просто схожу с ума! — Орест упал в кресло и потянулся к кубку, из которого еще недавно пил император. Феофилакт остановил его как раз в то мгновение, когда префект уже готовился выпить вино.

— Не пей, — шепотом посоветовал евнух.

— Но почему? — дернулся Орест и тут же прикусил губу.

Префект Италии теперь был вне подозрений. Оресту, похоже, до этого мгновения даже в голову не приходило, что в подаренном им императору вине мог оказаться яд. В себе Феофилакт не сомневался. На подозрении у него оставались четверо: магистр двора Евсорий, магистр пехоты Юлий, комит финансов Аполлинарий и епископ Викентий. Об этом он и сказал Оресту, когда они покинули погрузившийся в траур дворец.

— Вино я принес с собой, — задумчиво проговорил Орест. — Перед тем как вручить кувшин императору, я из него отпил, дабы снять возможные подозрения Олибрия. Чувствую я себя превосходно, следовательно, в кувшине не было яда. А почему ты исключил себя из числа подозреваемых, комит?

— Из-за веревки, — усмехнулся Феофилакт.

— Но у тебя мог быть сообщник?

— Сиятельный Марк назвал день смерти императора за две недели до моего приезда в Рим. У него уже был под рукой отравитель, иначе он не стал бы так рисковать.

— Резонно, — согласился с комитом Орест. — Евсория я бы тоже вычеркнул из списка. Олибрия он боготворил.

— Ищи, кому выгодно, — подсказал Феофилакт.

— В таком случае Аполлинарий отпадает. Со смертью Олибрия он теряет доступ к казне. Согласись, комит, это тяжелая потеря.

— Его могли шантажировать, — пожал плечами евнух.

— Чем? — усмехнулся Орест. — О том, что он вор, известно всему Риму. Знал об этом и Олибрий, но смотрел на его проделки сквозь пальцы, ибо справедливо полагал, что совершенных людей нет.

— Остаются двое, — спокойно проговорил Феофилакт, — епископ Викентий Медиоланский и магистр пехоты Юлий Непот.

— О монсеньоре Викентии ходили странные слухи в связи с внезапной смертью Майорина, зятя и соправителя божественного Авита, — угрюмо бросил Орест. — Комит свиты Модест прямо обвинял Викентия в отравлении Майорина. И я склонен думать, что он в том давнем деле не без греха.

— Вот видишь, — поморщился Феофилакт. — Епископ первым бросился к императору, он же первым обнаружил веревку и первым заговорил о тени, промелькнувшей в окне.

— Есть одно обстоятельство, комит, о котором, возможно, не догадываешься ты, но которое отлично известно сиятельному Марку: Викентий был одним из главных организаторов убийства Антемия и Ратмира. Конечно, епископ мог бы пойти на сделку с демоном, зато сиятельный Марк никогда бы на это не согласился. К тому же Викентий метит в епископы Рима, и Олибрий готов был его поддержать.

— Остается магистр Юлий Непот, — подвел итог разговору Феофилакт.

— Но зачем ему это понадобилось? — с сомнением покачал головой Орест. — Он же всем обязан императору и мне. Может, Олибрия отравил кто-то из телохранителей.

— Никто из них даже не приближался к столу, — возразил Феофилакт. — За это я ручаюсь головой, префект.

— Но ведь Непот ничтожество!

— Можно подумать, что все императоры Великого Рима были выдающимися людьми. Возьми хотя бы этого Глицерия.

— При чем здесь Глицерий? — удивился Орест.

— Спроси у черни, — пожал плечами посол.

Префект Италии не сразу сообразил, что носилки, в которых они с Феофилактом столь оживленно обменивались впечатлениями, больше не движутся, а восемь носильщиков стоят словно вкопанные на оживленном перекрестке, дожидаясь невесть чего. Евнух чуть отодвинул полог и сейчас с интересом наблюдал за беснующимися римлянами, заполнившими улицы с раннего утра. Толпа была явно чем-то возбуждена и даже раздражена. Конные телохранители сиятельного Ореста с трудом сдерживали напор разъяренных обывателей.

— Чего они хотят? — раздраженно воскликнул префект.

— Они требуют, чтобы мы с тобой, сиятельный Орест, отдали дань уважения новому императору, — спокойно пояснил Феофилакт.

— Какому еще императору?

— Глицерию, естественно, — усмехнулся евнух.

— Так зачем же дело стало, — пожал плечами префект и, высунувшись из носилок, завопил во все горло: — Да здравствует божественный Глицерий, да сгинут все его враги.

Видимо, бунтующие обыватели не признали в испуганном патрикии временщика Ореста, иначе ему вряд ли удалось бы столь легко выскользнуть из их рук. Толпа зашлась в восторге, и улицы просыпающегося Рима огласил рев тысяч глоток:

— Да здравствует божественный Глицерий!

— Чтобы и ему, и вам всем пусто было, — зло процедил сквозь зубы Орест. — Канальи.

Римский Сенат не выдержал давления черни, направляемой уверенной рукой, и в присутствии огромной толпы, прорвавшейся на Капитолий, провозгласил Глицерия императором, даровав ему титул «божественного». Однако новый император, вытащенный доброхотами из постели и явленный Риму и Сенату, отнюдь не выглядел триумфатором. Скорее уж его можно было счесть жертвой, которую обезумевшая чернь влекла на заклание. Толпа прорвала заслоны из гвардейцев, не рискнувших применить оружие против бунтарей, и с диким воем внесла обомлевшего Глицерия в императорский дворец.

— Говори! — ревела толпа, напирая на обезумевшего от страха императора.

— А что мне говорить? — спросил Глицерий у стоявшего рядом Марка.

— Скажи им, что Римом будет править ярман, избранник старых богов, а ты всего лишь его предтеча.

У Дидия зуб на зуб не попадал от пережитых в это утро впечатлений. Сам он уверял, что отправился в императорский дворец, чтобы узнать о самочувствии божественного Олибрия, но был подхвачен толпой и сначала вознесен на Капитолий, а потом сброшен в бездну, в которую рухнул вместе с ним весь Великий Рим.

— Ты преувеличиваешь, как всегда, — возразил Орест, к которому бывший комит финансов прибежал за сочувствием.

— Я преувеличиваю! — взвился Дидий. — Тогда спроси Аппия.

Сенатор стоял тут же у порога и привычно тряс головой, то ли соглашаясь с перепуганным патрикием, то ли, наоборот, возражая ему. В любом случае он не смог вымолвить и слова до тех пор, пока сердобольный Феофилакт не поднес ему кубок. Выпив вина, Аппий наконец обрел дар речи. Однако сенатор понес такую чушь, что евнух даже пожалел о сотворенном добром деле.

— Неужели так и сказал? — повернулся Орест за подтверждением к Дидию.

— Сам, говорит, присутствовал при брачном обряде между матроной Пульхерией и божественным Валентинианом, — зачастил бывший комит финансов. — Не могу, говорит, далее нести эту тяжесть в своей душе. Боги решили, что спасителем Рима будет ребенок, рожденный дочерью божественного Валентиниана от самого Юпитера. Этот сын Юпитера явится в Рим в свой час, и тогда он, Глицерий, с радостью уступит ему свое место и первым назовет божественного Констанция императором и ярманом.

— Бред, — криво усмехнулся Орест.

— Бредить можем мы с тобой, префект, — возразил ему Дидий. — А Глицерий — император, вознесенный к власти волею народа и Сената. Любое его слово — истина. Хотел бы я видеть человека, который публично назовет его сумасшедшим.

— А как зовут дочь матроны Пульхерии и божественного Валентиниана? — спросил у Дидия Пергамий.

— Ее зовут Веселиной. А младенец, похоже, тот самый, которого мы с сенатором Скрибонием видели в подвале дворца Туррибия. Воля ваша, патрикии, но с этим младенцем действительно не все ладно. Его и в огне жгли, и в воде топили, а он только гукал да смеялся.

— Надеюсь, ты не стал делиться своими давними впечатлениями с римскими обывателями? — строго посмотрел на Дидия префект Италии.

— А как бы ты на моем месте поступил, сиятельный Орест?! — взъярился бывший комит. — Я просто обомлел, когда покойный Скрибоний вдруг возник из небытия и ткнул в меня пальцем. Разумеется, я подтвердил все, что он говорил, и от себя добавил немного. Но я ведь не кривил душой, патрикии, я все это действительно видел!

— Подожди, — остановил расходившегося Дидия Феофилакт, — откуда там взялся Скрибоний? Он же умер!

— Воскрес волею бога, дабы донести правду до ушей народа, — неожиданно всхлипнул Аппий.

— Волею какого бога он воскрес? — просипел в ярости Орест.

— Откуда же мне знать, — развел руками Аппий. — Он не сказал. Да его никто и не спрашивал.

— И где теперь этот мошенник? — спросил Феофилакт.

— Вознесся, — не очень уверенно ответил Аппий. — Поднялся вверх по лестнице, взмахнул руками и словно растворился в воздухе.

— Но этого не может быть, патрикии, — взревел раненым быком Орест. — Вас просто обвели вокруг пальца.

— Не нас обвели, а вас, — криво усмехнулся Дидий и был, безусловно, прав в этом своем безапелляционном утверждении. Такое обилие чудес требовало долгой подготовки и участия весьма влиятельных в городе лиц. Вряд ли сиятельный Марк, при всех своих незаурядных способностях, сумел бы в одиночку организовать столь грандиозное представление. А пока Феофилакту ничего другого не оставалось, как с прискорбием констатировать, что сиятельный Орест и епископ Викентий Медиоланский потерпели сокрушительное поражение от своих невидимых врагов. Более того — расчетливый удар был нанесен по Великому Риму и христианской церкви.

— Этому младенцу сейчас чуть более пяти лет, — задумчиво произнес Феофилакт. — Следовательно, время у нас еще есть.

— Глицерий дорого заплатит мне за свою глупость, — зло процедил сквозь зубы Орест. — Я буду очень удивлен, если он проживет более недели.

— Глицерий — пешка, — возразил префекту Феофилакт. — Зато его скорая смерть может привести к бунту черни и к гибели Рима. Похоже, этого как раз и добиваются наши враги. Если вы не возражаете, патрикии, я попробую переговорить с новым императором и выяснить, что он сам думает обо всем случившемся.

— Я отправлюсь с тобой! — вскинулся Орест.

— Тебе лучше вообще не выходить на улицу, префект, — предостерег Феофилакт хозяина. — А еще лучше — уехать из Рима или найти в городе надежное убежище. Чернь скоро успокоится, и тогда ты сможешь вернуться, чтобы противостоять своим коварным врагам. Я возьму с собой высокородного Дидия, если он, конечно, согласится сопровождать меня в столь непростое для прогулок время.

— Я уже ничего не боюсь, — вяло махнул рукой бывший комит финансов. — После того как я собственными глазами видел воскресшего Скрибония, меня ничем не удивишь.

У божественного Глицерия был такой вид, словно его очень долго били по голове, а потом облачили в шутовской наряд и выставили на всеобщее посмешище. С первого же взгляда Феофилакт понял, что этот человек никогда не стремился к верховной власти и что он такая же жертва чужой преступной воли, как несчастный Олибрий, чье остывшее тело по-прежнему лежало в императорском дворце. Феофилакт приказал гвардейцам отвести прах Олибрия в ближайших храм и передать с рук на руки настоятелю для свершения всех необходимых в таких случаях обрядов. Императорский дворец изрядно пострадал от набега обезумевшей толпы, и его следовало немедленно привести в порядок.

— Отыщи среди слуг управляющего, — попросил Феофилакт Дидия. — Пусть вынесут сломанную мебель и уберут мусор из императорских покоев.

Глицерий, потерянно сидевший в едва ли не единственном уцелевшем в атриуме кресле, поднял на евнуха страдающие глаза и спросил надорванным голосом:

— Ты кто такой?

— Посол божественного Василиска, — спокойно ответил Феофилакт. — Рад видеть тебя, божественный Глицерий, в добром здравии.

— Издеваешься? — дернул щекой бывший комит агентов, вознесенный волею судьбы и трагических обстоятельств на недосягаемую высоту.

— Меня прислал сиятельный Орест, — пояснил Феофилакт. — Префект Италии не видит твоей вины в случившемся и просит тебя, Глицерий, с достоинством принять выпавший жребий.

— Я что же, должен править Римом? — в ужасе отшатнулся несчастный комит агентов.

