Book: Исповедь о сыне



Исповедь о сыне

Валентин Николаевич Богданов

Исповедь о сыне

От автора:

Исповедь о сыне написана горькими слезами всей нашей замордованной жизни, и никому их никогда не смыть, как нельзя смыть саму жизнь на земле.

Эта печальная книга посвящается моим родным, внукам-сиротам, Грише и Ане, светлой и незабвен ной памяти их любимого папы и нашего горячо любимого сына и брата, Николая Валентиновича Богданова, безвременно ушедшего из жизни, и мой отцовский ему земной поклон. В. Н. Богданов

Исповедь о сыне

Мне никогда в своей жизни не приходилось видеть, как рушатся вечные горы и целые города, превращаясь из-за яростно-взбесившейся стихии в общую могилу для погибших. Как, вздымая ввысь исполинские воды океана, несущаяся вздыбленная волна, набирая гигантскую разрушительную силу, неумолимо сметает и крушит на своём беспощадно-гибельном пути всё, что попадётся. И захваченные врасплох в своей беззащитности люди бесследно гибнут тысячами, не успев порой выдохнуть и предсмертного вопля. Библейский ад, всегда казавшийся нам несбыточным, а то и сказочным, неотвратимо и сокрушительно вползает в нашу жизнь, относительно убаюканную цивилизацией. И всё чаще становится неожиданной и страшной реальностью, от которой, кажется, нет никакого спасения. Откуда и когда грохнет, где тряханёт, сокрушительно навалится на человека неотвратимая беда, никто заранее не знает, и в этом сегодня весь наплывающий ужас нашего будущего в его устрашающей загадочной неизвестности. Не приведи Господи всё это увидеть и испытать самому. К счастью, человеку подобное не дано Божьей милостью – наперёд знать свою судьбу, иначе это было бы для него невообразимой пыткой и потеряло бы всякий смысл в жизни.

Однако подобное этому, а вернее – самое страшное в моей жизни, мне пришлось в полной мере познать, испытать и пережить, и сейчас переживать и страдать до конца своих дней из-за неожиданной и загадочной гибели своего родного сына.

Так случилось, что в летний июльский день, где-то ближе к вечеру, мне неожиданно сообщили страшную весть, что на своей даче скоропостижно скончался мой старший сын Коля, с которым я четыре часа назад обедал в своём доме, когда он по моей просьбе заехал ко мне по пути на дачу.

Я очень тосковал по нему в последнее время. Как ни странно, но мне почему-то непременно захотелось с ним встретиться именно в тот роковой день. Очень уж не терпелось посмотреть на него и поговорить по душам о его слишком перегруженной работой жизни, которой он вконец был измотан. Поговорить о его кандидатской диссертации, которую он непонятно как сумел написать всего за семь месяцев, и ему осталось только начисто её перепечатать. По отзывам его коллег и научного руководителя, это была, вне всякого сомнения, блестящая работа, написанная, безусловно, человеком талантливым и незаурядным. Даже при беглом прочтении было видно, что её писал человек глубокого ума и невероятной трудоспособности. Он перелопатил очень много необходимой литературы и успел за такой короткий срок почти закончить работу. Невыносимо больно и тяжело читать мне сейчас эту сиротливую диссертацию, которую ему так и не пришлось защитить… Сейчас она для нас, его родственников, – печальный памятник его творческого взлёта в самом цветущем возрасте, мученическая боль его родителей и детишек.

Но в тот памятный понедельник, ещё до трагедии, мне было интересно также узнать, как складываются у него отношения с редакцией одного из юридических журналов, где в последнее время печатались его научные статьи, и приглашение поработать у них на постоянной основе. Это без сомнения было определённым достижением в первых шагах в большую науку. Да и о других житейских делах хотелось поговорить. Это уже стало душевной необходимостью в наших с ним глубоко родственных отношениях, которые постепенно складывались и неразрывно скреплялись в течение многих лет. Мы искренне любили друг друга, и он был неотделимой частью моего бытия.

Мать его тоже безумно любила, и в ту последнюю встречу, как всегда, с радостью бросилась к нему с приветственными словами, объятиями и поцелуями, и, обнявшись, они оба улыбающиеся и счастливые вошли в дом. Усадив за стол, она угостила нас вкусной окрошкой. Я внимательно всмотрелся в его мужественное и красивое лицо, и уловил в нём какой-то подозрительно-неуловимый налёт грусти и тоски. К моему немалому удивлению, разговор между нами явно не получился. Сын на мои вопросы отвечал вяло, неохотно, был каким-то отстранённым, тяжело озабоченным, и это было непривычным для меня – видеть его в таком состоянии, но особого значения этому я не придал. Легкомысленно посчитал причиной этому накопившуюся за прошедшие месяцы усталость от работы над диссертацией и озабоченность предстоящей работой на даче, которой там и конца не было видно. Мать в этот момент суетливо хлопотала на кухне и возле стола и предложила сыну недавно сваренное свежее варение, которое он очень любил и никогда от такого угощения не отказывался. К нашему изумлению, сын в спешке отхлебнул два раза кончиком чайной ложечки этого варенья, похвалил маму за его вкус, неожиданно торопливо встал из-за стола и не попрощавшись вышел на улицу. Нам же подумалось, что он вышел по своим делам и ещё обязательно вернётся, чтобы попрощаться, но не дождались, а когда хватились, то оказалось, что он уже уехал. Когда я выбежал на улицу, то его автомобиля возле нашего дома и в близком отдалении не увидел. Исчез невидимо, как в воду канул.

В такой спешке, впервые не попрощавшись с нами, он уехал, как потом оказалось, в холодные и губительные объятия ожидавшей его смерти, будто она его в истомлённом нетерпении украдкой поджидала и гнала из дома. Озабоченные его исчезновением, мы с женой немного посудачили, высказывая различные предположения и, не найдя никаких оснований для тревоги, разошлись по комнатам и беззаботно улеглись на послеобеденный отдых. Но как я ни пытался хоть немного вздремнуть, почему-то не удалось, и стал раздумывать о предстоящей через четыре дня совместной рыбалке с сыном, о которой мы уже заранее договорились.

Но эту самую страшную весть в нашей жизни, о его смерти, принесла в наш дом приехавшая к нам на такси его жена Ольга, как только ей позвонили с дачи и сообщили о случившейся там трагедии. Калитка в дом почему-то в этот момент оказалась не закрытой на защёлку, будто кто-то всеведущий открыл её заранее для гонца с худой вестью, а может я, выбегая вслед за уехавшим сыном, забыл её захлопнуть. И когда она неожиданно впопыхах вбежала в дом и с надрывом, дрожащим голосом, громко выдохнула: «Коля умер на даче» – и растерянно замолчала, будто ожидала громового раската, я в его смерть поверил сразу и безоговорочно. Будто она давно, притаившись, жила во мне и настороженно выжидала этого мига, чтобы я безропотно поверил в только что случившийся смертный исход. Испуганно вскочив с постели, я обречённо зарыдал во весь голос, а потом и завыл, как тяжело раненный зверь, загнанный истязателями в тесный угол для нанесения ему последнего смертельного удара.

Пока ехали втроём на такси до дачи, нашему отчаянию и охватившему нас неутешному горю не было предела. Казалось, оно нас раздавит своей неодолимой тяжестью, и живыми мы не доедем. Так оно сразу нас надломило и сокрушило, что казалось, всё это происходит в самом дурном сне и не с нами, а с посторонним, который и пытается нам обо всём здесь случившемся бестолково рассказать, но никак не может. Мы решительно ничего не можем понять, от чего же так скоропостижно умер в своём гараже наш сын, физически сильный и здоровый человек, каким его знали всю его короткую жизнь.

Мёртвый сынок лежал вдоль открытых гаражных ворот, раскинув руки в обе стороны, с открытой сварочной маской на голове, со сварочным держателем в руке и широко открытым ртом. Сразу же подумалось, что ктото специально придал ему такое нарочито-правильное положение, как бы мстительно и зло, намекая мне, что сам, мол, начинал свою жизнь электросварщиком – и твой любимый сынок им закончил свою жизнь. Я-то ещё хорошо помнил из своего прошлого, когда работал электросварщиком, что смертельно убитые током в таком идеально картинном положении никогда не лежат. Для этого нужно было кому-то специально позаботиться, и позаботились. С замиранием сердца обнял его, приложил руку к его уже остановившемуся сердцу и взглянул на область груди, которая покрылась трупными пятнами.

Тот навсегда печально-памятный и мрачный для нас понедельник 16 июля 2007 года был жарким и душным. Что-то неожиданно больно и резко кольнуло меня в сердце, стало трудно дышать, и я резко встал, начал быстрыми шагами ходить по тропинке, чтобы продышаться. Неожиданно ко мне подскочил незнакомый человек маленького роста и вкрадчивым голосом начал нашёптывать: «Какой у нас непутёвый руководитель МВД, да и сам президент, видать, не лучше, раз такое допускают, что прошло уже более шести часов как вызвали милицию, а её всё нет и нет». И также неожиданно умолк, видимо, ожидая моего возмущения и, не дождавшись, незаметно скрылся. Мелькнула ленивая мыслишка – не провокатор ли? В такую тяжкую для меня минуту нашёптывать об этом. И как ни велико было свалившееся на нас горе, но в моей отяжелевшей и помутневшей голове начали невольно появляться неожиданные сомнения в случайной гибели сына, которые с каждым последующим днём стали крепнуть во мне, пока я окончательно не убедился, что мой сын был убит профессиональными убийцами.

Косвенных улик даже на первый взгляд было более чем достаточно, и они логично выстраивались в единую цепь событий, которые впоследствии обретали стройную и убедительную версию, происшедшей здесь смертельной трагедии. И мне казалось, что где-то надолго застрявший наряд милиции, прибыв на место гибели сына, оперативно, по горячим следам, это преступление тут же раскроет, и убийцы будут задержаны, предстанут перед судом и понесут заслуженное наказание. Но как я жестоко ошибся. Вызывало удивление и запоздалое возмущение, что скорая помощь с момента вызова приехала на место трагедии только через четыре с лишним часа, и мы её не застали, чтобы поговорить со скорым спасителем, более обстоятельно о причине гибели сына, которая так и не была установлена даже приблизительно. Мы верили и не верили в первые часы в оставленную здесь медбратом наиболее вероятную версию случившегося, что у сына произошёл обрыв сердечной аорты. Эта версия впоследствии не подтвердилась. Но вызывало наше родительское недоумение, что медбрат не осмотрел тело сына даже до пояса, для чего нужно было снять с него только рубашку, и причина его смерти ни у кого не вызывала бы никаких сомнений. Но судебно-медицинский акт о его вскрытии мы получили дней через семь-восемь, когда сын был уже похоронен, а мы, его родные, терзались в мучительных догадках о причинах этой скоропостижной смерти. Кажется, на второй день я с участковым милиционером поехал в морг, чтобы забрать рабочую одежду сына как память о нём и заодно внимательно исследовать, где могли остаться следы насилия или ещё что-нибудь подозрительное, что помогло бы следствию. Но оказалось, что рабочая одежда сына, также как и причина его смерти, скоропостижно потерялась, растворилась, ушла в небытие самым непостижимым образом, и найти её мне так и не удалось даже при помощи сыщика, который был со мной рядом. Ещё одна неразгаданная до сих пор тайна о причине трагической гибели сына. И такие маленькие, на первый взгляд, факты, и другие подробности всё накапливались и накапливались, но следователи из следственного комитета упорно на них не обращали своего орлиного внимания. И проверочное дело о причине загадочной гибели сына привычно покатилось по наезженной колее как неперспективное или, как принято в их среде называть, «висяк».

По этой совершенно абсурдной причине, уголовного дела о загадочной гибели моего сына проверяющие следователи всех рангов решили не возбуждать. Куда только я ни обращался в течение вот уже полутора лет с того трагического дня. Осталось мне только побывать у прокурора области. Да вот беда бедовая! Написал я за это мучительное время около шести или семи жалоб на его высочайшее имя, и все они подозрительным образом направлялись каким-то затаившимся режиссёром в районную прокуратуру и попадали к тем же следователям из названного комитета, которые и вынесли отказ о возбуждении уголовного дела и сдвинуть его с мёртвой точки мне пока не удаётся. А времечко не идёт, а стремительно бежит, и как я доберусь до прокурорского кабинета или главного следственного начальника и доберусь ли, не знаю, не уверен. Уж слишком здоровье моё рухнуло с момента гибели сына, то давление запредельно скачет, то сердце начнёт заикаться. Тоже самое творится и с женой, если не хуже, или ещё какая-нибудь хвороба привяжется, теперь и не разберёшь. Не знаем, что нам ещё и ожидать в такой ужасающей для нас, родителей, ситуации. Но по-божески милостиво теплится в нас последняя надежда, что хоть и самую малость, но должны мы обязательно поправиться, восстановиться. Иначе нам сегодня просто нельзя. А с помощью добрых людей, какие, говорят, там ещё остались, может и протиснусь через плотный заслон помощников к главному прокурору, а лучше к начальнику следственного комитета, в его высокий кабинет, и выпрошу у всевластного чиновника, чтобы наконец-то выслушал и вразумительно ответил на все мои вопросы, какие оставили без ответа предыдущие следователи. И может быть, дело о гибели сына этим и закончится, но может получить и дальнейшее развитие. Кто знает? Да никто. И это больше всего терзает мою измученную душу, не даёт ни дня покоя. Ведь никто из моих близких родственников, кроме меня, не может, в сегодняшнее уголовно-смутное время, заступиться перед грозными, следственно-прокурорскими чиновниками за убитого сына. Леденящий душу страх за себя и за дальнейшую судьбу своих детей и внуков навечно застыл в нас. И назойливо надоедать большим правоохранительным чиновникам, кто и за что убил сына, сегодня становится всё опасней. Но другого выхода у меня как у отца просто нет. Иначе я буду выглядеть перед самим собой, погибшим сыном, его детьми и перед другими родственниками в их не благодарной памяти подлейшим предателем и трусом, каких во все века презирали и считали последними людьми на белом свете.

А теперь, дорогой читатель, вернёмся в тот трагический вечер, когда через шесть с половиной часов приехала долгожданная милиция и в густой темноте наступившей летней ночи осветила слепящим светом фар автомобиля место гибели сына и редкую толпу уставших людей, которые по мнению руководителя этого садоводческого общества, могли дать какие-то сведения по факту гибели сына. И тут началось такое, что ни пером описать, ни в одном из фильмов-ужастиков не увидеть и нарочно такого не придумаешь. Даже самая буйная фантазия такого ужаса выдумать не может. Из окошка подъехавшей милицейской машины лениво высунулась властная голова и требовательно спросила: «Как фамилия погибшего?» Мы вразнобой подавленно назвали и обладатель властной головы о чём-то тут же сообщил своим товарищам, сидевшим с ним в машине, а нам с нескрываемым разочарованием буркнул: «Знаем…слышали…» И там, внутри, все о чём-то сразу заговорили, перебивая друга и дружно загалдели, начали гоготать, а потом и ржать во всю раззявную глотку. Вскоре подъехали вроде бы ещё две машины, их пассажиры тоже вволю погоготали и, видимо, решив, что всем тут делать нечего, одна машина чуть погодя уехала. А мы, его родители, с ужасом и недоумением смотрели на мордастые и красные от гоготания лица и не могли ничего из происходящего понять. Ведь наш сын никогда и ничем не был связан с представителями милицейского сообщества, его репутация и на работе, и в быту была безупречной, и он наверняка даже отдалённо не был знаком с этими молодцами, ржущими над его трупом, в присутствии его родителей и жены, в эту глухую летнюю ночь, вдали от города. Наш сын был принципиальным и даже жёстким человеком в отношении любого хамства, от кого бы оно ни исходило. И будь он жив сейчас, сумел бы решительно, не задумываясь ни минуты, кто хамит, остановить их и заставить извиниться за это издевательское глумление налетевшей милицейской братвы над убитыми горем стариками вполне цивилизованным образом. Делать это он умел с большим гражданским достоинством и завидной отвагой для интеллигентного мужчины, при любых жизненных обстоятельствах.

Истомлённые долгим гоготом и ржанием служивые люди смолкли, и один из них начал лениво опрашивать свидетелей и писать протокол, сидя в машине. Закончив протокольные дела, милиционер на несколько секунд заглянул в гараж, включил фонарик, его слабый лучик метнулся по стене гаража и погас. Перешагнув через труп сына, он даже не стал его осматривать – тот ли это человек, документы которого он держал в руках. Ни осмотра места гибели сына, ни описания положения трупа по отношению к другим предметам, ни схемы гаража, он так и не сделал. Вообще, абсолютно ничего не сделал, что обязан был исполнить в силу своих должностных милицейских обязанностей, предусмотренных законом.



В акте медицинского исследования сделана неправдоподобная запись судебно-медицинским экспертом, поразившая нас, родителей, своей наглой безответственностью. Будто у нашего сына волосы на голове чёрные, с сединой, длиной около двух сантиметров. Уверяю названного потрошителя-эксперта, что мой сын со дня своего рождения был блондином, и волосы у него были светло-русые, длиной около четырёх-пяти сантиметров, зачёсанные назад и без седины даже в момент смерти. В этом можно легко убедиться по многим фактам, которые невозможно оспорить. Я понимаю, что клиентов в покойницкой всегда с избытком и судебно-медицинский эксперт, когда потрошил безмолвных клиентов, от первого и до последнего в этот день, видимо, каким-то образом, перепутал моего сына с рядом находившимся несчастным и его данные вписал моему сыну в этот злополучный акт. Но если покойникам и эксперту это до фонаря, то родителей просто лихорадит. Простительно нашей милиции за их привычное служебное разгильдяйство, но следователи-следопыты почему эту явную ошибку просмотрели? А авторитетный «потрошитель» трупов в каком состоянии был? Хочется надеяться, что следователи эту оплошность пусть запоздало, но исправят, а их высокий начальник им сделает соответствующее внушение, что с убитыми гражданами и с документами их касающихся, нужно работать более внимательно и ответственно. У меня невольно сложилось довольно стойкое впечатление, что все эти, немыслимые с точки зрения здравомыслящего человека, разгильдяйства были кем-то рассчитаны заранее, и они рьяно и невозмутимо это исполняли, привычно уверенные в своей полной безнаказанности за любое нарушение правил с их стороны. Неряшливо окончив все свои нехитрые служебные обязанности, милицейский чин равнодушно нам заявил, что труп увезти в морг не может из-за отсутствия у них специального транспорта и мы, родственники погибшего, должны сами об этом позаботиться. Хотя бы уведомил нас об этом сразу как приехал, но было уже два часа ночи, когда приехал из города вызванный нами катафалк. И мой любимый сынок, моя кровинушка, проделал свой последний земной путь со своей дачи, которую с такой любовью и старанием достраивал в последние годы, вложив туда немало денего, сил и времени, которого у него никогда не хватало.

В обратную дорогу вслед за увезённым сыном ехали на его автомобиле, которую согласился довести до нашего дома один из милиционеров, что добросовестно и сделал. Спасибо ему за эту оказанную милость. Я не только не был в состоянии вести его машину, но ещё, как ни странно, не до конца осознал весь непостижимый для меня ужас в моей жизни в связи с гибелью сына. Его ещё предстояло осознать и испытать впоследствии в тягчайших душевных муках и невыносимых страданиях, какие неумолимая судьба со всей беспощадностью на нас обрушила сверх всякой меры. Но смертного конца своей жизни ещё никому и никогда избежать не удавалось. Смерть безжалостна к человеку, каким бы великим или ничтожным он ни был в своей жизни. Именно так я и пытался наивно рассуждать тогда, самонадеянно полагая, что обрету этими рассуждениями желанное успокоение. Однако это мне нисколько не помогало. Постоянно изнуряющая меня тоска по погибшему сыну и изматывающая до полного бессилия душевная боль, казалось, разрывали моё сердце и вслед за сыном сгоняли в могилу.

В эту страшную для нас ночь немного вздремнуть удалось только перед утром. Мне невозможно было представить, что мой сынок, с солнечной, доброй улыбкой и искрящимися весёлыми глазами, такой кроткий, сильный и умный человек, лежит в морге и откуда последний путь ему, только на кладбище. От сознания всего этого, казалось, «ехала «крыша» и до утра я не доживу, или скончаюсь, или сойду с ума. А рано утром в спешке приехал из Нефтеюганска младший сын Андрей с женой Оксаной, и все немыслимые хлопоты и немалые затраты, связанные с похоронами сына, полностью взял на себя. На выбранном ими кладбище купили участок земли на пять могильных мест и поставили оградку. Это и есть всё моё богатство в недвижимом имуществе, нажитым за всю свою трудовую жизнь. И насколько жестоко распорядилась злая судьба, что в первую могилу из нашей дружной семьи теперь должны были первым положить моего старшего сына Коленьку, прожившего на белом свете сорок пять лет, семь месяцев и двадцать пять дней. И это при живых родителях, для которых настали дни и ночи без просвета и каких-либо надежд на будущее.

Да, эти прошедшие и незабываемые годы, как оказалось, были самыми счастливыми в нашей семье. Но этого божественного и земного счастья мы как-то особо не замечали в своей повседневной жизни. Это не до конца осознанное тогда счастье было для нас привычным, обыденным, и о более счастливой жизни я и не мечтал, поскольку свирепой завистью к материальному обогащению никогда в жизни не страдал. Да и особого стремления к большому богатству и деньгам не имел, и не мог иметь по роду своей профессии, а возможностей для обогащения в годы моей молодости просто не имелось. А когда такая возможность появилась, возраст не позволил. Главное, к чему мы неустанно стремились с женой в своей нелёгкой жизни, – дать своим детям высшее образование и достойное воспитание, чтобы потом не было стыдно ни перед детьми за бесцельно прожитую жизнь, ни перед людьми за своих детей. И этого, скажу, не хвастаясь, мы добились, несмотря на порой невероятные трудности, с которыми встречались в те годы не по своей вине. Но мы были молоды, здоровы и прекрасно видели намеченную цель в своей жизни, стремились к ней, не считаясь ни с какими препятствиями. Материальное же благополучие у нас всегда отходило на второй план и самоцелью никогда не являлось.

Не буду описывать самый невыносимо-тяжёлый и страшный для нас прощальный день, похороны сына и последнее с ним земное прощание у его могилы. На это у меня не хватает душевных сил. В этот светлый и тёплый июльский день во время скорбного пути на кладбище наш траурный кортеж неожиданно с чистого голубого неба прощально окропил крупными каплями скорый дождичек. И тут же стих. Это, видимо, сам Господь обронил свою святую прощальную слезу по доброму человеку, которого везут хоронить. И вскоре он навсегда отойдёт к нему в его Божье царство. Поскольку наш сын был глубоко верующим человеком, то для его отпевания и дома, и у могилы пригласили из церкви батюшку и дуэт хористов.