— Да, — твердо произнес Феофилакт. — Тебя утвердил Римский Сенат. Если ты сейчас отречешься от власти, то империя утонет в кровавой смуте.

— Я сказал им правду! — вскинул на советчика воспаленные глаза Глицерий. — Веселина действительно дочь божественного Валентиниана. Император свершил с Пульхерией брачный обряд и назвал ее своей женой пред ликом Юпитера.

— Зачем? — спросил евнух.

— Он искал силу, способную возродить Великий Рим, и мы искали ее вместе с ним. Вот тогда я впервые услышал пророчество старого жреца, которого венеды называли кудесником. Он сказал, что из семени Валентиниана прорастет прекрасный цветок, а из этого распустившегося цветка выйдет Он, тот которого все ждут как спасителя. Кудесник оказался прав, Пульхерия действительно родила девочку, хотя матроне в ту пору было уже немало лет. Девочку пытались убить, но она ускользнула из рук своих палачей.

— А кто стал отцом ребенка Веселины?

— Княжич Сар, — вздохнул Глицерий. — Мне сказал об этом сиятельный Марк. Он сам пришел ко мне в дом и приставил меч к горлу. Прабабушка этого Сара была дочерью императора Констанция, который правил еще до божественного Юлиана.

— Но ведь это ложь! — возмутился Феофилакт.

— Это правда, — покачал головой Глицерий. — Возможно, ты слышал о патрикии Руфине, комит. Именно он поспособствовал этому браку. У таинственного младенца есть все права на то, чтобы править Римом. Во всяком случае, у него есть главное право — право крови.

— Это заговор, Глицерий!

— Заговор людей или богов? — строго глянул император в глаза Феофилакта.

— Конечно, людей! — возмутился евнух.

— Тогда почему все случилось именно так, как предсказывал жрец?! — сверкнул глазами Глицерий. — Даже смерть божественного Валентиниана.

— Не понимаю, к чему ты клонишь, Глицерий?

— Передай Оресту и римским патрикиям, высокородный Феофилакт, что я не держусь за власть. Но я поклялся черни, что передам инсигнии только божественному младенцу. Ты меня понял, комит, — только младенцу! Иначе толпа разорвет на куски и меня, и всех вас. Пророчествами не шутят. И еще — только я могу определить, тот он или не тот.

— Кажется, я понял, — задумчиво проговорил Феофилакт.

— Я готов рискнуть и жизнью, и душой, чтобы спасти империю. Это ты им тоже передай, комит. Пусть думают.

Дидий вернулся в сопровождении полусотни рабов во главе с расторопным управляющим. Все они застыли у дверей, вопросительно глядя на побледневшего Глицерия.

— Что им надо? — в ужасе спросил тот.

— Они наведут порядок во дворце, — шепнул перепуганному императору Феофилакт. — Тебе здесь жить, божественный Глицерий.

— Приступайте, — махнул рукой опомнившийся император и решительно поднялся с кресла.

От императорского дворца до усадьбы сиятельного Ореста патрикии шли пешком, дабы не привлекать к себе внимание обывателей. Рим бурлил, оглушенный пророчествами и грядущим величием. Чернь пока и не думала успокаиваться. Группы возбужденных людей разгуливали по городу, обсуждая на ходу минувшее грандиозное событие. Но грабежей, неизбежно сопутствующих всякому возмущению черни, не было. Дидий отметил это не без удовольствия, и Феофилакт согласно закивал в такт своим шагам.

— Скажи, высокородный Дидий, ты мог бы опознать того младенца?

— Конечно нет, — развел руками патрикий. — Столько лет уже прошло.

— А если бы тебя об этом попросили? — ласково улыбнулся спутнику Феофилакт.

— Не знаю, — растерянно заморгал куцыми ресницами Дидий. — Наверное.

— От тебя немного требуется, патрикий, ты только поддакнешь в нужный момент, и все.

— Что все? — не понял Дидий.

— Империя будет спасена, — спокойно сказал Феофилакт. — Возможно.

Во дворце Ореста бурлили страсти. Собравшиеся здесь патрикии требовали от префекта Италии решительных действий. Особенно усердствовал Юлий Непот, побуревший от всего пережитого до синевы. Под началом магистра пехоты находилось десять тысяч легионеров, расквартированных близ Медиолана и Арля, и он готов был перебросить их в Рим, дабы подавить бунт черни. Высокородный Аполлинарий, похоже, отчаянно трусил и все время обращался за поддержкой к епископу Медиоланскому, скромно сидевшему у самого краешка стола. Монсеньор Викентий пребывал в растерянности. Удар, нанесенный христианской церкви обнаглевшими язычниками, был настолько силен, что ее иерархи, похоже, никак не могли прийти к согласию. И отголоски их споров сейчас отчетливо читались на лице одного из самых умных и коварных людей в империи.

— Сенатор Скрибоний не умирал и не воскресал, — зло ощерился Викентий в сторону сенатора Аппия, робко вставившего свое слово в непростой разговор разъяренных патрикиев. — Он просто мошенник, спутавшийся с врагами Рима.

— На это у него были веские причины, — буркнул Дидий, без спроса присаживаясь к столу. На яства, выставленные для гостей сиятельным Орестом, он набросился с такой страстью, что поверг в изумление всех присутствующих. Похоже, к бывшему комиту финансов вернулся утерянный аппетит, и это можно было расценивать как добрый знак.

— Я введу в город десять тысяч легионеров, — стоял на своем воинственный Юлий. — И через два дня Марк Север и Скрибоний будут болтаться на виселице перед императорским дворцом.

— А в чем ты собираешься их обвинить, магистр? — спросил Орест, глядя при этом на гостя злыми глазами.

— В убийстве божественного Олибрия! — выкрикнул Юлий Непот.

— А ты уверен, что императора убили именно они? У меня на этот счет появились сомнения.

Магистр пехоты стал бледнеть столь же стремительно, как совсем недавно краснел. Вид у него был настолько жалкий, что Феофилакт невольно отвел глаза. Зато Дидий, продолжавший в больших количествах поглощать пищу, неожиданно прервал свое занятие и изрек:

— Хочешь сказать, что сиятельный Юлий его отравил?

Скорее всего, Дидий просто шутил, но на Непота его слова произвели просто-таки сокрушительное впечатление: он сначала схватился за грудь, потом за меч и, наконец, ринулся прочь из чужого дома, словно за ним гнались десятки демонов. Бывший комит финансов был до того потрясен паническим бегством магистра пехоты, что с трудом смог сформулировать еще один вопрос:

— А что я такого сказал?

— Ты только что обвинил сиятельного Юлия в убийстве и, кажется, попал в точку, — устало произнес Орест. — Если бы ему удалось ввести в Рим легионы, этот день стал последним в нашей жизни.

— Честолюбивый иуда, — прошипел епископ Викентий.

— Нам нужны не легионы, а младенец, — вдруг спокойно произнес Феофилакт. — Именно в этом младенце наше спасение, сиятельный Орест.

Патрикии с изумлением смотрели на помешавшегося евнуха. Однако по мере того как посол божественного Василиска излагал свое видение проблемы, настроение в зале стремительно менялось, от полного неприятия до восхищения.

— После смерти божественного Маркиана, мужа сиятельной Пелагеи, остро встал вопрос о его преемнике. Настолько остро, что жители Константинополя уже готовились к долгой и кровавой усобице. Ибо многие полагали, что божественный Лев не по праву сел на престол Константина Великого. И в их рассуждениях был свой резон: новый император не мог похвастаться родовитостью предков.

— Но ведь и Маркиан был не слишком родовит, — напомнил Феофилакту внимательно слушавший Орест.

— Маркиан стал мужем Пелагеи, родной сестры божественного Феодосия, а право передачи власти через женщину существовало у римлян еще со времен царей. Однако божественный Лев был уже женат на женщине из рода Флавиев, я имею в виду Верину. Тем не менее многие полагали, что этого недостаточно, поскольку никто из предков Верины никогда не был императором. И тогда на помощь Византии пришла матерь-церковь. Именно с ней вступил в брак новый император.

— Ты кощунствуешь, сын мой! — возмутился Викентий.

— Прошу прощения, монсеньор, — приложил руку к сердцу Феофилакт. — Но именно так с простотой варвара объяснил случившееся покойный Аспар. Он намекал при этом на обычай, известный у венедов и франков, там с древних времен власть передают через женщину, вдову, дочь или сестру умершего владыки, которые олицетворяют собой Великую Матерь Ладу.

— Ты что же, предлагаешь нам уподобиться язычникам? — ошарашенно спросил Викентий.

— Я просто не знаю иной великой матери кроме христианской матери-церкви, — потупил глаза Феофилакт. — И в создавшейся ситуации именно она должна выбрать от имени Христа нового императора и помазать его на царство. Так уже было в случае с божественным Львом в Константинополе, и я не понимаю, монсеньор Викентий, что может помешать тебе повторить этот обряд в Риме?

Предложение хитроумного византийца понравилось римским патрикиям. Одним расчетливым ходом они выигрывали уже практически проигранную партию. Дидий заявил об этом прямо и недвусмысленно. Оставалось только найти подходящего младенца и в нужный момент явить его городу Риму.

— А где мы найдем младенца? — растерянно спросил Аполлинарий.

— Его не придется долго искать, — усмехнулся Дидий. — Почему бы нам не назвать избранником Христа сына сиятельного Ореста? У него даже имя подходящее — Ромул.

Похоже, это предложение стало неожиданным даже для префекта Италии, не говоря уже о прочих патрикиях. Конечно, все понимали, что править из-за спины ребенка будет его отец, но, с другой стороны, сиятельный Орест и при жизни божественного Олибрия был далеко не последним в Риме, так что его приход к власти вряд ли станет для империи серьезным потрясением.

— Я согласен! — быстро сориентировался в ситуации Аполлинарий. — Лучшего императора нам сейчас не найти.

Евсевий кивнул головой, соглашаясь с комитом финансов, сенатора Аппия никто спрашивать не собирался. Взоры всех присутствующий обратились на монсеньора Викентия. Епископ Медиоланский выдержал долгую паузу, дабы придать особую весомость своим словам, ибо в данную минуту его устами говорила сама церковь:

— Я согласен.

— Да здравствует божественный Ромул! — воскликнул Дидий. — И да будет его правление долгим и счастливым.


Глава 7 Божественный Зинон

Возвращение в Константинополь Пергамия и Феофилакта никак нельзя было назвать триумфальным. И хотя они привезли божественному Василиску письмо от сиятельного Ореста, полное заверений в дружбе, всем в Константинополе стало очевидно, что рассчитывать на помощь Рима в сложившихся обстоятельствах попросту глупо. Малолетний Ромул хоть и был объявлен императором с благословения церкви, но полного признания не получил. Магистр пехоты Юлий Непот отступил к Арлю с десятью легионами и грозил оттуда войной Оресту. Впрочем, сторонников у Юлия хватало не только в Арле, но и в Риме. О поддержке Непота уже заявил княжич Сар, обосновавшийся в Норике. Объединив усилия, магистр и варвар готовились доставить массу хлопот префекту Оресту, опекуну юного императора. Гражданская война в Италии могла не только похоронить Рим, но и аукнуться в Византии, тоже переживающей далеко не лучшие времена. К сожалению, божественный Василиск за время отсутствия Феофилакта и Пергамия успел совершить две глупости, каждую из которых вполне можно было назвать роковой. Во-первых, он рассорился с Вериной, пригрозив сестре изгнанием, во-вторых, он лишил рекса Тудора поста магистра конницы, что едва не привело к чудовищной бойне на улицах Константинополя. Войну, к счастью, удалось предотвратить, но обиженные остготы покинули столицу и ушли в Мезию, грабя на своем пути цветущие фракийские города. Разрывом Василиска с Тудором не замедлил воспользоваться исавриец Зинон, двинувший свои легионы к столице империи. По слухам, он уже занял город Никею в провинции Вифиния и теперь ждал только удобного случая, чтобы переправиться через пролив и захватить Константинополь. Самое поразительное, что божественный Василиск не видел туч, сгустившихся над его головой. Он по-прежнему устраивал пиры и забавы, тратя на это последние деньги из казны. Василиск отменил постановления последнего собора, касаемые символов веры, чем оскорбил не только патриарха Ефимия, с самого начала к нему не благоволившего, но и многих епископов, прежде лояльно относившихся к новому императору. Он поругался даже со своим племянником Арматием, требовавшим от Василиска жалованье для легионов. Словом, новый император, просидев на троне Константина Великого чуть больше года, нажил себе столько врагов, что любому другому человеку хватило бы на очень долгую и несчастливую жизнь. Василиск принял Пергамия и Феофилакта в своих покоях, обставленных с необычайной пышностью, но слушал их невнимательно. Похоже, он уже успел потерять к Риму всякий интерес, а вызов, брошенный язычниками христианской вере, его не взволновал вовсе. Он лишь махнул рукой в сторону оплошавших послов и навсегда забыл об их существовании. Зато на патриарха Ефимия, пожелавшего встретиться с осведомленными людьми, рассказ очевидцев убийства божественного Олибрия произвел очень большое впечатление. В отличие от Василиска, Ефимий сразу же осознал опасность, грозящую христианскому миру. Подлог, осуществленный сиятельным Орестом, когда черни вместо одного младенца подсунули другого, мог, по его мнению, отсрочить катастрофу, но отнюдь не предотвратить ее. Пергамий и Феофилакт придерживались того же мнения, более того, призвали патриарха вмешаться в конфликт между Василиском и Зиноном, дабы наконец разрешить его в ту или другую сторону, ибо гражданская война в Византии в нынешних обстоятельствах становится губительной как для империи, так и для христианской веры.

— И кого же я, по-твоему, должен поддержать, высокородный Феофилакт? — пристально глянул на евнуха патриарх.

— Зинона, — тихо отозвался комит, отводя глаза в сторону. Ответ этот дался Феофилакту очень непросто, ибо он терпеть не мог исаврийца. Тем не менее он отдавал себе отчет в том, что именно Зинон, человек решительный и далеко не глупый, способен в нынешней ситуации противостоять северным варварам.

— А что по этому поводу думает сиятельная Верина? — спросил евнуха Ефимий.

— Императрица охладела к своему брату, но ее беспокоит судьба людей, которых она привлекла на его сторону и которые поддержали Василиска только потому, что к нему благоволила мудрая Верина.

— Иными словами, вы требуете от Зинона гарантий собственной безопасности?

— Да, — быстро ответил Пергамий.

— Не только, — поправил комита финансов Феофилакт. — Сиятельная Верина обеспокоена тем, что у Зинона нет наследника, а потому она настаивает на том, чтобы юный сын ее племянника магистра Арматия был объявлен кесарем и соправителем императора.

— А что будет с Василиском?

— Божественный Василиск сам выбрал тот скорбный путь, по которому ему придется пройти до конца, — сказал со вздохом Феофилакт. — Для сиятельной Верины будущее империи и христианской веры куда важнее судьбы близкого ей по крови, но не по духу человека.

Возможно, у патриарха Ефимия на этот счет были большие сомнения, но высказывать их вслух он не стал. Соглашение Верины с Зиноном могло предотвратить кровопролитие, губительное для Византии и христианской веры, именно поэтому Ефимий согласился его поддержать. Другое дело, что он вряд ли изменил свое мнение относительно вдовы божественного Льва, которую не без оснований подозревал в пристрастии к магии и языческим культам. Феофилакт не скрыл своих сомнений на этот счет от своей благодетельницы, но Верина, увлеченная противостоянием с некогда горячо любимым, а ныне столь же горячо ненавидимым братом, кажется, пропустила их мимо ушей. Эта женщина бесспорно была умна, но каким-то своим, чисто женским умом. Чувства слишком часто брали в ней верх над расчетом, и это оборачивалось большими неприятностями и для нее самой, и для ее сторонников. Конечно, Зинон охотно согласится на предложенный Вериной союз, но что ему помешает отречься потом от данного ей слова? Феофилакт попытался донести эту простенькую мысль до Верины, но та лишь махнула рукой в сторону преданного евнуха. Феофилакт не рискнул бы назвать себя полноценным мужчиной в силу прискорбных обстоятельств, но женщиной он точно не был, а потому не мог себе даже представить, какие мысли и чувства обуревают сейчас императрицу. На помощь загрустившему евнуху пришел комит свиты Анастасий, насмешливый малый лет двадцати пяти, числившийся ныне в сердечных друзьях стареющей императрицы. Он навестил Феофилакта в его скромном убежище, где евнух предавался отдохновению после тяжких трудов на благо империи.

— Империя могла бы более щедро наградить своего преданного сановника, — заметил Анастасий, обводя глазами скромно обставленное помещение. — Не говоря уже об императрице. Должен заметить тебе, высокородный Феофилакт, что мои услуги она оплачивает более щедро.

— Кто она — империя или императрица? — не остался в долгу евнух.

Анастасий захохотал, подтвердив тем самым свою славу человека, любящего соленое словечко и юмор. С детских лет этот молодой, но далеко не глупый человек терся подле подола сиятельной Верины. Императрица славилась материнским отношением к подрастающим отрокам, и Анастасий был среди тех, кто отвечал ей на заботу горячей благодарностью.

— Я думаю, императрица неравнодушна к своему зятю, но не хочет признаваться в этом даже самой себе. Все-таки исавриец, надо отдать ему должное, очень видный мужчина. Верина уже показала божественному Зинону свою силу и очень надеется, что он по достоинству оценит ее старания.

— И зачем ты мне это рассказываешь, комит? — нахмурился Феофилакт.

— Но ты ведь сейчас наверняка мучаешься над вопросом — почему? Почему эта женщина вдруг так круто изменила отношение к своему злейшему врагу? Почему она так легко пошла на соглашение с ним, махнув рукой на своего беспутного брата? А я тебе отвечаю, высокородный Феофилакт, — этого захотела ее плоть. Плоть управляет женским разумом, а вовсе не наоборот. В этом главное отличие женщины от мужчины.

— Глядя на тебя, этого не скажешь, — ласково улыбнулся гостю евнух.

Анастасий опять засмеялся, а Феофилакт никак не мог определить, какие чувства вызывает в нем этот холеный молодой распутник — симпатию или отвращение. С юных лет Анастасий ублажал стареющих матрон, поднимаясь с их помощью все выше в чиновничьей иерархии, но, похоже, не испытывал ни малейшей благодарности к своим благодетельницам.

— Ты не прав, высокородный Феофилакт, я преуспел в этой жизни только потому, что поставил плоть на службу разуму. Мой старый друг рекс Тудор действительно боготворит императрицу, а я всего лишь выполняю долг, причем не перед ней, а перед самим собой.

— Многие выходили в комиты через спальню, — согласился евнух, — но ни префектом, ни императором тебе не быть, Анастасий.

— Время покажет, — обворожительно улыбнулся гость. — Когда я стану императором, то напомню тебе этот разговор, Феофилакт.

— Ты, что же, собираешься жениться на Верине? — удивленно вскинул бровь евнух.

— Вдова сиятельного Льва уже упустила свой шанс, а возможно, этого шанса не было вовсе. Ее ждут изгнание, забвение и смерть, хотя она попортит еще много крови божественному Зинону. Нет, Феофилакт, ныне звезду моего сердца зовут не Вериной, а Ариадной, именно к ее ложу я направлю свои стопы.

— Ты сильно рискуешь, Анастасий, ревнивый варвар Зинон куда опаснее терпимого к женским слабостям Льва.

— Я знаю, комит. Но тем ценнее будет победа. Твое здоровье, высокородный Феофилакт.

Божественный Зинон встретил посланцев сиятельной Верины весьма сдержанно. Никея была переполнена легионерами. По прикидкам Феофилакта, их здесь собралось не менее двадцати тысяч. Еще столько же император разбросал по городам провинции Вифания. Имелись под рукой Зинона и суда, чтобы переправить этих облаченных в доспехи людей к стенам Константинополя. Феофилакт вынужден был с прискорбием признать, что исавриец, в отличие от ленивого Василиска, времени зря не терял и сумел привлечь на свою сторону гораздо больше людей, чем это хотелось бы его врагам и новым не слишком надежным союзникам. Зинон, верный своим привычкам, выбрал для своей резиденции лучший дворец в городе. Кажется, этот дом и прилегающий к нему красивый сад принадлежали местному ректору, коего император без церемоний выставил за ворота. Впрочем, сейчас это было уже неважно. Зинон держал в руках кусок пергамента, открывающий ему дорогу в Константинополь. И требовалось от него всего ничего — назвать несмышленого младенца кесарем и своим соправителем.

— Какое неприятное имя у этого малыша, — усмехнулся в усы исавриец. — Василиск.

— Здесь важно другое, божественный Зинон, — заметил вскольз расторопный Анастасий. — Этот Василиск гораздо мельче того, о котором ты только что подумал.

Император захохотал и благосклонно глянул на комита свиты. Разумеется, он был знаком с Анастасием, но расположение выказал ему в первый раз. Что же касается второго посланца Верины, высокородного Феофилакта, то с ним божественный Зинон был строг и деловит.

— Я слышал, что ты недавно вернулся из Рима, комит?

— Да, — кивнул евнух. — Именно привезенные мною сведения подвигли сиятельную Верину на шаг, столь тебя удививший.

— Неужели дела божественного Олибрия так плохи?

— Олибрий был убит на моих глазах, — вздохнул Феофилакт. — Яд в кубок ему всыпал магистр Юлий Непот, а вот изготовили сию отраву языческие жрецы. Они же хитростью возбудили римскую чернь против христианской церкви.

— Скверно, — согласился с евнухом император.

— Рим уже окружен варварами со всех сторон, — с горечью произнес Феофилакт. — Теперь настал черед Константинополя.

— Варвары, конечно, опасны, — поморщился Зинон. — Но куда опаснее те, которые сидят с нами за одним столом и пьют вино из нашей посуды.

— Ты не нас имеешь в виду, император? — спросил с усмешкой Анастасий.

— Нет, — оскалил пожелтевшие зубы исавриец. — Юлия Непота.

Магистр пехоты Арматий встретил Зинона у Золотых ворот Константинополя, через которые император решил въехать в город. Здесь исавриец в присутствии едва ли не всех знатных мужей Византии торжественно подтвердил обещание, данное сиятельной Верине.

— Я приветствую в твоем лице, сиятельный Арматий, божественного младенца, которому отныне предстоит стать моим наследником и соправителем. Да здравствует юный Василиск!

В свите императора возникло некоторое замешательство, поскольку кричать вслед за Зиноном здравицу божественному Василиску многие сочли опасным. Пойди разберись, о каком Василиске идет речь. Положение спас комит Анастасий, гаркнувший во все горло:

— Да здравствует божественный сын сиятельного Арматия!

Зинон обернулся и поощрительно подмигнул комиту, отыскавшему выход из неловкой ситуации. Чиновники свиты поддержали Анастасия дружным ревом. Золотые ворота распахнулись, и божественный Зинон торжественно вступил в ликующий город.

— Помяни мое слово, высокородный Феофилакт, этот юнец далеко пойдет, — прошипел на ухо соседу Пергамий.

— Ты имеешь в виду сына Арматия? — удивился евнух.

— Нет, я говорю об Анастасии.

— Кто бы в этом сомневался, — усмехнулся Феофилакт.

Божественный Василиск, еще недавно чувствовавший себя хозяином не только Константинополя, но и Византии, попробовал укрыться от гнева исаврийца в одном из храмов, но был схвачен доблестным комитом Анастасием и препровожден в темницу.

— Но почему? — ошалело спросил он у своего конвоира.

— Превратности судьбы, — усмехнулся Анастасий. — Поверь мне на слово, Василиск, весь Константинополь погрузился в печаль, размышляя о судьбе несчастного изгнанника.

— Какого изгнанника? — удивился несчастный пленник.

— Я тебя имею в виду, самозванец, — небрежно толкнул его в спину Анастасий. — Радуйся, что пока еще жив.

Радовался, впрочем, Василиск недолго. Вместе с женой и сыном он был отправлен в Каппадокию, в город Кукуз, где сгинул от голода и невзгод в подземелье одной из башен. О смерти несчастного Василиска, совсем недолго проходившего в божественных, Феофилакт узнал все от того же Анастасия, ныне неожиданно для многих ставшего комитом схолы агентов волею божественного Зинона. Столь неожиданное возвышение любимчика Верины поразило многих, однако евнух воспринял это известие спокойно.

— Тебя совесть не мучает, высокородный Феофилакт? — спросил с ухмылкой Анастасий, присаживаясь к столу.

— Божественный Зинон обещал сохранить Василиску жизнь, — холодно бросил евнух. — Это его грех.

— Справедливо, — задумчиво проговорил Анастасий. — В конце концов, все мы только пешки в руках императора, ибо приказы отдает именно он.