С этим необходимым и морально тяжёлым ритуалом всего похоронного процесса знакомо большинство из читателей, а кто ещё не знаком волею судеб, тому не избежать этой грустной участи в будущем. Таков неписаный и неумолимый закон человеческой жизни на земле. Ведь в Библии сказано, что «каждый, родившийся по Божьей милости человек, по его же милости когда-то и умрёт и должен быть предан земле». Наверное, об этом знает любой человек, но мало когда об этой роковой неизбежности задумывается. Так я пытался тогда найти душевное успокоение от тяжёлого и непосильного горя, вспоминая библейские мудрости. Но это мне мало помогало, и лишь посещая церковные службы, находил в них временное облегчение, и только во время пребывания в церкви. Но не зря говорят – время лечит. Наверное, так оно и есть, поскольку стал примечать, что неутихающая душевная боль с течением времени начала понемногу притупляться. Теперь невольно приходится надеяться, осталось бы во мне, что ещё лечить, чтобы вылечиться.

Следует откровенно признаться, что на поминках в день похорон и на девятый и сороковой дни я от неодолимо нахлынувшего отчаяния и безумия напивался до бессознательного состояния, в тайной надежде умереть во сне и быть похороненным рядом с сыном. Так мне до смертной тоски не хотелось с ним расставаться в этой жизни, даже с мёртвым. Но где-то на небесах или ещё где кто-то мудро решил, что поступать таким безбожным образом мне не следует, и я ещё, видимо, кому-то нужен на земле живым и здоровым, кто будет нуждаться в моей посильной помощи, да и для других дел буду ещё вполне пригоден. Даже находясь тогда в самом сумрачном настроении, я с угрюмой покорностью молча с этим согласился и смирился.

А в моей неотложной помощи крайне нуждались малые дети сына, и его жена Ольга Борисовна, так неожиданно ставшая вдовой в молодые годы с двумя малыми детишками, моими внуками-сиротинушками Гришей и Анечкой, как их всегда ласково называл погибший отец, безумно их любивший. К нашему счастью, Ольга Борисовна оказалась женщиной ответственной и мужественной. В первое время от неожиданности она ещё не осознала, какая огромная беда нагрянула к ним, но с каждым последующим днём и месяцем эта непомерная тяжесть всё сильней давит и давит на её плечи, и никуда от неё она теперь, несчастная, не денется. Такая выпала на её долю горькая судьба. И где бы взять ей сил и крепости духа, чтобы эту тяжесть вынести на своих хрупких вдовьих плечах. И дай ей Бог доброго здоровья на долгие годы, и завидного мужества, на радость и счастье своим детям, чтобы достойно пронести свой тяжкий вдовий крест до конца своих дней. А эту книжку о яркой и примерной жизни их любящего отца и мужа и нашего сына я обязательно должен написать и подарить ей и внукам, чтобы дети помнили и брали пример с отца в своей сегодняшней и будущей жизни, поскольку потеряли его в малом возрасте и с годами могут забыть. Сын достоин того, чтобы о нём была написана эта книга, которая может стать для его детей в будущем путеводной звездой по длинному жизненному пути, пройти который придётся в безрадостном сиротстве без родного отца. Только их мама навсегда будет им Ангелом-хранителем и спасителем, и всем на свете. А тёплое и ласковое слово «родной наш папа» будут с грустью вспоминать с годами всё реже и реже. Или иногда в сладком детском сне он им приснится во всей своей прошлой душевной и физической красоте, каким остался в их детской памяти. Конечно, если будут любить, чтить и вспоминать о нём. И всё-таки безотрадным будет их детство без родного отца. Такова их судьба, которая, говорят, пишется на небесах, и знать о ней заранее человеку не дано. Хотя один знаменитый философ об этом высказался по-другому: «Судьба – это цепь случайностей, созданных человеком для себя в процессе своей жизни», – утверждает он. Соглашаюсь с его утверждением, но и небесные силы, неведомые нам, совсем отвергать не хочется.

Писать мне эту посмертную книгу о своём сыне неимоверно тяжело. Вот и мечется моя усталая память от богословских догматов до философских мудрствований в поисках самоуспокаивающей истины. «А высшей истиной жизни является смерть», – утверждает этот же философ. Вот и успокойся, попробуй, за судьбу своих детей и внуков. Пишу на пределе своих последних сил. Но никто другой в нашей семье, кроме меня, этого не сможет сделать. И смогу ли её благополучно дописать, не знаю. Уверенности нет.

Кажется, к концу второй недели я получил от следователя акт медицинского исследования, где и была установлена причина гибели сына от поражения техническим электрическим током напряжением в 220 вольт. Оказалось, что сын каким-то образом, неожиданно упал спиной на оголённый штепсель под напряжением, лежащий на полу гаража, в полутора метрах от того места, где он занимался сварочными работами. Возможно, он запнулся или его кто-нибудь толкнул, и от неожиданности он упал на этот штепсель. Но бесспорным остаётся тот факт, что сын пролежал под напряжением длительное время и за этот период его рост уменьшился на четыре сантиметра, и в объёме его фигура стала значительно меньше. В подтверждение этому медицинский эксперт установил, что лунки кратеров, куда вонзились вилки штепселя, обуглились и каменно затвердели, что бесспорно подтверждает его длительное нахождение под высоким напряжением и мгновенную смерть. И не было у него возможности, будучи мёртвым, перебраться к воротам за полтора метра и слишком правильно вдоль них улечься. Из этого прискорбного факта объективно возникает лишь один вопрос – кто? Зачем? И через сколько времени выключили сварочный аппарат из сети с того момента, когда он упал на штепсель. Однако через какое-то неопределённое время труп подняли, перенесли и уложили его вдоль ворот гаража в идеально приглядном положении и снова включили в сеть (зачем???) аппарат, который через 4 ч. 30 мин. выключил из сети шофёр скорой помощи. Зачем и по какой причине делалось всё это скрытно: сначала выключили сварочный аппарат, затем снова включили и перенесли труп? И кто эти люди? Ведь их было не менее двух, чтобы поднять тело сына в восемьдесят пять килограмм и суметь перетащить на полтора метра от места его гибели. Кроме того, откуда эти неизвестные люди смогли узнать, что в закрытом гараже лежит убитый током человек и что нужно отключить сварочный аппарат из сети, убитого снять со штепселя, перенести труп и аккуратно уложить его вдоль ворот, снова включить аппарат в сеть, и остаться неизвестными для следствия.

Ведь здесь явно отсутствует у всех следователей, занимавшихся этим делом, непобедимая логика здравого смысла и совести, которой так щедро был наделён сказочно-легендарный Шерлок Холмс. А нам до него – как до солнца. Не дотянуться. На существенный вопрос, кто эти неизвестные, следователи не дали ответа и не могли дать. Ведь в противном случае пришлось бы разыскивать этих двоих, а это дело мудрёное и не всякому нынешнему следователю под силу. Слишком возни много. Но главное, что особенно возмущает, это исчезновение протоколов допросов двоих узбеков и одного из них по имени Алан, который, якобы, первым обнаружил труп сына, а до этого момента с ним переговаривался через стенку гаража, хотя, как выяснилось, по-русски не понимает ни слова, только через переводчика. Но его как главного свидетеля следователи даже не пытались разыскать. Оказалось, что куда проще обозначить причину смерти сына как несчастный случай. Дело, видимо, привычное. Не настаивал и не имею права настаивать, что гибель сына была связана только с умышленным убийством. Вполне может быть и по неосторожности, но смею подозревать – ему помогли погибнуть, и фактов, подтверждающих это, вполне достаточно, чтобы такое преступление раскрыть. Нужно лишь желание в своей работе всегда соблюдать закон, а в правоохранительных органах сегодня с этим немыслимая проблема, и преодолеть её не скоро удастся, если вообще когда-либо удастся. Ведь правовой нигилизм и типичный для них профессиональный цинизм и нерушимая корпоративная солидарность так ядовито въелись в эту властную структуру, в её плоть и кровь, что из-за полной безнадёжности что-либо у них исправить ни о какой реформе и мечтать сегодня не приходится. Только не надо думать, дорогой читатель, что это результат моего творческого озарения или плод моих тяжких раздумий о работе нашей правоохранительной системы. Вовсе нет. Всё это я прочитал в газетах АиФ № 22 за 2008 г. в статье «Милиция вооружена и очень опасна». О работе прокуратуры и всей судебной системы были публикации в этой же газете, «Литературной» и других, названия которых уже не помню. Я лишь обобщил смысл этих статей и изложил их в двух-трёх предложениях, поскольку читатель, надеюсь, тоже читает газеты, или кому-то самому довелось к несчастью испытать что-либо подобное.

Прекрасно понимая, что поддержку в своих жалобах в областной прокуратуре вряд ли получу, я обратился в Тюменскую районную прокуратуру с просьбой предоставить мне возможность ознакомиться со всеми материалами дела о гибели сына и по возможности снять копию. Однако властный прокурорский чиновник отправил меня в областную прокуратуру, чтобы я получил на это разрешение прокурора области, что я и сделал. Написал заявление, с которым и предлагаю читателю ознакомиться, поскольку результат оказался для меня совершенно неожиданным.

Прокурору Тюменской области Владимирову В. А. от Богданова Валентина Николаевича, проживающего по соответствующему адресу.

Прошу разрешить ознакомиться с материалами проверочного производства по делу № 1375-пр-07 по факту гибели моего сына Богданова Н.В. 16.07.2007 г. и снять копии. Подпись просителя: Богданов В.Н. 30.01.2009 г.

Через двадцать дней получил ответ от начальника одного из отделов прокуратуры.

Прокуратура Российской Федерации, Прокуратура Тюменской области, ул. Ялуторовская, д. 42-а г. Тюмень, Россия, 625000. 12.02.2009 г. № 15-135-09. Богданову В. Н. по указанному адресу.

Ваше обращение, поступившее в прокуратуру Тюменской области 30 января 2009 г. и с материалами доследственной процессуальной проверки с принятыми решениями об отказе в возбуждении 375 пр-07, проведённой по факту обнаружения трупа Богданова Н. В. рассмотрено. Разъясняю, что в связи с внесёнными в УПК РФ изменениями в настоящее время проверки сообщений о преступлениях в порядке, установленном ст. ст.144–145 УПКРФ проводятся следователями при прокуратуре РФ. Материалы доследственных проверок с принятыми решениями об отказе в возбуждении уголовного дела хранятся в архивах следственных подразделений следственного управления Следственного комитета при прокуратуре Тюменской области. Процессуальная проверка по факту обнаружения трупа Богданова Н. В. проводилась следователем Тюменского межрайонного следственного отдела, следственного управления, Следственного комитета при прокуратуре РФ по Тюменской области, в связи с чем Вам необходимо обратиться к руководителю следственного подразделения с заявлением об ознакомлении с материалами процессуальной проверки .



Указывается адрес, по которому я уже побывал и меня отправили с заявлением к прокурору области, что я и сделал. Теперь снова отправляют в районную прокуратуру, где я уже побывал. Зачем? Какой в этом здравый смысл? И просматривается ли он в голове этого чиновника?

В случае несогласия с ответом Вы вправе обжаловать его прокурору Тюменской области, или в суд. Начальник отдела по надзору за уголовно-процессуальной деятельностью в органах прокуратуры, младший советник юстиции, некто мистер Икс.

Если вдумчивый читатель ничего не понял из этого ответа, то я очень кратко поясню. Я побывал в районном следственном управлении, и меня отправили к областному прокурору с заявлением о получении разрешения ознакомиться с делом о гибели сына. И теперь меня стараются прогнать по второму кругу в надежде, что я не выдержу и сойду с дистанции. До прокурора области моя восьмая жалоба, видимо, ещё не дошла, и возможно – ответ всё-таки получу. Но какое будет его содержание? Ведь следственный комитет не подчиняется прокурору области, и к кому меня ещё раз «отфутболят», представить невозможно. Хотя вполне возможно, что и эта жалоба до прокурора области не дойдёт и ответ получу за подписью другого начальника отдела, аналогичный по содержанию предыдущим ответам-отпискам.

А теперь немного о мистике, вернее о мистических случаях, непостижимо и загадочно предсказывавших надвигающуюся беду. Только не надо, дорогой читатель, скептически ухмыляться и вертеть пальцем у виска, читая эти строки. Всё было, на первый взгляд, обыденно и просто и в тоже время мистически загадочно и тревожно, что невольно настораживало и озадачивало каждый раз до самого рокового дня. Прискорбно, но все эти мистические предсказания безмолвно наплывающей на семью беды в своей роковой неизбежности пророчески сбылись. Возможно, дорогой читатель, вполне могут быть и другие мнения на этот счёт. Согласен. Но дело в том, что я внутренне это заранее предчувствовал, более того, даже предвидел неудержимо наползающую беду, но решительно ничего не мог предпринять, чтобы избежать неизбывного горя. Я жил в те тревожные дни в каком-то странном, застывшем оцепенении, как парализованный. Чаще думалось, что надвигающаяся беда непременно навалится только на меня. Поскольку посчастливилось мне прожить 72 года своей нелёгкой жизни. Многое пришлось пережить, а иногда я просто чудом оставался в живых. К счастью, беда проносилась мимо, и я выжил, выстоял и пора собираться в путь-дорогу, откуда не возвращаются. Но это меня и тогда не пугало, а сейчас тем более. Говорят, что сама смерть не страшна. Страшно её ожидание. Да ничего. Христос терпел и нам на века заповедовал.

Всё это началось с прошлой осени, когда я пригласил сына снять с озера сеть, поставленную мною неделю назад. Наступила середина октября, и день был пасмурный, с резкими порывами ветра, уже освободившего деревья от пожелтевшей листвы. Густо поникший камыш пожелтел, не было слышно радующего слух каждого рыбака разноголосья птиц, и озеро, покрытое мелкой рябью темнеющих волн, казалось угрюмым и тоскливо-безжизненным. Неодолимая и грустная пора в человеческой жизни после неугомонного буйства незаметно отлетевшего лета. Сын уплыл на резиновой лодке снимать сеть, а я в тоскливом одиночестве сидел в машине и уныло ожидал его возвращения. В таком безотрадном состоянии духа я давно себя не помнил. Почему-то на сердце было нехорошо и тревожно, будто устал сам от самого себя, и в голову лезли самые нехорошие мысли – казалось, давно меня тяготившие. Откуда-то из глубины внутри меня тяжело поднималась и назойливо вызревала неотвязная мысль, что это последняя рыбалка в моей пенсионерской жизни. Это было безмолвное и тягостное прощание с ней, и как я ни пытался отделаться от этой навязчивой мысли, не смог. Она поработила меня, и я неожиданно для себя внутренне смирился с этим, и когда сын вернулся с озера и устало сел рядом, я ему решительно заявил, что машину и все рыбацкие снасти отдаю ему, и следующей весной он будет возить меня на рыбалку, а я отрыбачился. С необычным удивлением и даже мимолётным испугом посмотрел он тогда на меня и покорно, тихим голосом сказал: «Ладно, папа» – и больше мы ни словом до самого дома не обмолвились. Казалось, мы с одного взгляда, с полуслова понимали друг друга, но так и не поняли, не предугадали неодолимо наползающую на нас беду. А она исподтишка подползала, сдавливала нас, невидимо приближала к событиям того рокового дня, и все последующие еле приметные для стороннего человека случаи безмолвно мне об этом напоминали.

Всю последнюю зиму в жизни сына я с трудом дописывал ранее начатую книгу, а он неустанно работал над диссертацией, которой посвящал всё своё время, свободное от основной работы, и не находил его для отдыха. Единственной отрадой для него и меня была наша баня, которую я неизменно готовил каждую субботу или в другой день, как заранее с ним договоримся. И тут он не считался ни с какой занятостью, поскольку банную усладу любил до самозабвения и получал там полноценный отдых, ни с чем не сравнимый. Для меня эти дни были и остались в памяти как праздник, как самые светлые мгновения в моей старческой жизни. За восемнадцать лет проживания в Тюмени эти банные дни так прочно вошли в нашу жизнь, что без сына баня для меня не была баней. Я не выносил банного одиночества и всегда с нетерпением ждал, когда же мой сынок выберет свободные полдня, чтобы навестить нас с матерью, принести в дом своим появлением семейный праздник, да и банькой вволю насладиться. А после пили чай за семейным столом, вели наши задушевные разговоры о его и наших делах и обо всём, что нас интересовало.

С ним было всегда интересно разговаривать на любые темы. Он был очень интересным человеком, разносторонне развитым, образованным и культурным, а главное

– беззаветно любил своих родителей и делал всё возможное, чтобы их не огорчать ни при каких обстоятельствах. Это его, вне всякого сомнения, положительное качество впоследствии сыграло с ним злую и роковую роль в его безвременной гибели. Но обо всём по порядку.

Ограда в моём частном доме, по моим тогдашним меркам, была большая, в ту зиму снега подваливало изрядно, и я почти через день изо всех сил орудовал большой лопатой, выбрасывая его за ограду. Моих сил на эту дьявольски тяжёлую и надоедливую работу уходило много, но и несомненная польза была. Укреплялись мышцы, и весь организм благодатным кислородом насыщался, и моё самочувствие заметно улучшалось.

Наконец, пришла и долгожданная весна 2007 года, а обычной радости мне, к моему великому огорчению, не принесла. Такого со мной ещё никогда в жизни не случалось, учитывая, что я был заядлым рыбаком и охотником, и наступавшая весна всегда была самым светлым праздником в ожидании рыбацкой удачи и привольного отдыха на природе, ни с чем не сравнимым. Я в ту весну был необычно мрачен и морально чем-то надломлен, но причину этого сам не мог понять. Совершенно был лишён рыбацкой одержимости, ни разу на рыбалку не съездил и даже не помышлял о ней. Она умерла во мне ещё прошлой осенью. Свою машину, почти новый Уазик «Хантер», я подарил сыну, рыбацкие снасти обещал передать, как только поедем на первую рыбалку, и там научу его непростому обращению с сетями. Но ничему этому не суждено было сбыться. После гибели сына я эту машину продал. А на вырученные деньги издал свою первую книгу, в которой есть несколько страниц, о безвременной и трагической гибели сына, наспех написанных. Книги я раздал как подаяние своим родственникам, знакомым и незнакомым людям. Кроме того, несколько экземпляров книг отдал в различные библиотеки в некоторых городах и в родную школу, где я когда-то учился. Это в Макушинском районе, станция Коновалово Курганской области. Сейчас без машины, и отсутствие этой привычной обузы очень огорчает. Ведь я 30 лет имел свой автомобиль, и сейчас без него как без рук, да так теперь и доживу остаток лет, отпущенных судьбой.

Кажется, в мае сын без моего спроса и в моё отсутствие подвёз к дому два «КамАЗа» брёвен от разобранного где-то дома и в беспорядке свалил возле ограды. Зачем и для чего он это сделал, сразу я не догадался, и только встретившись с ним, узнал, что эти брёвна он привёз для бани, а после, как дорога просохнет, половину увезёт на дачу. Когда же я возмутился, что этими брёвнами он завалил всю улицу и что свою баню я привык топить берёзовыми дровами, он снисходительно улыбнулся и, тяжело вздохнув, пояснил: «Папа, ты уже старый, и тебе тяжело заготавливать, пилить и колоть берёзовые дрова, а я тебе из этих сухих брёвен наготовлю столько дров, что на всю зиму хватит. Ты лежи, отдыхай и, главное, мне не мешай, я же для вас с мамой стараюсь». Я, пристыженный его сыновней заботой о нас, умолк. Так всё он и сделал, как пообещал. До сих пор слышится мне в ушах несмолкаемый звук шарканий двуручной пилы, которой он один испилил все оставшиеся брёвна. Мать, жалея его, несколько раз предлагала ему свою помощь, но он категорически отказывался и трогательно отсылал её идти отдыхать и не мешать ему работать. Я же, как парализованный, недвижимо лежал на диване, почему-то безразличный ко всему на свете и лишь мельком видел через окно, как мой сынок, на своём горбу, надсаживаясь, таскает с улицы к бане через весь огород тяжеленные брёвна, которые и вдвоём-то не унести. Физически сильным и крепким был мой сын, и при взгляде на него, как он управляется с тяжёлыми брёвнами, в голову не приходило, что у него может быть больным сердце, что при вскрытии и было установлено. Я ещё раньше стал примечать, что сын из парной бани стал выскакивать через минуту-две. Хотя раньше сидел в ней подолгу и два-три раза парился, даже книги там читал, и мне порой приходилось его оттуда настойчиво выпроваживать. По этой волнующей меня причине много раз намеревался я спросить его о здоровье, о состоянии сердца, но что-то мне заклинивало рот, я забывал, а спросил бы – обязательно приняли бы срочные, неотложные меры по его спасению и не случилось бы той страшной беды, что нас настигла. Но что толку сегодня сокрушённо вспоминать об этом в сослагательном наклонении, если бы да кабы. Что случилось, то случилось, и в моём горестном прошлом изменить уже ничего нельзя. Даже глупо сегодня думать об этом, а вот неймётся. Назойливо лезут в мою голову самые разные спасительные меры, которые я мог бы тогда предпринять, чтобы отвести от сына нависшую над ним беду. Даже дурно порой становится от этих надоедливых и невыносимо тяжких раздумий.

Но вот наступил июнь, и в нашей семье неожиданно засиял маленький лучик надежды, что навалившаяся на нас с женой неодолимая депрессия теперь пройдёт сама собой и мы заживём прежней, спокойной жизнью. Сына пригласили в юридическую академию Екатеринбурга на важное совещание соискателей кандидатов юридических наук, где он выступил с основными положениями своей диссертации. Его эмоциональное и убедительное выступление так понравилось коллегам, что трибуны проводили его дружными аплодисментами. Домой он тогда вернулся в самом радужном настроении, и, казалось, даже помолодел, хотя всегда выглядел моложе своих лет, поскольку никогда не имел вредных привычек к табаку и алкоголю. Он постоянно был спортивно подтянут, прилично одет и скор на подъём. На своё будущее смотрел с оптимизмом и ни при каких личных неудачах никогда не унывал, вообще был жизнелюбивым человеком, чем неотразимо и положительно воздействовал на всю нашу семью. Он как-то незаметно стал для всех нас нравственной опорой, верным, надёжным и любящим сыном, братом и отцом, и мы в нём души не чаяли. Но не надо думать, дорогой читатель, что наш сын был идеальным во всех отношениях человеком. Таким пушистым и бархатным паинькой, как это может показаться из выше написанного. Нет и нет. Как всякий творчески одарённый и талантливый человек, он имел и свои недостатки, от которых так и не сумел избавиться за свою короткую жизнь. Он был порою вспыльчив и грубоват. На дух не переносил угодничество и раболепие, откровенную грубость и чей-то диктат, от кого бы он ни исходил. Трудно сходился с незнакомыми людьми и мало имел настоящих друзей, хотя много их в жизни никогда не бывает. Очень не любил, когда ему мешали творчески работать, заниматься любимым делом, наигрывать на саксофоне или пианино различные мелодии или работать с юридическими документами. В такие моменты к нему лучше было не подходить, не портить ни себе настроение, ни ему. Не терпел нравственной распущенности ни в себе, ни в людях, с которыми общался. Из-за этих недостатков не сумел вовремя сделать приличной его знаниям карьеры по своей юридической специальности, хотя был очень добросовестным и исполнительным человеком. Это была не вина его, а сущая беда, как для него, так и для нас, родителей. Я часто спрашивал его: «Коля, сынок, неужели так трудно тебе самому исправить нетерпимые другими твои недостатки, о которых ты сам хорошо знаешь?» Он хмурился, в тяжёлой задумчивости на меня смотрел и, тяжело вздыхая, отвечал: «Понимаешь папа, меня начальство не понимает, а я – его. С меня требуют добиваться положительного результата в моей юридической работе любыми средствами, даже в обход закона, а я так не могу. Мне, с профессиональной точки зрения, гораздо важнее и интереснее достигать положительных результатов, используя в полной мере свои хорошие знания нашего законодательства, хотя иногда и противоречивого. Но нравственное удовлетворение, которое от этого испытываю, ни с чем не сравнимо, да к тому же моя совесть чиста. Из-за этого и все конфликты с начальством, и, в конечном счёте, всё и сводится к моему увольнению по собственному желанию, которого от меня незаконно требуют, и я соглашаюсь. Не хочу и не терплю скандальной работы с дурным начальством, а других ещё не встречал». Немного помолчал и с необычайной грустью добавил: «Пойми меня, папа! Я, наверное, создан для другой жизни, которая ещё не наступила, а в этой мне ничего, наверное, хорошего ждать не придётся». Он был по-своему прав. «Может, что-то и изменится к лучшему после защиты диссертации, но поживём, увидим», – закончил он и ободряюще улыбнулся. Что я мог как отец сказать сыну на его горькую исповедь? Да решительно ничего, и мне стало до слёз его жаль. У меня не было никакой возможности оказать ему посильную отцовскую помощь, и эта обидная старческая беспомощность морально убивала меня, вгоняла в неодолимую тоску и уныние. Мне могут читатели с раздражением возразить: «Да это же великолепные человеческие достоинства, и далеко не каждый ими обладает. Зачем бесконечно так бахвалиться своим сыном»? Возможно, и прав будет читатель, сказав эти слова. Но беда в том, что с такими достоинствами в наше смутное время никакой карьеры, даже мало-мальской, не сделаешь, и эти положительные качества сегодня невольно превращаются в отрицательные. Время пришло другое, и эти добродетельные человеческие качества наступившим временем не востребованы.

А тогда, искренне радуясь его удачной поездке в юридическую Академию по своим делам, мы, родители, тоже воспрянули духом, но ненадолго. Закончив работу над диссертацией, сын с неутомимой энергией взялся за работу на своей даче, справиться с которой одному человеку было явно не под силу. Но это его никогда не пугало и не останавливало. Нам же сказал, что на время хочет сменить умственную работу на другой род занятий. Что мы могли возразить? Да ничего. Только просили его, даже умоляли, не делать самому тяжёлой и грязной работы, а нанимать работников за определённую плату, проверять и контролировать их, и дали ему для этого достаточную сумму денег. Теперь, приезжая каждую субботу в баню, чаще со всей своей семьёй, сын бодро рассказывал нам, как хорошо у него работают работники и заметно продвигается запланированная работа. Нам бы только радоваться этому, а мы с женой с каждым днём впадали во всё более тяжёлую депрессию и никак не могли понять причину подобного состояния. Ведь немыслимо представить здоровому человеку, что целыми днями можно недвижимо лежать на кровати, ни о чём, в сущности, не думая. Это же жестокая пытка. Никакие тяжёлые болезни нас тогда не одолевали, в семье вроде было всё в порядке, да и с внуками тоже. А мы, шатаясь от слабости и невыносимой тяжести на душе, выходили во двор и в растерянности с недоумением спрашивали друг друга: «Что же это с нами такое происходит? Хоть панихиду заказывай по себе». И не находили ответа.

Был конец июня, и долгожданное лето полновластно вступило в свои законные права, радуя нас тёплыми солнечными деньками, яркой распустившейся зеленью, в огородике и палисаднике и несмолкаемым разноголосьем птичьего торжества. Казалось, вся наша жизнь божественно наполнена счастьем, покоем и не должно быть в ней места чёрным дням. Но такова природа жизни, что постоянно она радует нас, а то и омрачает своим разноцветьем дней и лет: то они бывают яркими, то мрачными и чёрными, и к этой её нежданной переменчивости приходится невольно привыкать и вживаться. Как-то ранним утром сидел я в ограде, греясь под лучами взошедшего солнышка, и приметил, что под карнизом крыши дома табунятся воробьи и беспрерывно скандально щебечут перед расщелиной, образовавшейся между досками карниза. Мне и подумалось, что завели они там гнёзда и скоро появится беспокойное потомство, и я, поставив лестницу, эту расщелину залил жидкой пластмассой, которая тут же затвердела. Где-то к вечеру следующего дня, выходя из палисадника, я машинально взглянул на заделанную расщелину и к своему изумлению увидел, что под ней беспрерывно вьются и тревожно щебечут две ласточки. Видимо, у них там завелись в гнезде птенцы, которые по моей неосторожности оставались без корма более суток и, скорее всего, погибли. Я в спешке поставил снова лестницу и ножом расковырял достаточное для ласточек отверстие, но больше этих несчастных птах возле гнезда с загубленными голодом детёнышами я не увидел. На следующий день, случайно взглянув на крышу дома, я увидел там ласточку, одиноко и недвижимо сидящую в невыразимой тоске, всю взъерошенную и нахохлившуюся, головкой на север, где находилась дача сына. Примерно за неделю до гибели сына осиротевшая птаха на крыше моего дома появляться перестала, а появилась эта дружная пара ласточек только следующей весной, когда я в задумчивости стоял в комнате перед окном. Я увидел их неожиданно. Одна из них уселась на крышу гаража, другая – на железную решётку окна, перед которым я стоял и, видя меня, начала клювом клевать в стекло, будто с немым укором и материнской болью выговаривала мне свою родительскую обиду за погибших птенцов. После опустилась на мраморную плитку, которой была уложена вся ограда, с важным достоинством для этой изящной птахи грациозно прошлась, точно по тому месту, где стоял гроб с сыном при отпевании, что-то небрежно чирикнула на прощание, а затем обе ласточки навсегда улетели от несчастного дома, где случилось так много горя.

К чему это я о таких вроде бы пустяках пишу, проживший трудную жизнь и повидавший всякого на своем веку? А вот к чему. Нам, деревенской ребятне, взрослые с самого малого детства внушали, что ласточка – божья птаха и кто разорит её гнездо или погубит птенцов, у того в доме обязательно будет покойник или какое-то другое горе. Вполне может быть, этим страхом шаловливой ребятне взрослые внушали уважение к этой красивой птахе и придумали тяжёлую расплату за нанесенную ей обиду. Но, что бы ни говорили сегодня об этой мистической заповеди, во мне она укоренилась на всю жизнь, а вот соблюсти её мне не удалось, не смотря на преклонные годы и, казалось бы, здравый рассудок.

Дня через два, тоже невольно, я совершил ещё более дурной поступок, объяснить который не могу и сегодня. Ни с того ни с сего соскочил с постели, будто меня дьявольская сила подняла, не раздумывая, взял топор и срубил в палисаднике молодую рябину, только что набравшую цвет, готовый распуститься. Жена, узнав об этом, пришла в такой истерический плач, что я речи лишился. Так был потрясён её слёзной реакцией на мою своевольную выходку, вроде бы пустяшную на первый взгляд. Сквозь её рыдания и бессвязную речь я разобрал, что эту рябинку они посадили вместе с Колей, уже два года ухаживали за ней, и только в нынешний год она прижилась и начала набирать цвет, и сын радовался этому, глядя на ожившую рябину. Дело ещё в том, что по каким-то религиозным или другим предсказаниям это красивое дерево является деревом жизни сына, оно, якобы, питает его жизненной энергией. От всего услышанного я был подавлен и расстроен. Ведь никогда я не вмешивался в огородные дела, что и как там растёт. Моим делом было вскопать огород, помочь что-то посадить, убрать мусор и поливать, а тут какая-то неведомая сила подняла меня с постели и принудила срубить заповедную для сына и жены рябину. Моё настроение от этого необдуманного поступка было ужасным, но через день как назло я совершил в таком же необъяснимом состоянии ещё более жуткий поступок, при воспоминании о котором замирает сердце и с болью стонет моя грешная душа.

Случилось это непростительное для меня как отца труднообъяснимое событие, в субботу, 14 июля, за полтора дня до гибели сына. Был поздний вечер, закончив какие-то дела в своём огородишке, я вошёл в дом и увидел сидящего за кухонным столом сына в рабочей и грязной одежде, с грязным лицом и руками, всего потного, и его безмерно усталые глаза. Мой сынок, работая на своей даче, выкладывался из последних сил и как всегда полностью использовал весь световой день, не оставляя себе и часа для домашнего отдыха. На моё приветствие ответил еле заметным кивком и усталой улыбкой. На ответное приветственное слово, видимо, не хватило сил. Я был огорчен его внешним видом и тем, что он по-прежнему занимается на даче самым тяжёлым физическим трудом, обманывая нас, что якобы эту непосильную для него работу делают нанятые работники. Грустно и тяжело стало у меня на душе от всего этого. Я прошёл в гостиную, оставив дверь открытой в столовую, и устало опустился в кресло. По-прежнему меня донимали острые боли в коленных суставах, и я чувствовал себя довольно скверно. Слышал, как сын усталым голосом попросил маму истопить ему баньку, а она попросила это сделать меня, и я, даже не подумав, машинально отказался, чего раньше никогда не допускал, поскольку топить свою баню никому не доверял. Сынок сам истопил баню и попросил меня сходить с ним попариться, и я снова отказался, хотя раньше посчитал бы это за радость и счастье. Я пошёл в свою спальню и прилёг на кровать. Сынок, придя из бани, вежливо пригласил меня распить с ним бутылочку пива, и я снова отказался, сославшись на плохое самочувствие. За каких-то полтора часа этого субботнего вечера я три раза отказал своему любимому сыну в его просьбах оказать ему маленькую услугу, чего раньше просто не могло быть. Это уже было за рамками здравого смысла… Судя по дальнейшим событиям, это не я ему отказывал, а ктото неведомый руководил моими мыслями и действиями, а я только фиксировал в памяти всё, что происходило в этот злополучный вечер. Сын так устал за весь тот день и грустный для него вечер, что уже не было сил вести машину, чтобы уехать домой, и он остался ночевать у нас и без обычных в таких случаях семейных разговоров в одиночестве улёгся спать. Это, как оказалось потом, была последняя ночь, которую он провёл в родительском доме.

На следующее утро он проснулся рано, быстро оделся и хотел уже выйти из дома, но я пригласил его зайти ко мне в комнату. Он даже не переступил порога, а, открыв дверь и заглянув в неё, тяжело спросил: «Что, папа?» Я хотел извиниться за вчерашнее, но, когда увидел его измождённое усталостью лицо, синие губы, которые привычно не улыбались, у меня перехватило горло, и я с трудом, выдавил из себя: «Коленька? Я подготовлю сегодня к вечеру настоящую баньку и созвонюсь с тобой. Ладно?»

– «Хорошо, папа», – согласно и торопливо ответил он, быстро повернулся, вышел из дома и уехал к своей семье, с которой провёл целый день на берегу какого-то озерка. Я так и не извинился тогда перед сыном за свою невежливость, о чём горько сожалею и молю Бога и сына, чтобы простили. Да услышат ли? Простят ли? Не знаю. Наверное, мне было бы легче пережить загадочную гибель сына, если бы не было той злополучной субботы и всего, что произошло поздним вечером. Вспоминать об этом невыносимо тяжело и больно, а не вспоминать не могу. Такое не забывается.

Был ещё один невероятный случай у нас с ним, который, видимо, и повлёк наступление того трагического исхода. Случилось это недели за две до его гибели. Как-то он в середине дня приехал к нам, зашёл в гараж и начал там заниматься сварочными работами, даже не попросив меня помочь. Как специалист я-то лучше бы справился с такой работой. Но он, как всегда, щадил меня, видя моё болезненное состояние, и не обременял подобными просьбами. Тут я из любопытства и заглянул в гараж и увидел, что сын «Болгаркой» разрезает трубу и всё у него уже приготовлено к сварочной работе. На полу у его ног лежал тот злополучный штепсель под напряжением, поскольку от него шёл провод в электросеть. Я в довольно резкой и категоричной форме потребовал немедленно прекратить работу – это было опасно для жизни. Оголённый штепсель нужно было срочно заизолировать и только потом продолжать работу. Но мой добрый сынок, впервые в жизни так рявкнул на меня с покрасневшим от ярости лицом, что я остолбенел от неожиданности. «Ты сам не можешь и не хочешь работать по дому, так хоть мне не мешай. Иди отсюда! Отдыхай лучше на диване!» От охватившего меня возбуждения и унижения я с обидным раздражением выкрикнул ему в ответ: «Да хоть бы тебя один разок хорошенько дёрнуло, тогда поймёшь, как важно соблюдать технику безопасности. Знал бы ты, как нас, бывших фэзэушников, в то далёкое время за подобные нарушения в разнорабочие переводили на три месяца мусор из цеха выносить и подметать», – и в спешке выскочил из гаража, зашёл в дом, где долго не мог успокоиться. И как ни горько это признать, пророчески накаркал в своём гневе сыну беду, сам того не желая. Через некоторое время зашёл сын, улыбающийся, довольный, что успешно закончил работу и, наскоро пообедав, уехал на дачу. Передо мной не извинился и даже не вспомнил о случившемся между нами грубом разговоре. Я в свою очередь тоже не стал напоминать ему об этом, чтобы не обострять отношений. А жаль.

Последнюю ночь в своей короткой жизни он провёл дома, но за неделю до этого неожиданно завёл трудный разговор со своим семилетним сынишкой о загробной жизни и других вопросах, связанных с этой религиозной догмой. С какой целью и почему он завёл этот необычный разговор со своим сынком, ничего ещё не смыслящем в этом, мы уже никогда не узнаем. На другое утро, в понедельник, перед обедом я с ним созвонился, и он по пути на дачу заехал ко мне. Что происходило дальше, я написал выше. С содроганием вспоминая те невероятно трудные дни и месяцы перед кончиной сына и после долгих и мучительных раздумий, я пришёл к невероятному на первый взгляд выводу, что над нашей семьёй всё то время витало чёрное покрывало смерти, предсказывавшее такой исход. Это оно уложило нас с женой на кровати, на неподвижное лежание месяцами, это оно нас разделило с сыном на завтрашнего покойника и нас, живых. Это оно неумолимо властвовало над нами в ту роковую субботу и понедельник, гнало сына из дома и тянуло его в свои холодные смертные объятия. Да так гнало, что он, бедный, с нами даже не успел попрощаться. Всё сбылось, как предвиделось и предсказывалось теми мистическими случаями, что косвенно чередой напоминали нам о подползавшей беде, которая и настигла нас в конце концов.

Только потерпите, дорогой читатель, ещё немножко и не вертите пальцем у виска. Это успеете. Давайте лучше вместе вспомним, что знаем об этом с детства из книжек знаменитых писателей и поэтов, которым мы верили. Давайте вспомним подобные случаи из нашей с вами жизни. Они ближе и ещё достоверней.

Наверное, многие читали главу из «Героя нашего времени» М. Ю. Лермонтова, «Фаталист» и помнят утверждение автора, что на лице человека накануне его гибели, выступает лик смерти, и его нетрудно угадать. Пусть я недостоверно привёл слова автора, но по существу близко к тексту. Теперь опишу один подобный случай, свидетелем которого мне пришлось быть лет тридцать назад, когда я работал старшим юрисконсультом в НГДУ «Мамонтовнефть», что находится в Пыть-Яхе Тюменской области. В большом зале красного уголка идёт собрание работников аппарата, и собралось около семидесяти человек. Мне поручено начальником управления разъяснить собравшимся некоторые законы, принятые на очередном съезде народных депутатов. И я с трибуны стараюсь рассказать присутствующим работникам об этом более доходчиво. В первом ряду, как обычно, сидит руководство, и среди них главный инженер управления Николай Самардаков, на которого я всё чаще и чаще обращаю пристальное внимание и ничего не могу понять. Его лицо и шея полыхают розовым цветом, а не красным. Прошу это учесть. А глаза сверкают необычным играющим блеском, в них, кажется, яростно полыхает пламя, охватывая сжигающим огнём живую человеческую душу, и та в тревожном смятении мечется в поисках спасения и не может его найти. Не зря же говорят, что глаза – это зеркало души. Хотя внешне он спокоен и как всегда держится с достоинством. Вначале мне подумалось, что он выпил перед собранием, но вспомнил, что в этом отношении он был безупречен. Потом мелькнула догадка, что мои разъяснения ему непонятны, и спросил его об этом. Он торопливо ответил, что всё прекрасно понимает и мне можно продолжать в том же духе. Вскоре собрание благополучно закончилось, и все разошлись по своим кабинетам. Мы с сыном Николаем тоже зашли в свой кабинет. Убрали со стола рабочие документы и хотели уже одеваться, чтобы пойти домой, как неожиданно шумно вошёл главный энергетик управления Андрей Паклин, пожилой полноватый мужчина с одутловатым бледным лицом, уже одетый, чтобы отправиться домой. Он был очень редким посетителем моего кабинета, и мы удивились его приходу в столь поздний час. Мне подумалось, что задаст какой-нибудь заковыристый вопрос на засыпку на юридическую тему, но, остановившись посредине кабинета и не обращая внимания на приглашение сесть, он снял шапку и в сильном волнении начал говорить. Говорил он, часто вздыхая, говорил надсадно, с тяжёлой грустью и горечью, будто хотел, чтобы мы непременно передали кому-то неизвестному, какая для него настала невыносимо-тяжёлая жизнь. Никто его не понимает и не сочувствует, как ему тяжело приходится работать в эту снежную и суровую зиму и сколько ещё бардака кругом, а чтобы справиться, у него не хватает ни времени, ни сил. И чем дальше он говорил с нарастающим стоном измаянной жизнью души, тем его бледное лицо всё гуще покрывалось розовым цветом, что меня очень удивило и напомнило лицо Самардакова на только что закончившемся собрании. Потом, безнадёжно махнув в пространство рукой, он, не прощаясь, вышел из кабинета. Мы с сыном с удивлением посмотрели друг на друга и пошли домой, где я за ужином и рассказал семье о двух этих случаях. Однако домашние довольно равнодушно отнеслись к моим новостям и никак на это не отреагировали. На другой день в начале рабочего дня мне позвонил начальник управления и через силу, глухим взволнованным голосом сообщил, что сегодня по пути на работу из Нефтеюганска в Пыть-Ях в автокатастрофе погибли Самардаков, Паклин и шофёр легковой машины, на которой они ехали. Фамилию шофёра забыл. В небольшом городке Пыть-Яхе одна из улиц названа именем Николая Самардакова. Вот такой удивительный и трагически закончившийся случай я наблюдал в своей жизни и хорошо его помню до сих пор. Поразмыслить над этим случаем и другими, описанными в книге, предлагаю самому читателю, если есть желание, а приводить дальше подобные примеры на эту тему нет смысла.

Не могу не признаться, что за месяц до гибели сына, может чуть больше, мы с супругой так остервенело ссорились, как никогда в жизни. Причём, зачинателем этих ссор всегда была моя супруга, не в обиду будет ей сказано. Она будто исподволь интуитивно предчувствовала чутким сердцем женщины, матери троих детей, нависшую над сыном беду. И в охватившем её смятении душа её исходила в немом беспомощном крике: «Отец? Ну, делай же хоть что-нибудь для спасения сына от неминуемой гибели! Беги, ползи на корячках, ну хоть что-то же делай наконец!» Однако, ни ей, ни мне, даже в голову тогда не приходило, что с нашим сынком может случиться что-то страшное. И наши сердца тогда не ведали о близившейся беде и предстоящем ужасе от неизбывного горя. Это скорее рок, а может – результат старческой немощи. Да какая теперь разница! Сына-то нет, и никогда не будет.

Закончив с мистикой, перехожу к описанию короткого жизненного пути моего сына, начиная с его счастливого детства и до дня гибели. Скучать читателю при этом не придётся, поскольку речь пойдёт не только о нём, а о том времени, когда он рос и воспитывался, и о тех людях, с которыми ему приходилось в силу разных обстоятельств встречаться. Да и самому как отцу любопытно сейчас пристально вглядеться, спустя годы, каким он был человеком в разные периоды своей жизни и как выковывался его стойкий и мужественный характер неутомимого труженика, любящего сына и отца.

Признаюсь, это был самый счастливый день в нашей только что начавшейся, супружеской жизни, у нас появился белокурый первенец с голубыми глазёнками, которого мы назвали Коленькой – в честь погибшего на войне моего отца. Это счастливое и памятное событие для нас произошло 21 ноября 1961 года в Красноярском крае, Заозёрная-13, в одном секретном городке, где начиналось строительство очень секретного в то время объекта. Был, по сибирским меркам, относительно тёплый, безветренный вечер. Падал мягкий пушистый снежок. Я стоял перед окнами родильного отделения и с затаённым восторгом ждал, когда же наконец и кем разродится моя жёнушка, мальчиком, или девочкой. И хотя большой разницы я не усматривал в этом богоугодном явлении, всё же больше хотелось мальчика. К моей неописуемой радости, так и получилось. Но в то басурманское время дней, названных по именам святых угодников, кипучая на крутые дела власть на дух не признавала, а мы с супругой ни сном, ни духом не ведали, что наш первенец родился в Михайлов день и следовало бы его назвать Михаилом, как раньше водилось. Так наш сынок Коленька и стал носить до самой смерти имя дедушки, сгинувшего на войне. Греха в этом никакого не вижу, а по сему ни разу не каялся. Но всё же, всё же! Конечно, как и всех новорождённых детей, нашего сынишку одолевали разные хвори, да, к тому же, у нас с супругой не было никакого практического опыта в уходе за ребёнком, и нам крепко пришлось помучиться, пока всему научились. Через полтора года родился второй сынок, которого назвали Андрюшей. Был он немножко рыженький, с открытыми голубыми глазёнками, ласковый и очень подвижный. Коле к тому времени исполнилось полтора годика, и он, ещё не осознавая своих поступков, взял на себя полное шефство над родившимся братиком, заботливо качал коляску и звал нас на помощь, когда Андрюшенька начинал плакать. Мы просто поражались его недетской заботе и усердию в исполнении своих обязанностей как старшего по отношению к младшему. Так зарождалась их братская дружба и забота друг о друге, испытанная годами нелёгкой жизни.

Надо признать, что Коля с ранних лет не был надоедливым и капризным ребёнком, чему мы очень радовались. У него рано проявилась необычайная детская фантазия. Он целыми днями лепил из пластилина неисчислимое множество солдат, различную военную технику, нашу и вражескую; и яростные сражения шли каждый день. Откуда в голове у двухлетнего мальчонки появилось столь отчётливое сознание и понимание давно отгремевшей войны, у меня до сих пор в голове не укладывается. С возрастом интересы сына менялись. Он всецело посвятил себя музыке, которой отдавал всё своё свободное время, и во многом преуспел. Она его покорила, околдовала его юную душу на всю жизнь. Учился он в музыкальной школе, а потом и в училище, только на отлично. Цельным и упорным он был человеком, и душевным. Конечно, были и мелкие ребячьи ссоры между братишками, замечались и разногласия по различным бытовым вопросам, но всё это воспринималось в нашей семье несерьёзно и, скорее, было нашим родительским упущением. Впоследствии сама жизнь вымела из их добрых сердец весь мусор, скопившийся в молодые годы, и они остались верными и преданными братьями.