— К чему ты это сказал? — удивился Пергамий, пришедший навестить старого знакомого.

— А ты сам подумай, патрикий, — спокойно отозвался комит агентов. — Многим кажется несправедливым, что Василиск ответил один за всех. А ведь все мы грешники, патрикии. В том числе и вы.

Анастасий залпом осушил кубок, предложенный ему Феофилактом, и решительно поднялся из-за стола. У самых дверей он вдруг приостановился и бросил в сторону насторожившихся патрикиев насмешливый взгляд:

— Не всем полезен воздух Константинополя, Феофилакт, так и передай сиятельной Верине.

Пергамий был возмущен развязностью молодчика, вообразившего себя всемогущим, и не замедлил поделиться своими мыслями по этому поводу с Феофилактом.

— Он нас предупредил, — задумчиво проговорил евнух.

— О чем? — не понял его Пергамий.

— О грядущих бедах, — вздохнул Феофилакт.

Божественный Зинон проявил редкостное по нынешним временам великодушие. Пока что никто из участников мятежа Василиска не пострадал, кроме самого незадачливого претендента на божественное величие. Однако это вовсе не означало, что у исаврийца короткая память. Зинон, похоже, просто выжидал, выискивая подходящий момент, чтобы нанести удар своим все еще могущественным врагам. Пока что магистром пехоты был сиятельный Арматий, префектом Фракии — сиятельный Маркиан, префектом Константинополя — сиятельный Прокопий, комитом городских легионеров — Ромул, и даже высокородный Пергамий продолжал выполнять многотрудные обязанности комита схолы нотариев. А ведь все эти люди были активными участниками мятежа Василиска и не скрывали своих симпатий к сиятельной Верине. Пока что Зинон выказывал своей теще все приличествующие ее высокому званию знаки внимания. На скачках она теперь неизменно сидела по правую руку от императора, тогда как скромница Ариадна — по левую. За спиной вдовы божественного Льва, как и прежде, толпились молодые патрикии, добивавшиеся ее расположения. Верина вела себя как истинная соправительница божественного Зинона, отодвинув в тень своего племянника Арматия. Могло создаться впечатление, что исавриец, получивший недавно жестокий урок, смирился с таким положением дел и удовлетворился скромной жертвой в лице несчастного Василиска. Возможно, Верина полагала, что Зинон, всегда чувствовавший себя чужаком в Константинополе, наконец-то понял, что без поддержки вдовой императрицы ему не удержаться у власти, но у Феофилакта на этот счет было другое мнение. И вот сейчас он получил подтверждение своим невеселым мыслям из уст самого, пожалуй, хитрого и циничного чиновника из свиты Зиновия.

— Но ведь соглашение между Вериной и Зиноном одобрено патриархом! — возмутился Пергамий. — Вряд ли император рискнет ссориться с церковью.

— Все это так, патрикий, — вздохнул Феофилакт, — но я бы на твоем месте подал в отставку. Конечно, ты можешь не опасаться за свою жизнь, пока твой внук является императором в Риме, но будет лучше, если ты добровольно уйдешь в тень, дабы не раздражать лишний раз ущемленное самолюбие Зинона. Чего доброго, именно тебя обвинят в организации заговора в пользу своего внука.

— Какого еще заговора, Феофилакт, ты в своем уме?

— Того самого, который позволит Зинону избавиться от всех своих тайных и явных врагов, — усмехнулся евнух.

— Но ведь нет никакого заговора! — возмутился Пергамий.

— Будет, — твердо произнес Феофилакт. — Если того пожелает Зинон.

Осторожный Пергамий при зрелом размышлении пришел, видимо, к выводу, что Феофилакт прав. Во всяком случае, он на следующий день подал в отставку со своего поста, сославшись на слабое здоровье. Божественный Зинон высоко оценил заслуги Пергамия на службе империи и в знак глубочайшего расположения одарил уходящего с высокого поста комита весьма приличной денежной суммой. Намек был более чем прозрачен, но, к сожалению, примеру Пергамия последовали немногие. А среди чиновников нашлись и такие, которые осудили бывшего комита схолы нотариев за трусость. Больше всех по этому поводу злобствовал префект Константинополя Прокопий, средний сын покойного Антемия, коего полная превратностей жизнь так и не научила осторожности. Сиятельная Верина хмурила брови и не нашла ничего лучше, как изгнать из своего ближнего круга не только дрогнувшего сердцем Пергамия, но и стоика Феофилакта, посмевшего предостеречь вдовую императрицу от опрометчивых действий. В частности, ей не следовало бы проталкивать своего нового сердечного друга Веспасиана в магистры конницы, отодвигая тем самым в тень высокородного Илла, одного из самых блистательных военачальников в свите божественного Зинона. Оскорбленным себя почувствовал не только седой ветеран, но и все без исключения исаврийцы. Божественный Зинон внешне сохранял полную невозмутимость, однако в его больших карих глазах уже заплясали бесы.

— Я сделал все, что мог, — развел руками Феофилакт при очередной встрече с комитом агентов. — Но Верина почему-то уверена, что Зинон теперь до конца своих дней будет есть с ее рук.

— Опасное заблуждение, — согласился с евнухом Анастасий.

Выскочка Веспасиан был убит в одном из притонов Константинополя, куда он забрел среди ночи вместе с еще одним неисправимым кутилой сиятельным Майорином. Префект Фракии прибыл в столицу по вызову императора, но не удержался от соблазна провести ночь в объятиях потаскухи. Конечно, все мы грешники, но высокопоставленным чиновникам империи следует быть более разборчивыми при выборе места ночного отдыха. Во всяком случае, так полагал божественный Зинон и не постеснялся обнародовать эту мысль при большом стечении народа. Притон, разумеется, был разрушен до основания старательными вагилами, а его хозяин лишился головы раньше, чем успел открыть рот для защиты. Зато магистром конницы стал сиятельный Илл, тоже не отличающийся благонравием, но умеющий выбирать более приличные места для общения с друзьями. Для Феофилакта смерть Веспасиана и Майорина явилась лишь еще одним подтверждением того прискорбного обстоятельства, что божественный Зинон в средствах стесняться не будет и что двое несчастных патрикиев — это не последние жертвы властолюбивого исаврийца. Однако даже умный евнух не предполагал, как далеко может зайти божественный Зинон на пути к величию.

Конное ристалище в этот раз обещало быть особенно интересным. По городу прошел слух, что в Константинополь доставили из далекой Сирии более сотни лошадей, отличавшихся невероятной резвостью. Многие любители скачек взволновались в предвкушении интересного зрелища. Поклонники «синих» заранее сетовали на то, что божественный Зинон, горячий сторонник «зеленых», непременно поддержит своих, и уповали в этой связи на сиятельную Верину. И уповали, как вскоре выяснилось, не зря. Ибо вдова божественного Льва, заранее извещенная о происках Зинона, сумела найти достойный ответ на его выпад. Сирийским тонконогим скакунам должны были противостоять горячие жеребцы из далекой Скифии, более приземистые, уступающие своим соперникам статями, но не быстротой бега. Феофилакт, отнюдь не чуждый общей для всех горожан страсти, в этот раз без большой охоты отправлялся на ипподром. Зато Пергамий буквально кипел от возбуждения в предвкушении интересного зрелища. Бывший комит нотариев затащил евнуха на самый верх трибуны для почтенных мужей, где они заняли очень удобные места, буквально в десяти шагах от императорской ложи. Ложа пока что пустовала, но обилие гвардейцев, ее охранявших, указывало на то, что высокие гости почтят вниманием зрелище, успевшее еще до своего начала взбудоражить, а отчасти и рассорить обывателей Константинополя. Все места на ипподроме были уже практически заняты, разве что на дальних трибунах шла борьба за дешевые стоячие места. Там буйствовала чернь и старательно орудовали древками копий вагилы, призванные поддерживать порядок в общественных местах. На трибуне для почетных гостей пока что царило спокойствие. Патрикии если и выражали свои эмоции, то сдержанно, не желая уподобляться плебсу.

— Сколько забегов ныне запланировано? — спросил Пергамий у своего соседа, которым волею случая, а может, и судьбы оказался сиятельный Илл. Бывший комит нотариев и магистр конницы познакомились в Африке, во время провального похода Василиска, а потому особой симпатии друг к другу не питали, но в данном случае нетерпеливому Пергамию было не до церемоний.

— Двадцать четыре, — неохотно откликнулся на вопрос соседа чем-то сильно озабоченный магистр. — Сначала на арену выедут колесницы, запряженные парой, потом тройкой, потом четверкой лошадей. А в самом конце обещают забег шестерок. Зрелище будет незабываемым, патрикии.

Почтенные мужи заволновались. Божественный Зинон решил, видимо, превзойти своего соперника Василиска, в дни правления которого количество забегов не превышало двадцати. А колесницы, запряженные шестерками, на арену не выпускались вовсе. Ибо подобные забеги почти никогда не обходились без столкновений, а следовательно, без серьезных увечий среди возниц. Частыми были и смертельные исходы. В этой связи высокородный Пергамий припомнил гибель одного из лучших возниц «синих» Феокла, который вылетел на повороте из колесницы и ударился головой о трибуну. Медный шлем не помог несчастному Феоклу, он умер почти мгновенно.

— Скоро начнут, — сказал Пергамий, потирая в нетерпении руки. — Рабы уже поливают водой арену.

Арена представляла собой огромный круг с двумя метами в виде каменных столбов, расположенных напротив друг друга. Меты служили ориентирами для возниц, которые в этих местах должны были разворачивать колесницы. Увы, удавалось это не всем и не всегда, тем более что возницам предстояло проделать не менее семи кругов. Колесниц обычно было четыре. Их возниц различали по цвету туник. Именно отсюда и пошли названия сообществ, готовивших людей и лошадей к скачкам, — синие, зеленые, белые и красные. Ныне в фаворе у властных особ были «зеленые» и «синие», но это вовсе не означало, что их соперники, «красные» и «белые», сдадутся без борьбы. У двух последних сообществ сторонников среди зрителей было никак не меньше, чем у двух первых. Феофилакт в душе сочувствовал «красным», однако, будучи долгое время лицом, приближенным к сиятельной Верине, вынужден был кривить душой в пользу «синих». Сегодня, едва ли не в первый раз за долгие годы, он мог дать волю своим истинным чувствам, не боясь прослыть нелояльным. Увы, даже это обстоятельство не могло развеять тоски, поселившейся в сердце евнуха. Феофилакт предчувствовал несчастье и смотрел сейчас не на арену, а на императорскую ложу, где торжественно рассаживались по местам император Зинон с супругой Аридной и тещей Вериной. Соправителя Зинона, юного Василиска, в ложе не было. Отсутствовал и сиятельный Арматий, всегда прежде сопровождавший тетку на ипподром. Зрители приветствовали императорскую семью, но сдержанно. Возможно, отсутствие Арматия, любимца константинопольской черни, насторожило не только Феофилакта. Арматий был едва ли не единственным видным римским патрикием, который не скрывал своей симпатии к «красным», и его отсутствие не могло, конечно, не огорчить горячих приверженцев этого сообщества.

— Приедет Арматий, — утешил «красных» комит агентов Анастасий, присаживаясь на свободное место рядом с сиятельным Илом. — Куда он денется.

При этом Анастасий перехватил настороженный взгляд Феофилакта и чуть заметно пожал плечами. Евнуха насторожило, что магистр конницы и комит агентов расположились на не слишком удобных местах возле прохода, ведущего в императорскую ложу. В особо торжественных случаях по этому проходу поднимались отличившиеся возницы, дабы получить награду из рук императора. Иногда им пользовались запоздавшие зрители, из самых знатных и близких к трону патрикиев. После того как гвардейцы перекрыли все входы и выходы, Арматий мог пройти в императорскую ложу только этим путем.

— Начинают! — выдохнул Пергамий и ткнул призадумавшегося соседа локтем в бок.