Конечно, в те горькие дни для всех нас Андрей сделал всё возможное, чтобы его брат был достойно похоронен, и всю возможную заботу о его детях полностью взял на себя, и тянет этот нелёгкий воз с большим достоинством и всей ответственностью за их дальнейшую судьбу. А после Андрюши через десяток лет родилась дочка, которую назвали Валей, и большую часть заботы о ней, без всякой обязаловки с нашей родительской стороны, взяли на себя два её повзрослевших брата и мы, родители, только радовались и гордились своими сыновьями в те неимоверно трудные для нас с женой годы. Это была для нас существенная, прежде всего моральная, поддержка с их стороны, без которой сохранить выдержку и моральную стойкость нам с женой было бы очень и очень сложно, порой невозможно в той непростой для нас ситуации. Однако впоследствии обязанности по дому между ними распределились по свойству их характеров. Коля стал главным добытчиком продуктов питания всей семье.

Часами простаивал в длинных очередях в различных магазинах, где что-либо продавалось из продуктов, и с нескрываемой гордостью приносил всё это домой. С той памятной поры Коля стал для мамы самым верным и надёжным помощником во всех её домашних делах, и вспоминает она об этом с горькими слезами навсегда потерянной радости. У Андрюши была тоже нелёгкая обязанность ежедневно одевать и уводить в садик свою сестрёнку Валю и забирать обратно. Она обычно капризничала утром, но к нашему удивлению, он умел ласково, а то и строго уговаривать, и всё обходилось без слёз и капризов с её стороны.

Конечно, было бы упущением с моей стороны не упомянуть о том политическом и психологическом климате, в котором мы тогда начинали свою семейную жизнь, да ещё в секретном городке. Хотя и давно всё это было, но хорошо помню кипучую, неукротимую деятельность верного ленинца тогдашнего генсека Никиты Хрущёва, изображениями которого пестрели все газеты, журналы, и на телеэкране в ту весёлую пору светился его образ несмываемо. Надо прямо сказать, весёлое и потешное было время. Помню, вся центральная площадь прирастающего с каждым месяцем новыми домами этого городка была нарядно уставлена туго связанными снопами спелой пшеницы и кукурузы и ещё какими-то растениями, названия которых уже не помню. Круглосуточно гремело, надрываясь, радио, все газеты были забиты истошными призывами догнать и перегнать по мясу, молоку и шерсти и, конечно, по зерну, а особенно по кукурузе, всегда почему-то сытую Америку. Перечислялись те продукты, от которых человек может быть сытым и довольным жизнью. Вроде раньше об этом мы, лопоухие, и не догадывались, будто одним воздухом развитого социализма питались да кореньями от растущих деревьев. Да, ведь это были только цветочки деятельности неутомимого ленинца. Но когда он попытался вварить скороспелую мыслишку в сознание своему народу, осоловевшему от его бурной деятельности, – что через двадцать лет у нас будет построен долгожданный коммунизм и вековая мечта человечества сбудется, тут-то и началась самая потешная жизнь: вся держава содрогалась от хохота. Да и весь просвещённый мир замер в изумлении и недоумении, поскольку никаких оснований для подобных заявлений не было и не могло быть в принципе.

Дело в том, что народ нюхом учуял, что наступило самое потешное время, и разразился такой массой анекдотов про генсека и его окружение, что просто жуть охватывала от ощущения массовости безверья, отчуждения и презрения к власти. К сожалению, этот анекдотичный фольклор того приснопамятного времени ещё до конца не изучен, а жаль, надо бы к этому феномену вернуться. Но смех-то смехом, говорят, он жизнь продлевает, да вот беда – известная «контора» не дремала богатырским сном могучего Илюши Муромца, а прилежно вкалывала во всю свою убойную силушку и добилась немыслимых результатов в борьбе с этим развеселым хороводом любителей умористых политических анекдотов. Говорят, что всякие предположения в серьёзном деле неуместны, нужны факты. Да ведь они на дороге не валяются. Их нужно добывать, и порою с большим трудом, а то и с риском для жизни настырного правдолюбца. Ведь с той партийно-горлопанской эпохи и появились «психушки», и политические заключённые, осужденные за диссидентство по уголовным статьям. Однако осмелюсь предположить, что в том хохотальном и анекдотичном хороводе мало кому известные парни-скромняги, скорее всего, меня и застукали и навечно внесли в свои нетленные поминальные списки, откуда, видимо, вычеркивают безо всякой скорби только в связи со смертью. Вполне возможно, что я и по другим причинам мог попасть в те списки. Однако по мановению затаившегося режиссёра эти весёлые и смешные анекдоты у их рассказчиков зачастую волшебным образом превращались в уголовные деяния, надуманно-опасные для самого передового государства. Тогда и тебе, и твоей семье чистое небо твоей Родины покажется с овчинку, что и произошло со мной и моею семьёй, хотя семья была тут совершенно не при чём. Да кто и когда у нас с этим считался, если выявленную вражину обязаны были со света извести? Так в былые времена и детей пускали в расход, а времена эти, как известно, уходят и приходят у нас, ни у кого не спрашиваясь. После оправдываются – время, знаете ли, было такое, будто не они сами это кровавое время своими руками создавали и превращали жизнь в сплошной вселенский кошмар. Слишком высокую цену пришлось заплатить мне и моей семье за пристальное внимание правоохранителей. Да и кончились ли они для нас? Неизвестно. Ведь из моей семьи совсем недавно похоронен только один. Мой старший сынок. Осталось ещё двое детей, и мне как отцу есть все основания беспокоиться за их дальнейшую судьбу.

Жизнь в этом секретном городке была комфортной во всех отношениях. О преступности слухов не водилось. С продуктами питания и другими необходимыми для жизни товарами проблем не было. И это было непривычно для нас, монтажников, приехавших сюда из разных городов страны, где эти проблемы с каждым месяцем становились всё более злободневными. Засекреченность этого объекта нам ничем не досаждала, поскольку каждый тогда понимал, что чем меньше будешь болтать, тем спокойней будешь жить, и заметных происшествий на этой почве не было. Страх наказания дисциплинировал приезжих жителей этого городка. Инженерно-техническим работникам нашей монтажной организации доплачивали к зарплате за работу в секретной зоне, хотя к секретам этого объекта их и близко не подпускали. Оснований не было.

Но вот случилась непонятная странность с сохранением секретности, за разглашение которой с виновника строго спрашивали. Как-то прошёл слух, что по радио «Голос Америки» директора нашего сверхсекретного строящегося завода американцы поздравили с пуском завода и выпуском готовой продукции. Это нас ошеломило. Позже узнали, что все подобные секреты выдал американцам предатель Пеньковский, хотя вполне возможно, что всё было по-другому. Но интересоваться, как американцы узнали об этом секретном заводе и даже фамилию директора, желающих не было среди моих знакомых, да и среди незнакомых. Опасно было тогда лишнее болтать вообще, и это в частности. По окончании пуска всех турбин и котлов на электростанции нас, монтажников, откомандировали на другие аналогичные стройки в разные города нашего отечества. Меня по моей просьбе откомандировали в Омск на строительство ТЭЦ-4 и вскоре дали квартиру, куда, не мешкая, я перевёз свою семью. Работал я дипломированным электросварщиком, неплохо по тем временам зарабатывал, и особых материальных затруднений семья не испытывала. Мои сынки пошли в школу, и забот в семье заметно прибавилось.

Вспоминаю Колю в те годы. Видится он мне загорелым, с взлохмаченными белёсыми волосами, с молотком в одной руке и гвоздями в другой. А за ним тянется ватага ребятишек, кто с доской, кто с палкой в руке. И из этого хлама под Колиным руководством они, копая землю на пустыре рядом с домом, строили землянки, балаганы и, конечно, играли в войнушку, как они называли тогда эти игры. Домой он приходил усталым, голодным, но радостным. В ребячьих играх он всегда был главным командиром.

Да вот беда, после окончания третьего курса юридического института, недолго думая, решил я перейти на работу по юридической специальности, и мой выбор оказался явно неудачным – с далеко идущими неприятными последствиями, как для меня, так и для всей семьи. Это была с моей стороны самая непростительная ошибка в жизни, поскольку моя работа ничего общего с юридической специальностью в прямом её значении не имела. Я устроился в исправительную трудовую структуру МВД, а точнее – в колонию общего режима, где вначале работал начальником отряда, а затем – старшим инспектором оперативной части. Проработав в этой системе три года, я с огорчением убедился, что не туда попал, и по своим морально-психологическим качествам совершенно не пригоден для успешной работы в подобных учреждениях. Я хорошо понимал, что не стоит мне морочить голову себе и руководству и написал рапорт об увольнении. Уволили меня только через пять месяцев и предупредили, что по юридической специальности работать мне не дадут, за мной будет установлен негласный надзор, поскольку якобы они научили меня секретной работе. Однако никто меня секретам этой работы не учил, и своих учителей я не помню. Их не было. Учился же я самостоятельно, читая книги политических заключённых, которых выпустили по амнистии в 1956 году. В то время появилось много мемуаров о годах, проведённых людьми в сталинских лагерях. Вот из этих-то книг я и набирался опыта лагерной жизни, которая мало в чём изменилась с того страшного времени. По своей непростительной наивности и в непреодолимом желании быстрее уволиться я тогда не придал особого значения этим угрожающим моей свободе словам, о чём впоследствии очень сожалел и заплатил высокую цену. Кроме того, за три года службы я получил семь поощрений, которые записаны в мою трудовую книжку, и не имел ни одного взыскания. И вдруг какой-то надзор, слежка, да ещё пожизненная. Вздор какой-то, решил я, и больше об этом не задумывался, пока этот вздор не начал портить мне и семье жизнь. В связи с этим не могу не рассказать об одном любопытном случае, связанным с моим увольнением из этой мрачной организации.

В конце пятого месяца с момента подачи рапорта об увольнении меня вызвал на собеседование главный начальник всех тюрем и лагерей области. За массивным столом в большом начальственном кресле величественно и недвижимо сидел, словно замороженный вечным холодом музейный экспонат мамонта, пожилой и седоватый полковник. Беседа была очень трудной с морально-психологической точки зрения, и я вышел от грозного начальника с тяжёлым чувством неудовлетворённости и досады. В конце нашего разговора он спросил меня, кем я собираюсь работать после увольнения. Я бодро ответил, что буду работать по прежней специальности, электросварщиком. «И сколько вы будете зарабатывать?» Я ответил, что рублей пятьсот-шестьсот. Это сумма равнялась его зарплате. Он с нескрываемым удивлением, не мигая, уставился на меня. У него вскинулись вверх густые и седые брови, он своей могучей фигурой, в растерянности, откинулся на массивную спинку своего кресла и с ещё большим удивлением и недоверием спросил: «А зачем тебе столько денег? Что ты будешь с ними делать?» Вопрос был ниже пояса по своей наглости и тупости. Теперь уже я с нескрываемым изумлением уставился на него, в растерянности соображая, как бы мне более доходчиво объяснить начальственной голове, дожившей до седых волос, зачем мне такие деньги нужны, но не успел. Его душевное обнищание было столь заметным, вызывающим, что нисколько не стесняло его властолюбивую натуру. Он бравировал этим, не замечая своего убогого невежества. Тут он мне строго и назидательно, как приговор, и объявил, что за мной будет установлена слежка до конца жизни и что по юридической специальности они мне работать не позволят. Да вот беда, этот глупейший разговор имел для него чуть позже самые дурацкие последствия.

О себе пока помолчу. Через несколько лет, отправляясь в очередной отпуск, я заехал к сыну в Омск и случайно встретил на улице своего знакомого по прежней работе в колонии. Тот мне почти шёпотом по большому секрету и рассказал, что самый большой лагерный начальник украл 32 тысячи рублей, выделенных государством на зэковское хлёбово на весь год, и сейчас находится под следствием, но лежит в больнице с сердечным приступом. Я спросил: «Где эта больница?» «А зачем тебе знать?» – насторожившись, подозрительно спросил мой знакомый. «Да хочу задать ему напоследок всего один дебильный вопрос – зачем ему столько денег и что он собирался с ними делать? Согласись, что эта сумма по нашим нищенским временам – астрономическая». «А ничего у тебя не выйдет со встречей и этими твоими дурацкими вопросами к такому начальнику. Он лежит в номенклатурной больнице, и туда в связи с этим делом не всех пускают». Мой приятель не знал о нашем разговоре с этим человеком по поводу моей зарплаты. Больше я никогда дальнейшей судьбой вороватого начальника не интересовался. Был уверен, что тот отделается партийным выговором и, может быть, занесением в учётную карточку. Действуя по своим уголовно-партийным понятиям, партийная номенклатура областного масштаба и выше своих собратьев, замеченных в таких невинных и благородных заботах о благополучии своей семьи, в ту благословенную для них пору не выдавала и не предавала. Здесь царила и властвовала нерушимая корпоративная солидарность, основанная на партийном принципе: «Номенклатура всей страны! Объединяйся!» И они объединились в борьбе за правое дело, но уже без бывших верных союзников – без рабочих, крестьян и этой, как её? Ну, той самой… Да как же её? В Мавзолей, твою мать! Ну, которую Основоположник публично и презрительно называл, на букву Г… Да! Да! Это она и есть, наша интеллигенция. Всегда неприлично крикливая и неугомонная, которая, будто всё знает и понимает, но что-то полезное для улучшения жизни людей сделать не может. Говорят, опыта и умения не хватает. Так не беритесь, раз не хватает. Надо чтобы каждый своим делом занимался и своей головой отвечал за сделанную работу. Кажется, договорились. Теперь, вроде бы, в обнимку с ней будут рулить державой и, кажись, без левых и правых уклонов. Вот так-то. Прямиком, значит, надо в жизни к намеченной цели двигаться, а кто будет мешать, того одним махом сметать со своего пути, как все державы делают, и при этом никого не стыдятся и не боятся. Это не моя придумка. Так сейчас думают и говорят многие соотечественники. Да, наверняка и другие мнения есть на этот счёт. Так что прислушиваться не вредно к разным мнениям, кому это следует по должности делать

Надо признаться, что за эти три бездарно потерянных года моя семья совсем обнищала, поскольку зарплата и у меня, и у жены была смехотворно маленькой, чтобы выжить семьёй из четырёх человек. Тут мы и решили податься на Тюменский север, вернее в Нефтеюганск, к родственникам жены, проживавшим там уже длительное время и имевшим двухкомнатную квартиру, где я и поселился. Вначале, с месяц, поработал электросварщиком, затем начальником отдела кадров и в конце старшим юрисконсультом. Работал короткое время и мастером, старшим инженером и прорабом. Нужда и обстоятельства обязывали. Сыновья мои учились в школе вполне успешно, хотя, к нашему сожалению, особыми знаниями не блистали. Скорее были середнячками. Однако у Андрея способностей к хорошей учёбе оказалось больше, а у Коли незавидно складывались дела с математикой, которую он еле-еле вытягивал на тройки, и это была его беда, а не вина. Ну не было у сына способностей к этой мудрёной дисциплине, как и у меня, и ничего решительно с этой бедой поделать было нельзя. Зато блестящие способности у него рано проявились в музыке, и в этом ему в музыкальной школе не с кем было соперничать. Сравнительно рано научился он игре на баяне, пианино и кларнете, а когда я купил ему саксофон «тенор», то и им он овладел почти сразу и уже сносно играл в школьном джазовом оркестре и даже писал аранжировки для этого оркестра.

Казалось, жизнь налаживается. Сыновья с завидным успехом начали довольно часто выступать перед зрителями на различных торжественных мероприятиях, как в школе, так и перед взрослыми в доме культуры. У Андрея неожиданно проявились вокальные способности, и он начал исполнять модные в то время песни под сопровождение своего оркестра, которым руководил Коля, а он хорошо играл при этом на бас-гитаре. К тому же, их в полном составе начали приглашать на свадьбы состоятельные семьи. Ребята изо всех сил старались добиться успеха, и это им удавалось. Причём их труд довольно щедро оплачивали. Мы не возражали, поскольку свои деньги они зарабатывали честным трудом и отдавали родителям – наш семейный бюджет ощутимо пополнялся.

Да вот беда, откуда-то появилась мода на джинсы, и мои парни изводили меня своими просьбами и мольбами достать эти злополучные джинсы, причём фирменные. И эта сверхзадача для меня была почти неисполнимой ввиду всеобщего неискоренимого дефицита, как на добротные и модные вещи, так и на продукты питания, да и вообще на всё, что требовалось человеку. Я хоть и понимал своих сыновей, как это важно выступать с концертами перед своими сверстниками в фирменных джинсах, но не понимал прелести этой одежды. Сыновья меня совершенно не понимали и даже возмущались моей немыслимой отсталостью от неумолимого требования времени носить фирменные джинсы как наиболее модную и престижную одежду. Убеждать их в обратном было пустой тратой времени и нервов, и я сдался. Не буду описывать, каким способом я ухитрялся каждый раз доставать пару джинсов той или иной фирмы, чтобы мои парни чувствовали себя перед зрителями вполне комфортно. Это доставляло мне моральные страдания. Стыдно было так глупо унижаться из-за этих ничтожных тряпок с заграничными наклейками, да что не сделаешь для любимых своих чад. Думаю, многие читатели с этой наитруднейшей проблемой того благополучно канувшего в лету времени хорошо знакомы, и мне нет надобности подробно описывать, где и как люди доставали джинсы.

Десятый класс Коля благополучно окончил с удовлетворительными оценками, и куда ему поступать, вопроса не было. Он давно был решён. Вместе с мамой и младшей сестрёнкой они поехали в Омск, остановились в своей квартире, которая была забронирована. Сын без каких-либо помех поступил в музыкальное училище и с блеском через четыре года его окончил по классу духовых инструментов по специальности саксофонист. Однако в красном дипломе записали, что он по специальности артист, над чем сын от души потешался и веселил всех: в нашей семье наконец завёлся дипломированный артист, и мы вправе им гордиться. Но он никогда и никому не говорил, что он по специальности артист. Стеснялся. Он умел и любил от души пошутить, посмеяться и до упаду посмешить своих слушателей. Светлой и чистой души был мой сынок, таким и остался в нашей благодарной памяти. В период учёбы в музыкальном училище он успел верой и правдой отслужить срочную службу в музыкальном взводе Омского высшего командного училища им. Карбышева, где играл на кларнете, и одновременно успешно закончить начатую учёбу в училище. Трудолюбивым был он человеком с раннего детства и праздной жизни не терпел.

Но была и грустная история с ним в первый год учёбы, когда мама с сестрёнкой уехали из Омска, и он остался в квартире один. И тут неожиданно он обнаружил, что домашнего одиночества без родителей не выносит и даже боится. Изнуряющая тоска по прежнему укладу жизни, особенно по родителям, с такой силой навалилась на его мальчишескую душу, что он решил вернуться домой. Теперь каждый вечер он собирал в сумку свои вещи и уезжал в аэропорт, чтобы купить билет и вернуться к родителям, в Нефтеюганск. И каждый раз в душевном смятении в нём яростно боролись два противоположных чувства: покупать билет или не покупать? Однако с тяжёлой надсадой всегда побеждало решение не покупать, и, страдая и мучаясь от принятого решения, он оставался в вокзале коротать долгие осенние ночи до утра в креслах для пассажиров. С наступлением утра спешил домой, бросал сумку с вещами и в спешке уезжал на занятия в училище, а вечером, вдрызг измотанный бессонницей, снова спешил в аэропорт. Так это испытание на мужество и стойкость продолжалось целый месяц, пока он с горьким разочарованием не убедился, что его безмятежное детство с папой и мамой навсегда закончилось, и пора привыкать к самостоятельной жизни вдали от родителей в этом большом городе, пока без знакомых и друзей. Сколько же надо было иметь ему тогда ребячьего мужества, зарождающейся ответственности, чтобы выстоять в этой психологически сложной для него ситуации и не вернуться обратно домой. С душевным трепетом и слёзной жалостью иногда вспоминаем этот потрясший нас до глубины души случай из его жизни и не можем без содрогания о нём думать, но думаем. Так он в одиночку мужал и набирался жизненного опыта. Вроде бы, с одной стороны, надо восхищаться его стойкостью, а с другой? Чего это ему стоило тогда, он никому никогда не рассказывал, а теперь и подавно не расскажет. Его мужественное сердце к сорока с половиной годам было основательно надорвано, хотя это от нас он старательно скрывал, чтобы не огорчать старых родителей. Как-то вскользь однажды пожаловался жене на возникающую иногда боль в сердце, но она его успокоила, что и у неё такое бывает и не надо об этом много думать. Нам же они ничего не сказали, даже намёком. А зря.

Андрюша после окончания десятого класса никуда поступать не захотел, здраво рассудив, что годик отработает на предприятии, затем отслужит действительную службу в армии, наберётся жизненного опыта, тогда и решит, куда ему следует поступать. Мы, родители, против такого варианта ничего не имели, отдав инициативу в его руки, чтобы в случае какой неудачи не укорял потом нас, что это мы ему навязали свою родительскую волю. Благополучно отработав год слесарем в автопредприятии, следующей весной был призван в армию. Перед призывом его в армию я упросил знакомого офицера из военкомата направить сына служить в одну из частей Уральского или Сибирского военных округов, чтобы нам, родителям, можно было его навещать и оказывать поддержку морально и по возможности материально. Поскольку в армии тогда в полном разгаре свирепствовала дичавшая с каждым годом дедовщина во всех своих мордобойных проявлениях, моя просьба была не лишней. Офицер пообещал моё пожелание учесть, но не получилось, и попал мой сынок в железнодорожные войска на север Хабаровского края. Через два года нелёгкой службы Андрей благополучно вернулся домой с заслуженной медалью, поступил на заочное отделение юридического факультета Омского университета и стал успешно учиться. Я уже давно был под колпаком у одной «конторы», как и обещал вороватый полковник, и меня надёжно держали на коротком удушающем поводке.

Но вот грохнула и неожиданная беда в нашей жизни в Нефтеюганске, какая в самом дурном сне не приснится. Мою жену зимним морозным днём вызвали по телефону в горком партии, хотя она была беспартийной, а зачем – не сказали. С тяжёлым сердцем и нехорошим предчувствием она всё же туда потащилась вместе с директором школы, стараясь по дороге угадать причину вызова, но так и не угадала. Пригласили их в один большой кабинет две партийные гюрзы; одна из них была третьим секретарём, другая руководителем идеологического отдела. В самом неуважительном тоне ей предъявили обвинение в злобной клевете на генсека Ю. Андропова, которые она якобы высказывала детишкам пятого класса, будучи у них классным руководителем. Жена была потрясена до ужаса, до умственного помешательства от всего, что услышала, и, как все женщины в подобных случаях, заплакала, а потом и зарыдала. Она понимала, что это был, в сущности, смертный приговор, после которого она не только не сможет работать в школе, но и на любом местном предприятии. Однако сквозь слёзы и рыдания потребовала, чтобы ей назвали хотя бы одного свидетеля её «клеветнических высказываний» и, если найдут, пусть судят, иначе она отсюда не уйдёт. Озадаченные таким неожиданным поворотом дела, партийные гюрзы о чём-то пошептались между собой и сказали ей, что эти данные они получили от работников местного КГБ и обязаны в отношении неё принять соответствующие меры. Но больше высказывался директор. Он со всей силой своего убеждения в её невиновности и явной на неё клевете защищал свою учительницу. И, наверное, своей убедительной и искренней речью поколебал уверенность опасно ощетинившихся партийных гюрз в правдивости полученных сведений. Скорее всего, они трусливо засомневались в принятии решения по этому сигналу из этой «конторы». Я узнал об этой гнусной провокации поздно вечером, когда пришел с работы. Помню серое лицо жены, ее испуганно застывшие от страха глаза, опухшие и заплаканные. На следующее утро я пошёл к работникам «конторы», чтобы выяснить всё до конца и хоть как-то защитить свою жену. Однако два несостоявшихся «Штирлица», добывающие разведданные в глубине России с большим риском для своей жизни, будто среди сплошного вражеского окружения, на мой вопрос, зачем они устроили эту дешёвую провокацию, с ухмылкой отвечали, что это не они распускают такие слухи, а кто-то другой, и что в горкоме разберутся и «всё будет в порядке с вашей женой». Ноу нас не было простого выхода из этой ситуации, и я потребовал от них, чтобы для выяснения истины состоялся суд, на котором жену либо осудили бы, либо оправдали. Ни «контора», ни горком на это не пошли, и всё спустили на «тормозах», как случайное недоразумение. Да, но это случайное недоразумение надо было как-то пережить, что далеко не каждому было под силу в то мрачное время. А во мне с той зловещей поры надолго застыл рвущий мою глотку вопль: «Кому всё это надо? И за что-о? Зач-е-ем?» Молчит вселенная. Видимо, это дьявольское зло, разросшееся у нас до немыслимых масштабов, не вмешалось в просторы вселенной. Оно отторгало её как инородное и губительно-смертельное явление, не свойственное самой природе, и никак не совместимое с человеческой жизнью на Земле.

Но не надо наивно думать, что случайное недоразумение так просто кончилось. Такого не могло быть, потому что такого никогда у нас не бывает, как писал один классик. Директора школы – как предательски нарушившего неписаный закон номенклатурного единства – вскоре уволили с работы. А несколько дней спустя, в вечернюю зимнюю пору, милицейские разбойники, встретив его на служебной машине на безлюдной улице, избили до полусмерти. В результате встречи с бандитами он получил тяжелейшее сотрясение мозга, после двух месяцев лечения в больнице стал инвалидом и работать в школе больше не мог. Таким образом, одним честным и порядочным человеком у нас стало меньше. Нет, нет, дорогой читатель, никого не привлекли к ответственности, об этом даже и речи не было. Это была норма их жизни и работы. Очень дорого стоит у нас быть порядочным и честным человеком, особенно когда соприкасаешься с представителями правоохранительной системы. Там такие люди давным-давно не в почёте. И всё-таки издевательски-подло и глумливо звучит: «Наша милиция обязана защищать законные права граждан». Недаром 76 % соотечественников полностью ей не доверяют. Но это же беда!

Спустя несколько лет мы с женой приехали в Нефтеюганск проведать родственников и побывать на могилке её матери. Потом она встретилась с коллегами из своей школы, где много лет проработала, пережила одно из самых сильных потрясений в своей жизни и еле осталась живой. Из их рассказа мы и узнали, что после нашего отъезда в Тюмень они узким кругом ветеранов-учителей вычислили доносчицу и спросили её, зачем она оклеветала безвинного человека. «Если бы не я, то кто-нибудь другой обязательно бы это сделал. Так надо было», – важно ответила она и гордо удалилась, ни на кого не глядя. Хорошо ни на кого не обращать внимания и безнаказанно клеветать, когда есть такая надёжная крыша. После один бывший партийный важняк рассказал мне, что жена с блеском выступила на окружном совещании по обмену опытом учителей-новаторов с трёхчасовым докладом, который имел у её коллег большой успех. Кто-то из организаторов этого совещания вроде ненароком сказал: «Вот достойная кандидатура на звание заслуженного учителя», – а дальше непроглядным туманом всё покрыто. Каким-то непостижимым образом об этом, видимо, пронюхали партийные барышни-гюрзы и попросили добрых молодцев устроить ей какую-нибудь неприятную историю, что и было мастерски исполнено. А вместо заслуженного учителя жене присвоили и выдали удостоверение учителя-методиста. Может быть, эта провокация была устроена по другой причине, но я изложил версию, которую слышал из достоверных источников, как сейчас принято говорить. Узнал бы тогда Андропов об этой мерзкой истории, устроенной над учительницей, матерью троих детей, его опричниками, головы поснимал бы с таких работников, чтобы другим неповадно было. Да ведь у нас никогда не докричишься до самого верха. Голос сорвёшь, или что-то другое тебе оторвут с корнем, чтобы без спросу не вякал. Вот так мы и жили в ту невыносимо трудную зиму, пока сыновья служили в армии, а мы в радостном нетерпении ждали их возвращения домой, втайне надеясь, что жизнь с их возвращением станет легче.

Однако житуха в ту пору в нашем благословенном отечестве становилась всё хуже и хуже, и надежд на её улучшение почти не оставалось. Да и откуда этим надеждам было взяться? Иссякли они, истощились запредельно. Ведь вся насквозь прогнившая система уже неуправляемо катилась к бездонной пропасти на паровозе-знаменосце, на всех парах круто набиравшем бешеную скорость, с весельчаком-гармонистом наверху. Да так бесшумно и ухнула во мрак этой пропасти, не издав даже прощального гудка. То время, о котором я пишу, было грозным предвестником, гудящим гулом предвещавшим начало всеобщей катастрофы огромного государства, принесшего неисчислимые страдания и горе его беспечным и простодушным гражданам.

После успешного окончания музыкального училища и отслужив положенный срок в армии, сын остался жить в Омской квартире и работал саксофонистом в нескольких джазовых оркестрах, но зарабатывал немного, и это его очень беспокоило. Тогда он, не посоветовавшись со мной, поехал поступать в Московское военное музыкальное училище, где выпускали после окончания учёбы руководителей-дирижёров военных оркестров для воинских частей и подразделений. Сдав все положенные экзамены с очень высокими оценками, не прошёл по конкурсу, хотя сдавшие вступительные экзамены с худшими результатами поступили. Он пришёл к печальному выводу, что музыкальные способности при приёме высоко не ценились приёмной комиссией, а того, что ценилось, у него в наличности не оказалось. После этой горькой неудачи поехал поступать в Свердловскую консерваторию, где прошёл только собеседование по профилирующему предмету, и его приняли без экзаменов. Этой же осенью я его навестил в Омске, и между нами состоялся серьёзный и продолжительный разговор о его будущем. Пришли к выводу, что для семейного человека постоянная работа музыкантом в вечерние и ночные часы, когда нужно уделять самое пристальное внимание семье, не годится. Остановились на том, что ему нужно за зиму основательно подготовиться и поступать на юридический факультет Омского госуниверситета. Он нанял репетитора, хорошо подготовился и, успешно сдав все вступительные экзамены, прошёл по конкурсу на дневное отделение. Закончив три курса, он перешёл, по моему совету, на заочное отделение. До поступления на учёбу в ВУЗ играл в различных джазовых коллективах, когда же начал учиться, организовал студенческий джазовый оркестр, который пользовался у студентов из различных учебных заведений большого города заслуженным успехом. В то благодатное для него времечко он был заметной и яркой личностью среди студентов и пользовался у них благосклонным уважением и почитанием. Его там долго вспоминали добрыми словами, а некоторые хорошо помнят его одарённую и добрую натуру до сей поры.

Но за несколько лет до этого, а именно 6–7 августа 1986 г., я возвращался на своей машине в Тюмень из Кургана, где навещал своих родственников. Выехал из Кургана, когда ещё не было шести часов утра, и, миновав на выезде из города деревню Чаусово, въехал в сосновый бор, тянувшийся по обеим сторонам дороги. Дорога в этот ранний час была пустынна, лишь впереди шла чёрная «Волга», утыканная антеннами. Я попытался ее догнать и перегнать, что обычно мне легко удавалось на моём новом «жигулёнке» шестой модели. В этот же раз догнать «Волгу» мне никак не удавалось, видимо, у неё был форсированный двигатель, возможно иностранный, и шла она на таком от меня расстоянии, что я никак не мог прочитать её задние номера. Это меня удивило и почему-то насторожило. Сзади ни одной машины тоже не было, хотя уже пошёл седьмой час утра. Неожиданно впереди показалась грузовая машина – как оказалось, старенький газик с деревянными бортами кузова, а в нём деревянная будка длиной в половину кузова, светло-зелёного цвета. Я почему-то облегчённо вздохнул, но неожиданно из светло-зелёной будки вылетел навстречу мне булыжник и с таким грохотом саданул по машине, будто кувалдой по кузову грохнули изо всей силушки, чтобы и мокрого места от него не осталось. Я резко затормозил и остановился. «Волга», всё уменьшаясь, чёрной точкой удалялась со скоростью кометы, пока совсем не скрылась из виду. Старенький газик тоже заметно прибавил в скорости, и разглядеть его номера мне не удалось. Хорошо помню, что подобный этому «газику» был и в той колонии, где мне злая судьба дала возможность немного поработать. И работал такой «газик» с зелёной будкой в кузове в хозчасти колонии, и называли эту машину «хозяйкой». Что-то уж совсем родственное было в облике этих машин. С большим волнением и трудом выбрался я из своей машины и оглядел место, куда ударил булыжник. В самом верху, напротив моей головы, по стеклу видны были три расходящиеся трещинки, а на уплотнителе стекла и лобовой части кузова имелись чуть приметные вмятинки. Булыжник валялся метрах в тридцати на обочине дороги, и на нём были видны красные вкрапления, оставшиеся от удара о кузов. Скорость я держал 110 км в час. Булыжник был весом около двух килограммов, и попади он на такой скорости в лобовое стекло на полсантиметра ниже, мне бы череп снесло и выбросило бы через заднее стекло – и не пришлось бы писать этих строк, да и сын наверняка остался бы в живых. Это было бы лучшим исходом.

Вскоре показались первые машины в сторону Тюмени, с северными госномерами, и я, пристроившись за одной из них, благополучно доехал до пункта назначения. Всю дорогу меня одолевали тяжёлые думы о только что случившемся покушении на убийство. Что же надо было мне совершить в своей жизни такого необычного, что заслужил бессудное убийство? А почему не публичный суд? И сколько я ни думал об этом, напрягая память, причин для убийства и предания меня суду не находил. Неужели в нашем прекрасном отечестве снова началась охота на человека из-за угла и из подворотни, как водится в среде уголовников. Но, видимо, Господь меня уберёг и в этот раз от такой жестокой и бессудной расправы. О подобных случаях за эти сорок пять лет тотальной слежки можно было бы написать толстую книгу, да тошнит писать об этом. Эту святую и печальную книгу я пишу о сыне, и марать её мерзопакостными случаями не стоит. Мой погибший сын такого оскорбления не заслужил. О разных «конторах», занимавшихся в разное время мной, я написал здесь всё, что хотел, и эту мрачную тему закрываю. Но не так-то просто расстаться с тем тяжёлым сгинувшим временем. Прошлое тянет за ноги, останавливает, заставляет задуматься…

На Тюменском севере я отработал двадцать два года, и всякое случалось в моей жизни в то далёкое приснопамятное время. Были взлёты, были и падения. Особенно удручает мою память то, что порою злоупотреблял спиртным, что отрицательно сказывалось и на работе и, конечно, на семье. Особенно переживали за меня сыновья и, по-своему, жалели. Но такие периоды были недолгими. Сознание ответственности за троих детей невольно заставляло вовремя остановиться и образумиться. Причины подобных провалов крылись в неустанном психологическом давлении на меня со стороны одной «конторы», в которой я имел несчастье немного поработать. О чём писал выше. Бывало, что вызывает начальник предприятия и требует написать заявление об увольнении по собственному желанию и, не вдаваясь в объяснения, стыдливо отводит глаза и резко заканчивает разговор. Когда же я с возмущением требовал назвать подлинную причину столь подлого ко мне отношения, то обычно ссылались на звонок из одной солидной организации, назвать которую категорически отказывались. Но это было в первые годы, когда я по этой причине увольнялся переводом из одной организации в другую по требованию неизвестных, но свирепо-властных и зубастых начальников. И лучшим лекарством для здорового мужика уйти от стресса и своей тогдашней беспомощности, конечно, была водка. Но, как правило, надолго меня не хватало, да и денег на долгий разгул не наберёшься. Иногда садился за письменный стол, и кое-что удавалось написать, но о публикации рассказов не могло быть речи в то партийно-горластое время. Однако назло всем напастям, свалившимся на меня, в семейном архиве остались некоторые зарисовки из той мрачной для меня жизни. Есть и неоконченные рассказы, над которыми я сейчас работаю, и по окончании этой – самой трудной для меня – книги возьмусь и за них. Есть о чём вспомнить и написать. Вот так я и жил в то далёкое время. Своим детям мы с женой по понятным причинам не говорили о наших несчастьях, но сынишки были умными, о многом догадывались, жалели нас, и в меру своих силёнок старались помогать по дому. Об этом я писал выше.

Однако немилосердная судьба распорядилась по-другому, и приходится мне из последних сил писать эту посмертную и скорбную книгу о своем погибшем сыне. А сердце ноет, и душа моя безутешно скорбит и тихо стонет, вспоминая безвременную гибель моего старшего сына-страдальца. Но чтобы лучше понять характер Николая, его думы и печали, его отношение к жизни, к своим родителям, к брату и сестре, надо непременно прочитать его письма, написанные во время его одиночества в Омской квартире. Тогда он много работал и не переставая учился, готовил себя к взрослой семейной жизни и скучал по родителям. Беда в том, что никто из моей семьи его письма не может читать без слёз и рыданий, и все немыслимые переживания, связанные с их чтением и печатанием, ложатся полным грузом на меня. Справлюсь ли я с этой тяжелейшей задачей? Не знаю. Но без его писем книга будет неполноценной, поскольку в них чудодейственно сохранилось столько его душевного тепла, любви и сыновней заботы, что без слёз нам их читать невозможно. А после его гибели это переносится всё более горестно и намного тяжелей и лучше бы мне их сейчас не читать, да долг перед его детьми-сиротами обязывает, писать эту печальную книгу.

ИЗБРАННОЕ: ПЕРЕПИСКА СЫНА С РОДИТЕЛЯМИ

Здравствуй, мой дорогой и любимый сынок Коленька! С праздничным к тебе приветом и самыми наилучшими пожеланиями, твой папа. На прошлой неделе получил от тебя два письма, и только сегодня, в воскресенье, нашёл свободное время тебе ответить. От Андрея получил третье письмо. Пишет, что назначили его кудато на овощной склад или базу заведовать бухгалтерией. Я этим очень обеспокоен. А вообще тон письма бодрый. Видимо, к военной службе привыкает, и его настроение заметно улучшается. Поставил ему в ответном письме три условия на период службы в армии. 1. Не курить и от спиртного держаться подальше. Целей будет. 2. Не занимать материально ответственную должность. 3. Не жениться в армии, поскольку он не имеет специальности, содержать его вместе с женой мы не сможем.

Я ещё по своей службе в армии хорошо помню, что те солдаты и сержанты, которые работали на складах и базах материально ответственными работниками, после демобилизации оказывались должниками на большие суммы по судебным искам за недостачу продуктов или товаров. Понимаешь, сынок, пока служат, – всё хорошо, а как подходит срок службы к концу, сразу назначается ревизия на передачу всех ценностей другому солдату-бедолаге, и такой вот получается печальный итог его лёгкой службы. Служба есть служба, а солдат есть солдат. Невозможно отказать командиру, землякам, друзьям, и таким образом вырастает большая недостача, за которую приходится рассчитываться или самому, или – скорее – родителям. Вот подарок так подарок привозит сынок домой своим любимым родителям. Так что посоветовал ему – пусть лучше костыли забивает на «железке», чем берёт на себя подобную кабалу.

Напиши, как у тебя идёт учёба в училище? Какие есть успехи? Не хочу и слышать, а тем более разрешать тебе, чтобы ты в таком возрасте играл на свадьбах. Это несолидно и мелочно, и ничего тебе не даст в освоении саксофона на высоком профессиональном уровне. Вот такое моё мнение, и прошу его учитывать при принятии решения. Пока всё. Ждём тебя с нетерпением в гости. Это будет самый лучший и счастливый день нашей жизни в этом году. Обнимаю, целую тебя.

Твой папа. 10.10.80 г.

Здравствуй, дорогой папа! Пишу тебе только сегодня, хотя должен был ответить раньше. С нетерпением ждал тебя на праздники, думал и надеялся, что приедешь ко мне в гости. Так хотелось увидеться с тобой, о многом поговорить. Да не судьба. Видимо, позднее приедешь. Буду ждать. Дела у меня идут во всех отношениях хорошо. Написал письмо Андрею. Беспокоюсь за него, как бы чего плохого там с ним не случилось, и хоть бы благополучно дослужил до дембеля. Забыл написать, что вчера получил две пятёрки. Буду всегда так стараться, пока учусь с вашей помощью, и вас не подведу. До скорой встречи, мои родные. Коля. 12.09.81 г.

Кровинушка, моя родная! Мой милый сыночек! Как ты там привыкаешь к армии? Не обижают ли тебя? Получил ли ты 25 рублей? Сейчас у нас в гостях баба Таня и Виктор Геннадьевич. Собрались все родные у нас, вспоминали тебя, как ты играл на баяне при встречах с родными, вспоминать больно. А сейчас нет тебя и баяна, и нет музыки, нашего привычного застольного веселья. Может быть, в ближайшее время приедет к тебе папа, а если не сможет, то вырвусь я, ибо уже сильно соскучилась по тебе, и хоть на один день, но приеду, всё на душе легче станет. Но это будет ближе к марту, когда холода схлынут. Наш папа ведёт себя прекрасно, и мы им все довольны. Так, Коленька, приятно жить, когда в семье полный лад. Как бы я тебя обняла, поцеловала, да хоть поглядела бы на тебя, и то для меня великое счастье. Береги себя, милый сыночек, будь умником. Крепко тебя целуем, обнимаем, все твои, самые близкие, родные. До скорой встречи. Мама. 17.12. 81 г.

Здравствуйте, дорогие папа, мама и Валя. Очень тяжело переживаю, вспоминая тот день, когда вы уехали домой. Особенно убивает меня наша пустая квартира, где вы только что находились со мной все эти незабываемые дни. Мне всё кажется, что мама, вот-вот сготовит на кухне покушать и всех пригласит за стол. Но, увы! Эти прекрасные моменты остались только в моей памяти. В армии у меня всё хорошо, без изменений. В тот грустный день, когда вы уехали, я после обеда снова поехал домой. Тянуло туда, будто вы всё ещё там, и ничего с навалившейся тоской по вам не поделаешь. Преподаватель по саксофону и кларнету Сафонов просил меня передать привет папе и маме. При этом сказал мне, что ему очень понравился мой папа и что он редкий и хороший человек. Конечно, приятно такое слышать о своих родителях, которых впервые видит незнакомый человек, и так хорошо о них отзывается. От всей души поздравляю вас с наступающим праздником, желаю доброго здоровья и долгих, долгих лет жизни. Ваш сын Коля. 21. 08. 81 г.

Письмо от сестры Вали. 30 ноября. Извини Коля, что мы забыли тебя поздравить с днём рождения. Мама очень переживает, а папа, чуть не плачет от обиды на самого себя и всех нас, что не напомнили о твоём дне рождения. 29 и 30 ноября у нас было -35. Мы ездили в 1-ю школу за продуктами на санках. 25 ноября я получила пять пятёрок и стараюсь учиться, как и ты, на одни пятёрки. Пока получается. Недавно ходили в гости к внуку Павла Бажова, дяде Володе, где нам подарили книгу «100-летие П. Бажова». Находясь в Омске, получили письмо от бабушки Тани из Кургана и поздравительную открытку. А самой дорогой для всех нас была твоя поздравительная телеграмма. Коля, мы тебя все любим и ждём встречи. Пиши, Коля, поподробнее, как у тебя обстоят дела в жизни. Нам всё интересно. Приписали к этому письму мама и папа.

Милая ты наша кровинушка! Моё здоровье, как и у всех нас, пока без особых изменений. 2 января приедем к тебе в гости с Валюшей на пять дней. Очень надеюсь, что начальство разрешит тебе хотя бы приходить к нам ночевать, и побыть с нами всё это время. Любимушка наша! Когда получишь это письмо, до нашей встречи останется три недели. Жди и встречай, сыночек. Прими, родной, наши родительские извинения, что не поздравили тебя с днём рождения. Горько это сознавать, да что теперь поделаешь. Крепко обнимаем и целуем, папа, мама и Валя. До скорой встречи сынок. Мама. 3.12.82 г.

Здравствуйте, мои дорогие, папа, мама и Валя. До чего же я люблю вас, так тяжело было расставаться. У меня самого слёзы навернулись, когда увидел, как Валя заплакала. Решил сегодня же написать вам письмо, и буду писать чаще, чтобы нам всем стало на душе легче. Очень жалею маму и папу, что так неудачно свой отпуск провели в этом году, находясь всё время возле меня, здесь в Омске. Думаю, в следующем году у вас всё получится намного лучше. Я же со своей стороны постараюсь сделать всё возможное, что должен делать в армии и училище. Наконец окончил курсы шофёра-любителя. Все экзамены сдал на отлично и получил права. Эту мучительную для меня зиму протяну как-нибудь. Последний год остался, лишь бы у вас было всё хорошо и со здоровьем, и на работе. Надеюсь на лучшее. Получил от Андрея письмо, где пишет, что на новом месте служить чуть лучше, но порядка там мало, поскольку весь батальон этой осенью уходит в дембель. Сегодня же напишу ему письмо. Напиши мне, мама, в письме, как готовить блинное тесто, а то я уже забыл. Когда бываю в своей квартире, хочется поесть какой-нибудь вкуснятины, а блины самое то, что надо. На заработанные деньги купил себе фирменные джинсы и японскую куртку, и выгляжу в этой одежде классно. За квартиру полностью рассчитался. Только не болейте. До встречи. Всех обнимаю, Ваш сын Коля. 9.10.83 г.

Здравствуй, мой дорогой брат Коля. С солдатским к тебе приветом, Андрей. Получаю твои добрые письма, радуюсь и огорчаюсь за твои успехи и мелкие неудачи. Такова, Коля, жизнь, что без плохого не бывает хорошего, и наоборот. Вчера получил сразу два письма от родителей, да твоё письмо, и радости у меня было – не описать. Пока у наших родителей вроде бы больших проблем нет, а если и есть, не напишут, чтобы нас не расстраивать. Вот такие они у нас, как и мы в таких случаях. Спасибо, брат Коля, за ту помощь, которую ты мне оказывал за время моей службы, а сейчас не надо, поскольку на носу долгожданный дембель. Для тебя, Коля, служба в армии закончилась, и как ты сейчас живёшь на гражданке, хотелось бы знать. Как у тебя идёт учёба и личная жизнь? Пойми, Коля, вести из дома и от тебя – это единственная радость для меня в армии, где я служу. Так что, ваших писем всегда жду с нетерпением, они мне придают силы и уверенности. Только в армии начинаешь здраво понимать, как дороги и милы тебе твои самые близкие родные. Это впечатляет на всю жизнь. До скорой встречи, Коля. Крепко обнимаю тебя, дорогой мой брат, и мечтаю, когда мы будем вместе жить, учиться и работать. Жму тебе руку, твой верный брат Андрей. 31.05.82 г.