Двери сараев широко распахнулись, и четыре колесницы торжественно выехали на арену. Многочисленные зрители, заполнившие ипподром, затаили дыхание в ожидание знака облаченного в тогу распорядителя. Белый платок взлетел над ареной и медленно опустился на мокрый после обильного полива песок. Четыре колесницы сорвались с места. Зрители взревели словно безумные. Забег был напряженным, но неожиданно для многих выиграл его возница «красных». Ликованию черни не было предела, зато в императорской ложе воцарилось уныние. Это уныние еще более возросло, когда «красные» выиграли два следующих забега — троек и четверок. Правда, в забеге четверок все шансы на победу были у «зеленых», но на последнем круге их возница зацепился колесом за мету и с трудом удержался на колеснице. А в это время расторопный «красный» обошел его на повороте. Божественный Зинон очень бурно выражал свои чувства, не слишком стесняясь присутствием матрон. Его солдатские ругательства долетали до ушей патрикиев, сидящих на трибуне, забавляя комита агентов Анастасия. Последний, похоже, был равнодушен к бегам и пришел на ипподром только по долгу службы. Пыль, поднятая колесницами, заволокла трибуны, и рабам пришлось вновь поливать арену водой, дабы облегчить страдания кашляющих и чихающих зрителей. И в эту минуту на трибуне появился магистр Арматий. Приверженцы «красных» взревели от восторга, приветствуя собрата по сообществу, облаченного в расшитую золотой нитью малиновую тунику. В ответ Арматий дружелюбно помахал сторонникам рукой. Беды он не чуял. На его лице, слегка одутловатом, написаны были спокойствие и удовлетворение. Видимо, ему уже сообщили об успехе «красных», и он спешил отпраздновать победу удачливых возниц вместе с народом. Когда Арматий поравнялся с Иллом и Анастасием, божественный Зинон поднялся со своего места и вскинул руку. Император требовал внимания, и обыватели с охотой пошли ему навстречу. На ипподроме воцарилась удивительная тишина, и только из сараев доносилось слабое конское ржание. Там, похоже, готовили к забегу шестерки — главное событие сегодняшнего дня.

— Я хочу спросить тебя, Арматий, сдержал ли я слово, данное тебе полгода назад? — спросил император громовым голосом.

— Сдержал, — ответил недоумевающий магистр.

— Твой сын стал моим соправителем, а ты сам — главным полководцем империи. Но ведь императором Византии являюсь все-таки я. Как ты думаешь, Арматий, вправе я жить своей волей, а не твоей?

— Вправе, — развел руками магистр.

— Тогда слушайте мою волю, патрикии, — взревел божественный Зинон. — Отныне мне не нужны соправители, мне не нужны советчики. Я сам принимаю решение. Верным слугам императора — хвала и слава, изменникам — смерть.

Арматию были нанесены только два удара кинжалами, но оба они оказались смертельными. Несчастный магистр рухнул в проход, даже не вскрикнув. Сиятельный Илл и высокородный Анастасий вытерли окровавленные клинки о его одежду. Испуганно вскрикнула императрица Ариадна, но тут же прикрыла рот ладошкой. Зато Верина сохраняла спокойствие, на ее увядающем, но еще красивом лице не дрогнула ни одна морщинка.

— Так мы увидим сегодня забег шестерок? — спокойно спросила она, пристально глядя в глаза слегка растерявшегося Зинона.

— Да, — не сразу нашелся император. — Выпускайте колесницы.

В этот раз первым финишную черту пересек «зеленый», но ипподром встретил его победу гробовым молчанием.

Глава 8 Триумф

Юлий Непот, которого Римский Сенат в очередной раз отказался признать «божественным», горел жаждой мести. Увещевания «воскресшего» Скрибония на него не действовали. Непот, признанный императором пока что только своими легионерами, был очень высокого мнения о своей особе. Этот выродившийся потомок рода Юлиев, давших Риму немало выдающихся государственных деятелей и полководцев, вообразил себя Цезарем и готовился перейти Рубикон. Сиятельного Ореста Непот считал никуда не годным полководцем, что было, в общем-то, верно. Ошибочным являлось мнение сиятельного Юлия по поводу гениальности собственной особы. И это непомерно раздувшееся самомнение несостоявшегося императора могло дорого обойтись его сторонникам. Об этом Скрибоний прямо заявил патрикию Марку, состоявшему в скромном звании комита свиты при новоявленном Цезаре.

— Этот идиот вообразил себя непобедимым, — возмущался Скрибоний, в волнении прохаживаясь по чужому шатру. — А между прочим, у Ореста численное превосходство в пехоте и коннице. Кроме того, он может рассчитывать на поддержку готов Эвриха, готовящихся зайти нам в тыл. Я не понимаю, сиятельный Марк, зачем ты все это затеял? Зачем ты устранил Олибрия, если не хочешь воспользоваться плодами своей победы?

— Я мстил Олибрию за смерть своих родных, — спокойно отозвался Марк, приподнимаясь с походного ложа.

Сыну матроны Климентины уже давно перевалило за тридцать. Однако прожитые годы почти не отразились на его внешности, это по-прежнему был очень сильный и уверенный в себе человек. Разве что голова его стало наполовину седой. Сиятельный Марк, чудом вырвавшийся из ловушки, почти два года играл со смертью, приводя в недоумение и бешенство своих врагов. Скрибоний, тяжело раненный в ту страшную ночь, уцелел чудом. Ленивые рабы бросили его тело в неглубокую яму и слегка присыпали землей. Марк, явившийся на место погребения, чтобы отдать дань памяти своим родным, услышал стоны, несущиеся из-под земли, и откопал сенатора. Будь на его месте другой человек, Скрибония добили бы с помощью осинового кола. А Марк не просто вернул сенатора с того света, он еще в течение трех месяцев выхаживал его, спасая от ран и голода. Разумеется, Скрибоний был благодарен сыну матроны Климентины за все, что тот для него сделал, но тем сильнее была его досада на патрикия, не пожелавшего брать власть, которая сама падала к его ногам. Впрочем, Скрибонием сейчас правило не столько честолюбие, сколько жажда мести. Он не хотел и не мог простить Оресту и Викентию смерти своей жены и несчастного ребенка, которого он в тот страшный миг держал на руках.

— Они умрут, — мрачно изрек Марк. — Это вопрос времени, сенатор.

— А Великий Рим? — напомнил ему Скрибоний.

— Империи больше нет, — спокойно отозвался сын матроны Климентины. — Ты знаешь это не хуже меня.

— А что есть? — спросил с вызовом Скрибоний.

— Есть несчастный ребенок по имени Ромул, жертва честолюбия собственного отца, и очень глупый человек, вообразивший себя императором.

— Этот глупый человек помог нам устранить Олибрия, — напомнил магистру Скрибоний. — Так пусть же поможет убить Ореста!

— Нет, сенатор, — упрямо покачал головой Марк. — Префекта Италии я ему не отдам. Я хочу собственными глазами увидеть агонию сиятельного Ореста, причем в час его торжества.

— Это безумие, магистр! — воскликнул сенатор.

— Наверное, — не стал спорить Марк. — У меня никого не осталось в этом мире, Скрибоний. Нет ни семьи, ни империи, которые я мог бы защищать. Зато есть он, Орест. Последнее, что удерживает меня на этом свете. Я не могу уйти, не расплатившись с долгами.

— Викентия бы не забыть, — задохнулся от ненависти Скрибоний.

— Спасибо, что напомнил, сенатор, — усмехнулся Марк. — Его я поручаю тебе. Ты отправишься в Рим, Скрибоний. Быть может, это будет самым важным делом в твоей жизни. Империю нам уже не спасти, зато мы можем помочь Вечному Городу, дав ему разумного правителя.

— Кого ты имеешь в виду?

— Княжича Сара.

— Но ведь он варвар! — воскликнул потрясенный Скрибоний.

— В данном случае важно, что он человек.

Дидий был потрясен, когда увидел поутру в своей спальне призрака. Если бы дело происходило ночью, то бывший комит финансов, возможно, умер бы от ужаса, но за окном разгорался новый солнечный день, и патрикий решил повременить с уходом из этого мира. Тем более что Скрибоний вел себя вполне по-человечески. Он одним глотком осушил кубок, стоявший на столике поодаль, и по-простому сел в кресло, с наслаждением вытянув ноги.

— Устал я, Дидий, — произнес с тяжким вздохом призрак. — Все-таки годы мои немалые.

Бывший комит тоже не мог похвастаться здоровьем, однако дела его были не настолько плохи, чтобы скучать о загробном мире, а уж тем более стремиться туда попасть.

— И как там? — спросил Дидий.

— Где там? — не понял старого знакомого сенатор.

— Там, откуда ты пришел, — замысловато выразился хозяин.

— По-разному, — усмехнулся Скрибоний. — Одни грезят о власти, другие — о мести.

Дидий вдруг вспомнил перекошенное болью и яростью лицо несчастного сенатора в ту роковую для многих ночь и содрогнулся всем телом.

— Ты виноват, Дидий, — спокойно произнес Скрибоний. — И знаешь это не хуже меня.

— Меня заставили, — попробовал оправдаться бывший комит финансов.

— Кто? — жестко спросил сенатор.

— Сиятельный Орест.

— Не наша забота, — отмахнулся Скрибоний. — Кто еще?

— Епископ Викентий, — тяжко вздохнул Дидий.

— В этот раз ты попал в точку, патрикий. Именно с него мы учиним спрос.

Монсеньор Викентий совсем недавно достиг цели, к которой стремился всю свою жизнь. Волею сиятельного Ореста он стал понтификом Рима, сменив на этом месте ушедшего в мир иной Льва. Замена была далеко не равноценной, это признавали как иерархи церкви, так и патрикии Вечного Города. Монсеньора Льва нельзя было не уважать за его беспорочное служение Христу и Риму, тогда как с его преемником дело обстояло наоборот. Никто не мог припомнить за Викентием дела, которое пусть и с большой натяжкой можно было назвать богоугодным. Зато за ним тянулся такой шлейф слухов и преступлений, что у многих благочестивых христиан волосы вставали дыбом при одном упоминании его имени. В одном только нельзя было отказать Викентию — в умении устраивать свои дела. Его ненавидели и презирали все служители церкви, но именно этот честолюбец занял место человека, которого многие почитали святым. Монсеньора Викентия не смущал шепоток недовольства за спиной, он уверенно принялся наводить порядок не только среди служителей церкви, но и среди паствы, в последнее время отбившейся от рук. Сиятельный Орест доверял Викентию как самому себе. Именно понтифик правил Римом в его отсутствие, а префект Евсорий выполнял при монсеньоре лишь роль ширмы, безропотно подписывая все эдикты, которыми Викентий искоренял ересь, заполонившую огромный город. Последним громким деянием Викентий был снос дворца Туррибия, на что не мог решиться даже Орест. Римская чернь глухо зароптала, но тем и ограничилась, к облечению многих почтенных мужей, среди коих Дидий занимал далеко не последнее место. Увы, бывший комит финансов поторопился с выводами, и доказательством этой ошибки как раз и являлся призрак несчастного Скрибония вдруг возникший в его спальне среди бела дня. Видимо, Викентий своими необдуманными действиями нарушил устоявшееся равновесие, результатом чего и явился новый прорыв нечистой силы из мира того в мир этот. После смерти божественного Олибрия многие вообразили, что Скрибоний не призрак, а просто ловкий мошенник, морочивший голову патрикиям и черни. Однако Дидий был среди тех чиновников империи, которым сиятельный Орест поручил разобраться в сомнительном деле. Увы, сведения, собранные высокой комиссией, повергли в ужас не только легковерного Дидия, но скептически настроенного монсеньора Викентия, который лично допрашивал людей, хоронивших убитых в ту страшную ночь. Почти все они, и рабы, и клибонарии, и оба трибуна очень хорошо запомнили пучеглазого сенатора. Запомнили, как вырывали мертвого ребенка из его рук, как рыли для сенатора яму, как спихнули туда его тело и как засыпали это тело землей. Более того, трибун Сильвестр даже указал высокой комиссии могилу, где был похоронен Скрибоний, однако его тело обнаружить так и не удалось. Зато на дне ямы нашли памятную многим застежку сенатора, которой он скреплял тогу на плече. Тут уж ни у кого, включая монсеньора Викентия, не осталось никаких сомнений в потусторонней природе призрака, переполошившего Рим. И сейчас, глядя на сидящего в двух шагах от него Скрибония, Дидий силился понять, почему призрак во всем подобен человеку. Почему он сопит как человек. Почему он пьет вино, потягивается и зевает. Почему от него пахнет чесноком, словно от простого смертного. Как такое вообще возможно?!

— Я видел твою могилу, сенатор, — с трудом выдавил из себя Дидий. — Я даже держал в руках твою серебряную застежку.

— Да, — кивнул Скрибоний. — Скорее всего, там я ее и обронил. Странно только, что застежку не сняли могильщики, засыпавшие меня землей.