Здравствуй, мой сынок Коля! Получил от тебя два очень самокритичных письма и, когда их прочитали с мамой, то долго обсуждали твои самобичующие выводы, за прожитые годы своей жизни, которые повлияли на становление и возмужание твоего характера. Всё это хорошо, что ты сынок, самостоятельно и серьёзно относишься к отрицательным чертам своего характера, таким как эгоизм, скупость, и то, что очень трудно сходишься с людьми и, не устранив этих недостатков, тебе будет невероятно сложно вживаться и работать в трудовом коллективе. Однако у меня сложилось впечатление, что на тебя, скорее всего, повлияла «критика» особы женского пола, что само по себе тоже неплохо. Их влияние на мужчину всегда мягче, но проникает глубже и даёт, как правило, скорый и положительный результат. Но будь внимательным и вникай, какого результата она хочет от тебя добиться. Весной демобилизуется Андрей. Предложил ему поступать на юридический факультет Омского университета, на заочное отделение, а днём пусть где-нибудь работает, да и мы будем помогать. Вдвоём жить, с родным братом, да в своей квартире, будет наверняка веселей, да и уверенности в жизни у вас прибавится. Не советую тебе, сынок, начинать переписку с «каким-то» французом из-за мелкой корысти заполучить мундштук для кларнета, будучи воином, принявшим присягу. Это будет с твоей стороны непростительная глупость, и ты можешь заполучить большую неприятность на всю жизнь, и только. А по сему, мой сын, прошу тебя этого не делать, а жить так, как позволяют тебе наши и твои возможности. Летом приеду к тебе и достану нужный тебе мундштук. Сынок, жму твою мужественную руку, обнимаю, и до скорой встречи. Папа. 27. 04. 84 г.

Здравствуйте, дорогие мои папа, мама и Валя. Получил от вас долгожданное письмо и спешу ответить. Наконец-то купил французский кларнет, и у меня на нём получаются классные вещи. Звук у него изумительный. Теперь у меня есть свой кларнет, и я могу исполнять на нём очень даже приличные музыкальные произведения. Вообще, я сейчас в творческом подъёме. Особенно у меня хорошо получается с дирижированием, на что обратили внимание многие преподаватели, и это меня очень радует. Дорогая моя мама! Прошу вас как можно скорее сфотографироваться всем вместе и фото выслать мне. Я тоже так сделаю. Пока, до скорой встречи. Обнимаю вас. Ваш сын Коля. 5. 05. 85 г.

Здравствуйте, дорогие папа, мама и Валя. Получил, папа, письмо от тебя и мамы, за что очень благодарен и, конечно, рад. Пишешь ты, папа, о нашей жизни правильно, главное – своевременно. Наши семейные ошибки – это мелкие оплошности, наши грехи, неумение посоветоваться вовремя друг с другом и оказать своевременную помощь. Часто вспоминаю нашу жизнь в первые годы в Нефтеюганске, когда жили в балке, старом доме. Пытаюсь понять, почему жизнь так круто толкнула нас резко и рискованно изменить ситуацию, чтобы жить достойно и по-человечески, не считать каждую копейку. Очень жалеем с Андреем вас, мама и папа, и постараемся добиться в жизни таких успехов, чтобы оградить вас от повседневных тягот и забот, добывания жалких копеек на тягостное прозябание в старости. С покупкой мне пальто не спешите, пока обойдусь без него. Для меня самое важное, чтобы выбиться в «люди», это отличная учёба по всем предметам, чтобы стать профессиональным музыкантом. Папа, в музыке нужно быть только талантливым музыкантом, как и везде, в любой профессии, а жалких ремесленников-музыкантов везде много, и судьба их, как правило, незавидная. Заканчиваю, папа, это тяжёлое письмо. Но что-то накатило на меня, вот и разболтался. До скорой встречи. Обнимаю тебя, папа, и целую. Твой сын Коля. 14.05.85 г.

Здравствуй, мой дорогой сынок Коля. Получил от тебя письмо, которое ты очень долго собирался написать, и был очень обрадован теми новостями, о которых узнал. Как я рад, что с профессией музыканта ты порвал, поступил на юрфак университета и начал учиться. Восхищаюсь твоим решительным характером и упорством в достижении поставленной цели. Недостающие учебники я тебе вышлю и во всём остальном помогу, в чём вы с Андреем сейчас нуждаетесь. Главное, сынок, выше голову. Всё идёт своим чередом, иначе поступать раньше у нас не было возможностей. Всегда знай и помни, что у тебя есть любящие тебя родители и отчий дом, где тебя всегда ждут, о тебе думают, переживают и сделают всё, чтобы тебе на начальном жизненном пути особых препятствий не было. И помни, ты никогда, ни при каких обстоятельствах не будешь нам обузой. Будь уверен в этом, сынок. 19.09.86 г.

Здравствуйте, мои дорогие папа, мама и Валя, с сыновним приветом к вам, Коля. Мама, у нас всё будет хорошо, и скоро ты в этом сама убедишься. Мама, мы всегда тебя ждём к себе, как самый светлый праздник, и никогда тебя не забудем. Я люблю тебя, мама. Мы всегда понимали друг друга, такими и останемся до конца жизни. Я счастлив от сознания, что у меня есть такая мама, добрая, умная и любящая нас. Я горжусь этим и когда вспоминаю о тебе, на душе становится теплей и радостней. Сегодня получил от тебя бандероль и жду от папы копию ордера на квартиру, чтобы произвести равноценный обмен на другую квартиру. Скажу честно, учиться мне в университете тяжеловато, но я держусь на должном уровне. Жаль, что папа так мало рассказывал мне о своей работе в качестве юрисконсульта, и я имею о ней слишком туманное представление. А после того лагеря или колонии, где папа немного поработал, у меня отношение к юридическим профессиям было скептическое, если не сказать хуже. Сейчас стараюсь по возможности вникать по учебникам в работу прокуратуры, суда, и моё отношение к юридической профессии меняется к лучшему. Хочу, чтобы всё у вас было хорошо. Андрею и Вале желаю хорошо учиться, любить своих родителей, которых нам Бог дал, и всегда их слушаться. Без родительского совета можно много натворить ошибок, расплачиваться за которые придётся потом дорогой ценой. Извините за навязчивое нравоучение. Это я так, от доброго сердца. До скорого свидания, мои родные. Коля. 23. 04.86 г.

Письмо от сестры Вали.

Здравствуй, дорогой брат Коля. Пишет тебе сестрёнка Валя. Папа купил себе костюм за 163 рубля, а Андрею японскую куртку. Я учусь хорошо, и папа с мамой не болеют, но подолгу задерживаются на работе. Недавно получила четыре пятёрки. На улице холодина. Вчера вечером было -30 градусов. Я начала ходить в городскую, детскую библиотеку, а в школьную давно записалась. Мы купили восемь новых стульев. Мама купила себе красивый костюм. Как, Коленька, у тебя дела? Я о тебе скучаю, Коля, и хочу увидеть тебя. Пожалуйста, напиши мне, как ты учишься и живёшь там один. Мне всё интересно знать о тебе. До скорой и радостной встречи, Коленька.

14.11.84 г.

Здравствуйте, дорогие мои папа, мама и Валя. Спешу ответить на папино доброе письмо, в котором он столько заботы обо мне проявил и конкретных дел в отношении моего ближайшего будущего сделал, что я своим папой восхищён и бесконечно ему буду благодарен. Таким вот образом, мой Омский образ жизни, большей частью одинокий, благополучно заканчивается. И я приезжаю к вам на постоянное жительство, чему безмерно рад. Перевёлся с дневного курса на заочный, и мне останется проучиться полтора года, а потом поеду защищать диплом и надеюсь на его удачную защиту. На дневном отделении я получил основательную теоретическую подготовку, а теперь, начну работать в юридической службе под папиным руководством и буду совмещать хорошо освоенную теорию с практическими делами, и о лучшей доли мне и мечтать не надо. Так всё удачно складывается. Должен тебе, папа, сказать, что в последнее время я играл в джазовом оркестре на саксофоне-теноре, и руководитель джаза был мною очень доволен, хвалил меня. А в университете я сам руководил джазовым коллективом из любителей-музыкантов, который пользовался среди студентов большим успехом. В общем, профессию музыканта я освоил на очень высоком профессиональном уровне, а работать мне придётся юрисконсультом, и свои музыкальные способности, наверное, буду вам демонстрировать за домашним праздничным столом, а может быть, пристроюсь поиграть в каком-нибудь джазовом оркестре. Там видно будет. Квартирантов нашёл, договор с ними заключил и через три дня вылетаю к вам. До скорой встречи. Коля. 12.06.88 г.

Сын Андрей поработал у меня юрисконсультом чуть меньше года, и его как хорошо освоившего премудрости этой профессии перевели начальником юридической службы в НГДУ «Майскнефть», где он себя зарекомендовал с самой лучшей стороны и стал продвигаться выше. Сынок Коля с первых же дней работы с завидным упорством сразу начал вникать во все тонкости юридической профессии на предприятии и за первый год работы добился замечательных успехов. Как сейчас вижу его светло-русую голову, склонённую над письменным столом за работой над каким-нибудь документом, сосредоточенного и углублённого в свою работу. Тут я лично убедился в его упорстве и трудолюбии, в его невероятной работоспособности. Он редко обращался ко мне за советами по юридическим вопросам. До всех мелочей в самых сложных вопросах умел докапываться самостоятельно, поскольку обладал незаурядными аналитическими способностями, логическим мышлением и умением делать правильные выводы. Серьёзных ошибок в своей работе он как правило не допускал. Всегда был точен и аккуратен. Я был счастлив, что у меня появился такой надёжный и преданный помощник, почти ничем не уступающий мне по многим юридическим вопросам, а зачастую и превосходящий меня в теоретических знаниях и их практическом применении.

Надо честно признаться, что я как отец слишком часто злоупотреблял этим, и сын молчаливо и покорно, как вол, тянул на себе всю многогранную работу юридической службы без всякого нытья и ворчания. Работы хватало и мне под завязку, в основном по преддоговорным и арбитражным спорам, но весь тяжёлый воз повседневной работы безропотно тянул на себе мой сынок, поскольку я много времени отдавал или общественной, или партийной работе. Так уж получалось, что меня постоянно куда-нибудь да избирали в коллективе, где я работал: то по общественной или партийной линии, то секретарём партбюро, то заместителем секретаря парткома или председателем постройкома. А иногда избирали делегатом на городскую или окружную партийные конференции, или профсоюзные. Случалось, не спрашивая моего согласия, давали мне почётную партийную нагрузку возглавить общество «Знание» или читать лекции в трудовых коллективах на общественных началах, и таких нагрузок порой было не счесть. А в последний год наш коллектив, да и другие, выдвинули меня кандидатом в депутаты Тюменского областного Совета, и я по своей врождённой наивности дал согласие баллотироваться в депутаты. Горько сознавать сейчас, но столько грязи, сплетен о себе я никогда не слышал и, наверное, уже не услышу. И дай Бог. Однако постараюсь об этом периоде рассказать в другой книге и более подробно. Об этом стоит написать. Говорю это к тому, что вся общественная или партийная работа отнимала у меня прорву времени, и основную работу, за которую я получал зарплату, безропотно тянул в одиночку мой сынок. Сейчас, спустя годы, мне почему-то стыдно за своё прошлое партийное горлопанство. Ведь за меня сын пахал, не разгибаясь, а я языком болтал, не сгибаясь, и перед ним не отчитывался.

Вспоминая сейчас те далёкие годы прошлого века, мы с женой считаем их самыми озаренно-счастливыми в нашей замордованной тогда жизни. Впервые за много лет вся наша дружная семья собралась вместе, чтобы потом разлететься навсегда. Занимали мы четырёхкомнатную просторную квартиру, когда переехали из Нефтеюганска в Пытьях, и места всем хватало. Наши сыновья удачно отслужили в армии, вернувшись оттуда живыми и здоровыми, окончили ВУЗ, овладели полученной специальностью и жили вместе с родителями, и нам с женой казалось, что большего счастья в нашей тогдашней жизни и желать грешно. Какие замечательные вечера мы проводили всёй семьёй за ужином и после, вспоминать сейчас тоскливо и больно. Зачастую Коля рассказывал нам что-нибудь очень смешное из жизни музыкантов из различных коллективов, где ему довелось поработать, и мы укатывались со смеху. Он был замечательным рассказчиком. Умел тонко подмечать в людях смешные стороны их характера, поступков, их отношения между собой и к жизни вообще. Зачастую брал баян, или саксофон и со всей своей страстью исполнял свои любимые произведения. А потом и по нашим заказам исполнял наши любимые песни, и мы от души пели всёй семьёй. Забыть об этом невозможно, а вспоминать больно. Нам и в голову тогда не приходило, что вскоре мы навсегда потеряем нашего семейного кумира, нашу живую драгоценность, будто специально созданную для украшения нашей невзрачной жизни. Такая жуть даже в самом дурном сне не могла присниться. Порою выбирались на природу. Ездили на машине или летали на вертолёте за клюквой, грибами или кедровыми шишками. И наш Коля, как всегда, был всех удачливее. Набирал ягод и грибов больше всех и из леса уходил с неохотой, жалея, что не всё собрал в этом лесу, и оставлять на погибель ягоды и грибы ему очень не хотелось.

Азартным человеком был мой сынок, и если за что брался, то отдавался делу всей своей душой. Я в ту пору много выписывал различных журналов, две-три газеты, где печатались очень интересные произведения и подробно освещались текущие политические события той перестроечной поры, и мы с жаром и каким-то особым азартом всё это обсуждали, высказывая свои личные впечатления. Это больше всего мне и запомнилось из тех коротких и счастливых лет нашей совместной жизни. Ведь это земное, мимолётное счастье длилось в нашей семье всего три года и разом кончилось, как всё в этой жизни когда-нибудь кончается. И хорошее, и плохое. Горько и больно сейчас сознавать, но в те счастливые годы для нашей семьи появилось чёрное, несмываемое и очень болезненное пятнышко на моём сердце, по моей личной глупости оказавшее самые отрицательные последствия на дальнейшую судьбу сына.

Наш сын на последнем году учёбы в университете полюбил умную, красивую девушку, и она, видимо, отвечала ему взаимностью, поскольку согласилась выйти за него замуж, но предварительно он должен был познакомить её со своими родителями. Так они условились. С её родителями он был уже знаком и никаких возражений против их предстоящего брака они не имели. Последнее слово оставалось за нами, вернее за мной. И вот в один из дней, сидя в кабинете за рабочими столами, мой сынок неожиданно дрогнувшим голосом сказал, тяжело вздохнув: «Папа? Я надумал жениться, и ко мне должна приехать по моему звонку невеста для знакомства с вами. Зовут её Наташей. Как ты на это смотришь?» Я поднял от бумаг свою седую, не очень в тот момент соображающую голову и с безразличным недоумением спросил»: «Коля, а кто она такая и откуда родом?» Она закончила экономический факультет нашего университета, из хорошей семьи и родом из Калачинска Омской области, где живут её родители», – торопливо проговорил он, и его лицо от охватившего смущения покраснело. При этом он низко опустил голову над столом, в ожидании моего родительского ответа, и авторучка в его руке заметно подрагивала. Я довольно глупо ухмыльнулся, явно не готовый для подобного разговора, и в шутку спросил: «А почему она из Калачинска, а не из Ленинграда или Москвы, Коля?» – «Откуда я знаю и какая разница, откуда она родом», – не поднимая головы от стола, глухим охрипшим голосом ответил он, и наш разговор, к моему великому стыду и позднему для меня раскаянию, на этом закончился. Несколько дней спустя жена в тревоге спросила меня: «Ты что сыну наговорил про его невесту, что он письменно отказался вступать с ней в брак и получил от её отца ругательное и оскорбительное в свой адрес письмо за такой подлый поступок. Ты хоть понимаешь, что натворил?» Я был ошеломлён безумным поступком сына, и рассказал ей, какой между нами состоялся разговор. «Ты что, не понимаешь, как любит тебя и уважает сын? Ведь каждое твоё замечание или недовольство, он принимает близко к сердцу и тяжело переживает, когда тебе что-нибудь не нравится в его поступках? Ты что, отец, наделал? Ведь сыну двадцать девять лет и ему пора жениться! Как теперь быть? Ведь на нём лица нет, и по ночам перестал спать! Неужели и этого не видишь из-за своей работы? Да провались она пропадом!» – со слезами на глазах кричала и плакала жена, и я в смятении, что-то бормотал в своё оправдание, которого у меня не было и не могло быть. Очень глубоко и сильно любил Коля эту милую девушку, свою первую и неповторимую любовь в своей жизни.

Сердечные раны обычно заживают тяжело и долго, и на сердце остаётся рубец, иногда на всю жизнь. Сложись всё благополучно и его жизнь пошла бы по-другому, возможно, более счастливому пути. Невыносимо тяжело страдал и переживал наш сын из-за постигшей его неудачи жениться на любимой девушке. И только через семь томительных лет он выбрал себе достойную подругу жизни, и у них появилось двое прекрасных детишек, которых сынок любил и лелеял какой-то неземной трепетной любовью, видимо предчувствуя свою скорую гибель. Но какой же ценой для здоровья всё это ему далось, знает лишь он да Бог, а нам уже никогда не узнать. Как же я потом себя ненавидел и презирал за свой глупый разговор с сыном о женитьбе на любимой девушке. Прошло так много лет с той поры, а как вспомню тот разговор со мной, жить не хочется. Дело в том, что наш сын никогда нам, родителям, не жаловался на свои неудачи и переносил их молча и мужественно, как настоящий мужчина. Лучше бы он меня тогда обматерил и послал куда-нибудь подальше, и его жизнь сложилась бы намного удачнее, чем вышло на самом деле.

Кажется, в Библии я как-то прочитал, а может и от кого-нибудь слышал, что чем больше Господь любит своё чадо, тем больше его наказывает. И сколько я не раздумывал над этой библейской мудростью, но до сути так и не дошёл. А вот своего любимого сына невольно наказывал самым дурацким образом, никогда не желая ему плохого, и он кротко и послушно всё сносил, не оказывая мне сыновнего непослушания. Когда вспоминаю об этом чудовищном случае с нравственной точки зрения, меня до глубины души потрясает его кротость и покорность родителям, которую он преданно сохранил, не считаясь со своими неудачами, до конца своей жизни. От осознания этого вина моя перед ним всё тяжелеет и тяжелеет. Гнёт к земле. Но сегодня, после его гибели, самый беспощадный судья мне – я сам. И, уж точно знаю, что сам себе никогда не прощу своих невольных ошибок по отношению к своему сыну, принесших ему столько страдания и горя. Но молюсь сегодня перед Богом и своим любимым сыном и прошу отпустить мне мои невольные грехи и простить меня. Твёрдо знаю, будь сынок сегодня живым, он простил бы мне всё, кроме предательства семьи.

Вспоминаю ещё один жуткий случай, который потряс нас с сыном до основания. В предпоследний год нашей совместной работы, кажется в 1990 г., решил сынок в очередной отпуск съездить в туристическую поездку, в дружественную нам тогда Болгарию. Но не дремлющие чекисты ему отказали в этом без объяснения причин, о которых теперь уже никогда не узнаем, но после его гибели можно догадаться. Дрожь охватывает, когда вспоминаю об этом немыслимом унижении сына и циничном оскорблении его чистейшей души. Ведь парень верой и правдой отслужил после школы в армии, окончил музыкальное училище и ВУЗ и буквально с чистого листа успешно начал свою трудовую деятельность. Какое же пятнышко смогли увидеть востроглазые чекисты на чистом листе бумаги, какой была тогда душа моего сына. В чём они его подозревали? Уму непостижимо! Так и неизвестно, за что они мне так старательно мстили на протяжении десятков лет, безжалостно отыгрываясь на сыне до рокового дня его трагической гибели.

Но пришло очень тяжёлое и грустное время, когда нашей семье, увы, надо было расставаться. Жена вышла по возрасту на пенсию, дочка к тому времени закончила десятый класс, и весной 1990 года я отправил их в Тюмень, где загодя купил невзрачный домишко, в котором нам предстояло прожить восемнадцать лет до гибели сына. Наша дочь удачно выдержала вступительные экзамены на юрфак Тюменского госуниверситета и через пять лет его окончила с красным дипломом, и уже четырнадцать лет работает в Тюмени по избранной специальности.

В Пытьяхе остались двое наших сыновей, они работали на прежних предприятиях юрисконсультами. Но давно медленно, исподволь подползало и вдруг неожиданно, могучей волной накатило на наше многострадальное отечество самое смутное и бандитское время, какого оно не видело со дня своего Крещения. Но с новым временем пришли и новые хозяева жизни, и всевластное начальство поменялось. Да вот беда, с новыми хозяевами пришли и их верноподданные кореша с уголовным прошлым, и моего старшего сына попросили добровольно уйти с занимаемой должности. Сопротивляться было бесполезно, и он поступил адвокатом в Тюменскую коллегию адвокатов, где его назначили заведовать юридической консультацией в этом же городке, с экзотическим названием Пыть-Ях, о котором я так часто выше упоминал. К большому сожалению, никакой поддержки со стороны новой администрации, которая была с криминальным душком, он не встретил. Профессиональные юристы им не нужны были, поскольку всё решалось тогда между ними по неписаным понятиям уголовного бомонда из бывшей номенклатуры, к тому времени торопливо сформировавшейся и мускулисто окрепшей. Ему даже не выделили хоть какой-нибудь комнатёнки для приёма граждан, и на все его просьбы об этом просто не реагировали, давая понять, что он для их узкого круга персона неподходящая и понимания с их стороны никогда не найдёт. И мой сынок вынужденно приехал жить и работать ко мне в Тюмень, где и началась трагическая эпопея его короткой жизни, и самые тяжкие испытания, которые ему здесь пришлось пережить сверх всякой меры, о которых я написал в самом начале.

После отъезда жены я тоже вышел на пенсию, но мне пришлось ещё два года поработать, но уже на другом предприятии. И в конце апреля 1992 года в яркий солнечный день я навсегда покинул этот благословенный край, где проработал двадцать два года и где случались и радости, и огорчения, но последних, как обычно бывает в жизни, оказалось больше. Не могу не вспомнить день своего отъезда, который запечатлелся в моей памяти одним довольно приметным событием. Шоссейной дороги до Тюмени тогда не было, и личные автомобили, у кого они были, отправляли на железнодорожных платформах, и весь путь до Тюмени занимал примерно до трёх дней. При выходе на пенсию руководство управления в знак благодарности выделило мне списанный УАЗик, который я наспех подремонтировал и погрузил на платформу, чтобы переправить его в Тюмень. И вот стоят на станции несколько загруженных автомобилями платформ, и все владельцы сидят в своих машинах в ожидании отправки. Вижу из кабины своей машины, как к площадке, где грузились машины, лихо подкатывает старенький автобус, набитый милиционерами, круто разворачивается и резко останавливается, взвизгнув тормозами. Первая мысль, которая пришла в голову, что кого-то, видимо, арестуют, автомобиль снимут с платформы и наша отправка задержится на неопределённое время. Хотя о времени нашей отправки мы не имеем совершенно никакой информации, но каждый из нас считает, что из-за прибывших милиционеров задержка неминуема – из машин высунулись головы встревоженных автолюбителей, которые что-то кричат в сторону автобуса. Однако из него никто не выходит, и на раздающиеся крики его пассажиры не обращают никакого внимания. Странно всё это выглядит с их стороны. Даже документов ни у кого из отъезжающих не проверяют. И тут заметил, как из приоткрытого окошка автобуса, меня в машине фотографируют и о чём-то громко между собой переговариваются, от души смеются. Внимательно присмотрелся к сидящим в автобусе и узнал некоторых из них по случайным встречам в разных коридорах местной власти. Вот один из них, толстомордый, с чёрными усами, держал под контролем всю нелегальную продажу водки в посёлке, состоящем из вагончиков, где жили южане, он назывался «Вертолётная площадка». С водкой тогда был жуткий дефицит, поскольку на самом высшем уровне велась антиалкогольная компания, имевшая в конечном счёте весьма плачевный результат в масштабе всей страны. А вот рядом с ним тот, кто «крышует» всю торговлю наркотой в этом северном городке, где тогда находилась перевалочная база наркотиков, беспрепятственно идущих дальше на север. Это они, тогдашние хозяева жизни, сидят в автобусе со своими помощниками, легальными и нелегальными. И похоже все навеселе. В то приснопамятное время эти новоявленные хозяева жизни долго на севере не задерживались, а набив карманы, быстро линяли оттуда, не оставляя о себе никакой памяти. Причина их появления здесь мне стала понятна: они закрывали дело слежки за мной и передавали его вместе с фотографиями в Тюмень, где предполагалось моё постоянное место жительства. На душе поселилась тревога, она не покидала меня до самого дома. За себя я не боялся, но в отношении моих сыновей, оставшихся здесь, я был не на шутку встревожен. Могли устроить любую провокацию и отдать под суд. А дальше срок по приговору и лагерные нары. Как это тогда легко устраивалось в отношении любого человека, который им мешал или имел неосторожность на них пожаловаться, я это хорошо знал, и за судьбу своих сыновей не зря беспокоился.

О Тюменском периоде своей жизни много рассказывать не буду по причинам, изложенным выше. Скажу только, что за все восемнадцать лет жизни здесь я ни дня не знал покоя, ни дня за мной не было наружного наблюдения. Куда бы я ни поехал или ни пошёл, они постоянно были рядом, крайне настороженные и угрюмые. Без них не было ни одной рыбалки или поездки в Курган на могилы родственников, или на рынок за продуктами, или в церковь, куда мы ходим с женой на утреннюю службу. И они всегда там. Зоркие и настороженные навязчиво дают мне понять, что в покое меня не оставят, какие бы демократические перемены в государстве ни происходили. Это уже похоже с их стороны на массовое сумасшествие психопатов, гоняющихся в злом ослеплении за неуловимым призраком более 45 лет. И мне казалось, что до большой беды осталось совсем немного. Я жил в постоянном и тревожном ожидании надвигающейся беды, и чтобы предотвратить её, написал жалобу в Тюменскую областную прокуратуру и Президенту Ельцину – как неоспоримому гаранту прав и свобод граждан поверженной им страны. К сожалению, копии этих жалоб за давностью лет не сохранились, но ответ из администрации Президента я сохранил и приведу его полностью. Но событие, откровенно-бесстыдное и от этого ещё более интересное, произошло дальше, когда мою стариковскую жалобу прислали сюда, в администрацию губернатора. Об этом стоит подробно рассказать, а читателям почитать и сделать определённые выводы для себя и своих близких.

Прошло с момента отправки моих жалоб больше двух месяцев, а никаких шевелений от гаранта Конституции и в помине не предвиделось. Ответ из областной прокуратуры я получил. Но это была обычная отписка в ту пору, в стиле ответственных работников, отяжелённых обязательствами перед партией и народом надзирать за ходом строительства коммунизма. Приводить его дословно не стоит, в глубокой надежде, что с той мрачно-потешной поры в нашей прокуратуре, наверное, что-то изменилось к лучшему. Очень хотелось бы в это верить и надеяться. Наконец, получил ответ и от гаранта нашей Конституции. Привожу его текст полностью, а конечный результат будет с моих слов, в чём прошу мне верить. Такое нарочно не придумаешь, если даже очень захочется.

АДМИНИСТРАЦИЯ ПРЕЗИДЕНТА РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ

Отдел писем и приёма граждан.

Москва, ул. Ильинка, д.23

№ А13-14-8088 17.01.1994 г.

625043 Российская Федерация, Тюменская обл.,

г. Тюмень, ул. Перова, д. 16., Богданов В.Н.

Сообщаем, что рассмотрением Вашего обращения, поступившего в адрес Администрации Президента Российской Федерации, занимается Администрация Тюменской области. подпись Отдел писем и приёма граждан Орлов В. И.

Прошло четыре месяца с момента получения ответа из Администрации гаранта Конституции, а никакого движения живого человеческого тела в отношении моей жалобы в Администрации Тюменского губернатора тоже не наблюдалось. Это меня озадачило. Каким бы ни был наш Президент как человек и управленец, но он был действующим Президентом большого государства, и любая исходящая из его Администрации писулька должна была в самых отдалённых местах отечества исполняться неукоснительно и в срок, установленный законом. Да и меня никто не лишал гражданских прав, гарантированных Конституцией, – получать ответы на свои жалобы, также в установленный срок, независимо от того, нравлюсь я кому-то из владык-чиновников или не нравлюсь. Тут дело не в испорченном вкусе чиновника, а в его добросовестном отношении к своим служебным обязанностям и к правам граждан, которые он обязан неукоснительно соблюдать, встречая его с приветливой улыбкой на лице и приятными манерами, если с ним изъявили желание встретиться, что случается весьма редко.

Хорошо понимая, что в отношении меня и сына творится открытый и НАГЛЫЙ ПРОИЗВОЛ МЕСТНЫХ ЧИНОВНИКОВ-ОПРИЧНИКОВ, я в один из солнечных дней мая нехотя поплёлся в администрацию губернатора разыскивать свою несчастную жалобу. Но туда меня не пустили, поскольку ни персонального приглашения, ни извещения у меня не было и на личный приём я заранее не записывался. Тогда я, долго не раздумывая, навострился пойти к тогдашнему представителю президента по Тюменской области, фамилию которого давно напрочь забыл. Наместник Президента отсутствовал, и я невольно попал к его заместителю или к секретарю, сейчас точно не помню. За массивным столом сидел крупный дядька, примерно моего возраста, который со страдальческим лицом бывшего партийного вельможи бегло прочитал писульку из апартаментов Президента и куда-то позвонил. Я, по старческой наивности, пытался ему кратко объяснить суть моей жалобы, но он довольно грубо меня перебил, и в ответ тоже коротко рассказал, каким он раньше был большим начальником и как много перенёс притеснений со стороны властей, но остался живым и здоровым. С этими ободряющими словами он подал мне бумажку с номером телефона, куда мне и следует обратиться по поводу где-то затерявшейся моей многострадальной жалобы. Ни фамилии, ни имени владельца этого номера телефона написано не было, а возможно и было, да за давностью лет забыл. Пока я вникал, какой он был правдолюб в своём героическом прошлом, будучи большим начальником, и в недоумении рассматривал взятую у него бумажку с номером загадочного телефона, владыка большого кабинета чуть привстал из-за стола и сердито бросил: «До свидания». Я в недоумении на него посмотрел. Смутно догадываясь, что меня попросту отсюда выпроваживают, я молча вышел из кабинета, проклиная себя за своё унижение перед неоценённой посредственностью бывшего партийного страдальца. Позвонить по загадочному телефону, где, как казалось мне, решается судьба моей затерявшейся жалобы, я решился не сразу. Почему-то боялся нарваться на очередное чиновничье хамство, откровенное и наглое, из-за полнейшей безнаказанности, какое укоренилось и глубоко вросло в нашу жизнь с приходом к власти бывшей номенклатуры. Однако, чуть успокоившись после посещения «неоценённой посредственности» и решив, что мир не без добрых людей, набрался решимости и позвонил. Ответил мне приятный женский голос, насыщенно полный молодого задора и жизнелюбия, с деловой готовностью подтвердивший, что это она самая, которая сидит на письмах и жалобах граждан. Но когда услышала мою фамилию и узнала, о чём моя жалоба и кому была написана, начала заливисто хохотать, как из пистолета стреляла своим хохотом в моё сердце, и только до предела ухохотавшись и отдышавшись, с издёвкой ответила: «Да хоть сто писем подряд пишите Президенту, но отвечать на вашу жалобу не будем», – и положила трубку. Не зря говорят – кто ищет, тот всегда найдёт. Дожил до седых волос, а второй раз влип в такое дерьмо, от которого долго не отмыться. Сгоряча хотел было накатать жалобу на эту служивую за её оскорбительный ответ, да вовремя одумался. Ворон ворону всё равно глаз не выклюет. Чего уж там зря на что-то доброе надеяться, когда «мадам Браунинг», как я мысленно её назвал, из-за незнания её настоящей фамилии и имени, шутя лишила меня всякой надежды получить ответ на мою жалобу и даже не встрепенулась, что нарушает закон. В самый разгар русской кровавой революции и гражданской войны все жизненные вопросы решал в один миг «товарищ Маузер». Но он исторически и начисто проиграл свою кровавую и зловещую роль в двадцатом столетии. Это от его оглушающей пальбы Россия навеки провоняла на всём своём огромном пространстве невыносимым смрадом от истлевших трупов и человеческих потрохов своих сограждан, да и иноземцев-доброхотов вдоволь укокошила. А сейчас, видимо, приспела другая эпоха, когда всеми делами заправляют «мадемуазели Браунинги», более изощрённые и хитрые в своих пакостных канцелярских делах, унаследованных от товарища «Маузера». Похоже, сегодня они вволю жируют и мастерски выделывают такие потешные штуки, читая наши челобитные, что до икоты ухохатываются от захлёбного упоения властью. Сегодня на их улице благоухающий карнавальный праздник, и меня, пенсионера, на этот праздник кем-то строго запрещено даже близко подпущать. Да видит Бог, я никогда в своей жизни на подобные праздники не напрашивался и не напрашиваюсь. Слышал одним ухом, будто бы одну «мадам Браунинг» из нашего героического края перевели в столицу, вроде бы на самую верхотуру власти – сидеть на письмах и жалобах граждан всей страны. Но вполне может быть, что за своё усердие в прошлом взлетит и выше, на чём-нибудь более существенном сидеть, когда над головой не каплет и отвечать ни за что и ни перед кем не придётся. Видимо, в наше замутнённое время там таких жизнелюбивых и хохотальных мадам сейчас явно не хватает, болезненный дефицит на них, и пришло пополнение, достойное своих недавних предков. Грустно, если это действительно так произошло…

Но жизнь всегда продолжается, пока человек живёт. В Тюмени в первые годы Коля успешно работал по своей специальности в одной из промышленных организаций города. Потом решил устроиться в более солидное предприятие с подобающим его знаниям окладом. Но сделать это оказалось не так просто, и невольно он вынужден был поработать и в маленьких предприятиях, пока не подоспел один случай. Однако у него хватало выдержки и самообладания не впадать в крайности, и держался он с достоинством мужественного человека, у которого имеется своя семья, да и старые и больные родители нуждались в его помощи. Я в то немыслимо тяжёлое для него время как только мог поддерживал его и морально, а зачастую и материально. Да что там работа по юридической специальности, если неистребимая тоска по музыке брала своё. И он сумел устроиться в какой-то маленький джазовый оркестр, где играл на саксофоне. Надо было видеть, как он буквально оживал после музыкальных вечеров, приходя домой в позднее время. Тогда-то я и убедился, что музыканты гораздо легче сходятся с совершенно незнакомыми коллегами, нежели юристы между собой. Как я понял сына, ему нравилось общаться с коллегами-музыкантами – интеллектуально развитыми, культурными и порядочными людьми, хорошо понимающими друг друга и готовыми оказать, кому требуется, профессиональную помощь. У них всегда царил творческий подъём, взаимное уважение и, конечно, шутка. Радостно ему было бывать в кругу музыкантов, где он себя чувствовал уверенно как среди близких ему по духу товарищей. Однако, симфония симфонией, но на зарплату музыканта нынче прожить трудно, и приходилось работать по той специальности, которая могла обеспечить сносное материальное благополучие. Вот и приходилось моему сыну наступать на горло собственной песне, хотя изменить призванию не так просто, как можно подумать на первый взгляд. И всё-таки тяжёлая это штука – пытаться изменить своё нутро, почти невозможная. Могу с уверенностью сказать, что самые близкие его товарищи всегда были из среды музыкантов, и ни из какой другой. И надоедливо возникает и впопыхах хватает за глотку вопрос: «А надо ли было ему менять профессию музыканта на юриста?» Праздный и запоздалый вопрос, на который нет никакого смысла сейчас отвечать. Наверное, не похвастаюсь, если скажу как отец, что мой сынок пользовался среди знавших его музыкантов уважением, все признавали его музыкальную одарённость и поминают его добрыми словами. Думается, к месту напомнить, что 9 ноября 2008 года в концертном зале ДНК «Строитель» состоялся сборный концерт всех джазовых коллективов города – «Они из джаза», посвящённый доброй памяти Тюменских музыкантов, обидно рано ушедших из жизни, которую они так прекрасно могли украшать своим искусством. Низкий поклон и сердечное спасибо организаторам этого памятного концерта, где добрым словом помянули и моего сына, саксофониста Николая Богданова. Светлая ему память, и его коллегам, разделившим с ним в короткое и разное время такую горькую для родных и знакомых смертную участь.

Наконец, случились те два момента в работе сына, когда надо было ему решать свою судьбу самым кардинальным образом, чтобы избежать самого худшего варианта. Нужно было устроиться в солидное предприятие, на хорошо оплачиваемую должность, которой сын был достоин по своим профессиональным качествам. 10 октября 1998 г. сын был принят на работу в АО «Тюменнефтегаз» начальником юридического отдела. Однако начальник управления Яковлев без объяснения причин предложил ему должность главного специалиста юридического отдела, поскольку на уже занятую должность начальника отдела неожиданно был принят молодой человек, явно уступающий сыну и по стажу, и опыту работы. Тем более что он ни дня не работал на предприятиях нефтяной промышленности. Понятное дело, между ними сразу же сложились неприязненные отношения, и руководитель предприятия, не разобравшись, грубо предложил моему сыну уволиться по собственному желанию, что он и сделал через два месяца. Ибо стало невозможно нормально работать с молодым начальником отдела, уступавшем ему во всём. К тому же, он оказался очень грубым, агрессивным, и до неприличия невежливым в общении с людьми. Господина Яковлева я знал ещё ранее, по НГДУ «Мамонтовнефть» – как неудачного партийного функционера, а потом ещё более неудачного руководителя различных нефтяных предприятий той поры. К счастью, в соседнем предприятии, «Тюменнефтепродукт», оказалась вакантной должность юрисконсульта, куда сына и приняли, но лучше бы не принимали. В юридическом отделе оказался на юридической должности странный молодой человек без образования, который ни на минуту не оставлял сына без догляда и подслушивания, с кем бы и о чём бы мой сын ни разговаривал. Однажды я покупал билет в кассе, что расположена рядом со зданием «Главтюменнефтегаза», и у меня не хватило денег на оплату билета. Я позвонил сыну, чтобы он подошёл к кассе и принёс недостающую сумму. Он тут же подошёл, я купил билет, и мы на минутку присели в кресла, чтобы поговорить о наших семейных неотложных делах наедине. Но тут же появился и подсел на соседнее кресло молодой человек. Небрежно кивнув нам, при этом ощерился гнилыми зубами, изображая улыбку, подсел ещё ближе и стал молча осматривать кассовый зал, внимательно вслушиваясь в наш разговор. Сын кивнул мне в его сторону, и я всё понял. Мы вышли на улицу, и он за нами. Попрощавшись с сыном, я уехал домой в очень скверном и тревожном настроении. Вечером позвонил Коля и с горькой досадой рассказал мне, что было потом. Он пришёл в свой кабинет, сел за свой рабочий стол и начал спокойно заниматься привычной работой. Вдруг в кабинет вбежал разъярённый охранник с нижнего этажа, бывший милиционер в отставке, совершенно не знакомый, и ни слова не говоря, ударил сына по лицу и разбил нос до крови. Конечно, Коля дал ему сдачи, и чем бы это дело могло закончиться, неизвестно, но всем отделом их разняли, а охранника выпроводили на своё рабочее место. Просто беда, что сын не курил и не пил, и по этой абсурдной привычке никогда не участвовал в длинных и болтливых перекурах, не обсуждал похмельные проблемы, а о музыке в той среде никогда не говорили. По этой глупейшей причине он и казался необщительным с коллегами, сидевшими с ним в одном кабинете. Да, он не был общительным в своём коллективе именно по этой причине, где привычные нравы давно затвердели, укоренились и были совершенно другими, чем у Коли. К тому же, начальник управления Анисимов, не спрашивая согласия сына, перевёл его экономистом, которым сын смог отработать только пять месяцев. Дальше работать здесь стало опасным для жизни.

Посоветовавшись с женой, мы решили, что он должен срочно оттуда уволиться и поступить в какую-нибудь маленькую организацию, пусть даже с окладом ниже прожиточного минимума, и заканчивать диссертацию – как главную цель своей жизни в этой непростой ситуации. Но его начальник Анисимов упредил сына, предложив ему уволиться по собственному желанию. Проще говоря, принудил к увольнению по собственному желанию. Однако причину такого незаконного действия не назвал. Отказался.

Сын уволился и поступил работать в маленькую организацию, и его жизнь понемногу наладилась. Диссертацию он успешно закончил к весне, дал прочитать её руководителю и другим соискателям и получил хорошие отзывы. Но весной этого трагического года я подарил ему свою машину и забыл предупредить, что она находится под негласным надзором спецслужб и втайне от меня оборудована специальным радиосигналом для опознания её местонахождения. И куда и когда бы мы ни уезжали, на рыбалку или за грибами, даже в другую область, нас с сыном всегда легко находили по этому радиосигналу и сопровождали весь день – одна, а чаще две машины, обычно «Нивы», с настороженными и неразговорчивыми сотрудниками. Это становилось крайне опасным явлением, с непредсказуемым для нас результатом. Однако сыну незадолго до передачи машины я говорил об этом и просил: «Если они будут тебя преследовать, а ты один в машине, лучше возвращайся домой». Но в тот роковой день я ему об этом почему-то не напомнил. Результат известен. Дело в том, что на рыбалку и в лес мы обычно ездили один раз в десять дней, и наши преследователи к этому распорядку как-то привыкли. Но когда я подарил автомобиль сыну, то он стал ездить на свою дачу за сорок километров от города почти каждый день, и это, видимо, их взбесило. Ведь надо было тратить немалые деньги на бензин, да и времени много уходило. Хотя, видимо, и другие могли быть причины. Но лучше бы спросить об этом самих преследователей. Оказалось, что спросить об этом важном деле некому. Хотя госномера этих машин я передал следователю ещё в 2007 г. А толку? Прошло полтора месяца с момента похорон сына, когда я продал его машину. Случилось это вынужденное событие 1 сентября 2007 года, и дня через два мне позвонил неизвестный мужчина и требовательным голосом спросил: «Машину продаёте?» – «Уже продал», – ответил я спокойно. «За какую сумму продали?» – строго спросил любопытный мужчина. «Это коммерческая семейная тайна», – ответил я и хотел уже положить трубку. Но он продолжил: «Значит, на рыбалку вы больше ездить не будете?» – радостно, дрожащим голосом спросил любопытный мужчина. «Значит, не буду, раз продал машину», – ответил я, догадываясь, кто этот любопытный, задающий столь неуместный вопрос. Звонил, видимо, один из тех, кто преследовал нас все эти годы, пока не погиб сын.

Заканчиваю самую трудную в моей жизни работу над книгой о жизни и смерти моего сына. Да и как мне было разогнать, развеять густой мрак в моей исстрадавшейся душе, как только не написать эту книгу о безвинно загубленной христианской душе моего сына. Хотя кто-то из великих землян однажды сказал, что смерть является высшей истиной жизни. Да кому нужна такая истина? Подальше бы от неё держаться. Однако подальше у меня не получилось. Не позволили. Но последнюю точку в этой книге поставлю через три дня, 25 февраля 2009 года. Ровно 64 года назад, 25 февраля 1945 года, был убит на войне мой отец Богданов Николай Петрович, а спустя 62 года, в мирное время, в тылу, далеко от вражеского нашествия, погиб его внук, тоже Николай Богданов, но уже Валентинович. Враги, убившие отца, известны и наказаны, а виновники гибели сына не установлены и вряд ли когда-нибудь будут установлены. После таких тяжких потерь жизнь для меня потеряла всякий смысл. Ушедшие из жизни два Николая были для меня столь дороги и любимы, что после их гибели на всей моей прошлой жизни можно поставить жирный крест. Поскольку убийц и не пытаются искать, и ответ на свою восьмую жалобу прокурору области я ещё не получил. А если и получу, что от этого изменится? Ведь следственный комитет ему не подчиняется. К тому же, наверняка сработает корпоративная солидарность. И как ни вчитывайся во все ответы следователей из названного комитета, невольно создаётся устойчивое впечатление, что эта властная организация все-таки старательно и умело «крышует» возможных виновников гибели моего сына и, без всякого сомнения, будет на этом стоять до конца. Примеров тому не счесть. Даже в этой книге. А ведь следователям только и надо было – либо обоснованно отвергнуть версию об умышленном или неосторожном убийстве сына, либо также обоснованно её доказать. И больше ничего не надо делать. Но по въевшейся привычке, бездушно отписались. На всякий случай.

Наверное, не случайно в своём обращении в День памяти политических репрессий Президент В. В. Путин предостерегал: прошу каждого на своём рабочем месте делать всё, чтобы никогда и ни у кого не возникало малейшего желания воспроизвести хотя бы какие-то элементы прошлого. Да, действительно, очень хочется, чтобы эти святые слова Президента долетели до тугих ушей тех, кому это больше всего надо бы услышать. Знаменательно, что век-волкодав не так давно нехотя уполз в историческое прошлое, оставив за собой несмываемый кровавый след от своих жертв, но навсегда нас в покое всётаки не оставил. Зло и мстительно иногда о себе напоминает. Причём безнаказанно. Убедился на собственной шкуре, что никакие обращения высших должностных лиц нашего государства по этой части на местных чиновников-опричников никакого влияния не оказывают, а «товарищ Маузер» и «мадам Браунинг» работают всегда в своём обычном истребительном режиме и в полную силу.