— Значит, тебя все-таки закопали? — с ужасом спросил Дидий.

— А что еще прикажешь делать с мертвецом, — пожал плечами Скрибоний.

Дидию вдруг стало плохо. Да и кто бы на его месте сохранил присутствие духа, находясь на расстоянии вытянутой руки от восставшего из могилы покойника, даже если тот во всем подобен живым.

— А зачем ты копался в моей могиле?

— Это не я, — в испуге замахал руками Дидий. — Что ты! У меня бы духу не хватило, чтобы потревожить покой умершего. Это все Викентий, он никак не мог поверить в твою смерть.

— А в свою смерть он поверит? Как ты думаешь, Дидий?

— Не знаю, — икнул от испуга бывший комит.

— В таком случае, проводи меня к нему.

— В каком качестве? — задал ненужный вопрос Дидий и сам оторопел от своей смелости. Шутка сказать, он не только беседовал с призраком, но еще и ставил ему условия.

— Ты представишь меня как трибуна, прибывшего от сиятельного Ореста с радостной вестью о победе.

— А разве Орест победил?

— Гроза под Медиоланом разразится через несколько дней, но триумфатор уже известен, так что ты, Дидий, не покривишь душой.

— А если я откажусь? — взбрыкнул патрикий, обмирая от страха.

— Это твой последний шанс, Дидий, хоть как-то искупить свою вину, — печально вздохнул сенатор. — Не я дал тебе его, а тот, которому я обязан всем.

— Князь Ужаса и Тьмы? — с трудом вымолвил Дидий трясущимися губами.

— Скорее патрикий печали, — горько усмехнулся Скрибоний. — Тот, который мог бы стать всем, но предпочел забвение призраку власти. Я приду к тебе вечером, Дидий. Будь готов.


Сиятельный Орест одержал, пожалуй, самую главную в своей жизни победу. Легионы Юлия Непота были разбиты в пух и прах, а сам незадачливый претендент на божественное величие бежал с поля битвы словно заяц. Потери Ореста были невелики, да и битву нельзя было назвать кровопролитной. Исход ее решили деньги, а не мудрость полководца или доблесть солдат. Клибонарии Непота еще до начала битвы почти в полном составе перешли на сторону префекта Италии, а брошенные ими пехотинцы ударились в бегство, как только чужая конница вышла фаланге в тыл. Кризис, грозивший империи большими неприятности, разрешился в течение часа, к большому удовольствию сенаторов и патрикиев из свиты сиятельного Ореста.

— Победа, достойная триумфа! — воскликнул высокородный Аполлинарий. — Я восхищен твоим полководческим даром, божественный Орест.

Конечно, это была лесть, причем неприкрытая, но никто из чиновников свиты не одернул комита финансов. Промолчали и сенаторы, хотя могли бы намекнуть расходившемуся Аполлинарию, что префект Италии Орест не имеет права именовать себя «божественным». Все свидетели блистательной победы при Медиолане отлично понимали, что путь к императорскому титулу для префекта Италии открыт и в Риме просто не найти человека, способного сказать ему «нет». Будет у сиятельного Ореста и триумф, и пурпурный плащ, и даже золотой венок на голове. Будет все, о чем он только пожелает. Ибо сын Литория одолел всех своих врагов внутри империи, что, впрочем, не сулит ему спокойной жизни. Великий Рим по-прежнему окружен воинственными варварами, жадно заглатывающими целые провинции некогда могущественной империи, и пока что ни у Ореста, ни у патрикиев нет достаточных сил, чтобы их остановить.

— Триумф должен вселить уверенность в сердца римлян, — продолжал заливаться соловьем хитроумный Аполлинарий. — Империя наконец обрела не только мудрого властителя, но и блистательного полководца.

Положим, вклад в победу над Юлием Непотом самого комита финансов был не менее существенным, чем будущего императора. Если бы не деньги, собранные высокородным Аполлинарием с разоренных провинций, вряд ли торжество сиятельного Ореста оказалось столь полным. Мысли, подобные этой, витали в головах чиновников свиты, но никто не осмелился высказать их вслух. Префект Италии был слишком жестким и опасным человеком, чтобы у кого-то из чиновников возникло желание испытывать его терпение по пустякам. Если Орест хочет устроить триумф по случаю своей победы над Непотом, пусть устраивает. Лишь бы у комита финансов хватило денег на эту пышную и далеко не дешевую церемонию.

— Высокородный Аполлинарий, — торжественно произнес Орест, — я поручаю тебе подготовку моего триумфа. Рим должен увидеть героев во всем блеске их славы.

Комит финансов прижал руку к сердцу и выразил горячую благодарность префекту за оказанную честь. Причем он во второй раз назвал Ореста «божественным», подчеркнув тем самым, что не видит препон для возвышения одного из самых славных мужей в истории Великого Рима. В своем неумеренном славословии Аполлинарий явно хватил лишку, чем привел в смущение не только патрикиев и сенаторов, но и самого префекта, прежде не замеченного в излишней скромности.

Сиятельный Орест, выпроводив из походного шатра не только красноречивого Аполлинария, но и всех чиновников свиты, готов был уже предаться размышлениям, приличествующим данному случаю, однако ему помешал слуга, доложивший о прибытии префекта Рима. На сиятельном Евсории, что называется, не было лица. Конечно, долгое путешествие из Рима в окрестности Медиолана могло бы утомить любого, даже куда более молодого человека, но все же префекту следовало привести в порядок хотя бы одежду, прежде чем являться на глаза будущему императору.

— Монсеньор Викентий умер, — огорошил Ореста скорбной вестью Евсорий.

Нельзя сказать, что префект Италии души не чаял в епископе Римском, но все же он огорчился по поводу его безвременной кончины. Непонятно, правда, почему так спешил Евсорий, в конце концов, можно было послать в лагерь Ореста простого гонца.

— Монсеньор убит, — уточнил Евсорий.

— Убит! — Орест, потянувшийся было к стоявшему на столике кубку, круто развернулся на пятках и грозно глянул в испуганные глаза вестника. — Кем, когда и при каких обстоятельствах?

— Это случилось три дня назад, — затараторил Евсорий. — Убит он в своем дворце. Кем — неизвестно. Есть еще одна немаловажная подробность, сиятельный Орест, — епископ убит колом.

— Каким еще колом?

— Осиновым, — продолжал удивлять префекта Италии Евсорий. — Я приказал никому не говорить о смерти монсеньора до твоего приезда, сиятельный Орест. Но я не уверен, что мой приказ будет выполнен.

— Правильно сделал, — нахмурился владыка Рима. Обстоятельства смерти Викентия его поразили. Если бы епископа просто отравили, то Орест бы этому не очень удивился. У Викентия было много врагов как среди патрикиев, так и среди иерархов церкви. Но осиновый кол — это слишком!

— Я подумал, что это язычники отомстили монсеньору за разрушение дома Туррибия, — не очень уверенно произнес Евсорий.

Все может быть, конечно. Вот только способ расправы над своим лютым врагом они избрали странный. Орест много лет прожил среди варваров, но ни разу не слышал, чтобы волхвы использовали кол в качестве орудия убийства. Язычники в таких случаях устраняют неугодных с помощью либо жертвенного ножа, либо отравы.

— Если мне не изменяет память, Евсорий, то именно на осине повесился Иуда.

— Кажется, да, — не очень уверенно отозвался префект Рима. — В своей последний проповеди монсеньор Викентий упоминал осиновый кол, который он вобьет в могилу еретиков. Про осиновый кол он говорил неоднократно и в частных разговорах.

Орест не очень бы удивился, если бы узнал, что с понтификом расправились свои. В частности, епископ Мануил Пизанский неоднократно называл Викентия иудой. И надо признать, у него имелись к тому серьезные основания. Многие церковные иерархи намекали, что понтифик в молодости занимался магией и даже участвовал в языческих мистериях. А о его любовных шашнях с матроной Пульхерией не говорил только ленивый. Правда, это было так давно, что Оресту даже в голову бы не пришло ставить грехи молодости в вину почтенному и умудренному житейским опытом мужу. К сожалению, далеко не все служители церкви думали сходно с префектом Италии, среди них оказалось немало фанатиков веры, которые вслух выражали свое несогласие с возвышением монсеньора Викентия. Очень может быть, что именно эти люди оборвали извилистый жизненный путь епископа Римского, в котором высокое причудливо сочеталось с низменным.

— Кто последним был в гостях у Викентия?

— Высокородный Дидий.

— Патрикий приходил один? — нахмурился Орест.

— Не уверен, — покачал головой Евсорий. — Телохранители епископа утверждают, что с Дидием был еще один человек, но сам патрикий это категорически отрицает. Бывший комит финансов считает, что убийцу следует искать как раз среди самих телохранителей, ибо пронести осиновый кол в покои Викентия мог только один из них. А что касается обычных посетителей, то их тщательно проверяют при входе. Проверили, кстати говоря, и самого Дидия. Он даже выразил свое возмущение по этому поводу монсеньору Викентию, и тот обещал разобраться.

Причин сомневаться в Дидии у Ореста не было, уж слишком хорошо он знал этого лентяя и обжору. У бывшего комита финансов не хватило бы мужества для столь изощренного убийства. Этот трус умер бы от страха раньше, чем поднял кол на понтифика. К тому же у Дидия не было причины для столь отчаянного шага. В конце концов, чем мог досадить Викентий сибаритствующему патрикию, разве что попреками в чревоугодии. Но это не тот грех, ради сокрытия которого человек, подобный Дидию, решится на отчаянный шаг.

— Ты правильно сделал, Евсорий, что утаил от обывателей Рима факт смерти понтифика. Мы похороним монсеньора Викентия со всеми причитающимися ему почестями, но только после моего триумфа. А любопытным передай, что епископ Римский отправился в дальний монастырь, дабы предаться в одиночестве молитвам и благочестивым размышлениям.

— Но многим покажется странным, что понтифик не принимает участия в твоем триумфе, — заволновался Евсорий.

— А ты скажи этим олухам, что христианский понтифик — это не фламин Юпитера, он не станет освещать своим присутствием победы, одержанные в кровавых битвах. Ступай, префект, и помни, я на тебя надеюсь.

Конечно, проще всего было бы связать убийство Викентия с патрикием Марком, самым заклятым его врагом. Но бывший магистр участвовал в недавно отгремевшей битве. Его видели клибонарии сиятельного Ореста. Если верить трибуну Акосте, именно сиятельный Марк возглавил отчаянную атаку гвардейцев, позволившую Непоту избежать позорного плена. Более того, все пленные в один голос утверждали, что Марк последние дни находился в свите Юлия и ни разу не отлучался из его лагеря. Какими бы магическими способностями людская молва не наделяла сына ведьмы Климентины, все-таки летать он пока еще не научился, а значит, можно смело вычеркивать его из списка подозреваемых. Что же касается христианских фанатиков, то их поимка вряд ли принесет пользу империи и самому Оресту, а потому лучшим выходом из создавшегося положения будет забвение всех обстоятельств позорного ухода монсеньора Викентия из этого мира.


Сенатор Аппий до того был взволнован предстоящим зрелищем, что явился к Дидию чуть ли не сразу же после восхода солнца. Потревоженный не ко времени патрикий не замедлил высказать по адресу старого знакомого ряд нелицеприятных замечаний, но тот пропустил их мимо ушей. В последние годы Рим не был избалован триумфами. Во всяком случае, ни Аппий, ни Дидий, уже немало лет топтавшие землю, так и не смогли припомнить, кого и по какому случаю Сенат почтил столь лестным знаком внимания. Похоже, последний такой триумф состоялся еще до их рождения. Причем нельзя сказать, что римляне за полвека вообще не одерживали побед, но поскольку эти победы ничего, в сущности, не меняли в незавидном положении империи, то у сенаторов хватало ума не придавать им эпохального значения и не смешить помпезными празднествами острых на язык римлян. В данном же случае здравый смысл явно отказал почтенным старейшинам, и они пошли на поводу у льстецов и лизоблюдов из свиты сиятельного Ореста. Победа в битве под Медиоланом хоть и положила конец вспыхнувшей гражданской войне, все-таки не принесла славы римскому оружию. Дидий без обиняков заявил об этом Аппию, после чего перевернулся на другой бок с явным намерением досмотреть прерванный сон.

— Ты что же, не пойдешь встречать божественного Ореста?

— А с каких это пор он удостоен этого титула? — приподнялся на локте Дидий, слегка уязвленный тоном настырного гостя.

— Римский Сената объявит Ореста императором уже сегодня, сразу после того, как шестерка белых коней вознесет его на Капитолийский холм.

Собственно, этого следовало ожидать. Малолетний Ромул, коего римляне в насмешку прозвали Августулом, то есть маленьким Августом, был, конечно, слишком слабой опорой гибнущей империи.

— А как же церковь? — вспомнил Дидий. — Ведь понтифик должен благословить Ореста на земное царствование. Или от нового обычая решили отказаться?

— Благословение будет, но позже, — понизил голос до шепота Аппий. — По моим сведениям, Дидий, монсеньор Викентий скончался на пути из Рима в дальний монастырь.

— Быть того не может! — притворно ахнул Дидий, с которого мигом слетели остатки сна.

О смерти Викентия он уже знал, но сиятельный Евсорий до того путано объяснял причину внезапного ухода понтифика в мир иной, что Дидий заподозрил нечто ужасное. Он действительно провел Скрибония в покои монсеньора, но на этом его помощь призраку закончилась. Что там произошло между посланцем патрикия печали и епископом Римским, он не знал и знать не хотел. Но если Викентий умер после встречи с воскресшим из мертвых Скрибонием, то никакой вины Дидия в этом нет. Сам патрикий чувствовал себя превосходно. Того же он желал и епископу Римскому. Правда, не совсем понятно, как это мертвый (если верить тому же Евсорию) понтифик отправился в путешествие по нашему миру. Но, в конце концов, это далеко не первое чудо, с которым Дидию пришлось столкнуться в этой жизни, и еще неизвестно, что нас всех ждет в жизни той.

— Так ты пойдешь встречать божественного Ореста? — рассердился Аппий на приятеля, вновь впавшего то ли в дрему, то ли в глубокую задумчивость.

— А триумфальную арку Аполлинарий успел построить?

— Успел, — хмыкнул сенатор. — С аркой Трояна ее, конечно, не сравнить, но для Ореста сгодится и такая.

— Тогда пойду, — с вздохом сказал Дидий. — Чтобы им всем пусто было.

— Кому это им? — насторожился Аппий.

— Твоим сенаторам, — усмехнулся патрикий. — Нашли время для торжеств.

Насчет триумфальной арки Аппий не покривил душой. Сделана она была на скорую руку, но обильно украшена фальшивой позолотой и цветами, в которых в эту летнюю пору недостатка не было. Поскольку арка была своеобразным символом всей торжественной церемонии, чернь к ней близко не подпускали. Римские вагилы, надувшиеся спесью по случаю столь важного события, дружным рыком сдерживали волнующуюся толпу. На городских стражников римляне не обижались, их считали своими, а потому прощали им не только ругань, но и удары древками копий. Служба, ничего не поделаешь. Зато толпа разразилась свистом и улюлюканьем, когда легионеры божественного Ореста стали выстраиваться жидкой цепочкой вдоль широкой улицы, дабы оградить торжественную процессию от случайных наскоков. Легионеры в массе своей были варварами, а потому любовью горожан не пользовались. Дидий и Аппий, отправившиеся к месту торжеств на носилках, вынуждены были их покинуть и пройти последние две сотни шагов как простые смертные. Зато у арки они оказались в своей среде. Едва ли не все почтенные мужи Рима собрались здесь, чтобы чествовать божественного Ореста. Иные в угоду новому императору облачились в шерстяные тоги, хотя жара стояла невыносимая. Дидий смотрел на блюстителей старинных обычаев с тихим ужасом и радовался тому, что оказался умнее услужливых чудаков. Кстати, у арки в немалом числе толпились варвары. В основном это были ветераны прежних войн, сумевшие дослужиться до званий трибунов или комитов. Варвары никогда не расставались с мечами. А уж снять с них штаны и заставить щеголять в одних туниках не пришло бы в голову даже Цезарю, не говоря уже о сиятельном Оресте, который сам едва ли не половину жизни проходил в чужой одежде, словно какой-нибудь гунн. От триумфальной арки дорога вела прямо на Капитолийский холм, где располагалось здание Сената. Подъем здесь был довольно крут, и многие патрикии сомневались, что лошади сумеют втащить тяжелую колесницу на такую высоту, не сбившись с триумфального шага.

— Втащат! — заверил маловеров сенатор Аппий. — Высокородный Аполлинарий вчера вместе с возницей лично проделал этот путь.

— Я слышал от отца, что колесницу божественного Юлиана тащили на холм двенадцать отборных жеребцов, — заметил патрикий Сулла.

— Это когда было? — хмыкнул Дидий.

— Может, сто лет назад, может, более того, — прищурил глаз в его сторону Сулла. — А победа та была одержана то ли над галлами, то ли над алеманами.

— А слоны в том триумфе участвовали? — заинтересовался Аппий.

— Слоны были, — заверил Сулла. — Без них тогда императоры не делали и шага.

Как должен выглядеть триумфальный проезд по улицам города победоносного полководца, забыли уже не только обыватели, но и наделенные властью лица. А потому патрикии дружно ругали распорядителя торжественной церемонии Аполлинария, который непонятно зачем выпустил конных гвардейцев впереди колесницы. По мнению Суллы, все следовало сделать наоборот. К сожалению, получилось так, как получилось. Две сотни гвардейцев проехали под аркой на гнедых конях, а следом за ними прошли, четко печатая шаг, отличившиеся в битве легионеры. И только затем появилась позолоченная колесница триумфатора, запряженная шестеркой белых коней. Однако гвардейцы и пехотинцы подняли с римской мостовой такое количество пыли, что заинтересованные зрители встретили сиятельного Ореста не криками ликования, а дружным чихом.

— Подмести следовало улицу! — зашелся в негодовании Сулла. — Или хотя бы полить ее водой.

Сиятельный Орест, которому до титула «божественного» оставалось преодолеть всего ничего, стоял на колеснице рядом с возницей и выброшенной вперед рукой приветствовал Великий Рим. Обычно бледное лицо его побурело от напряжения. Триумфатор всеми силами пытался удержаться от чихания, совершенно неуместного в торжественной обстановке. А вот возница чихал беспрерывно, отчего лошади то и дело сбивались с шага. Колесница двигалась рывками, что делало зрелище скорее забавным, чем торжественным. В довершение всех бед совершенно не к месту ударили барабаны, напугавшие животных. Лошади рванули с места, а возница не только не пытался их удержать, но и вообще бросил вожжи. Сиятельный Орест крикнул что-то гневное стоящему рядом человеку. Тот резко обернулся к префекту. Все это происходило как раз напротив того места, где расположились Дидий и Аппий. Похоже, Орест и Дидий почти одновременно опознали возницу, во всяком случае, триумфатор успел воскликнуть «Марк» и тут же рухнул на каменную мостовую. А колесница, влекомая шестеркой лошадей, понеслась в гору, сметая со своего пути гордо шагающих легионеров. Суматоха поднялась невообразимая, однако Дидию все-таки удалось в числе первых подбежать к распластанному на земле триумфатору. Сиятельный Орест был еще жив и даже, кажется, узнал бывшего комита финансов, во всяком случае, он успел прошептать одно слово, прежде чем его душа рассталась с телом.

— Что он сказал? — переспросил глуховатый Сулла.

— Он видел демона, — мрачно изрек Аппий под изумленный гул толпы.

Из груди Ореста торчала рукоять ножа. Сулла наклонился и извлек орудие убийства из остывающего тела.

— Я так и знал, — произнес он громким голосом. — Это варвары! Такими ножами они приканчивают жертвы на алтарях своих богов.

— Смерть варварам! — воскликнул сенатор Аппий, но тут же и осекся. Среди людей, окруживших тело поверженного Ореста, чужаки составляли большинство. Более того, варвары были вооружены, в отличие от римлян, которые если и могли им что-то противопоставить в этот несчастливый для себя день, то только бессильную ненависть.

— Да здравствует князь Сар, — донеслось вдруг до патрикиев с Капитолийского холма. — Да здравствует ярман Констанций.

— Что происходит? — в недоумении развел руками Сулла.

— Видимо, мятеж, — предположил побледневший Аппий.

Увы, сенатор ошибся. В этот день пал не только сиятельный Орест, вслед за ним рухнула империя. Звезда Великого Рима закатилась надолго, если не навсегда. Римские патрикии и сенаторы поначалу даже не поняли, откуда в городе взялись чужие легионы. И только с течением времени до них наконец дошло, что Рим не был взят штурмом. Просто люди, прежде верой и правдой служившие императорам, ныне обрели другого вождя. Князь Сар в сопровождении конных рексов проехал на глазах изумленных римлян под триумфальной аркой верхом на черном как сажа коне. А спешился он только у здания Сената. Никто не осмелился ему помешать. Гвардейцы сиятельного Ореста рассыпались по городу, словно их не было вовсе. Легионеры дружным ором приветствовали Сара на глазах потрясенных сенаторов. Вождь варваров окинул взглядом Капитолийский холм и произнес негромко, но веско:

— Отныне я правитель этой земли.

И в Вечном Городе не нашлось человека, который осмелился бы ему возразить.


Глава 9 Инсигнии

Феофилакт узнал о приезде римских послов от Анастасия. Всесильный комит агентов иногда снисходил до живущего почти в полном забвении евнуха и делился с ним сведениями, почерпнутыми в императорском дворце. Трудно сказать, чем так приглянулся Анастасию этот небольшой домик, но бывал он здесь регулярно, повергая в трепет бывшего секретаря некогда всесильной Верины. Увы, императрица, отправленная в изгнание своим зятем божественным Зиноном, умерла четыре года тому назад. Впрочем, перед смертью она успела крепко насолить императору, подняв восстание в Кападокии, которое не было подавлено до сих пор. Возможно, хитроумный комит Анастасий полагал, что Феофилакт не потерял связь с окружением императрицы, но в данном случае он ошибался, евнух был уже слишком стар и слаб здоровьем, чтобы пускаться во все тяжкие. Накопленных за время службы сбережений ему хватало на тихую безбедную жизнь, а едва ли не единственным человеком, с которым он изредка общался, был бывший комит схолы нотариев Пергамий, ныне утративший всякое влияние на ход дел в империи. Да разве угнаться двум старым заезженным клячам за резвыми жеребцами из конюшни божественного Зинона.

— Жеребец — это я? — насмешливо спросил Анастасий у смутившегося Пергамия, пришедшего навестить старого знакомого и неожиданно для себя столкнувшегося здесь с комитом агентов.

— Сравнение лестное, — заступился за Пергамия хозяин дома. — Ибо конь всегда был для эллинов олицетворением удачи и почти божественной силы.

Пергамий за последние годы сильно сдал. Свалившиеся на его голову испытания оказались непосильными для бывшего комита, не отличавшегося даже в годы молодые силой ума и твердостью характера. В один несчастливый год бывший комит нотариев потерял зятя, дочь и внука. Правда, по слухам, варвары Сара пощадили малолетнего Ромула Августула, но где он находится сейчас, не знал никто, включая его несчастного деда. Феофилакт сочувствовал Пергамию и старался скрасить чужую бесприютную старость.

— Мятежники Илл и Леонтий пытаются договориться с рексом остготов Тудором, и, по моим сведениям, им это удалось, — холодно проговорил Анастасий. — Не исключено, что им помог кто-то из близких к покойной Верине людей.

— Уж не нас ли ты имеешь в виду? — горько усмехнулся Феофилакт, глядя на комита агентов слезящимися глазами.

Сиятельный Илл стал жертвой собственной ненависти к императрице Верине. Он так увлекся интригами против вдовы божественного Льва, что упустил из виду одно немаловажное обстоятельство: Верина, кроме всего прочего, доводится матерью сиятельной Ариадне. Добившись изгнания тещи императора из Константинополя, магистр Илл едва не пал жертвой наемного убийцы, нанесшего ему удар не где-нибудь, а на конном ристалище, почти на том самом месте, где был убит несчастный Арматий. Сомнений в том, что убийца подослан именно Ариадной, у Илла не было, но обвинить супругу божественного Зинона в покушении на свою жизнь он все-таки не рискнул. Зато у него не осталось практически никаких сомнений в том, что это покушение не будет последним. И дело здесь было не только в Ариадне, но и в комите агентов Анастасии, человеке хитром, коварном и не стесняющемся в средствах. Если бы Илл обратился за помощью к Феофилакту, то евнух многое мог бы рассказать ему о взаимоотношениях своего старого знакомого с императрицей. Но, возможно, у Илла были свои, не менее надежные информаторы. Хитрый исавриец очень быстро сообразил, что, имея врага в лице Ариадны, он недолго задержится на этом свете, а потому решил покинуть Константинополь, дабы не искушать судьбу. Зинон пошел навстречу соплеменнику и назначил его дуксом в Каппадокию. Увы, это было его самой крупной ошибкой. На этом свете не бывает ни вечных друзей, ни вечных врагов. Илл очень быстро сговорился с Вериной, и, действуя рука об руку, они захватили не только Каппадокию, но и Сирию.

— Если бы я имел в виду вас, патрикии, то не сидел бы сейчас за этим столом, — вздохнул Анастасий. — Мы разговаривали бы сейчас в другом месте, и вряд ли этот разговор получился дружеским.

За последние восемь лет Анастасий почти не изменился, и хотя возраст его давно уже перевалил за тридцать, он по-прежнему пленял как красотой лица, так и красноречием не только юных дев, но и много чего повидавших матрон. О его нежных отношениях с императрицей Ариадной знали многие, но пока что никто из чиновников свиты не рискнул донести свои подозрения до ушей Зинона. Впрочем, Феофилакт не исключал, что император догадывался о предосудительной связи своей жены с комитом, но помалкивал, не желая раздувать никому не нужный скандал. Возраст сиятельной Ариадны уже приближался к сорока годам, она стремительно теряла остатки былой красоты, а у Зинона и без нее хватало наложниц, дабы ублажать стареющую плоть.

— Я хочу, чтобы вы встретились с римскими послами, патрикии, — сказал Анастасий. — Мне они много не скажут, а вот с вами могут разоткровенничаться. В конце концов, вы хорошо знаете и того и другого.

— О ком идет речь? — уточнил Пергамий.

— Сиятельный Сар прислал к нам сенаторов Дидия и Скрибония с поручением, сути которого я не знаю. Конечно, Зинон мог бы отправить молчаливых старцев обратно, не явив им своего божественного лика, но боюсь, что подобное пренебрежение может обойтись Византии очень дорого, особенно в нынешней весьма не простой обстановке.

— Скрибоний верный пес Сара, — покачал головой Феофилакт. — А вот с Дидием, пожалуй, можно договориться. Где остановились послы?

— Во дворце покойного комита Андриана, — усмехнулся Анастасий. — Место вам знакомое.

— Извести нас, когда Дидий останется в доме один, — попросил Феофилакт.

— Но вам нужен предлог для визита.

— Предлог у нас есть, — тяжко вздохнул Пергамий. — Я хочу узнать, что стало с моим внуком Ромулом.

— Значит, договорились, — просиял лицом Анастасий. — Я на вас надеюсь, патрикии.

Варварская пята, придавившая Рим, оказалась для высокородного Дидия не слишком обременительной ношей. К такому выводу пришел Феофилакт, увидев воочию своего давнего знакомого. Дидий, ставший сенатором уже при правителе Саре, выглядел свежим, хорошо упитанным и довольным жизнью человеком. Не исключено, конечно, что бывший комит финансов где-то в глубине души скорбел о развалившейся империи, но на его аппетите эта тайная скорбь не отразилась. Византийцев Дидий встретил с распростертыми объятиями и широчайшей улыбкой на лоснившемся от довольства лице. Выставленные на стол яства поражали своим разнообразием и изысканным вкусом. Повара у Дидия всегда были отменными, и одного из них он притащил с собой в Константинополь.

— Что делать, патрикии, — счел нужным объясниться преуспевающий сенатор. — Империя пала, но жизнь продолжается. Впрочем, все еще может поправиться.

— Это в каком смысле? — спросил Феофилакт, присаживаясь.

— Во всех смыслах, — поморщился Дидий, видимо сообразивший, что сболтнул лишнее. — Я ведь тоже думал, что после смерти сиятельного Ореста наступит конец света. Но, к счастью, все обошлось, Вечный Город не рухнул в Тартар, и жизнь в нем потихоньку наладилась.

— Но ведь в Италии всем распоряжаются варвары? — нахмурился Пергамий, обиженный на римлян за сгинувшего внука и убитого зятя.

— Я понимаю твои чувства, комит, — печально вздохнул Дидий. — Тем более что сиятельного Ореста убили на моих глазах. Но ведь убил его не варвар Сар, а римский патрикий Марк. А у последнего были для этого серьезные основания. Вам это хорошо известно, патрикии. Что же до варваров, правящих Римом, то возникает резонный вопрос: а кто правит вами, уважаемые византийцы? Если мне не изменяет память, то божественный Зинон родом не из ромейских патрикиев. И чем же, скажите, наш варвар хуже вашего?

— Божественный Зинон — истинный христианин, — пыхнул гневом Пергамий.

— Я тоже не язычник, — обиделся Дидий. — И никто ни мне, ни моим единоверцам не мешает поклоняться Христу. В Италии не разрушено и не осквернено ни единого храма. В этом смысле правитель Сар куда терпимее Гусирекса, который, как вам известно, преследовал в Африке христиан. Но князь Верен был ведуном Чернобога, а князь Сар приверженец Белобога.

— А какая разница, сенатор, оба они язычники, оба враги Христа? — спросил заинтересованный Феофилакт.

— Нет, — покачал головой Дидий. — Про Гусирекса не скажу, но князь Сар Христу не враг. Он посетил храм, простояв всю службу, и издал эдикт, разрешающий почитать Христа как сына бога и ярмана.

— Но ведь это ересь! — вскричал Пергамий. — Христос не ярман, он Бог и сын Бога.

— Ну, ересь, — поморщился Дидий. — А разве император Валент не был еретиком? А разве император Юлиан не приносил жертвы Юпитеру?

— Когда это было, — махнул рукой Пергамий.

— Так ведь ста лет еще не прошло, — пожал плечами Дидий. — Да что там императоры! Вспомните патриарха Нестория, который пятьдесят лет тому назад был обвинен в ереси и изгнан из Константинополя. Да разве ж он один! Многие иерархи церкви до сих пор колеблются, как былинки на ветру. А чернь и у вас, и у нас как участвовала в языческих мистериях, так и продолжает это делать, несмотря на все указы и запреты.

— Ты мне лучше скажи, сенатор, куда вы внука моего дели? — зло выдохнул Пергамий. — А о вере мы с тобой потом поговорим.

— Жив Ромул, — твердо сказал Дидий. — Голову тебе на отсечение даю, патрикий. По Риму слух прошел, что юного императора сослали на остров Крит, но это неправда. Я точно знаю, что сиятельный Марк увез его с собой. Был он у меня перед отъездом. Сказал, что заберет сына Ореста с собой. Договор они заключили с Саром: Марк ему Рим отдаст, а тот сохранит жизнь Ромулу. Вот так, патрикии. Есть, оказывается, на этом свете люди, которым жизнь ребенка дороже власти над империей. Странный он человек, этот Марк, но честный.

— Почему он мне внука не отдал?! — вскричал Пергамий.

— Так ведь убили бы его, патрикий, — рассердился Дидий. — И здесь убили бы, и на Крите. Не нужен он живым ни Сару, ни Зинону. Глазом бы моргнули — и нет ребенка.

— Сенатор прав, — тихо сказал Феофилакт. — Пусть юному Ромулу улыбнется удача подальше от наших мест.


Божественный Зинон пребывал в скверном состоянии духа. Лекарь Евстафий очень опасался разлития желчи в стареющем теле императора, а потому настоятельно советовал комиту агентов не огорчать Зинона дурными вестями. К сожалению, у Анастасия все вести были хоть и важными, но не слишком обнадеживающими, и скрывать их от правителя он просто не имел права. Зинон все-таки поднялся с ложа, облачился в просторную тунику и присел к столу. Есть он не стал, но кубок осушил одним глотком. Собственно, нынешнее болезненное состояние императора явилось следствием вчерашнего загула, а потому оставалась надежда, что к Зинону вернется с течением времени хорошее настроение. И, надо сказать, расчет Анастасия оправдался. Выпитое вино благотворно подействовало на исаврийца, он наконец-то мог не только говорить, но и соображать.

— А зачем Сару понадобилось присылать мне инсигнии римских императоров? — удивленно посмотрел на комита Зинон.

— Видимо, варвар считает, что они больше не понадобятся ни ему, ни Риму, — печально вздохнул Анастасий.

— Почему?

— Потому, что в Риме больше не будет императоров.

— А кто будет? — тупо уставился на кувшин с вином страдающий с похмелья император.

— Ярман Констанций, сын Белобога, которому Сар передаст всю полноту власти, как только тому исполнится двадцать один год. По моим сведениям, полученным из надежных источников, этот Констанций действительно является внуком божественного Валентиниана.

— Ничего не понимаю, — покачал головой Зинон. — Почему Сар сам не хочет стать императором?

— Потому что он верховный жрец Белобога, так, во всяком случае, утверждает сенатор Дидий. Став императором, Сар сразу же попал бы в зависимость от Римского Сената, Византии и христианской церкви, а он этого не хочет. Вернув тебе инсигнии, он тем самым подчеркнул, что Великий Рим пал и более никогда не возродится, а на его месте возникнет другая империя во главе с ярманом Констанцием.

— Империя варваров! — сжал кулаки Зинон.

— Ты попал в самую точку, божественный, — счел нужным похвалить его Анастасий. — У ведуна Сара обширные планы. Он хочет собрать под рукой своего сына Констанция не только бывшие римские провинции, но и земли, никогда не входившие в состав империи. Вот почему многие патрикии готовы ему помогать, даже несмотря на то, что он ущемил их права, заставив поделиться земельными угодьями с варварами.

— Замысел грандиозный, — задумчиво произнес Зинон. — Интересно, каким будет его воплощение?

— По части интриг и заговоров Сару нет равных в ойкумене, — с прискорбием констатировал комит агентов. — Вспомни, божественный, как он восторжествовал над Римом. Пока патрикии спорили между собой о власти, он их руками устранил всех возможных соперников и вошел в Вечный Город, не пролив и капли крови. Этот человек умеет ждать. Но он умеет наносить разящие удары. За восемь лет своего правления Сар не нажил себе смертельных врагов.

— Значит, рассчитывать на мятеж внутри Италии не приходится, — сделал Зинон верный вывод из доклада комита агентов.

Вино благотворно подействовало на императора. Зинон поднялся с кресла и в задумчивости прошелся по залу. Исавриец обладал твердым характером и незаурядным умом. Эти ценные качества помогли ему занять престол Константина Великого. Увы, власть развращает людей, и Зинон не стал в этом скорбном списке исключением. Хорошо, что император наконец понял: опасность подстерегает его не только на востоке, но и на западе. Если Сару удастся объединить вокруг своего сына Констанция вождей варваров, то Византия рухнет в считаные годы, а с нею вместе сойдет на нет и христианская вера.

— В Аквитании большие перемены, — продолжал свой невеселый рассказ Анастасий. — Умер правитель вестготов Эврих, враждебно настроенный к Сару, а рекс Валия, преемник Эвриха, слишком слаб, чтобы проводить самостоятельную политику. Если верить Дидию, то Сар уже склонил Валию на свою сторону. Теперь настал черед франков. И здесь Сару повезло. Три года назад внезапно умер князь Ладо, человек еще достаточно молодой и полный сил, а его юный сын Ладион вряд ли сможет оказать правителю Рима серьезное сопротивление. Тем более что у Сара среди франков есть немало союзников, он ведь потомок Кладовоя, старшего брата ярмана Меровоя, и его претензии на место верховного вождя вполне обоснованы.

— Ты еще не запутался во всех этих рексах, Анастасий? — насмешливо прищурился в сторону комита агентов император.

— Пока нет, божественный Зинон, — усмехнулся Анастасий. — Более того, я считаю, что именно от Ладиона, Валии и Тудора зависит судьба Византии и христианской веры. Внутри Италии у нас действительно нет союзников, но это вовсе не означает, что мы не найдем их вовне.

— Ты сказал, Тудора?! — нахмурился Зинон. — С каким бы наслаждением я придушил бы этого щенка.

— Он уже не щенок, император, — вздохнул Анастасий. — Под рукой рекса Тудора тысячи жадных до добычи варваров, и вопрос только в том, куда они повернут своих коней. Пока остготы бесчинствуют в Панонии и Далмации, мы это сможем пережить, но если они приберут к рукам всю Фракию, Константинополь падет к их ногам, как перезревший плод.

— Ты забыл, что у Византии есть император! — возвысил голос З