Говорят, природу душевными муками не переделаешь и словами ни в чём не убедишь. Но хотел бы я знать, а кто сможет переделать или в чём-то убедить нашу правоохранительную систему? Прискорбно, но невольно создаётся стойкое впечатление у меня и у тех людей, кто с этой системой сталкивался, что так, как они сейчас работают, могут работать только чиновники, для которых закон об уголовной ответственности за его неисполнение или извращение ещё не написан. А безнаказанность их развращает, как и любого преступника в подобной ситуации. Да и сомнительно, чтобы такой закон даже в обозримом будущем был принят. Присмотритесь, почти во всех газетах идут различные публикации о нарушении законных прав граждан, гарантированных нашей Конституцией, но на эти газетные вопли уже никто не обращает внимания. Крепко и надолго, видимо, мы приучены к произволу чиновников. Надо бы срочно нашему руководству страны с ними что-то делать, пока не поздно. Сегодня крайне нужна настоящая реформа всей этой безнадёжно устаревшей системы, в соответствии с неумолимыми требованиями нового времени. Иначе всем нам каюк.

Моё поколение и мои дети родились, росли и воспитывались в сгинувшей эпохе прошлого столетия, и у меня нет и никогда не было желания проклинать то время, в котором довелось жить мне и моим детям. Моя семья ничем особенным среди многих других не выделялась. И не наша вина, что мы были невинными и беззащитными жертвами спецслужб на протяжении десятилетий. Никто и никогда нам не говорил, в чём наша вина перед ними или обществом и что мы должны были сделать, чтобы угодить им своим образом жизни. Конечно, в безвременной гибели сына есть и моя вина как его отца, и я этот греховный крест буду нести до конца своей жизни. А сегодня могу лишь с непреходящей горечью обессилено выдохнуть: какую всё-таки жестокую и запоздалую правду я вынужден был написать в этой книге о своей прошлой жизни, когда мне как отцу уже ничего в ней нельзя поправить. Решительно ничего»

Как верующий человек никому из своих палачей я не желаю зла. Всех прощаю. Бог им судья. И здесь лишь уместно привести известные слова из стихотворения одного Великого Россиянина: «НО ЕСТЬ И БОЖИЙ СУД, НАПЕРСТНИКИ РАЗВРАТА! ЕСТЬ ГРОЗНЫЙ СУД: ОН ЖДЁТ…» Добавлю от себя: да воздастся вам, за грехи ваши сполна, басурманское племя! Пусть наше демократическое государство решает миловать вас всех, или наказывать.

Я просто обязан, по христианскому обычаю, простить их и попросить прощения у всех, кого когда-либо вольно или невольно сам обидел или причинил зло. Мне много лет, и хочу я уйти из этой жизни прощённым, чтобы никто меня не проклинал и не отзывался обо мне дурными словами. Думаю и надеюсь, что большинство тех, кто прочитает эти строки, поймут меня правильно. Возможно, и простят меня, за моё публичное покаяние в этой самой печальной книге, которую только мог я написать на последнем дыхании своей жизни.

Перед моим рабочим столом висят фотографии погибшего сына разных лет. Но я и без фотографий вижу и слышу, как мой сынок расхаживает в моём доме, по комнате с саксофоном и разучивает различные мелодии. Иногда останавливается перед большим зеркалом и льющаяся музыка обретает стройное и величественное звучание. А вот он на моей любимой фотокарточке запечатлён, когда выступал перед студенческой аудиторией с сольным концертом на саксофоне, после того как на конкурсе саксофонистов в Кемерово занял третье место. И будто вижу и слышу своего сына, что он снова выступает в моём доме и репетирует на «саксе» свои любимые музыкальные произведения. И я изо всех сил, до истошной хрипоты, когда перехватывает горло и срывается дыхание, пытаюсь до него докричаться, в то недалёкое прошлое: «Коленька-а! Сыно-ок! О чём так печально стонал тогда твой саксофон? Отчего же так беспокойно трепетало моё сердце, и скорбела душа? Неужели, ты уже тогда, предчувствовал свою близкую кончину? Ну, скажи, сына? Хоть, что-нибудь?» Молчит cынуля. А я не унимаюсь. Кричу таким надорванным и охрипшим голосом, что мои глаза, от напряжения, заплывают жгучими слезами и ничего не видят: «Коленька-а! Сына-а! За что они таким зверским образом с тобой поступили? Ну, скажи-и! За что-о? Коля-а-а!» Молчит вселенная. Не слышит моего старческого вопля безысходности с греховной планеты Земля. Ни одна живая душа из её чёрной бездны мне не отзывается. Только звёзды, из той немыслимой дали между собой в дрожащем мельтешении загадочно перемигиваются, будто над нами, убитыми горем родителями и его семьёй, безутешно и холодно скорбят. Эх! Горе моё горькое! Да куда же мне от тебя теперь деваться? Взлететь бы по Божьей милости моей измаянной душе с истерзанной горем планеты Земля, безоглядно вонзиться в черноту купола ночного неба и долететь до той планеты, где мой издыхающий вопль услышат и отзовутся, и обратно не возвращаться? Незачем. Да не дано нам, землянам, такой божественной льготы. Не заслужили. И навсегда остался безответным и наш сынок из необъятной бездны, и больше мы никогда не услышим его родного голоса, никогда не увидим его добрую улыбку и искрящиеся добротой озорные глаза. Никогда больше он не постучит в дверь родительского дома, и не скажет: «Это я, папа, Коля».

Прощай родной наш Коленька, и до встречи с тобой за гробом… Твой, навсегда преданный тебе, папа, и беззаветно любящая тебя сынок, твоя мама, твои сестра с братом, и родные детки, теперь уже сироты. А нас, родителей, сынок, милосердно прости, что не уберегли тебя от безвременной гибели. Видимо, не от нашей воли зависело отвести эту страшную, злодейскую беду от твоей головушки. Чьё-то неусмирённое зло нам мстительно «помогало» и зверски «помогло», чтобы именно ты погиб, безвинная христианская душа. 25 февраля 2009 года, город Тюмень

17.03. 2009 г.

Наконец получил ответ из Областной прокуратуры, но в который раз, не за подписью прокурора области, которому и писал свою восьмую жалобу, а за подписью начальника управления по надзору за уголовно-процессуальной и оперативно-розыскной деятельностью, советника юстиции, неприятно воркующей «мамзель», почтенного возраста. Письмо от 3. 03. 2009 г. № 15-135-09. Печатать этот ответ полностью не имеет никакого смысла, поскольку ни на один вопрос, изложенный в моей жалобе, советник юстиции даже не пыталась ответить. Для этого как минимум нужно иметь убедительную логику, здравый смысл и совесть, а всего этого у советника юстиции не наблюдается, даже при очень внимательном прочтении ответа, полного юридической казуистики и пренебрежительного неуважения к автору жалобы. Даже не извинилась перед семьёй погибшего сына, что в документах подчинённые ей следователи описали его брюнетом с проседью в волосах, тогда как он всю жизнь был светло-русым блондином. Надёжно «крышует» советник юстиции фальсификаторов проверочного дела о гибели сына и, видимо, и его возможных убийц, пользуясь полным бесправием потерпевшей стороны и своей титулованной безнаказанностью. И совершенно очевидно для меня, что добиваться приёма у прокурора области уже ни имеет никакого смысла. Из всего вышесказанного можно сделать только один горький вывод, который сам напрашивается. Охота на человека в нашем отечестве, похоже, продолжается, и остановить её некому. Больно и страшно за свою отчизну: властное мракобесие местных опричников снова густеет и становится непроглядным, опасным для жизни нормальных людей.

У меня, в силу сложившихся обстоятельств, остался только один выход. Написать ещё раз жалобу Президенту Российской Федерации, а там видно будет. Так и сделал. Написал челобитную, на самую вершину нынешней власти. Вскоре получил ответ из Администрации Президента, в котором меня сухо уведомили, что мою жалобу направили в нашу областную прокуратуру, для разбирательства и принятия мер. Как в советское время. На кого жалуешься, тому и поручали высокие начальники с твоей жалобой разбираться. Я был возмущён и написал сердитое письмо, ещё раз в Администрацию Президента. Да, к тому же, подарил книгу «Повесть о сыне» Президенту и два экземпляра в его Администрацию. Вскоре получил ответ, в котором меня хорошие люди поблагодарили за письмо и книгу, к тому же уведомили, что моя книга передана в Президентскую библиотеку. Казалось бы, в моей мрачной жизни метнулся слабый лучик надежды, и можно бы этому случаю от души порадоваться. Но моя жалоба осталась лишь письменной жалобой, по которой никаких мер не было принято теми, кто должен был эти меры принять. Однако вскоре получил ответ из областной прокуратуры, и мою маленькую радость как языком слизнуло. Этот ответ приведу лишь частично, чтобы не портить настроение ни себе, ни читателям, о чём я писал более подробно, чуть выше.

Скажу об этом кратко, в нескольких словах. Всё то же, всё так же, и они всё те же, что раньше. Видимо, мою жалобу с самой властной вершины в очередной раз сплавили в нашу областную прокуратуру, на которую я написал свою несчастную жалобу. Наверное, предполагали, что уж они-то разберутся, уж они-то сделают всё как положено по закону, раз им сверху поручение дали. Конечно, разобрались и даже намекнули между строк: «Накося! Жди, да рот разинь!» – как говорят у нас в подобных и других случаях маленькому человеку, не обременённому никакими властными полномочиями и гибельно попавшему в безвылазную беду. Так и у меня вышло. Написал третье письмо своему Президенту, гаранту нашей Конституции, и Генеральному прокурору. Задал одиннадцать вопросов – как пострадавший и, ответив на которые, следствию можно было легко расследовать это дело.

Вот перечень тех одиннадцати вопросов, на которые мне как пострадавшему властные структуры не сумели дать ответ. Но почему же так грубо нарушают мои конституционные права те чиновники, кто по долгу своей службы обязан требовать их соблюдения всеми другими гражданами и организациями. Вдумайтесь, читатель!

1. По какой причине скорая помощь прибыла к месту гибели сына через четыре часа, а милицейский наряд через семь часов? Это же варварство.

2. Почему сотрудники милиции в нарушение своих должностных обязанностей, не проводили на месте гибели сына никаких следственных действий? Ведь схему гаража я сам начертил на компьютере спустя два дня и лично передал следователю прокуратуры Дёмину.

3. Куда и по чьему указанию на другой день после гибели сына исчезла его рабочая одежда, в которой он погиб? Ведь на его одежде должны были остаться следы борьбы и прожогов от оголённого штепселя, находящегося под напряжением, на которые он почему-то упал в полный рост.

4. В акте медицинского исследования № 1014 от 19 июля 2007 г. указано, что у нашего сына волосы признаны чёрными, с проседью, длиною около 2-х см. Но, мы родители и многочисленные его знакомые, подтверждаем, что волосы у него с рождения и до гибели были светло-русыми и седыми к моменту смерти не были. Кого потрошил судмедэксперт следователь, так и не установили.

5. Известно любому начинающему следователю, что при любом убийстве должно быть обязательно найдено орудие убийства – главная улика совершения преступления. Однако, трёхвилковый штепсель, на который упал сын и погиб, никто из прокурорских следователей и надзорных инстанций не востребовал и даже не поинтересовался, где он находится. Сообщаю, что храню его у себя в столе. Бесспорно, нужно профессиональное расследование всех обстоятельств гибели сына, как требует закон, но добиться этого мне не удалось, хотя сил и времени потратил немало.

6. Установил, что из проверочного дела о гибели сына непостижимым образом исчезли протоколы письменных допросов двоих непосредственных свидетелей, «узбеков», которые в момент гибели сына работали рядом и первыми обнаружили его мёртвым и могли сообщить все подробности его гибели. Кому и с какой целью понадобилось фальсифицировать дело о гибели сына, мне установить не удалось, а прокурорские следователи этот факт замалчивают. Эти свидетели исчезли в неизвестном направлении, их даже не пытались разыскивать, но заявление одного из них, что они были допрошены и протоколы допроса подписывали, у меня сохранилось.

7. Прокуратурой так и не было установлено, так как я не настаивал, сколько времени пролежал убитый под напряжением. Кто выключил сварочный аппарат из сети, затем снял убитого со штепселя, перенес и положил вдоль ворот, а сварочный аппарат снова включил в сеть. Его через четыре часа выключил шофёр со скорой помощи. Ни одним словом не обмолвилась прокуратура по этому вопиющему факту. А зря. Кого скрывают и зачем? Ведь сам убитый не мог сняться со штепселя и переползти к воротам. Так кто же его перетаскивал, уложил вдоль ворот и удачно скрылся? И каким образом эти неизвестные персонажи узнали, что в закрытом гараже большого дачного кооператива лежит человек, убитый током и его нужно снять со штепселя, предварительно выключив аппарат из сети, перенести к воротам, снова включить аппарат в сеть? Служебный долг прокурорских работников обязывал непременно найти ответы на эти вопросы, которые задаёт потерпевшая сторона.

8. Из проверочного дела незримо исчезли мои показания с номерами автомобилей, которые нас с сыном постоянно преследовали, когда мы выезжали на рыбалку, или на дачу. Таинственно молчит прокуратура.

9. Также я писал в своих показаниях и называл фамилии сотрудников оперативного отдела из Омского управления лагерей, где и была начата тотальная слежка за мной, когда я там работал, а после и за старшим сыном, когда я вынужден был уехать из Омска.

10. Привожу последний факт вопиющей безответственности работников Тюменской прокуратуры при расследовании причины гибели моего старшего сына. В соответствии с Постановлением об отказе в возбуждении уголовного дела по факту гибели моего сына от 08.09.2008 г., вынесенном следователем 2-го класса Е. Н. Хатеновым, будьте внимательны, следует: «Не исключено, что погибший прикоснулся какой-либо частью тела к стене (а их там четыре, и какой частью тела прикоснулся, к тому моменту было известно) и получил повреждение электрическим током ввиду неосторожности. Или ввиду ухудшения самочувствия упал на оголённые провода и погиб. Хотя известно, что оголённых проводов не было, а главное, так и не установили, кто его снял со штепселя находящегося под напряжение, предварительно выключив аппарат из сети. Зачем это делать не преступникам? Возмутительно, что на основании взаимоисключающих, явно ошибочных, предположений было вынесено незаконное Постановление об отказе в возбуждении уголовного дела. Да какой же уважающий себя судья или следователь на основании двух сомнительных предположений может вынести приговор или Постановление? Даже сегодня мало сыщется таких бездарностей, ведь наверняка такого с работы выметут – как несостоявшегося следователя, ввиду его безнадёжно низкой квалификации. Но ведь в акте судмедэксперта установлено, что смерть наступила мгновенно, и все домыслы по этому поводу просто неуместны. А хуже всего то, что на это безграмотное Постановление в своих последующих ответах ссылаются вышестоящие прокурорские работники, как на истину в последней инстанции. Да что же это за советники юстиции появились в Тюменской областной прокуратуре, которые не могут профессионально ответить ни на один вопрос потерпевшего в его жалобах, зато хором повторяют невообразимую глупость из немыслимых кабинетных творений своих подчинённых, которые и на месте гибели сына не побывали. Вернее всего, вышестоящие начальники эти творения и не читали, иначе бы устыдились.

11. Уже много десятилетий, пытаюсь выяснить, по какому праву за мной была установлена тотальная слежка на протяжении 45 лет, приведшая к убийству сына. Найдя честный ответ на этот вопрос, причину гибели сына легко можно раскрыть, как и другие преступления, совершённые против меня. Но этот чудовищный факт произвола тщательно скрывается прокуратурой по неизвестной для меня причине. Но без ответа на этот вопрос преступление о гибели сына не раскрыть. Предполагаю, профессиональные убийцы не позволят этого сделать…

12. Добавлю этот пункт к моему письму, – случайно мною ранее пропущенный. Недобросовестный судмедэксперт в акте экспертизы не указал, с какой стороны позвоночника была нанесена смертельная рана от электрического штепселя, и расстояние между точками ран на теле погибшего и между вилками штепселя. Это позволило бы установить, этим ли штепселем была нанесена рана, или другим предметом. Похоже, такой вопрос следователь перед судмедэкспертом и не ставил, а возможно акт экспертизы и не читал, поскольку, наверное, всё было решено заранее – указать надуманную причину смерти.

Публикую выдержки из короткого ответа прокурора Тюменской обл. на мою жалобу лично Президенту РФ и Генеральному прокурору. Свои выводы пусть делает читатель. «Дополнительное изучение в прокуратуре области доводов Вашего обращения, а также материала проверки показало, что следователем выполнены все возможные проверочные мероприятия, направленные на установление фактических обстоятельств гибели Богданова Н. В. Данных о том, что смерть Богданова Н. В. носит криминальный характер, в ходе проверки не установлено. В настоящее время оснований для направления материала проверки в адрес руководителя следственного управления при прокуратуре РФ по Тюменской области для решения вопроса об отмене постановления об отказе в возбуждении уголовного дела не имеется. Доводы Вашего обращения о нахождении Вас и Вашего сынаБогданова Н. В. на протяжении длительного времени под негласным надзором спецслужб своего подтверждения не нашли».

Поразительно, но ни на один вопрос никто из вышестоящих руководителей мне так и не ответили. Приходится удивляться, жалобу писал гаранту нашей Конституции, а привычно отписалась голословными рассуждениями Тюменская прокуратура, на которую я жаловался.

Однако, наша жизнь как зебра, она постоянно чередуется, то чёрными, то белыми полосами, но почему-то чёрные приметно чаще мельтешат. Так и у меня совсем недавно приключилось. Неожиданно редактор той редакции, где печаталась эта повесть, вручил мне диплом Ассоциации книгоиздателей России о признании моей книги «Повесть о сыне», первого издания, лучшей книгой России за 2009 г., она была зачислена в президентскую библиотеку. Это беленькая полоска нечаянно мелькнула в моей сегодняшней жизни, но обязательно появится и чёрная со зловещим намёком на притаившуюся беду. И надо быть готовым встретить её спокойно, что бы ни случилось, попытаться сохранить человеческое достоинство. Да сколько же всяких бед и несчастий ещё припасено на мою старую голову, моими затаёнными врагами, мстительными и безжалостными??? И за чтоо-о??? Кто ответит??? Неужели им, палачам, безвинноубитого сына мало???

Мне становится страшно от холодящей мысли. Неужели у нас вместо свергнутой кровавой диктатуры пресловутой партии сейчас снова, исподволь, выползает и свирепо въедается в нашу не устоявшуюся после перестроечную гражданскую жизнь удушающая диктатура спецслужб под патронажем другой партии и её победно торжествующих руководителей, упивающихся своей неограниченной властью? Они, будто уродливые тени из недавнего мрачного прошлого, всё больней уродуют наше сознание своей властной агрессивностью, сомнительным величием, и несбыточными обещаниями улучшения жизни, и без раздумья о тяжких последствиях торопливо насаждают в нашем, взбаламученном обществе кладбищенское безмолвие. И, как следствие, возможно установление свирепого режима личной власти главы государства, что неизбежно, приведёт к трагическим событиям для всей страны. Тогда неумолимо и наступит полный крах нашего отечества, как и любого другого в подобной ситуации. Думается, надо бы нынешней так называемой демократической власти хорошенько об этом задуматься, пока не поздно, и не доводить свой народ до большой беды, поскольку добром это не может кончиться.

Сегодня мои прожитые годы, как песок на донышке стеклянного сосуда, убывают всё заметней и заметней, и вскоре этот тоненький ручеёк, напоминающий об угасании моей жизни, совсем иссякнет. Нет, я без особого сожаления и душевного смятения готов спокойно встретить свой роковой исход и лишь смиренно думаю: ну догорай, моя жизнь, как церковная свечка, я жить устал в своём родном отечестве (прости Господи), а ни в каком другом никогда не хотел и сейчас не хочу, поздно. Господи, как печален сегодня этот мир для нас, родителей, что в нём нет нашего сына Коленьки. Он так любил жизнь, хотя она его в последние годы не щадила и не пощадила.

Эх, Матушка Россия! Великая наша держава! Так ни разу и не была за все времена обуздана своим народом приманчивой демократией. Ну куда? Куда вновь понеслась, раздувая ноздри, развевая гривой, да сломя-то голову? Да какая же призрачная цель тебя снова в туманную даль поманила? Неужели свою буйную волю почуяла? Образумься! «Эй, ямщик? Шибко-то не гони лошадей! Натяни вожжи, да осади вороных! Придержи их, пущай заполошные от запарки схлынут. И, как прежде водилось, без смущения грозно и царственно сверкни огнистыми очами на бескрайние просторы унылой державы и озабоченно, приглядись к нашей захудалой, растревоженной жизни! После всех-то перестроечных реформ, губительным вихрем разбойно просвистевших над нашим многострадальным отечеством, следовало бы государевым ямщикам хорошенько задуматься, туда ли несёмся? Ладно ли всё делаем? Наверное, надобно в этой отчаянной ситуации нашей власти, не всегда решительной и чуткой к народному стону, быть строже со всеми ущербными чиновниками, отзывчивей к людскому горю и разумнее в своих делах. И как только возможно бережливее вести своих верноподданных к счастливой жизни с достатком и справедливостью. Ну просто беда, ведь никак нынче не угадаешь, куда нас занесёт в очередной раз, на крутых поворотах, при такой бешеной гонке? Поостеречься бы! Да как? При нынешней-то власти окаянной! Такова сегодня, к нашему прискорбию, российская действительность.

Дорогие читатели! Кто прочитал эту грустную повесть, отпишите мне, пожалуйста, свой отзыв по нижеуказанному адресу. Это очень важно для меня. Март, 2009 г.

Россия, 625001, г. Тюмень, ул. Болотникова, д. 19, кв. 3. Богданову Валентину Николаевичу.

Дом. тел. +8 (3452) 433–867 Электронный адрес: [email protected]

Исповедь о сыне
Коля с братом Андреем в пионерлагере, 1970 г.

Исповедь о сыне
Коля с сестренкой Валей, Омск, 1980 г.

Исповедь о сыне
Коля с братом и мамой, Пыть-Ях, 1987 г.

Исповедь о сыне
Коле вручают диплом об окончании Омского Госуниверситета, 1996 г.

Исповедь о сыне
Коля во дворе дома у родителей, Тюмень, 2007 г.

Исповедь о сыне
Коля на строительстве дачи, Тюмень. 2007 г.

Исповедь о сыне
Служба в Советской Армии

Исповедь о сыне
Коля с дочкой Аней, 2003 г.

Исповедь о сыне
г. Тюмень. Коля с мамой у новогодней ёлки. Встреча 1986 г. Самый тяжёлый год сына в его личной жизни. Таким грустным мы его никогда не видели.

Исповедь о сыне
За сутки до гибели. Коля на озере с сыном Гришей, Тюмень, 2007 г.

Исповедь о сыне
На кладбище. Отец у могилы сына на 9-й день после похорон

Исповедь о сыне
В день похорон 18 июля 2007 г. на Червишеском кладбище-2 г. Тюмени

Исповедь о сыне
Год спустя у могилы сына с его детьми

Исповедь о сыне
Коля в 2006 г. в Тюмени


home | my bookshelf | | Исповедь о сыне |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу