Book: Первая Арена. Охотники за головами



Первая Арена. Охотники за головами

Морган Райс

Первая Арена. Охотники за головами

Copyright © 2012 by Morgan Rice


Все права защищены. За исключением случаев, предусмотренных законом США об авторском праве от 1976 года, запрещено копировать, распространять или передавать данное произведение и его части в любой форме и любыми средствами, а также хранить в любой базе данных или системе поиска без письменного разрешения владельца авторских прав.


Данная электронная книга предназначена только для личного пользования. Данную электронную книгу запрещено перепродавать или передавать другим лицам. Если вы желаете поделиться этой книгой с другим лицом, просим вас приобрести дополнительную копию книги для этого человека. Если вы читаете эту книгу, но вы ее не покупали, или она не была приобретена специально для вас, просим вас вернуть книгу и приобрести собственную копию произведения. Благодарим за проявленное уважение к работе автора.


Данная книга является художественным вымыслом. Имена, герои, названия организаций, мест, событий и происшествий являются вымышленными. Любое совпадение с реальными людьми, ныне живущими или умершими, является случайным.

* * *

О Морган Райс

Морган Райс – автор ряда бестселлеров:

«ДНЕВНИКИ ВАМПИРА» (серия для подростков, состоящая в данный момент из 11 книг, их число постоянно растет);

«ТРИЛОГИЯ ВЫЖИВАНИЯ» (постапокалиптический триллер – на настоящий момент – две книги, ожидается продолжение);

эпическое фэнтези «КОЛЬЦО ЧАРОДЕЯ» (в настоящее время – четырнадцать книг, ожидается продолжение).


Книги Морган доступны в аудиоформате и в печатном виде, в настоящее время они переведены на на немецкий, французский, итальянский, испанский, португальский, японский, китайский, шведский, датский, турецкий, венгерский, чешский и словацкий языких (и количество языков растет!).

Морган Райс очень рада получать от вас письма, поэтому, пожалуйста, не стесняйтесь, заглядывайте на её личный сайт www.morganricebooks.com. Там вы сможете присоединиться к списку рассылки, получить бесплатно книгу, выиграть призы, скачать бесплатное приложение, узнать самые последние эксклюзивные новости, и даже связаться с автором по Facebook и Twitter!

Избранные отзывы о Морган Райс

«Признаюсь, что до „Первой Арены“ я никогда не читал что-то постапокалиптическое. Я никогда не думал, что мне такое понравится… Что ж, я был приятно удивлен, ведь книга оказалась очень затягивающей. „Первая Арена“ – это одна из тех книг, что ты читаешь до поздней ночи и не можешь отложить в сторону до тех пор, пока твои глаза не начинают слипаться… Я люблю сильных героинь в книгах, которые читаю… Главная героиня „Первой Арены“, Брук, – жёсткая, сильная, непреклонная и, хотя в книге присутствует романтика, но не она движет Брук…. Я настоятельно рекомендую ПЕРВУЮ АРЕНУ.»

Dallas Examiner

«Райс проделала отличную работу, погрузив нас в историю с самого начала. У неё необыкновенные способности к описанию, которые не ограничиваются просто обрисовкой сюжета…. Хорошо написано и невероятно легко читается.»

Black Lagoon Reviews (про Обращенную)

«Идеальная история для молодых читателей. Морган Райс отлично закрутила сюжет… Свежо и необычно. В центре истории – девушка… необыкновенная девушка! Книга легка для чтения и очень динамична… Для детей старше 10 лет.»

The Romance Reviews (про Обращенную)

«Книга с самого начала захватила мое внимание и не отпустила до конца. Эта история – потрясающее приключение, насыщенное событиями с самых первых страниц. Во всей книге вы не найдете ни одного скучного момента.»

Paranormal Romance Guild (про Обращенную)

«Прекрасная смесь экшена, романтики, приключений и интриги. Стоит взять ее в руки, как ты уже влюблен в нее.»

Vampirebooksite.com (про Обращенную)

«Прекрасный сюжет, это как раз такая книга, которую просто невозможно перестать читать до ночи. Непредсказуемая концовка настолько захватывает, что вы немедленно купите следующую книгу, чтобы узнать, что произошло дальше…»

The Dallas Examiner (про Любимую)

«Эта книга конкурирует с „Сумерками“ и „Дневниками вампира“, вы не сможете оторваться от нее, пока не перевернёте последнюю страницу! Если вам нравится читать про приключения, любовь и вампиров, то эта книга именно для вас!»

Vampirebooksite.com (про Любимую)

«Морган Райс еще раз подтвердила свое звание невероятно талантливого рассказчика… Книга понравится широкой аудитории, включая молодых поклонников книг про вампиров/фэнтези. Развязка такая неожиданная, что просто шокирует…»

The Romance Reviews (про Любимую)

«В „Кольце чародея“ присутствуют все ингредиенты мгновенного успеха: заговор, контрзаговор, тайна, храбрые рыцари, яркие отношения и разбитые сердца, обман и предательство. Она будет занимать ваше внимание часами и понравится читателям всех возрастов. Рекомендуется в домашние библиотеки всех любителей фэнези.»

Books and Movie Reviews, Roberto Mattos

«Умри я час назад, я жизнь бы прожил

Счастливцем, ибо для меня теперь

Все стало прахом в этом бренном мире»

Шекспир, Макбет

Часть I

Один

Сегодня еще тяжелее, чем обычно. Ветер безжалостно стряхивает огромные кучи снега с мощных сосен и бросает мне прямо в лицо, в то время как я упорно взбираюсь в гору. Мои ноги, втиснутые в ботинки слишком маленького размера, исчезают в глубоких сугробах. Я скольжу, отчаянно пытаясь прийти в устойчивое положение. От резких порывов ветра у меня спирает дыхание. Кажется, скоро я стану просто глыбой снега.

Бри говорит, что сейчас декабрь. Ей нравится считать дни до Рождества и каждый день зачеркивать цифры на найденном где-то старом календаре. Она делает это с таким энтузиазмом, что я не могу заставить себя сказать ей, что сейчас вовсе не декабрь. Не говорю я ей и того, что календарю этому уже три года, а нового у нас нет и никогда не будет – их перестали производить в тот день, когда мир, каким мы его знали прежде, закончил свое существование. Я не буду отбирать у нее мечту – не для этого нужны старшие сестры.

К тому же Бри твердо верит в свою фантазию – снег для нее означает наступление декабря и даже если бы я попыталась переубедить ее, она бы мне не поверила. Никто не поверит в такое в десять лет.

Бри отказывается замечать, что зима пришла слишком рано. Мы сейчас высоко в горах Катскилл, а здесь время течет совсем иначе, по-другому сменяются времена года. Здесь, в трех часах к северу от Нью-Йорка, листья облетели уже к концу августа, укрыв собой горные хребты, которые простираются настолько далеко, насколько хватает глаз.

Когда-то наш календарь еще действовал. Я помню первый снег, помню, как не веря своим глазам, я проверяла, настоящий ли он, когда мы только прибыли сюда. Я не могла понять, откуда может быть снег, если в календаре сказано «октябрь», и пришла к выводу, что это аномалия. Однако потом я поняла, что это не так – просто горы настолько высоки и настолько холодны, что зима здесь бессердечно проглатывает осень.

Если бы Бри откинула листы календаря назад, ей бы сразу бросились в глаза большие истертые цифры старого года: 2117. Три года назад, судя по всему. Я говорю себе, что она просто слишком поглощена своей радостью, чтобы что-то проверять. Я на это надеюсь. Однако в последнее время какая-то часть меня начала подозревать, что на самом деле она все знает, но предпочитает верить в свою выдумку. Я не могу винить ее в этом.

Конечно, действующего календаря у нас нет уже много лет. Как и мобильного телефона, компьютера, телевизора, радио, Интернета и вообще любых технологий, не говоря уже об электричестве или водопроводе. И все же как-то нам удается выживать в таких условиях вдвоем уже третий год. Летом все довольно сносно, голодных дней немного. Мы хотя бы можем рыбачить – кажется, в горных речках лосось никогда не переведется. Есть еще ягоды и даже сады с яблонями и грушами, которые после стольких лет все еще плодоносят. Иногда нам даже удается поймать кролика.

А вот зимы невыносимы. Все замерзает или умирает, и каждый год я уверена, что эта зима станет для нас последней. А нынешняя зима – худшая из всех. Я продолжаю убеждать себя, что все образуется, но зима только началась, а нам уже совсем нечего есть в иные дни. Мы обе ослабли от голода, а Бри заболела. Ни к чему хорошему это не приведет.

С трудом пробираясь по склону горы тем же путем, которым я шла вчера в поисках еды, не увенчавшихся успехом, я начинаю думать, что удача отвернулась от нас. Лишь мысль о больной Бри, которая ждет меня дома, подгоняет меня. Я перестаю жалеть себя, вместо этого я мысленно представляю себе её лицо. Я знаю, что найти лекарств не смогу, но надеюсь, что у неё обычная простуда, и все, что нужно для ее лечения – это лишь хорошее питание и тепло.

На самом же деле ей нужен огонь. Я стараюсь не растапливать камин: это большой риск, ведь дым и запах ясно указывают на наше убежище охотникам за головами. Однако сегодня я сделаю ей сюрприз и разожгу огонь хотя бы ненадолго. Бри грезит огнём и это её воодушевит. А если бы мне ещё удалось раздобыть немного еды – хотя бы одного кролика – она бы точно выздоровела. И не только физически. Я заметила, что последнее время она начала терять надежду – это ясно читается в ее глазах – а мне нужно, чтобы она оставалась сильной. Я не буду просто сидеть и смотреть, как она угасает, как это делала мама.

Новый порыв ветра больно хлещет меня по щеке, на этот раз такой долгий и яростный, что мне приходится опустить голову и ждать, пока он не прекратится. В ушах стоит рев ветра, и я бы всё отдала за зимнюю куртку. Сейчас на мне надета лишь рваная толстовка, найденная несколько лет назад на обочине. Она, должно быть, мужская, но это хорошо, ведь рукава достаточно длинные, чтобы закрыть мои руки, и почти заменяют перчатки. Наверное, прежний ее владелец был высок, ведь и я совсем не низкая, а скорее среднего роста. Иногда я думаю, как он относится к тому, что я ношу его одежду. Но потом я осознаю, что он скорее всего мертв. Как и все остальные.

Мои штаны ненамного лучше. Как это ни грустно, но я все еще донашиваю те, в которых была, когда мы бежали из города несколько лет назад. Если есть что-то, о чем я жалею, так это то, что мы бежали в такой спешке. Наверное, я думала, что найду одежду здесь, что где-то еще могут быть магазины или вообще надеялась на Армию Спасения. Это было глупо: конечно же, все магазины с одеждой разграбили давным-давно. Как будто мир, в котором есть все, за одну ночь превратился в мир, в котором царит пустота. Мне все же удалось найти кое-какую одежду, которая валялась в комоде в папином доме. Её я отдала Бри. Я была рада, что хотя бы термобелье и носки папы будут греть её.

Ветер наконец прекращается. Я поднимаю голову и тороплюсь вперед, пока меня не настиг новый порыв. До плато я добегаю почти в два раза быстрее, чем обычно.

Наконец я достигаю вершины со сбитым дыханием и горящими от боли ногами и медленно оглядываюсь. Лес здесь не такой густой, а невдалеке виднеется небольшое горное озеро. Оно замерзшее, как и все вокруг, а отражающиеся от него солнечные лучи слепят мне глаза.

Первым делом я проверяю свою удочку, которую я оставила здесь за день до этого, закрепив между двумя валунами. Она торчит над озером, а длинная леска свисает с нее в маленькое отверстие во льду. Если удочка согнута – значит у нас с Бри сегодня есть ужин. Я быстро прохожу между деревьев по снегу и бросаю взгляд на удочку.

Она прямая. Разумеется…

Сердце у меня обрывается. Я задумываюсь, не пройти ли по льду, чтобы своим маленьким топориком прорубить в нём ещё одну лунку. Но я прекрасно понимаю, что никакой разницы между двумя лунками не будет. Проблема не в расположении лунки – проблема в самом озере. Земля слишком замерзла и я не могу накопать червей, да я даже и не знаю, где их искать. Из меня никудышный охотник и зверолов. Если бы я знала, что окажусь здесь, я бы провела все свое детство в школе выживания. Однако этого не случилось и я считаю себя бесполезной практически во всем. Я не знаю, как ставить ловушки, а на мою леску едва ли можно что-нибудь поймать.

Даже то единственное умение, в котором я, дочь своего отца, дочь морского пехотинца, хороша – умение драться, здесь совершенно бесполезно. Я беспомощна против представителей царства животных, справиться я могу только с двуногими. С самого детства, нравилось мне это или нет, папа настаивал на том, чтобы я была «его дочкой» и гордилась этим. Он хотел, чтобы я стала ему сыном, которого у него никогда не было. Он водил меня на бокс, борьбу, бои без правил… Он давал мне бесконечные уроки по использованию ножа, учил стрелять из ружья, находить болевые точки на теле человека, обучал искусству «грязной» драки. Больше всего он настаивал на том, чтобы я была упорной, никогда не показывала страха и никогда не плакала.

По иронии судьбы, за всю жизнь мне ни разу не представился случай использовать хотя бы что-то из того, чему он учил меня, а здесь, при полном отсутствии людей, эти знания не могут быть более бесполезными. Что мне действительно нужно, так это знать, как добывать еду, а не как бить кого-то. Если мне и встретится кто-нибудь, я не буду с ним драться, а попрошу о помощи.

Я мучительно размышляю и наконец вспоминаю, что здесь есть еще одно озеро поменьше – я видела его однажды, когда забиралась летом высоко в горы в поисках приключений. Чтобы добраться до этого озерца, нужно еще около полукилометра карабкаться вверх, и я не пыталась забраться туда с тех самых пор.

Я смотрю наверх и вздыхаю. Солнце уже заходит, мрачный зимний закат отливает красным, а я уже ослабла, устала и замерзла. Для того, чтобы вернуться назад, мне придется собрать все силы, поэтому лезть еще дальше – последнее, чего бы я хотела. Однако тихий внутренний голос гонит меня наверх. Последние несколько дней, чем больше времени я провожу в одиночестве, тем громче становится голос папы в моей голове. Я негодую и пытаюсь заглушить его, но ничего не получается.

Хватит ныть, давай соберись, Мур!

Папа всегда любил называть меня моим вторым именем. Мур. Меня это раздражало, но он об этом мало заботился.

Если я сейчас пойду назад, Бри сегодня вечером будет нечего есть. Это озеро наверху – лучшее, что я могу придумать, это наш единственный потенциальный источник пищи. К тому же я хочу развести огонь для Бри, а все дерево здесь сырое. Выше в горах ветер дует сильнее и, возможно, там найдутся ветки достаточно сухие, чтобы их можно было разжечь. Посмотрев еще раз на гору, я решаю, что надо лезть. Я опускаю голову и начинаю взбираться, прихватив с собой удочку.

Каждый шаг доставляет мне страдания, миллионы острых иголок пульсируют в моих ногах, ледяной воздух обжигает легкие. Ветер усиливается и снег хлещет как наждачная бумага по моему лицу. Птицы каркают где-то высоко, как будто потешаясь надо мной. Я выхожу на следующее плато как раз в тот момент, когда понимаю, что не смогу сделать больше ни шага.

Расположенное так высоко над землей, это плато отличается от других: здесь густо растут сосны и дальше, чем на три метра, ничего не видно. Сквозь их густые кроны не просвечивает небо, а снег под деревьями покрыт зелеными иголками. А еще мощные стволы останавливают ветер. Кажется, что я вошла в маленькое потаённое королевство, скрытое от всего мира.

Я останавливаюсь и бросаю взгляд в просвет между деревьями: вид просто потрясающий. Я всегда думала, что из папиного дома, расположенного на середине горного склона, открывается прекрасный вид, но здесь, на вершине, он просто бесподобен. Горные пики возвышаются во всех направлениях, а между ними вдалеке можно разглядеть блестящую реку Гудзон. Я вижу извилистые дороги, прорезающие горы, – удивительно, но они еще целы. Вероятно, потому, что здесь очень мало людей. На самом деле, я ещё ни разу не видела автомашину или другой транспорт. Несмотря на снег, дороги чистые; крутое шоссе с резкими поворотами открыто солнцу и большая часть снега на нём растаяла.

Внезапно я забеспокоилась. Я предпочитаю, когда дороги покрыты снегом и непроходимы для транспорта, ведь большая часть тех, у кого ещё есть машины и топливо в наше время, это безжалостные охотники за головами, работающие за вознаграждение, чтобы питать Первую Арену. Они патрулируют повсюду, разыскивая людей, похищают их и делают рабами Арены. Там, насколько я знаю, их заставляют драться до смерти просто для развлечения.

Бри и мне пока везет. Нам не попадались охотники все эти годы, что мы были здесь, но, наверное, лишь потому, что мы забрались так высоко и далеко. Лишь однажды я слышала высокий звук мотора их машины вдалеке, на том берегу реки. Я знаю, что они рыщут там. И я не рискую, я делаю всё, чтобы не светиться, развожу огонь лишь тогда, когда это действительно необходимо, и тщательно присматриваю за Бри. Чаще всего я беру её с собой на охоту – я и сегодня взяла бы её, не будь она так больна.

Я возвращаюсь к плато и смотрю на маленькое озерцо. Покрытое толстым слоем льда, сверкающего в закатном солнце, оно похоже на затерявшуюся в роще драгоценность. Я подхожу к нему и делаю несколько пробных шагов по льду, чтобы убедиться, что он не треснет. Когда я понимаю, что лед прочный, я прохожу еще дальше. Нахожу подходящее место, снимаю маленький топорик с пояса и делаю несколько мощных ударов по льду. Появляется трещина. Я достаю нож, сажусь на колено, с силой бью ножом прямо в центр трещины, затем работаю ножом, расширяя лунку до размера, достаточно большого, чтобы вытащить рыбу.



Подскальзываясь, я спешу назад к берегу, где закрепляю удочку между двумя сучьями, распутываю леску и, вернувшись назад, опускаю ее в лунку. Я дергаю за нее несколько раз, надеясь, что блеск металлического крючка привлечет какую-нибудь живность подо льдом. Но я не могу отделаться от ощущения, что все усилия мои тщетны, а все, что когда-либо жило в этих горных озерах, умерло много лет назад.

Здесь еще холоднее, чем внизу, и я не могу просто стоять и смотреть на леску. Мне нужно двигаться. Я разворачиваюсь и иду прочь от озера, суеверно считая, что рыба поймается, только если я не буду сидеть на месте. Я делаю несколько небольших кругов между деревьями, потирая руки и стараясь согреться. Это слабо помогает.

Именно в этот момент я вспоминаю про сухое дерево. Я смотрю на землю в поисках дров, но это бесполезно – земля покрыта снегом. Я окидываю взглядом деревья и вижу, что и стволы, и ветки также в снегу. Однако немного в стороне от рощи стоят деревья, чистые от снега. Я дохожу до них и изучаю кору, проведя по ней рукой. С облегчением я понимаю, что некоторые ветки сухие. Я достаю топор и отрубаю одну из самых больших веток. Мне нужно совсем немного дров, и это огромная ветка прекрасно подойдет.

Я ловлю ее на лету, не давая коснуться снега, затем прислоняю к дереву и еще раз ударяю топором ровно посередине. Я делаю так снова и снова, пока не получилась кучка дров, которая может поместиться у меня в руках. Я кладу ее в безопасном и бесснежном месте у основания ветки – там, где она соединяется со стволом.

Я смотрю вокруг, исследуя остальные деревья, когда что-то вдруг привлекает мое внимание. Я подхожу к одному из деревьев и понимаю, что кора его отличается от коры других деревьев. Верно, это не сосна, а клен. Удивительно, что я нашла здесь, в горах клён, но еще удивительнее, что я его узнала. На самом деле из всех деревьев я, наверное, узнаю только клен. Меня захлестывают воспоминания.

Однажды, когда я была ещё маленькой, папа вбил себе в голову, что мы должны выбраться на природу. Одному Богу известно почему, но он взял меня именно в кленовый лес. Мы ехали несколько часов, прежде чем добрались до этой забытой Богом части страны, я с железным ведром, он – с трубкой для получения кленового сока. Мы несколько часов блуждали по лесу с проводником в поисках лучших кленов. Помню, какое разочарование отразилось на лице папы, когда он воткнул трубку в первое дерево и в наше ведерко побежала прозрачная жидкость. Он-то ожидал сироп.

Наш проводник посмеялся над ним, сказав, что из клена нельзя получить сироп, они дают лишь сок. А вот сок можно выпарить до сиропа. Этот процесс занимает несколько часов, сказал проводник, а из трехсот литров сока получается около литра сиропа.

Папа посмотрел на переполненное соком ведерко в своих руках и густо покраснел, как если бы ему продали что-то протухшее. Он был одним из самых гордых людей из всех, кого я знаю, и если было что-то, что он ненавидел больше, чем чувствовать себя глупо, так это когда кто-то над ним подшучивал. Когда проводник засмеялся, он опрокинул все ведерко ему на голову, схватил мою руку и мы умчались.

После того случая он никогда не брал меня на природу.

Впрочем, я и не возражала – хотя вообще-то мне понравилась наша вылазка, пусть папа и злился молча в машине, пока мы ехали домой. Мне удалось собрать небольшую чашку кленового сока перед тем, как он меня уволок, и я помню, как незаметно пила его в машине, пока он не видел. Мне понравилось. На вкус это напоминал воду с сахаром.

Вот почему, стоя сейчас перед этим деревом, я узнала его, словно брата. Это высокое дерево – совсем тонкое, и я очень удивлюсь, если в нем будет сок. Однако мне нечего терять. Я достаю нож и начинаю резать дерево, снова и снова наношу удары по одному месту. Затем я засовываю острие ножа в отверстие, нажимаю все сильнее, проворачивая его там, в общем-то без особой надежды.

Когда капля сока вытекла из ствола, я поражаюсь. Но еще больше меня потрясает то, что через мгновение капля становится небольшой струйкой. Я трогаю ее пальцем и подношу его к языку. Меня захлестывает сладкая эйфория и я сразу узнаю этот вкус. В точности, как в тот раз. Не могу в это поверить.

Сок бежит все быстрее, и я теряю большую часть того, что вытекает из дерева. В отчаянии я оглядываюсь вокруг в поисках какого-нибудь сосуда – но, конечно, ничего нет. И тут я вспоминаю: мой термос. Я снимаю пластиковый термос с пояса и, опрокинув его, даю воде стечь. Свежую воду можно достать где угодно, особенно когда вокруг все в снегу, а вот кленовый сок бесценен. Я прислоняю термос к дереву, надеясь, что делаю все правильно. Я прижимаю пластик к стволу так сильно, как могу, и мне удается поймать большую часть сока. Он течет медленнее, чем мне бы того хотелось, но через несколько минут у меня уже набирается половина термоса.

Струя сока прекращается. Я жду еще несколько секунд, думая, что она может возобновиться, но этого не происходит.

Я смотрю вокруг и вижу еще один клен, примерно в трех метрах. Я бегу к нему, и на этот раз настойчиво режу его ножом, представляя, как набираю полный термос, и предвкушая удивление на лице Бри, когда она попробует кленовый сок. Может быть он и не питательный, но он точно сделает ее счастливей.

Однако на этот раз под моим ножом дерево совершенно неожиданно для меня лишь трещит и стонет. Я еще раз оглядываю все дерево и обнаруживаю, правда слишком поздно, что этот одетый в ледяное пальто клен мертв. Удары моего ножа стали для него последней каплей.

Через мгновение целое дерево высотой не менее шести метров переламывается и с треском обрушивается вниз, поднимая в воздух облако снега и сосновых иголок. Я бросаюсь на землю, нервничая, что кто-то мог это заметить. Я зла на себя. Это был легкомысленный поступок. Глупый. Мне надо было сначала более тщательно осмотреть дерево.

Но через несколько секунд мое сердцебиение приходит в норму и я понимаю, что кроме меня здесь никого нет. Я снова начинаю рассуждать рационально и осознаю, что деревья в лесу постоянно падают и нет никакого основания связывать эти падения с человеком. Я снова смотрю на то место, где только что стояло дерево. Я не могу поверить.

Неподалеку отсюда, скрытый за деревьями, встроенный прямо в скалу, стоит небольшой каменный домик. Он совсем крошечный, квадратный по форме, примерно пять метров в ширину и глубину и около четырех в высоту, стены его сделаны из старинных каменных блоков. Из крыши торчит маленькая труба, а в стенах прорублены небольшие окна. Деревянная арочная дверь приоткрыта.

Этот домик настолько хорошо замаскирован, так превосходно вписывается в окружающие его скалы, что даже смотря прямо на него, я едва могу его различить. Крыша и стены покрыты снегом, а виднеющийся камень полностью сливается с пейзажем. Дом выглядит очень старым, кажется, он был построен несколько столетий назад. Я не могу понять, что он здесь делает, кто его построил и зачем. Возможно, он принадлежал смотрителю государственного парка. А может быть, здесь жил отшельник, или кто-то помешанный на конце света…

Все выглядит так, будто здесь никого не было много лет. Я тщательно осматриваю землю в поисках следов людей или животных как внутри, так и снаружи. Ничего. Я вспоминаю, что последний раз снег шел несколько дней назад и делаю некоторые вычисления. Никого не было ни внутри, ни снаружи по крайней мере три дня.

Мое сердце бьется сильнее от мысли о том, что может быть внутри. Еда, одежда, лекарства, оружие, материалы – все, что угодно, сейчас было бы божьей благодатью.

Я осторожно прохожу по поляне, поглядывая через плечо, чтобы убедиться, что никто не наблюдает за мной. Я двигаюсь быстро, оставляя большие, заметные следы в снегу. Когда я дохожу до передней двери, я оборачиваюсь и смотрю еще раз, затем застываю на несколько секунд, прислушиваясь. Не слышно ничего, кроме ветра и ручейка, который бежит всего в нескольких метрах от дома. Я ударяю по двери тыльной стороной топора, чтобы громкий, вибрирующий звук стал для животных, которые могут прятаться внутри, последним предупреждением.

Нет ответа.

Быстрым толчком я открываю дверь, отметаю снег ногой и шагаю внутрь.

Внутри совсем темно, лишь последние лучи уходящего дня еще заглядывают в маленькие окна, давая немного света, и мне требуется несколько секунд, чтобы мои глаза привыкли к темноте. Я стою спиной к двери и готова к отступлению, если дом служит кровом для каких-либо животных. Но еще несколько секунд ожидания ничего не дают, глаза мои привыкают к темноте и становится ясно, что я здесь одна.

Первое, что я замечаю, это что в доме тепло. Возможно, потому что он такой маленький, низкий и встроен в гору, или потому, что защищен от ветра. Несмотря на то, что окна открыты настежь, даже несмотря на то, что дверь все еще открыта, здесь по крайней мере на пятнадцать градусов теплее – намного теплее, чем в папином доме даже с зажженным огнем. Папин дом довольно дешевый, с тонкими, как бумага, стенами, отделанными сайдингом, и стоит на краю холма, открытый всем ветрам.

Это место совсем другое. Каменные стены настолько толстые и основательные, что я чувствую себя здесь уютно и в безопасности. Трудно представить, насколько тепло здесь будет, если я закрою дверь, заколочу окна и разожгу огонь в камине, который выглядит рабочим.

Внутри – одна большая комната и я вглядываюсь в темноту, прочесывая пол в поисках чего-нибудь, чего угодно, что может мне пригодиться. Удивительно, это место выглядит так, будто сюда никто не входил со времен войны. Во всех домах, которые я встречала до этого, были разбиты окна, всё было разбросано и едва ли можно было найти что-то полезное, вплоть до проводки. Но не здесь. Это нетронутое, чистое и прибранное жилище, будто владелец его одним прекрасным днем просто встал и ушел. Мне даже кажется, что это было еще до войны. Судя по паутине под потолком и по потрясающему местоположению дома, так хорошо спрятанного между деревьями, я делаю вывод, что здесь действительно никого не было уже несколько десятилетий.

Я вижу какие-то очертания на дальней стене и пробираюсь туда, вытягивая вперед руки и передвигаясь вслепую в темноте. Когда мои руки касаются этого предмета, я понимаю, что это комод. Мои пальцы пробегают по его гладкой деревянной поверхности и я чувствую, как они покрываются пылью. Пальцы нащупывают небольшие выступы – ручки комода. Я осторожно тяну за них, открывая один за другим ящички. Слишком темно, чтобы можно было что-то разглядеть, поэтому я запускаю в ящики руки, ощупывая содержимое. Первый ящик не принес никакого урожая, так же как и второй. Я быстро открываю их все, с угасающей надеждой, когда неожиданно, на пятом ящике, я останавливаюсь. Здесь, в глубине, я что-то нащупала. Я медленно достаю это.

Я поднимаю предмет к свету и поначалу не могу понять, что это. Однако затем я касаюсь алюминиевой фольги, которая ясно говорит мне, что это шоколадка. От нее было отломано несколько долек, но она снова завернута в первоначальную упаковку и большая ее часть цела. Я немного разворачиваю ее, подношу к носу и вдыхаю этот аромат. Не могу поверить – это настоящий шоколад! Мы не ели шоколад с самой войны.

Запах приносит острое ощущение голода и мне требуется собрать всю свою волю, чтобы не разорвать и не проглотить шоколадку целиком. Я заставляю себя оставаться сильной, тщательно заворачиваю ее и прячу в карман. Мы насладимся ею вместе с Бри. Я улыбаюсь, предвкушая выражение ее лица, когда она откусит от нее в первый раз. Это будет бесподобно.

Я быстро обыскиваю оставшиеся ящики, теперь в надежде на всевозможные сокровища. Однако все они пусты. Я возвращаюсь в комнату и прохожу ее вдоль и поперек, осматриваю стены, заглядываю во все углы, в поисках хоть чего-нибудь. Но там пусто.

Неожиданно я наступаю на что-то мягкое. Я опускаюсь на колени и поднимаю это, чтобы поднести к свету. Я изумлена: это плюшевый мишка. Порванный и без глаза, но все же… Бри любит плюшевых медведей и до сих пор скучает по тому, что остался дома. Она придет в восторг, когда увидит этого. Похоже, сегодня ее счастливый день!

Я запихиваю игрушку за ремень и, вставая, чувствую, что руки коснулись чего-то мягкого на полу. Я хватаю это, поднимаю и с радостью осознаю, что это шарф. Он черный и покрыт пылью, поэтому я не могла разглядеть его в темноте; прислоняя его к груди и шее, я уже чувствую его тепло. Я подношу его к окну и трясу изо всех сил, стряхивая пыль. На свету видно, что он длинный, толстый и даже не дырявый. Редкостная удача. Я немедленно обматываю его вокруг своей шеи и затыкаю под кофту – так намного теплее. Я чихаю.

Солнце заходит, а поскольку кажется, что я нашла все, что можно, я собираюсь уходить. Направляясь к двери, я неожиданно ударяюсь мизинцем о что-то твердое, металлическое. Я останавливаюсь и нагибаюсь, чтобы нащупать это, на случай, если это оружие. Но это не оружие. Это круглая железная штука, прикрученная к полу. Похоже на дверной молоток. Или ручку.

Я дергаю ее влево и вправо. Ничего не происходит. Я пробую крутить ее. Ничего. Затем я решаю рискнуть и, встав, резко дергаю ее вверх.

Люк открывается, поднимая столпы пыли.

Я смотрю вниз и обнаруживаю подполье чуть больше метра в высоту с грязным полом. Мое сердце заколотилось в предвкушении открывающихся возможностей. Если бы мы жили здесь, я бы могла укрывать Бри в подвале в случае беды. Ценность домика в моих глазах еще поднялась.

И не только это. Смотря вниз, я вижу что-то блестящее. Я полностью открываю тяжелую деревянную дверь и быстро сбегаю вниз по лестнице. Здесь совершенно темно и я пробираюсь наощупь. Сделав несколько шагов вперед, я что-то чувствую пальцами. Стекло. На встроенных в стены полках выстроились стеклянные банки.

Я снимаю одну из них и подношу к свету. Ее содержимое красное и мягкое на вид. Похоже на варенье. Я быстро откручиваю крышку, подношу банку к носу и вдыхаю. Резкий аромат малины волной ударяет мне в нос. Я засовываю в банку палец, зачерпываю немного и подношу к языку, чтобы проверить. Просто невероятно – это малиновое варенье. На вкус такое же свежее, как если бы оно было сделано вчера.

Я быстро закручиваю обратно крышку, кладу банку в карман и скорей возвращаюсь назад к полкам. Я протягиваю руку и чувствую десятки других банок в темноте. Я хватаю ближайшую ко мне и подношу ее опять к свету. Похоже на маринованные огурцы.

Я прихожу в восторг. Это место – золотая жила.

Я жалею, что я не могу донести все банки голыми руками, положить их не во что, и уже становится темно. Поэтому я ставлю банку с огурцами обратно на полку, вскарабкиваюсь вверх по лестнице и, оказавшись снова на полу, закрываю погреб. Жаль, что у меня нет замка; я боюсь оставлять все это незащищенным. Но затем я снова напоминаю себе, что здесь никого не было уже много лет и что я, по всей вероятности, никогда бы не заметила домик, если бы дерево не упало.

Уходя, я плотно закрываю дверь, чувствуя, что дом лучше защищен таким образом, и уже считая его своим.

С полными карманами, я спешу назад к озеру, но внезапно застываю, как вкопанная, почувствовав движение и услышав шорох. Поначалу я испугалась, что кто-то преследует меня, но, медленно повернувшись на шум, я вижу нечто другое. В трех метрах от меня стоит олень и смотрит на меня. Это первый олень, которого я видела за много-много лет. Его большие, черные глаза без движения смотрят в мои, затем он неожиданно оборачивается и скрывается из вида.

У меня нет слов. Месяц за месяцем я выслеживала оленя, надеясь подобраться достаточно близко, чтобы можно было кинуть в него нож. Но так и не смогла найти ни одного. Возможно, я недостаточно высоко охотилась. Может быть, они жили здесь все это время.

Я решаю, что первое, что я сделаю утром – вернусь сюда и, если понадобится, буду ждать целый день, Если олень был здесь однажды, может быть, он еще вернется. В следующий раз, когда я его увижу, я его убью. Одним таким оленем мы сможем питаться неделями.

Наполненная новой надеждой я бегу обратно к озеру. Когда я подхожу и проверяю удочку, мое сердце вздрагивает: она согнута почти напополам. Дрожа от возбуждения, я несусь по льду, подскальзываясь на бегу. Я хватаю сильно дрожащую леску и молюсь, чтобы на ней что-то было.

Я тяну за леску. Я чувствую, как большая рыба сопротивляется, и мечтаю о том, чтобы леска не порвалась, а крючок не сломался. Когда я дергаю последний раз, из дырки вылетает рыбина. Это огромный лосось, размером с мою руку. Он лежит на льду, дергаясь и шлепая по нему во всех направлениях. Я пытаюсь его поймать, но мои руки слишком скользкие, чтобы я могла его удержать, поэтому я опускаю рукава и теперь уже крепко беру его. Еще с полминуты он бьется и извивается в моих руках, пока наконец не успокаивается и не умирает.

Я поражена. Это мой первый улов за много месяцев.

Наполненная радостью, я скольжу назад по льду, выбираюсь на берег и засовываю рыбу глубоко в снег, беспокоясь, что она может каким-то образом воскреснуть и прыгнуть обратно в озеро. Я беру удочку и леску и, держа их в одной руке, в другую беру рыбу. Я чувствую банку с вареньем в одном кармане, термос с кленовым соком в другом, на поясе у меня шоколадка и плюшевый мишка. Бри сегодня достанется просто куча сокровищ.



Осталось только одно дело. Я подхожу к своей охапке дров и набираю свободной рукой под мышку столько, сколько могу унести. Часть я роняю и вообще не могу взять столько, сколько хотелось бы, но это не беда. Я всегда могу вернуться за оставшимися утром.

С полными руками, подмышками и карманами я скольжу вниз с горы в последнем свете дня, стараясь не уронить ни одну из моих драгоценностей. Возвращаясь, я без конца размышляю о каменном домике. Он идеален и я не могу спокойно думать обо всех открыващихся благодаря ему возможностях. Он как раз то, что нам нужно. Дом папы слишком заметен, ведь он стоит на основной дороге. Уже несколько месяцев я беспокоюсь о том, что мы слишком уязвимы в нем. Стоит одному случайному охотнику за головами пройти рядом– и мы окажемся в беде. Я ждала возможности переехать долгое время, но не имела представления, куда. Здесь вообще нет других домов.

Этот домишко, запрятанный так глубоко в горах, далеко от всех дорог – и в буквальном смысле встроенный в скалу – так отлично замаскирован, что кажется, что он построен специально для нас. Никто никогда не сможет нас там найти. И даже если найдут, они не смогут подобраться близко на транспорте – им придется подниматься пешком, а отсюда мне будет видно их за километры.

В том домике есть источник свежей воды, ведь ручей бежит прямо перед домом; так что мне не придется оставлять Бри одну каждый раз, когда я отправляюсь помыться или постирать одежду. И мне не придется таскать воду по одному ведру из озера каждый раз, когда я захочу приготовить еду. Не говоря уже о том, что защищенные огромными кронами деревьев мы сможет зажигать огонь в камине каждую ночь. Нам будет безопасней и теплее в месте, кишащем рыбой и дичью – и с подвалом, полным еды. Решено: мы переезжаем туда завтра.

У меня будто гора свалилась с плеч. Я чувствую себя возрожденной. Впервые за долгое время я не ощущаю ни грызущего изнутри голода, ни покалывания холода в пальцах. Даже ветер, кажется, дует в спину, помогая мне спускаться, и я уверяюсь, что теперь наконец все пришло в норму. Впервые за время, которое я могу припомнить, я знаю, что теперь мы сможем это сделать.

Теперь мы сможем выжить.

Два

К тому времени, когда я добираюсь до папиного дома, уже спустились сумерки, температура упала, а снег замерз и хрустит под ногами. Я выхожу из леса и вижу наш дом, расположенный прямо на краю дороги и так хорошо заметный, с облегчением подумав, что все выглядит спокойно, в точности так же, как когда я уходила. Я тут же проверяю, есть ли следы животных или людей внутри или снаружи дома, но ничего не обнаруживаю.

Свет внутри не горит, но это нормально. Я бы забеспокоилась, если бы он там был. У нас нет электричества и свет значил бы лишь то, что Бри зажгла свечи, а она бы не стала без меня. Я останавливаюсь и прислушиваюсь на мгновение – все тихо. Ни звуков борьбы, ни криков о помощи, ни стонов больного. Я вздыхаю с облегчением.

Часть меня всегда боится, что однажды я вернусь и обнаружу, что дверь открыта нараспашку, окна разбиты, следы ведут в дом, а Бри похищена. Уже несколько раз мне снились такие кошмары и я каждый раз просыпалась в поту и шла в комнату Бри, чтобы убедиться, что она на месте. Она всегда была там, живая и невридимая, а я ругала себя. Знаю, что нужно перестать волноваться – уже сколько можно. Но почему-то не могу: каждый раз, когда я оставляю Бри одну, это как маленький нож в моем сердце.

Все еще в состоянии боевой готовности, зондируя все вокруг, я проверяю наш дом в угасающем свете дня. Вообще-то говоря, он никогда мне не нравился. Обычная ферма в горах, похожая на прямоугольную коробку, совершенно бесхарактерная, отделанная дешевым виниловым сайдингом, который с самого первого дня выглядел старым, а сейчас и вовсе прогнил. Окна маленькие, расположены они далеко друг от друга и сделаны из дешевого пластика. Дом больше похож на вагончик. Меньше пяти метров в ширину и около девяти в глубину – по размеру тут места лишь на одну спальню, однако сюда вместили две маленькие спаленки и еще меньшую гостиную.

Я помню, как приходила сюда ребенком, еще до войны, когда мир был нормальным. Когда папа был дома, он привозил нас сюда на выходные, чтобы отдохнуть от города. Я не хотела быть неблагодарной и всегда старалась выглядеть довольной, но на самом деле мне это никогда не нравилось; здесь было слишком темно и тесно, кроме того, стоял затхлый запах. Будучи ребенком, я помню как не могла дождаться конца выходных, когда я наконец смогу выбраться отсюда. Помню, как обещала себе никогда сюда не возвращаться, когда вырасту.

Сейчас, по иронии судьбы, я благодарна этому месту. Этот дом спас мою жизнь – и жизнь Бри. Когда разразилась война и нам пришлось бежать из города, у нас не было другого выбора. Если бы не это место, даже не знаю, куда бы мы пошли. А если бы дом не находился так далеко и высоко в горах, нас бы уже давно поймали охотники. Даже забавно, что с возрастом начинаешь ценить вещи, которые ненавидел в детстве. Ну, как с возрастом. Хотя я считаю себя взрослой в свои 17 лет. Да я и состарилась, наверное, больше, чем большинство людей в моем возрасте за последние несколько лет.

Если бы дом не был построен прямо на дороге, открытый взору любого, если бы он был немного поменьше, немного более защищенным, располагался глубже в лесу, думаю, я бы почти не волновалась. Конечно, нам все еще приходилось бы мириться с тоненькими, как бумага, стенами, протекающей крышей и щелями в окнах, пропускающими ветер. Он никогда не стал бы уютным или теплым домом. Но хотя бы он был бы безопасным. Сейчас я каждый день смотрю на него, смотрю на вид, который открывается с него, и думаю, что это готовая мишень.

Снег хрустит под моими ногами, когда я подхожу к виниловой двери, а изнутри раздается лай. Саша делает то, чему я ее учила: защищает Бри. Я очень благодарна ей за это. Она следит за Бри очень тщательно, начиная лаять при малейшем звуке; благодаря этому я могу оставить ее с Бри, когда ухожу на охоту. Хотя ее лай в то же время беспокоит меня, ведь он может нас выдать: лающий пес всегда значит, что где-то рядом есть люди. И именно на этот звук ориентируются охотники.

Я быстро забегаю внутрь и успокаиваю ее. Я закрываю за собой дверь, жонглируя бревнами в руках, и захожу в темную комнату. Саша замолкает, виляя хвостом и прыгая на меня. Саша – шоколадный лабрадор шести лет, самая преданная собака из всех, кого я могу представить – и лучшая компания. Если бы не она, Бри бы, наверное, уже давно поглотила депрессия. Да и меня, наверное, тоже.

Саша лижет мое лицо и скулит, и кажется еще более возбужденной, чем обычно. Она нюхает мои карманы, уже заметив, что я принесла что-то особенное. Я кладу бревна и теперь могу погладить ее – когда я делаю это, я чувствую ее ребра. Она совсем кожа да кости. Меня захлестывает чувство вины. Но мы с Бри выглядим точно так же. Мы всегда делимся с ней всем, что найдем съестного, все трое в нашей команде равны. И все же я жалею, что не могу дать ей больше.

Она толкает носом рыбу и та вылетает из моей руки и падает на пол. Саша тут же набрасывается на нее, рыба скользит по полу, отскакивая от ее когтей. Саша прыгает на нее снова, на этот раз впиваясь зубами. Но ей не нравится вкус сырой рыбы и она отпускает ее. Вместо этого она начинает играть с ней, снова и снова прыгая на нее и гоняя по всему полу.

– Саша, хватит! – говорю я тихо, чтобы не разбудить Бри. Еще я боюсь, что играя с рыбой, она повредит ее и испортит часть ценного мяса. Саша послушно перестает. Я все же вижу, как она возбуждена и хочу чем-нибудь с ней поделиться. Я залезаю в карман, открываю банку, пальцем зачерпываю немного малинового варенья и протягиваю ей.

Она слизывает все без остатка, облизывается и смотрит снова на меня, требуя еще.

Я глажу ее по голове, целую и поднимаюсь на ноги. Теперь я думаю, было ли великодушно дать ей немного варенья, или жестоко дать ей его так мало.

В доме темно, и я иду по нему, спотыкаясь, как это обычно бывает ночью. Я зажигаю огонь очень редко. Настолько же сильно, как мы нуждаемся в огне, я не хочу рисковать привлекать внимание. Но сегодня все иначе: Бри нужно поправиться как физически, так и в эмоциональном плане, и я знаю, что огонь поможет в этом. Отбросить сомнения мне помогает мысль о том, что завтра мы отсюда съедем.

Я подхожу к шкафу на другом конце комнаты и достаю оттуда зажигалку и свечку. Одно из наибольших достоинств этого места – большой запас свечей, одна их тех немногих вещей, оставшихся от папы – морпеха, просто помешанного на выживании. Когда мы приезжали сюда детьми, элекртичество отрубалось во время каждой бури, поэтому он запасал свечи, чтобы не поддаваться стихии. Я помню, как пыталась поднять его на смех, назвав барахольщиком, когда нашла полный шкаф свечей. Теперь, когда их осталось всего ничего, я жалею, что он не припрятал больше.

Наша единственная зажигалка еще живая, потому что я использую ее крайне экономно и перекачиваю немного газа из мотоцикла раз в несколько недель. Каждый день я благодарю Бога за папин мотоцикл, а также за то, что он заправил его в последний раз: это одна из немногих наших вещей, которые заставляют меня думать, что у нас есть хоть какое-то преимущество, что у нас есть нечто действительно ценное, что-то, что поможет нам выжить, когда все дела пойдут прахом. Папа всегда держал мотоцикл в небольшом гараже, пристроенном к дому, но как только мы приехали сюда после войны, первым делом я достала его и отвезла в лес, где спрятала между холмами, укрыв кустарником, ветками и колючками так плотно, что никто не смог бы его найти. Я подумала, что если кто-то найдет наш дом, в первую очередь они проверят гараж.

Я также благодарна папе за то, что он научил меня водить мотоцикл, когда я была маленькая, несмотря на мамины протесты. Из-за коляски на нем было ездить сложнее, чем на обычном байке. Помню, как двенадцатилетней перепуганной девочкой сижу на мотоцикле, а папа выкрикивает приказы из коляски всякий раз, когда я растериваюсь. Помню, как смотрела вниз с холма на обрыв и плакала, прося его сесть за руль. Он отказывался. Он мог упрямо сидеть больше часа, пока я наконец не переставала плакать и не пыталась снова. И каким-то чудесным образом я научилась водить мотоцикл. Таким было все мое воспитание, если вкратце.

Я не трогала байк с того дня, как спрятала его, и даже не ходила туда проверять его, чтобы не рисковать, за исключением тех случаев, когда мне нужен был газ – и даже это я делала ночью. Я представляла, что если однажды придет беда и нам понадобится быстро отсюда выбираться, я посажу Бри и Сашу в коляску и отвезу нас всех в безопасное место. Хотя на самом деле у меня не было ни малейшего представления, куда мы можем поехать. Согласно всему, что я видела и слышала, мир превратился в пустырь, наполненный жестокими преступниками, бандами и горсткой выживших. Из тех, кто выжил, самые агрессивные собрались в городах, похищая и порабощая всех, кого им удавалось найти, как для собственных нужд, так и для смертельных битв на аренах. Думаю, что Бри и я принадлежим к тому небольшому числу выживших, кто все еще живет свободно, сам по себе, вдали от городов. И тому совсем небольшому числу людей, которые еще не умерли с голода.

Я зажигаю свечу и Саша идет вслед за мной по темному дому. Я предполагаю, что Бри спит, и это беспокоит меня: обычно она не спит так много. Я останавливаюсь перед ее дверью, размышляя, стоит ли будить ее. Стоя там, я поднимаю голову и смотрю на свое отражение в небольшом зеркале. Каждый раз, когда я смотрюсь в зеркало, я кажусь себе все старше. Мое лицо, тонкое и прямоугольное, красное от холода, легкие темно-русые волосы падают на плечи, обрамляя лицо, а серые с голубым отливом глаза смотрят на меня, не узнавая. Холодные напряженные глаза. Папа всегда говорил, что у меня волчьи глаза. Мама говорила, что они красивые. Я не знала, кому из них верить.

Я быстро отвожу взгляд, не желая видеть себя. Протягиваю руку и поворачиваю зеркало лицом к стене, чтобы больше не натыкаться на него.

Я медленно открываю дверь в комнату Бри. В ту же секунду Саша заскакивает внутрь и бросается к Бри, ложась шеей ей на грудь и начиная лизать ее лицо. Меня никогда не переставало удивлять, как близки эти двое – иногда я даже думаю, что они ближе, чем мы с сестрой.

Бри постепенно открывает глаза и щурится темноту.

– Брук? – спрашивает она.

– Это я, – отвечаю я мягко. – Я дома.

Она садится на кровати и улыбается, а в глазах ее отражается узнавание. Она лежит на дешевом матрасе прямо на полу, откидывает свое тоненькое одеяльце и начинает вставать, все еще в пижаме. Она двигается медленней, чем обычно.

Я наклоняюсь и обнимаю ее.

– У меня есть для тебя сюрприз, – говорю я, с трудом сдерживая возбуждение.

Она смотрит на меня снизу вверх, широко открыв глаза, затем закрывает глаза и протягивает вперед руки, вся в ожидании. Она удивительно доверчивая. После небольшого раздумья, я решаю, что первую дам ей шоколадку. Я роюсь в кармане, достаю плитку и медленно кладу ей в ладонь. Она открывает глаза и смотрит на свои руки, щурясь на свет в неуверенности. Я подношу поближе свечку.

– Что это? – спрашивает она.

– Шоколадка, – отвечаю я.

Она смотрит на меня так, будто я хочу ее разыграть.

– Серьезно, – говорю я.

– Но где ты ее достала? – спрашивает она недоуменно. Она глядит на нее так, будто в ее ладонь только что приземлился астероид. Я не виню ее: больше нет магазинов, нет людей и на сотни миль нет ни одного места, где я чисто теоретически могла достать ее.

Я улыбаюсь ей: «Санта Клаус дал мне ее для тебя. В подарок с наступающим Рождеством.»

Она хмурит брови. «Нет, на самом деле,» – настаивает она.

Я глубоко вздыхаю, осознавая, что пришло время сказать ей всю правду о нашем новом доме и о завтрашнем отъезде. Я думаю, как бы это лучше сформулировать. Я надеюсь, что она будет так же довольна, как и я – но с детьми никогда нельзя знать заранее. Часть меня опасается, что она привязалась к этому месту и не захочет его покидать.

– Бри, у меня есть важные новости, – говорю я, наклонившись вперед и сжав ее плечи. – Я нашла просто потрясающее место сегодня в горах. Это маленьких каменный дом и он отлично нам подходит. Он уютный и теплый, в нем прекрасный камин, который мы сможем разводить хоть каждую ночь. А лучше всего то, что в нем полно всякой разной еды. Как, например, эта шоколадка.

Бри снова внимательно смотрит на шоколадку, ее глаза открываются еще в два раза шире, когда она осознает, что она настоящая. Она аккуратно разворачивает обертку и нюхает ее. Она закрывает глаза и улыбается, затем наклоняется, чтобы откусить, но вдруг останавливается. Она обеспокоенно смотрит на меня.

– А как же ты? – спрашивает она. – Там только одна плитка?

Это – вся Бри, всегда такая заботливая, даже когда мучается от голода. «Ты первая, – говорю я. – Все нормально.»

Она отгибает обертку и откусывает большой кусок. Ее лицо, запавшее от голода, светится от восторга.

– Жуй медленно, – предупреждаю я. – Ты же не хочешь, чтобы живот разболелся.

Она замедляется, смакуя каждый кусочек. Отламывает большой кусок и кладет его мне в ладонь. «Твоя очередь,» – говорит она.

Я медленно кладу его в рот, откусывая маленькие кусочки и растапливая их на кончике языка. Я посасываю их, лишь затем медленно прожевывая, наслаждаясь каждым моментом. Вкус и запах шоколада заполняет все мои органы чувств. Вполне возможно, что это лучшее, что я когда-либо ела.

Саша воет, тыкаясь в шоколадку носом, и Бри отламывает кусочек и протягивает его ей. Саша вырывает его из рук и проглатывает в одно мгновение. Бри смеется, восхищяясь ею, как всегда. Затем, демонстрируя впечатляющую выдержку, Бри заворачивает обратно оставшуюся половину шоколадки, тянется вверх и мудро кладет ее на шкаф, вне зоны досягаемости Саши. Бри все еще выглядит слабой, но теперь хорошее настроение понемногу к ней возвращается.

– Что это? – спрашивает она, указывая мне в район пояса.

Какое-то мгновение я даже не понимаю, о чем она говорит, затем смотрю вниз и вижу плюшевого мишку. Во всей суматохе я совсем про него забыла. Я вытаскиваю его и протягиваю ей.

– Я нашла его в нашем новом доме, – говорю я. – Теперь он твой.

Глаза Бри широко раскрываются от восхищения, когда она хватает медвежонка, прижимает его к груди и начинает покачивать, как ребенка, вперед и назад.

– Он мне нравится! – восклицает Бри со светящимися глазами. – Когда мы переедем? Я не могу ждать!

У меня как камень упал с души. Прежде чем я успеваю ответить, Саша наклоняется и утыкается носом в нового плюшевого мишку Бри, обнюхивая его; Бри шутливо сует игрушку в морду Саше и та хватает его и выбегает из комнаты.

– Эй! – кричит Бри, захлебываясь от смеха и догоняя ее.

Они обе выбегают в гостиную и вырывают игрушку друг у друга. Даже не знаю, кто из них наслаждается игрой больше.

Я иду за ними, осторожно держа свечку, чтобы та не потухла, и несу ее прямо к моей охапке дров. Я кладу самые маленькие веточки в камин, сверху насыпаю горсть сухих листьев из корзины рядом с камином. Я рада, что собрала эти листья прошлой осенью, – они очень пригождаются для розжига. Это похоже на волшебство. Я кидаю листья на ветки, поджигаю их и вспыхивает пламя. Я продолжаю подкидывать листья, пока ветки не занимаются огнем. Я задуваю свечу, оставляя ее на следующий раз.

– У нас огонь? – в восторге кричит Бри.

– Да, – говорю я. – Сегодня у нас праздник. Последняя ночь здесь.

– Ух ты! – кричит Бри, прыгая от радости, а Саша лает возле нее, присоединяясь ко всеобщему восторгу. Бри бежит помочь мне принести дрова, в то время как я раскладываю их в камине. Мы осторожно подкидываем ветки, оставляя место для воздуха, а Бри раздувает пламя. Когда дрова занимаются, я кладу толстое поленце на верхушку. Я продолжаю подкладывать ветки побольше, пока огонь не разгорается совсем.

За считанные минуты комната освещается и я наконец согреваюсь. Мы стоим возле огня, я потираю руки и тепло растекается по моим пальцам. Постепенно ко мне возвращаются чувства. Я мало-помалу начинаю отходить после долгого дня на улице и приходить в себя.

– Что это? – спрашивает Бри, указывая на пол. – Это похоже на рыбу!

Она подбегает к ней и хватает ее, но рыба выскальзывает у нее из рук. Она смеется, а Саша тут же снова начинает толкать ее лапами, заставляя кататься по всему полу. «Где ты поймала ее?» – кричит Бри.

Я поднимаю рыбу, пока Саша не причинила ей вреда, открываю дверь и выкидываю ее наружу прямо в снег. Там она сохранится лучше и будет в безопасности.

– Это еще один мой сюрприз, – говорю я. – Сегодня у нас будет ужин!

Бри подбегает и крепко обнимает меня. Саша понимающе лает. Я обнимаю ее в ответ.

– У меня есть еще два сюрприза, – объявляю я с улыбкой. – Они на десерт. Ты хочешь, чтобы я рассказала о них после обеда? Или прямо сейчас?

– Сейчас! – восклицает Бри.

Я тоже радостно улыбаюсь. По крайней мере, это продержит ее в радостном предвкушении весь ужин.

Я засовываю руку в карман и достаю банку с вареньем. Бри подозрительно на нее смотрит, в по-видимому в неуверенности, а я откручиваю крышку и сую банку ей под нос. «Закрой глаза,» – говорю я.

Она закрывает. «Теперь вдыхай.»

Она глубоко вдыхает и ее лицо озаряет улыбка. Она открывает глаза.

– Пахнет малиной! – говорит она.

– Это варенье. Давай, попробуй его!

Бри засовывает в банку два пальца, густо оттуда зачерпывает и протягивает Саше, которая подбегает и безо всякого смущения слизывает все целиком. Бри громко смеется, а я закрываю банку и ставлю ее на полку, подальше от Саши.

– Это тоже из нового дома? – спрашивает Бри.

Я киваю, с облегчением слыша, что она уже считает его новым домом.

– А теперь последний сюрприз, – говорю я. – Но я хочу, чтобы он дожил до ужина.

Я достаю термос из-за пояса и ставлю его высоко на полку, так, чтобы она не могла видеть, что там. Я замечаю, как она вытягивает шею, но я задвигаю его поглубже.

– Это будет вкусно, – говорю я. – Можешь мне поверить!

* * *

Я не хочу, чтобы дома воняло рыбой и храбро отправляюсь на улицу, чтобы разделать лосося там. Я беру нож и начинаю им орудовать, положив рыбу на пенек и сев возле него на снег. Я не очень осознаю, что я делаю: я только понимаю, что хвост и голову есть не надо. Поэтому я отрезаю их.

Затем мне приходит в голову, что плавники мы тоже не будем есть, так что я срезаю и их и стараюсь избавиться от чешуи. Затем я вспоминаю, что нужно вспороть ей брюхо и разрезаю ее вдоль по позвоночнику. Там видны густые розовые внутренности и множество мелких костей. Я не знаю, что еще с ней можно сделать, поэтому считаю, что она готова.

Перед тем, как пойти внутрь, я хочу помыть руки. Я наклоняюсь, зачерпываю немного снега и протираю им руки – хорошо, когда есть снег, а то обычно мне приходится идти до ближайшего ручья, ведь у нас нет водопровода. Я встаю и перед тем, как войти, останавливаюсь на секунду и оглядываю местность. Сначала я прислушиваюсь, пытаясь уловить звуки, которые укажут на опасность. Через несколько секунд я понимаю, что мир совершенно спокоен, каким и должен быть. В конце концов я постепенно успокаиваюсь, глубоко вдыхаю, чувствуя снежинки на шеках и слушая потрясающую тишину, и понимаю, насколько все-таки здесь красиво. Гигантские сосны одеты в белое, снег бесконечно сыпется из пурпурного неба и мир кажется совершенным, как в сказке. В окне видны отблески камина и отсюда дом выглядит самым уютным местом в мире.

Я возвращаюсь внутрь с рыбиной, закрываю за собой дверь и чувствую, как хорошо придти туда, где тепло, где от всех предметов отражается мягкий свет огня. Бри как обычно хорошо поддерживает огонь, ловко подкидывая дрова, и теперь он гудит еще громче. Бри подготавливает места для сидения на полу возле камина и приносит с кухни вилки и ножи. Саша сидит, внимательно наблюдая за каждым ее движением.

Я подношу рыбу к огню. Я совсем не знаю, как ее готовить, поэтому думаю просто положить ее на огонь, дать поджариться какое-то время, затем перевернуть несколько раз и надеяться, что она сготовится. Бри читает мои мысли: она бежит на кухню и приносит острый кухонный нож и два длинных шампура. Она надевает на них куски рыбы, затем берет свою порцию и держит ее над огнем. Я следую ее примеру. Инстинкты Бри в плане ведения домашнего хозяйства всегда были лучше моих и я благодарна ей за помощь. Мы двое – отличная команда!

Мы сидим вдвоем перед камином, не отводя взгляда от пламени, держим рыбу над огнем, пока не устают руки. Запах рыбы наполняет комнату и через десять минут я чувствую боль в животе и острый приступ голода. Я решаю, что мой кусок уже готов: к тому же я видела, что люди иногда едят сырую рыбу, так что разве она сможет навредить? Бри со мной соглашается, и мы кладем наши куски на тарелки и садимся на полу, друг возле друга, спинами прислонившись к дивану, а ноги вытянув к огню.

– Осторожно, – предупреждаю я. – Там очень много костей.

Я вытаскиваю кости и Бри делает то же самое. Избавившись от большей их части, я беру небольшой кусочек розового мяса рыба и ем его, стараясь сдерживать себя.

Это очень вкусно. Конечно, можно было бы добавить соли или каких-нибудь специй, но по крайней мере на вкус она готовая и свежая. Я чувствую как столь необходимый белок проникает в мое тело. Бри тоже уплетает свою порцию и я вижу облегчение на ее лице. Саша сидит рядом с ней, наблюдая и облизываясь, и Бри выбирает кусочек побольше, тщательно вытаскивает оттуда кости и дает Саше. Саша тщательно жует его и проглатывает, затем облизывается и снова смотрит на Бри, в ожидании добавки.

– Саша, сюда, – говорю я.

Она быстро подбегает и я беру кусочек своей порции, убираю кости и протягиваю Саше. Она проглатывает его за секунду. Преде чем я успеваю осознать, моя рыба кончается – так же, как и рыба Бри – а желудок снова урчит. Мне уже жаль, что я поймала так мало. И все же, сегодняшний ужин был самый большой за последние несколько недель и я стараюсь заставить себя быть довольной тем, что есть.

Затем я вспоминаю про кленовый сок. Я подскакиваю и достаю термос с полки, на которой спрятала его, и протягиваю Бри.

– Попробуй, – улыбаюсь я, – первый глоток твой.

– Что это? – спрашивает она, открывая термос и поднося его к носу. – По запаху ничего не понятно.

– Это кленовый сок, – говорю я. – Он как вода с сахаром. Только лучше.

Она нерешительно пробует, затем смотрит на меня широко открытыми от радости глазами. «Очень вкусно!» – кричит она. Она делает несколько больших глотков, затем останавливается и протягивает термос мне. Я не могу не поддаться искушению тоже сделать несколько больших глотков. Я чувствую легкую эйфорию от сладкого. Я наклоняюсь вперед и осторожно капаю немного в чашку Саши. Она вылизывает все без остатка – кажется, ей тоже понравилось.

Но я все еще голодна. В порыве слабости я вспоминаю про банку с вареньем и думаю – почему бы и нет? В конце концов, в том домике на горе есть намного больше, да и если сегодняшний вечер – не повод для праздника, тогда какой?

Я беру с полки стеклянную банку, откручиваю крышку, засовываю туда палец и зачерпываю побольше варенья. Я кладу его на язык и стараюсь задержать во рту так долго, как это возможно, перед тем, как проглотить. Это божественно. Я даю еще наполовину полную банку Бри. «Давай, – говорю я, – доедай. В новом доме еще всего полно.»

Глаза Бри широко раскрываются, когда она берет банку. «Ты уверена? – спрашивает она. – Разве нам не надо его беречь?»

Я трясу головой: «Пришло время побаловать себя.»

Бри не нужно долго упрашивать. За несколько секунд она вычищает банку, угостив разок и Сашу.

Мы лежим, облокотившись на диван и вытянув ноги к огню, и наконец я чувствую, что начинаю расслабляться. После рыбы, кленового сока и варенья силы медленно возвращаются ко мне. Я гляжу на Бри, которая уже почти дремлет, на ее коленях лежит голова Саши, хотя она все еще выглядит больной, впервые за долгое время я замечаю надежду в ее глазах.

– Я люблю тебя, Брук, – говорит она тихо.

– Я тоже тебя люблю, – отвечаю ей я.

Но она уже спит.

* * *

Бри лежит на диване напротив камина, а я сижу в кресле рядом – привычка, которой уже несколько месяцев. Каждый вечер, перед тем как пойти спать, она сворачивается калачиком на диване, боясь спать одна в своей комнате. Я составляю ей компанию, пока она не начинает дремать, затем отношу ее в кровать. Чаще всего мы не разводим огонь, но все равно сидим здесь.

Бри часто снятся кошмары. Раньше такого не было: помню, что до войны она легко засыпала. Честно говоря, я даже дразнила ее за это, называя «соня-Бри», ведь она могла уснуть где угодно: в машине, на диване, читая книгу в кресле. Но сейчас все изменилось; она не может заснуть часами, а когда ей все же удается задремать, сон ее беспокоен. Почти каждую ночь я просыпаюсь от того, что она всхлипывает или кричит за тонкой стеной. Кто может винить ее? Со всеми ужасами, которые мы повидали, удивительно скорее то, что она еще не свихнулась. Очень часто я сама не могу заснуть.

Ей очень помогает, когда я ей читаю. По счастливой случайности, когда мы бежали, Бри хватило ума захватить свою любимую книгу. «Щедрое дерево». Каждую ночь я читаю ее Бри. Я уже выучила ее наизусть и, когда сильно устаю, я закрываю глаза и читаю по памяти. К счастью, она короткая.

Я откидываюсь на спинку кресла, сама уже почти засыпая, открываю потрепанную обложку и начинаю читать. Саша лежит на диване рядом с Бри, навострив уши, и иногда мне кажется, что она тоже слушает.

«Жила в лесу дикая яблоня. И любила яблоня маленького мальчика. И мальчик каждый день прибегал к яблоне, собирал падавшие с неё листья, плёл из них венок, надевал его, как корону, и играл в лесного короля.»

Я смотрю на Бри, лежащую на диване, и вижу, что она крепко спит. Я успокаиваюсь. Может быть, дело было в огне, может быть, в еде. Сон – это то, что ей нужно сейчас больше всего, чтобы выздороветь. Я снимаю свой новый шарф, плотно завязанный вокруг шеи, и бережно укрываю ее грудь. Так ее маленькое тело перестает дрожать.

Я подкладываю последнее полено в огонь, сажусь обратно в кресло и смотрю на пламя. Я вижу, как оно медленно угасает, и жалею, что не принесла дров побольше. Но это и к лучшему. Так безопасней.

Дрова трещат и вспыхивают, а я облакачиваюсь на спинку кресла с чувством покоя, которого у меня не было уже много лет. Иногда, когда Бри засыпала, я читала книгу и для себя. Я вижу, что она лежит на полу: «Повелитель мух». Это единственная книга, которая осталась у меня, она уже изрядно потрепалась и выглядит, как будто ей лет сто. Странно ощущать, что в мире осталась только одна книга. Благодаря этому я понимаю, что многое принимала как должное, и тоскую по тем временам, когда были библиотеки.

Сегодня я слишком возбуждена, чтобы читать. Мои мысли скачут с одного на другое, в предвкушении завтрашнего дня, новой жизни там, высоко в горах. Я стараюсь держать в голове все, что завтра потребуется перенести, и думаю, как это сделать. Это все основное – инструменты, спички, то, что осталось от свечей, одеяла и матрасы. У нас обеих почти нет одежды и, если не считать книг, никакого имущества. Дом был почти пустой, когда мы приехали, и тут нечего взять на память. Я бы перенесла диван и кресло, но для этого мне понадобится помощь Бри, так что нужно будет подождать, пока она совсем не поправится. Нам нужно будет переехать в несколько этапов, сначала взяв самое необходимое и оставив мебель на потом. Это ничего, ведь там нам будет надежней. Это самое главное.

Я начинаю размышлять о том, как сделать домик еще безопасней. Определенно нужно будет подумать о том, как сделать ставни на окна, чтобы закрывать их, когда потребуется. Я смотрю вокруг, обследуя дом на предмет чего-нибудь полезного для этой цели. Для ставен нужны петли, и я замечаю петли на двери в гостиную. Может быть получится их снять. А по такому случаю, возможно, получится использовать и деревянную дверь, если распилить ее на кусочки.

Чем больше я смотрю вокруг, тем больше находится вещей, которые можно использовать. Я вспоминаю, что в гараже остался ящик с инструментами с пилой, молотком, отверткой и даже коробкой гвоздей. Это одна из самых ценных вещей, что у нас имеются, и я делаю в памяти зарубку о том, что его нужно взять в первую очередь.

Затем, конечно, мотоцикл. Это главная мучащая меня проблема: как его перевезти и куда. Я не могу даже думать о том, чтобы оставить его, хотя бы на время. Поэтому в первую же очередь мне нужно перевезти его. Заводить его было бы слишком рисковано, да и горы слишком крутые, чтобы можно было въехать. Поэтому мне придется катить его наверх, прямо в гору. Я уже предвижу, насколько утомительно это будет, особенно по снегу. Но другого пути нет. Если бы Бри не была больна, она бы помогла мне, но в ее нынешнем состоянии она не может ничего нести – я даже думаю, что это мне придется ее нести. Я понимаю, что у нас нет другого выбора, как остаться до завтрашнего вечера, чтобы переехать под покровом темноты. Может быть, я становлюсь параноиком – шансы, что кто-нибудь нас увидит, ничтожно малы, но все же лучше быть осторожными. Особенно потому, что я знаю, что здесь есть и другие выжившие. Я в этом уверена.

Я помню первый день, когда мы приехали. Мы обе были напуганы, одиноки и вымотаны. В ту первую ночь мы легли спать голодными и я гадала, как нам вообще удастся выжить. Было ли ошибкой уехать из Манхэттэна, бросив маму, бросив, все, что мы знали?

Потом пришло наше первое утро. Я проснулась, открыла дверь и была поражена, увидев там тушу мертвого оленя. Сначала я испугалась. Я думала, это угроза, предупреждение, что кто-то говорит нам уезжать, что нам здесь не рады. Но поборов первоначальный ужас, я поняла, что это наоборот подарок. Наверное, кто-то, другой выживший, наблюдал за нами. Он увидел в каком мы отчаянии и проявил небывалую щедрость, решив отдать нам свою добычу, нашу первую еду, которой ему хватило бы на несколько недель. Я даже не могу представить, насколько дорого это ему обошлось.

Я помню, как изучала окрестности, оглядывая все вокруг, вверх и вниз горы, вглядываясь в кроны деревьев, ожидая, что кто-то высунется и помашет нам. Но никто не показывался. Все, что я видела, были деревья, – вопреки моим ожиданиям не было даже животных, одна тишина. Но я знала, я просто знала, что за нами наблюдают. Я знала, что где-то здесь есть еще люди – выжившие, как и мы.

С того самого времени я немного горжусь тем, что являюсь частью негласной общины обособленных выживших, которые живут где-то в горах, держась особняком, и никогда не общаются друг с другом, опасаясь быть увиденными охотниками. Я предполагаю, что именно благодаря этому они сумели выжить так долго – они ничего не оставляли на волю случая. Поначалу я этого не понимала. Но сейчас я ценю это. И с этих пор, даже никого не видя, я никогда не чувствовала себя одинокой.

Но это сделало меня и более бдительной; если те выжившие до сих пор живы, они скорее всего умирают от голода и полностью отчаялись, как и мы. Особенно в зимние месяцы. Кто знает, возможно, из-за голода или потребности защищать свои семьи они приблизились к границе отчаяния, возможно, их щедрость сменилась инстинктом выживания. Я знаю, ведь мысли о голодающих Бри, Саше и самой себе иногда вызывают во мне очень безрассудные мысли. Поэтому я не стану представлять дело случаю. Мы поедем ночью.

В любом случае, так будет лучше. Мне нужно будет забраться туда утром в одиночестве, еще раз все изучить, чтобы еще раз удостовериться, что ни внутри, ни снаружи никого нет. Мне также надо будет вернуться на то место, где я видела оленя и дождаться его. Я знаю, что это займет много времени, но если мне удастся найти его и убить, мы сможем питаться им неделями. Большая часть того первого оленя, которого нам подарили несколько лет назад, испортилась, поскольку я не знала, как правильно освежевать его, как разделать и как хранить. Я сделала все как попало и все, что мне удалось получить с него, был только один ужин, перед тем, как все мясо не сгнило. Это была чудовищная трата еды и я полна решимости не допустить этого снова. В этот раз, к тому же благодаря снегу, я найду способ сохранить его.

Я лезу в карман и достаю нож, который мне подарил папа перед тем как уйти; я тру потрепанную ручку, на которой выгравированы его инициалы, украшенную логотипом морской пехоты, как и каждую ночь, с тех пор, как мы сюда приехали. Я говорю себе, что он все еще живой. Даже после стольких лет, даже зная, что шансы увидеть его близки к нулю, я все еще не могу смириться с этой мыслью.

Каждую ночь я хочу, чтобы папа не уходил, чтобы он не вызывался волонтером на войну. Начать с того, что это была глупая война. Я никогда не могла понять, как все это началось, и до сих пор не понимаю. Папа объяснял мне несколько раз, но я все равно ничего не поняла. Может быть, в силу возраста. Может быть, я еще недостаточно выросла, чтобы понять, какие бессмысленные вещи взрослые делают по отношению друг к другу.

Папа объяснял это как вторую гражданскую войну в Америке – на этот раз не между Севером и Югом, а между политическими партиями. Между Демократами и Республиканцами. Он говорил, что эта война назревала давно. Последние сто лет Америка постепенно становилась страной двух народов: крайние правые и крайние левые. С течением времени эти позиции настолько укрепились, что Америка стала государством с противоположными идеалогиями.

Папа говорил, что левые, Демократы, хотели, чтобы страной управляло расширенное правительство, которое бы подняло налоги до 70 % и принимало бы участие в каждом аспекте жизни человека. Правые же, Республиканцы, продолжали стремиться к учреждению компактного правительства, которое бы упразднило налоги и оставило человека в покое, предоставив ему самому о себе заботиться. Он сказал, что со временем эти две совершенно разные идеологии вместо того, чтобы прийти к компромиссу, продолжали расходиться в разные стороны, становясь все более радикальными – пока наконец не наступил тот момент, когда точек соприкосновения не осталось вообще.

По его словам, ухудшило ситуацию то, что Америка становилась слишком многолюдной и политикам было все труднее захватить внимание народа. Тогда они поняли, что лишь придерживаясь резко противоположных позиций, можно занять эфирное время, которое им было нужно для удовлетворения личных амбиций.

В результате этого самые выдающиеся люди обеих партий стали наиболее радикальными, стараясь переплюнуть соперника, и занимали позиции, в которые и сами не очень-то верили, но не сделать этого они уже не могли. Естественно, на дебатах партии могли только сталкиваться – что они и делали, каждый раз все жестче и жестче. Сначала борьба шла между личностями и носила устный характер. Но затем она переросла словесную войну. И однажды зашла за точку невозврата.

Переломный момент наступил лет десять тому назад, когда один политический лидер стал угрожать другому и произнес роковое слово: «раскол». Если Демократы попытаются поднять налоги хоть на один цент, партия Республиканцев выйдет из союза и каждая деревня, каждый город, каждый штат окажутся разделенными надвое. Не территориально, но идеалогически.

Он не мог выбрать более подходящее время: в этот период в стране был экономический кризис и недовольных, сытых по горло отсутствием работы, было предостаточно, чтобы он смог завоевать популярность. Средства массовой информации были в восторге от его рейтингов и предоставляли ему все больше эфирного времени. Вскоре его популярность еще выросла. В конце концов никто уже не мог остановить его, и поскольку Демократы не хотели идти на компромисс, а импульс уже был дан, его идеи еще упрочились. Партия пообещала их народу собственный флаг и валюту.

Это был первый переломный момент. Если бы кто-нибудь вышел вперед тогда и остановил его, возможно, все бы остановилось. Но никто не вышел. И он пошел еще дальше.

Подстегнутый всеобщим одобрением, политик пообещал собственную полицию новому государству, собственные суды, солдат и армию. Это был второй переломный момент.

Если бы президент партии Демократов в то время был хорошим лидером, он мог бы все остановить. Но он только ухудшил ситуацию, принимая одно неверное решение за другим. Вместо того, чтобы попытаться умиротворить все, бороться с ключевыми проблемами, которые привели к недовольству, он решил, что единственный способ подавить «Восстание», как он это называл, был жесткий политический курс: он обвинил все руководство Республиканцев в подстрекательстве к мятежу. Он объявил военное положение и арестовал их всех в течение одной ночи.

Это привело к обострению ситуации и сплочению всей партии Демократов, а также дроблению войск. Люди оказались разделены в каждом доме, каждом городе, каждой казарме; постепенно на улицах нарастало напряжение, сосед стал ненавидеть соседа. Даже семьи оказались разделены.

Однажды ночью верные Республиканцам офицеры согласно секретным приказам осуществили переворот и освободили их из заключения. Здание правительства осадили. И там, на ступенях конгресса США, прозвучал первый, роковой, выстрел. Когда погиб первый солдат, обратного пути уже не было. Была пересечена последняя черта. Американец убил американца. Последовала перестрелка, в ходе которой погибли десятки офицеров. Республиканское правительство вывезли в секретное место. С того момента армия разделилась напополам. Правительство разделилось напополам. Города, деревни, округа и штаты разделились напополам. Это стало известно как Первая Волна.

В течение первых нескольких дней антикризисные менеджеры и правительственные фракции старались восстановить мир. Но попытки их были тщетны и предприняты были слишком поздно. Ничего не было способно предотвратить надвигавшуюся бурю. Дело взяла в руки фракция воинственно настроенных генералов, жаждующих славы, которые хотели быть первыми в войне, получить преиммущество в скорости и неожиданности. Они решили, что разгромить оппозицию немедленно станет лучшим способом покончить со всем этим.

Война началась. На американской земле загремели битвы. Питтсбург стал новым Геттисбергом с двухстами тысячами убитых за одну неделю. Против танков выступили танки. Самолеты против самолетов. Каждый день, каждую неделю насилия становилось все больше. Военные и полицейские силы разделились, а бои теперь грохотали в каждом штате страны. Все и везде воевали, друг шел на друга, брат на брата. Наконец дошло до того, что никто уже не знал, за что все воюют. Всю страну захлестнула волна крови, и никто не был способен ее остановить. Это стало известно как Вторая Волна.

К этому моменту, хоть и было пролито много крови, но это все еще была обычная война. Но затем пришла Третья Волна, худшая из всех. Президент, в отчаянии руководя страной из секретного бункера, решил подавить это, как он настаивал, «Восстание», раз и навсегда. Его лучшие офицеры посоветовали ему использовать последние ресурсы: локальные и направленные ядерные ракеты. Он дал согласие.

На следующий день на стратегические опорные пункты Республиканцев был сброшен опасный груз. Сотни тысяч погибли в тот день в Неваде, Техасе, Миссисиппи. Миллионы погибли на второй день.

Республиканцы ответили. Они использовали свои собственные ресурсы, напали на командование воздушной обороны Северной Америки и спустили боеголовки на базы Демократов. Такие штаты как Мэн и Нью-Хэмпшир были выпотрошены. За следующие десять дней практически вся Америка была разгромлена, город за городом. Волна за волной приходило полнейшее опустошение и те, кто не был непосредственно убит в бою, вскоре умирали сами от зараженного воздуха и воды. Не прошло и месяца, как не осталось ни одного, способного воевать. Улицы и здания опустевали, когда люди шли воевать против бывших соседей.

Но папа даже не дождался призыва – и именно потому я его ненавижу. Он ушел задолго до этого. До всех этих событий он двенадцать лет служил в морской пехоте и он увидел, к чему все идет, намного раньше остальных. Каждый раз, когда он смотрел новости, каждый раз, когда он видел, как два политика орут друг на друга безо всякого уважения, все громче и громче, папа качал головой и говорил: «Это приведет к войне. Верь мне.»

И он оказался прав. По иронии судьбы, папа отслужил свое и ушел в отставку намного раньше всех этих событий; но в тот же день, когда прозвучал первый выстрел, он снова поступил на службу. Когда еще и речи не было о войне. Он был, наверное, самым первым волонтером в войне, которая еще даже не началась.

И поэтому я все еще злюсь на него. Зачем ему понадобилось это делать? Почему он не мог просто позволить всем убивать друг друга? Почему он не мог остаться дома, чтобы защищать нас? Почему он заботился о стране больше, чем о своей семье?

Я до сих пор прекрасно помню тот день, когда он ушел. Я вернулась со школы и прежде, чем успела открыть дверь, я услышала крики, доносящиеся изнутри. Я постаралась взять себя в руки. Я терпеть не могла, когда папа с мамой ругались, а происходило это постоянно, и я подумала, что это просто их очередная ссора.

Я открыла дверь и с первой же секунды поняла, что это был не тот случай. Происходило что-то совсем, совсем неправильное. Папа стоял, одетый в форму. Это было очень странно. Он не надевал форму уже много лет. Зачем ему понадобилось сделать это сейчас?

– Ты не мужчина! – кричала на него мама. – Ты трус! Бросаешь свою семью. Ради чего? Чтобы убивать невинных людей?

Папино лицо покраснело, как всегда, когда он злился.

– Ты не знаешь, о чем говоришь! – кричал он в ответ. – Я выполняю свой долг перед страной. Это правильный поступок.

– Правильный поступок для кого? – парировала она. – Ты даже не знаешь, за что борешься. За горстку тупых политиков?

– Я совершенно точно знаю, за что я сражаюсь: за единую нацию.

– О, ну извините, капитан Америка! – кричала она на него. – Ты можешь оправдываться сколько угодно, но правда в том, что ты уходишь, потому что терпеть не можешь меня. Потому что ты никогда не знал, как прожить нормальную жизнь. Потому что ты слишком глуп, чтобы чего-то добиться в жизни после армии. Поэтому ты срываешься и при первой же возможности…

Папа остановил ее тяжелой оплеухой по лицу. Этот звук до сих пор звенит у меня в ушах.

Я была в шоке; я никогда не видела, чтобы он распускал руки. Я почувствовала обиду, как если бы удар пришелся по моему лицу. Я смотрела на него и не могла его узнать. Действительно ли это был мой отец? Я была в таком шоке, что выронила свои учебники и они глухо ударились о пол.

Они оба повернулись и посмотрели на меня. Подавленная, я бросилась по коридору в свою спальню и с шумом захлопнула за собой дверь. Я не знала, как отреагировать на все это и хотела просто скрыться от всего.

Минуту спустя в дверь раздался тихий стук.

– Брук, это я, – произнес папа мягко и с раскаянием. – Мне жаль, что ты это видела. Пожалуйста, впусти меня.

– Уходи! – заорала я в ответ.

Последовало длительное молчание. Но он все еще не уходил.

– Брук, мне нужно идти. Я бы хотел посмотреть на тебя последний раз перед тем, как уйду. Пожалуйста. Выйди и попрощайся со мной.

Я начала плакать.

– Уходи! – рявкнула я снова. Я была так ошеломлена, так зла на него за то, что он ударил маму, и еще более зла за то, что он бросал нас. А глубоко внутри я боялась, что он никогда не вернется.

– Я ухожу, Брук, – сказал он. – Не открывай дверь. Но я хочу, чтоб ты знала, как сильно я люблю тебя. Я всегда буду с тобой. Помни, Брук, ты сильная. Позааботься о семье. Я на тебя рассчитываю. Позаботься о них.

Затем я услышала отдаляющиеся папины шаги. Они становились все тише и тише. Через несколько секунд я услышала, как входная дверь открылась, а потом закрылась.

И все.

Через пару минут – они тянулись как дни – я открыла дверь. Я уже все поняла. Он ушел. И я уже об этом жалела; жалела, что не попрощалась. Потому что я уже ощущала, где-то глубоко внутри, что он никогда не вернется.

Мама сидела за кухонным столом, опустив голову на руки, и тихо плакала. Я знала, что все изменится навсегда с этого дня, что все никогда уже не будет прежним – что она никогда не будет прежней. И я не буду.

Так и произошло. Я сижу здесь, смотрю на угасающие угольки, с тяжелыми глазами, и понимаю, что с того дня все совершенно изменилось.

* * *

Я стою в нашей старой квартире в Манхэттэне. Не знаю, что я здесь делаю и как я сюда попала. Все кажется бессмысленным, потому что квартира совсем не такая, какой я ее помню. В ней совершенно нет мебели, как будто мы в ней никогда не жили. Я одна.

Неожиданно в дверь раздается стук и входит папа, весь в форме, в руках у него портфель. Его глаза пустые, как будто он только что побывал в аду и вернулся назад.

«Папочка!» – начинаю я кричать. Но слов не слышно. Я смотрю вниз и понимаю, что приклеена к полу, меня закрывает стена и он не может меня увидеть. Я изо всех сил стараюсь освободиться, чтобы подбежать к нему, крикнуть его имя, но ничего не получается. Мне приходится беспомощно смотреть, как он ходит по квартире, осматриваясь по сторонам.

«Брук? – кричит он. – Ты здесь? Кто-нибудь дома?»

Я пытаюсь ответить, но у меня нет голоса. Он ищет во всех комнатах.

«Я сказал, что я вернусь, – говорит он. – Но почему меня никто не дождался?»

Тут он начинает плакать.

Мое сердце обливается кровью, я стараюсь крикнуть ему, но как бы сильно я ни старалась, ничего не выходит.

В конце концов он поворачивается и выходит из квартиры, осторожно прикрывая за собой дверь. Щелчок ручки вибрирует, отражаясь от пустых стен.

«ПАПОЧКА!» – я кричу, наконец обретя голос.

Но уже слишком поздно. Я знаю, что он ушел навсегда и что это моя ошибка.

Я моргаю и тут я понимаю, что я снова в горах, в папином доме, сижу в его любимом кресле напротив камина. Папа сидит на диване, наклонившись вперед, опустив голову и играя своим ножом с эмблемой морской пехоты. Я с ужасом вижу, что половина его лица растаяла так, что просвечивает кость. Я вижу половину его черепа.

Он поднимает голову и смотрит на меня; мне страшно.

«Ты не можешь прятаться здесь вечно, Брук, – говорит он размеренно. – Ты думаешь, ты здесь в безопасности. Но они придут за тобой. Бери Бри и прячься.»

Он встает на ноги, подходит ко мне, хватает за плечи и трясет меня. Его глаза горят от напряжения. «ТЫ МЕНЯ УСЛЫШАЛ, СОЛДАТ?!» – кричит он.

Он исчезает, при этом все двери и окна с грохотом вылетают, под неблагозвучный аккомпанемент бьющегося стекла.

В наш дом врывается дюжина охотников за головами с ружьями наперевес. Они одеты в свою отличительную униформу, чисто черную с головы до ног, с черными масками на лицах, и осматривают каждый уголок дома. Один из них стаскивает Бри с дивана и уносит, несмотря на ее крики, в то время как другой подбегает ко мне, хватает за руку и направляет пистолет прямо мне в лицо.

Он стреляет.


Я с криком просыпаюсь, сбитая с толку.

Я чувствую пальцы на своей руке и не могу отличить сон от реальности; я готова драться. Я смотрю наверх и вижу, что это Бри, она стоит рядом и держит меня за руку.

Я все еще сижу в папином кресле, но теперь комната заполнена солнечным светом. Бри надрывно плачет.

Я моргаю несколько раз и сажусь, стараясь прийти в себя. Это был лишь сон? Все выглядело очень реально.

– Мне приснился кошмар! – плачет Бри, все еще впиваясь в мою руку;

Я вижу, что огонь погас уже давно. Вижу яркий солнечный свет и понимаю, что, должно быть, уже позднее утро. Я не могу поверить, что заснула прямо в кресле – раньше со мной такого не бывало.

Я трясу головой, стараясь разобраться во всем. Сон был настолько реалистичен, что даже не верится, что всего этого не происходило. Папа снился мне и раньше, много раз, но никогда сон не был таким настоящим. Мне трудно понять, что он не находится в комнате со мной, и я снова смотрю вокруг, чтобы убедиться в этом.

Бри дергает меня за руку, все еще не успокоившись. Я никогда не видела ее в таком состоянии раньше.

Я опускаюсь на колени и обнимаю ее. Она цепляется за меня.

– Мне приснилось, что эти люди пришли и забрали меня! А тебя не было, чтобы спасти меня! – плачет Бри на моем плече. – Не уходи! – умоляет она в истерике. – Пожалуйста, не уходи. Не оставляй меня!

– Я никуда не собираюсь, – говорю я, крепко ее обнимая. – Тише… Все хорошо… Не о чем беспокоиться. Все в порядке.

Но глубоко в душе я не могу отделаться от чувства, что все не в порядке. А как раз наоборот. Мой сон меня сильно встревожил, а то что Бри тоже снился такой кошмар – причем как раз о том же – также не успокаивало. Я не слишком-то верю в предзнаменования, но я не могу не задуматься, что это может быть знаком. Однако никакого шума не слышно, и если бы кто-то был в километре от нас, я бы это знала.

Я поднимаю личико Бри за подбородок и вытираю ее слезы. «Глубоко вздохни,» – говорю я.

Бри слушается и мало-помалу начинает дышать ровнее. Я заставляю себя улыбнуться. «Видишь, – говорю я. – Я здесь. Ничего страшного не произошло. Это просто кошмар. Да?»

Бри медленно кивает.

– Ты просто слишком устала, – говорю я. – А еще у тебя поднялась температура. Поэтому тебе снятся кошмары. Все наладится.

Стоя на коленях и обнимая Бри, я вспоминаю, что мне нужно собираться, лезть в гору, обследовать наш новый дом и искать еду. У меня екает сердце, когда я думаю, как сообщу новость Бри и как она отреагирует. Да, я не могла выбрать худшее время. Как мне вообще сказать ей, что мне придется уйти сейчас? Даже на час или на два? Часть меня хочет остаться здесь, чтобы присматривать за ней весь день; но я понимаю, что мне нужно идти, и чем скорее я закончу со всеми делами, тем скорее мы будем в безопасности. Я не могу просто сидеть здесь весь день и ничего не делать в ожидании наступления ночи. И я не могу менять план и переезжать днем только лишь из-за глупого сна – это было бы слишком рисковано.

Я отодвигаю Бри назад, убрав с ее лица волосы и улыбнувшись настолько сладко, насколько я была способна. Я готовлюсь говорить самым сильным, самым взрослым гоосом, каким могу.

– Бри, я хочу, чтобы ты меня послушала, – произношу я. – Мне нужно будет уйти, совсем ненадолго…

– НЕТ! – вопит она. – Я ЗНАЛА это! Все как в моем сне! Ты собираешься бросить меня! Ты никогда не вернешься!

Я решительно сжимаю ее плечи, пытаясь успокоить.

– Это не так, – говорю я твердо. – Мне лишь надо будет отлучиться на пару часов. Мне нужно убедиться, что наш новый дом безопасный, чтобы мы могли переехать туда сегодня вечером. А еще мне нужно добыть еды. Пожалуйста, Бри, пойми меня. Я бы взяла тебя с собой, но ты сейчас слишком слаба и тебе нужен отдых. Я вернусь совсем скоро. Обещаю. А потом вечером мы пойдем туда вместе. А знаешь, что лучше всего?

Она медленно поднимает на меня глаза, все еще плача, и мотает головой.

– С сегодняшнего дня мы будем там жить вместе, в полной безопасности, и зажигать каждую ночь камин, и у нас будет еда. И я смогу охотиться и рыбачить и делать все, что нужно, прямо напротив дома. Мне никогда больше не придется уходить.

– И Саша пойдет с нами? – спрашивает она сквозь слезы.

– И Саша, – говорю я. – Обещаю. Пожалуйста, верь мне. Я вернусь за тобой. И я никогда тебя не оставлю.

– Ты обещаешь? – спрашивает она.

Я отвечаю со всей серьезностью, смотря прямо в ее глаза.

– Я обещаю.

Бри постепенно перестает плакать и кивает, выглядя удовлетворенной.

С болью в сердце я наклоняюсь, целую ее в лоб, затем встаю, прохожу по комнате и выхожу в дверь. Я знаю, что задержись я хоть на секунду, я уже не смогу заставить себя уйти.

И, слыша за собой стук захлопнувшейся двери, я не могу побороть ужасное предчувствие, что никогда больше не увижу свою сестру.

Три

Я взбираюсь в гору в ярком утреннем свете, который сильно отражается от снега. Царство белизны. Солнце сияет так сильно, что я едва что-то вижу во всем этом блеске. Я бы отдала все, что угодно, за солнечные очки или кепку.

Сегодня, к счастью, нет ветра и теплее, чем вчера, – взбираясь, я вижу, что вокруг тает снег, ручейками стекая с холмов и обрушиваясь целыми сугробами с сосновых веток. Снег стал мягче, а поэтому и идти стало проще.

Я оглядываюсь через плечо, осматриваю долину, которая простирается внизу, и вижу, что дороги снова стали частично видимы в утреннем солнце. Это меня тревожит, но я опять упрекаю себя, что позволяю себе отвлекаться на нелепые «предзнаменования». Я должна быть жестче. И рациональней, как папа.

На мне капюшон, но когда я наклоняю голову, защищая шею от ветра, который становится все сильней по мере того, как я поднимаюсь, я все больше жалею, что не надела новый шарф. Я тру ладони, жалея, что перчаток у меня тоже нет, и ускоряю шаг. Я полна решимости побыстрее добраться дотуда, обследовать домик, поискать оленя и скорее бежать обратно к Бри. Может быть, я добуду еще пару банок с вареньем, чтобы порадовать ее.

Я иду по своим вчерашним следам, все еще виднеющимся в таящем снегу, и на этот раз взбираться куда легче. Через двадцать минут я уже иду по верхнему плато.

Я уверена, что я на том же месте, где была вчера, но как я ни ищу домик, я никак не могу его найти. Он слишком хорошо спрятан, поэтому даже зная, где искать, я все еще не вижу его. Я начинаю сомневаться, что пришла в правильное место. Я продолжаю идти по своим следам, пока не оказываюсь в той же самой точке, в которой стояла за день до этого. Я вытягиваю шею и, наконец, замечаю его. Я удивлена тому, как хорошо он замаскирован и еще больше убеждаюсь, что нам нужно жить здесь.

Я встаю и прислушиваюсь. Все тихо, за исключением струящегося ручья. Я тщательно осматриваю снег в поисках следов того, кто мог входить сюда со вчерашнего дня, кроме меня. Все пусто.

Я подхожу к двери, встаю напротив дома, разворачиваюсь на 360 градусов, просматривая лес во всех направлениях, изучая деревья, ища хоть какие-то повреждения, какое-либо свидительство того, что здесь кто-то был. Я стою по меньшей мере с минуту, прислушиваясь. Но ничего нет. Абсолютно ничего.

Наконец, я убеждаюсь, что это место действительно наше и только наше.

Я тяну тяжелую дверь, заваленную снегом, и внутрь дома льется яркий свет. Когда я засовываю туда голову, я понимаю, что вижу все впервые при свете. Все настолько же маленькое и уютное, как я и представляла себе. Я вижу, что на самом деле пол покрыт широкими деревянными плашками, которым на вид не менее ста лет. Внутри стоит тишина. Маленькие, открытые нараспашку окна со всех сторон пропускают достаточно света.

Я осматриваю комнату, желая найти что-нибудь, что я просмотрела вчера в темноте – но ничего не нахожу. Я смотрю вниз на ручку от люка, опускаюсь на колени и, дернув, открываю подвал. Он отворяется, подняв в воздух множество пылинок, которые пляшут в солнечных лучах.

Я сползаю по лестнице, и на этот раз света достаточно, чтобы я могла получше рассмотреть, что здесь стоит. Здесь, наверное, сотни банок. Я замеачю еще несколько банок с малиновым вареньем и хватаю парочку, рассовывая их по карманам. Бри это понравится. Равно как и Саше.

Я мельком смотрю на другие банки и нахожу целую кучу всевозможной еды: маринованные огурцы, помидоры, оливки, квашенная капуста… Я также вижу варенье на любой вкус, по меньшей мере по дюжине банок каждого вида. Позади первого ряда стоит даже больше. Но у меня нет времени хорошенько все осмотреть. Мысли о Бри не дают мне покоя.

Я взбираюсь вверх по лестице, закрываю подвал и спешу вон из домика, плотно закрыв за собой входную дверь. Я стою и снова исследую окрестности, на случай если кто-то за мной наблюдает. Я все еще боюсь, что все это слишком хорошо, чтобы быть правдой. Но снова ничего не обнаруживаю. Может быть, я просто слишком взвинчена.

Я направляюсь в ту сторону, где заметила оленя, метрах в тридцати отсюда. Когда я добираюсь дотуда, я достаю папин нож и держу его под рукой. Я знаю, что это почти безнадежно, но, наверное, все-таки человек – раб привычки. Я никак не могу быть достаточно быстра, чтобы догнать его, и достаточно ловка, чтобы наброситься, оружия или приспособлений для охоты у меня тоже нет. Поэтому я решаю воспользоваться тем шансом, который давал мне нож. Метание ножа – это один из тех моих навыков, которые всегда поражали папу, – по крайней мере он не пытался поправлять меня. Напротив, он ставил это себе в заслугу, утверждая, что это он меня научил этому. На самом же деле, он не мог метнуть нож и наполовину так же хорошо, как я.

Я встаю на колени в том месте, где была раньше, прячась между деревьями и осматривая плато, держа нож в руке и ожидая. Молясь. Все, что я слышу, это шум ветра.

Я прогоняю в голове, что буду делать, если увижу оленя: я медленно встану, прицелюсь и метну нож. Сначала я думаю, что буду целиться в его глаз, но потом решаю изменить цель на горло: если я промажу хоть на пару сантиметров, все еще будет шанс, что куда-то попаду. Если мои руки не сильно замерзнут и я буду точна, то может быть – только может быть – я его пораню. Но я понимаю, что «если» слишком много.

Проходит минута. А кажется, что прошло десять, двадцать, тридцать… Ветер прекращается, потом снова дует порывами и, как это обычно бывает, я чувствую хлопья снега, которые он сдувает с деревьев, на своем лице. Проходит еще немного времени, я начинаю замерзать, конечности онемевают, и я уже думаю, что это была плохая идея. Тут у меня колет в желудке и я думаю, что нужно хотя бы попытаться. Мне нужно достать как можно больше белка, чтобы переехать, – особенно, если я собираюсь толкать вверх мотоцикл.

Примерно через час ожидания я совершенно окоченела. У меня появляется мысль бросить все и начать спускаться с горы. Может быть, лучше опять попробовать поймать рыбу.

Я решаю встать и пройтись, чтобы кровь начала циркулировать в конечностях и руки ожили; если мне понадобится использовать их сейчас, они будут по большей части бесполезны. Поднимаясь на ноги, я чувствую боль в коленях и спине от долгого неподвижного сидения. Я иду по снегу, сначала маленькими шажками. Я поднимаю и сгибаю колени, наклоняюсь вправо и влево. Я засовываю нож обратно за пояс и потираю руки друг о друга, дыша на них и стараясь восстановить в них чувствительность.

Неожиданно я застываю. Недалеко от меня раздается хруст веточки, я чувствую движение.

Я медленно поворачиваюсь. Там, на вершине холма, я вижу оленя. Он медленно переступает, выбирая места в снегу, осторожно поднимая копыта и опуская их на землю. Он опускает голову и жует ветки, затем аккуратно делает следующий шаг.

Мое сердце стучит от возбуждения. У меня редко появляется чувство, что папа со мной, но сегодня оно есть. Я слышу его голос у себя в голове: Приготовься. Дыши медленно. Не дай ему тебя заметить. Сфокусируйся. Если бы мне удалось завалить это животное, оно стало бы пищей – настоящей пищей – для Бри, Саши и меня по крайней мере на неделю. Нам это нужно.

Я делаю еще несколько шагов, чтобы выйти на поляну, здесь я вижу его лучше: это большой олень, стоящий примерно в тридцати метрах от меня. Я бы чувствовала себя гораздо уверенней, будь он в десяти метрах, ну или хотя бы в двадцати. Не знаю, попаду ли с такого расстояния. Если бы на улице было теплее и он не двигался – тогда да. Но мои руки онемели, олень идет, а на пути так много деревьев. Даже не знаю. Я понимаю, что если я промажу, он больше никогда сюда не вернется.

Я стою, изучая обстановку, боясь спугнуть его. Я хочу, чтобы он подошел поближе. Но он как будто не собирается. Я размышляю, что делать. Я могу попытаться атаковать его, подбежав настолько близко, насколько возможно, а затем бросить нож. Но это глупо: всего один метр и он убежит. Я думаю, стоит ли пытаться подкрасться к нему. Но сомневаюсь, что это тоже сработает. Малейший звук – и он обратится в бегство.

Поэтому я стою здесь и рассуждаю. Я делаю маленький шаг вперед, занимая лучшую позицию, на случай, если придется метнуть нож. И этот шажок становится роковым.

Под моей ногой хрустит веточка и олень мгновенно поднимает голову и смотрит на меня. Мы встречаемся глазами. Я знаю, что он видит меня и готов удрать. Мое сердце бухает в груди, я понимаю, что это мой единственный шанс. Мои мысли застывают.

Затем я резко действую. Я наклоняюсь вперед, выхватываю нож, делаю большой шаг вперед и, полагаясь на свои навыки, кидаю его, целясь прямо ему в горло.

Тяжелый пехотный нож папы кувыркается в воздухе, а я молюсь, чтобы он не врезался в дерево. Он выглядит красиво, поднимаясь поочередно разными концами в воздух и блестя на солнце. В тот же самый миг я вижу, что олень поворачивается и готовится бежать.

Я слишком далеко, чтобы разглядеть, что именно произошло, но через секунду я могу поклясться, что услышала звук ножа, входящего в плоть. Но олень соскакивает с места и я не могу понять, ранен ли он.

Я срываюсь вслед за ним. Добравшись до точки, на которой он стоял, я удивленно замечаю алую кровь на снегу. Сердце трепещет у меня в груди, наполнившись воодушевлением.

Я следую по кровавому следу, бегу и перепрыгиваю через скалы и где-то через пятьдесят метров нахожу его, рухнувшего в снег; мышцы его ног подергиваются. Я вижу нож, который торчит из его горла. Точно из той точки, в которую я целилась.

Олень все еще жив, но я не знаю, как облегчить его боль. Я ощущаю его страдания и чувствую себя ужасно. Я хочу, чтобы смерть его была быстрой и безболезненной, но ничего не могу придумать.

Я встаю на колени и вытаскиваю нож, наклоняюсь и быстрым движением провожу ему по горлу, глубоко втыкая лезвие, надеясь, что это сработает. Мгновенье спустя из раны струей начинает бить кровь и уже через десять секунд олень перестает шевелиться. Его глаза замирают, и я понимаю, что теперь он мертв.

Я встаю, глядя вниз, сжимая в руке нож, и меня переполняет чувство вины. Я ощущаю себя первобытным человеком, поднявшим руку на такое красивое, беззащитное существо. В тот момент мне сложно понять, как сильно мы нуждаемся в еде, как мне вообще повезло поймать его. Все, о чем я думаю, это то, что несколько минут назад оно еще дышало, как я. А теперь оно мертво. Я смотрю на него, лежащего совершенно неподвижно в снегу, и мне стыдно.

В этот самый момент я впервые слышу это. Поначалу я не придаю этому значения, посчитав, что мне показалось и что это невозможно. Но через несколько секунд звук становится громче и отчетливей, и я понимаю, что он реальный. Мое сердце бьется как сумасшедшее, когда я понимаю, что это за звук. Это звук, который я только однажды слышала здесь. Это рычание мотора. Мотора машины.

Я стою в потрясении и даже не могу пошевелиться. Звук все нарастает, становится еще более четким и теперь я уже знаю, что он означает только одно. Охотников за головами. Никто бы не отважился заехать так высоко без веской на то причины.

Я бросаюсь бежать, оставив оленя, пролетая между деревьями, проскочив мимо дома, и несусь вниз с горы. Я бегу недостаточно быстро. Я думаю о Бри, сидящей в доме в полном одиночестве, и слышащей, как рев мотора становится все громче. Я пытаюсь увеличить скорость и бегу по склону прямо по снегу, то и дело спотыкаясь, сердце колотится где-то в горле.

Я бегу так быстро, что падаю, прямо вниз лицом, обдираю колени и локти, у меня перехватывает дыхание. Я с трудом встаю снова на ноги, замечая на колене и на руке кровь, но меня это мало беспокоит. Я заставляю себя снова побежать, сначала трусцой, но постепенно разгоняясь.

Спотыкаясь и подскальзываясь, я наконец достигаю плато и оттуда вижу весь путь с горы до дома. Сердце бултыхается где-то в горле: я отчетливо вижу в снегу следы машины, ведущие прямиком к нашему дому. Входная дверь открыта. Но самое жуткое то, что Саша не лает.

Я спускаюсь все ниже и ниже и наконец могу хорошенько разглядеть две машины, припаркованные у дома: это машины охотников за головами. Черные, заниженные, с огромными шинами и решетками на окнах, они похожи на перекачавшегося спортсмена на стероидах. Крыши украшены эмблемой Первой Арены, ясно видной даже на расстоянии – бриллиант с шакалом в центре. Они здесь, чтобы прокормить арену.

Я бегу дальше вниз с холма. Мне нужно стать легче. Я лезу в карманы, вытаскиваю две банки с вареньем и швыряю их на землю. Я слышу звук разбитого стекла позади себя, но мне плевать. Сейчас все это неважно.

Мне остается всего метров сто, когда я вижу, что моторы машин завелись, готовые тронуться. Они направляются вниз по извивающейся проселочной дороге. Я готова разреветься, осознав, что произошло.

Через тридцать секунд я уже около дома и пробегаю мимо него на дорогу, пытаясь догнать их. Я уже знаю, что в доме пусто.

Я опоздала. Машин уже и след простыл. Смотря вниз с горы, я вижу их – они уже в полутора километрах и все набирают скорость. Догнать их на своих двоих невозможно.

Я бегу обратно в дом, надеясь, что, может быть, Бри чудом удалось спрятаться, или что они оставили ее. Я пробегаю через открытую входную дверь и замираю в ужасе: повсюду здесь кровь. На полу лежит мертвый охотник, весь в черном, из его горла хлещет кровь. Рядом с ним на боку лежит Саша, тоже мертва. Из ее бока, из отверстия, похожего на пулевое ранение, тоже льется кровь. Ее зубы впиваются в горло трупа. Становится ясно, что произошло: Саша попыталась защитить Бри, напала на человека, вошедшего в дом и впилась зубами в его горло. Остальные, должно быть, застрелили ее. Но она все равно не отпустила свою добычу.

Я пробегаю из комнаты в комнату, выкрикивая имя Бри и слыша отчаяние в собственном голосе. Это не мой голос – это голос безумца.

Но все двери открыты настежь и везде пусто.

Охотники за головами забрали мою сестру.

Четыре

Я стою в папиной гостиной в состоянии шока. С одной стороны, я всегда боялась, что этот день придет; и все же теперь, когда он пришел, я не могу поверить в происходящее. Меня переполняет чувство вины. Неужели нас выдал огонь, зажженный вчера? Они увидели дым? Почему я не могла быть более осторожной?

Я ненавижу себя за то, что оставила Бри одну сегодня утром – особенно после наших ночных кошмаров. Перед глазами висит ее лицо, плачущее и умоляющее меня не уходить. Почему я не послушала ее? Доверилась своим инстинктам? Оглядываясь назад, я не могу отделаться от чувства, что папа действительно предупреждал меня. Почему я не придала этому значения?

Ничего из этого уже не важно и я не задумывалась и на мгновение. Я готова к действиям и ни в коем случае не собираюсь сдаться и отпустить Бри. Я уже бегу по дому и не теряю ни одной драгоценной минуты, необходимой для того, чтобы выследить охотников и спасти Бри.

Я подбегаю к телу охотника и быстро осматриваю его: он одет в свое отличительное черное обмундирование, состоящее из черных боевых бот, черного камуфляжа и черной футболки с длинными рукавами под тесно облегающей черной курткой-бомбером. На его лице все еще черная маска с эмблемой Первой Арены– клеймо охотника за головами – и маленький черный шлем. Это ему мало помогло – Саша все равно умудрилась вонзить зубы в его горло. Я гляжу на Сашу и у меня щемит сердце от этого зрелища. Я ей так благодарна за то, что она ввязалась в такую драку. Я чувствую себя виноватой за то, что оставила ее тоже. Я смотрю на ее тело и клянусь себе, что когда я освобожу Бри, я вернусь сюда и похороню ее как следует.

Я быстро обыскиваю труп охотника на предмет чего-нибудь ценного. Я начинаю с того, что снимаю его ремень с оружием и застегиваю его на собственной талии, крепко затянув. На нем кобура и пистолет, который я достаю и тщательно проверяю: полный патронов, он кажется полностью рабочим. Он на вес золота – и теперь он мой. На поясе есть и несколько запасных обойм.

Я снимаю его шлем и смотрю ему в лицо, с удивлением обнаружив, что он моложе, чем я думала. Наверное, не старше 18. Не все охотники за головами – безжалостные наемные убийцы, некоторых из них заставили служить создателям Арены, которым принадлежала реальная власть. И все же я не чувствую к нему симпатии. Заставили его или нет – он пришел сюда, чтобы забрать жизнь моей сестры – и мою тоже.

Я хочу тотчас выбежать и выследить их, но я заставляю себя остановиться и взять все, что может мне пригодиться. Я знаю, что там мне многое понадобится и минута-другая проведенная здесь может стать решающей. Поэтому я наклоняюсь, надеваю его шлем, и с радостью обнаруживаю, что он мне как раз. Его черное забрало спасет от ослепляющего блеска снега. Затем я заимствую его одежду, которая мне действительно нужна. Я стягиваю его перчатки, сделанные из ультра-легкого материала с подкладкой, которые, к моей радости, подходят мне идеально. Друзья всегда подшучивали надо мной за мои большие руки и ноги, и я всегда их стеснялась – но сейчас, хотя бы раз, я этому рада. Я надеваю его куртку и она также подходит, если только чуточку большевата. Я смотрю вниз и вижу, что он довольно щуплого строения – мне повезло. У нас почти одинаковый размер. Куртка толстая, набитая пухом. Я никогда не надевала чего-то настолько же теплого и роскошного за всю жизнь и теперь абсолютно счастлива. Теперь, наконец, холод мне не страшен.

Я гляжу вниз, зная, что мне предстоит надеть и его футболку, но я просто не могу заставить себя сделать это. Это как-то слишком лично.

Я подношу свои ноги к его и с радостью вижу, что у нас один размер. За доли секунды я уже разшнуровала свои старые, рваные, слишком тесные мне ботинки и натянула и зашнуровала его. Встала. Они сидят превосходно, чувствую я себя в них просто отлично. Черные боевые боты со стальными носками, меховые внутри, они поднимаются до половины голени. Они в тысячу раз теплее – и в тысячу раз удобней – моих старых ботинок.

Надев новые ботинки, курту, перчатки, с ремнем с пистолетом и патронами, я чувствую себя новым человеком, готовым к бою. Я гляжу на труп Саши, поднимаю голову и замечаю неподалеку нового плюшевого мишку Бри, лежащего на полу и покрытого кровью. Я с трудом сдерживаю слезы. Часть меня хочет плюнуть в лицо охотнику за головами перед тем, как выйти, но я просто поворачиваюсь и выбегаю.

Я двигаюсь быстро, умудрившись раздеть охотника и одеться самой за считанные секунды, и теперь уже мчусь из дома со скоростью света, наверстывая потраченное время. Когда я выбегаю из входной двери, я все еще слышу шум их мотора вдалеке. Они не могут быть дальше, чем в полутора километрах от меня и я намерена сократить этот разрыв. Все, что мне нужно, это немного удачи – пусть же их задержит какой-нибудь сугроб, и может быть – может быть! – я догоню их. А с пистолетом и патронами я, может быть, даже соглашусь их выпустить за выкуп. Если же нет – я готова пасть, сражаясь. Варианта вернуться сюда без Бри я даже не рассматриваю.

Я бегу с холма в лес, так быстро, как только могу, за папиным мотоциклом. Я кидаю взгляд на гараж, и вижу, что двери его открыты нараспашку. Должно быть, охотники за головами обыскивали его, ища транспорт. Я так рада, что предусмотрела это и спрятала байк уже давно.

Я карабкаюсь по тающему снег на холм и бегу к кустам, скрывающими байк. Новые перчатки с толстым подкладом очень здесь пригождаются: я хватаю колючие ветки и отбрасываю их с пути. Через пару минут путь к мотоциклу уже чист. Я с облегчением вижу, что он все еще стоит там и хорошо укрыт от воздействия погоды. Не тратя ни секунды, я затягиваю потуже ремешок на своем новом шлеме, достаю спрятанные между спицами ключи и вскакиваю на байк. Я включаю зажигание и завожу мотор.

Двигатель поворачивается на один оборот, но не заводится. Мое сердце падает. Я не заводила его уже несколько лет. Мог ли он сломаться? Я опять пытаюсь завести его, поворачивая ключ и газуя. Двигатель шумит все громче, но ничего не происходит. Я в полном отчаянии. Если я не смогу его завести, у меня не будет ни малейшего шанса поймать их. Бри исчезнет для меня навсегда.

«Давай, ДАВАЙ!» – кричу я, трясясь всем телом.

Я пытаюсь снова и снова, с каждым разом мотоцикл издает все больше шума и кажется, что вот-вот все получится.

Я поднимаю голову к небу.

«ПАПА!» – кричу я. – «ПОЖАЛУЙСТА!»

Я снова поворачиваю ключ и на этот раз двигатель заводится. Меня переполняет чувство радости. Я жму на газ несколько раз, и вот двигатель взревел и из выхлопной трубы вылетело небольшое облако дыма.

Теперь у меня наконец появился шанс на победу.

* * *

Я берусь за тяжелый руль и отвожу байк назад на несколько шагов; он так тяжел, что мне это едва удается. Я снова поворачиваю руль, подаю совсем немного газа и мотоцикл мчит вниз с крутой горы, все еще покрытый снегом и ветками.

Дорога всего метрах в тридцати от меня, а лететь вниз с горы по лесу очень опасно. Мотоцикл скользит и кренится, и, даже нажимая на тормоз, я не могу полностью контролировать его. Это больше похоже на управляемое скольжение. Я проскакиваю между деревьями, едва не попадая в них, трясусь, проезжая по ямам в земле и то и дело врезаюсь в камни. Я молюсь, чтобы шина не прокололась.

Примерно через полминуты самой жесткой и неровной езды, какую только можно представить, мотоцикл, наконец, слетает с земли на твердую дорогу с характерным стуком. Я поворачиваю и поддаю газу, и мотоцикл откликается и летит вниз по асфальтированной горной дороге. Я разгоняюсь.

Я прибавляю еще скорости, мотор ревет, ветер бьет в шлем. Мне очень холодно, холодней чем когда-либо, и я крайне рада перчаткам и куртке. Не знаю, что бы я вообще делала без них.

И все же слишком быстро я ехать не могу. Горная дорога то и дело резко поворачивает, а обочин у нее нет – не впишись я в поворот, полечу десятки метров вниз со скалы. Я еду на полной скорости, но перед поворотами мне приходится притормаживать.

Здорово снова вести мотоцикл – я уже успела забыть, какое это пьянящее чувство свободы. Моя новая крутка хлопает на ветру как сумасшедшая. Я опускаю забрало и яркий блеск заснеженного пейзажа становится приглушенно серым.

Мое главное преимущество перед охотниками за головами заключается в том, что я лучше, чем кто-либо другой, знаю эти дороги. Я приезжала сюда с самого детства, а потому знаю наизусть каждый поворот, знаю, какая дорога крутая, знаю места, где можно срезать, о которых они не имеют представления. Они на моей территории. И даже отставая от них больше, чем на два километра, я настроена оптимистично, уверенная, что найду способ их догнать. Мой мотоцикл, несмотря на то, что изрядно стар, разгоняется не меньше, чем их мускулистые машины.

А еще я уверена, что знаю, куда они направляются. Если ты хочешь снова выехать на шоссе – что они, конечно, хотят – то к нему существует только один путь из этих гор и это трасса 23, ведущая на восток. А если они направляются в город, то им в любом случае придется пересечь Гудзон по мосту Рипа Ван Винкля. Это единственный путь отсюда. И я собираюсь покончить с ними там.

Я уже приноровилась к байку и набрала неплохую скорость, достаточную, чтобы услышать, что звук их моторов становится громче. Воодушевившись, я разгоняю мотоцикл быстрее, чем следует: посмотрев на спидометр я вижу отметку 95. Я знаю, что это безрассудно, ведь чтобы пройти эти крутые повороты, мне нужно сбрасывать скорость до 20 км/ч, если я не хочу вылететь с дороги. Поэтому я торможу перед каждым поворотом, а после него разгоняюсь вновь. Наконец, я продвигаюсь достаточно, чтобы разглядеть в километре от себя бампер одной из их машин, тут же вновь пропавший за поворотом. Это внушает надежду. Я догоню их – или умру, пытаясь.

Я снова поворачиваю, сбавив скорость, и уже готовлюсь снова набрать ее, когда вдруг чуть не влетаю в человека, стояшего на дороге прямо напротив меня. Он появился из ниоткуда и уже слишком поздно, чтобы я успела отреагировать.

Я лечу прямо на него и у меня просто нет другого выбора, как вдавить тормоза. К счастью, я ехала недостаточно быстро, но мотоцикл все же скользит по снегу и никак не может снова обрести сцепление с дорогой. Меня дважды поворачивает на 360 градусов и наконец останавливает, когда мотоцикл врезается в гранитную скалу.

Мне повезло. Разверни меня в другую сторону, я бы уже летела с обрыва.

Все произошло настолько быстро, что я в шоке. Я сижу на мотоцикле, держась за руль, и поворачиваюсь посмотреть на дорогу. Моя первая мысль о том, что этот человек – охотник за головами, которого поставили здесь специально, чтобы устроить мне аварию. Одним быстрым движением я бросаю руль и выхватываю пистолет, нацелившись прямо на человека, который все еще стоит на том же месте примерно в шести метрах от меня. Я снимаю пистолет с предохранителя и отвожу затвор – в точности, как папа показывал мне много раз на полигоне. Я целюсь ему прямо в сердце, а не в голову, так, что если промахнусь, я все же куда-нибудь попаду.

Мои руки трясутся, даже несмотря на перчатки, и я понимаю, что боюсь нажимать на курок. До сих пор я еще никого не убивала.

Человек внезапно поднимает руки над головой и делает несколько шагов по направлению ко мне.

– Не стреляй! – кричит он.

– Стой, где стоишь! – кричу я в ответ, все еще не совсем готовая выстрелить в него.

Он послушно останавливается.

– Я не один из них! – вновь кричит он. – Я выживший. Как и ты. Они забрали моего брата!

Я думаю, что это может быть ловушкой. Но затем я поднимаю забрало на шлеме и оглядываю его с ног до головы, вижу его рваные джинсы со множеством дырок, как и на моих, вижу что он в одном носке. Я приглядываюсь и замечаю, что он без перчаток, а руки его синие от холода; на нем также нет куртки, а одет он в одно лишь рваное серое термобелье. Кроме того, я вижу, что лицо его истощено, щеки впали еще глубже, чем мои, а под глазами темные круги. Он долгое время не брился. Я также не могу не заметить, насколько он привлекателен, несмотря на все это. Он примерно моего возраста, лет, наверное, семнадцати, с большой копной русых волос и большими светло-голубыми глазами.

Он несомненно говорит правду. Он не охотник за головами. Он выживший. Как и я.

– Меня зовут Бен! – выкрикивает он.

Я медленно опускаю пистолет, немного расслабившись, но все еще на нервах, раздраженная, что он меня остановил и осознав, что мне нужно срочно двигаться дальше. Бен отнял мое драгоценное время и из-за него я чуть не погибла.

– Ты чуть не убил меня! – кричу я ему в ответ. – Зачем ты вышел на середину дороги?

Я включаю двигатель и завожу мотоцикл, готовясь уезжать. Но Бен подходит ко мне еще на несколько шагов, неистово маша рукой.

– Подожди! – кричит он. – Не уезжай! Пожалуйста! Возьми меня с собой! Они забрали моего брата! Мне нужно вернуть его. Я услышал твой мотор и подумал, что ты одна из них, поэтому встал на дороге. Я не понял, что ты выжившая. Пожалуйста! Дай мне поехать с тобой!

В какой-то момент я начинаю ему сочувствовать, но тут включается мой инстинкт выживания и я понимаю, что сомневаюсь. С одной стороны, он может быть мне полезен: вдвоем мы сильнее; но с другой, я совсем не знаю этого человека и не знаю, каков он. Не сдастся ли он в драке? Он вообще умеет драться? А если он поедет в коляске, я буду тратить больше топлива и это меня замедлит. Я медлю, сомневаясь, потом все же решаю отказаться.

– Прости, – говорю я, опуская забрало и собираясь сорваться с места. – Ты меня только задержишь.

Я начинаю заводить байк, когда он снова кричит.

– Ты мне обязана!

Я останавливаюсь на секунду, сбитая с толку его словами. Обязана ему? Чем?

– В тот день, когда вы только приехали, – продолжает он. – С сестренкой. Я оставил вам оленя. На той неделе хватало еды и я отдал его вам. И никогда не просил ничего взамен.

Его слова поразили меня. Я помню тот день, как если бы это было вчера, и помню, как много это значило для нас. Я никогда не могла представить, что однажды чуть не врежусь в человека, который принес того оленя. Он, должно быть, был здесь все это время, так близко – скрываясь в горах, как и мы. Выживая. Держась особняком. Со своим младшим братом.

Я действительно почувствовала себя признательной ему. И я передумала. Не люблю быть обязанной людям. Может быть все-таки действительно вместе мы будем сильнее. И я понимаю, что он чувствует: его брата забрали, как и мою сестру. Значит, мотивации у него хватает. Может быть, вдвоем нам удастся причинить им больше вреда.

– Пожалуйста, – умоляет он. – Мне нужно спасти брата.

– Залезай, – говорю я, указывая на коляску.

Он немедленно запрыгивает в нее.

– Внутри есть шлем.

Через секунду он уже сидит, неуклюже натянув мой старый шлем. Я больше не жду ни минуты и срываюсь на полной скорости.

Байк заметно потяжелел, но он стал и более уравновешенным. Через несколько мгновений я уже снова несусь вниз по крутой горной дороге на скорости в 95 км/ч. Теперь меня ничто не остановит.

* * *

Я мчусь по извилистой горной дороге, петляющей и извивающейся, и когда я выворачиваю из-за очередного поворота, мне открывается панорамный вид на долину, простирающуюся внизу. Отсюда я вижу все дороги и машину охотников в отдалении. Они по меньшей мере в трех километрах от нас. Должно быть они выехали на трассу 23, если набрали такую скорость, а это значит, что они уже спустились с горы и едут по широкой прямой дороге. Меня больно жжет мысль, что Бри на заднем сидении одной из тех машин. Я думаю о том, как она напугана. Я не знаю, связали ли ее, больно ли ей. Бедная девочка, она, наверное, на грани нервного срыва. Я молюсь, чтобы она не видела, как погибла Саша.

Я поворачиваю ручку газа с новообретенной энергией, выкручивая руль и поворачивая слишком резко, краем глаза я замечаю, что Бен вцепился в край коляски и выглядит ошарашенным, стараясь выжить. Через еще несколько крутых поворотов мы съезжаем с проселочной дороги и летим по 23 трассе. Наконец-то мы на нормальном шоссе, на ровной земле. Здесь я смогу выжать из байка все, на что он способен.

Что я и делаю. Я поворачиваю ручку, добавляя столько газу, сколько сможет выдержать двигатель. Я никогда не ездила на этом мотоцикле – да и ни на чем другом – настолько быстро за всю жизнь. Я вижу, как стрелка миновала 160, затем 180, затем 190… На дороге все еще снег и он летит мне в лицо, отскакивая от забрала; хлопья снега больно бьют мне в шею. Я знаю, что мне нужно снизить скорость, но я этого не делаю. Мне нужно их догнать.

210…230… Я едва могу дышать. Мы едем слишком быстро, и я знаю, что если по каким-то причинам мне потребуется затормозить, я не смогу. Мы перевернемся и будем кувыркаться по дороге – мы просто не выживем. Но у меня нет выбора. 240… 260…

«ТОРМОЗИ!» – кричит Бен. – «МЫ ПОГИБНЕМ!»

Я испытываю то же чувство самое: мы действительно умрем. Честно говоря, я в этом даже уверена. Но мне уже безразлично. Все эти года, что мы не высовывались и прятались ото всех, мне порядком надоели. Прятаться – не в моем характере, я предпочитаю встречаться с угрозой лицом к лицу. Думаю, в этом я похожа на папу: я лучше буду стоять и драться. Сейчас, наконец, впервые за долгие годы у меня появилась возможность сразиться. Кроме того, на меня повлияло осознание того, что Бри там, впереди нас, совсем близко: я стала просто сумасшедшей. Я просто не могла заставить себя сбавить скорость. Я видела машины впереди и это меня ободряло. Я определенно обретаю преимущество. Они меньше, чем в километре от нас, и сейчас я впервые чувствую, что мы их догоним.

Трасса изгибается и я теряю их из виду. Когда я выезжаю из-за поворота, их уже нет на дороге; кажется, что они исчезли. Я прихожу в замешательство, пока не смотрю вперед и не вижу, что произошло. И увиденное заставляет меня изо всех сил нажать на тормоза.

Невдалеке прямо на дороге лежит срубленное дерево, преграждая путь. К счастью, у меня хватает времени, чтобы затормозить. Я вижу следы машин охотников, отклоняющиеся от главной дороги и ведущие в объезд дерева. Когда мы подъезжаем ближе к дереву и начинаем его объезжать вслед за охотниками за головами, я замечаю, что кора на дереве выглядит свежей. И я понимаю, в чем дело: кто-то, по-видимому, только что срубил его. Выживший, решаю я, кто-то из нас. Наверное, он увидел, что произошло, увидел охотников за головами и повалил дерево, чтобы остановить их. Чтобы помочь нам.

Этот поступок удивляет меня и греет душу. Я и раньше подозревала, что в этих горах скрывается целая тайная сеть выживших, прикрывающих друг друга. Теперь же я в этом уверена. Никто не любит охотников. И никто не хочет, чтобы с ними такое произошло.

Следы охотников отчетливо видны, и я следую по ним, резко выворачивающим обратно на магистраль. Вскоре и я оказываюсь снова на 23 трассе и теперь вижу машины очень хорошо, всего метрах в пятистах впереди. Я еще больше сократила дистанцию. Я снова разгоняю байк на максимум, но и они поддают газу. Должно быть, они увидели нас. На старом, заржавевшем знаке написано: «Кайро – 2». Мы совсем близко к мосту. Всего несколько километров.

Здесь все более застроенно и мы пролетаем мимо разрушенных конструкций по обеим сторонам дороги. Заброшенные фабрики. Склады. Вытянутые вдоль шоссе торговые центры. Даже дома. Все здания одинаковые: выжженные, разграбленные, разрушенные. Здесь даже стоят заброшенные автомобили – просто остовы. Все выглядит так, будто в мире не осталось ничего рабочего.

На горизонте я вижу точку назначения: мост Рипа Ван Винкля. Небольшой мост, всего в две полосы, вместо перил – металлические балки. Мост перекинут через реку Гудзон и соединяет небольшой городок Катскилл на западе с большим городом Гудзон на востоке. Про мост мало кто знает; когда-то по нему переезжали местные жители, сейчас им пользуются только охотники. Он отлично подходит для их целей и ведет прямо к трассе 9, которая выводит их на дорогу Таконик-Стейт-Паркуэй, а километров через 150 они оказываются в самом сердце города. Это их важная артерия.

Но я потеряла слишком много времени – неважно, сколько я потрачу бензина, я уже не смогу их догнать. Я не смогу сразиться с ними на мосту. Тем не менее, разрыв сокращается, и если я наберу достаточно скорости, может быть, я догоню их раньше, чем они пересекут Гудзон.

У основания моста стоит заброшенная кабинка для сбора платы за проезд и машины должны выстраиваться в очередь в одну линию, чтобы пройти пропускной пункт. Когда-то здесь был шлагбаум, который не давал машинам проехать, но его уже давно выломали. Охотники за головами пролетают через узкий проезд, над которым висит знак, заржавевший и раскачивающийся на ветру: «Безналичный расчет».

Я следую за ними и въезжаю на мост, вдоль которого стоят покрытые ржавчиной уличные фонари – они уже много лет не работают, а металл, из которого они сделаны, уже погнулся и облез. Набрав скорость, я вдруг слышу визг тормозов одной из машин впереди. Я озадачена – не могу понять, что они хотят сделать. Неожиданно я вижу, что один из охотников выпрыгивает из машины, бросает что-то на дорогу, затем снова запрыгивает в машину и уносится прочь. Это помогает мне выиграть время. Я приблизилась к их машине, отставая всего на полкилометра, и похоже уже скоро догоню их. Я все еще не понимаю, зачем они останавливались – и что положили на дороге.

Неожиданно я смекаю – и вдавливаю тормоза.

– Что ты делаешь? – кричит Бен. – Почему ты останавливаешься?!

Но я игнорирую его и еще сильнее жму на тормоз. Торможение слишком резкое и байк, не получив сцепления с дорогой из-за снега, вертится, делая большие круги. К счастью, мост ограждают железные перила и мы просто врезаемся в них на полном ходу вместо того, чтобы нырнуть в заледеневшую реку.

Нас вышвыривает обратно на середину моста. Постепенно нам удается затормозить, скорость снижается и я надеюсь, что нам удастся затормозить вовремя. Потому что я теперь я поняла – правда, слишком поздно – что они бросили на дорогу.

Раздается взрыв. Небо пронизывает пламя из разорвавшейся бомбы.

Жаркая волна идет прямо на нас, летят осколки снарядов. Взрыв очень мощный, вокруг полыхает пламя, а взрывная волна настигает нас, и как торнадо отбрасывает назад. Я чувствую жар, обжигающий мою кожу даже сквозь одежду, – он охватил нас целиком. Сотни обломков снаряда отскакивают от моего шлема, громким эхом отзываясь в моей голове.

Бомба пробила в мосту такую большую дыру, что он раскололся надвое, а между двумя половинами теперь зияет метровая щель. Мы никак не сможем ее пересечь. А что еще хуже – мы скользим прямо в эту щель, под которой открывается обрыв в несколько десятков метров. Мне повезло, что я резко нажала на тормоз, когда до бомбы было еще метров пятьдесят. Но мотоцикл не перестает скользить, увлекая нас прямо в дыру.

Наконец, наша скорость падает до 50 километров в час, затем 30, 15… Но байк все равно не может полностью остановиться, скользя на льду, а вместе с ним скользим и мы прямо к центру моста – к зияющей пропасти.

Я вдавливаю тормоза со всей силой, на которую только способна, пробуя все способы. Но я понимаю, что нам уже ничто не поможет, и мы продолжаем неудержимо скользить к своей смерти.

Последняя моя мысль – это надежда на то, что смерть Бри будет лучше моей.

Часть II

Пять

5 метров… 3… 2… Мотоцикл замедляется и мы всего в нескольких метрах от пропасти. Я готовлюсь к падению, еще не вполне осознавая, что вот-вот умру.

Тут происходит нечто невероятное: я слышу звук тяжелого удара и меня бросает вперед, потому как мотоцикл неожиданно врезается во что-то и полностью останавливается. Кусок металла повредившегося от взрыва моста торчит вверх – он попал между спицами нашего переднего колеса.

Я в полном шоке сижу на мотоцикле. Я медленно гляжу вниз и сердце у меня обрывается, когда я замечаю, что вишу над обрывом, над краем пропасти. Подо мной ничего нет. В десятках метрах под собой я вижу белый лед Гудзона. Я удивляюсь тому, что еще до сих пор не упала.

Я поворачиваюсь и вижу, что вторая половина моего байка – коляска – все еще на мосту. Бен, который смотрит вниз так же ошарашено как я, все еще сидит в ней. Он потерял шлем где-то в пути и его щеки покрыты сажей и обожжены взрывом. Он смотрит на меня, затем в пропасть, затем снова на меня, не веря своим глазам, как будто поражаясь тому, что я еще жива.

Я понимаю, что его вес в коляске – это все, что удерживает меня на краю и не дает упасть. Если бы я не взяла его с собой, сейчас я была бы уже мертва.

Мне срочно нужно что-то сделать, пока мотоцикл не перевернулся окончательно. Медленно и осторожно я стаскиваю свое ноющее тело с сиденья и взбираюсь на коляску, прямо на Бена. Затем я перелезаю через него, встаю ногами на асфальт и медленно тяну на себя байк. Бен видит, что я делаю, вылезает и начинает помогать мне. Вместе мы втаскиваем висящее над пропастью колесо, и теперь мотоцикл снова стоит на земле в безопасности.

Бен смотрит на меня своими большими голубыми глазами, он выглядит так, будто только что прошел войну.

– Как ты узнала, что впереди бомба? – спрашивает он.

Я пожимаю плечами. Почему-то я просто это знала.

– Если бы ты не нажала на тормоз тогда, когда ты это сделала, мы были бы мертвы, – говорит он благодарно.

– Если бы ты не сидел в коляске, я была бы мертва, – отвечаю я.

Замечательно. Теперь мы оба обязаны друг другу.

Мы смотрим в пропасть. Я поднимаю глаза и вижу машины охотников за головами где-то вдалеке – они уже подъезжают к другому берегу реки.

– Что теперь? – спрашивает он.

Я лихорадочно оглядываюсь вокруг, взвешивая наши шансы. Снова смотрю на реку, которая совершенно белая от снега и льда. Смотрю вниз по реке, в поисках других мостов или переездов. Ничего нет.

В этот момент я понимаю, что нам нужно сделать. Это рискованно. Честно говоря, это скорее всего приведет нас к смерти. Но попробовать нужно. Я дала себе клятву. Я не могу опустить руки. Невзирая ни на что.

Я запрыгиваю обратно на мотоцикл. Бен следует за мной, усевшись в коляску. Я надеваю шлем и открываю забрало, развернувшись в направлении, откуда мы приехали.

– Куда ты едешь? – кричит Бен. – Нам не туда!

Я не обращаю на него внимания, мчась по мосту обратно на нашу сторону Гузона. Переехав мост, я поворачиваю налево на Спринг-стрит, направляясь в сторону Катскилла.

Я помню, как приезжала сюда с папой в детстве – там была одна дорога, которая вела прямо к обрыву реки. Раньше мы там рыбачили, подъезжая к самому обрыву и даже не выходя из грузовичка. Помню, меня поражало, что можно подъехать прямо к воде. И теперь в моей голове созрел план. Очень, очень рискованный план.

Мы проезжаем мимо маленькой заброшенной церковки и кладбища по правую руку: из снега торчат надгробия, как и в любом городе Новой Англии. Удивительно, но сейчас, когда весь мир разграблен и разрушен, кладбища остаются целыми, как будто не тронутыми. Как будто мертвые правят миром.

Мы подъезжаем к развилке дороги, и я поворачиваю на Бридж-стрит и съезжаю вниз с холма. Через несколько кварталов я подъезжаю к руинам огромного мраморного здания «Грин Каунти Корт Хауз», все еще украшенного гербами, поворачиваю налево на Мэн-стрит и мчусь вниз по тому, что когда-то было сонным речным городком Катскиллом. По обеим сторонам стоят магазины, выжженные остовы машин, обвалившиеся здания, выбитые окна и покинутый транспорт. В поле зрения нет ни души. Я мчусь вниз по самой середине Мэйн-стрит мимо не работающих без электричества светофоров. Как будто я бы остановилась, если бы они работали.

Я проезжаю руины почты слева и объезжаю гору обломков, оставшихся от жилого дома, который, должно быть, развалился в какой-то момент. Улица спукается с холма, петляет и сужается. Я проезжаю мимо заржавевших каркасов лодок, выброшенных на берег и развалившихся. За ними располагаются огромные изъеденные строения, которые раньше служили топливными складами, круглые, метров тридцать в высоту.

Я поворачиваю налево в сторону портового парка, который теперь зарос сорняком. Слева на табличке написано «Причал». Парк подходит прямо к реке и единственное, что теперь отделяет нас от воды, – это несколько валунов с просветами между ними. Я нацеливаюсь на один из этих просветов, опускаю забрало и разгоняю байк на полную. Сейчас или никогда. Сердце бьется у меня в груди со скоростью света.

Бен должно быть понял, что я собираюсь делать. Он сидит прямой, как стрела, в ужасе вцепившись в борты коляски.

– СТОЙ! – орет он. – ЧТО ТЫ ДЕЛАЕШЬ?!

Но остановиться уже невозможно. Он сам захотел поехать со мной и назад пути нет. Я бы предложила ему сойти, но мы не можем терять больше времени. Кроме того, если бы я остановилась, может быть, я бы уже не смогла снова набраться решимости сделать то, что я собираюсь.

Я смотрю на спидометр: 95…110…130…

– ТЫ СОБИРАЕШЬСЯ ЗАЕХАТЬ ПРЯМО В РЕКУ! – кричит он.

– ОНА ПОКРЫТА ЛЬДОМ! – отвечаю я.

– ОН НЕ ВЫДЕРЖИТ! – кричит он в ответ.

145…160…180…

– ПОСМОТРИМ! – отзываюсь я.

Он прав. Лед может не выдержать. Но я не вижу другого пути. Нам нужно пересечь реку, а другого способа просто нет.

195…210…230…

Река стремительно приближается к нам.

– ВЫПУСТИ МЕНЯ! – кричит в отчаянии Бен.

Но времени уже нет. Он знал, на что подписался.

Я еще раз нажимаю на газ.

И тут наш мир становится белоснежным.

Шесть

Я провожу мотоцикл между скалами и следующее, что я чувствую, это полет. На долю мгновения мы зависаем в воздухе и я начинаю волноваться, выдержит ли нас лед, когда мы приземлимся – или мы проломимся сквозь него и нырнем в ледяную воду навстречу жестокой смерти.

Через секунду все мое тело трясет, поскольку мы ударяемся о что-то твердое.

Лед.

Мы врезаемся в него на скорости 230 километров в час, больше, чем я могу представить, и, когда мы приземляемся, я теряю управление. Шины не могут обрести сцепление и все мое управление заключается в направляемом скольжении – только лишь удерживать руль стоит мне неимоверных усилий, поскольку его мотает из стороны в сторону. Но, к моему удивлению и облегчению, лед выдерживает. Мы летим по толстому слою льда, который и есть Гудзон, то и дело поворачиваясь влево и вправо, но хотя бы двигаясь в правильном направлении. Я не переставая молюсь, чтобы лед выдержал.

Неожиданно я слышу жуткий звук лопающегося позади нас, слышный даже сквозь рев мотора. Я оборачиваюсь через плечо и вижу, как сзади нас образуются огромные трещины и тянутся прямо вслед за мотоциклом. Река вскрывается за нами. Единственное наше спасение заключается в том, что мы едем слишком быстро и трещины не успевают догнать нас, всегда оставаясь на полметра позади. Если наш двигатель и колеса смогут выдержать еще несколько секунд, может быть – только может быть! – нам удастся обогнать их.

– БЫСТРЕЕ! – вопит Бен, с широко открывшимися от страха глазами после того, как он увидел, что творится позади нас.

Я мчусь так быстро, насколько это вообще возможно, на пределе в 250 км/ч. Мы в тридцати метрах от противоположного берега и становимся все ближе. Давай, давай! Всего несколько метров.

Следующее, что я слышу, это ужасный треск, меня кидает вперед и назад. Бен стонет от боли. Мир в моих глазах дрожит и вертится, когда я понимаю, что мы уже на другом берегу. Мы влетели в него на скорости в 250 км/ч, жестко ударившись о склон, от чего в наших головах помутнело. Но, проехав несколько ужасных кочек, мы покидаем берег.

Нам это удалось. Мы снова на суше.

Позади нас вся река треснула напополам, вода выливается на лед. Не думаю, что нам удалось бы повторить такое.

Времени на размышления нет. Я стараюсь снова взять мотоцикл под контроль и снизить скорость, потому что мы едем быстрее, чем мне бы того хотелось. Но байк все еще сопротивляется, его колеса все еще не могут сцепиться с землей – и вдруг мы влетаем во что-то невероятно твердое и неровное, отчего у меня хрустит челюсть.

Я смотрю вниз: рельсы. Я и забыла. Здесь, вдоль реки, проложены старые рельсы, которые остались с тех пор, когда поезда еще ходили. Мы здорово в них влетели, переехав реку, и, подпрыгнув на них, мотоцикл трясется так сильно, что я чуть не роняю руль. Удивительно, но колеса не слетают и мы переезжаем через пути на проселочную дорогу, которая ведет паралелльно реке, В конце концов мне удается сбросить скорость до 110 км/ч. Мы проезжаем мимо пустого ржавого вагона, лежащего на боку, сожженного изнутри и я резко сворачиваю влево под знаком «Гриндэйл». Это узкая лесная тропинка, которая ведет прямо по лесу, затем по пастбищам, снова по лесу, мимо заброшенных дач, мимо стад оленей и гусей, и даже по маленькому мостику через ручеек.

Наконец она сливается с другой дорогой, Черч-роуд, названную как нельзя лучше, ведь мы проносимся мимо останков методистской церкви, стоящих по левую сторону от дороги, и примыкаюшего к ним кладбища – конечно же, нетронутого. Есть только один путь, по которому охотники за головами могут поехать. Если им нужно в Таконик, а это непременно так, они никак не смогут туда попасть не по 9 шоссе. Они направляются с севера на юг, а мы – с запада на восток. Я решаю отрезать их. И теперь наконец преимущество у меня. Я переехала реку примерно в полутора километрах южнее, чем они. Если только мне удастся ехать достаточно быстро, я смогу разбить их в пух и прах. Я поеду перпендикулярно им и тогда, возможно, я выиграю эту гонку.

Я снова поддаю газу, разгоняясь до 230.

– КУДА ТЫ ЕДЕШЬ? – орет Бен.

Он все еще не отошел от шока, но у меня нет времени объяснять: вдалеке я неожиданно замечаю их машины. Они как раз там, где я ожидала. Они не видят, как я еду. Они не знают, что я собираюсь влететь прямо в них.

Их машины двигаются одна за другой, метрах в 20 друг от друга, и я понимаю, что попасть в обе у меня не получится. Нужно выбрать одну из них. Я решаю целиться в первую в колонне: если мне удастся сбить ее с дороги, возможно, это заставит и вторую затормозить, или же ее занесет и она тоже разобъется. Это был рискованный план: мы спокойно можем погибнуть от удара. Но другого пути нет. Я не могу просто попросить их остановиться. Я лишь молюсь, что если у меня все получится, Бри выживет в аварии.

Я увеличиваю скорость, приближаясь к ним. Я в сотне метров…45…30…

Наконец, Бен понимает, что я собираюсь делать.

– ЧТО ТЫ ДЕЛАЕШЬ?! – кричит он, и я слышу страх в его голосе. – ТЫ ЖЕ В НИХ ВРЕЖЕШЬСЯ!

Наконец-то до него дошло. Как раз это я и собираюсь сделать.

Я нажимаю на газ в последний раз, разогнавшись до 240 км/ч, и едва могу перевести дыхание на такой скорости. Через пару секунд мы влетаем на 9 магистраль – и врезаемся прямо в первую машину. Безупречное попадание.

Удар просто невероятный. Я чувствую, как скрежещет металл о металл, меня дергает, я слетаю с мотоцикла и лечу по воздуху. В моей голове мерцают звездочки и, идя на приземление, я понимаю, каково это – умирать.

Семь

Я лечу по воздуху, перелетев колеса, и наконец приземляюсь в снег; удар приходится на ребра и у меня перехватывает дыхание. Я кувыркаюсь в снегу, качусь и качусь и не могу остановиться, я чувствую на теле синяки и ссадины. Шлем все еще сидит на голове и я очень тому рада, потому что голова моя непрестанно бьется о камни на земле. Позади себя я слышу громкий скрежет металла.

Я лежу, замерзшая, размышляя, что же натворила. Поначалу я не могу пошевелиться. Но затем я думаю о Бри и заставляю себя. Сначала я шевелю ногой, затем поднимаю руку, проверяя ее. От этих движений я чувствую дикую боль в правом боку, в ребрах, от которой у меня перехватывает дыхание. Я сломала ребро. Пересилив себя, я переворачиваюсь на бок. Я поднимаю забрало и смотрю, что происходит вокруг.

Я врезалась первую машину с такой силой, что перевернула ее на бок; вон она лежит, колеса все еще вращаются. Второй автомобиль помят, но стоит в нормальном положении, съехав в канаву метрах в пятидесяти впереди нас. Бен все еще в коляске – я не могу разглядеть, живой или мертвый. Кажется, я первая пришла в сознание. Никаких других признаков жизни вокруг не наблюдается.

Я не теряю времени. Хотя у меня болит все тело, будто меня только что переехал самосвал, я снова думаю про Бри и мне удается собрать достаточно энергии, чтобы встать. Теперь у меня есть преимущество, пока все остальные не придут в себя.

Хромая, ощущая пульсирующую боль в ребре, я ковыляю в сторону опрокинутого автомобиля. Я молюсь, чтобы Бри была внутри, чтобы она не была ранена и чтобы я смогла ее как-то достать оттуда. Подходя, я достаю пистолет и осторожно держу его впереди себя.

Я заглядываю внутрь и вижу, что оба охотника лежат в своих креслах, все в крови. У одного глаза открыты, очевидно, он мертв. Другой также выглядит мертвым. Я быстро проверяю заднее сиденье, надеясь увидеть там Бри.

Но ее нет. Вместо этого я вижу двух подростков – мальчика и девочку. Они сидят там, оцепенев от страха. Я не могу в это поверить. Я сбила не ту машину.

Я тут же гляжу на машину, стоящую невдалеке в канаве, и в тот же миг она заводит мотор и колеса ее начинают вращаться. Она пытается выехать. Я бегу к ней, пока она не успела уехать. Сердце у меня бьется где-то в горле от мысли, что Бри там, всего в 50 метрах от меня.

«ПОМОГИ МНЕ!»

Я оборачиваюсь и вижу Бена, сидящего в коляске и пытающегося выбраться. По мотоциклу пляшет пламя, прямо над бензобаком. Мой мотоцикл горит. А Бен застрял внутри. Я стою и разрываюсь между Беном и машиной, в которой сидит моя сестра. Мне нужно бежать спасать ее. Но в то же время, я не могу дать ему умереть. Не так.

Я в ярости бегу к нему. Я хватаю его, чувствуя жар пламени сзади него, и с силой дергаю, пытаясь высвободить. Но металл коляски погнулся и его нога оказалась в ловушке. Он старается помочь мне, а я дергаю его снова и снова; пламя все увеличивается. Я вспотела и тяжело дышу, стараясь изо всех сил. В конце концов у меня получается вытащить его.

Как только я это делаю, мотоцикл взрывается.

Восемь

Взрывной волной нас обоих отбрасывает назад и я тяжело приземляюсь на спину в снег. Уже в третий раз за это утро у меня перехватывает дыхание.

Я смотрю на небо и снова вижу звезды, стараясь прогнать их. Я все еще чувствую жар на лице, а уши звенят от шума.

Когда мне все же удается встать на колени, я ощущаю мучительную боль в правой руке. Я гляжу на нее и вижу обломок мотоцикла, вошедший в мое предплечье сантиметров на пять – маленький кусочек изогнутого металла. Мне безумно больно.

Я протягиваю другую руку и, не размышляя, одним быстрым движением хватаю его конец, сжимаю зубы и дергаю. На мгновение я чувствую самую сильную боль в моей жизни, потому что эта железка прошла мою руку насквозь и вышла с другой стороны. В снег из руки бьет кровь, пачкая куртку.

Я быстро снимаю рукав куртки и вижу кровь на футболке. Я отрываю зубами кусок рукава и делаю полоску ткани, которой перевязываю рану, затем снова надеваю куртку. Я надеюсь, что это остановит кровь. Мне удается сесть и я вижу то, что осталось от папиного мотоцикла, – кучку бесполезного, горящего металла. Мы попали в тупик.

Я смотрю на Бена. Он тоже выглядит ошеломленным и стоит на коленях, оперевшись на руки, тяжело дыша, с щеками в саже. Но хотя бы живой.

Я слышу рев мотора и вижу, что там, на расстоянии, вторая машина обрела сцепление. Она уже мчит по шоссе, набирая скорость, с моей сестрой внутри. Я в бешенстве от того, что из-за Бена я упустила ее. Мне нужно догнать их.

Я поворачиваюсь к машине охотников, все еще лежащей на боку, и думаю, работает ли она. Я подбегаю, полная решимости попробовать.

Я толкаю ее изо всех сил, стараясь снова поставить на колеса. Но она слишком тяжелая и едва покачивается от моих потугов.

– Помоги мне! – кричу я Бену.

Он поднимается и бежит ко мне, прихрамывая. Он встает рядом и вдвоем мы снова нажимаем на край машины. Машина тяжелей, чем я себе представляла, отягощенная всеми железными решетками. Она раскачивается больше и больше и, наконец, после очередного сильного толчка, с грохотом встает снова на все четыре колеса.

Я не теряю времени. Открыв дверцу водителя, я залезаю, хватаю мертвого водителя обеими руками за футболку и стаскиваю его с сиденья. Его торс покрыт кровью, и после того, как я опускаю его в снег, мои руки становятся алыми.

Я наклоняюсь и обследую охотника на пассажирском сиденье. Его лицо тоже покрыто кровью, но я не уверена, что он мертв. При ближайшем рассмотрении я замечаю признаки движения. Затем он шевелится в кресле. Он жив.

Я обегаю машину и хватаю его за футболку, зажав ее в кулак. Я приставляю пистолет к его голове и сильно встряхиваю его. Наконец его глаза открываются. Он моргает, не понимая, что происходит.

Я предполагаю, что остальные охотники за головами тоже направляются в Первую Арену. Но они значительно обогнали нас и мне нужно знать наверняка. Я наклоняюсь поближе.

Он поворачивается и смотрит на меня и на мгновение я оторопеваю: половина его лица как будто растаяла. Эта старая рана – не просто травма, она означает, что он биожертва – жертва ядерной атаки. О таких людях ходили слухи, но я никогда не видела их. Когда на города были сброшены ядерные бомбы, те немногие, кто выжил, получили шрамы и по слухам были еще большими агрессивными садистами, чем остальные. Мы называли их фанатиками.

Мне нужно быть крайне осторожной с ним. Я сжимаю его еще сильней. «Куда они ее везут?» – шиплю я сквозь сжатые зубы.

Он тупо смотрит на меня, как бы стараясь сообразить. Хотя я уверена, что он все уяснил.

Я упираю дуло пистолета ему в щеку, давая понять, что у меня серьезные намерения. А они действительно серьезные. Каждая секунда на счету, я чувствую, как Бри становится все дальше от меня.

– Я спросила, куда они ее везут?

В конце концов, его глаза открываются в чем-то, похожем на страх. Я решаю, что он понял, что к чему.

– Арена, – наконец хрипит он.

Мое сердце трепещет, подтверждаются мои худшие опасения.

– Которая? – я щелкаю курком.

Я молюсь, чтобы он не сказал Первая Арена.

Он медлит и я вижу, как он сомневается, говорить мне или нет. Я тыкаю пистолетом в его скулу, на этот раз посильнее.

– Говори, или можешь считать себя мертвецом! – ору я, с удивившим саму себя гневом в голосе.

Наконец, после долгой паузы он отвечает: «Первая Арена.»

Мое сердце колотится, худшие страхи оправдались. Арена 1. Манхэттен. Ходили слухи, что она худшая из всех. Это может означать только одно: верную смерть Бри.

Я чувствую свежий прилив ярости к этому человеку – падальщику, охотнику за головами, низшему слою общества, который явился, чтобы забрать мою сестру и Бог знает, кого еще, и прокормить машину, чтобы другие могли видеть, как беспомощные люди убивают друг друга. Вся эта бессмысленная смерть лишь для развлечения. Этого достаточно, чтобы убить его на месте.

Но я убираю пистолет от его щеки и ослабляю хватку. Я знаю, что мне следовало бы убить его, но я не могу заставить себя сделать это. Он ответил на мои вопросы и почему-то я чувствую, что убить его сейчас было бы несправедливо. Я лучше оставлю его здесь. Я вышвырну его из машины и брошу, а это значит медленную смерть от голода. Охотник за головами не может выжить один в диких условиях. Они – городские жители, а не выжившие, как мы.

Я отворачиваюсь сказать Бену, чтобы он вытащил охотника из машины, когда неожиданно краем глаза замечаю движение. Охотник за головами тянется к ремню, двигаясь быстрее, чем, я думала, он вообще способен. Он провел меня: на самом деле он в отличной форме.

Он молниеносно достает оружие. Прежде чем я могу понять, что происходит, он уже направляет его на меня. Вот тупица, как я могла недооценить его.

Во мне срабатывает какой-то инстинкт, может быть унаследованный от папы, и, даже не вполне все осознавая, я поднимаю свой пистолет и как раз перед тем как он стреляет, нажимаю на курок.

Девять

Выстрел оглушающий и через мгновение вся машина залита кровью. Меня захлестывает волна адреналина – я даже не понимаю, кто первым выстрелил.

В шоке я опускаю глаза и вижу, что выстрелила ему прямо в голову.

В мои уши прорывается дикий крик. Взглянув на заднее сиденье, я вижу девочку, которая сидит позади водительского места и пронзительно визжит. Неожиданно она выпрыгивает на улицу и мчится по снегу.

На какое-то мгновение я думаю, нужно ли ее догонять – она очевидно в шоке и вряд ли вообще понимает, куда бежит. По такой погоде и так далеко отовсюду я сомневаюсь, что она сможет выжить долго.

Но я думаю о Бри и остаюсь сосредоточенной. Она – вот что сейчас важно. Я не могу позволить себе тратить время на то, чтобы выследить девочку. Я оборачиваюсь и смотрю, как она бежит – странно ощущать, что она намного младше меня. Хотя на самом деле мы примерно одного возраста.

Я смотрю на реакцию мальчика, сидящего на заднем сиденье – ему около 12 лет. Но он просто сидит там, и смотрит, не шевелясь, в одну точку в полубессознательном состоянии. Он даже не моргает. Должно быть у него психическое расстройство. Я смотрю на Бена, который все еще стоит, глядя на труп. Он не произносит ни слова.

Тут только до меня доходит вся серьезность ситуации: я только что убила человека. Не думала, что совершу такое в своей жизни. Мне всегда было не по себе, даже когда я убивала животное, и я поняла, что должна чувствовать себя просто ужасно.

Но все мои чувства притупились. Прямо сейчас я чувствую только то, что мне нужно было это сделать, чтобы защитить себя. Как-никак он был охотником за головами и он приехал сюда, чтобы нанести нам вред. Мне нужно испытывать угрызения совести – но их нет. Это меня пугает. Я невольно осознаю, что, может быть, больше похожа на папу, чем я всегда допускала.

Бен завис, он лишь стоит и смотрит, поэтому я обхожу машину, подхожу к нему, открываю дверь пассажирского сиденья и тяну тело. Оно тяжелое.

– Помоги мне! – бросаю я ему. Меня раздражает его бездействие – особенно когда остальные охотники за головами уезжают от нас.

Наконец, Бен подбегает и помогает мне. Мы вытаскиваем мертвого охотника, всего заляпанного кровью, относим на несколько метров и бросаем в снег, который тут же краснеет. Я нагибаюсь и быстро снимаю с трупа пистолет и запас патронов, осознавая, что Бен не может ясно соображать и слишком пассивен.

– Бери его одежду, – говорю я. – Она тебе понадобится.

Я не трачу больше времени. Подбежав обратно к машине, я открываю дверь водительского места и вскакиваю внутрь. Я уже протягиваю руку, чтобы повернуть ключ, когда неожиданно вижу, что его нет в замке зажигания.

Сердце мое падает. Я лихорадочно осматриваю пол машины, затем сиденья, затем панель приборов. Ничего. Наверное, они выпали при аварии.

Я выглядываю наружу и вижу необычные следы в снегу, которые могут быть оставлены ключами. Я встаю на колени и судорожно прочесываю снег, ища их. Я все больше и больше отчаиваюсь. Это как искать иголку в стоге сена.

Но неожиданно чудо происходит: мои руки нащупывают что-то маленькое. Я проверяю снег еще раз и тут облегчение накрывает меня волной – это ключи.

Я прыгаю обратно в машину, поворачиваю зажигание и машина ревет, вернувшись к жизни. Это модифицированная легковая, но очень мощная машина, что-то вроде старого Шевроле Камаро, мотор гудит в ней очень громко; я уже могу сказать, что она может сильно разогнаться. Я только надеюсь, что достаточно быстро, чтобы догнать вторую машину.

Я уже собираюсь нажать на газ и тронуться, когда оборачиваюсь и вижу Бена, который все еще стоит, уставившись на труп. Он до сих пор не снял с него одежду, стоя там в оцепенении. Думаю, лицезрение смерти задело его даже больше, чем меня. Я теряю терпение и думаю просто умчаться, но бросить его здесь одного было бы несправедливо, особенно после того, как он – ну, по крайней мере, вес его тела – спас меня от смерти на мосту.

– Я УЕЗЖАЮ! – заорала я ему. – ЗАЛЕЗАЙ В МАШИНУ!

Это заставляет его очухаться. Он подбегает, запрыгивает в машину и хлопает дверью. Когда я уже готова сорваться с места, он оборачивается и смотрит на заднее сиденье.

– А как же он? – спрашивает Бен.

Я прослеживаю за его взглядом на неподвижного мальчика, все еще сидящего там и смотрящего вникуда.

– Хочешь вылезти? – спрашиваю я мальчика. – Сейчас у тебя есть такая возможность.

Но он ничего не отвечает. У меня нет такой роскоши, как время на обдумывание; мы и так сильно задержались. Если он не может решить, я решу за него. Поехав с нами он может погибнуть – но оставшись здесь он погибнет точно. Он едет с нами.

Я резко набираю скорость, со стуком выезжая обратно на трассу. Я рада видеть, что машина все еще едет, причем быстрее, чем я могла представить. Также меня радует, что она хорошо поддается управлению на заснеженном шоссе. Я вжимаю сцепление и поддаю газу, переключяясь на вторую скорость, затем на третью, четвертую… Как хорошо, что папа научил меня ездить с механической коробкой передач – одна из чисто мужских вещей, которую я, девочка-подросток, никогда бы не узнала, и одна из вещей, от которой я постоянно отпиралась, но которой я так благодарна сейчас. Я смотрю, как движется стрелка спидометра: 130…140…160…180…190… Я не знаю, как сильно нужно давить на педаль. Боюсь, что если разгонюсь слишком быстро, то потеряю контроль на заснеженной дороге, особенно на шоссе, которой не приводили в порядок уже много лет, покрытое снегом, под которым не видны выбоины. Если мы наедем всего на одну рытвину или на намерзший лед, мы слетим с дороги. Я разгоняюсь еще немного, до 210 км/ч и решаю, что этого достаточно.

Я смотрю на Бена, который только закончил застегивать ремень безопасности и теперь ухватился за панель так, что костяшки побелели, и смотрит в страхе прямо перед собой.

– Ты убила его, – сказал он.

Я едва слышу его из-за рева мотора и сперва даже думаю, что это мне показалось или это голос моего подсознания. Но тут Бен поворачивается ко мне и повторяет:

– Ты убила того человека, – говорит он громче; он кажется удивленным, что такое могло произойти.

Я не знаю, что ему ответить.

– Да, я его убила, – произношу я наконец в раздражении. Зачем напоминать мне об этом. – Какие-то проблемы?

Медленно он качает головой: «Я просто ни разу не видел, как убивают людей.»

– Я сделала то, что должна была, – говорю я в свое оправдание. – Он полез за пистолетом.

Я прибавляю газу, разогнавшись до 220, и, когда мы выходим из-за поворота, я с облегчением замечаю машину на горизонте. Я нагоняю их, разогнавшись быстрее, чем они отваживались. При такой скорости я смогу догнать их через неколько минут. Я приободряюь.

Я уверена, что они заметили нас – я только надеюсь, что они не поняли, что это мы. Может быть, они думают, что это охотники вернули машину обратно на дорогу. Не думаю, что они видели наше столкновение.

Я еще разгоняюсь, достигая отметки в 230, и дистанция начинает сокращаться.

– Что ты собираешься делать, когда догонишь их? – кричит мне Бен с паникой в голосе.

Это мне тоже хотелось бы знать. Я еще не решила. Я знаю только, что мне нужно их догнать.

– Мы не можем стрелять по машине, если ты думаешь об этом, – говорит он. – Пуля может ранить моего брата – или твою сестру.

– Я знаю, – отвечаю я. – Мы не будем стрелять. Мы лишь собъем их с дороги, – говорю я, неожиданно решив.

– Это сумасшествие! – кричит он, вцепившись в панель еще крепче, потому что мы еще больше к ним приблизились. Снег как сумасшедший отлетает от нашего лобового стекла и это напоминает компьютерную игру, вышедшую из под контроля. Трасса Таконик изгибается, начиная сужаться.

– Они могут погибнуть! – кричит он. – К чему хорошему это приведет? Мой брат может погибнуть там!

– Моя сестра тоже там! – кричу я в ответ. – Думаешь, я хочу, чтобы она погибла?

– Тогда о чем только ты думаешь? – орет он.

– У тебя есть другие идеи?! – ору я в ответ. – Хочешь, чтобы я просто попросила их съехать на обочину?

Он молчит.

– Нам нужно их остановить, – продолжаю я. – Если они достигнут города, мы никогда не вернем их. Это верная смерть. По крайней мере, сейчас у нас есть хоть какой-то шанс.

Как раз когда я готова снова нажать на педаль газа, машина охотников неожиданно начинает замедляться. Всего за пару мгновений я оказываюсь сзади них. Сначала я не понимаю, зачем они это сделали, но потом до меня доходит: они все еще думают, что мы их партнеры. Они все еще не поняли, что это мы.

Мы равняемся с ними и как раз в тот момент, когда я готовлюсь повернуть руль и врезаться в них, затонированное стекло пассажирского сиденья открывается и показывается скалящаяся физиономия охотника за головами, он поднимает маску, все еще уверенный, что я одна из них.

Я опускаю окно, зыркнув на него в ответ: я хочу, чтобы он хорошенько рассмотрел меня перед тем, как я пошлю их ко всем чертям.

Ухмылка с его лица сползает, а на лице отражается шок. Элемент неожиданности все еще присутствует и я как раз собираюсь повернуть руль, когда я вдруг вижу на заднем сиденье Бри, смотрящую на меня со страхом в глазах.

Внезапно наше колесо влетает в выбоину. Раздается ужасный грохот и машина подлетает, как если бы под нами взорвалась бомба. Меня ударяет так сильно, что голова бьется о металлический потолок, зубы изо всех сил стукаются друг о друга. Мне кажется, что у меня вылетела пломба. Машина резко поворачивает и только через несколько секунд мне удается вновь взять все под контроль и выровнять ее. Мы были на волоске. Я поступила глупо: никогда нельзя отводить глаза с дороги. Мы потеряли в скорости, машина впереди разогналась и теперь опережает нас на добрых 50 метров. Что еще хуже, теперь они знают, что мы не одни из них.

Я снова жму на газ: 210…230… Я нажимаю на педаль, пока она не касается пола, но дальше она не идет. Спидометр застывает на отметке 250. Я предполагаю, что машина впереди может развить такую же скорость, но они, по всей видимости, более разумны. При таком льде на дороге рискованно разгоняться даже до 130 и они не хотят рисковать. Но мне нечего терять. Если я потеряю Бри, мне незачем будет дальше жить.

Мы снова начинаем к ним приближаться. Они в 30 метрах от нас… 20…

Неожиданно пасссажирское окно опускается и что-то блестит на свету. Я понимаю, слишком поздно, что это: пистолет.

Я вжимаю тормоза, а охотники несколько раз выстреливают. Я наклоняю голову, а пули отскакивают от капота и лобового стекла и звук отрикошетившего металла наполняет наши уши. Поначалу я думаю, что нам конец, но затем осознаю, что пули не проникли внутрь: должно быть, машина пуленепробиваемая.

– Нас же убьют! – кричит мне Бен. – Остановись! Должен быть другой выход!

– Нет другого выхода! – кричу я в ответ, больше чтобы убедить себя, а не его.

Я пересекла что-то типа грани внутри себя и теперь уже не могу отступить.

«Другого выхода нет,» – повторяю я тихо самой себе, глаза мои застывают на дороге.

Я еще прибавляю ходу, прижавшись к обочине и поровнявшись с ними. Одним сильным поворотом руля я жестко ударяюсь в них, как раз тогда, когда охотник достает свой пистолет. Я врезаюсь передним крылом в их заднее колесо. Их машина резко виляет, как и моя. На мгновения мы оба теряем управление. Их заносит в металлические ограждения, затем отбрасывает назад и они влетают в нашу машину, толкнув нас в ограждения с нашей стороны.

Шоссе открывается и перила исчезают, по обеим сторонам простираются сельскохозяйственные поля. Отлично. Теперь я смогу сбить их с дороги. Я снова добавляю газу, приготовившись вильнуть. Я прицеливаюсь и собираюсь повернуть руль.

Неожиданно опять блестит металл, а охотник снова высовывается с оружием в руке.

– БЕРЕГИСЬ! – орет Бен.

Но уже слишком поздно. Звенит выстрел и, прежде чем я успеваю повернуть руль, пули входят прямо в наши передние шины. Я полностью теряю управление. Бен кричит, поскольку мы взлетаем над дорогой. То же бессознательно делаю и я.

Моя вселенная переворачивается, машина кувыркается и крутится в воздухе.

Моя голова сильно ударяется о железную крышу. Я чувствую, как натягивается ремень безопасности, врезаясь в мою грудь, а мир в лобовом стекле мутнеет. Скрежет металла такой громкий, что я не могу думать.

Последнее, что я помню, это то, как я отчаянно желаю, чтобы папа был здесь, чтобы он увидел меня сейчас, увидел, как близко я подобралась. Думаю, он бы гордился мной.

И затем, вслед за последним ударом, мой мир становится черным.

Десять

Не знаю, сколько я провела в отключке. Я поднимаю веки и ощущаю сумасшедшую боль в голове. Что-то не так, и я не могу понять, что.

Затем я осознаю: мир перевернут с ног на голову.

Я чувствую, как по лицу течет кровь. Я осматриваюсь, пытаясь понять, что произошло, где я, жива ли я вообще. А затем медленно начинаю все осознавать.

Машина стоит на крыше, мотор не работает, я все еще пристегнута к водительскому креслу. Вокруг тишина. Интересно, сколько времени я провела в таком состоянии? Я шевелюсь, медленно двигая рукой, стараясь понять, ранена ли я, и чувствую острую боль в руках и плечах. Я не знаю, ранена или нет, и если да, то где, не знаю, как долго провисела вверх ногами на сиденье. Мне нужно отстегнуться.

Не видя застежки, я провожу рукой по ремню, пока пальцы не касаются холодного пластика. Я засовываю туда палец. Поначалу замок не срабатывает. Я нажимаю сильнее.

Давай.

Неожиданно слышится щелчок. Ремень слетает и я резко падаю вниз, приземлившись лицом на железную крышу; после падения голова заболела просто невыносимо.

Мне требуется несколько секунд, чтобы прийти в себя и тогда я медленно встаю на колени. Я смотрю в сторону и вижу рядом Бена: он все еще пристегнут и висит вверх головой. Его лицо покрыто кровью, она капает с его носа, и я не понимаю, жив он или мертв. Но его глаза закрыты, и я решаю, что это хороший знак – было бы куда хуже, если бы они были открыты и не мигали.

Я смотрю на мальчика на заднем сиденье – и тут же об этом жалею. Он лежит на полу, с неестественно выгнутой шеей, глаза открыты и застыли. Мертв.

Я чувствую ответственность за его смерть. Может быть, нужно было заставить его выйти из машины еще раньше. По иронии судьбы, со мной мальчику было еще менее безопасно, чем с охотниками. Но я уже ничего не могу с этим поделать.

Вид мертвого мальчика усиливает чувство серьезности происходящего; я снова осматриваю свое тело, пытаясь найти раны, не зная даже, где их искать, ведь болит все тело. Но когда я поворачиваюсь, острая боль пронзает мое ребро, оно ноет даже тогда, когда я пытаюсь глубоко вдохнуть. Я трогаю его – оно чувствительно к прикосновениям. Похоже, я сломала еще одно ребро.

Я могу двигаться, но мне чертовски больно. Кроме того, в моей руке осталась жгучая боль еще с прошлой аварии после попавшего туда обломка. Голова тяжелая, как будто зажатая в тиски, в ушах звенит и в голове пульсирует боль, которая все не проходит. Наверное, я получила сотрясение мозга.

Но зацикливаться на этом нет времени. Мне нужно понять, жив ли Бен. Я тянусь и трясу его. Но он никак не реагирует.

Я думаю, как лучше всего вытащить его оттуда, и понимаю, что простого пути нет. Поэтому я наклоняюсь и с силой нажимаю на кнопку, чтобы снять ремень. Лента соскакивает и Бен падает вниз, жестко приземлившись лицом на металлическую крышу машины. Он громко стонет и меня переполняет облегчение: он жив.

Он лежит, свернувшись клубком, и стонет. Я трясу его снова и снова. Мне надо, чтобы он очнулся и я смогла посмотреть, насколько сильно он ранен. Он корчится от боли, но, кажется, все еще не пришел полностью в сознание.

Мне нужно вылезти из машины: я чувствую приступ клаустрофобии, особенно находясь так близко к мертвому мальчику, который все еще смотрит на меня неподвижным взглядом. Я наклоняюсь, ища дверную ручку. В глазах у меня мутится и это затрудняет поиски, особенно, когда все кверх ногами. Обеими руками я общупываю дверь и наконец нахожу ее. Я тяну, но ничего не происходит. По-видимому, что-то зажало дверь.

Я дергаю за нее снова и снова, но все еще ничего не происходит.

Тогда я наклоняюсь назад, притягиваю колени к груди и толкаю дверь изо всех сил обеими ногами. Слышится скрежет металла и в машину проникает свежий воздух, потому что дверь наконец отлетает.

Я выкатываюсь в белый мир. Опять идет снег – он падает как сумасшедший. И все же снаружи я чувствую себя лучше, встаю на колени и пытаюсь медленно подняться. Я ощущаю прилив крови в голове и на мгновение мир кружится. Постепенно голова начинает болеть меньше, здорово снова стоять на ногах и вдыхать свежий воздух. От стараний стоять прямо у меня усиливается боль в ребрах, так же как и боль в руке. Я отвожу плечи назад и чувствую себя неуклюжей, помятой. Но вроде бы больше ничего не сломано и я не вижу нигде крови. Мне повезло.

Я спешу к пассажирской двери, встаю на одно колено и, дернув, открываю ее. Я засовываю внутрь руки, хватаю Бена за футболку и дергаю его наружу. Он тяжелей, чем я ожидала, и мне приходится тащить изо всех сил; медленно, но настойчиво я тяну его и, наконец, вытаскиваю прямо в снег. Он падает в него лицом и это окончательно пробуждает его к жизни. Он переворачивается на бок, вытирая с лица снег. Затем поднимается на руки и колени и открывает глаза, уставившись в землю и тяжело дыша. Когда он делает это, капля крови с его носа падает и окрашивает алым белый снег.

Он не может сориентироваться и несколько раз моргает, затем поворачивается и глядит на меня, прикрывая глаза от падающего снега.

– Что произошло? – произносит он невнятно.

– Мы попали в аварию, – отвечаю я. – Ты в порядке?

– Я не могу дышать, – говорит он в нос и подставляет под него руки, ловя капли крови. Когда он отклоняется назад, я наконец вижу: его нос сломан.

– У тебя нос разбит, – говорю я.

Он смотрит в ответ, медленно осознавая мои слова, и его глаза наполняются страхом.

– Не беспокойся, – говорю я, подходя к нему. Я ставлю ему на нос обе руки. Я помню, что папа однажды учил меня вправлять сломанный нос. Это было поздно вечером, когда он пришел домой после драки в баре. Я не могла поверить, что он заставил меня на это смотреть, говоря, что никогда не лишне научиться чему-то полезному. Я смотрела, как он стоял в ванной, потом наклонился к зеркалу и сделал это. Я до сих пор помню хруст.

– Стой спокойно, – говорю я.

Одним быстрым движением я нажимаю по обеим сторонам его искривленного носа, выпрямляя его. Он кричит от боли и я чувствую себя ужасно. Но я знаю, что нужно его вправить и остановить кровотечение. Я наклоняюсь и зачерпываю горсть снега, положив его ему в руки и поднимаю их так, чтобы он держал их напротив своего носа.

– Это остановит кровь и снимет опухоль, – говорю я.

Бен подносит его к носу и за считанные секунды снег становится красным. Я отворачиваюсь.

Я возвращаюсь к машине и обследую ее: вот она лежит, колесами вверх, основанием смотря в небо. Мы примерно в тридцати метрах от дороги – должно быть, мы неплохо прокувыркались. Интересно, насколько велика их пуля?

Удивительно, что мы еще живы, особенно если учитывать нашу скорость. Исследовав наш отрезок дороги, я прихожу к выводу, что нам очень повезло: если бы мы слетели немного пораньше, мы бы вписались прямо в скалу. Если бы удар не смягчал толстый слой снега, я уверена, он был бы намного сильнее.

Я осматриваю машину: интересно, можно ли ее еще заставить ехать? Сомневаюсь. А это значит, что я никогда не найду Бри и что мы будем торчать здесь, непонятно где, и не пройдет и дня, как мы погибнем. У нас нет выбора: мы должны найти способ заставить ее заработать.

– Нам нужно перевернуть ее, – говорю я с неожиданной настойчивостью. – Нам нужно поставить ее снова на колеса, если она еще работает. Мне нужна твоя помощь.

До Бена медленно доходят мои слова и он подходит ко мне, поначалу спотыкаясь. Мы оба встаем рядом с одной стороны от машины и начинаем толкать.

Нам удается качнуть ее и затем, используя этот импульс, мы толкаем ее снова и снова. Это забирает все силы и я чувствую, как скольжу по снегу, чувствую боль, пронизывающую мои руки и ребра.

Колебания машины становятся все больше и больше, и как раз тогда, когда я уже не могу больше продолжать, мы толкаем ее последний раз. Я поднимаю руки высоко над головой, все толкая и толкая, и идя при этом вперед.

Этого достаточно. Машина достигает крайней точки, встает на бок и затем внезапно сваливается с жутким грохотом на четыре колеса. Поднимается столп снега. Я стою, пытаясь восстановить дыхание, то же самое делает Бен.

Я обследую ущерб. Он огромен. И крыша, и капот, и весь корпус выглядят так, будто по ним прошелся кузнечный молот. Но на удивление костяк сохранял форму. В глаза бросается одна большая проблема: одно из колес – по которому стреляли – в таком плохом состоянии, что мы никак не можем ехать на нем.

– Может быть, есть запаска, – произносит Бен, читая мои мысли. Я оглядываюсь и вижу, что он уже бежит к багажнику. Я впечатлена.

Я тоже иду туда. Он нажимает на кнопку несколько раз, но она не срабатывает.

– Осторожней, – говорю я, и, когда он шагает назад, поднимаю колено и пинаю по замку изо всех сил. Багажник щелкает, открываясь.

Я смотрю внутрь и с облегчением вижу запасное колесо. Бен наклоняется внутрь и вытаскивает его, а я поднимаю подкладку и под ней нахожу домкрат и гаечный ключ. Я беру их и иду вслед за Беном, который несет запаску к переду машины. Не теряя ни минуты, Бен устанавливает домкрат под рамой, затем берет ключ и крутит им домкрат. На меня производит впечатление, как ловко он управляется с инструментами и как быстро он поднял машину. Он снимает все болты, скручивает ненужную покрышку и бросает ее в снег.

Он надевает новое колесо и, пока я неподвижно его держу, закручивает обратно все болты, один за другим. Он затягивает их и спускает машину на домкрате. Когда мы отходим и смотрим на свою работу, колесо выглядит совсем новым. Навыки механика в Бене удивляют меня; такого я от него не ожидала.

За доли секунды я открываю дверь со стороны водителя, запрыгиваю на сиденье и поворачиваю ключ зажигания. Но сердце мое падает, когда я слышу лишь тишину. Машина мертва. Я поворачиваю зажигание снова и снова. Но ничего не происходит. Совсем ничего. Похоже, что авария окончательно добила машину. Чувство безнадежности захлестывает меня. Неужели это все было напрасно?

– Открой капот, – говорит Бен.

Я тяну за рычаг. Бен обходит машину и подходит к ее переду, я вылезаю и присоединяюсь к нему. Я наблюдаю, как он нагибается и начинает ковыряться с проводками в капоте. Меня удивляет его сноровка.

– Ты механик? – спрашиваю я.

– Не совсем, – отвечает он. – Мой отец – механик, он научил меня кое-чему, еще когда у нас были машины.

Он соединяет два проводка и из места соединения вылетает искра. «Попробуй сейчас,» – говорит он.

Я бросаюсь внутрь и поворачиваю ключ зажигания, молясь на удачу. В этот раз автомобиль оживает.

Бен захлопывает капот и я вижу гордую улыбку на его лице, которое уже опухло из-за разбитого носа. Он спешит назад и открывает дверь. Он уже готов залезть внутрь, когда неожиданно застывает, глядя на заднее сиденье.

– А что делать с ним? – спрашивает он.

Нам нельзя терять время. Я вылезаю, наклоняюь на заднее сиденье и вытаскиваю мальчика настолько бережно, насколько могу, стараясь не смотреть на него. Я протаскиваю его пару метров по снегу до большого дерева и кладу возле него. Я смотрю на него еще мгновенье и бегу обратно к машине.

Бен все еще стоит там.

– И все? – он выглядит разочарованным.

– А что ты ожидал? – бросаю я. – Похоронной церемонии?

– Просто это немного…бесчувственно, – говорит он. – Он умер из-за нас.

– У нас нет на это времени, – говорю я в отчаянии. – Мы все равно все умрем!

Я прыгаю в заведенную машину, думая только о Бри, о том, насколько далеко успели уехать охотники. Не успевает Бен захлопнуть дверь, как я уже срываюсь с места.

Наша машина несется через заснеженные поля, затем вверх по насыпи и со стуком выскакивает обратно на трассу. Нас заносит и вот мы снова ловим сцепление с дорогой. Мы снова гоним.

Я нажимаю на газ и мы начинаем набирать реальную скорость. Я в шоке – эта машина неубиваемая. Она едет так же хорошо, как новая.

За считанные мгновенья мы снова разгоняемся свыше 150 км/ч. На этот раз я веду аккуратно, еще не отойдя от шока после катастрофы. Я догоняю стрелку спидометра до 180, но не превышаю этот предел. Я не могу рисковать снова слететь с дороги.

Я думаю, что они, вероятно, не менее, чем в десяти минутах впереди нас, и, возможно, мы не успеем уже их поймать. Но чем черт не шутит. Все, что мне нужно, это чтобы они наехали на одну кочку, какая-нибудь небольшая поломка… Если же нет – мне придется ехать по их следам.

– Нам нужно догнать их перед тем, как они въедут в город, – произносит Бен, читая мои мысли. Я уже успела заметить за ним эту раздражающую привычку. – Если они въедут туда раньше нас, мы никогда уже их не найдем.

– Я знаю, – отвечаю я.

– И если мы въедем в город, мы уже никогда оттуда не выберемся. Ты знаешь это, верно?

Я думала об этом как раз только что. Он прав. Согласно всему, что я слышала, город – смертельная ловушка, полная хищников. Мы не подготовлены к тому, чтобы выбраться оттуда.

Я нажимаю на педаль, добавляя газу. Мотор ревет и теперь мы летим на 200. Снег не прекращается и отскакивает от лобового стекла. Я думаю о погибшем мальчике, вижу его лицо и немигающие глаза; я помню, как близко мы были к смерти, и часть меня хочет ехать медленнее. Но у меня нет выбора.

По мере того, как мы едем, время, кажется, почти останавливается и тянется вечно. Мы проезжаем 30 километров… 50… 70… Мы бесконечно гоним сквозь снег. Я крепко держу руль обеими руками, уставившись на дорогу пристальней, чем когда-либо в жизни. Я виляю, объезжая рытвины, влево и вправо, как в компьютерной игре. На такой скорости и при таком снеге это довольно трудно. Мне удается объехать почти все, и все же пару раз у меня не получается, за что мы дорого платим: я ударяюсь головой о железный потолок, а зубы стучат друг о друга. Но несмотря ни на что, я продолжаю гнать.

Когда мы проезжаем поворот, я замечаю далеко в снегу что-то, что меня беспокоит: следы машины охотников вроде как ведут с дороги, в поле. Это не имеет никакого смысла, и я сомневаюсь, правильно ли все вижу, особенно в таком буране.

Но по мере того, как мы приближаемся, я становлюсь все более в этом уверена. Я резко снижаю скорость.

– Что ты делаешь? – спрашивает Бен.

Мое шестое чувство подсказало мне сбросить скорость и я рада, что послушалась его.

Я вдавливаю тормоза и, к счастью, еду всего на 80 км/ч в это время. Мы скользим вперед метров 20 и наконец полностью останавливаемся.

Как раз вовремя. Трасса резко обрывается в огромный кратер, ведущий глубоко к центру Земли. Если бы я не остановилась, мы бы определенно уже были мертвы.

Я гляжу вниз с края пропасти. Это гигантский котлован, метров сто в диаметре. Похоже, что на эту трассу была сброшена огромная бомба в какой-то момент войны.

Я поворачиваю руль и еду следами охотников за головами, которые ведут в заснеженное поле и выежают на петляющую проселочную дорогу. Через несколько минут они снова возвращаются на трассу. Я снова набираю скорость, на этот раз разогнавшись до 210.

Я еду и еду, и еду и, кажется, скоро приеду на край планеты. Я проехала, наверное, еще километров 60 и уже начинаю задаваться вопросом, куда может вывести эта трасса. Снежное небо начинает темнеть и скоро уже должны наступить сумерки. Я чувствую, что нужно поднажать, и разгоняюсь до 230. Я знаю, что это рисковано, но мне необходимо их догнать.

Мы проезжаем мимо старых знаков, указывающих на важные магистрали – они все еще висят, хоть и изрядно заржавели: Со-Милл-Паркуэй, Мэйджор Дееган, 287, Спрэйн… На развилке Таконик я выезжаю на Спрэйн Паркуэй, затем, по следам охотников, на Бронкс Ривер Паркуэй. Мы уже близко к городу и открытое небо постепенно начинают заполнять высокие, полуразрушенные здания. Мы в Бронксе.

Я опять чувствую острую необходимость догнать их и разгоняюсь до 240. Мотор ревет так громко, что я ничего не слышу. Когда мы выворачиваем из-за очередного поворота, мое сердце колотиться еще быстрее: я вижу их впереди, в полутора километрах от нас.

– Это они! – орет Бен.

Но по мере того, как мы сокращаем разрыв, я понимаю, куда они направляются. На погнутом знаке написано: «Мост Уиллис Авеню». Это маленький мост из металлических балок, такой узкий, что на нем не разъедутся и две машины. На подъезде к нему стоит несколько хаммеров, на их капотах сидят охотники за головами с ружьями, направленными в сторону дороги. На дальней стороне моста стоит еще несколько хаммеров.

Я разгоняюсь еще быстрее, вжав педаль газа до упора, мы снова гоним 240 км/ч. Мир летит мимо, слившись в одно пятно. Но мы не приближаемся к ним: охотники тоже набрали скорость.

– Мы не можем ехать за ними! – кричит Бен. – У нас не получится.

Но у нас нет выбора. Они по меньшей мере в ста метрах впереди нас и метрах в ста от моста. Мы не догоним их на нем. Я делаю все возможное и машина дрожит от скорости. Здесь нет окружного пути: вот-вот мы въедем в город.

Подъезжая к мосту, я думаю, понимает ли охрана, что мы не одни из них. Я надеюсь лишь на то, что мы сможем проскочить, пока они не сообразят, что к чему, и не откроют по нам огонь.

Машина охотников пролетает между охраной и мчит по мосту. Мы следуем за ними метрах в пятидесяти, охранники еще ничего не понимают. Вот мы уже в 30 метрах… 20… 10…

Когда мы проскакиваем через вход, мы достаточно близко, чтобы разглядеть ужас на лицах охранников. Теперь они поняли.

Я смотрю вперед: охранники достают ружья и направляют на нас.

Через секунду слышатся выстрелы.

Нас покрывает автоматный огонь, пули отскакивают от капота и лобового стекла, они летят на нас со всех сторон. Я наклоняюсь.

Хуже всего то, что что-то начинает спускаться, преграждая нам путь – я вижу, что это шипованные железные ворота. Они спускаются на мост, чтобы блокировать нам доступ в Манхэттэн.

Мы едем слишком быстро и уже не сможем остановиться вовремя. Ворота стремительно закрываются и я понимаю, правда, слишком поздно, что мы вот-вот в них врежемся, а от этого машина рассыпется на кусочки.

Я готовлюсь к столкновению.

Одиннадцать

Я вся сжимаюсь, а мы летим к опускающимся воротам. Уже поздно поворачивать назад и слишком поздно жать на тормоза. Глядя на эту тяжелую, укрепленную решетку с шипами по низу, я не питаю ни малейшей надежды, что мы сможем ее пробить. Единственный наш шанс – это обогнать ее, проскочить под ней, пока она еще не опустилась полностью. Поэтому я вжимаю педаль в пол, двигатель ревет и трясется. Когда мы уже в метре от нее, охранники отпрыгивают с нашего пути и я готовлюсь к удару.

Раздается ужасный шум металла, скребущего по металлу, и бьющегося стекла. Шум стоит оглушающий, как если бы прямо перед ухом взорвалась бомба. Звук напоминает скрежет, который издают прессовочные машины, сжимающие автомобиль, пока он не станет плоским.

Наша машина резко дергается при столкновении и на мгновение я думаю, что умираю. Отовсюду сыпятся осколки стекла и лучшее, что я могу сделать, это зафиксировать руль ногами, поднеся ладони к глазам. Через секунду все заканчивается. К моему изумлению, мы все еще едем, летя по мосту прямо в Манхэттен.

Я пытаюсь понять, что произошло. Я смотрю на крышу и через плечо и понимаю, что мы успели и проехали под шипами решетки, хотя она опустилась достаточно низко, чтобы изрешетить крышу, нарезав ее на кусочки. Выглядит это так, будто мы попали под хлеборезку. Она коснулась и верха лобового стекла, повредив его настолько, что я едва вижу сквозь него. Я все еще могу вести машину, но это нелегко.

Повсюду лежат осколки разбитого стекла и кусочки вырванного металла. Ледяной ветер влетает в кабину и на мою голову садятся хлопья снега.

Я смотрю на Бена и вижу, что он потрясен, но не ранен. Я видела, как он пригнулся в последнюю минуту, так же как и я, и это, вероятно, спасло его жизнь. Я оборачиваюсь через плечо и вижу, что охранники собираются броситься за нами вдогонку, но железные ворота опущены, а поднять их они, кажется, не в состоянии. Мы едем очень быстро, так что в любом случае намного опередим их. Надеюсь, к тому времени, когда они организуются, мы уже будем далеко отсюда.

Я снова поворачиваюсь к дороге и где-то в полкилометре от нас вижу автомобиль охотников за головами, который несется по Манхэттену. Мы перешли роковую черту. Я с трудом осознаю, что теперь мы на острове Манхэттен, за мостом – наверное, единственным, который все еще работал. Пути назад нет.

До этого момента я все еще представляла, как спасаю Бри и везу ее домой. Но теперь я не уверена. Я все еще полна решимости спасти ее – но я сомневаюсь, что мы выберемся. Я все больше ужасаюсь. Чувство, что эта операция не будет успешна, все нарастает. Это операция-самоубийство. Но главное – Бри. Если мне придется умереть, чтобы ее спасти, я сделаю это.

Я снова вдавливаю газ, разгоняясь до 230. Но охотники тоже поднажимают, все еще пытаясь ускользнуть от нас. У них изначально было неплохое преимущество и, если что-то не пойдет не так, поймать их будет не просто. Я задумалась, куда именно они направляются. Манхэттен большой и они могут ехать куда угодно. Мы похожи на Ханса и Грету, идущих в лес.

Охотники резко поворачивают вправо на широкий бульвар, я гляжу наверх на ржавый знак: «125-я улица». Я следую за ними и понимаю, что они едут на запад через центр города. По мере того, как мы едем, я смотрю по сторонам и думаю о том, что 125-я похожа на апокалиптическую открытку: повсюду валяются брошенные, выженные машины, криво припаркованные прямо посреди дороги. Все ценное скручено и украдено. Здания тоже разворованы, а торговые залы полностью разбиты – от них не осталось ничего, кроме гор стекла на тротуарах. Многие здания пустые, выженные изнутри от сброшенных бомб. Многие разрушены. Ведя машину по дороге, мне то и дело приходится объезжать горы булыжника. Нужно ли говорить о том, что нигде нет и признака жизни.

Охотники резко поворачивают налево, и, последовав за ними, я читаю на перевернутом знаке – «Бульвар Мальком Икс». Это еще одна широкая улица, теперь мы направляемся к центру Гарлема. Южная часть Манхэттена. Интересно, куда же они едут. Мы поворачиваем так быстро, что шины визжат и резина горит, шум слышится громче, чем когда-либо, ведь крыши почти нет. Все еще валит снег, и машина скользит добрых три метра, пока снова не выравнивается. Я вхожу в поворот лучше, чем охотники, и выигрываю несколько секунд.

Бульвар Мальком Икс не лучше 125-ой: полная разруха. И все же здесь есть что-то новое: заброшенные военные танки и транспорт. Я замечаю хаммер, лежащий на боку – всего лишь его каркас – и размышляю, какие здесь проходили битвы. На середине дороги лежит огромная бронзовая статуя. Я объезжаю сначала ее, а затем по обочине танк, с ужасным грохотом зацепив почтовый ящик. Он пролетает над нашей крышей и Бен пригибает голову.

Я выворачиваю снова на дорогу и разгоняюсь. Я все приближаюсь к ним. Теперь они только метрах в ста впереди. Они также виляют, объезжая булыжник, выбоины, остовы машин. Им приходится притормаживать всякий раз, а я всего лишь еду по их следам, поэтому сохраняю скорость. Я догоняю их и уже почти уверена, что смогу их поймать.

– Пробей их колеса! – кричу я Бену сквозь шум мотора. Я достаю запасной пистолет с пояса и пихаю его в ребра Бену, не отводя глаз с дороги.

Бен берет пистолет, изучает его – становится ясно, что он никогда раньше не держал в руках оружие. Я чувствую его тревогу.

– Целься ниже! – говорю я. – И смотри не пробей бензобак!

– Из меня плохой стрелок! – говорит Бен. – Я могу попасть в брата. Или в твою сестру!

– Просто целься ниже! – кричу я. – Нужно попробовать. Мы должны их остановить!

Бен с трудом сглатывает, открывая окно. Адский шум и холодный ветер наполняют кабину, в то время как Бен высовывается в окно и вытаскивает пистолет.

Мы приближаемся к ним и Бен начинает целиться, когда мы вдруг влетаем в огромную выбоину. Мы подпрыгиваем, я больно ударяюсь головой о потолок. Я вижу, как пистолет вылетает из рук Бена, прямо в окно – а потом слышу, как он приземляется на тротуар за нами. Сердце мое падает. Я не могу поверить в то, что он уронил пистолет. Я в ярости.

– Ты потерял свой пистолет! – ору я.

– Прости! – кричит он в ответ. – Ты наехала на кочку! Почему ты не смотришь на дорогу?

– Почему ты не держал его обеими руками? – кричу я ему. – Ты только что потерял наш единственный шанс!

– Мы можем вернуться за ним, – говорит он.

– Нет времени! – бросаю я.

Мое лицо краснеет. Я начинаю думать, что Бен полностью бесполезен, и жалею, что взяла его. Я заставляю себя вспомнить то, как он починил автомобиль, как спас меня весом своего тела на мосту. Но это трудно. Сейчас я зла. И не знаю, могу ли доверить ему что-либо.

Я открываю кобуру, достаю свой пистолет и снова тычу его в бок.

– Это мой, – сказала я. – Уронишь его, и я вышвырну тебя.

Бен крепко берет его обеими руками и снова высовывается в окно. Прицеливается.

Но в этот момент появляется парк и охотники въезжают прямо в него.

Я не могу поверить. Прямо впереди нас Центральный парк, огромное поваленное дерево лежит на входе, преграждая дорогу. Охотники объезжают его и оказываются в парке. В последнюю секунду я тоже туда въезжаю. Бен снова отклоняется на сиденье, его шанс упущен – но, по крайней мере, он все еще держит в руках пистолет.

Центральный парк совсем не такой, каким я его помню. Из снега торчат сорняки в пояс ростом, они бесконтрольно растут уже несколько лет и напоминают лес. Повсюду повалены деревья. Скамейки пустуют. Статуи разбиты или повалены и лежат с обеих сторон от дороги. Видны также и следы войны: выжженные перевернутые танки и хаммеры лежат повсюду. Все это покрыто снегом и выглядит, как сюрреалистичная зимняя страна чудес.

Я стараюсь отвести от этого всего глаза и сосредоточиться на охотниках впереди себя. Они, должно быть, знают, куда направляются, оставаясь на петляющей служебной дороге, которая прорезает парк. Я двигаюсь почти вплотную к ним и повторяю их зигзаги на дороге. Справа от нас, вблизи 110-й улицы, – останки огромного, пустого бассейна. Вскоре после этого мы проезжаем мимо развалов бывшего катка, теперь – лишь пустой раковины, разбитой и разграбленной.

Они резко поворачивают на узкую дорогу, по сути, просто колею. Но я следую за ними, и мы въезжаем в густой лес, покрывающий холмы, в нем кое-где отсутствуют деревья. Я никогда не думала, что Центральный парк может стать таким диким. Неба не видно и можно подумать, что мы где-то в лесу.

Машина скользит в грязи по заснеженной тропе, но мне удается не отставать. Вскоре мы достигаем вершины холма и перед нами простирается парк. Мы слетаем с него, задержавшись на несколько секунд в воздухе, затем с грохотом приземляемся. Они мчат с холма, а я за ними, сокращая дистанцию.

Мы проезжаем через то, что раньше было огромным бейсбольным полем. Одно за другим, мы проносимся прямо по полям. Баз больше нет – или, может быть, их не видно за сугробами, – но я все еще могу заметить останки заржавевшей проволки, огораживающей скамейку запасных. Наш автомобиль скользит по белоснежному полю вслед за первой машиной. Мы определенно приближаемся, до них всего 30 метров. Интересно, их мотор поврежден, или они нарочно притормаживают? Так или иначе, это наш шанс.

– Чего ты ждешь?! – кричу я Бену. – Стреляй!

Бен открывает окно и высовывается, обеими руками наводя пистолет на цель.

Неожиданно охранники дергаются влево, резко поворачивая. А затем я понимаю, правда, поздновато, почему они притормозили: прямо передо мной пруд, почти не замерзший. Их замедление было ловушкой – они надеются, что я въеду прямо в воду.

Я налегаю на руль и нам удается этого избежать. Но поворот слишком быстрый, слишком резкий и наша машина крутится в снежном поле, нарезая круг за кругом. У меня кружится голова, мир плывет, слившись в одно пятно, я молюсь, чтобы мы не врезались во что-нибудь.

К счастью, этого не происходит. Вокруг нас нет строений – если бы они были, мы бы точно разбились. Вместо этого, прокрутившись несколько раз вокруг собственной оси, мы наконец прекращаем вращение. Машина останавливается, я тяжело дышу. Мы были на волоске.

Охотники за головами умнее, чем я думала. Это был смелый шаг и они должно быть хорошо знают местность. Они определенно точно знают, куда направляются. Вряд ли кому-то еще удавалось так далеко следовать за ними. Я смотрю на Бена и вижу, что ему удалось удержать пистолет в этот раз; нам повезло! Я прихожу в себя и снова завожу мотор.

Неожданно что-то громко пищит и, посмотрев вниз на приборную доску, я вижу красную лампочку: у нас кончается бензин!

Мое сердце падает. Только не сейчас. Не после всего, через что мы прошли. Не сейчас, когда мы так близко.

Господи, пожалуйста, пусть нам хватит топлива догнать их.

Биканье продолжается, похоронным звоном отзываясь в моих ушах. Я теряю из виду охотников за головами и мне приходится ехать за ними по следам. Я заезжаю на холм и оказываюсь на перекрестке: следы машин тут разъезжаются во всех направлениях. Я неуверена, по какому пути мне нужно ехать, это кажется еще одной ловушкой. Я решаю придерживаться старого курса, направляясь прямо, но даже после этого тревожное чувство, что эти следы – старые, а похитители Бри свернули где-то раньше, не покидает меня.

Тут показывается небо и я обнаруживаю, что еду по узкой дорожке мимо того, что раньше было резервуаром, а сейчас выглядит огромным кратером, спускающимся вглубь Земли, пустующем без воды и засыпанным снегом. Со дна растут огромные сорняки. Дорожка узкая и машина едва помещается на ней, я еду буквально по самому краю крутого обрыва по левой стороне от машины. Справа еще более крутой обрыв ко дну резервуара. Одно неверное движение в одном из направлений – и мы пропали. Я думаю, почему охотники могли выбрать такой опасный маршрут, но нигде нет и намека на них.

Внезапно раздается удар и моя голова дергается вперед. Поначалу я ничего не понимаю, но затем осознаю: нас толкают сзади.

Я смотрю в зеркало и вижу, что они прямо позади нас, на их лицах садистские улыбки. Маски подняты и можно разглядеть, что они оба – биожертвы с гротескными, неестественными уродливыми лицами и торчащими зубами. Я чувствую их жестокость, ту радость, которую они испытывают, разгоняясь и врезаясь в нас снова сзади. Моя шея снова дергается вперед от удара. Они гораздо умней, чем я думала: каким-то образом им удалось оказаться сзади нас и теперь преимущество у них. У меня нет места для маневра и я не могу нажать на тормоз.

Они снова врезаются в нас, в этот раз под углом, и наш автомобиль скользит на край. Мы врезаемся в железные перила резервуара, затем нас заносит к другой стороне и мы почти падаем со скалы. Мы в очень плохом положении. Если они снова врежутся в нас так же, мы закувыркаемся вниз с холма и нам конец.

Я нажимаю на газ – единственный способ выжить, это обогнать их. Но они едут так же быстро и снова ударяют нас. В этот раз мы врезаемся в металлическое ограждение и проскальзываем дальше, готовые рухнуть в пропасть. К счастью, мы вписываемся в дерево, которое спасает нас, удерживая на дороге. Я в отчаянии. Краем глаза я вижу, что Бен тоже ошеломлен и побледнел еще сильнее, чем раньше. Неожиданно у меня появляется идея.

– Стреляй в них! – ору я.

Он немедленно открывает окно и высовывается с оружием.

– Я не могу попасть отсюда в колеса! – кричит он через ветер. – Они слишком близко! Угол слишком острый!

– Целься в лобовое! – кричу я в ответ. – Не убивай водителя, целься в пассажира.

Через зеркало заднего вида я вижу, что они украли нашу идею: пассажирское окно опускается, охотник вынимает свой пистолет. Я лишь молюсь, что Бен первым попадет в них, что он не испугается. Неожиданно гремит несколько выстрелов, оглушая нас, даже несмотря на уже стоящий в кабине шум.

Я вздрагиваю, готовая ощутить пулю в своем затылке.

Но тут я с удивлением понимаю, что стрелял Бен. Я смотрю в зеркало и не могу поверить: выстрел Бена был идеален. Он прострелил стекло на стороне пассажира несколько раз – так много раз в одну точку, что даже пробил бронированное стекло. Я вижу красное пятно, растекшееся по стеклу изнутри, это может значить только одно. Кровь.

Не могу поверить: Бену удалось застрелить пассажира. Бену. Человеку, которого несколько минут назад травмировал вид мертвого мальчика. Я не могу поверить, что он попал в него, на такой-то скорости!

Это срабатывает. Их машина неожиданно резко тормозит и я использую эту возможность, чтобы обогнать их.

Спустя мгновение резервуар кончается и мы оказываемся на открытом пространстве. Теперь игра изменилась: у них минус один и мы их догнали. Наконец, преимущество оказывается на нашей стороне. Если бы только значок пустого бака перестал мигать, и все было бы совсем неплохо.

Их машина пролетает рядом с нами, я замедляюсь, идя наравне с ними, и замечаю встревоженное лицо водителя. Это подтверждение, которое мне и требовалось: я с облегчением понимаю, что убит был пассажир, а не Бри. Я мельком вижу Бри, живую на заднем сиденье, и мое сердце наполняется надеждой. Впервые я чувствую, что действительно смогу это сделать. Я смогу вернуть ее.

Теперь мы гоним бок о бок в открытом поле и я поворачиваю руль и ударяюсь о них. Их машина летит над полем, резко вильнув. Но не останавливается. И, не теряя ни мгновения, их водитель поворачивает прямо на нас, врезаясь в бок машины. Теперь виляем мы. Это парень так просто не сдастся.

– Стреляй! – я снова кричу Бену. – Сними водителя!

Я понимаю, что машина потерпит аварию, но у нас нет другого выбора. И если ей предстоит авария, то открытое поле, окруженное деревьями, – лучшее для этого место.

Бен немедленно опускает свое окно и целится, на этот раз уверенней. Мы едем рядом с ними на одной линии, превосходно подходящей для выстрела в водителя. Это наш момент.

– СТРЕЛЯЙ! – кричу я снова.

Бен нажимает на курок и неожиданно я слышу звук, от которого у меня подпрыгивает желудок.

Щелчок пустого пистолета. Бен жмет на курок снова и снова, но ничего не происходит, кроме щелчков. Он потратил все наши патроны у резервуара.

Я замечаю злобную, победоносную улыбку на лице охотника, когда он снова поворачивает на нас. Он сильно ударяет в крыло машины и через заснеженное поле мы выезжаем на покрытый травой холм. Внезапно я вижу стену из стекла. Слишком поздно.

Я сжимаюсь, когда мы врезаемся в нее, стекло взрывается вокруг нас, осколки дождем льются из дырок в крыше. Спустя мгновение я понимаю, где мы находимся: Метрополитен-музей. Египетский зал.

Я оборачиваюсь по сторонам: можно сказать, что в музее ничего не осталось, он был разграблен давным-давно – ничего, кроме огромной пирамиды, которая все еще стоит в зале. Мне все-таки удается обогнуть ее и выехать из стекла. Другой охотник набирает дистанцию и теперь примерно в 50 метрах впереди меня, справа, и я снова прибавляю скорость. Я следую за ним, когда он мчит на юг через парк вверх и вниз по холмам. Я обеспокоенно проверяю уровень бензина – значок все еще не перестает пищать. Мы проезжаем через останки амфитеатра мимо бассейна и Бельведерского замка, ставшего просто руинами на вершине холма. Театр покрыт снегом и сорняком, сиденья поросли ржавчиной.

Мы переезжаем через то, что раньше было Большой поляной и, как и машина впереди, я петляю, объезжая ямки. Я ужасно переживаю за Бри, думая о том, через что ей пришлось пройти. Я лишь молюсь, что они не поранили ее. Я молюсь, что какая-то часть папы сейчас с ней, помогая ей быть сильной и выносливой, несмотря ни на что.

Неожиданно удача поворачивается к нам лицом: они наезжают на огромную выбоину впереди нас. Машину трясет, затем она сильно виляет и водитель теряет управление, делая широкий круг вокруг своей оси. Я вздрагиваю вместе с ними, надеясь, что с Бри все хорошо.

Их автомобиль в порядке. Через пару поворотов они снова обретают сцепление с дорогой и начинают набирать скорость. Но я сокращаю разрыв, стремительно приближаясь к ним. Всего через несколько секунд я уже позади них.

Однако пока я смотрю на их автомобиль, я по глупости отрываю взгляд от дороги. Я поворачиваюсь к ней снова как раз вовремя, чтобы оцепенеть: прямо перед нами огромное животное.

Я виляю, но уже слишком поздно. Оно ударяет нас прямо в лобовое стекло, разбивается и перелетает через крышу. Все стекло забрызгано кровью и я включаю дворники, радуясь, что они еще работают. По стеклу растекается густая кровь и я почти ничего не вижу.

Я смотрю в зеркало, не понимая что за это за чертовщина, и вижу огромного мертвого страуса позади нас. Я в полном недоумении. Но времени размышлять об этом нет, потому что я неожиданно вижу перед нами льва.

Я резко виляю, чуть было не врезавшись в него. Снова смотрю на него и пребываю в полном шоке, поняв, что он настоящий. Он исхудавший и голодный. Это меня еще больше сбивает с толку. Затем, наконец, все обретает смысл: слева от меня Центральный зоопарк, его ворота, двери и окна широко открыты. Вокруг стоит несколько зверей, а вокруг в снегу лежат скелеты еще нескольких – кости уже давным-давно вычищены до блеска.

Я нажимаю на педаль газа, стараясь не смотреть на это, и продолжаю ехать следами охотников. Они ведут на небольшой холм, затем круто вниз прямо в углубление, похожее на кратер. Я понимаю, что раньше это было катком. Огромный, криво висящий знак с истертыми буквами гласит: «Трамп.»

Впереди уже видно, что парк заканчивается. Охотник резко поворачивает налево, я вслед за ним, и вот мы оба едем на холм. Через несколько мгновений мы уже вылетаем из Центрального парка – одновременно, бок о бок – и влетаем на 59-ю улицу и Пятую Авеню. Я подлетаю над холмом и на секунду машина зависает в воздухе. Мы грохаем на землю и я на мгновение теряю контроль; мы въезжаем в статую, опрокинув ее.

Перед нами – огромный круглый фонтан; в последнюю секунду мне удается объехать его и продолжить гнать за охотником по кругу. Он выскакивает на тротуар, я следую за ним, а он направляется прямо к огромному зданию. Отель Плаза. Его бывший фасад, раньше выглядевший безукоризненно, теперь запачкан сажей и запущен. Все стекла выбиты и он выглядит, как обычная коммуналка.

Охотник врезается в заржавевшие прутья, подпирающие козырек, и тот обрушивается вниз, отскочив от капота. Я увертываю с их пути и снова еду за ним, когда он резко поворачивает налево и пересекает Пятую Авеню, очевидно, пытаясь отделаться от меня. Он въезжает по небольшой каменной лестнице, я – за ним с бешено вибрирующей на каждой ступеньке машиной. Он направляется к огромной стеклянной коробке того, что раньше было Эппл Стором. Удивительно, но его фасад не тронут. Честно говоря, это единственная невредимая вещь, которую я вижу с тех пор, как началась война.

Была. В последнюю секунду он сворачивает с пути, но мне уже деваться некуда. Наша машина врезается прямо в фасад коробки Эппл Стора. Невероятный стеклянный взрыв дождем осыпается сквозь дырки в нашей крыше, в то время как я мчу через прозрачный куб. Я чувствую вину за то, что разрушила единственную оставшуюся целой вещь – но затем я вспоминаю, сколько я когда-то заплатила за айпэд и чувство вины исчезает. Я снова обретаю контроль, а охотник поворачивает налево на Пятую Авеню. Он примерно в тридцати метрах от меня, но я не сдамся, как собака, преследующая кость. Я лишь надеюсь, что хватит топлива.

Я в шоке от того, во что превратилась Пятая Авеню. Эта знаменитая улица, бывшая некогда маяком процветания и материализма, теперь, как и все остальное, просто покинутая, обветшалая раковина с разграбленными бутиками и разрушенными торговыми центрами. Огромные сорняки растут прямо посреди улицы, делая ее похожей на болото. По правую руку пролетает Бергдорф, его этажы полностью пустые, в нем нет ни одного окна, и он напоминает дом с привидениями. Я объезжаю брошенные машины, а когда мы врываемся на 57-ю Стрит, я замечаю то, что когда-то было Тиффани. Это место, которое являлось символом красоты, теперь – очередной особняк с призраками. В пустых окнах не осталось ни единого бриллианта.

Я жму на газ и мы пересекаем 55-ю, затем 54-ю, а после и 53-ю улицы… Слева от меня пролетает собор Святого Патрика, его гигантские арочные двери уже давно вырваны с корнями и теперь лежат лицом вниз на лестнице. Я могу заглянуть прямо внутрь строения и увидеть все, вплоть до витражей на другой стороне.

Я слишком долго не смотрю на дорогу и неожиданно охотник резко сворачивает на 48-ю улицу. Я еду чересчур быстро, и когда тоже пытаюсь повернуть, меня заносит на 360 градусов. К счастью, я ни во что не врезаюсь.

Я возвращаюсь назад и следую за ним, но благодаря своему хитрому ходу он набрал дистанцию. Я преследую его по всей 48-й, направляясь на запад через весь город, мимо того, что раньше было Рокфеллеровским центром. Я помню, как приходила сюда с папой в канун Рождества, помню, каким волшебным все казалось. Сейчас я не верю своим глазам: повсюду валяется булыжник, обломки разрушенных зданий. Это место превратилось в огромнейшую свалку.

И снова я слишком засмотрелась по сторонам, и когда снова смотрю на дорогу, я жму на тормоза, но времени уже нет: прямо передо мной на боку лежит огромная рождественская елка. Мы вот-вот в нее врежемся. Прямо перед ударом я вижу огоньки и украшения, которые все еще висят на ней. Дерево коричневое, и мне даже интересно, как долго оно здесь пролежало.

Я въезжаю прямо в него на скорости в 200 км/ч. Я ударяю его с такой силой, что все дерево приподнимается и проезжает вперед, толкаемое мной, по снегу. В конце концов, мне удается повернуть вправо и объехать его верхушку. Тысячи иголок падают в дыры в нашей крыше. Горсть других прилипает на кровь, все еще размазанную по лобовому стеклу. Не могу даже представить, как выглядит наш автомобиль снаружи.

Этот охотник за головами слишком хорошо знает город: его умный ход снова дает ему возможность оторваться и теперь он выходит из нашего поля зрения. Тем не менее, я вижу его следы и замечаю, что он поворачивает на Шестую Авеню. Я следую за ним.

Шестая Авеню – это еще одна пустошь, вся заполненная танками и хаммерами, большей частью перевернутыми; все, что может быть полезным, включая провода, здесь сорвано. Я петляю, объезжая то одно, то другое, видя охотника где-то впереди. В миллионный раз я думаю, куда он может направляться. Или он катается по городу просто, чтобы избавиться от меня? Держит ли он место нахождения в голове? Я изо всех сил стараюсь вспомнить, где находится Первая Арена. Но идей нет вообще. До сегодняшнего дня я вообще была неуверена, что она действительно сущетсвует.

Он гонит по Шестой и я делаю то же самое, наконец, набрав скорость. Когда мы проезжаем 43-ю, слева я мельком вижу Брайант-парк и то, что когда-то было Нью-Йоркской публичной библиотекой. Мое сердце обливается кровью. Я любила ходить в это великолепное здание. Теперь же это не больше, чем горстка камней.

Охотник резко сворачивает вправо на 42-ю улицу и в этот раз я уже нахожусь прямо за ним. Нас обоих заносит, затем мы выравниваемся. Мы гоним по 42-й на запад, и я думаю, что, может быть, он направляется на Вест-Сайд-Хайвей.

Улица разворачивается в Таймс-сквер. Он мчит на площадь и я следую за ним, въезжая на широкий перекресток. Я помню, как приходила сюда ребенком, и была ошарашена его размерами и размахом, всеми этими людьми. Я помню, как меня ослепляли огни, сверкающие рекламные щиты. Теперь, как и все прочее, это просто руины. Конечно, огни не работают, а в поле зрения нет ни одного человека. Все щиты, которые раньше так гордо висели, теперь либо ненадежно болтаются на ветру, либо лежат лицом вниз на асфальте. Все покрыто огромным сорняком. В центре площади, там, где раньше был военкомат, теперь иронично лежат пустые оболочки танков, покореженные и взорванные. Какая же здесь была битва?..

Неожиданно охотник резко сворачивает налево, направляясь на Бродвей; я следую за ним в шоке от того, что вижу перед собой: в небо возвышается огромная бетонная стена, похожая на тюремную стену, наверху у нее – колючая проволка. Стена простирается так далеко, насколько хватает глаз, защищая Таймс-сквер от всего, что лежит к югу. Как бы стараясь отгородиться от чего-то. В стене проем, и охотник проезжает сквозь него; когда он проникает внутрь, тяжелые железные ворота внезапно падают за машиной, отрезая ее от меня.

Я давлю на тормоза, которые взвизгивают и не дают нам врезаться в ворота. За ними видны охотники, которые становятся все дальше и дальше. Слишком поздно. Я их потеряла.

Я не могу в это поверить. Я пребываю в ступоре. Я сижу, застыв, в полной тишине. Машина остановилась впервые за много часов и тело мое дрожит. Этого я никак не могла предвидеть. Откуда здесь взялась стена, почему они решили отгородить часть Манхэттена? От чего им нужна защита?

Через мгновение я получила ответ.

Вокруг меня раздается жуткий, сверхъестественный звук металлического скрежета и волосы поднимаются дыбом на моей шее. Люди встают с земли, вылезают из люков отовсюду. Биожертвы. По всей Таймс-сквер. Они истощены, одеты в лохмотья и выглядят отчаявшимися. Фанатики.

Они действительно существуют.

Они встают с земли прямо вокруг нас и идут в нашу сторону.

Двенадцать

Прежде чем я успеваю отреагировать, я замечаю движение сверху от себя и смотрю туда. Высоко наверху, на стене, стоит несколько охотников за головами в своих черных масках с ружьями наперевес. Он целятся в нас.

– ПОЕХАЛИ! – орет Бен в исступлении.

Я уже вдавливаю газ, удирая оттуда, когда звучат первые выстрелы. Пули градом сыпятся на автомобиль, отрикошетивая от крыши, металла, пуленепробиваемого стекла. Я лишь молюсь, что они не проникнут через дыры.

В это же самое время со всех сторон на нас наваливаются фанатики. Один из них размахивается и бросает стеклянную бутылку с горящей в ней тряпкой. Коктейль Молотова приземляется прямо перед нашей машиной, вспыхивает огонь. Я уворачиваюсь как раз вовремя и пламя лижет бок автомобиля. Другой подбегает к машине и прыгает на лобовое стекло. Он крепко хватается и не дает мне ехать, скалясь сквозь стекло всего в нескольких сантиметрах от меня. Я даю в сторону и скребусь крылом о столб, стряхивая его.

Еще несколько прыгает на капот и багажник, отчего машина резко тяжелеет. Я ускоряюсь, стараясь стряхнуть их, продолжая ехать на запад по 42-й.

Но троим из них удается удержаться на нашей машине. Один из них волочится по земле за нами, другой ползет вверх по капоту. Он поднимает лом и готовится опустить его на лобовое стекло.

Я резко выворачиваю влево на Восьмую Авеню и это помогает. Все трое слетают с машины и скользят по снегу уже на земле.

Гибель была близка. Очень близка.

Я гоню вниз по Восьмой Авеню и вдруг замечаю еще одно отверстие в стене. Перед ним стоит несколько охотников, и я понимаю, что они могут и не знать, что мы не одни из них. Ведь до входа на Таймс-сквер еще целая улица. Если я буду уверенно вести прямо туда, может быть они примут нас за своих и не закроют ворота.

Я направляюсь прямо на вход, разгоняясь все быстрее и быстрее, сокращая дистанцию. сто метров… пятьдесят… тридцать… Я мчусь прямо ко входу и он все еще открыт. Теперь уже не остановиться. Если они закроют его – мы покойники.

Я вся напрягаюсь и чувствую, как напрягся Бен. Я сжимаюсь, готовясь к крушению. Но через мгновение мы уже внутри. Нам удалось проскочить. Я выдыхаю с облегчением.

Мы внутри. Я гоню на 160 км/ч по Восьмой Авеню, против одностороннего движения. Я собираюсь повернуть налево, чтобы попробовать догнать их на Бродвее, когда Бен неожиданно наклоняется вперед и вытягивает палец.

– Туда! – кричит он.

Я краем глаза смотрю в ту сторону, пытаясь разглядеть, на что он указывает. Лобовое стекло все еще покрыто кровью и иголками.

– ТУДА! – орет он опять.

Я снова смотрю и на этот раз я вижу: там, домах в десяти от нас, на Пенсильванском вокзале, припарковано несколько хаммеров. Я вижу машину охотников, за которой мы гнались, стоящую прямо у входа в вокзал. Из выхлопной трубы все еще идет дым. Водитель снаружи, он спускается по лестнице на вокзал, волоча за собой Бри и брата Бена, обоих в наручниках. Мое сердце подпрыгивает в груди, когда я вижу сестру.

Значок пустого бензобака пищит громче, чем когда-либо, а я ускоряюсь. Мне надо проехать еще всего несколько зданий. Давай. Давай!

Каким-то чудом у нас получается. Взвизгнув тормозами у входа, я почти полностью останавливаюсь и собираюсь выпрыгнуть из машины, когда понимаю, что мы потеряли слишком много времени. Есть только один способ догнать их: мне надо заехать прямо на вокзал. Вниз ко входу ведут узкие каменные ступеньки. Такие лестницы не предназначены для машин и я не знаю, выдержит ли наша. Это будет больно. Я вся сжалась.

– ДЕРЖИСЬ! – кричу я.

Я резко поворачиваю налево и жму на педаль, набирая скорость. Стрелка заходит за отметку 230. Бен вцепляется в панель перед собой, когда до него доходит, что я собираюсь сделать. «ПОМЕДЛЕННЕЙ!» – кричит он.

Но уже слишком поздно. Мы отрываемся от земли, перелетаем через бордюр и несемся вниз по каменным ступеням. Мое тело трясется, колеса подпрыгивают на каждой ступеньке и я не могу контролировать машину. Мы по инерции летим все быстрее, и я готовлюсь к столкновению с воротами Пенсильванского вокзала. Они слетают с петель и следующее, что я понимаю, это то, что мы внутри.

Я, наконец, снова начинаю контролировать наше движение, тогда как мы впервые едем по сухой земле. Мы пролетаем еще один лестничный пролет, скребя дном по ступеням. С оглушительным грохотом мы падаем на пол первого этажа.

Мы оказываемся в громадном железнодорожном терминале и я гоню через разные ячейки, шины визжат каждый раз, когда я стараюсь выровнять машину. Впереди нас стоит несколько десятков охотников. Они оборачиваются и в шоке видят меня, не в состоянии понять, что здесь делает машина, Я не хочу давать им время прийти в себя. Я направляюсь прямо на них, как на кегли в боулинге.

Они пытаются убежать с нашего пути, но я еще ускоряюсь и врезаюсь в нескольких из них. Они глухо ударяются о наш автомобиль, их тела закручиваются и перелетают через капот.

Я продолжаю гнать и на некотором расстоянии вижу охотника, который похитил мою сестру. Я замечаю брата Бена, его садят в поезд. Я осознаю, что Бри уже внутри.

– Там мой брат! – кричит Бен.

Двери поезда закрываются и я давлю на газ последний раз, выжимая из автомобиля все, на что он способен, целясь прямо в охотника, похитившего ее. Он стоит в полной панике, только что запихнув Бена в поезд. Он смотрит прямо на меня, а я становлюсь все ближе.

Я врезаюсь прямо в него, вжимая его в поезд и разрезая напополам. Мы врезаемся в поезд на скорости 130 км/ч и моя голова ударяется о панель. Я чувствую резкую боль в шее, когда автомобиль встает.

Голова кружится, в ушах звенит. Я едва различаю топот охотников, несущихся за нами. Поезд все еще едет – он даже не замедлился от столкновения с машиной. Бен сидит без сознания и кажется мертвым.

Сделав над собой сверхчеловеческое усилие, мне все же удается выбраться из автомобиля.

Поезд набирает скорость и мне приходится перейти на бег, чтобы догнать его. Я бегу вдоль поезда и, наконец, прыгаю, приземлившись одной ногой на выступ и уцепившись за металлическую планку. Я засовываю голову в окно, ища Бри. Я пробираюсь вдоль поезда с его внешней стороны, заглядывая во все окна, приближаясь к двери, чтобы забраться внутрь.

Поезд едет очень быстро, я чувствую ветер в волосах и отчаянно пытаюсь добраться до двери. Я смотрю вперед и в ужасе вижу, что мы подъезжаем к туннелю. Там нет места. Если я не залезу внутрь в ближайшее время, меня размажет по стене.

Наконец, я добираюсь до двери и хватаюсь за ручку. Когда я уже почти открываю ее, мою голову пронзает невероятная боль.

Я пролетаю по воздуху, жестко приземлившись на бетонный пол. Я падаю с высоты в три метра, у меня перехватывает дыхание и я лежу и смотрю, как поезд ускоряется вдаль. Наверное, кто-то ударил меня, сбив с поезда.

Я смотрю наверх и вижу злобного охотника за головами, стоящего надо мной и грозно смотрящего сверху вниз. К нам уже подбегает еще несколько охотников. Они толпятся вокруг меня. Мне конец.

Но все уже неважно: поезд уехал и моя сестра в нем.

Моя жизнь уже кончена.

Часть III

Тринадцать

Я очнулась в полной темноте. Я сбита с толку и так слаба, что поначалу даже не понимаю, живая я или мертвая. Я лежу лицом вниз на холодном железном полу, вывернувшись в неестественном положении. Я поворачиваюсь, медленно выпрямляюсь, кладу руки ладонями вниз на пол и стараюсь подняться.

Каждое движение причиняет дикую боль. Кажется, она наполняет каждую клетку моего тела, не оставляя здоровым ни один орган. Когда я медленно сажусь, у меня кружится голова. Я чувствую головокружение, тошноту, слабость и голод одновременно. Я не ела по меньшей мере день. В горле пересохло. У меня появилось ощущение, что меня пропустили через блендер.

Так я сижу, справляясь с головокружением, пока наконец не понимаю, что я не мертва. Почему-то я еще живая.

Я оглядываю комнату, стараясь сориентироваться, размышляя, где я. Здесь темно хоть глаз выколи, лишь через щель под дверью где-то на дальней стороне комнаты просачивается немного света. Его недостаточно, чтобы что-то разглядеть.

Я медленно поднимаюсь на одно колено, держась за голову, стараясь облегчить боль. От одного этого небольшого движения мир кружится перед глазами. Я думаю, накачали ли меня наркотиками, или же мне просто дурно от бесконечной череды увечий, которые я получала все последние 24 часа.

Невероятным усилием я поднимаю себя на ноги. Большая ошибка. Я чувствую боль в дюжине различных мест одновременно: рана на руке, сломанные ребра, лоб в том месте, которым я ударилась о панель в машине, и лицо. Я трогаю его рукой и нащупываю большой рубец – должно быть сюда ударил меня охотник.

Я пытаюсь вспомнить… Пенсильванский вокзал… проезжаем сквозь толпу охотников…бегу за поездом… прыгаю на него… затем острая боль… Я восстанавливаю события в памяти и понимаю, что Бена в это время не было рядом. Я помню лишь, как он сидит в машине, потеряв сознание. Сомневаюсь, что он вообще выжил в аварии.

– Бен? – спрашиваю я на всякий случай в темноту.

Я жду, надеясь услышать ответ, надеясь, что он здесь вместе со мной. Я щурюсь в темнату, но ничего не вижу. Нет ничего, кроме полной тишины. Мой ужас усиливается.

Я снова думаю о том, была ли Бри на поезде и куда он направлялся. Я вспоминаю, что видела на нем брата Бена, но не могу вспомнить, что видела Бри. Я вообще удивлена, что какие-то поезда еще ходят. Может быть, они отправляли их в Первую Арену?

Все это неважно теперь. Кто знает, сколько времени я провела без сознания, сколько времени я потеряла. Кто знает, куда направлялся поезд и сколько сотен километров он уже проехал. Догнать их уже невозможно – даже если мне удастся отсюда выбраться. В чем я сомневаюсь. Я чувствую тоску и отчаяние, когда понимаю, что все это было напрасно. Мне всего лишь нужно дождаться своего наказания, верной смерти, мести охотников за головами. Они, наверное, будут пытать меня, а затем убьют. Надеюсь, все закончиться быстро.

Интересно, есть ли вообще способ выбраться отсюда. Я делаю несколько пробных шагов в темноту, вытянув руки впереди. Каждый шаг причиняет мучения, тело изнуренное, тяжелое от боли. Здесь холодно и я начинаю дрожать; мне не удавалось согреться уже несколько дней и я чувствую, что меня лихорадит. Даже если мне каким-то чудом удастся найти способ выбраться, я не в той форме, чтобы уйти далеко.

Я подхожу к стене и держусь за нее руками, двигаясь по комнате, пробирась к двери. Неожиданно я слышу звук снаружи. За ним следует звук шагов нескольких пар боевых ботинок, шагающих по металлическому полу. Звук зловещим эхом отражается от стен по мере того, как они приближаются.

Слышится дребезжание ключа в скважине и дверь в мой подвал распахивается. Свет заполняет все помещение и я подношу руки к глазам, ослепленная.

Мои глаза еще не успевают привыкнуть к свету, но я могу разглядеть силуэты нескольких фигур на входе. Они высокие и мускулистые и, кажется, одеты в униформы охотников за головами и в их маски.

Я медленно опускаю руки, когда мои глаза привыкают. Их пятеро. Один стоит в центре, молча держа пару открытых наручников. Он не говорит и не шевелится и жестом показывает, что я должна подойти и дать заковать себя в наручники. Похоже, они собираются меня куда-то увести.

Я быстро обследую подвал и теперь, когда его заполнил свет, я вижу, что это обычная комната три на три метра с железным полом и стенами и в ней совсем пусто. И никакого способа выбраться. Я медленно поднимаю руки на уровень пояса и чувствую, как снимают и уносят мой пояс с оружием. Я беззащитна. Нет смысла даже пытаться драться с этими вооруженными до зубов солдатами.

Я не знаю, что потеряю, позволив им надеть на себя наручники. Да и выбора у меня нет. Так или иначе, это мой билет отсюда. Даже если это и билет в смерть, по крайней мере, я с этим покончу.

Я медленно подхожу к ним и поворачиваюсь. Они защелкивают холодные железные наручники на моих запястьях чересчур тесно. Затем они выволакивают меня из комнаты, схватив за футболку, и тащат по коридору.

Я ковыляю по коридору, охотники за головами идут прямо за мной, эхо от их шагов разносится, как в гестапо.

Коридор кончается и мне приходится повернуть направо. Открывается новый коридор. Меня толкают туда, а уже через секунду я стою в большой комнате, наполненной сотнями охотников. Они выстроены в ровные ряды вдоль стен, образуя полукруг, одетые в свои черные униформы и маски. Должно быть, мы все еще где-то под землей, потому что я не вижу окон или естественного света, мрачная комната освещается лишь факелами на стенах, потрескивающими в тишине.

В центре комнаты, на ее дальней стороне стоит то, что я могу описать лишь как трон – огромный стул, стоящий на самодельной деревянной платформе. На стуле сидит один человек, очевидно, их лидер. Он выглядит молодо, может быть около 30 лет, но волосы у него совершенно седые, они странно поставлены вверх и торчат во всех направлениях, как у сумасшедшего ученого. Он одет в вычурную униформу из зеленого вельвета с военными пуговицами по всей длине и высоким воротником, обрамляющим шею. У него большие серые безжизненные глаза навыкате, он таращится на меня. Он похож на маньяка.

Ряды охотников расступаются и меня выталкивают оттуда. Я ковыляю к центру комнаты, мне показывают встать рядом с лидером.

Я встаю метрах в трех, глядя на него, под конвоем охотников. Я все еще думаю, что они собираются казнить меня прямо сейчас. Как-никак я убила очень многих из них. Я оглядываю комнату, но не вижу ни следа Бри, Бена или его брата. Здесь только я. Я одна.

Я послушно жду в напряженной тишине, в то время как лидер оглядывает меня с головы до ног. Я не могу сделать ничего и просто жду. Очевидно, теперь моя судьба в руках этого человека.

Он смотрит на меня так, будто я его добыча, а через какое-то время, которое длится вечно, он неожданно расплывается в улыбке. Она больше похожа на ухмылку, которую портит огромный шрам на всю щеку. Он начинает смеяться, все сильнее и сильнее. Это самый холодный звук из всех, что я когда-либо слышала, и он эхом отражается в плохо освещенной комнате. Он пялится на меня свысока, от его глаз отражается блеск факелов.

– Итак, это ты, – произносит он наконец. Его голос неестественно скрипуч и глубок, как будто принадлежит столетнему старику.

Я смотрю на него, не зная, что ответить.

– Это ты посеяла хаос среди моих людей. Это тебе удалось преследовать нас до города. До Манхэттена. Нью-Йорк теперь мой. Ты это знала? – спрашивает он, его голос вдруг становится пронзительным от ярости, глаза еще больше выкатываются. Его руки, которыми он вцепился в кресло, трясутся. Он выглядит так, будто только что сбежал из психбольницы.

Я снова не знаю, что ответить, и продолжаю молчать.

Он медленно качает головой.

– Многие пытались, но никому раньше не удавалось проникнуть в мой город. И пройти весь путь до моего дома. Ты знала, что это верная смерть. И все же, ты пришла. – он опять осматривает меня с головы до ног.

– Ты мне нравишься, – заключает он.

Он смотрит прямо на меня, высказывая свою оценку, и я начинаю чувствовать себя все больше и больше не в своей тарелке, приготовившись ко всему, что может произойти.

– Посмотри на себя, – продолжает он. – Всего лишь девчонка. Глупая молодая девчонка. Даже не большая и не сильная. У тебя едва ли есть какое-то оружие. Как же тебе удалось убить стольких моих людей?

Он качает головой.

– Это потому, что у тебя есть сердце. Вот, что действительно ценно в этом мире. Да, вот что ценно. – Он внезапно рассмеялся. – Но ты, конечно, не преуспела. Да и как ты могла. Это МОЙ город! – взвизгивает он, трясясь всем телом.

Пока он сидит там и дрожит, мне кажется, что проходит вечность. Ощущение тревоги у меня усиливается: да, моя судьба несомненно в руках у маньяка.

Наконец, он прочищает горло.

– Твой дух силен. Почти как мой. Меня это восхищает. Этого достаточно, чтобы захотеть убить тебя быстро, вместо того, чтобы долго мучать.

Я с трудом глотаю; мне не нравится, как он это сказал.

– Да, – продолжает он, глядя на меня. – Я вижу это в твоих глазах. Дух воина. Да, ты совсем как я.

Я не знаю, что такого он увидел во мне, но молюсь, чтобы я не была ничем на него похожа.

– Встретить такую, как ты, большая редкость. Немногим удается здесь выжить все эти годы. Не у многих хватает духа… Поэтому вместо того, чтобы казнить тебя сейчас, как ты заслуживаешь, я собираюсь наградить тебя. Я предлагаю тебе превосходный подарок. Я дарю тебе свободу воли. Право выбора.

– Ты можешь присоединиться к нам. Стать одной из нас. Охотником за головами. У тебя будет любая роскошь, какую ты только сможешь вообразить – больше еды, чем ты можешь мечтать. Ты будешь руководить отрядом охотников за головами. Ты хорошо знаешь местность. Те горы. Я могу тебя использовать, да. Ты будешь руководить экспедициями, брать в плен оставшихся выживших. Ты поможешь увеличить нашу армию. И взамен ты будешь жить. Жить в роскоши.

Он замолкает, глядя на меня, по всей видимости, ожидая ответа.

Конечно, мне становится тошно даже от мысли об этом. Стать охотником за головами. Ничто на свете я не презираю больше, чем это. Я открываю рот, чтобы ответить, но во рту так пересохло, что я не могу произнести ни звука. Я откашливаюсь.

– А если я откажусь? – спрашиваю я. Слова прозвучали мягче, чем я бы того хотела.

Его глаза широко открываются от удивления.

– Откажешься? – повторяет он. – Тогда ты будешь сражаться на арене до смерти. У тебя будет ужасная смерть ради нашего удовольствия. Это второй вариант.

Я думаю изо всех сил, напрягая мозг, стараясь выиграть больше времени. Я ни в коем случае не приму его предложение – но мне нужно придумать, как отсюда выбраться.

– А что насчет моей сестры? – спрашиваю я.

Он откидывается на спинку и скалится.

– Если ты присоединишься к нам, я освобожу ее. Она будет вольна вернуться в глушь. Если ты откажешься, она, конечно, тоже отправится на смерть.

Сердце бухает у меня в груди от этой мысли. Бри все еще жива. Если, конечно, он говорит правду.

Я соображаю. Захотела бы Бри, чтобы я стала охотником, если это спасет ей жизнь? Нет. Бри никогда не согласится, чтобы я стала ответствена за похищение других мальчиков и девочек, отбирая их жизни. Я сделаю что угодно, чтобы спасти ее. Но не перейду черту.

– Тебе придется отправить меня на смерть, – произношу я наконец. – Я никогда не стану охотником за головами.

Толпа шелестит, а лидер выпрямляется и ударяет ладонями по ручками кресла. В комнате мгновенно снова становится тихо. Он встает, угрожающе глядя на меня сверху вниз.

– Тебя отправят на смерть, – рычит он. – А я буду наблюдать за этим с первого ряда.

Четырнадцать

Меня отводят обратно по коридору, все еще в наручниках. В пути я не могу не задуматься, верное ли решение я приняла. Не пожертвовав своей жизнью – но пожертвовав жизнью Бри. Может быть, надо было согласиться ради нее?

Отказавшись, я практически подписала ее смертный приговор. Меня разрывают угрызения скорости. Но все же я думаю, что Бри предпочла бы умереть, чем видеть, как вредят другим людям.

В каком-то оцепенении я иду снова по коридору, по которому пришла, и размышляю, что станет со мной теперь. Ведут ли они меня на арену? На что это будет похоже? И что станет с Бри? Они действительно убьют ее? Убили ли они ее уже? Забрали ли они ее в рабство? Или, что хуже всего, ее тоже заставят биться на арене?

Затем мне в голову приходит мысль еще хуже: может быть ее заставят драться со мной?

Мы поворачиваем по коридору и встречаем группу охотников за головами, идущих к нам навстречу, сопровождая кого-то. Я не могу в это поверить. Это Бен. Мое сердце захлестывает облегчение. Он жив.

Его сломаный нос опух, под глазами синяки, из губы стекает кровь, он выглядит так, будто его жестоко избили. Он так же слаб и изнурен, как и я. На самом деле, я надеюсь, что выгляжу не так ужасно, как он. Он так же плетется по коридору и я думаю, что они ведут его к лидеру. Наверное, ему сделают то же предложение. Интересно, что он решит?

Когда мы уже приближаемся друг к другу и он всего в паре метров, его голова опускается настолько, что он даже не видит меня. Он и ослабел, и слишком подавлен, даже чтобы поднять глаза. Кажется, он уже принял свою судьбу.

– Бен! – выкрикиваю я.

Он поднимает голову как раз в тот момент, когда мы находимся друг напротив друга, и его глаза широко раскрываются в надежде и волнении. Он совершенно не ожидал меня увидеть. Может быть, он также удивлен, что я жива.

– Брук! – говорит он. – Куда они ведут тебя? Ты видела моего брата?

Но прежде, чем я успеваю ответить, нас обоих сильно толкают сзади. Охотник зажимает мне рот своей отвратительной, вонючей рукой, заглушая слова, которые я пытаюсь выкрикнуть. Дверь открывается и меня заталкивают снова в мою камеру. Я попадаю внутрь и дверь за мной захлопывается так, что металл вибрирует, я оборачиваюсь и начинаю колотить в дверь. Но это бесполезно.

– Выпустите меня! – кричу я, колотя в дверь. – ВЫПУСТИТЕ МЕНЯ!

Я понимаю, что это напрасно, но почему-то не могу перестать кричать. Я кричу на весь мир, на этих охотников, на отсутствие Бри, на собственную жизнь – и не могу остановиться еще долгое время.

В какой-то момент я теряю голос и совершенно выматываюсь. В конце концов я опускаюсь на пол, и сворачиваюсь возле стены.

Мои крики превращаются в рыдания и, всхлипывая и плача, я засыпаю.

* * *

Я просыпаюсь так же плавно, как и засыпаю. Я лежу на металлическом полу, свернувшись калачиком, положив руки под голову, но мне все равно неудобно, я начинаю ворочаться. Мне снился настолько быстрый и тревожный сон – про Бри, которую хлестали, как рабыню, про то, как меня пытали на арене – что, какой бы уставшей я ни была, я предпочитаю не спать.

Я заставляю себя сесть, глядя в темноту, держа голову в руках. Пытаюсь сосредоточиться на чем угодно, что позволит мне немного отвлечься от этого места.

Я думаю о жизни до войны. Я все еще стараюсь понять, почему же ушел папа и почему он так и не вернулся. Почему Бри и я ушли. Почему мама не пошла с нами. Почему все в одночасье изменилось. Было ли что-то, что можно было сделать иначе. Это была головоломка, к разгадке которой я возвращалась вновь и вновь.

Я начинаю думать об одном конкретном дне до войны. Том дне, когда все изменилось – уже во второй раз.

Это был теплый сентябрьский день и я все еще жила на Манхэттене с мамой и Бри. Папа ушел уже больше года назад и каждый день мы ждали хоть каких-то известий. Но ничего не было.

А пока мы ждали, день за днем, война становилась все хуже. Сначала объявили блокаду, через несколько недель объявили об экономии воды, затем и еды. Очереди за продуктами стали нормальным явлением. С этого все стало становиться еще хуже, а люди – отчаянней.

Стало все опасней ходить по улицам Манхэттена. Люди были готовы на все, чтобы выжить, чтобы найти еду и воду, запастись лекарствами. Мародерство вошло в норму и порядок с каждым днем все разрушался. Я уже не чувствовала себя в безопасности. А что еще важней, я не чувствовала, что в безопасности была Бри.

Мама упорно все отрицала; как и большинство людей, она настаивала на том, что однажды все снова станет хорошо.

Но становилось все только хуже. Однажды я услышала вдалеке взрывы. Я выбежала на крышу и увидела, что на горизонте, на побережье Нью Джерси, идут бои. Танк шел на танк. Повсюду летали реактивные истребители. Вертолеты. Весь район был в огне.

А в один ужасный день далеко на горизонте я услышала ужасный взрыв, который был непохож на все предыдущие, от него задрожало все наше огромное здание. Выросло облако, похожее на гриб. В тот день я поняла, что все уже никогда не станет лучше. Что война никогда не закончится. Грань была пересечена. Мы медленно, но верно, умрем здесь, в ловушке окруженного Манхэттена. Папа будет воевать бесконечно. И он никогда не вернется.

Время ожидания вышло. Я знала, что в первый раз в своей жизни папа не останется верным своему слову, и я знала, что мне теперь нужно делать. Настал момент, когда мне нужно было действовать смело для спасения того, что осталось от моей семьи. Сделать то, что он хотел бы, чтобы сделала его дочь: выбраться с этого острова, забраться подальше в безопасные горы.

Месяцами я упрашивала маму принять тот факт, что папа не вернется домой. Но она продолжала настаивать, что нам нельзя уезжать, что это наш дом и вне города жизнь еще опасней. И в особенности, что нам нельзя бросать папу. Что, если он вернется домой, а нас не будет?

Мы с ней спорили об этом каждый день, пока не доходило до того, что мы с красными лицами орали друг на друга. Мы зашли в тупик. Все кончилось тем, что мы начали ненавидеть друг друга и едва разговаривали.

Затем появилось облако-гриб. Невероятно, но мама снова отказалась уезжать. Но я уже все решила. Мы уедем – с ней или без нее.

Я спустилась вниз, чтобы найти Бри. Она копалась в мусоре в поисках еды; я ей разрешала это делать с тем условием, чтобы она не уходила далеко и всегда возвращалась через час. Но в этот раз она задерживалась; она ушла уже несколько часов назад и это было на нее непохоже. У меня появилось нехорошее предчувствие, когда я бежала вниз пролет за пролетом, полная решимости найти ее и убраться ко всем чертям. В руке я держала самодельный коктейл Молотова. Это было моим единственное оружие и я была готова использовать его, если будет необходимо.

Я выбежала на улицу, выкрикивая ее имя, ища ее повсюду. Я проверила каждую аллею, в которой она раньше играла, но ее нигде не было. Мой ужас усиливался.

Наконец, я услышала слабый крик вдалеке. Я узнала ее голос и помчалась туда.

Через несколько зданий крик стал громче. Я свернула в узкий переулок и увидела ее.

Бри стояла в конце переулка, окруженная толпой нападающих на нее мальчишек-подростков, их было шесть. Один из них наклонился и порвал ее футболку, в то время как другой дергал ее за хвостик. Она махала своим рюкзаком, стараясь отбиться от них, но это мало помогало. Я знала, что еще несколько мгновений и они изнасиловали бы ее. Поэтому я сделала единственное, что могла: я зажгла коктейль Молотова и кинула его в ноги самого рослого из них…

Неожиданно скрип металла отвлекает меня от воспоминаний, дверь медленно открывается и комнату наполняет свет, затем дверь захлапывается. Я слышу звук оков, затем шаги и чувствую, что рядом со мной в кромешной темноте кто-то есть. Я поднимаю голову.

Я с облегчением вижу Бена. Не знаю, сколько прошло времени и как долго я просидела здесь. Я медленно сажусь. Камера освещается тусклыми аварийными лампочками, красные, в металлической оправе, они висят высоко на стенах. Этого достаточно, чтобы что-то увидеть. Бен заходит в камеру, не понимая, что происходит, он даже не понимает, что я здесь.

– Бен! – шепчу я, мой голос охрип.

Он оборачивается и видит меня, его глаза широко раскрываются от удивления.

– Брук? – спрашивает он осторожно.

Я пытаюсь встать на ноги, боль пронзает все мое тело, когда я поднимаюсь на колени. Бен подходит ко мне и хватает меня за руку, помогая встать. Я знаю, что должна быть благодарна за его помощь, но меня это почему-то обижает: это первый раз, когда он касается меня и это непрошенная помощь; я чувствую себя странно. К тому же я вообще не люблю, когда мне помогают люди, особенно парни.

Поэтому я стряхиваю его руку и встаю сама.

– Я сама справлюсь, – бросаю я ему; это получается как-то слишком резко. Я жалею об этом, жалею, что не сказала ему вместо этого то, что действительно чувствовала. Я жалею, что не сказала: Я счастлива, что ты жив. Я рада, что ты сейчас здесь, со мной.

Как только я думаю об этом, я осознаю, что не совсем понимаю, почему счастлива видеть его. Может быть, я просто рада видеть еще одного нормального человека, такого же выжившего, как и я, среди все этих солдат. Может быть, потому, что мы оба прошли через одни и те же страдания за последние 24 часа, может быть, потому, что мы оба потеряли своих родных.

Или, может быть, есть что-то иное, о чем я не решаюсь думать.

Бен смотрит на меня в ответ своими большими голубыми глазами и на короткий миг я теряю чувство времени. Его глаза настолько глубокие, что кажутся здесь совершенно не к месту. Это глаза поэта или живописца – глаза художника, измученной души.

Я заставляю себя отвернуться. В этих глазах есть что-то, что мешает мне думать спокойно, когда я смотрю в них. Я не знаю, что это, и это меня беспокоит. Я никогда не чувствовала себя так рядом с парнем. Я думаю, что я просто привязалась к Бену из-за того, через что мы прошли.

Разумеется, было много моментов, когда он раздражал или злил меня – я и до сих пор виню его в том, что произошло. Например, если бы я не остановилась и не спасла его на шоссе, может быть, я бы уже освободила Бри и сейчас уже была бы дома. Или если бы он не выронил мой пистолет в окно, я бы возможно спасла ее еще в Центральном парке. И я бы хотела, чтобы он был немного сильнее, чтобы он был бойцом. Но в то же время, в нем есть что-то такое, из-за чего я чувствую себя хорошо рядом с ним.

– Прости, – говорит он с волнением подавленным голосом. – Я не хотел тебя обидеть.

Я медленно смягчаюсь. Я понимаю, что это не его вина. Он не плохой человек.

– Куда они водили тебя? – говорю я.

– К своему лидеру. Он предложил мне приоединиться к ним.

– Ты согласился? – спрашиваю я. Сердце бьется быстрее в груди, пока я жду ответа. Если он скажет «да», мое мнение о нем сильно упадет – на самом деле, я даже не смогу снова смотреть на него.

– Конечно, нет, – отвечает он.

Мое сердце наполняется облегчением и восхищением. Я знаю, какая это жертва. Как и я, он только что подписал свой смертный приговор.

– А ты? – спрашивает он.

– А ты как думаешь?

– Нет, – говорит он. – Думаю, что нет.

Я вижу, что он бережно держит один палец, который к тому же странно выгнут. Похоже, что он сильно болит.

– Что случилось? – спрашиваю я.

Он смотрит на свой палец: «Это после аварии.»

– Которой? – спрашиваю я и не могу не улыбнуться кривой улыбкой, думая обо всех авариях, в которых мы побывали за последние 24 часа.

Он улыбается в ответ, хоть и морщась от боли. «Последней. Когда ты решила врезаться в поезд. Неплохой ход,» – говорит он, и я не могу понять, действительно ли он так считает, или это сарказм.

– Мой брат был на поезде, – добавляет он. – Ты его видела?

– Я видела, как он заходил, – отвечаю я. – Затем я потеряла его.

– Ты не знаешь, куда ехал тот поезд?

Я качаю головой: «Ты видел мою сестру на нем?»

Он тоже качает головой: «Не могу сказать точно. Все произошло так быстро.»

Он в расстройстве опускает глаза. Следует тяжелое молчание. Он кажется таким потерянным. Меня беспокоит вид его скрюченного пальца, я всем сердцем сопереживаю ему. Я решаю, что пора перестать быть такой резкой с ним, надо проявить сочувствие.

Я тянусь и беру его пораненную руку в свои ладони. Он смотрит на меня в удивлении.

Его кожа мягче, чем я ожидала: кажется, он не работал и дня в своей жизни. Я нежно держу кончики его пальцев в руках и с изумлением чувствую бабочек в животе.

– Давай я помогу тебе, – говорю я мягко. – Будет больно. Но это нужно сделать. Нужно вставить его, пока он не сросся неправильно, – добавляю я, поднимая и изучая его сломанный палец. Я вспоминаю, как однажды, еще маленькой, я упала на улице и вернулась со сломанным мизинцем. Мама настаивала, чтобы мы пошли в больницу. Но папа был против, он просто взял мой палец в свои руки и одним движением вправил его, прежде чем мама успела отреагировать. Я закричала от боли – даже сейчас я помнила, насколько это было больно. Но это сработало.

Бен смотрит на меня в ответ со страхом в глазах.

– Надеюсь, ты не собираешься…

Прежде, чем он успевает закончить, я уже вправила его сломанный палец.

Он орет и бросается прочь от меня, держась за свою руку.

– Черт побери! – кричит он, шагая по комнате. Вскоре он немного успокаивается, все еще тяжело дыша. – Почему ты не предупредила меня!

Я отрываю полоску со своего рукава, снова беру его руку и привязываю пораненный палец к соседнему. Плохая замена гипсу, но и она сойдет. Бен стоит в нескольких сантиметрах и я чувствую, как он смотрит на меня сверху вниз.

– Спасибо, – шепчет он, и в его голосе я слышу что-то душевное, чего я не слышала раньше.

Я снова чувствую бабочек в своем животе и неожиданно думаю, что я становлюсь слишком привязанной к нему. Мне нужно оставаться трезвомыслящей, сильной и беспристрастной. Я быстро отворачиваюсь, возвращаясь на свою сторону камеры.

Я вижу, что Бен выглядит разочарованным. А также вымотанным и подавленным. Он облокачивается на стену и медленно съезжает вниз, садясь и положа голову на колени.

Хорошая идея. Я делаю то же самое, неожиданно почувствовав усталость в ногах.

Я сажусь напротив него в камере и опускаю голову на руки. Я так голодна. Так устала. Все болит. Я бы отдала все, что угодно, за еду, воду, обезбаливающее и постель. И горячий душ. Я хочу просто заснуть – навсегда. Я хочу, чтобы все это поскорее закончилось. Если я должна умереть, пусть это будет как можно скорей.

Не знаю, как долго мы просидели так в полной тишине. Может быть, прошел час, может быть, два. Я уже не веду счет времени.

Я слышу, как он дышит через разбитый нос, и от всего сердца сочувствую. Интересно, спит ли он? Когда же они придут за нами, когда я услышу звук их шагов, ведущих нас на смерть?..

Воздух заполняет голос Бена, мягкий, грустный, разбитый: «Я лишь хочу знать, где мой брат,» – говорит он тихо. Я слышу боль в его голосе, то, как сильно он о нем переживает. Я думаю о Бри.

Я чувствую необходимость быть жесткой, заставить себя перестать жалеть себя.

– Почему? – резко произношу я. – Что от этого будет хорошего? Мы все равно ничего не можем сделать. – На самом же деле я тоже хочу этого – знать, куда они ее увели.

Бен грустно качает головой, он выглядит раздавленным.

– Я просто хочу знать, – говорит он тихо. – Для себя. Просто знать.

Я вздыхаю, стараясь не думать об этом, не думать о том, что происходит с ней прямо сейчас. О том, что она думает, что я подвела ее. Бросила.

– Они тебе сказали, что отправят тебя на арену? – спрашивает он. Я слышу страх в его голосе.

Мое сердце трепещет от мысли об этом. Я медленно киваю.

– Тебя? – спрашиваю я, заранее зная ответ.

Он уныло кивает в ответ.

– Они сказали, что никто не выживает, – говорит он.

– Я знаю, – сурово отвечаю я. Зачем лишний раз напоминать об этом. На самом деле я вообще не хочу об этом думать.

– И что ты собираешься делать? – спрашивает он меня.

Я смотрю на него.

– Что ты имеешь ввиду? У меня вроде как нет выбора.

– У тебя находится выход из любой ситуации, – говорит он. – Способ уклониться в последнюю минуту. Какой же выход ты найдешь отсюда?

Я трясу головой. Я думаю о том же самом, но безрезультатно.

– У меня кончились способы, – говорю я. – Нет идей.

– Значит вот так? – бросает он с досадой. – Ты собираешься просто сдаться? Позволить им притащить тебя на арену? Убить тебя?

– А что ты предлагаешь? – раздраженно спрашиваю я.

Он ерзает. «Я не знаю, – говорит он. – У тебя должен быть план. Мы не можем просто сидеть здесь. Мы не можем просто позволить им отвести нас на смерть. Хоть что-то

Я качаю головой. Я устала. Я истощена. Я ранена. Я голодна. Эта комната из цельного металла. Снаружи сотни вооруженных охранников. Мы где-то под землей. Я даже не знаю где. У нас нет оружия. Мы ничего не можем сделать. Ничего.

Кроме одного, понимаю я. Я могу пасть, сражаясь.

– Я не позволю им просто отправить себя на смерть, – неожиданно говорю я в темноту.

Он поднимает на меня глаза. «Что ты имеешь в виду?»

– Я буду сражаться, – говорю я. – На арене.

Бен смеется, что больше напоминает иронический храп.

– Ты шутишь. Первая Арена состоит из профессиональных убийц. И даже этих убийц убивают. Никто не выживает. Никогда. Это просто растянутый смертный приговор. Для их развлечения.

– Это не значит, что я не могу попытаться, – бросаю я в ответ, повышая голос, злясь на его уныние.

Но Бен просто снова смотрит вниз, голова лежит на его руках.

– Ну, у меня нет шанса, – произносит он.

– Если будешь так думать, тогда действительно не будет, – отвечаю я. Это фраза, которую папа часто говорил мне, и я удивлена слышать те же самые слова из своих уст. Это взволновало меня: сколько же я впитала от него? Я слышу твердость в своем голосе, твердость, которую я до этого дня никогда не осознавала, и я почти ощущаю, как он говорит сквозь меня. Жуткое чувство.

– Бен, – говорю я. – Если ты будешь думать, что сможешь выжить, если ты будешь видеть себя выживающим, тогда ты это сделаешь. Будет то, что ты заставишь себя представить в голове. То, что ты скажешь самому себе.

– Просто врать себе, – говорит Бен.

– Нет, не врать, – отвечаю я. – Это тренировка. Большая разница. Видеть свое будущее, таким, каким ты его хочешь, создавать его образ в голове, а затем воплощать его в реальность. Если ты не сможешь его увидеть, ты не сможешь его создать.

– Ты говоришь так, будто действительно веришь в то, что сможешь выжить, – удивленно произносит Бен.

– Я не верю в это, – резко отвечаю я. – Я это знаю. Я собираюсь выжить. И я выживу, – я слышу растущую уверенность в своем голосе. Я всегда могла настроиться, вбить себе что-то в голову так, что иначе сделать уже не могла. Несмотря ни на что, я чувствую, как меня наполняет вновь обретенная уверенность, новый оптимизм.

И неожиданно в тот момент я принимаю решение: я выживу. Не для себя. Для Бри. Как бы там ни было, я не знаю, мертва ли она. Она может быть живой. И единственный шанс спасти ее, это остаться самой в живых. Пережить арену. Если это то, что требуется, тогда это то, что я сделаю.

Я выживу.

Я не вижу причин, почему у меня нет шансов. Если я что-то и умею делать, так это драться. Я была воспитана так, чтобы уметь это. Я бывала на ринге и раньше. Я частенько получала. И становилась сильней. Я не боюсь.

– Тогда как ты собираешься выиграть? – спрашивает Бен. В этот раз вопрос звучит искренне, как будто он действительно поверил в то, что я смогу. Может быть, что-то в моем голосе убедило его.

– Мне не нужно выиграть, – отвечаю я спокойно. – Мне нужно только одно. Выжить.

Я едва успеваю договорить, как слышу топот военных ботинок по коридору. Через мгновение слышится звук открываемой двери.

Они пришли за мной.

Пятнадцать

Дверь в нашу камеру открывается и в нее проливается свет из коридора. Я подношу руки к глазам, прикрывая их, и вижу силуэт охотника за головами. Я ожидаю, что он подойдет и вытащит меня наружу, но вместо этого он бросает что-то твердое в пластиковом пакете на пол и пинает это. Пакет скользит по полу и останавливается, ударившись о мою ногу.

– Последний ужин, – объявляет он мрачно.

Затем он выходит и хлопает дверью, заперев ее на ключ.

Я уже чувствую запах еды и живот отзывается острой болью. Я осторожно поднимаю пластиковый контейнер, я едва могу разглядеть, что в нем в тусклом свете: это что-то длинное и плоское, опечатанное фольгой. Я отгибаю фольгу и на меня немедленно наваливается еще более сильный запах еды – настоящей, приготовленной еды, которую я не ела уже много лет. По запаху это стейк. И курица. И картошка. Я наклоняюсь и исследую содержимое: огромный, сочный стейк, две куриные ножки, картошка пюре и овощи. Лучший запах в моей жизни. Я чувствую себя виноватой, что здесь нет Бри, чтобы разделить со мной эту трапезу.

Интересно, почему они дали мне такой экстравагантный ужин, думаю я, но затем понимаю, что это вовсе не доброе дело, а акт эгоизма: они хотят, чтобы я была сильной на арене. Или, может быть, они меня искушают в последний раз, показывая, какая жизнь меня ждет, если я приму их предложение. Настоящая еда. Горячая еда. Жизнь в роскоши.

По мере того, как запах просачивается во все мои поры, предложение становится все более и более заманчивым. Я не чувствовала запах настоящей еды уже много лет. Неожиданно я понимаю, какая я голодная, как истощилась, и всерьез задумываюсь, были бы у меня силы на драку без еды.

Бен выпрямляется и наклоняется вперед, не глядя на контейнер. Конечно. Я неожиданно почувствовала себя ужасной эгоисткой, что не подумала о нем. Он голоден не меньше моего и я уверена, что запах, который заполнил всю комнату, сводит его с ума.

– Раздели со мной ужин, – произношу я в темноту. Это потребовало напрячь всю мою силу воли, но это правильно.

Он качает головой.

– Нет, – говорит он. – Они сказали, что это для тебя. Ешь. Когда они придут за мной, они мне тоже дадут поесть. А тебе нужно это сейчас. Ты первая идешь драться.

Он прав. Мне это нужно сейчас. Особенно потому, что я планирую не просто драться – я планирую выиграть.

Меня не нужно уговаривать. Запах еды переполняет меня и я хватаю куриную ногу и управляюсь с ней за секунду. Я откусываю кусочек за кусочком, едва останавливаясь, чтобы проглотить. Это самая вкусная вещь в моей жизни. Но я заставляю себя отложить одну ножку для Бена. Бен может получить свой ужин – или не получить. Так или иначе, после всего, через что мы прошли, я чувствую, что поделиться с ним будет правильно.

Я приступаю к пюре, используя пальцы, чтобы сгрести его прямо в рот. Мой живот урчит от боли и я понимаю, что мне нужен этот ужин, больше, чем какой-либо в моей жизни. Мое тело само просит, чтобы я откусила кусочек, и еще один. Я ем слишком быстро и в считанные мгновенья я ловлю себя на том, что проглотила больше половины. Я заставляю себя сохранить остаток для Бена.

Я поднимаю стейк пальцами и делаю несколько больших укусов, медленно прожевывая, стараясь насладиться каждым кусочком. Это лучшее, что я когда-либо ела. Если это станет моим последним ужином, я им довольна. Я оставляю половину стейка и приступаю к овощам, съедая половинку каждой. Через несколько секунд я заканчиваю – но все еще не чувствую себя удовлетворенной. Я смотрю на то, что отложила для Бена, и хочу насладиться всем до последней крошки. Но я собираю волю в кулак, медленно поднимаюсь на ноги, пересекаю комнату и ставлю контейнер перед ним.

Он сидит, все еще опустив голову на колени, не поднимая глаз. Он выглядит совершенно потерянным. Если бы я была на его месте, я бы следила за каждым кусочком, который он съедает, представляя, каков он на вкус. А у него, похоже, совсем не осталось воли к жизни.

Он, должно быть, чувствует запах еды так близко, потому что в конце концов поднимает голову. Он смотрит на меня, в глазах читается удивление. Я улыбаюсь.

– Ты же не думал, что я действительно съем все? – спрашиваю я.

Он улыбается, но качает головой и опускает ее. «Я не могу, – говорит он. – Это твое.»

– Теперь твое, – говорю я и сую еду ему в руки. У него нет другого варианта, как не взять ее.

– Но это не справедливо… – начинает он.

– Я наелась, – вру я. – Кроме того, мне надо оставаться легкой перед боем. Я не буду достаточно быстрой на полный желудок.

Моя ложь не слишком убедительна и я вижу, что он не очень-то поверил в нее. Но я также вижу, что эффект от запаха еды подействовал и на него и первобытные инстинкты взяли верх. Это тот же самый импульс, который был у меня несколько минут назад.

Он наклоняется и жадно начинает есть. Он закрывает глаза, откидывается и глубоко дышит, прожевывая, наслаждаясь каждым кусочком. Я смотрю, как он заканчивает есть и вижу, как сильно он в этом нуждался.

Вместо того, чтобы идти на свою половину комнаты, я сажусь рядом с ним у стены. Я не знаю, как долго мне ждать, пока они придут за мной, и почему-то мне хочется быть ближе к нему те последние минуты, что мы вместе.

Мы сидим там, молча, друг возле друга, потеряв счет времени. Я уже на пределе, прислушиваясь к каждому шороху, постоянно спрашивая себя, когда же они придут. Когда я думаю о том, что ждет меня впереди, мое сердце начинает колотиться сильнее и я стараюсь выкинуть это из головы.

Я думаю, что они выведут нас на арену вместе и удивлюясь, что они разделяют нас, Это заставляет меня задуматься, какие же еще сюрпризы они подготовили. Я стараюсь не думать о них.

Я не могу не задаваться вопросом, последний ли это раз, когда я вижу Бена. Я знаю его совсем недолго и в любом случае, это не должно меня беспокоить. Я знаю, что должна держать голову ясной, эмоции спокойными и сфокусироваться только на драке, которая ждет меня впереди.

Но по каким-то причинам я не могу перестать думать о нем. Не знаю, почему, но я привязалась к нему. Я буду скучать по нему. Это полная бессмыслица и я злюсь на себя за эти мысли. Я едва его знаю. Меня раздражает, что мне будет грустно – грустнее, чем должно быть – прощаться с ним.

Мы сидим в расслабленном, дружеском молчании. Оно отнюдь не неловкое. Мы ничего не говорим, но в этой тишине я чувствую, что он слушает меня, слушает, как я с ним прощаюсь. И что он тоже прощается со мной.

Я жду, что он что-нибудь – что угодно – скажет мне. Через несколько минут часть меня начинает думать, что, возможно, его молчанию есть причины, что, может быть, он не чувствует то же ко мне. Может быть, он вовсе не заботится обо мне, может быть, он даже зол на меня, что я втянула его во все это. Я внезапно начинаю сомневаться в себе. Мне надо знать.

– Бен? – шепчу я в полной тишине.

Я жду, но все, что я слышу, это храпящий звук его дыхания через сломанный нос. Я гляжу на него и вижу, что он крепко спит. Это объясняет тишину.

Я рассматриваю его лицо – даже такое побитое оно красиво. Мне претит мысль о разлуке. И о его смерти. Он слишком молод, чтобы умереть. Да и я тоже.

От еды мне хочется спать и я чувствую, что глаза, несмотря на мои старания держать их открытыми, закрываются в темноте. Прежде чем я успеваю понять, я облакачиваюсь на стену, моя голова скользит по ней и устраивается на плече Бена. Я знаю, что мне нужно проснуться, взбодриться, подготовиться к арене.

Но через мгновение я отрубаюсь.

* * *

Меня будит эхо тяжелых шагов в коридоре. Первая моя мысль о том, что это кошмар, но затем я понимаю, что не сплю. Я не знаю, сколько прошло часов. Однако тело чувствует себя отдохнувшим и это говорит о том, что я проспала долго.

Шаги становятся все громче и вскоре останавливаются у двери. Звенят ключи и я сажусь прямо, сердце бухает в моей груди. Они пришли за мной.

Я не знаю, как попрощаться с Беном, и я даже не знаю, хочет ли он этого. Поэтому я просто встаю, ощущая боль в каждом мускуле, и собираюсь уходить.

Неожиданно я чувствую руку на своем запястье. Она на удивление сильная и энергия этого пожатия проходит сквозь меня.

Я боюсь опускать глаза и смотреть в его – но у меня нет выбора. Он смотрит прямо на меня. Его глаза излучают участие и в этот миг я вижу, как сильно он заботится обо мне. Глубина его глаз пугает меня.

– Ты хорошо сработала, – сказал он, – доставив нас так далеко. Только благодаря тебе мы продержались так долго.

Я смотрю на него в ответ, не зная, как ответить. Я хочу извиниться перед ним за все это. Хочу сказать, что беспокоюсь за него. Что я надеюсь, что он выживет. Что я выживу. Что я увижу его снова. Что мы найдем наших братьев и сестер. Что вернемся домой.

Но я чувствую, что он и так это все уже знает. Поэтому я не произношу ни слова.

Дверь распахивается и внутрь входят охотники. Я поворачиваюсь, чтобы уходить, но Бен дергает меня за руку, заставляя снова взглянуть на него.

– Выживи, – произносит он с энергией умирающего человека. – Выживи. Для меня. Для своей сестры. Для моего брата. Выживи.

Слова повисли в воздухе, как приказ, и я невольно чувствую, что они будто бы пришли от папы, использовав Бена как транслятор. Они дрожью отзываются в моем позвоночнике. Если раньше я была настроена выжить, то теперь у меня просто нет другого выбора.

Охотники за головами входят и встают передо мной.

Бен отпускает меня, я поворачиваюсь и гордо встаю, встречая их лицом к лицу. Я чувствую прилив сил от еды и сна и вызывающе смотрю на них.

Один из них держит ключи. Сначала я не понимаю, зачем, но затем вспоминаю. Наручники. Они так долго были на мне, что я и забыла про них.

Я вытягиваю руки и он расстегивает их. Когда металл открывается, меня накрывает облегчение от боли. Я тру запястья, на которых остались круговые отпечатки.

Я выхожу из комнаты, прежде, чем они успевают вытолкнуть меня, чтобы преимущество оказалось на моей стороне. Я знаю, что Бен смотрит на меня, но оборачиваться на него я уже не вынесу. Мне нужно быть сильной.

Мне нужно выжить.

Шестнадцать

Охотники ведут меня по коридору и, проходя по бесконечному узкому проходу, я начинаю слышать слабое гудение. Поначалу ничего не разобрать. Но по мере того, как мы подходим ближе, оно становится похоже на шум толпы. Ликующей толпы, периодически что-то выкрикивающей.

Мы поворачиваем еще в один проход и шум становится еще лучше различим. Это рев, за которым следует грохот, как от землетрясения. Коридор действительно дрожит. Это похоже на вибрацию от тысяч топающих ног.

Меня толкают вправо в другой коридор. Меня возмущает, что охотники толкают и подгоняют меня, особенно ведя на смерть, и больше всего я хочу развернуться и уложить одного из них. Но я не вооружена, а они сильнее и больше, так что для меня ситуация не выигрышна. Кроме того, мне нельзя тратить силы.

Мне толкают последний раз и коридор раскрывается. Вдалеке горит яркий свет, как от прожектора, и шум толпы становится невероятно громким, как рев дикого животного. Коридор превращается в широкий и высокий туннель. Освещение становится все ярче и ярче и на какой-то миг мне кажется, что мы вышли на солнечный свет.

Но температура не меняется. Я все еще под землей, меня ведут по входному туннелю. К арене. Я думаю о том времени, когда папа брал меня на матчи по бейсболу, когда мы шли по стадиону к своим местам – после длинного коридора перед нами внезапно раскрывался стадион. Эта дорога вниз по переходу напоминает мне об этом. Кроме того, что сегодня я – звезда шоу. Я останавливаюсь и с трепетом смотрю перед собой.

Передо мной располагается невероятных размеров стадион, в котором набились тысячи и тысячи людей. В центре его ринг в форме восьмигранника; он напоминает ринг для бокса, кроме того, что вместо веревок по периметру железная решетка. Клетка стоит высоко, примерно в пяти метрах от пола, полностью окружая ринг и оставляя открытой лишь крышу. Она напоминает мне клетку, которую однажды использовали на Абсолютном бойцовском чемпионате, UFC, только эта больше. А еще в этой клетке, всей залитой кровью, изнутри каждые метра три торчат острые шипы – она определенно предназначена не для спорта, а для смерти.

Слышится лязганье металла. Внутри дерутся двое и одного только что бросили на клетку. Его тело ударяется о металл, чуть не наткнувшись на шип, и толпа взрывается одобрительным ревом.

Боец поменьше, весь в крови, отлетает от клетки, потеряв ориентацию. Другой – громадных размеров, как боец сумо. Он азиат и весит по меньшей мере 230 килограмм. Кинув своего небольшого жилистого соперника, он подбегает к нему, хватает обеими руками и легко поднимает над головой, будто куклу. Вместе с ним он медленно проходит по кругу и толпа бушует.

Он бросает его через весь ринг и он опять приземляется в клетку, снова чуть не попав на шип. Он падает на твердый пол и лежит, не шевелясь.

Толпа грохочет и подскакивает на ноги в диких воплях.

– ПРИКОНЧИ ЕГО! – кричит кто-то в толпе, перекрикивая шум.

– УБЕЙ ЕГО! – орет другой.

– ЗАДАВИ ЕГО!

Тысячи подскакивают на ноги, грохоча ботинками по железным трибунам, и звук становится огушающим. Сумоист поднимает вверх руки, медленно кружа по рингу и наслаждаясь моментом. Толпа ревет еще громче.

Сумоист медленно и зловеще пересекает ринг, направляясь к лежащему вниз лицом без сознания мужчине. Приблизившись, он неожиданно падает на колено и приземляется прямо на поясницу мужчины.

Я отворачиваюсь, не желая это видеть, ужасно сочувствуя маленькому, беззащитному человеку. Я не понимаю, почему они не закончат на этом. Ведь ясно же, что сумоист победил.

Но они очевидно не собираются заканчивать. Сумоист берет обмякшее тело соперника обеими руками, поднимает его и кидает лицом вперед через весь ринг. Человек ударяется о металлическую клетку и снова валится на пол. Толпа неистовствует. Его тело приземляется в неестественном положении и я уже не знаю, жив он или мертв.

Борец все еще не удовлетворен. Он поднимает руки и снова медленно обходит ринг под скандирование толпы.

«СУ-МО! СУ-МО! СУ-МО!»

Рев достигает своего пика, когда сумоист пересекает ринг последний раз, поднимает ногу и опускает ее на горло своего беззащитного противника. Он встает на него обеими ногами, раздавливая. Глаза человека широко раскрываются и он вытягивает обе руки, пытаясь избавиться от ног на своей шее. Но попытки его тщетны и через несколько секунд борьбы он наконец останавливается. Его руки, ослабев, падают по обе стороны. Он мертв.

Толпа с ревом вскакивает на ноги.

Сумоист берет мертвое тело, высоко поднимает его над головой и швыряет через ринг. В этот раз он целится прямо на выпирающий шип, на который и натыкается тело. Тело прилипает к краю клетки, из живота торчит штырь, кровь течет рекой.

Толпа бьется в исступлении.

Меня сильно толкают и я выхожу на яркий свет, направляясь вниз по проходу на стадион. Когда я вхожу, я понимаю, где собственно нахожусь: это бывший спорткомплекс Мэдисон-сквер-гарден. Только теперь место обветшало, кровля обвалилась так, что внутрь попадает солнечный свет и дождь, трибуны разъедены и покрыты ржавчиной.

Толпа, должно быть, замечает меня, потому что зрители поворачиваются в моем направлении и шумят в предвкушении. Я смотрю вблизи на кричащие и оживленные лица и вижу, что все они – биожертвы. Их лица деформированы, расплылись. Многие не толще спички, они истощены. В них сочетаются самые садистские образы, которые я когда-либо встречала, а здесь их бесконечное количество.

Меня ведут по проходу прямо к рингу, и, когда я дохожу до него, я чувствую на себе тысячи глаз. Слышится улюлюканье и неодобрительные возгласы. Очевидно, они не жалуют новеньких. Или же только меня.

Меня проводят вдоль ринга и подталкивают в сторону небольшой железной лестницы на краю клетки. Я гляжу на сумоиста, который грозно смотрит на меня сверху вниз изнутри ринга. Я смотрю на мертвое тело, все еще висящее на клетке. Я колеблюсь: мне совсем не хочется лезть на ринг.

Меня сильно толкают дулом ружья в поясницу и у меня нет другого выбора, как сделать свой первый шаг на лестницу. Затем другой, и другой. Толпа ликует, а у меня подкашиваются коленки.

Охотник открывает дверь в клетку и я шагаю внутрь. Он захлапывает ее за мной и я неосознанно вздрагиваю. Толпа снова одобрительно ревет.

Я поворачиваюсь и оглядываю стадион, выглядывая Бри, или Бена, или его брата – или хотя бы просто дружелюбное лицо. Но там таких нет. Я заставляю себя посмотреть через ринг на своего соперника. Сумоист стоит там, глядя на меня сверху вниз. Он скалится, затем разражается смехом, глядя на меня. Я уверена, что он думает, что меня будет легко убить. Я его не виню.

Сумоист поворачивается ко мне спиной и широко разводит руки, встречая толпу и требуя поклонения. Очевидно, я его не беспокою и он считает этот матч завершенным. Он уже празднует свою победу.

Неожиданно в моей голове раздается голос папы:

Всегда будь той, кто начинает драку. Никогда не сомневайся. Неожиданность – твое лучшее оружие. Драка начинается тогда, когда ТЫ ее начинаешь. Если ты хочешь, чтобы твой соперник начал ее – ты уже проиграла. Первые три секунды боя определяют его исход. Вперед. ВПЕРЕД!

Голос папы кричит у меня в голове и я позволяю ему захлестнуть себя. Я непрерывно думаю о том, что это безумие, и что мой соперник намного превосходит меня. Но все, что я знаю, это то, что если я ничего не сделаю, я умру.

Я позволяю папиному голосу вести меня, будто передавая контроль над своим телом кому-то другому. Я обнаруживаю, что лечу через весь ринг, целясь в сумоиста. Он все еще стоит спиной ко мне, руки все еще подняты, он наслаждается зрелищем. И сейчас, хотя бы в этот миг, он незащищен.

Я бегу по рингу и каждая секунда длится для меня вечность. Я сосредотачиваюсь на том факте, что я все еще в боевых ботинках с железными носками. Я делаю три огромных шага и, прежде, чем сумоист успевает отреагировать, подпрыгиваю в воздух. Я лечу, ведомая импульсом, и тщательно целюсь точно в тыльную сторону его левого колена.

Чем они больше, тем тяжелее падают, слышу я голос папы.

Я молюсь, чтобы он оказался прав.

У меня есть только один шанс.

Со всей силы я пинаю его сзади колена. Я чувствую удар своего железного носка по его мягкой плоти и молюсь, чтобы это сработало.

К моему удивлению его колено подгибается и он приземляется одной ногой на ринг, сотрясая его своим весом.

Толпа заходится в удивленном и радостном крике, по всей видимости, не ожидая этого.

Самая большая ошибка, которую можно допустить в драке, это ударить кого-то и уйти. Ты не выигрываешь драку единственным ударом или пинком. Ты выигрываешь их комбинацией. После того, как ударишь его, ударяй снова. И снова. И снова. Не останавливайся, пока он не будет неспособен встать.

Сумоист начинает поворачиваться ко мне, на его лице написан шок. Я не жду.

Я разворачиваюсь и наотмашь ударяю его точно по задней стороне шеи. Он падает лицом вниз, тяжело ударившись об пол, отчего тот затрясся. Толпа бушует.

Я снова не жду. Я высоко подпрыгиваю, чтобы сделать удар с отскока, приземляясь каблуком на его поясницу. Затем, без промедления, я поворачиваюсь и сильно ударяю его по лицу, целясь носком прямо в висок. Слабое место. Я бью туда снова, и снова, и снова. Вскоре он весь в крови и пытается закрыть голову руками.

Толпа сходит с ума. Все вскакивают со своих мест, крича.

– УБЕЙ ЕГО! – кричат они. – УБЕЙ ЕГО!

Но я колеблюсь. От одного вида его, обмякшего, лежащего тут, мне тошно. Я знаю, что это не дело – он безжалостный убийца – но все же никак не могу собраться, чтобы прикончить его.

Это моя большая ошибка.

Сумоист пользуется моим замешательством. Прежде чем я успеваю сообразить, что к чему, он протягивает руку и хватает меня за лодыжку. Его рука огромная, нереально огромная, она обхватывает мою ногу, как веточку. Одним легким движением он поднимает меня за ногу, закручивает и бросает через весь ринг.

Я влетаю в железную клетку в паре сантиметров от штыря и падаю на пол.

Толпа ликует. Я смотрю вверх, оглушенная, моя голова кружится. Сумоист уже поднялся на ноги и готов к бою. По его лицу струится кровь. Я не могу поверить, что сделала это. Что он настолько уязвим. И теперь он, должно быть, реально зол.

Меня ошеломляет его скорость. В мгновение ока он уже оказывается надо мной, подпрыгнув в воздух и готовясь приземлиться на меня. Если я быстро не уберусь отсюда, мне конец.

В последнюю секунду я откатываюсь и мне едва удается увернуться, он тяжело приземляется совсем рядом со мной, пол трясется с такой силой, что меня подбрасывает в воздух.

Я откатываюсь еще, и продолжаю катиться, пока не оказываюсь на другом конце ринга. Я быстро вскакиваю на ноги, пока сумоист также поднимается. Мы стоим по разные стороны ринга, друг напротив друга, тяжело дыша. Толпа сходит с ума. Я не могу поверить, что мне удалось выжить так долго.

Он готовится к нападению и я понимаю, что у меня кончились приемы. На ринге не так уж и много места для ухода, особенно, когда противник так велик. Одно неверное движение – и мне конец. Мне повезло с элементом неожиданности. Но теперь придется именно драться.

Неожиданно что-то падает с воздуха. Я смотрю и вижу, что что-то упало с открытого потолка клетки. Оно с грохотом приземлилось между нами. Это оружие. Огромный боевой топор. Я такого не ожидала. Я решаю, что это способ уравнивания сил соперников, и тем самым продления удовольствия. Топор приземляется в центре, на равном расстоянии от нас обоих, примерно в трех метрах.

Я не раздумываю. Я рвусь к нему и с облегчением вижу, что я быстрее его. Я добралась до него первой.

Но он быстрее, чем я ожидала, и как раз в тот момент, когда я нагибаюсь, чтобы поднять топор, я чувствую его тяжелые руки, сомкнувшиеся на моей грудной клетке мощным медвежьим объятьем. Он поднимает меня выше, играючи, будто я насекомое. Толпа ревет.

Он сжимает все сильнее и сильнее и я чувствую, как воздух уходит из моих легких, чувствую, как каждое ребро вот-вот сломается. Мне удается держать топор, но толку от этого нет. Я не могу пошевелить даже плечом.

Он крутит меня, развлекаясь. Толпа отвечает радостными воплями. Если бы мне только удалось освободить руки, я бы смогла использовать топор.

Но я не могу. Я чувствую, что в теле больше не осталось воздуха. Через минуту или две я задохнусь.

Удача отвернулась от меня.

Семнадцать

Казалось, сумоист еще не собирается меня убивать. Он по-видимому просто наслаждается нашей дракой – и хочет мной поиграть.

Поэтому вместо того, чтобы раздавить меня до смерти, он крутит меня несколько раз и бросает на пол. Топор вылетает у меня из рук и весь мир вертится, пока я лечу по воздуху. Я приземляюсь головой в железную решетку клетки.

Я ударяюсь о нее и грохаюсь на пол. Толпа ревет. Мне снова едва удалось избежать торчащих шипов. Я смотрю наверх и вижу тело предыдущей жертвы, все еще висящее на стене, и понимаю, что мне крайне везет. Топор со звоном приземляется в паре метров от меня.

Моя голова звенит и я теряю ориентацию в пространстве. Краем глаза я вижу, что сумоист готовится нападать, но я слишком разбита, чтобы двигаться.

Шевелись, солдат! ШЕВЕЛИСЬ!

Каким-то образом мне удается заставить себя шевелиться. Я поднимаюсь на колени, подползаю к топору так быстро, как могу, хватаю его обеими руками и оборачиваюсь вместе с ним.

Как раз вовремя. Сумоист стоит надо мной, готовясь наступить на меня, но я поднимаю топор и вонзаю ему в голень. Я чувствую, как сталь вошла в плоть. Кровь обливает меня с головы до ног.

Толпа издает невероятный рев. Наверное, я нанесла ему серьезный ущерб.

Он как бревно валится на бок, с грохотом приземляясь на пол. Он кричит и тянется к тому месту, где раньше была его нога, и я в шоке вижу, что отрубила ее топором. Кровь хлещет повсюду, а он орет и хватается за обрубок.

– УБЕЙ ЕГО! УБЕЙ ЕГО! – скандирует толпа.

Я понимаю, что это мой шанс и мне надо прикончить его. Но все еще, даже стоя над ним с занесенным топором, я не могу собраться с духом и опустить его.

Вместо этого я хочу лишь отойти подальше от него. Но я зажата в углу и путь мне преграждает его тело. Поэтому я бегу и перепрыгиваю через него, стараясь добраться до противоположной стороны.

Еще одна ошибка. Я снова недооценила его. Он тянется и ловит меня за лодыжку в воздухе. Я падаю на землю, сильно ударившись лицом. Толпа орет.

Он хватает мою ногу и тащит меня к себе. Я чувствую себя будто на конвейерной ленте, неизбежно скользя к нему на животе. В следующую секунду я уже буду на нем и он задавит меня до смерти своими ручищами.

Я все еще сжимаю ручку топора и, собрав последнюю энергию, я разворачиваюсь верхней половиной тела и обеими руками со всей силы опускаю топор. Слышится тошнотворный звук топора, раскалывающего лоб.

На какой-то момент я застываю, равно как и толпа. Его рука все еще держит меня за лодыжку и я думаю, достаточно ли глубоко вошло лезвие. Затем его рука наконец расслабляется и глаза широко раскрываются. Он мертв. Я убила его.

Толпа молчит. Я отползаю от него, не веря, что кто-то его размера может быть мертв и что я действительно убила его. Я встаю в дальнем конце ринга, тяжело дыша и с опаской глядя вниз на него, ожидая, что он воскреснет. Но он все не воскресает. Он мертв. Действительно мертв.

Неожиданно толпа забушевала, вскочила на ноги и зашлась в бурных криках одобрения. Они свистят и хлопают, и топают и конца этому не предвидится.

А затем я понимаю: я выиграла. Я смогу это сделать. Я смогу выжить.

* * *

Краем глаза я чувствую движение и смотрю наверх.

Лидер сидит наверху на своем пьедестале, глядя на нас сверху. Он медленно встает и, видя это, толпа затихает. Даже издалека я вижу удивление на его лице. Ясно, что он этого совсем не ожидал.

Он кивает и дверь в клетку открывается. Входит полдюжины охотников за головами, держа оружие. Двое из них подходят прямо ко мне с ружьями наперевес и на мгновение я думаю, что они собираются убить меня. Но затем я вижу, что остальные четверо вытаскивают тела предыдущих двух жертв. А эти двое – просто охрана на случай, если я буду совершать необдуманные движения. Они не полагаются на случайность.

Четверо охотников хватают сумоиста и с неимоверными усилиями тащат его огромную тушу по рингу. Это, должно быть, действительно тяжело, потому что они идут очень медленно и я вижу, как они напряжены.

Через минуту им почти удается вытащить его наружу, за ним тянется шлейф крови. Один из них возвращается назад и снимает проколотое тело небольшого мужчины с клетки, как будто вспомнив. Остальные два охотника выходят из клетки и захлапывают за собой дверь.

Теперь я стою в одиночестве, размышляя, что за этим последует. Я жду несколько мгновений, думая, что, может быть, они освободят меня, хотя я знаю, что это глупая идея. Я знаю, что на Первой Арене нет выживших. И никогда не будет.

И действительно, через мгновение толпа взрывается в воплях, поскольку к рингу уже ведут следующего бойца. Я удивлена, увидев, что это женщина. Она подходит прямо к металлической лестнице и выглядит уверенно и дерзко. Когда перед ней открывают дверь, она поднимается по лестнице в три быстрых шага и запрыгивает внутрь.

«ШИ-РА! ШИ-РА! ШИ-РА!» – ревет толпа.

С длинными черными волосами и черными глазами, Шира выглядит лет на тридцать, она хорошо сложена, у нее рельефная мускулатура и большая грудь. Она одета в облегающий эластичный топ и обтягивающие черные шорты, мышцы рук и ног пульсируют. С такой фигурой ей прекрасно можно сниматься в боевиках. Любопытно то, что на спине у нее небольшой рюкзак и я думаю, часть ли он ее наряда или она носит его с какой-то целью.

Она холодно смотрит на меня из противоположной части ринга. В отличие от сумоиста, она не относится ко мне легко, а изучает меня, будто считая серьезным соперником. Это меня беспокоит. Она кажется намного искусней. Странным образом я чувствую себя в большей опасности с ней, чем с ним. Я догадываюсь, что в рукаве у нее припрятаны козыри.

Она медленно начинает перемещаться по периметру ринга, и я делаю то же самое, держа дистанцию. Мы кружим друг напротив друга: два осторожных соперника, каждый ожидающий первого хода от другого. Через несколько секунд она неожиданно встряхивается и несется на меня, вытянув руки, как когти, и целясь ими прямо мне в лицо.

Я жду до последней секунды, затем уклоняюсь от удара и одновременно с этим выставляю подножку. Это срабатывает: она пролетает мимо меня, спотыкается и падает прямо на лицо. Толпа одобрительно гудит.

Но в то же мгновение она разворачивается и одной рукой хватает меня сзади за ногу, а другую запускает мне в волосы сзади. Это подло, а она тянет меня назад и вниз и я падаю прямо на спину, тяжело ударившись об пол. Она тут же садится на меня и берет в медвежью хватку, как в борьбе. Она крепко держит меня и не дает пошевельнуться, перекатываясь вместе со мной снова и снова.

Мои руки зажаты ею в тиски и я не могу их высвободить. Я чувствую, как она медленно выжимает из меня жизнь, а дыхание мое становится все менее глубоким.

«КУСАЙ ЕЕ! КУСАЙ ЕЕ!» – скандирует толпа.

Я не понимаю, почему они это кричат, пока Шира не отводит голову назад и широко не открывает рот. Ее зубы заточены напильником так, что получились клыки. Она опускает голову, целясь прямо в мое плечо.

Я отчаянно пытаюсь высвободиться, но она на удивление сильна и держит меня в клещах так, что я не могу выбраться. Следующее, что я чувствую, это дикая боль, когда два ее зуба вонзаются в мою лопатку. Я чувствую, как они проходят сквозь мою кожу и как льется горячая кровь, и кричу от боли.

Однако от сильной боли мне в кровь выплескивается адреналин и в неожиданном приливе сил мне удается спустить руки до ее солнечного сплетения и нажать изо всех сил. В этот раз это срабатывает. Она слетает с меня.

Я быстро откатываюсь, мое лицо красное от напряжения, плечо горит от боли; я потягиваюсь и касаюсь места укуса и моя рука мгновенно становится красной от крови. Теперь я разозлилась.

Я налетаю на нее прежде, чем она успевает встать на колени, и сильно пинаю, целясь в середину туловища. Слышится звук ломающихся ребер, по толпе прокатывается вздох. Я без промедления заношу ногу и сильно пинаю ее снова в лицо.

Она поникает, с лица ее струится кровь. Она смущена и лежит, раскинувшись на полу, так что теперь преимущество на моей стороне.

Я знаю, что мне нужно продолжать пинать ее в голову, прикончить ее. Но я все также не могу решиться. Я считаю, что будет плохо убить эту женщину, лежащую беззащитно. Я стою и раздумываю, а толпа заходится в крике:

«УБЕЙ ЕЕ! УБЕЙ ЕЕ!»

А я все еще колеблюсь. Это очередная глупая ошибка.

Я не вижу, как ее рука медленно скользит назад, расстегивая рюкзак. К тому времени, когда я это замечаю, уже становится поздно.

Ее рюкзак раскрывается и неожиданно из него показывается яркая, разноцветная змея.

Она ползет прямо ко мне.

Восемнадцать

Змея падает на землю и одним быстрым движением оказывается около меня. Я в таком шоке, что даже не знаю, как отреагировать. А змея не мешкает. Она оголяет свои клыки и вонзает их в мою лодыжку.

Меня ослепляет вспышка мучительной боли. Я падаю на колени, в то время как в мою плоть на десять сантиметров входят клыки. Я чувствую себя так, будто моя кожа в огне и она вот-вот сгорит от боли.

Мои рефлексы берут верх и я, не думая, хватаю змею за голову и отрываю от своей ноги, вытянув перед собой. Когда я отвожу руку и кидаю ее через ринг, она шипит. Ударившись о металлическую клетку, она падает на пол. Толпа одобрительно ревет.

Змея немедленно кидается по полу обратно ко мне. Теперь моя нога горит от боли так сильно, что я даже забываю про боль в плече. Хуже всего то, что Шира снова начинает вставать.

Я слышу звон и смотрю на пол, чтобы увидеть, какое упало оружие. На этот раз это копье.

Я подбегаю и подбираю его. Когда змея снова подползает ко мне, я вонзаю копье в нее. Мимо.

Змея делает на меня выпад и я отступаю как раз вовремя. Но змея опять приближается. Я поднимаю копье, размахиваюсь и снова опускаю его в змею. На этот раз попадание идеальное.

Копье входит как раз в голову змее, прижимая ее к земле. Она обмякает.

Толпа ревет.

Как раз, когда я думаю, что могу расслабиться, я получаю сильный удар локтем сзади, прямо по позвоночнику. Я лечу вперед и ударяюсь головой о металлическое заграждение, едва не попав на торчащий штырь. От боли у меня кружится голова.

Я оборачиваюсь и вижу, что Шира готовится нападать с перекошенным от ярости лицом. Она высоко подпрыгивает в воздух, ногами вперед, чтобы толкнуть меня в грудь. Я замечаю, что на носках ее ботинок торчат острые металлические лезвия: если она ударит меня, это будет смертельно.

Я уворачиваюсь в последнюю секунду и она влетает в решетку, и тяжело падает на спину. Толпа бушует.

Я пытаюсь добежать до копья, которое находится на другой половине ринга, но когда я двигаюсь мимо нее, она вытягивает руку вперед, и хватает меня за ногу, опрокидывая на пол. Я тяжело приземляюсь на голову. Секундой позже я чувствую ее сверху на себе, она применяет захват, обернув вокруг меня руки и ноги. Толпа неистовствует.

Я переворачиваюсь так, что она оказывается спиной на полу, обхватывая меня снизу. Она держит мои ноги своими мускулистыми ногами, затем вытягивает руку и обвивает предплечьем мое горло. Она меня задушит до смерти. У меня нет пространства для маневра. Я снова проигрываю.

Свободной рукой я стараюсь потянуться назад через плечо. Всего в тридцати сантиметрах от меня лежит копье, все еще воткнутое в змею. Я тянусь так далеко, как могу, доставая до копья кончиками пальцев, но могу лишь слегка погладить древко копья. Я так близко. Но мне не хватает воздуха.

Я сгинаю ногу, все еще мучительно ноющую от укуса змеи, упираюсь пяткой в пол и толкаю, стараясь перекинуть нас обеих назад. Мне удается продвинуться на несколько сантиметров. Как раз достаточно, чтобы схватить копье.

Наконец, оно у меня в руке. Но мир уже плывет у меня перед глазами и я вижу звезды, теряя кислород. Я знаю, что жить мне осталось всего несколько секунд.

Последним невероятным усилием я поднимаю копье и направляю его на себя, в последнюю секунду убрав с пути голову. Я сильно опускаю его вниз, держа обеими руками.

Копье едва не попадает в мою голову и втыкается в горло Шире. Я давлю сильнее и сильнее, слыша, как металл с жутким звуком пронизывает плоть, пока ее хватка вокруг моего горла наконец не ослабевает.

Она расслабляется подо мной, ее руки и ноги отпускают меня. Я чувствую ее горячую кровь, льющуюся из ее шеи на мою. Наконец, я могу освободиться, откатиться и подпрыгнуть на ноги.

Я встаю над ней и смотрю вниз, потирая горло и ловя ртом воздух. Ее глаза широко открыты, она будто таращится куда-то в сторону.

Через минуту изумленного молчания толпа вскакивает на ноги с одобрительным ревом, еще более оглушительным, чем прежде. Теперь они любят меня.

* * *

Смотря сверху вниз на тело Ширы, я не чувствую гордость; я думаю лишь об укусе змеи, жуткой болью горящем на моей лодыжке, и отчаянно желаю знать, ядовитый ли он. Моя нога уже покраснела и опухла и каждый мой шаг приносит все больше мучений. Я думаю, что если бы он был ядовитый, я бы уже была мертва или по крайней мере парализована. Но все же боль в ноге невероятная и я с трудом могу идти. Я не знаю, смогу ли продолжать драться в таком духе.

Не говоря уже обо всем остальном: сломанные ребра, рана на руке от шрапнели, новая рана от укуса на плече, опухшее лицо… я облокачиваюсь на ограждение и пытаюсь восстановить дыхание. Я действительно сомневаюсь, что смогу драться еще с кем-то. Теперь я понимаю, почему на Первой Арене не бывает выживших.

Я замечаю движение и поднимаю глаза на лидера, хмуро глядящего вниз. Он не выглядит довольным. Толпа продолжает аплодировать, и я не могу не думать, что почему-то смущаю лидера. Очевидно, схватки на арене должны быть быстрыми и представлять из себя лишь героическую казнь. Они не должны длиться дольше одного раунда. Очевидно, он ожидал, что я умру раньше.

Что еще хуже, люди в толпе неистово делают ставки. Интересно, поставил ли лидер и его люди против меня? Возможно, моя победа стоила им денег. Какие здесь могут быть ставки? Думаю, что 500 к 1 против меня.

Вокруг него толпятся советники и с возбужденным видом шепчут что-то ему в уши, как будто предлагая план. Он медленно кивает в ответ.

В этот самый момент в клетку входят два охотника за головами. Они подбегают к телу Ширы и тащат его по рингу. Один из них наклоняется и хватает копье и трупик змеи. Пол красный и скользкий от крови. Я наблюдаю за происходящим, все еще стараясь восстановить дыхание, когда слышу слабый шум. Вскоре он усиливается и земля подо мной дрожит. Вскоре шум превращается в оглушительный рев.

Вся толпа вскакивает на ноги с бешеным топотом, каждый присутствующий в зале поворачивается ко входному туннелю. Входит дюжина мужчин, все они держат факелы. Они очищают путь для кого-то совершенно необыкновенного. Толпа ревет все громче и громче пока грохот не становится оглушающим. Мне не нравится этот звук, он говорит о том, что они хорошо знают этого человека.

Еще через несколько секунд я вижу то, что вызвало такой восторг и рокот. Позади свиты из дюжины факелоносцев я замечаю того, кто теперь мой новый соперник. Я сглатываю.

Он, вероятно, самый большой и самый мускулистый человек из всех, кого я видела. Он возвышается над факелоносцами по крайней мере сантиметров на тридцать, на каждом квадратном сантиметре его тела выпирают мышцы. Он в три раза больше любого обычного человека. На нем надета черная маска, зловещая и угрожающая, поэтому я не вижу его лица. Наверное, я лучше пас.

Его руки и предплечья закрывают черные перчатки из твердого материала, покрытого шипами. Он абсолютно голый, за исключением черных, облегающих шорт и черных боевых ботинок. Мышцы его бедра переливаются при каждом шаге.

Когда он подходит к рингу ближе, толпа сходит с ума. Наконец, становится возможным разобрать то, что они скандируют:

«МАЛЬ-КОЛЬМ! МАЛЬ-КОЛЬМ! МАЛЬ-КОЛЬМ!»

Он кажется равнодушным к восторгу толпы; ему просто все равно. Окруженный свитой из двух дюжин людей, он выглядит зверем в клетке, готовым разорвать все, что ему встретится на пути. Я все не могу привыкнуть к мысли, что мне предстоит с ним драться. Это шутка. У меня нет и шанса.

Мне повезло с сумоистом, потому что он был слишком уверен в себе и беззаботен; с Широй мне тоже повезло, но все могло случиться иначе. Но этот человек… Очевидно, что он победит меня одной рукой. Я не пессимист. Но когда он взбирается по лестнице, заходит в клетку и встает, больше меня в два раза, этого достаточно, чтобы у меня задрожали колени. Это не человек – это чудовище, только совсем не сказочное. Я решаю, что они берегли его для особых случаев – натравливать на людей, которые не поддаются играм и смущают лидера. Или, может быть, он – последнее средство, чтобы убивать людей быстро и безболезненно, не полагаясь больше на случай.

Он широко разводит руки и откидывает голову, отчего толпа сходит с ума. Шум так громок, что у меня болят уши. Зверь не отводит от меня глаз, которые я вижу сквозь маску. Я чувствую, как они сверлят меня – бездушные черные глаза. Он медленно опускает руки, все еще пялясь. Я отклоняюсь от клетки и стою теперь на своих ногах, глядя ему прямо в лицо. Я стараюсь изо всех сил стоять прямо и выглядеть бесстрашно. Правда, сомневаюсь, что это сработает.

Я не знаю, что делать дальше. На этой арене нет официального звука или сигнала, отмечающего начало матча. И даже если бы был, мне кажется, никто не обращал бы на него внимания в любом случае. Матчи начинаются тогда, когда их начинают бойцы. И я не в настроении начать этот. Он также не торопится, наслаждаясь каждым моментом, стараясь устрашить меня. Это действует.

Моя единственная надежда на лидера и его свиту, которые могут скинуть еще оружие. Но когда я поднимаю глаза на их злобные лица, я не вижу и намека на это.

Он шевелится. Медленной походкой он двигается ко мне, как будто у него сколько угодно времени. Как будто он наслаждается этим. Я изучаю его психику, ища хоть какие-то слабые места. Но ничего не обнаруживаю: он просто стена крепких мышц.

По мере того, как он приближается, я отхожу о него, двигаясь по кругу вдоль стены клетки. Я понимаю, что из-за выгляжу слабой и, вероятно, этим подстегиваю его. Но я думаю, что подстегнуть его еще больше просто невозможно, и все еще не хочу с ним драться. Может быть, если я буду избегать его достаточно долго, у меня появится идея. Или они скинут мне оружие. Или он устанет. Хотя все это сомнительно.

Он медленно подходит, а я продолжаю отступать. Толпа начинает беспокоиться, шипя и свистя, и поторапливая меня. Они хотят крови. И я уже не их фаворит.

Он идет ко мне немного быстрее и я так же быстро отступаю. Он делает шаг влево, я делаю шаг вправо. Это не может продолжаться вечно: он приближается ко мне.

Он теряет терпение и делает выпад на меня, пытаясь схватить. В последнюю секунду я шагаю в сторону и отбегаю. Я уже на другой стороне от него и он хватает лишь воздух.

Толпа смеется над ним. Он оборачивается, его шея наливается густым малиновым цветом. Теперь он разозлился. Он несется на меня со всей мочи. Мне некуда отступать.

В последнюю секунду я пытаюсь шагнуть вправо, но на этот раз он это замечает и хватает меня за футболку. Без промедления он поворачивается, крутит меня одной рукой и швыряет. Я лечу беспомощно, как котенок, по всему рингу и врезаюсь в клетку. К счастью, я не попадаю в выпирающий штырь.

Толпа одобрительно шумит. Я лежу там, у меня перехватывает дыхание, моя нога и плечо пульсируют. Сделав над собой невероятное усилие, я поднимаюсь на руки и колени, но как только я это делаю, я чувствую его руки на своей спине. Схватив меня за футболку, он снова кидает меня головой вперед.

Я пушечным ядром пролетаю на другую сторону ринга. Я чувствую полет, а затем сильный удар головой о металлическую клетку. Боль оглушает меня. Я ударяюсь о клетку и приземляюсь на спину на пол, снова разучившись дышать.

Толпа в восторге, все вскакивают на ноги.

Я смотрю вверх как раз вовермя, чтобы увидеть огромную ногу, опускающуюся прямо на мое лицо. В последний момент мне удается укатиться с пути и я чувствую ухом ветер, когда в паре сантиметров от моего лица его нога грохает об пол. Толпа охает. Конец был близок. Еще доля секунды и его нога раздавила бы мое лицо в лепешку.

Я поворачиваюсь и, не раздумывая, вонзаю зубы ему в ногу. Я чувствую, как они впиваются в его плоть, и соленую кровь, которая течет по моим губам. Я слышу, как он стонет от боли. Это человек. Это меня удивляет. Я поступила подло, но ничего другого придумать я не смогла.

Он отдергивает ногу и сильно пинает меня по лицу. Я лечу, несколько раз перекувырнувшись в воздухе, и ударяюсь о другой угол клетки.

Он трогает свою кровоточащую ногу, смотрит на руку и усмехается на меня с новообретенной ненавистью. Наверное, теперь он решил, что меня ждет мучительная смерть вместо быстрой.

Я поднимаюсь на ноги, стоя перед ним лицом к лицу, и на этот раз я чувствую, что необходим элемент неожиданности. Как бы безумно это ни выглядело, я нападаю на него.

Я подпрыгиваю в воздух и собираюсь сделать прямой удар ногой с прыжка, целясь ему в область паха. Я надеюсь, что если сильно ударю его в правильную точку своим металлическим носком, это возымеет действие.

Но он слишком хороший боец для этого. Он видит мои намерения за версту, и без каких-либо усилий вытягивает руку и блокирует мою ногу. Его металлические перчатки ударяются о мою лодыжку прямо в пораненное место, прежде, чем я успеваю нанести удар. Боль отупляющая. Я останавливаюсь прямо в воздухе и падаю на землю, в агонии хватаясь за лодыжку.

Я пытаюсь встать, но он бьет меня тыльной стороной руки с перчаткой прямо по лицу, от чего я падаю на пол лицом вниз. Я чувствую вкус крови во рту и смотрю на пол, покрытый темно-красной жидкостью. Толпа ликует.

Я пытаюсь подняться снова, но прежде, чем мне это удается, я чувствую, как он поднимает меня за спину и бросает. Он целится в верх клетки и я лечу через ринг в этом направлении. На это раз я думаю быстро.

Я вытягиваюсь и, достигнув стены, хватаюсь за сетку. Стена качнулась, но мне удалось удержаться. Я сижу высоко на клетке, метрах в пяти над землей, цепляясь изо всех сил, ведь от этого зависит моя жизнь.

Зверь выглядит раздраженным. Он тянется, пытаясь достать меня и стащить вниз. Но я забираюсь еще выше. Он пытается ухватить меня за ногу, но я притягиваю ее к себе как раз вовремя. Я вне зоны досягаемости.

Он выглядит озадаченным и я вижу, как кожа на его шее покраснела от бессилия. Он такого не ожидал.

Толпа вскакивает на ноги, одобрительно воя. Судя по всему, они еще не видели такой тактики.

Но я не знаю, как долго смогу продержаться, вися. Мои мышцы уже устали, да и стена качается от моего веса. Зверь начинает изо всех сил ее трясти. Я вишу, вцепившись в нее, как буек в шторм. Но как бы сильно он ни раскачивал ее, я отказываюсь спускаться.

Толпа одобрительно ревет и смеется над ним. Я смотрю вниз и вижу, что шея уже стала темно-красной. Он выглядит опозоренным.

Он начинает лезть на сетку, медленно и неуклюже. Он слишком тяжел, чтобы быть гибким, да и клетка не предназначается, чтобы на ней висел кто-то его комплекции. Он взбирается ко мне, но теперь преимущество у меня. Он использует обе руки, чтобы подниматься, и, когда он приближается, я вытягиваю одну ногу и сильно ударяю его в лицо, целясь в его висок на краю маски моим железным носком.

Это мощный удар, которого он не ожидал, – и, к моему удивлению, он срабатывает. Он падает с решетки с добрых трех метров и тяжело приземляется ровно на спину на пол. Сила падения такая, что весь ринг трясется. Как будто ствол дерева рухнул с неба. Толпа шумит, высказывая свое одобрение.

От моего удара с него слетает маска и пролетает через весь пол. Он поднимается на ноги и злобно глядит на меня и я впервые вижу его лицо.

И тут же этом жалею.

Оно омерзительно, уродливо и почти не напоминает человеческое. Теперь я понимаю, почему он носит маску. Его лицо полностью сгорело и обуглилось, оно все покрыто шишками. Это худший из всех биожертв, которых я видела когда-либо. У него нет носа и вместо глаз прорези. Он гораздо больше похож на животное, нежели на человека.

Он щерится и рычит на меня, и если я и не боялась раньше, то теперь мое сердце дрожит от страха. Я дерусь с чем-то, вышедшим из самых страшных кошмаров.

Но по крайней мере здесь я в безопасности. Я перехитрила его. Он ничего не может сделать, кроме как стоять и смотреть на меня снизу вверх. Мы зашли в тупик.

Но тут все меняется.

По глупости я все время смотрела вниз и забывала посмотреть перед собой, не думая, что оттуда может быть какая-то угроза. Но одному из охотников удается дотянуться до меня снаружи ринга длинным шестом. Он толкает меня им прямо в грудь. Электрический удар проходит через все мое тело. Это что-то вроде электрической погонялки для скота – должно быть, они хранят ее для таких, как этот, случаев.

От шока я слетаю вниз с клетки. Я падаю по воздуху и приземляюсь прямо на спину. Сила от удара снова вышибает из меня весь воздух и я меня все еще потряхивает от тока. Толпа ревет от радости, что я снова на земле, совершенно беспомощная.

Я едва могу дышать и не чувствую кончиков пальцев. Но времени на размышления нет. Зверь несется прямо на меня, выглядя еще безумней, чем прежде. Он подпрыгивает в воздух и высоко поднимает колени, готовясь опустить обе ноги на мое лицо и просто растоптать.

Каким-то чудом мне удается откатиться с его пути в последнюю секунду. Ветер, поднявшийся от его прыжка, проносится над моим ухом и затем слышится мощный грохот. Пол дрожит и я подлетаю с него, как игрушка. Я откатываюсь, встаю и отбегаю на другой конец ринга.

Неожиданно с неба падает еще одно оружие и приземляется прямо в центре ринга. Средневековая булава. У нее деревянная ручка, на ней – длинная цепь, на конце которой металлический шар с шипами. Раньше я такие видела на картинках с рыцарями в доспехах: это смертельное оружие, популярное в Средние Века.

Я добираюсь до него раньше, чем он – не то, чтобы он вообще проявил к нему интерес. Он даже не пошел за ним, очевидно, ощущая, что не нуждается в нем. Я его не виню.

Я хватаю рукоятку и кручу булаву с вновь появившейся уверенностью. Если я попаду в него хоть один раз, может быть, я и выиграю. Это красивое оружие и шипованный шар кружится и кружится на конце цепи, установив периметр вокруг меня, заставляя его держаться на краю. Я кручу цепь снова и снова, как вертолет, и это отпугивает его.

Но он все равно медленно приближается, а я отступаю. Когда я делаю очередной шаг, я подскальзываюсь на лужице крови: ноги выскальзывают из-под меня и я приземляюсь на спину. В этот момент я роняю булаву и она летит через всю клетку. По чистой случайности она пролетает прямо над его головой; но он более проворен, чем я ожидала, и с легкостью пригибается. Она пролетает над ним и врезается в стену клетки. Толпа выдыхает: опасность была близка.

Я лежу на спине и прежде чем я успеваю встать, он уже стоит надо мной. Обеими руками он хватает меня за грудки. Он поднимает меня высоко над своей головой, как борец, затем проходит со мной по рингу перед тысячами болельщиков. Они радостно скандируют:

«МАЛЬ-КОЛМ! МАЛЬ-КОЛМ! МАЛЬ-КОЛМ!»

Может быть, это его фирменное движение перед тем, как он приканчивает людей. Болтаясь в воздухе так высоко над его головой, я пытаюсь вывернуться, но все тщетно. Я ничего не могу сделать. Я в его распоряжении. Любая секунда может стать моей последней.

Он медленно прогуливается со мной по рингу, снова и снова, наслаждаясь восторгом публики, своей победой. Шум толпы вырастает до наивысшей точки. Он поднимает меня еще выше, готовясь со всей силы швырнуть меня, и последнее, о чем я думаю, прежде, чем полететь, это то, что я рада, что Бри не видит, как я умираю.

Девятнадцать

Он бросает меня и я лечу по воздуху на полной скорости, даже не зная, что способна передвигаться так быстро, и тяжело приземляюсь на пол на противоположной части ринга. Ударившись головой о железо и получив еще один шрам на лоб, я чувствую, что у меня треснуло еще одно ребро. Интересно, много ли еще издевательств способно вынести мое тело?

Я чувствую, как он снова подходит ко мне, но у меня нет сил даже пошевелиться. Я лежу лицом вниз, стараясь просто дышать. Он не торопится. Очевидно, что он убьет меня, как только подойдет. Его шаги излучают смерть.

Я устала и слишком слаба, чтобы что-то делать, поэтому просто принимаю свою судьбу. Я должна умереть. Здесь, на этом месте. Сейчас. Я проиграла. Я подвела Бри.

Пока я лежу там, тяжело дыша, с кровью, льющейся из моего рта, постепенно за звоном в ушах, за гвалтом толпы я слышу другой звук. Это голос. Голос моего папы. Строгий голос. Тот, которым он обычно меня отчитывал. Заставлял меня поднажать. Заставлял меня стараться быть лучше, чем я есть.

Будь упорней, моряк! Хватит жалеть себя! Ты проигрываешь тогда, когда думаешь о своем проигрыше! Будь сильной! БУДЬ СИЛЬНОЙ!

Его голос становится оглущающим и перекрывает все остальные звуки. Я поднимаю глаза, все плывет, но в тот момент я могу поклясться, что вижу папу, стоящего, уперев руки в пояс, и строго смотрящего на меня сверху вниз. На его лице читается неодобрение – даже отвращение. Это мотивирует меня. Становится толчком изнутри.

Я никогда не могла терпеть папино неодобрение, и всегда делала все, что угодно, просто чтобы доказать, что он не прав. В этот раз все в точности так же. Я чувствую прилив адреналина, меня захлестывает волна возмущения, я хочу доказать, что он ошибается. Меня наполняет ярость и я вскакиваю на руки и колени.

БУДЬ СИЛЬНОЙ!

Зверь делает три больших шага и подпрыгивает, чтобы нанести мне смертельный удар ногой по лицу. Если я приму его, он просто раскрошит мне череп.

Но теперь я готова. Я ввергаю его в шок, в последнюю секунду укатившись с места, за доли секунды до того, как его нога меня достигла. Он промахивается и вместо этого пинает металлическое ограждение с такой силой, что его нога застревает в сетке.

Я подпрыгиваю на ноги и в тот же миг обегаю ринг и хватаю булаву. Зверь дергает свою ногу, стараясь высвободиться из клетки, но его нога прочно там засела.

В этот раз я не теряю времени. В этот раз я не колеблюь. Наконец-то я усвоила урок.

Я проношусь через ринг и со всей силы замахиваюсь буавой, раскрутив шар. У меня есть лишь один удар, поэтому я целюсь в его большую, лысую, мускулистую голову.

Я подхожу ближе. Между нами три метра… полтора…Я закручиваю булаву и отправляю шар.

Неожиданно он освобождает ногу из сетки, разворачивается и видит меня.

Я уже задала движение цепи и шар уже крутится, пролетая над моей головой. И как только он поворачивается ко мне лицом, шар влетает ему прямо в висок. Из раны хлещет кровь и я отпускаю рукоятку булавы.

Толпа застывает в тишине.

Зверь делает шаг назад, запинается, затем тянется, берет ручку булавы, и выдергивает ее из собственной головы. Когда он это делает, из нее течет кровь вперемешку с мозгами.

Я стою, застыв от ужаса. Я не могу постичь, как кто-то может продолжать шевелиться после такого ранения.

Но через мгновение он роняет булаву и его колени подгибаются. Он падает прямо на лицо. Его руки безвольно лежат по обе стороны и через секунду, к своему удивлению, я осознаю, что он мертв. Я его убила.

Через секунду изумленного молчания толпа вдруг вскакивает на ноги. Она бушует и орет громче, чем когда-либо раньше. В этот раз они скандируют мое имя.

«БРУК! БРУК! БРУК!»

Я едва слышу это. Вся сила, которая во мне еще оставалась, неожиданно растворяется и мгновение спустя мир кружится, колени слабеют, а я опускаюсь на пол. Последнее, что я вижу, это пол, мчащийся мне навстречу и ударяющий меня прямо в лицо.

Мир погружается во тьму.

Двадцать

Я не уверена, живая я или мертвая. Мое тело болит сильнее, чем можно представить, наверное, именно так все и бывает по ту сторону. Каким-то образом я все-таки чувствую, что все еще жива: если бы я умерла, надеюсь, это не было бы так мучительно.

Я с трудом открываю один глаз и вижу, что лежу лицом вниз на железном полу в темной комнате, в которой работает лишь аварийное освещение. Я поднимаю глаза и стараюсь понять, что за силуэт передо мной.

– Брук? – спрашивает голос. Это мужскй голос, и я знаю, что он мне знаком, но не помню, откуда.

– Брук? – мягко спрашивает он еще раз.

Я чувствую на своем плече руку, которая меня нежно трясет.

Мне удается раскрыть глаз пошире и я наконец могу разглядеть лицо: Бен. Он наклоняется надо мной и легонько расталкивает меня, стараясь убедиться, что я жива.

– Это тебе, – говорит он.

Слышится звук пластика по металлическому полу и в нос мне бьет запах еды. Но я слишком слаба, чтобы смотреть на нее, и вообще не совсем понимаю, что происходит.

– Мне нужно идти, – говорит он. – Пожалуйста. Я хочу, чтоб ты поела.

Секунду спустя доносится звук открываемой двери и в комнату проливается свет. Слышится топот ботинок, звон цепей – снимают наручники. Затем шаги стихают, дверь закрывается и в этот момент я внезапно осознаю: они только что увели Бена.

Я хочу поднять голову, открыть глаза и окликнуть его. Поблагодарить его. Предостеречь. Попрощаться.

Но моя голова слишком тяжела, чтобы я могла поднять ее, а глаза непроизвольно закрываются. Через минуту я погружаюсь в глубокий сон.

* * *

Не знаю, сколько прошло времени до того, как я проснулась. Я чувствую холодный металлический пол половиной лица и в этот раз мне удается медленно поднять голову и прийти в себя. Голова раскалывается, а каждый уголок тела ноет.

Когда я сажусь, я чувствую острую боль в ребрах, по обеим сторонам. Мое лицо опухло, оно все в шрамах и ссадинах, а плечо доставляет невыносимые страдания. Хуже всего невероятная пульсация в лодыжке – невыносимая боль пронзает меня, когда я пытаюсь выпрямить ногу. Сначала я не могу понять, откуда она, но затем вспоминаю: укус змеи.

Упершись одной рукой, у меня получается приподняться повыше. Я оглядываю темную комнату в поисках Бена. Но его нет. Я одна.

Передо мной стоит нетронутый поднос с едой. Его едой. Я вытягиваю руку и трогаю: холодная. Я расстраиваюсь, что он оставил ее; я уверена, что она нужна ему не меньше, чем мне. Я понимаю, чего ему стоило пожертвовать мне пищу. Это был его последний ужин, а затем они потащили его драться. Мое сердце задрожало от этой мысли. Это значит, что он, конечно же, уже мертв.

Я смотрю снова вниз на поднос; кажется, что это еда мертвого человека. Я не могу заставить себя прикоснуться к ней.

Слышится грохот ботинок по коридору и металлическая дверь распахивается. Внутрь проходят четыре охотника, которые хватают меня и выволакивают из комнаты. Трудно описать боль, которую я чувствую, когда мне приходится встать и пойти. Моя голова очень тяжела и комната вращается, я не знаю, удастся ли мне не отключиться.

Меня толкают вниз по коридору и, пока я иду, рев толпы все нарастает. Мое сердце падает, когда я понимаю, что меня ведут назад на арену.

Если они думают, что я могу драться снова, это просто смешно. Я едва могу идти. Кто угодно, кто выйдет со мной на ринг, получит легкую добычу. У меня не осталось ни малейшего стремления драться – и совсем нет сил, даже если бы и было стремление. Я уже отдала арене все, что могла.

Меня токают последний раз из туннеля на арену. Рев стоит оглушшающий. Я щурюсь от яркого света, когда меня ведут по проходу, и считаю свои последние минуты.

Толпа подпрыгивает на ноги при виде меня. Они неистово топают. В этот раз вместо свиста и улюлюканья, они явно демонстрируют свою любовь ко мне.

«БРУК! БРУК! БРУК!»

Нереальное ощущение. Я достигла славы, делая то, что я ненавидела, в последнем месте на земле, где бы я хотела славы.

Меня снова толкают вдоль ринга, назад к металлической лестнице. Я смотрю наверх и вижу открытую клетку, беспомощно я забираюсь туда.

Когда я вхожу, толпа сходит с ума.

Я все еще наполовину сплю и все кажется мне нереальным, я не могу понять, делала ли я это раньше или это был сон. Я смотрю вниз на свою израненную ногу и понимаю, что все было на самом деле. Я не могу поверить. Я снова здесь. На этот раз, на верную смерть.

Они не шутили, когда говорили, что у них не бывает выживших. Теперь я вижу, что исключений не будет.

Я стою на пустом ринге и оглядываю стадион, думая о том, кто будет моим следующим соперником, откуда он появится. Неожиданно с дальнего края стадиона слышится рев толпы. Туннель открывается и входит второй боец. За свитой охранников я не могу разглядеть, кто это. Толпа сходит с ума, когда он подходит ближе. Но он загорожен все время, пока идет к рингу, пока взбирается по лестнице, пока клетка не открывается и его не заталкивают внутрь я не вижу, кто это.

В это миг во мне исчезает последнее желание драться.

Я в ужасе.

Этого не может быть.

Точно в таком же шоке передо мной стоит Бен.

Двадцать один

Я стою в потрясении, глядя на Бена, который выпучил глаза. Я не знала, что они могут быть такими жестокими. Из всех людей, с кем они могли меня столкнуть, почему они выбрали именно его?

Толпа похоже замечает, что мы знакомы, – и ей это приходится по вкусу: они визжат и орут, когда клетка с шумом захлапывается. Они бешено делают ставки, желая увидеть, кто из нас первым решит убить другого.

Бен выглядит совершенно потерянным и явно не в своей тарелке. Наши глаза встречаются и мы понимаем друг друга. Его огромные голубые глаза, такие нежные, сейчас глядят с надрывом. Он выглядит заблудившимся мальчиком. Я уже вижу, что он никогда не поднимет и пальца на меня.

До этого момента, я была готова просто покорно сойти в могилу. Но теперь, увидев здесь Бена, также попавшего в серьезную передрягу, такого беззащитного, моя воля к жизни возвращается. Мне нужно найти способ выбраться отсюда. Я должна спасти нас. Если не для себя, так для него.

Я быстро думаю, мое сердцо бешено бьется в груди, делая миллион ударов в час, я стараюсь сосредоточиться, выбросить из головы оглушающую толпу.

Толпа взрывается свистом и улюлюканьем, злясь, что никто из нас не начинает драку. В конце концов их разочарование перерастает в ярость и они начинают кидать в клетку что попало. Тухлые томаты и всевозможный хлам ударяются о металл, градом обрушиваясь на клетку.

Неожиданно я чувствую удар током в почках, оборачиваюсь и вижу электропогонялку, просунутую через сетку клетки. Охотник быстро втягивает ее, когда я пытаюсь вырвать ее у него. В это же время они ударяют током и Бена. Это низко: они пытаются заставить нас действовать, пробудить в нас ярость, столкнуть ближе друг с другом. Толпа одобрительно шумит.

Но мы продолжаем стоять, глядя друг на друга и не желая драться.

– Ты отдал мне свой последний ужин, – говорю я ему сквозь шум толпы.

Он медленно кивает, слишком остолбенев от ужаса, чтобы говорить.

Неожиданно с неба что-то падает перед нами. Это оружие. Нож. Я вглядываюсь в него и в ужасе вижу, что это папин нож с логотипом морской пехоты, выгравированным на ручке.

Толпа заревела, когда он упал, предполагая, что это послужит поводом для драки.

Вид папиного ножа заставляет меня вспомнить о Бри. И снова осознать, что мне нужно выжить. Чтобы спасти ее. Если она еще жива.

Неожиданно толпа замолкает. Я оглядываюсь вокруг, пытаясь понять, что происходит. Я никогда раньше не слышала такой тишины в этом зале. Я поднимаю глаза, и вижу, что лидер стоит высоко на своем подиуме. Все молчат в сосредоточенном внимании.

– Я вношу изменения в правила арены! – объявляет он, его глубокий голос гремит. Он говорит медленно и осознанно, и толпа ловит каждое его слово. По всей видимости, он привык к тому, что все его слушают.

– Впервые за все время, у нас будет выживший. Только один! – произносит он. Победитель этого матча будет помилован. Так же, как и его родственники. После матча их освободят.

Лидер медленно садится на свое место, и по толпе прокатывается возбужденный рокот. Люди делают еще больше ставок.

Я смотрю вниз на нож и вижу, что Бен тоже на него смотрит.

Шанс выжить. Освободиться. Не только для меня – но и для Бри. Если я убью Бена, я спасу ее. Это мой шанс. Мой билет на свободу.

Когда Бен смотрит на нож, я вижу в его глазах те же мысли. Это его шанс спасти своего младшего брата.

Я делаю выпад и одним движением поднимаю нож.

Это было легко, Бен даже не стал пытаться.

Но я сделана из другого теста, нежели он. Я сделаю то, что нужно, чтобы выжить. Ради Бри.

Поэтому я отклоняюсь назад и готовлюсь метнуть нож моего папы.

Сделай это, Брук! Спаси сестру! Ты за нее отвечаешь! СДЕЛАЙ ЭТО!

Я наклоняюсь вперед и запускаю его со всей мочи.

И этот момент становится переломным.

Часть IV

Двадцать два

Я изо всей силы бросаю папин нож и в этот момент толпа задерживает дыхание, зал погружается в полную тишину. Лезвие сверкает на свету, поочередно поднимаясь то одним концом, то другим и летя по воздуху. Это самый сильный и самый точный из всех моих бросков. Я уже знаю, что он прилетит точно в цель. А это верная смерть.

Через несколько мгновений я буду свободна.

Через секунду тишину прорезает звук металла, вошедшего в плоть, и я вижу, что это действительно был превосходный бросок.

Вся толпа ахает от ужаса.

Единственный раз в своей жизни я ослушалась папиного совета. Я не убила Бена.

Я убила их лидера.

* * *

Нож вонзается прямо в центр лба лидера; мне удалось бросить его идеально, достаточно высоко, чтобы он перелетел через ограждение, ровно на милиметр, и все еще сохранил прекрасный угол, чтобы попасть в него, пролетев тридцать метров. Нож ударился в него с такой силой, что приколол его голову к стулу. Он сидит там с широко открытыми от удивления глазами, мертвый.

На арене повисло измуленное молчание. Несколько секунд толпа даже не знала, как отреагировать. Можно было услышать, как жужжит муха.

Затем поднимается хаос. Тысячи людей подскакивают со своих мест и бегут во всех направлениях. Некоторые в ужасе убегают, спасая свои жизни; другие видят, что это их шанс освободиться и мчатся к выходам; другие начинают драться между собой; а кто-то дерется с охотниками за головами. Вся дикая энергия, так долго хранимая, выплескивается наружу.

Охотники суетятся, пытаясь сохранить порядок.

Я смотрю на дверь в клетку, размышляя, сможем ли мы выйти этим путем, но там уже возятся охотники, пытаясь открыть ее и добраться до нас.

Я подбегаю к Бену, который все еще стоит в шоке, и хватаю его руку.

– ЗА МНОЙ! – ору я.

Держа его за руку, я пересекаю ринг, подпрыгиваю на стену клетки и вишу на ней. Я взбираюсь прямо вверх и с облегчением вижу, что Бен лезет рядом.

Как раз вовремя. Охотники за головами распахивают железную клетку и бросаются к нам.

Но мы уже наверху клетки, в пяти метрах над полом. Я заглядываю за край и на мгновение колеблюсь: падение будет высоким, а приземление жестким. Бен тоже медлит.

Но у нас нет выбора. Сейчас или никогда.

Я прыгаю.

Я жестко приземляюсь на ноги, ниже на пять метров, на бетон. Моя лодыжка заходится от боли, когда я ударяюсь о землю. Когда я приземляюсь и кувыркаюсь, ребро начинает так же сильно болеть. Боль невыносимая, но по крайней мере, я больше ничего не сломала. У меня получилось.

Я оглядываюсь в надежде увидеть рядом с собой в этом хаосе, посреди бушующей толпы Бена. Но сердце мое дрожит, когда я не вижу его. Он все еще высоко на стене, замешкавшись на верхушке. Он боится прыгать.

Охотники тянутся за ним и начинают взбираться, чтобы достать его. Он застыл от ужаса и не может пошевелиться.

Я поднимаюсь на ноги и кричу ему:

– БЕН! ПРЫГАЙ! СДЕЛАЙ ЭТО!

Я слышу панику в своем голосе. Времени совсем не остается. Если он сейчас не прыгнет, я уйду без него.

К счастью Бен внезапно сигает в толпу. Он тяжело приземляется на землю, ударившись. И через мгновение поднимается. Он выглядит ошеломленным, но, насколько я могу судить, он не ранен. Я хватаю его за руку и мы бежим.

В этом столпотворении никто даже не замечает нас. Люди дерутся друг с другом и пытаются выбраться. Мне удается пройти через всю толпу незамеченной. Я оглядываюсь, чтобы в этом убедиться, и вижу за своей спиной целую группу охотников за головами, которая гонится за нами.

Я направляюсь к одному из выходных туннелей, через которые бегут сотни людей, и мы вливаемся в бегущую в панике толпу, пригнувшись и лавируя между людьми. Я чувствую, как охотники разделяются в толпе, выслеживая нас. Я не знаю, как долго мы протянем. В такой давке продвинуться вперед практически невозможно.

Я вхожу в черноту одного из туннелей и в этот миг чья-то рука с силой обвивается вокруг моего рта и тянет назад. Другая рука закрывает рот Бену и также тащит его назад.

Нас поймали и вернули во тьму. Меня крепко держат в нише в стене в сильных, смертельных тисках. Я не могу сопротивляться. Стоя там, я решаю, что скоро умру.

Группа охотников за головами пробегает мимо по туннелю, думая, что они преследуют нас. Я не могу поверить в это: мы от них отделались.

Теперь я благодарна, что нас оттащили в сторону. Когда рука ослабляется и освобождает мой рот, я думаю, почему похититель решил нам помочь. Он полностью убирает руку и я смотрю через плечо и вижу огромного солдата, одетого в черное, но без маски. Он выглядит не так, как все. На вид ему около 22 лет, у него превоходная фигура, волевой подбородок и короткие каштановые волосы. Он возвышается над нами и смотрит сверху вниз зелеными глазами, которые представляют удивительный контраст с его поведением: они излучают мягкость и кажутся совершенно не к месту на его лице.

– Пошли за мной, – говорит он торопливо.

Он поворачивается и исчезает в боковой двери, спрятанной в стене. Бен и я обмениваемся взглядами и тут же следуем за ним, пригнувшись и пройдя через дверь в подсобное помещение.

Это человек только что спас нас. А я без понятия, кто он.

* * *

Солдат подходит и закрывает за нами дверь. Это маленькая комнатка, похожая на камеру, с маленьким окошком под самой крышей. Через него не проходит солнечный свет и я решаю, что сейчас ночь. В комнате также работает лишь одна маленькая красная лампочка аварийного освещения. Он оборачивается к нам и мы стоим так, друг напротив друга.

– Почему ты спас нас? – спрашиваю я.

– Вы еще не спасены, – отвечает он холодно. – Там еще полно этих существ, высматривающих вас. Вам нужно отсидеться до утра. Тогда мы сможем попытаться. Шансы наши малы. Но у нас нет выбора.

– Но почему? – требую я ответа. – Почему ты это делаешь?

Он отходит и еще раз проверяет замок на двери. Затем, повернувшись снова к нам он шепчет: «Потому что я тоже хочу выбраться отсюда.»

Я стою тихо, с одной стороны от меня Бен, с другой – солдат. Я слышу за дверью топот толпы, которая бежит по проходу. Вопли и крики, кажется, никогда не прекратятся, разъяренная толпа ищет нас и избивает друг друга. Я открыла ящик пандоры: по ту сторону двери сейчас просто мессиво. Я молюсь, что никто другой не подумает искать в нише в стене – а если подумает, что замок выдержит.

Мои страхи воплощаются в жизнь и я слышу, как за ручку двери дергают. Солдат медленно достает пистолет и направляет его на дверь. Он крепко держит пистолет нацеленным на дверь.

Я стою и дрожу, по спине моей струится пот, хотя в помещении холодно. Некто снаружи продолжает возиться с ручкой. Если она откроется, нам конец. Возможно, мы убьем первого, но выстрел привлечет остальных и вся толпа обнаружит нас. Я задерживаю дыхание на бесконечное количество времени и в конце концов возня прекращается. Я слышу, как он разворачивается и бежит прочь.

Я вздыхаю с облегчением. Вероятно, это просто кто-то, ищущий убежища. Солдат тоже медленно расслабляется. Он опускает пистолет и сует его в кобуру.

– Кто ты? – спрашиваю я, говоря шепотом из страха, что кто-то услышит.

– Мое имя Логан, – говорит он, не протягивая руки.

– Я – Брук, а это… – начинаю я, но он обрывает меня.

– Я знаю, – говорит он отрывисто. – Всех бойцов объявляют.

Конечно.

– Ты все еще не ответил на мой вопрос, – опять спрашиваю я. – Мне не нужно твое имя. Я спросила, кто ты.

Он холодно и вызывающе смотрит на меня.

– Я один из них, – говорит он неохотно. – Ну, точнее, был.

– Охотник за головами? – спрашивает Бен, в его голосе слышится удивление и отвращение.

Логан качает головой.

– Нет, я охранник. Я работаю на арене. Я никогда не ходил на миссии охотников.

– Но это все равно ставит тебя на их сторону, – бросаю я и слышу в своем голосе осуждение. Я знаю, что должна сделать ему поблажку – ведь он спас нас. Но все же, я думаю о тех людях, которые забрали Бри, и мне трудно проявить сочувствие.

Он пожимает плечами: «Как я уже сказал, я перестал им быть.»

Я смотрю на него.

– Ты не понимаешь, – пытается он объяснить. – Здесь нет вариантов. Или ты вступаешь в их ряды, или умираешь. Все просто. У меня не было выбора.

– Я бы выбрала смерть, – говорю я с вызовом.

Он глядит на меня и в тусклом свете я вижу глубину его зеленых глаз. Я не могу не заметить, против своей воли, как они великолепны. Они скрывают внутреннее благородство, рыцарство, которого я никогда раньше не встречала.

– Правда? – спрашивает он, оглядывая меня. – Возможно, это и так, – произносит он наконец. – Возможно, ты лучше меня. Но я сделал все, чтобы выжить.

Он шагает по комнате, проходя к ее дальней стороне.

– Но, как я и сказал, это все теперь не важно, – продолжает он. – Прошлое остается прошлым. Я выбираюсь.

Я осознаю, насколько была субъективна, и чувствую себя виноватой. Может быть, он прав. Может быть, если бы я продолжала жить в городе, я бы тоже присоединилась к ним. Я не знала, какое давление на него оказали.

– И что теперь? – говорю я. – Ты покидаешь их? Дезертируешь?

– Я ухожу, – отвечает он. – Мне хватило. Когда я смотрел, как ты дерешься, во мне что-то изменилось. У тебя великий дух. Я понял, что это мой шанс уйти, даже если я умру, пытаясь.

Я слышу искренность в его голосе и знаю, что он говорит правду. Я удивлена, что это я вдохновила его. Я не старалась никого вдохновить – просто пыталась остаться вживых. И я благодарна за его помощь.

Но исходя из количества ног, чей топот я слышу за дверью, мне кажется, что это гиблое дело. Я не вижу способов выбраться отсюда.

– Я знаю, где здесь лодка, – продолжает он, как бы читая мои мысли. – Она пришвартована на западной стороне, на 42-й. Это маленькая моторная лодка. Раньше на ней патрулировали Гудзон. Но первый патруль не выйдет раньше рассвета. Если я доберусь до туда до рассвета, я смогу выкрасть ее. И отвести вверх по реке.

– Куда? – спрашиваю я.

Он смотрит прямо на меня.

– Куда ты поедешь? – настаиваю я.

Он пожимает плечами: «Я не знаю. Это не важно. Куда угодно, главное отсюда. Туда, куда выведет река, наверное.»

– Ты думаешь, что сможешь выжить в горах? – неожиданно спрашивает Бен. Я слышу резкость в его голосе, что-то незнакомое, чего я раньше не слышала. Если бы я не знала его хорошо, это бы прозвучало, как чувство собстенности. Как ревность.

Неожиданно мое лицо вспыхивает, когда я понимаю: у Бена есть ко мне чувства. И он ревнует к Логану.

Логан поворачивается и холодно смотрит на Бена. «Тебе ведь это удалось,» – произносит он. – «Почему мне не удастся?»

– Я с трудом назвал бы то, что я делал, выживанием, – говорит Бен. – Это больше было похоже на медленную смерть.

– Здесь жизнь сложнее, – говорит Логан. – Кроме того, я не пораженец, я найду способ выжить. У меня есть оружие и патроны и еда на несколько дней. Это все, что нужно. Я сделаю то, что будет нужно.

– Я не пораженец, – резко возражает Бен с разражением.

Логан просто пожимает плечами.

– В лодке места на двоих, – говорит он, отвернувшись от Бена и глядя на меня. Из его взгляда становится ясно, что он хочет, чтобы я поехала. Интересно, я ему нравлюсь, или это просто мужские штучки, что-то вроде соревнования и ревности ради ревности? Логан, должно быть, увидел решимость в моем взгляде, потому что он добавляет: «Но, наверное, если понадобится, она сможет выдержать и троих.»

Он меряет комнату шагами.

– Я помогу вам выбраться. На рассвете пойдете со мной. Мы поднимемся на лодке по Гудзону. Я заброшу вас по домам, где бы они ни были, а затем продолжу свой путь.

– Я никуда не поеду отсюда без Бри, – говорю я твердо.

Логан поворачивается и смотрит на меня.

– Кто такая Бри? – спрашивает он.

– Моя сестра.

– А я не поеду без брата, – присоединяется Бен.

– Мы забрались сюда не просто так, – объясняю я. – А чтобы спасти наших братьев и сестер. И вернуть их домой. Я не поеду без нее.

Логан в раздражении трясет головой.

– Ты не знаешь, что говоришь, – говорит он. – Я предлагаю вам способ выбраться. Бесплатный билет. Вы не понимаете, что другого пути отсюда нет? Они выследят вас раньше, чем вы отойдете на три метра. И даже если ты найдешь свою сестру – что дальше?

Я встаю и скрещиваю на груди руки, кипя от негодования. Он никак не сможет отговорить меня от этого.

– Кроме того, я не хотел бы этого говорить, но… – он умолкает, оглядываясь.

– Но что? – напираю я.

Он медлит, как будто решая, стоит ли говорить. Он глубоко вздыхает.

– Вам никак их не найти.

Мое сердце обрывается от его слов. Я смотрю на него, думая, что он утаивает.

– Почему ты не говоришь? – спрашиваю я.

Он переводит глаза с меня на Бена, а затем опускает их в пол, избегая моего взгляда.

– Что ты знаешь? – продолжаю настаивать я. Мое сердце бухает в груди – я боюсь, что он скажет, что Бри мертва.

Он колеблется, ковыряя носком землю и глядя в пол. Наконец, он снова говорит.

– Их разлучили, – начинает он. – Они были слишком молоды. Они всегда разделяют старших от младших. Сильных от слабых. Мальчиков от девочек. Сильные и старшие остаются для арены. А младшие и слабые… – он умолкает.

Мое сердце дрожит при мысли о том, что он сейчас скажет.

– Ну? – подгоняет его Бен.

– Маленьких мальчиков они посылают в шахты.

– Шахты? – переспрашивает Бен, наклоняясь вперед в возмущении.

– Угольные шахты. На другом конце города. Под Центральным вокзалом. Они садят их на поезд, которые идет через город. Завозят их в колодцы глубоко под землей. Они добывают уголь для огня. Там и находится твой брат. Туда шел поезд. Прости, – говорит он искренне.

Бен неожиданно направляется к двери, его лицо покраснело.

– Куда ты идешь? – тревожно спрашиваю я его.

– Найти своего брата, – бросает Бен, не останавляваясь.

Логан встает и вытаскивает пистолет, преграждая путь Бену. Теперь, когда я вижу их стоящих рядом, я замечаю, что Логан возвышается над Беном, будучи по меньшей мере на тридцать сантиметров выше и в два раза шире, с огромными мускулистыми плечами. Рядом с ним Бен выглядит крошечным. Они принадлежат к совершенно разным типам, полные противоположности: Логан – чисто американский атлет, в то время как Бен, худой и небритый, с обросшими волосами и душевными глазами – чувствительный художник. Они не могут отличаться более разительно. Но каждый из них обладает сильной волей, жилкой непокорности.

– Ты никуда не пойдешь, – говорит Логан не терпящим возражений тоном.

Бен злобно смотрит на него снизу вверх.

– Если ты выйдешь из этой двери, – продолжает Логан, – ты выдашь нас. Нас всех убьют.

Плечи Бена опускаются и он уже не выглядит таким суровым.

– Ты хочешь найти своего брата, – говорит Логан, – ты это сделаешь. Но тебе нужно дождаться рассвета, тогда мы бежим все вместе. Всего несколько часов. Тогда ты сможешь пойти искать смерть, если хочешь.

Бен медленно поворачивается назад и обиженно возвращается на нашу половину комнаты.

– Как насчет Бри? – спрашиваю я ледяным голосом. Мне страшно задавать этот вопрос. Но мне надо знать. – Куда они дели ее?

Логан медленно качает головой, избегая смотреть мне в глаза.

– КУДА? – нажимаю я, делая шаг вперед, мой голос пропитан ядом. Сердце сжалось в ужасе.

Он прочищает горло.

– Маленьких девочек, – начинает он, – тех, что слишком молод для арены…они продают их в рабство, – говорит он. Он поднимает на меня глаза. – Сексуальное.

Мое сердце раскалывается надвое. Я хочу тут же выбежать из комнаты, крича и ища ее повсюду. Но я знаю, что это будет бесполезно. Мне нужно больше информации. Я чувствую, как мое лицо краснеет, температура поднимается, кулаки сжимаются в негодовании.

– Куда они увезли ее? – продолжаю выпытывать я ледяным голосом.

– Они отправляют сексуальных рабынь на Губернаторский остров. Их грузят на автобус и отправляют через город. Затем садят в лодку. Следующий автобус уходит на рассвете. Твоя сестра будет на нем.

– Где эти автобусы? – требую я ответа.

– Через улицу, – говорит он. – на углу 34-й и 8-й. Они уходят от бывшей почты.

Не раздумывая, я направляюсь к двери, чувствуя ужасную боль в ноге, когда я шагаю. И снова Логан вытаскивает пистолет и останавливает меня. Он сильный и мускулистый, как стена.

– Тебе тоже придется подождать, – говорит он. – До рассвета. Искать ее сейчас не приведет ни к чему хорошему. Она еще не на автобусе. Они держат их под землей, пока не придет время посадки, где-то в камере. Я даже не знаю, где. Правда. На рассвете они выведут их и посадят на автобус. Если ты хочешь найти ее, лучше всего это будет сделать в это время.

Я пристально смотрю в его глаза, изучая их, и вижу, что он искренен. Я медленнно уступаю, глубоко дыша, чтобы контролировать себя.

– Но тебе надо знать, что это дохлый номер, – говорит он. – Ты никогда не сможешь выкрасть ее. Она будет закована в цепь с другими рабынями, а цепь будет прибита к бронированному автобусу. По обеим сторонам автобуса караулит дюжина солдат на транспорте. Ты не сможешь и близко туда подойти. Это верная смерть. Не говоря уже о том, – добавляет он, – что далеко не все автобусы могут пересечь пустошь.

– Пустошь? – переспрашиваю я.

Он прочищает горло и говорит с неохотой.

– Чтобы добраться до Сипорта, откуда отправляются лодки к причалу Губернаторского острова, автобусам приходится пересекать город на юг и покидать огражденную зону. Стена начинается на 23-й улице. К югу от нее пустошь. Там живут фанатики. Их тысячи. Они атакуют каждый автобус, что едет там. Большинству не удается ее пересечь. Поэтому они посылают сразу много автобусов.

Мое сердце упало от таких слов.

– Поэтому я говорю вам: поехали со мной утром. По крайней мере вы будете в безопасности. Вашим родственникам уже не помочь. Хотя бы вы выживете.

– Мне неважно, какие шансы, – парирую я стальным решительным голосом. – Ничего, если я погибну, пытаясь. Я пойду за своей сестрой.

– А я за братом, – прибавляет Бен. Я удивлена его решимостью.

Логан качает головой.

– Как хотите. Вы сами по себе. Я выкраду лодку на рассвете и прости-прощай.

– Делай, как считаешь нужным, – говорю я с отвращением. – Как и обычно.

Он хмыкает мне в ответ и я вижу, что это действительно его задевает. Он резко отворачивается, переходит на дальнюю сторону комнаты, облокачивается на стену и садится, надувшись. Он проверяет и чистит свой пистолет, не глядя на меня снова, будто меня не существует.

То, как он сидит, напоминает мне о боли в моей лодыжке и о том, как я истощена. Я подхожу к другой стене, так далеко от него, насколько это возможно, опираюсь на нее и тоже сажусь. Бен подходит ко мне и садится рядом, его колени почти касаются моих, но не совсем. Славно, что он рядом. Он все понимает.

Я не могу поверить, что мы оба сидим сейчас здесь, живые. Я не могла даже представить такого. Я была уверена, что нас обоих вели на смерть несколько часов назад, и сейчас чувствую себя так, будто мне дали второй шанс.

Я думаю о своей сестре и о брате Бена – и неожиданно мне приходит в голову, что нам придется разделиться и идти в разные части города. Эта мысль тревожит меня. Я смотрю на него, как он сидит с поникшей головой. Он не создан для того, чтобы быть бойцом. Он не выживет один. И почему-то я чувствую свою ответственность за него.

– Пойдем со мной, – неожиданно говорю я. – Так будет безопасней, Мы пройдем вместе на юг, найдем мою сестру, а потом выберемся отсюда.

Он качает головой.

– Я не могу оставить моего брата, – произносит он.

– Погоди, подумай об этом, – говорю я. – Как ты его найдешь? Он где-то на другом конце города, в десятках метров под землей, в шахте. И даже если ты найдешь его, как вы выберетесь оттуда? Мы по крайней мере знаем, где моя сестра. Есть хотя бы шанс.

– Как вы выберетесь, когда ты ее найдешь? – спрашивает он.

Это хороший вопрос, и на него у меня нет ответа.

Я просто трясу головой. «Я найду способ,» – говорю я.

– Вот и я, – отвечает он. Но я слышу в его голосе неопределенность, как будто он уже заранее знает, что не сможет.

– Пожалуйста, Бен, – прошу я. – Пойдем со мной. Мы освободим Бри и выберемся отсюда. Мы выживем вместе.

– Я могу сказать то же самое, – произносит он. – Почему твоя сестра важнее моего брата?

Дельное замечание. Он любит своего брата так же сильно, как я люблю сестру. И я это понимаю. Мне нечего ответить на это. Суровая реальность заключается в том, что на рассвете наши пути разойдутся. И вероятно я больше его никогда не увижу.

– Хорошо, – говорю я. – Но пообещай мне одну вещь, ладно?

Он смотрит на меня.

– Когда ты закончишь, направляйся к проливу Ист-Ривер и добирайся к порту Саус-Стрит-Сипорт. Будь там на рассвете. Я буду там. Я доберусь. Встреть меня там и мы вместе найдем способ выбраться. – Я смотрю на него. – Обещай мне, – командую я.

Он изучает меня и я вижу, как он раздумывает.

– Почему ты так уверена, что вы доберетесь на юг к Сипорту? – спрашивает он. – Мимо всех фанатиков.

– Если нас не будет, – говорю я, – значит, мы мертвы. А я не планирую умирать. Не после всего, через что я прошла. Не сейчас, пока жива Бри.

Я слышу решимость в собственном голосе и едва могу узнать его – он звучит так, будто кто-то незнакомый говорит через меня.

– Это будет нашим местом встречи, – настаиваю я. – Будь там. Обещай мне.

Наконец, он кивает.

– Хорошо, – говорит он. – Ладно. Если останусь в живых, я буду там. На рассвете. Если нет – значит, я мертв. И не жди меня. Обещаешь? Я не хочу, чтобы ты ждала меня, – требует он. – Пообещай.

В конце концов, я говорю, что обещаю.

Он протягивает мне свою хрупкую руку. Я медленно беру ее в свою.

Так мы сидим, держась за руки, наши пальцы переплелись, и я осознаю, что это первый раз, когда я держу его за руку – по-настоящему держу за руку. Его кожа мягкая и его руку приятно держать. Против моей воли в моем животе запорхали бабочки.

Не знаю, сколько проходит времени, пока мы так сидим спинами к стене, рядом друг с другом в темной комнате, держась за руки. Мы смотрим в разные стороны, никто из нас не произносит ни слова, каждый блуждает в своем собственном мире. Но руки наши не разлучаются и пока я так сижу, засыпая, я думаю, что, наверное, вижу его живым в последний раз.

Двадцать три

Я открываю глаза, когда грубая рука толкает меня в плечо.

– ПОШЛИ! – раздается взволнованный шепот.

Я резко открываю глаза, не понимая где я, сплю я или нет. Я оглядываюсь, стараясь прийти в себя, и вижу серый предрассветный свет, просачивающийся сквозь окошко. Рассвет. Я заснула, сидя на полу, моя голова лежит на плече Бена. Логан грубо расталкивает и его.

Я вскакиваю на ноги, готовая ринуться в бой. Когда я это делаю, меня ослепляет боль в лодыжке, которая уже распространилась на всю ногу.

– Мы теряем время! – сердито бросает Логан. – Пошевеливайтесь! Вы оба! Я ухожу. Если хотите идти со мной, это ваша возможность.

Логан подбегает к двери и прикладывает к ней ухо. Я чувствую выплеск адреналина, пересекая комнату, Бен уже проснулся и идет рядом со мной. Мы встаем рядом с Логаном. Прислушиваемся. Снаружи, кажется, все тихо. Нет ни топота, ни криков, ни свистов…ничего. Сколько же часов прошло? Кажется, что все просто испарились.

Логан тоже выглядит удовлетворенным. Держа оружие в одной руки, он медленно вытягивает свободную руку, открывает замок и оглядывается, чтобы убедиться, что мы готовы. Он мягко тянет и открывает дверь.

Логан осторожно шагает наружу и резко оборачивается за угол, готовый выстрелить.

Он жестом показывает нам следовать за ним, и я выхожу и вижу, что коридоры пусты.

– Пошли! – шепчет он поспешно.

Он бежит по коридору и я бегу рядом с ним со всех сил. Каждый шаг отзывается взрывом боли в моей лодыжке. Я невольно смотрю на ногу и тут же жалею об этом: она раздулась до размеров бейсбольного мяча. Она ярко красная и я с тревогой думаю, что в рану попало заражение. Все мои мышцы от ребер и плеча до лица также болят – но нога беспокоит меня больше всего. Все остальное – это просто раны, но если моя лодыжка заражена, мне понадобится лекарство. Причем очень скоро.

Но я не могу зацикливаться на этом сейчас. Я продолжаю бежать по коридору, прихрамывая, рядом с Беном и в паре метров позади Логана. Железный коридор слабо освещен моргающими аварийными лампочками и я следую за Логаном в темноте, полагаясь на его знание этого места. К счастью, никого не видно. Я предполагаю, что они все выбежали наружу в поисках нас.

Логан сворачивает в другой коридор направо, а затем налево. Мы бежим за ним, доверившись ему. Он – наша единственная надежда, и мне приходится просто вверить ему свою жизнь. Другого выбора нет.

Еще через несколько поворотов Логан наконец останавливается перед дверью. Я торможу рядом с ним, задыхаясь. Он приоткрывает ее, заглядывает внутрь, затем открывает ее нараспашку. Он отклоняется назад, хватает Бена за плечо и толкает его внутрь.

– Там, – говорит он, показывая пальцем. – Видишь?

Я наклоняюсь вперед. Далеко впереди, за огромным открытым терминалом, видны железнодорожные пути.

– Тот поезд, который начинает движение. Он идет к шахтам. Он ходит раз в день. Если хочешь попасть туда, пользуйся возможностью. Садись на него!

Бен поворачивается и смотрит на меня последний раз, глаза широко открыты от возбуждения. Он поражает меня, когда хватает мою руку и целует в тыльную сторону. Он держит ее еще секунду и выразительно смотрит на меня, ведь это, может быть, последний раз, когда он меня видит.

Затем он отворачивается и бежит вдоль терминала, направляясь к поезду.

Логан иронично смотрит на меня и я чувствую его ревность.

Я и сама не знаю, что думать об этом поцелуе. Когда я смотрю, как он бежит к поезду, я в очередной раз задумываюсь, последний ли раз вижу его сейчас.

– Сюда! – кричит Логан, выбегая в коридор.

Но я все стою, застыв и наблюдая, как бежит Бен.

Логан поворачивается ко мне, раздраженный, нетерпеливый. «ПОШЕВЕЛИВАЙСЯ!» – шепчет он.

Бен бежит через все открытое пространство Пенсильванского вокзала, вдоль путей, затем прыгает сзади на трогающий поезд. Он крепко хватается за металлическую решетку, и вместе с поездом исчезает в темном туннеле. У него получилось.

– Я ухожу! – говорит Логан, затем поворачивается и бежит по коридору.

Я беру себя в руки и несусь вслед за ним. Я бегу так быстро, как меня несут ноги, но Логан уже далеко впереди, и он снова поворачивает, пропадая из поля зрения. Мое сердце замирает, когда я думаю, что потеряла его.

Я поворачиваю в следующий коридор, сбегаю по переходу и наконец замечаю его снова. Он стоит около стены рядом со стеклянной дверью и ждет меня. Через нее видно, что происходит снаружи. Восьмая Авеню. Царство белого. Там бушует метель.

Я подбегаю к Логану и встаю рядом с ним, спиной к стене, пытаясь восстановить дыхание.

– Видишь вон там? – спрашивает он, показывая рукой.

Я смотрю туда, стараясь разглядеть хоть что-то за стеной снега.

– На другой стороне улицы, – говорит он, – перед старым офисом почты припаркованы автобусы, видишь?

Я напрягаю зрение и замечаю три огромных автобуса, покрытых снегом. Они похожи на школьные, но оборудованы толстыми решетками с каждой стороны, как у бронированных автомобилей. Два из них желтые, а один черный. В них грузят десятки девочек, скованных одной цепью. Мое сердце дрожит, когда я вижу Бри в паре сотне метров от себя в связке, которую сажают в один из желтых автобусов.

– Вон она! – кричу я. – Это Бри!

– Забудь об этом, – говорит он. – Пошли со мной. Так хотя бы ты выживешь.

Но меня переполняет решительность и я смотрю на него со смертельной серьезностью.

– Дело не в том, чтобы выжить, – отвечаю я. – Как ты этого не понимаешь?

Логан смотрит в мои глаза и я вижу, впервые, что он это понял. Он действительно понял. Он видит, как решительно я настроена, что ничто на свете не сможет заставить меня передумать.

– Тогда ладно, – говорит он. – Собственно вот. Когда мы пройдем через эту дверь, я пойду прочь от центра за лодкой. А ты сама по себе.

Он наклоняется и кладет мне в руку что-то тяжелое. Пистолет. Я удивлена и благодарна.

Я собираюсь попрощаться, но вдруг слышу шум мотора, выглядываю и вижу, что из выхлопных труб автобуса вылетают клубы дыма. Прежде чем я успеваю сообразить, все три автобуса срываются с места сквозь снежную пелену.

– НЕТ! – кричу я. Не успев подумать, я распахиваю дверь и вылетаю наружу. Мне в лицо ударяет волна ледяного снега, такого холодного, что у меня перехватывает дыхание.

Я выбегаю в ослепляющую метель по колено в снегу. Я бегу и бегу, направляясь по открытому пространству к автобусам. К Бри.

Я опоздала. Они уже на добрых сто метров впереди меня и все разгоняются. Я бегу за ними, моя нога ноет, я почти не могу дышать, пока не понимаю, что Логан был прав. Это бесполезно. Я смотрю, как автобусы заворачивают за угол и пропадают из вида. Я не могу в это поверить. Я упустила ее.

Я оглядываюсь через плечо и вижу, что Логана нет. Мое сердце падает. Должно быть, он уже ушел. Теперь я полностью одна.

В отчаянии я пытаюсь быстро что-нибудь придумать. Я осматриваю местность и вижу ряд хаммеров перед Пенсильванским вокзалом. Охотники сидят на крышах и капотах. Они закутались в куртки, пытаясь спастись от снега, и сидят ко мне спинами. Никто из них не смотрит в моем направлении. Они смотрят вслед уезжающим автобусам.

Мне нужно средство передвижения. Это единственный способ догнать автобусы.

Я, хромая, подбегаю к хаммеру в конце ряда, единственному, на крыше которого никого нет. Хаммер заведен, из его трубы выходят клубы выхлопного газа, на водительском сиденье сидит охотник и греет руки.

Я подкрадываюсь к водительской двери и открываю ее одним рывком, держа в руке пистолет.

На этом охотнике нет маски и я вижу шок на его лице. Он в страхе поднимает руки, не желая быть застреленным. Я не хочу давать ему время среагировать и предупредить остальных. Тыча пистолетом ему в лицо, я хватаю его за футболку и вытаскиваю наружу. Он тяжело падает в снег.

Я почти уже запрыгиваю на водительское сиденье, когда чувствую сильную боль в затылке как от удара чем-то металлическим. Я падаю на снег.

Видимо, ко мне подкрался другой охотник и ударил по голове пистолетом. Я прикасаюсь к голове и между пальцев у меня бежит кровь. Мне чертовски больно.

Охотник за головами встает надо мной и направляет в лицо пистолет. Он скалится злобной ухмылкой и снимает пистолет с предохранителя. Я знаю, что он сейчас выстрелит. Неожиданно я осознаю, что сейчас умру.

Звенит выстрел и я вся сжимаюсь.

Двадцать четыре

Кровь обрызгивает мое лицо, ее теплота покалывает кожу и я решаю, что уже умерла.

Я медленно открываю глаза и только тогда понимаю, что произошло. Я не мертва; в меня не стреляли. Убили охотника из-за спины одним выстрелом в затылок и его мозги теперь покрывают меня с ног до головы. Кто-то застрелил его. Кто-то меня спас.

Над ним стоит Логан с вытянутым пистолетом, из которого все еще идет дымок. Я не могу в это поверить. Он вернулся за мной.

Логан протягивает руку, чтобы помочь мне. Я принимаю ее. Она огромная и грубая, и он ставит меня на ноги одним сильным движением.

– ЗАЛЕЗАЙ ВНУТРЬ! – орет он.

Я подбегаю к пассажирскому сиденью и залезаю на него. Логан запрыгивает на место водителя, хлопает дверью и, не дожидаясь пока я окажусь внутри, рвет с места. Хаммер заносит по снегу от быстрого старта.

Остальные охотники подскакивают, спрыгивают с капотов своих машин и бросаются в погоню. Один из них на ходу заряжает пистолет. Логан высовывается в окно, целится и стреляет ему прямо в голову, убив раньше, чем тот успевает спустить курок. Другой протягивает руку с направленным на нас пистолетом. Я высовываюсь из окна – от прямого выстрела в голову он сваливается.

Я целюсь в другого, но неожиданно подлетаю, вжавшись в кресло. Логан вдавливает педаль газа и мы летим, все в снегу. Мы выворачиваем из-за угла и быстро набираем скорость, догоняя три неповоротливых автобуса. Они всего в нескольких сотнях метров впереди нас.

Впрочем, на нашем хвосте висит полдюжины хаммеров. Скоро они нас догонят. А их намного больше нас.

Логан качает головой. «Вот не могла ты просто пойти со мной? – говорит он раздраженно, переключаясь на пятую передачу и снова вдавливая газ. – Ты еще упорней меня.»

Мы разгоняемся еще быстрее, следуя за автобусами через весь город по 34-й улице, направляясь на восток. Мы пересекаем Седьмую Авеню… затем Шестую… затем автобусы резко сворачивают вправо на Пятую и мы едем в ста метрах позади них.

Я проверяю, что происходит сзади нас, и вижу хаммеры совсем рядом. Один из охотников высовывается из окна и целится, и через секунду от нашей машины отскакивают пули, эхом отражаясь от металла. Я вздрагиваю, радуясь, что она непробиваемая.

Логан нажимает на газ и мимо летят улицы: 32-я…31-я…30-я… Я поднимаю глаза и в шоке вижу перед нами огромную стену, блокирующую Пятую Авеню. Единственный путь сквозь нее – это узкий арочный проход прямо посередине.

Несколько охранников открывают огромную железную решетку, пропуская три автобуса, которые идут один за другим.

– Мы должны остановиться! – кричит Логан. – За этими воротами пустошь! Это слишком опасно!

– НЕТ! – ору я в ответ. – Ты не можешь остановиться! Вперед! ВПЕРЕД!

Логан раздраженно качает головой. Но к своей чести от курса не отклоняется.

Ворота закрываются. Но Логан не тормозит.

– Держись! – орет он.

Наш хаммер врезается в железные ворота, это мощнейший удар. Я напрягаюсь, не думая, что нам удастся проскочить.

Но к счастью, этот хаммер не слабее танка. Я не могу в это поверить, но ворота слетают с петель и взлетают в воздух. Наше лобовое стекло трещит и на капоте остается большая вмятина, но мы, к счастью, не пострадали. Мы догоняем автобусы и едем уже в пятидесяти метрах от них.

Я проверяю задний обзор, ожидая увидеть остальные хаммеры, – но они вместо этого тормозят перед открытыми воротами. Никто из них не отваживается преследовать нас. Я не понимаю – как будто они боятся проезжать на эту сторону стены.

– Что они делают? – спрашиваю я. – Они остановились! Они перестали нас преследовать!

Логан не выглядит удивленным – чего я тоже не понимаю.

– Конечно, они остановились.

– Почему?

– Мы заехали за стену. Здесь пустошь. Они не так глупы.

Я смотрю на него, все еще в непонимании.

– Они боятся, – говорит он.

Я не могу сообразить, чего может бояться огромная группа вооруженных воинов в хаммерах, на которых установлены пулеметы?

Я оглядываюсь, изучая окрестности и неожиданно становлюсь еще более осмотрительной, чем была прежде. По спине пробегает холодок. Что может быть такого опасного здесь, что даже отряд солдат на хаммерах боится сюда вьезжать?

Когда я наклоняюсь вперед и приглядываюсь, я неожиданно замечаю движение. Я смотрю выше и вижу жуткие, покрытые шрамами, лица, смотрящие на нас с заброшенных зданий. Их сотни.

Неожиданно люки вокруг нас начинают подниматься. Несколько десятков людей встают с земли. Мы проезжаем заброшенную станцию метро и с лестницы прямо на нас выбегает еще куча биожертв.

От их вида у меня колотится сердце. Их сотни, они несутся со всех направлений. Я попала на их территорию, пересекла черту и оказалась там, где быть не должна. Мне нужно освободить Бри как можно быстрее и выбираться отсюда ко всем чертям.

Фанатик подпрыгивает и пытается схватить меня через открытое окно. Я шарахаюсь назад, а затем размахиваюсь и бью ему в лицо прикладом пистолета. Он падает, его тело скользит по снегу.

Автобусы перед нами виляют из стороны в сторону и Логан повторяет их путь. От такого движения меня начинает тошнить.

– Зачем ты так виляешь? – спрашиваю я.

– Мины! – кричит в ответ Логан. – Вся эта чертова пустошь заминирована!

Как бы помогая донести его идею, прямо перед нами на дороге гремит небольшой взрыв и один из автобусов виляет, в последнюю секунду объезжая его. Сердце мое падает. Какие еще сюрпризы нас ждут?

– Поравняйся с ее автобусом! – ору я, пытаясь перекричать рев мотора.

Он нажимает на газ и мы сокращаем отставание. Мы уже метрах в тридцати и я пытаюсь придумать план. Внезапно из люка выскакивает фанатик, поднимает гранатомет к плечу и стреляет.

Граната пролетает по воздуху и попадает в черный автобус. Он взрывается прямо перед нами, и нам приходится свернуть в последнюю секунду.

Автобус заносит и он падает на бок, а затем превращается в огромный огненный шар. Я думаю о девочках, которые внутри, и мое сердце сжимается. Теперь осталось всего два автобуса. Я благодарю Бога, что Бри в одном из желтых автобусов. Теперь каждая секунда на вес золота.

– БЫСТРЕЙ! – ору я. – ПОДЪЕЗЖАЙ К ЕЕ АВТОБУСУ!

Мы едем прямо на небоскреб Флэтайрон-билдинг. Пятая Авеню разветвляется и один из желтых автобусов поворачивает налево, направляясь на Бродвей, в то время как второй поворачивает направо, оставаясь на Пятой. У меня нет ни малейшей идеи, в котором из них Бри. Сердце мое бьется в страхе. Мне надо выбрать.

– Какой из них? – кричит Логан в исступлении.

Я мешкаю.

– КОТОРЫЙ АВТОБУС? – орет он снова.

Мы уже приближаемся к развилке и мне надо решать. Я изо всех сил стараюсь вспомнить, в который из них она садилась. Но бесполезно. В голове мутно, оба автобуса выглядят для меня совершенно идентично. Надо угадывать.

– Вправо! – кричу я.

В последнюю секунду он поворачивает направо. Он гонится за одним автобусом. Я молюсь, что угадала правильно.

Логан разгоняется еще и ему удается догнать его. Мы всего в паре метров от него, тонем в его выхлопных газах. Заднее стекло заляпано и я не могу разобрать лица сидящих внутри, но я вижу силуэты маленьких связанных девочек. Я молюсь, чтобы одна из них была Бри.

– Что теперь? – орет Логан.

Меня тоже это интересует.

– Я не могу столкнуть их с дороги! – добавляет Логан. – Я могу убить ее!

Я быстро думаю, стараясь придумать план.

– Подъезжай ближе, – говорю я. – Иди наравне с ними!

Он подъезжает к задней части автобуса так, что машины почти сталкиваются бамперами, и в это время я поднимаюсь с сиденья, вылезаю из открытого окна и сажусь на дверь. Ветер такой сильный, что едва не сдувает меня.

– Что ты делаешь?! – обеспокоенно кричит Логан. Но я не обращаю внимания. Времени для сомнений нет.

Снег и ветер хлещут меня по лицу, в то время как Логан объезжает автоус и держится справа. Я жду удобного случая. Задняя часть автобуса теперь всего в метре от нас и на бампере есть отличное широкое и плоское место. Я готовлюсь, мое сердце колотится в груди.

А затем я прыгаю.

Мое плечо ударяется о бок автобуса, когда я приземляюсь. Я вытягиваю руку и хватаюсь за толстую металлическую решетку. Металл обжигает холодом, но я держусь крепко. Земля плывет под ногами, слившись в одно пятно. Я не могу в это поверить. Мне удалось.

Автобус идет, наверное, 130 км/ч в снегу и отчаянно петляет. Я тщательно продеваю одну руку через решетку и, сжимая ее изо всех сил, мне едва удается висеть на ней.

Мы наезжаем на пробоину в дороге, и я соскальзываю, моя рука едва не разжимается. Одна из ног соскакивает и тащится по снегу – это моя раненная нога и я стону от боли, когда она волочится по земле. Невероятным усилием мне удается подняться обратно.

Я пытаюсь открыть заднюю дверь, но мое сердце опускается, когда я обнаруживаю, что она закрыта на цепь, на которой висит замок. Трясущимися руками я достаю пистолет с пояса, наклоняюсь подальше, зажмуриваюсь и стреляю.

Летят искры. Замок ломается и цепь с лязгом падает на землю. Я пытаюсь открыть дверь и она распахивается против ветра, чуть не сбивая меня. Я подтягиваюсь и залезаю в автобус.

Теперь я стою внутри, в проходе между сиденьями в школьном автобусе. Я быстро пробегаю по нему, безумно оглядываясь назад и вперед по мере ходьбы. Здесь сидят десятки маленьких девочек, связанных одной цепью к своим сиденьям. Они все в ужасе смотрят на меня. Я быстро осматриваю каждый ряд слева направо, ища свою сестру.

– БРИ! – выкрикиваю я в отчаянии.

Когда девочки осознают мое присутствие и понимают, что я могу быть ключом к их спасению, они начинают истерически верещать.

– ПОМОГИТЕ! – кричит одна из них.

– ПОЖАЛУЙСТА, ВЫТАЩИТЕ МЕНЯ ОТСЮДА! – орет другая.

Мое присутствие замечает водитель. Я поднимаю глаза и вижу, что он смотрит на меня в зеркало заднего вида. Он неожиданно резко крутит руль. Я пролетаю по проходу и стукаюсь головой о металлическую обшивку на крыше.

Я вновь встаю на ноги, но он виляет в другую сторону, и я лечу в противоположном направлении.

Мое сердце бешено стучит, но я успокаиваю себя и в этот раз держусь за сиденья, осторожно двигаясь от ряда к ряду. Я выглядываю Бри – осталось буквально несколько рядов.

– БРИ! – ору я, удивляясь, что она все еще не подняла голову.

Я проверяю два следующих ряда, затем еще два, еще два… Наконец, я дохожу до последнего ряда и мое сердце обрывается.

Здесь ее нет.

Осознание этого ударяет в меня, как молния: я выбрала не тот автобус.

Неожиданно я замечаю движение в окне и слышу взрыв. Я поворачиваюсь и вижу, что наш хаммер с Логаном внутри подлетел на мине. Он приземляется на бок и катится по снегу. Затем останавливается.

Мое сердце обрывается. Логан, должно быть, мертв.

Двадцать пять

Я слишком долго не смотрю на водителя и это моя глупая ошибка.

Он вытаскивает пистолет и целится прямо в меня. Улыбается жестокой ухмылкой. Он заполучил меня. Он тянет спусковой механизм и готовится выстрелить. Я зажмуриваюсь. Идти мне некуда. Я – мертвец.

За плечом водителя из люка выпрыгивает фанатик, целится гранатометом и стреляет. Ракета летит по воздуху прямо в нас.

Взрыв невероятный. Шум оглушает меня и я подлетаю в воздух, ударившись головой, и чувствую волну тепла. Когда автобус падает на бок и скользит по снегу, мой мир переворачивается. Поскольку я единственная, кто стоял, кто не был пристегнут ремнями безопасности и не был прикован к цепи, – я единственная, кто летит через весь автобус. Я вылетаю в открытое окно как раз в тот момент, когда он взрывается, и взрывной волной меня отбрасывает еще дальше. Я продолжаю парить по воздуху и приземляюсь в двадцати метрах от автобуса, лицом прямо в сугроб.

Воздух пронизывает пламя, опаляя мне спину, но я переворачиваюсь в снег и гашу его. Я чувствую невероятный жар от волн огня позади себя.

Весь автобус горит, лежа на боку в снегу. Пламя поднимается метров на шесть в воздух. Это ад. Мое сердце падает, когда я осознаю, что по всей видимости в нем никто не выжил. Я думаю обо всех этих невинных девочках и мне становится плохо.

Я лежу в сугробе, пытаясь восстановить дыхание от дыма. Моя голова кружится и все болит еще сильнее обычного. Я напрягаю все силы и сажусь. Я поворачиваюсь и смотрю на наш хаммер. Он лежит на некотором расстоянии от меня, прямо у подножия Флэтайрон-билдинг на боку, как убитое животное, два колеса у него пробиты.

Логан. Жив ли он?

Из последних сил я поднимаюсь на ноги и хромаю к нему. Он всего в пятидесяти метрах, а у меня ощущение, что я пересекаю пустыню, чтобы добраться до него.

Когда я подхожу ближе, открывается другой люк и из него внезапно выпрыгивает фанатик с ножом в руке. Я вытягиваю руку с пистолетом, прицеливаюсь и простреливаю ему голову. Он замертво падает на спину. А я беру его нож и закрепляю у себя на поясе.

Я оглядываюсь через плечо и в нескольких сотнях метров замечаю группу фанатиков, бегущих ко мне. Их по меньшей мере пятьдесят. И вокруг них продолжают открываться люки, фанатики вылезают из земли, бегут со станций метро, перепрыгивая через ступеньки. Интересно, они все еще живут в туннелях метро? Неужели метро до сих пор работает?

Но времени думать об этом сейчас нет. Я бегу к хаммеру, а когда добегаю, вижу, что он просто уничтожен и бесполезен. Я взбираюсь на него и открываю дверь водительского места. Я вся сжимаюсь, заглядывая внутрь, надеясь, что не увижу, что Логан мертв.

К счастью, это не так. Он все еще сидит, пристегнутый к водительскому месту, без сознания. Лобовое стекло забрызгано кровью, она бежит у него со лба, но по крайней мере он дышит. Он жив. Слава Богу, он жив.

Я слышу отдаленный шум и вижу, что фанатики приближаются. Надо достать отсюда Логана – и побыстрее.

Я хватаю его за футболку и начинаю дергать. Но он тяжелее, чем я могла бы поднять.

– ЛОГАН! – кричу я.

Я тяну все сильнее и трясу его, опасаясь, что хаммер может взорваться в любую минуту. Постепенно он начинает приходить в себя. Он моргает и смотрит по сторонам.

– Ты в порядке? – спрашиваю я.

Он кивает. Он выглядит изумленным, испуганным, но не ранен серьезно.

– Я не могу выбраться, – произносит он слабым голосом. Он борется с загнувшимся металлом на ремне безопасности.

Я влезаю внутрь, перегибаюсь через него и бью по застежке. Ее заело. Я гляжу через плечо и вижу, что фанатики уже совсем близко. До них пятьдесят метров и они становятся все ближе. Обеими руками я нажимаю на застежку изо всех сил, покрываясь потом от напряжения. Давай. Давай!

Неожиданно застежка открывается и ремень слетает с Логана, который, освобожденный, ударяется головой. Он начинает выбираться.

Как только Логан садится, его глаза вдруг широко открываются, он протягивает руку и грубо отодвигает меня. Другой рукой он поднимает пистолет, целится на что-то у меня за головой и стреляет, оглушая меня. В ушах у меня звенит.

Я поворачиваюсь и вижу, что он убил фанатика, который был в полуметре от меня. А остальные всего метрах в тридцати.

Фанатики быстро приближаются. А пути отступления нет.

Двадцать шесть

Я быстро размышляю. Гранатомет лежит в снегу, в паре метров от тела мертвого фанатика. Он выглядит нетронутым, будто из него никогда не стреляли. Я подбегаю к нему с колотящимся сердцем. Я надеюсь лишь на то, что он работает – и что я смогу понять, как он работает в ближайшие несколько секунд.

Я падаю на колени в снег, подбираю его замерзшими руками и кладу себе на плечо. Я нахожу курок и целюсь на толпу, которая едва ли в двадцати метрах от нас. Я закрываю глаза, молюсь, чтобы он сработал, и жму на курок.

Я слышу громкий свистящий звук и через мгновение меня отбрасывает назад, повалив с ног. Приклад ударяет с такой силой, что я отлетаю метра на три назад, и приземляюсь на спину в снег. Раздается взрыв.

Я поднимаю глаза и пребываю в шоке от того, какой нанесла урон: мне удалось попасть прямо в толпу, в ее ближайший ряд. Там, где секунду назад были сотни человек, теперь нет ничего, кроме разбросанных по снегу тел.

Но времени праздновать мою маленькую победу нет. Со станции метро неподалеку уже выбегают десятки новых фанатиков. У меня больше нет гранатомета и я не знаю, что еще можно сделать.

Я слышу сзади себя звук удара о металл и вижу Логана, стоящего на крыше хаммера. Он поднимает ногу и пинает пулемет, установленный на его кузове. Наконец, тот слетает, и он подбирает его. С пулемета свисает лента с патронами, которую он вешает себе на плечо. Оружие массивное, созданное для крыши автомобиля, а не для носки, и выглядит так, будто весит больше двадцати килограмм. Он держит его обеими руками и, каким бы большим он ни был, я вижу, что пулемет перевешивает. Он пробегает мимо меня и целится в новую толпу фанатиков. Стреляет.

Шум пулементной очереди, прорезавшей падающий снег, оглушает меня. Эффект потрясающий: огромные пули разрывают приближающуюся толпу надвое. Тела падают как мухи, куда бы ни навел Логан свое оружие. Наконец, он перестает стрелять и мир снова погружается в спокойную снежную тишину. Мы убили их всех. По крайней мере пока в поле зрения нет ни одного фанатика.

Я оглядываю всю картину разрушения: разбитый черный школьный автобус, нарвавшийся на гранатомет, разбитый желтый автобус, лежащий на боку, все еще горящий, повсюду тела, и каркас нашего хаммера рядом с нами. Это похоже на сцену военного сражения.

Я смотрю на следы другого автобуса, того, в котором сейчас Бри. Он повернул налево к Флэтайрону.

Я выбрала не тот автобус. Это несправедливо. Это просто несправедливо.

Пока я смотрю на эту сцену и перевожу дыхание, я думаю лишь о Бри, об этих следах. Они ведут к ней. Мне нужно пойти по ним.

– Бри на другом автобусе, – говорю я, показывая на следы. – Мне нужно найти ее.

– Как? – спрашивает он. – Пешком?

Я осматриваю наш хаммер и понимаю, что он никуда не годится. Другого выбора нет.

– Видимо, да, – говорю я.

– Сипорт по меньшей мере в пятидесяти кварталах к югу, – говорит Логан. – Очень долгая прогулка – и в опасном месте.

– У тебя есть другие идеи?

Он пожимает плечами.

– Назад пути нет, – говорю я. – По крайней мере, для меня.

Он изучающе смотрит на меня, раздумывая.

– Ты со мной? – спрашиваю я.

Наконец, он кивает.

– Пошли, – говорит он.

* * *

Мы бок о бок идем по снегу по следам автобуса. Каждый шаг отзывается вспышкой ада в моей опухшей лодыжке, которая кажется уже отдельным от моего тела организмом. Я хромаю, изо всех сил стараясь не отставать от Логана. Он придавлен тяжелым пулеметом и сам идет не слишком быстро. Снег все еще стоит стеной, ветер хлещет нас им прямо по лицу. Что-что, а буря все усиливается.

Через каждые несколько шагов перед очередным зданием выскакивают новые фанатики и бегут к нам. Логан стреляет в них, когда они приближаются, мгновенно подкашивая их. Они все падают в снег, окрашивая его красным.

– Логан! – кричу я.

Он поворачивается как раз вовремя, чтобы увидеть небольшую группу фанатиков, атакующих нас сзади, и положить их. Я молюсь, чтобы у него хватило патронов, чтобы мы смогли дойти до туда, до куда нам потребуется. В моем пистолете осталась всего одна пуля, мне надо сохранить ее для безвыходной ситуации. Я чувствую себя беспомощной и жалею, что у меня нет патронов.

Когда мы проходим еще один квартал, несколько фанатиков выскакивают из-за здания и нападают на нас одновременно. Логан стреляет, но не видит другого фанатика, атакующего нас с другой стороны. Он приближается слишком быстро, и Логан не успел бы выстрелить в него.

Я срываю с пояса нож, прицеливаюсь и кидаю его. Он входит в лоб фанатика и тот падает прямо к ногам Логана.

Мы идем дальше по Бродвею, ускорившись и передвигаясь так быстро, как можем. Пока мы идем, толпы фанатиков, кажется, постепенно редеют. Может быть, они видят, сколько вреда мы причиняем и боятся подходить. Или же они просто ждут своего часа. Они вероятно знают, что у нас кончатся патроны и в конце концов нам некуда будет идти.

Мы проходим 19-ю, затем 18-ю, затем 17-ю…и неожиданно небо раскрывается. Юнион-сквер. Площадь, когда-то такая ухоженная, теперь превратилась в огромный заброшенный парк, заполненный деревьями и сорняками высотой по пояс, торчащими повсюду из снега.

Я оглядываю ее и вижу, что Барнс&Нобл, который я раньше так любила, все еще стоит там. Я помню дни, когда брала туда Бри – мы поднимались на эскалаторе и пропадали там часами. Я в ужасе вижу, что от него ничего не осталось. Его старая ржавая вывеска лежит лицом вниз на земле, наполовину покрытая снегом. Через окна видно, что на полках не осталось ни одной книжки. На самом деле просто невозможно представить, каким он был раньше.

Мы торопимся перейти площадь, следуя по следу автобуса и обходя горы булыжника. Становится неестественно тихо. Мне это не нравится.

Мы достигаем южной части площади и я с огорчением вижу, что огромная статуя Джорджа Вашингтона верхом на коне упала и, разбившись, лежит на боку, наполовину засыпанная снегом. Больше здесь действительно ничего не осталось. Все, что только было хорошего в этом городе, было разрушено. Невероятно.

Я останавливаюсь, схватив Логана за плечо, стараясь восстановить дыхание. Моя нога болит очень сильно, мне нужен отдых.

Логан останавливается и хочет что-то сказать, когда мы оба слышим шум и поворачиваемся. Из входа в метро на площадь неожиданно выбегают десятки фанатиков и бегут к нам. Кажется, их там бесконечное количество.

Но хуже всего то, что Логан прицеливается и спускает курок, но на этот раз мы не слышим ничего, кроме пустого ужасающего щелчка. Его глаза широко раскрываются в удивлении и страхе. Теперь нам некуда повернуться, некуда бежать. Огромная толпа фанатиков, которых не меньше сотни, и число это все время увеличивается, приближается к нам. Я смотрю во все стороны, отчаянно выглядывая хоть какой-то способ спастись, какой-либо транспорт или оружие. Какое-нибудь прикрытие. Но ничего нет.

Кажется, удача повернулась к нам спиной.

Двадцать семь

Я лихорадочно оглядываюсь и вижу фасад того, что когда-то было супермаркетом Whole Foods. Он заброшен, как и все остальное, и полностью выпотрошен. Но в отличие от остальных магазинов, его двери кажутся нетронутыми. Интересно, сможем ли мы запереться изнутри?

– Сюда! – кричу я Логану, который стоит, растерявшись.

Мы бежим ко входу в супермаркет, фанатики отстают буквально на 30 метров. Я ожидаю, что они будут кричать, но стоит мертвая тишина. Сыпет снег, они не издают и звука, и это более жутко, чем если бы они орали.

Мы добегаем до дверей и я дергаю за ручку, с облегчением обнаружив, что она открыта. Я вбегаю внутрь, Логан за мной, затем мы поворачиваемся и захлапываем дверь за собой. Логан снимает тяжелый пулемет с плеча и просовывает между дверных ручек, запирая дверь. Он входит туда идеально. Я дергаю за двери, но они даже не шевелятся.

Мы пробегаем глубже в магазин. Здесь холодно и пусто. Нет и следа еды, лишь разорванные и пустые упаковки покрывают весь пол. Ни оружия, ни продовольствия. Ни места, чтобы спрятаться. Ничего. Все, что здесь было, было разграблено давным-давно. Я ищу выходы, но ничего не нахожу.

– Что теперь? – спрашивает Логан.

Внезапно в дверь раздается грохот – десятки фанатов ударяются о нее. Наш замок долго не продержится. Я снова обыскиваю магазин, судорожно пытаясь что-нибудь придумать. И вдруг замечаю что-то в углу: лестница.

– Туда! – кричу я, махнув рукой.

Мы оба бежим через магазин, через дверь и на лестницу. Логан смотрит на меня.

– Вверх или вниз? – спрашивает он.

Это хороший вопрос.

Если мы пойдем вниз, возможно, там будет подвал. Возможно, там будут какие-то продукты и, возможно, мы сможем там забаррикадироваться. Однако, он может быть и смертельной ловушкой. А судя по этому месту, я сомневаюсь в наличии там хоть чего-то полезного. Если же пойдем наверх, возможно, попадем на верхние этажи. Может быть, там будет выход на крышу.

Мой внутренний клаустрофоб берет верх.

– НАВЕРХ! – кричу я, несмотря на боль в ноге.

Мы начинаем подниматься по металлическим ступеням. Логан бежит так быстро, что мне трудно за ним угнаться. Он сбегает обратно, обвивает меня руками и, крепко держа, поднимает наверх быстрее, чем мне бы удалось самой. Каждый шаг оборачивается для меня пыткой, в ногу мне как будто втыкают нож. Я проклинаю тот день, когда родилась та змея.

Мы пробегаем пролет за пролетом. Когда мы пересекаем четвертый пролет, мне приходится остановиться, чтобы перевести дух. Мое дыхание очень хриплое и это меня беспокоит: я дышу как 90-летняя женщина. Мое тело перенесло слишком много за последние 48 часов.

Неожиданно слышится адский грохот. Мы смотрим друг на друга, затем вниз через пролет. В наших глазах читается одна и та же мысль: фанатики прорвались внутрь.

– ДАВАЙ! – орет он.

Он хватает меня и я чувствую, как мне в кровь выплескивается адреналин, когда мы бежим вдвое быстрее вверх по ступеням. Пролетаем шестой пролет, затем седьмой. Я слышу как фанатики заваливаются на лестницу. Они начинают бежать наверх. Они точно знают, где мы.

Впереди у нас остается лишь один пролет. Я заставляю себя взбежать туда из последних сил. Мы уже на лестничной площадке и подбегаем к железной двери, ведущей на крышу. Логан толкает ее плечом, но она не открывается. Она заперта. Очевидно, снаружи. Я не могу в этой поверить.

Толпа фанатиков все приближается, топот на лестнице становится оглушающим. Через мгновения нас разорвут на кусочки.

– ОТОЙДИ! – кричу я Логану, когда у меня появляется идея.

Это отличный повод использовать последний патрон. Я достаю пистолет, прицеливаюсь и стреляю по замку. Я знаю, что стрелять с такого близкого расстояния очень рискованно, но другого способа не вижу.

Пуля рикошетом отскакивает от металла, пролетев в паре сантиметров от нас, и дверь открывается.

Мы пробегаем через дверь и выбегаем на солнечный свет. Я обследую крышу, размышляя, куда мы можем пойти, ища возможные выходы. Но ничего не вижу. Совершенно ничего.

Логан берет меня за руку и бежит в дальний угол. Когда мы подбегаем к краю, я заглядываю за выступ и вижу огромную каменную стену под нами. Она огибает Юниверсити-плэйс, идет по 14-й улице и отгораживает все, что находится к югу от нее.

– Стена на 14-й улице! – кричит Логан. – Она ограждает пустышь от пустыни.

– Путыни? – переспрашиваю я.

– Тут разрывались бомбы. Тут везде радиация – к югу от 14-й улицы. Никто не ходит туда, даже фанатики. Там слишком опасно.

Неожиданно раздается треск металла и дверь на крышу распахивается. Толпа влетает на крышу, мчась прямо на нас.

Далеко внизу я вижу сугроб глубиной почти в три метра. Если мы приземлимся прямо в него, может быть, только лишь может быть, он смягчит наше падение. Но прыгать туда далеко, метров пятнадцать. И тогда мы окажемся по пустынную сторону от стены.

Но какой у нас выбор?

– Сугроб! – показываю я. – Мы можем прыгнуть туда!

Логан смотрит вниз и качает головой, он выглядит испуганным.

Я оборачиваюсь через плечо: фанатики уже в тридцати метрах от нас.

– У нас нет выбора! – кричу я.

– Я боюсь высоты, – наконец признается он, очень побледнев.

Я беру его за руку и встаю на край. Он медлит секунду, в глазах его страх, затем следует за мной.

– Закрой глаза! – кричу я. – Доверься мне!

И когда фанатики уже в паре метров от нас, мы прыгаем.

Двадцать восемь

Падая в воздухе и крича, я надеюсь лишь, что моя цель точна. Земля так быстро летит нам навстречу, что если мы промахнемся, мы – мертвы.

Мгновение спустя мы попадаем в снежное облако, приземлившись ровно в центр двухметрового сугроба, Логан все еще сжимает мою руку. Мы входим в него на огромной скорости и тонем в нем на всю глубину, до тех пор, пока наши ноги не ударяются о бетон. К счастью, снег плотный и значительно смягчает наше приземление. Когда я касаюсь земли, создается ощущение, что я спрыгнула с высоты буквально в пару метров.

Я сижу на дне в полном шоке, сверху меня засыпает снег. Солнечный свет пробивается через толщу в несколько метров снега надо мной. Я сижу, замерев и боясь пошевелиться, чтобы откопаться из сугроба и посмотреть, не сломала ли я что-нибудь. Мне кажется, что я на пляже, закопанная в песок.

Медленно я шевелю кистью, затем все рукой, затем плечом… Я медленно поднимаюсь из груды снега, высвобождаясь из этой горы. Это неудобно, но я взбираюсь по снежной насыпи. Я вытаскиваю голову, как суслик из норки на лужайке. Я поворачиваюсь и вижу, что Логан делает то же самое.

Я вытягиваю шею и смотрю наверх: на самом верху, все еще стоя на крыше, смотрит вниз толпа фанатиков. Они спорят между собой, и кажется, что они совсем не хотят прыгать вслед за нами. Я их не виню: глядя наверх на такую высоту, я поражаюсь, что мне хватило храбрости на такое самой. Я бы, наверное, не сделала этого, если бы остановилась и задумалась.

Я вылезаю из снега, и Логан занимается тем же. Вся моя одежда в снегу и я отряхиваю его. Я делаю несколько шагов, проверяя, сломала ли что-нибудь. Моя лодыжка все еще болит – сильнее, чем раньше – но на первый взгляд я, на удивление, почти не пострадала, отделавшись лишь еще парой ушибов и синяков.

Логан делает пару шагов и я с облегчением вижу, что он тоже ничего не сломал. Я также рада, что мы по эту сторону стены. В пустыне. Это означает медленную смерть, но хотя бы сейчас мы в безопасности.

Я смотрю на необитаемое, заброшенное Юниверсити-плэйс: все магазины сгорели, некоторые из них развалинами лежат на земле. Здесь нет никого и ничего. В той же степени, в какой на пустоши царит хаос и жестокость, в пустыне стоит тишина. Спокойствие. Наконец-то, впервые за долгое время, я расслабляюсь.

Но я знаю, что этого делать не стоит. Если эта часть города действительно радиоактивна, тогда здесь еще более опасно, чем во всех остальных местах вместе взятых. Нам вредна каждая секунда, проведенная здесь. И кто знает, кто – или что – выжило в этом районе. Я бы очень не хотела встретить это.

– Надо двигаться, – говорит Логан, следуя по следам автобуса, которые проходят прямо через арку и следуют вдоль Университета.

Мы идем по ним быстрым шагом, то и дело оглядываясь. Сейчас я более, чем когда-либо, жалею, что у меня нет оружия. Логан привычным жестом хлопает себя по карманам, и я понимаю, что он думает о том же. Наша единственная надежда на то, чтобы быстро пройти по этим следам, найти Бри и выбраться отсюда как можно скорее.

Мы пересекаем 10-ю улицу, затем 9-ю, затем 8-ю и неожиданно справа от нас открывается небо. Я смотрю туда и с удивлением вижу то, что раньше было Вашингтон-сквер-парк. Я помню, как частенько зависала тут с друзьями по вечерам еще до войны, как мы сидели и смотрели на скейтбордеров, выполняющих свои трюки на бетонной площадке. Теперь глядя на нее, я прихожу в ужас: здесь ничего не осталось. Огромная входная арка упала и лежит на земле, разбитая на куски и покрытая снегом. Что еще хуже, на том месте, где был парк, теперь не осталось ничего, кроме огромного кратера, на сотни метров уходящего вглубь земли. Он простирается так далеко, насколько я могу видеть. Как будто огромный самосвал выкопал целый район города.

Логан видит, что я смотрю туда.

– Здесь упала бомба, – объясняет он. – Первая бомба в городе.

Я не могу поверить. Выглядит как Гранд-Каньон. Я вижу последствия взрывной волны, от которой фасады зданий просто расплылись во все стороны. Все, что я когда-то знала, ушло безвозвратно. Теперь здесь больше похоже на Марс.

– Пошли, – нетерпеливо говорит Логан, и я понимаю, что этот вид его тоже тревожит.

Следы автобуса ведут мимо Университета и до самого его конца, а затем поворачивают на Уэст Четвертую улицу. Мы следуем по ним через Гринвич-Виллидж и поворачиваем на Бауэри. Это широкий проспект и также безлюдный. Здесь нет ни души.

Это должно было бы меня успокоить, но я почему-то напротив чувствую себя более напряженной, чем когда-либо. Здесь зловеще, слишком спокойно. Все, что я слышу, это завывание ветра, снегом хлещущего по моему лицу. Я не могу не думать, что в любой момент что-то на меня выпрыгнет.

Но никто не прыгает. Мы просто идем и идем, квартал за кварталом, направляясь еще дальше на юг. Как будто переходим огромную пустыню, конца которой не видно. И в этом и заключается основная опасность этого района. Расстояние. Холод. Следы автобуса, кажется, никогда не закончатся и с каждым шагом моей ноге все хуже и я становлюсь все слабее.

Вечернее небо темнеет, покрывшись грозовыми облаками. Когда мы пересекаем огромную улицу, ранее известную как Хьюстон, я начинаю думать, далеко ли нам еще осталось.

Если Логан прав и они действительно везут Бри к Саус-Стрит-Сипорту, то нам еще очень далеко. У меня уже кружится голова от голода и я ослабла. Мои ноги, кажется, стали в пять раз больше и, по иронии судьбы, ходьба – это худшее испытание, какое только можно было придумать.

Как-то я все еще умудряюсь идти по Бауэри. Мы идем в тишине, едва ли перебрасываясь словом друг с другом. Я хочу сказать ему так много. Я хочу отблагодарить его за то, что он спас мне жизнь – только за сегодня он спас меня уже три раза и я думаю, что это долг, который мне нужно будет вернуть. Хочу поблагодарить за то, что отказался от идеи с лодкой и пошел со мной. Я думаю о том, скольким он пожертвовал ради меня и это чувство меня переполняет. Мне хочется спросить его, зачем он это сделал.

Я впечатлена его боевыми навыками. Логан напоминает мне то, каким был мой папа в драке – по крайней мере, в моем представлении. Я размышляю, откуда Логан родом. Отсюда ли он? Здесь ли его семья? Или его семья где-то в другом месте, живая? Я хочу спросить его, что он чувствует ко мне. Нравлюсь ли я ему? Конечно, я никогда не осмелилась бы его об этом спросить. Но все же мне хочется знать. Есть ли у него ко мне чувства? Почему он не бежал, когда у него была такая возможность? Почему он рискует своей жизнью, идя со мной? Думая об этом, я чувствую свою вину. Я поставила его под угрозу. Он мог бы быть в безопасности сейчас.

Я ничего не могу с собой поделать и очень хочу знать, если ли у него девушка. И была ли когда-либо. Я тут же упрекаю себя, что предаю Бена, с которым, между прочим, только что рассталась. Но эти двое – Логан и Бен – такие разные. Они как будто принадлежат к разным видам. Я думаю о своих чувствах к Бену и понимаю, что они все еще есть и все еще искренни: что-то в нем, в его чувствительности, беззащитности, мне очень нравится. Когда я смотрю в его большие, страдающие глаза, я чувствую нашу близость.

Но когда я смотрю на Логана, он привлекает меня совершенно иначе. Логан большой, сильный, молчаливый. Он благородный, он – человек действия и очень сдержан. Он – загадка для меня и мне хочется узнать о нем больше. И мне это нравится.

Я обнаружила, что мне нравятся в Бене конкретные вещи, и конкретные вещи мне нравятся в Логане. Каким-то образом мои чувства к ним обоим могут сосуществовать одновременно, может быть, потому, что они настолько различаются, что я не чувствую их соперничества.

Я позволяю себе утонуть в этих думах, пока мы идем прямо в пургу. Это отвлекает меня от боли, от голода, от холода.

Улицы снова сужаются, когда мы проходим по Маленькой Италии. Я помню, как приходила сюда с папой, и мы ужинали в одном из этих маленьких итальянских ресторанов, забитых туристами. Теперь ничего не осталось. Все витрины разбиты. Нет ничего, кроме мусора. Пустота.

Мы идем и идем, и идти становится все тяжелее, потому что снег поднимается уже до колен. Я начинаю считать наши шаги, молясь, чтобы мы поскорей пришли. Мы доходим до еще одной широкой улицы и на ржавой вывеске я читаю «Деланси». Я смотрю налево, ожидая увидеть Вильямсбургский мост.

Невероятно, но его нет.

Огромный мост был уничтожен, по-видимому, разрушен в одной из битв, железный въезд на него торчит в небо, как современная скульптура. Весь труд, весь дизайн, все усилия, потраченные на его возведение – все исчезло, и, видимо, за одно мгновение. Зачем? Просто так.

Я отворачиваюсь в отвращении.

Мы продолжаем наш путь по Деланси. Через несколько кварталов мы доходим до Канал-стрит – главной артерии – и я даже боюсь посмотреть на Манхэттенский мост. Я заставляю себя. И тут же об этом жалею. Как и Вильямсбургский, этот мост разрушен, не осталось ничего, кроме осколков металла, изогнутых и рваных, которые уходят в зияющий провал над рекой.

Мы ускоряемся, мои ноги и руки так замерзли, что у меня по-видимому будет обморожение. Мы проходим через бывший Чайна-таун с его высокими зданиями и узенькими улочками, теперь совсем на себя непохожий. Как и все остальные районы, он превратился просто в заброшенную кучку мусора.

Бауэри ответвляется направо, мимо Парк-Роу-Билдинг и я начинаю задыхаться, когда мы проходим еще несколько кварталов и наконец добираемся до гигантской развязки. Я стою и с трепетом смотрю на нее.

Справа от меня стоит здание Сити-холла, точнее, теперь лежит в руинах, простой горкой мусора. Это ужасно. Потрясающее здание, такое величественное, теперь стало просто воспоминанием.

Я боюсь оглянуться и посмотреть на Бруклинский мост, который находится сзади меня – великолепное произведение искусства, по которому я раньше ходила с Бри в теплые летние деньки. Я молюсь, чтобы он все еще был там, чтобы хоть одна красивая вещь уцелела. Я закрываю глаза и медленно поворачиваюсь.

Я в ужасе. Как и два предыдущих моста, он разрушен. Ничего не осталось, даже опор – над рекой пустота. На том месте, где он раньше стоял, остались лишь груды искореженного металла, торчащего из воды.

Еще более пугает то, что в середине реки торчат остатки огромного военного самолета, наполовину погруженного в воду, с выдающимся из нее хвостом. Жутко видеть такой огромный самолет в реке, как будто ребенок кинул свою игрушку в ванну и там и забыл ее.

Темнеет, почти спутились сумерки, и я уже не могу идти дальше. Удивительно, но снег продолжает сыпать, а ветер дуть. Снег мне уже по колено и у меня возникает ощущение, что он меня глотает живьем. Я знаю, что Сипорт уже недалеко, но мне слишком больно сделать шаг.

Я тянусь и опираюсь на плечо Логана. Он смотрит на меня в удивлении.

– Моя нога, – говорю я сквозь стиснутые зубы. – Я не могу идти.

– Положи мне руку на плечо, – говорит он.

Я кладу, а он оборачивает руку вокруг моей спины и крепко хватает меня, поддерживая.

Мы идем вместе и боль уменьшается. Я смущена и мне стыдно: я никогда не хотела зависеть от парня. Ни от кого. Но сейчас мне это действительно необходимо.

Мы поворачиваем налево, проходя под конструкцией, которая раньше вела к мосту, а затем выходим на то, что раньше было Перл-стрит. Невероятно. После всего путешествия мы оказываемся в районе, в котором я росла. Так странно снова быть здесь. В день, когда я ушла, я поклялась, что никогда не вернусь сюда. Никогда. Я была уверена, что Манхэттен будет разрушен и даже представить не могла, что снова окажусь здесь.

Проходить по этому месту, по узким, мощенным булыжником улицам, этому старому историческому району, когда-то бурлящему туристами, месту, которое я знаю вдоль и поперек, больнее всего. Меня захлестывают воспоминания, они стоят вокруг, в каждом углу, в котором мы раньше играли с Бри. Меня заполняют воспоминания о времени, проведенном здесь с мамой и папой. Когда они были счастливы просто быть друг с другом.

Наша квартира была в торговом районе, над одним из магазинов, в старом историческом здании. Я возмущалась, что он все время рос, мне не нравились субботние вечера, когда ночной жизни, казалось, не будет конца и края, когда люди говорили и курили под окном моей спальни до пяти часов утра. Теперь я бы все отдала, чтобы вернуть этот шум, эту активность. Я бы все отдала, чтобы пройти по улице, зайти в какое-нибудь кафе и заказать завтрак. От одной только мысли об этом у меня колет живот от голода.

Как по решению судьбы, мы заворачиваем на Вотер-стрит – квартал, в котором я жила. Сердце затрепетало у меня в груди, когда я поняла, что мы будет проходить прямо мимо моей квартиры. Я не могу отбросить мысль, что папа смотрит на меня из окна. Или мама, если она умерла. Может быть, это она смотрит вниз. Может быть, она, конечно, поддевает меня. Или делает выговор. Все-таки я оставила ее в этом месте несколько лет назад. Она могла пойти с нами. Но она не захотела уезжать. И я знала это. Все же я сделала то, что должна была в тот момент – для себя и, что более важно, для Бри. Что еще я могла сделать? Просто сидеть с ней и дожидаться смерти?

Я невольно вижу в этом иронию, во всех поворотах жизни. Я взяла Бри и бежала в безопасное место, но теперь ее похитили и снова вернули сюда, где все начиналось, и я, вероятно, уже никогда не спасу ее. По тому, как я чувствую себя сейчас, я не проживу больше нескольких часов. Так что к чему хорошему привел наш уход? Если бы я просто осталась здесь, с мамой, мы бы по крайней мере умерли вместе, в мире. Не той долгой, голодной смертью. Может быть, мама все знала с самого начала.

Мы подходим к нашей многоэтажке и я готовлюсь увидеть, как она выглядит теперь. Я знаю, что это смешно, но часть меня все еще ожидает увидеть маму, сидяющую в окне. Ждущую.

Мой бывший дом превратился просто в кучку мусора, покрытую снегом. Между камнями растет высокий сорник и выглядит все так, будто было разрушено уже много лет назад. У меня чувство, что меня ударили под дых. Моего дома больше нет. Мамы действительно нет.

– Что-то не так? – спрашивает Логан.

Я останавливаюсь. Я стою и смотрю. Я опускаю голову, хватаю его плечо и продолжаю путь.

– Ничего, – отвечаю я.

Мы продолжаем идти по торговому району Саус-Стрит-Сипорта. Я помню, как сидела здесь, смотря на сияющий булыжник, на все эти дорогие магазины, ощущая себя в самом лучшем месте в мире. Месте, которое невозможно испортить. Теперь я не вижу ничего, кроме разрухи. Здесь больше ничего не напоминает о былом величии.

Мы поворачиваем налево на Фултон и в отдалении я вижу набережную. Уже наступают сумерки, тяжелые серые облака собираются на горизонте и, когда я вижу воду всего в паре кварталов от нас, я вновь обретаю надежду. Следы автобуса поворачивают на эту дорогу, ведя прямо к пирсу. Нам это удалось.

Мы идем быстрее и у меня в кровь выделяется адреналин, когда я думаю, что Бри может все еще быть здесь, на пирсе. Я непроизвольно провожу рукой по ремню в поисках оружия, прежде чем вспоминаю, что у меня ничего не осталось. Неважно. Если она здесь, я найду способ вернуть ее.

Мы всходим на деревянный причал Сипорта, когда-то переполненный туристами, а теперь абсолютно безлюдный. Высокие парусники прошлого все еще стоят здесь, покачиваясь на волнах – но теперь от них остались лишь гнилые каркасы. В конце пирса я вижу автобус. Я направляюсь к нему с колотящимся от волнения сердцем, надесь, что Бри все еще там.

Но, конечно, автобус был разгружен уже очень давно. Я дохожу до него и заглядываю внутрь – пусто. Я смотрю на снег и вижу следы того, как их выводили из автобуса, вели по сходням к лодке. На воде я вижу большую ржавую лодку примерно в километре от нас, пришвахтованную к Губернаторскому острову. С нее сводят цепочку девочек. Бри тоже среди них, я это чувствую.

Я чувствую решимость. Но и безысходность. Мы упустили лодку. Мы слишком опоздали.

– Утром будет еще одна лодка, – говорит Логан. – На рассвете. Всегда есть, раз в день. Нам лишь нужно дождаться. Найти убежище на ночь.

– Если вы переживете ее, – раздается странный голос сзади нас.

Мы поворачиваемся.

В трех метрах сзади нас стоит группа из дюжины человек, одетых в желтый камуфляж. В центре их человек, похожий на главного. Его лицо перекошено и поплыло, как и лица других. Он выглядит даже хуже биожертвы, если это вообще возможно. Наверное, потому, что живет в радиоактивной зоне.

Каким-то образом им удалось подкрасться к нам. Их гораздо больше, чем нас, у нас совершенно нет оружия, а в их руках я замечаю пистолеты. У нас нет шансов.

– Вы сейчас на нашей территории, – продолжает он. – Почему бы нам не убить вас самим?

– Пожалуйста, – умоляю я, – охотники за головами забрали мою сестру. Мне нужно забрать ее!

– Мы не любим охотников не меньше вашего. Они ездят здесь на своих автобусах, будто это их территория. ЭТО МОЯ ТЕРРИТОРИЯ! – визжит он, его лицо искривилось, а глаза выпучились. – ВЫ СЛЫШИТЕ МЕНЯ? ОНА МОЯ!

Я вздрагиваю, услышав его голос, искаженный от ярости. Я чувствую истощение, боль и едва могу стоять.

Он делает к нам шаг и я готовлюсь отражать атаку. Но прежде, чем я успеваю закончить эту мысль, мой мир начинает кружиться. Он кружится снова и снова и, прежде чем я это осознаю, я начинаю падать.

И затем все погружается во тьму.

Двадцать девять

Я с трудом раскрываю глаза. Я не понимаю, живая я или мертвая, но если живая, то я и не знала, что жизнь может быть такой: каждый мускул в моем теле горит огнем. Меня трясет и мне холоднее, чем когда-либо раньше в жизни, – и в то же время я горю изнутри, по задней стороне моей шеи бежит холодный пот. Мои волосы прилипли к щеке и каждая клетка болит сильнее, чем я смогу описать. Это похоже на худшую лихорадку, когда-либо бывшую у меня, – раз в сто.

Эпицентром боли является лодыжка: она пульсирует и по ощущению размером с футбольный мяч. Боль такая сильная, что я жмурю глаза, сжимаю зубы и молча молюсь, чтобы кто-нибудь просто отрезал ее.

Я оглядываюсь и вижу, что лежу на бетонном полу, на верхнем этаже заброшенного склада. В стене виднеются огромные фабричные окна, большая часть стекол выбита. Залетают прерывистые потоки холодного ветра, вместе со снежными порывами, по комнате кружат хлопья снега. Через окна я вижу ночное небо с низко висящей между облаков полной луной. Это самая красивая луна, какую я когда-либо видела, она заполняет склад рассеянным светом.

Я чувствую нежную ладонь на своем плече.

Я поднимаю подбородок и мне удается повернуться на милиметр. Там, на коленях подле меня, сидит Логан. Он улыбается. Я не могу даже представить, как выгляжу сейчас, и смущаюсь, что он видит меня такой.

– Ты жива, – говорит он, и я слышу облегчение в его голосе.

Я задумалась, стараясь вспомнить, где я. Я помню Сипорт… пирс… я чувствую еще одну волну боли, захлестнувшую мою ногу и часть меня желает, чтобы Логан просто дал мне умереть. Он держит шприц, подготавливая иглу.

– Они дали нам лекарство, – говорит он. – Они хотят, чтобы ты выжила. Они не любят охотников еще почище нашего.

Я стараюсь понять, что он говорит, но мой мозг совсем не работает и меня так сильно трясет, что стучат зубы.

– Это пенициллин. Не знаю, сработает ли он – не знаю даже, настоящий ли он. Но попробовать надо.

Этого он мог бы и не говорить. Я чувствую, как распространяется боль, и знаю, что выбора нет.

Он берет мою руку в свою и я сжимаю ее. Он наклоняется и вставляет иглу прямо в мою лодыжку. Через секунду я чувствую острую иглу, входящую в мою плоть. Я резко вдыхаю и еще сильнее сжимаю его руку.

Когда игла проходит глубже, я чувствую, как в меня входит горячая жидкость. Боль невозможно описать и, не сдержавшись, я слышу свой крик, эхом разлетающийся по складу.

Когда Логан вынимает иглу, я чувствую еще один порыв ветра и снега, охлаждающий пот на моем лбу. Я стараюсь снова дышать. Я хочу взглянуть на него, поблагодарить. Но не могу: мои глаза, сразу потяжелевшие, закрываются сами по себе.

И через мгновенье я снова вырубаюсь.

* * *

Лето. Мне 13 лет, Бри – 6, и мы идем, держась за руки по чудесным улочкам Сипорта. Здесь гудит жизнь, все снуют туда-сюда, и мы с Бри бежим по мостовой, смеясь над забавными людьми.

Бри играет в классики, перепрыгивая трещины на тротуаре, и я стараюсь повторять ее движения. Она громко смеется над этим, а затем и вовсе хохочет во весь рот, когда я играю с ней в догоняшки вокруг статуи.

Позади нас идут, взявшись за руки, мои родители; они улыбаются. Это один из тех моментов, когда я помню их счастливыми вместе. Это один из тех редких моментов, когда папа вообще с нами. Они идут вслед, приглядывая за нами, и я никогда не чувствовала себя в большей безопасности, чем тогда. Мир безупречен. Мы всегда будем такими счастливы.

Бри находит детские качели-весы и в восторге бежит прямо к ним. Она не медлит, зная, что я прыгну с другой стороны и выровняю ее. Конечно же, я так и делаю. Она легче меня и я стараюсь не отталкиваться слишком сильно, чтобы она была в равновесии со мной.

Я моргаю. Прошло сколько-то времени, я даже не знаю сколько. Мы теперь где-то на набережной. Родители ушли и мы одни. Солнце садится.

«Толкни меня посильней, Брук!» – визжит Бри.

Бри сидит на качелях. Я подхожу и толкаю ее. Она оказывается все выще и выше, громко смеясь. Наконец, она спрыгивает. Она подбегает ко мне и обнимает меня, крепко обвивая свои маленькие ручки вокруг моих бедер. Я сажусь на колени и нормально обнимаю ее.

Она отклоняется от меня, улыбаясь.

«Я люблю тебя, Брук,» – говорит она с улыбкой.

«Я тоже тебя люблю,» – отвечаю я.

«Ты всегда будешь моей старшей сестрой?» – спрашивает она.

«Всегда,» – говорю я.

«Ты обещаешь?» – спрашивает она.

«Обещаю,» – отвечаю я ей.

* * *

Я открываю глаза и впервые за долгое время не чувствую боли. Это потрясающе: я снова чувствую себя здоровой. Боль в моей ноге почти исчезла, опухоль уменьшилась до размера мяча для гольфа. Лекарство действительно сработало.

Все боли резко уменьшились и моя лихорадка, похоже, тоже. Я уже совсем не чувствую себя такой замерзшей и не потею так сильно. Мне дали второй шанс.

Все еще темно. Я уже не вижу луну и размышляю, сколько же прошло времени. Логан сидит рядом со сной. Он видит меня и мгновенно реагирует, потянувшись и протерев мой лоб влажной тряпкой. На нем нет куртки; он накинул ее на меня. Я чувствую себя ужасно, должно быть, ему очень холодно.

Я снова ощущаю прилив признательности ему, чувствую себя ближе к нему, чем когда-либо раньше. Я очень хочу сказать ему, как я ценю все это. Но прямо сейчас я все еще едва соображаю и не могу облечь мысли в слова.

Он наклоняется и, положив руку мне на затылок, поднимает его.

– Открой рот, – мягко произносит он.

Он кладет мне на язык три таблетки, затем заливает мне в рот воду. Мое горло так пересохло, что я не могу проглотить ее с первого раза, но в конце концов у меня получается. Я поднимаю голову еще выше и делаю еще один глоток.

– Жар спадает, – говорит он.

– Мне гораздо лучше, – говорю я с новой энергией. Я хватаю его руку и крепко сжимаю ее в благодарности. Он спас мне жизнь. Снова. Я смотрю на него. «Спасибо тебе,» – говорю я с жаром.

Он улыбается, но затем неожиданно отнимает руку. Я не уверена, как это понимать. Может быть, он не заботится обо мне так сильно, как я думаю? Может быть, он делал все это только лишь из чувству долга? Может быть, он заботится о ком-то другом? Может быть, я в каком-то плане перешла границы? Или же он просто смущен? Стесняется?

Интересно, почему меня это так беспокоит? И тут я понимаю: у меня есть к нему чувства.

Он наклоняется и достает что-то из рюкзака.

– Они дали нам это, – говорит он.

Он достает кусочек засушенного фрукта и протягивает его мне. Я в благоговении беру его, уже чувствуя приступ голода.

– А ты? – спрашиваю я.

Он качает головой, уступая его мне. Но я в любом случае не съела бы все целиком. Я рву фрукт напополам и кладу половину ему в руку. Он неохотно берет ее. Затем я пробую свою долю, и это, вероятно, лучшее, что я когда-либо ела. На вкус похоже на вишню.

Он улыбается, кушая свою половину, затем лезет в рюкзак и достает два пистолета. Один он протягивает мне. Я в восторге изучаю его.

– Полностью заряжен, – говорит он.

– Должно быть, они действительно ненавидят охотников, – говорю я.

– Они хотят, чтобы мы спасли твою сестру. И нанесли им ущерб, – говорит он.

Пистолет тяжело лежит в моей руке; так здорово снова обладать оружием. Наконец-то я не чувствую себя незащищенной. У меня есть реальный шанс на то, чтобы заполучить ее в бою.

– Следующая лодка отплывает на рассвете, – говорит он. – Это через несколько часов. Ты готова к этому?

– Я буду на этой лодке, даже если я буду трупом, – сказала я и он разулыбался.

Он обследует свой пистолет и неожиданно мен захлестывает желание узнать о нем больше. Я не хочу выпытывать, но он молчит и так загадочен. А я все больше привязываюсь к нему. Я хочу знать больше.

– Куда ты собирался поехать? – спрашиваю я его. Мой голос охрип, в горле стоит сухость и вопрос получается грубее, чем я рассчитывала.

Он удивленно смотрит на меня.

– Если бы ты бежал в самом начале. Если бы увел лодку.

Он смотрит в сторону и вздыхает. Следует долгое молчание и через какое-то время я уже думаю, что он не собирается мне отвечать.

– Куда угодно, – говорит он наконец. – Подальше отсюда.

Он что-то скрывает, я не понимаю, почему. Мне почему-то кажется, что он человек, который предпочитает более конкретные планы.

– Должно быть какое-то место, – говорю я, – которое ты держишь в голове.

Он отводит взгляд. Затем, после длительного молчания он говорит, скрепя сердце: «Да, есть.»

По его тону понятно, что он не ожидает, что его будут спрашивать об этом сейчас. После долгой паузы я понимаю, что сам он не будет рассказывать. Я не хочу допрашивать, но мне надо знать.

– Где? – спрашиваю я.

Он отводит глаза и я вижу, что по каким-то причинам он не хочет мне говорить. Интересно, он мне не доверяет? Затем он, наконец, произносит.

– Один город должен был остаться. Безопасное место, нетронутое, в котором все идеально. Сколько угодно воды и еды. Люди живут там, будто войны никогда не было. Все здоровы. И он скрыт от всего мира.

Он смотрит на меня:

– Туда я собирался.

На какой-то момент я думаю, что он дурачит меня. Он не может не понимать, что это звучит невероятно, даже по-детски. Я не могу поверить, что кто-то такой взрослый и ответственный как он верит в такое место – или хотя бы хочет туда поехать, не меньше.

– Звучит как сказка, – говорю я, улыбаясь, наполовину ожидая, что он скажет, что просто пошутил.

Но к моему удивлению он со злостью смотрит на меня.

– Я знал, что ничего не нужно говорить, – произнес он с болью.

Я в шоке от его реакции. Он действительно верит в это.

– Прости, – говорю я. – Я думала, ты пошутил.

Он отворачивается в смущении. Мне трудно это понять: я давно перестала верить в существование чего-то хорошего в этом мире. Я не могу поверить, что он до сих пор придерживается таких убеждений. Он.

– Где это? – наконец говорю я. – Где этот город?

Он делает долгую паузу, размышляя, стоит ли говорить мне это.

Наконец, он произносит: «Это в Канаде.»

Я теряю дар речи.

– Я собирался проехать на лодке весь путь выше по Гудзону. Выяснить все самому.

Я качаю головой. «Ну, думаю, что мы все должны во что-то верить,» – говорю я.

И в ту же секунду жалею об этом. Получилось слишком грубо. Это моя вечная проблема – я никогда не говорю правильные вещи. Я слишком сурова, слишком критична – прямо как папа. Когда я нервничаю, или смущаюсь, или боюсь сказать то, что хочу – особенно, когда вокруг парни – иногда все получается не так. Я всего лишь хотела сказать: Я думаю, что это здорово, что ты до сих пор во что-то веришь. Я бы хотела тоже верить во что-нибудь.

Его глаза потемнели, а щеки покраснели от смущения. Я хочу взять слова обратно, но уже слишком поздно. Урон нанесен. Я все испортила.

Я быстро стараюсь придумать что-то, что угодно, на что можно перевести тему. Я плохо веду беседы. И никогда не умела разговаривать. И вообще уже видимо поздно спасать ее.

– Ты потерял кого-нибудь? – спрашиваю я. – На войне?

Я такая тупица. Что за глупый вопрос. Я сделала все еще только хуже.

Он медленно и глубоко вздыхает и я чувствую, что теперь действительно затронула его. Он кусает нижнюю губу, и на какой-то момент мне кажется, что он сдерживает слезы.

После бесконечного молчания он наконец говорит: «Всех.»

Если я проснусь утром и его не будет, я не буду его винить. На самом деле, я даже не удивлюсь, что его не будет рядом. Совершенно очевидно, что мне нужно просто заткнуться и ждать рассвета молча.

Но есть еще кое-что, что я хочу знать, то, что сжигает меня изнутри. Эти слова просто вырываются у меня изо рта против моей воли:

– Почему ты спас меня? – спрашиваю я.

Он смотрит на меня всей глубиной своих покрасневших глаз, затем медленно отводит взор. Он отворачивается и я думаю, что он мне уже не ответит.

Следует продолжительное молчание. Ветер дует через пустые окна, снежинки приземляются на пол. Мои веки тяжелеют и я начинаю засыпать, то и дело выпадая из реальности. Последнее, что я слышу перед тем, как мои глаза закрываются окончательно, это его слова. Они такие слабые и тихие, что я не уверена, действительно ли он их произнес, или мне это приснилось:

– Потому что ты мне кое-кого напоминаешь.

* * *

Я то засыпаю, то просыпаюсь в течение нескольких последующих часов, наполовину видя сны, наполовину – воспоминания. В один из эпизодов я наконец вспоминаю, что произошло в тот день, когда мы покинули город. С тем же упорством, с которым я стараюсь это забыть, оно снова всплывает в моей памяти.

Когда я нашла Бри в переулке, окруженной мальчишками, и кинула коктейль Молотова, последовал небольшой взрыв и затем воздух наполнил визг. Мне удалось попасть в их вожака и этот мальчик загорелся, как огненный шар. Он в неистовстве бегал, в то время как остальные пытались затушить огонь.

Я не мешкала. В этом хаосе я пробежала позади горящего мальчика прямо к Бри. Я схватила ее руку и мы бросились бежать через задворки. Они гнались за нами, но мы знали все эти закоулки лучше, чем кто-либо. Мы срезали через здания, вбегали и выбегали из потайных дверей, перепрыгивали через контейнеры и через заборы. Пробежав несколько кварталов мы совершенно оторвались от них и снова вернулись домой, в безопасность.

Это было последней каплей. Я была полна решимости покинуть город немедленно. Здесь больше не было безопасно – и если мама не хочет этого видеть, что ж, нам придется уйти без нее.

Мы ворвались в нашу квартиру и я вбежала прямо в мамину комнату. Она сидела там в своем любимом кресле, глядя в окно, как она всегда делала, и ждала папиного возвращения.

«Мы уходим, – сказала я решительно. – Здесь стало слишком опасно. Бри сейчас чуть не убили. Посмотри на нее. У нее истерика.»

Мама посмотрела на Бри, затем снова на меня, не произнеся ни слова.

«Он не вернется, – сказала я. – Пора это принять. Он мертв.»

Мама потянулась и дала мне пощечину. Я была потрясена. Я до сих пор помню, как это было больно.

«Никогда так не говори,» – прошипела она.

Я сузила глаза, рассвирепев, что она осмелилась ударить меня. Этого я ей никогда не прощу.

«Отлично, – в ярости ответила я ей. – Ты можешь жить в своих фантазиях сколько угодно. Если ты не хочешь идти, не иди. А мы уходим. Я направляюсь в горы и беру с собой Бри.»

Она саркастически фыркнула в ответ. «Это смешно. Все мосты перекрыты.»

«Я возьму лодку, – я была готова к такому вопросу. – Я знаю одного человека, который сможет нас провезти. У него есть лодка и он увезет нас вверх по Гудзону.»

«И как ты сможешь позволить себе это?» – спросила она ледяным голосом.

Я заколебалась, чувствуя себя виноватой. «Я продала свои золотые часы.»

Она посмотрела на меня, прищурившись. «Ты имеешь в виду папины золотые часы,» – бросила она.

«Он дал их мне, – поправила я ее. – И я уверена, он был бы рад, что я нашла им хорошее применение.»

Она с отвращением отвернулась от меня, снова вернувшись к окну.

«Неужели ты не понимаешь? – продолжила я. – Уже через несколько недель город будет разрушен. Здесь уже не безопасно. Сейчас наш последний шанс выбраться.»

«И что же почувствует твой отец, когда вернется домой, и увидит, что мы все ушли? Когда он обнаружит, что мы бросили его?»

Я смотрела на маму, не веря своим глазам. Она действительно заблудилась в своей фантазии.

«Он бросил нас, – выпалила я. – Он пошел добровольцем на глупую войну. Никто не просил его. Он не вернется. И это именно то, что он хочет, чтобы мы сделали. Он бы хотел, чтобы мы выжили. А не сидели в дурацкой квартире в ожидании смерти.»

Мама медленно повернулась и посмотрела на меня своими холодными как сталь глазами. Она была ужасно упорна, точно так же, как я. Иногда я ненавидела себя за то, что так сильно на нее похожа. Я видела по ее глазам в тот момент, что она никогда, никогда не сдастся. В ее голове прочно засело, что в этой ситуации надо просто преданно ждать. А когда что-то сидело в ее голове, изменить это никак нельзя было.

Но по-моему, ее преданность была неуместна. Она должна была проявлять ее к нам. К своим детям. А не к человеку, который был более предан дракам, нежели своей семье.

«Если ты хочешь бросить отца, давай. Я никуда не еду. Когда твои планы провалятся и тебе не удастся проехать вверх по реке, можешь вернуться назад. Я буду здесь.»

Я не ждала ни секунды больше. Я схватила Бри за руку, повернулась и гордо пошла с нею к двери. Бри заплакала и я знала, что уходить нужно быстро. Я в последний раз остановилась перед дверью.

«Ты совершаешь ошибку,» – выпалила я.

Но она даже не обернулась, чтобы попрощаться. Я знала, что она не сделала бы этого.

Я открыла дверь и захлопнула ее за собой.

Это был последний раз, когда я видела маму.

Тридцать

Я просыпаюсь от слепящего солнечного света. Кажется, мир снова ожил. Солнечные потоки струятся в окно прямо на меня, яркие, как никогда в жизни, они отражаются от всего. Ветер прекратился. Буря закончилась. Снег стаивает с карнизов и звук капающей воды эхом разносится по всей комнате. Раздается треск, и огромная сосулька падает прямо на пол.

Я оглядываюсь вокруг, не понимая, где нахожусь, и осознаю, что все еще лежу на том же месте, что и прошлой ночью, под курткой Логана. Я чувствую себя полностью восстановившейся.

Неожиданно я все вспоминаю и в шоке сажусь. Рассвет. Нам нужно было выдвигаться на рассвете. Вид яркого солнечного света ужасает меня, и я вижу, что Логан лежит рядом со мной с закрытыми глазами. Он глубоко спит. Мое сердце остановилось. Мы проспали.

Я подскакиваю на ноги, впервые чувствуя прилив энергии, и сильно трясу его плечо.

– ЛОГАН! – говорю я торопливо.

Он немедленно открывает глаза и вскакивает на ноги. Он настороженно осматривается по сторонам.

– Уже утро! – кричу я. – Лодка. Мы ее пропустили!

Его глаза открываются от удивления, когда он понимает.

Мы тут же несемся к двери. Моя нога все еще болит, но я с радостью обнаружила, что даже могу бежать. Я сбегаю по металлической лестнице вслед за Логаном, звук шагов эхом отражается от стен. Я хватаюсь за железные перила, осторожно перескакивая через прогнившие ступени.

Мы сбегаем на первый этаж и выскакиваем из здания на слепящий светом снег. Снежное царство. Я утопаю в сугробах выше колен, и это замедляет мой бег, каждый шаг дается с трудом, но я бегу за Логаном, вспахивающим снег, и мне немного легче.

Вода уже впереди и мы всего в нескольких зданиях от нее. К моему великому облегчению, я вижу баржу, пришвартованную на пирсе, и могу разглядеть, как на нее поднимают трап после того, как взошла последняя порция скованных девочек. Лодка собирается отплыть.

Я бегу еще быстрей, продираясь сквозь снег со всех сил. Когда мы добегаем до пристани, и все еще метрах в ста от лодки, трап уже поднят. Я слышу рев мотора, и сзади из баржи вылетают клубы черного дыма. Мое сердце колотится.

Когда мы уже у конца пирса я вдруг вспоминаю про Бена, про наше обещание встретиться на пирсе на рассвете. Я смотрю налево и направо по мере бега, ища его глазами. Но никого нет. Мое сердце обрывается, когда я понимаю, что это может значить только одно: у него не получилось.

Мы приближаемся к барже и находимся едва ли в тридцати метрах от нее, когда она внезапно начинает движение. Сердце бухает у меня в груди. Мы так близко. Не сейчас. Не сейчас!

Мы всего в двадцати метрах, но лодка уже отчаливает от пристани. Она уже на три метра отошла в воду.

Я ускоряюсь и теперь бегу рядом с Логаном, пробираясь сквозь толщу снега. Баржа уже в пяти метрах от берега и постоянно ускоряется. Слишком далеко, не допрыгнуть.

Но я продолжаю бежать прямо к самому краю, и вдруг вижу толстые веревки, свисающие с лодки на пристань, постепенно сползающие с края.

Веревки тянутся за баржей, как длинный хвост.

– ВЕРЕВКИ! – кричу я.

Очевидно, Логану приходит та же мысль. Никто из нас не медлит – вместо этого мы продолжаем мчаться, и, когда я добегаю до края, я без размышлений целюсь на веревку и прыгаю.

Я лечу по воздуху, надеясь, молясь. Если я промахнусь, мне придется долго падать – метров 10 – и приземлюсь я в холодную воду, из которой пути назад не будет. Вода так холодна и течение так сильно, что я, очевидно, умру через пару секунд после падения.

Когда я тянусь за толстым канатом с узлами, я думаю, что, возможно, это мой последний момент на земле.

Тридцать один

Мое сердце подпрыгивает к горлу, когда я хватаюсь за веревку. Я ловлю ее в воздухе, и стискиваю, зная, что от этого зависит моя жизнь. Как маятник я качаюсь на ней и лечу по воздуху на полной скорости прямо в огромный заржавевший корпус баржи. Железо летит на меня и я готовлюсь к удару.

Мне ужасно больно, когда я влетаю в него на полной скорости, ударившись о железо половиной головы, ребрами и плечом. От боли и шока я чуть не выпускаю из рук веревку. Я соскальзываю на пару метров, но как-то умудряюсь удержаться.

Я обвиваю веревку ногами, прежде чем соскользнуть до самой воды, и вцепляюсь, болтаясь на ней, в то время как баржа продолжает двигаться и набирает скорость. Логан также смог схватиться за другой канат и повиснуть на нем. Он болтается неподалеку от меня.

Я смотрю на кипящую в паре метров под собой воду, белую от пены, которая остается от баржи, прорезавшей себе путь по реке. Течение сильное, особенно для реки, способное то поднимать огромную баржу, то опускать на волнах.

Справа от меня возвышается Статуя Свободы. Удивительно, но она цела. Ее вид вдохновляет меня и я чувствую, что тоже все смогу.

К счастью, Губернаторский остров совсем близко, в минутах езды. Я помню, как мы ездили туда с Бри на пароме жаркими летним днями и как удивлены мы были, что это так близко. Теперь я рада этому: будь он чуть подальше, мне бы вряд ли это удалось. Мокрая веревка впивается в мои замерзшие руки и каждая секунда дается мне с боем. Интересно, как я буду отсюда выбираться? На этой стороне лодки нет лестниц и когда мы доберемся до острова, у меня не будет отсюда иного пути, как просто соскользнуть по веревке в воду. Отчего я, конечно, замерзну до смерти.

Я замечаю движение и вижу, что Логан медленно поднимается вверх по канату. Он изобрел гениальный метод поднимать колени, захватывать веревку подошвами ботинок и затем подталкиваться ногами вверх.

Я пробую. Я поднимаю колени и закручиваю ноги вокруг веревки и с радостью замечаю, что ботинки не скользят. Я выпрямляю ноги и поднимаюсь повыше. Это работает. Я делаю это снова и снова, вслед за Логаном, и за минуту, за которую лодка доезжает до берега, я добираюсь до вершины веревки. Логан уже там, ожидая меня с протянутой рукой. Я дотягиваюсь до нее и крепко хватаю. Он быстро и тихо подтягивает меня на край.

Мы оба прячемся за железным контейнером и осторожно обследуем лодку. Прямо перед нами спинами к нам стоит группа охранников, держащих оружие. Они собирают дюжину девочек, направляя их по длинному трапу с лодки. От этого вида все внутри у меня начинает гореть от негодования и мне хочется напасть на них прямо сейчас. Но я заставляю себя подождать и оставаться рациональной. Это принесет мне временное удовлетворение, но тогда я могу забыть о Бри.

Группа начинает двигаться, цепи звенят и девочки сходят на берег. Когда лодка опустевает, мы с Логаном киваем друг другу и медленно выбираемся с баржи, держась края лодки. Мы быстро сбегаем вниз по трапу, намного отстав от всех остальных. К счастью, никто не оглядывается.

В считанные мгновенья мы уже оказываемся на суше. Мы бежим по снегу и прячемся за небольшой конструцией, чтобы в безопасности посмотреть, куда ведут девочек. Охотники за головами направляются к большому круглому зданию, которое похоже на что-то среднее между амфитеатром и тюрьмой. По всему периметру здание огорожено железными решетками.

Мы следуем за процессией, прячась за деревья каждые двадцать метров, осторожно перебегая от дерева к дереву, чтобы остаться незамеченными. Я нащупываю пистолет, на случай, если он мне понадобится. Логан делает то же самое. Они могут заметить нас в любой момент и мы должны быть готовы. Было бы ошибкой стрелять – это привлечет слишком много внимания, слишком рано. Но если понадобится, я это сделаю.

Они проводят девочек через открытые двери здания и исчезают в темноте.

Мы оба начинаем действовать, пробегая вслед за ними.

Через пару секунд мои глаза привыкают к темноте. Справа от себя, за поворотом коридора, я вижу охотников, которые ведут девочек, а справа по коридору идет один охотник за головами. Мы с Логаном обмениваемся взглядами и оба молча решаем идти за одиночным охотником.

Мы тихо бежим по коридору всего в нескольких метрах от него, в ожидании удобного случая. Он доходит до большой железной двери, вынимает связку ключей и начинает открывать ее. Металл лязгнул и звук завибрировал по пустому коридору. Прежде чем я успеваю отреагировать, Логан достает нож, настигает охотника, хватает его за волосы на затылке и проводит лезвием по горлу – все одним движением. Брызжет кровь, а он сваливается бесформенной массой на пол.

Я хватаю ключи, которые все еще в замке и тяну тяжелую железную дверь. Я открываю ее и вбегаю вслед за Логаном внутрь.

Мы оказываемся в тюремном корпусе, длинном, полукруглым, заполненным маленькими камерами. Я бегу по нему, глядя направо и налево, разглядывая запуганные, худющие лица девочек. Они смотрят на меня, безнадежно, отчаянно. Кажется, что они провели здесь вечность.

Мое сердце глухо бьется в груди. Я в отчаянии ищу признаки своей сестры. Я чувствую, что она близко. Когда я пробегаю мимо клеток, девочки просовывают между прутьев руки. Они видимо поняли, что мы не охотники за головами.

– ПОЖАЛУЙСТА! – кричит одна. – ПОМОГИТЕ МНЕ!

– ВЫТАЩИТЕ МЕНЯ ОТСЮДА! – плачет другая.

Вскоре все заполняется криками и мольбами. Это привлекает слишком много внимания и я беспокоюсь. Я хочу помочь каждой из девочек, но никак не могу. Не сейчас. Сначала надо найти Бри.

– БРИ! – кричу я в отчаянии.

Я ускоряю шаг и медленным бегом передвигаюсь от камеры к камере.

– БРИ? ТЫ МЕНЯ СЛЫШИШЬ? ЭТО Я! БРУК! БРИ? ТЫ ЗДЕСЬ?!

Когда я пробегаю мимо одной из клеток, девочка хватает меня за руку и притягивает к клетке.

– Я знаю, где она! – говорит она.

Я останавливаюсь и гляжу на нее. Она выглядит так же безумно, как и остальные.

– Выпустите меня и я расскажу! – говорит она.

Если я освобожу ее, она привлечет к нам ненужное внимание. И все же, она – наш единственный шанс.

Я смотрю на номер ее камеры, затем на ключи в руке и нахожу этот номер. Я открываю ее и девочка выбегает наружу.

– ВЫПУСТИТЕ МЕНЯ ТОЖЕ! – кричит другая девочка.

– И МЕНЯ!

Все девочки начинают кричать.

Я хватаю освобожденную девочку за плечи.

– Где она?! – требую я.

– Она в особняке. Они забрали ее сегодня утром.

– В особняке? – переспрашиваю я.

– Туда они ведут новеньких. Чтобы опробовать.

– Опробовать? – спрашиваю я с ужасом.

– В сексе, – отвечает она. – Ну, в первый раз.

У меня сердце чуть не остановилось от ее слов.

– Где? – требую я. – ГДЕ ЭТО?

– Идите за мной, – говорит она и начинает бежать.

Я собираюсь последовать за ней, но вдруг останавливаюсь.

– Подожди, – говорю я, хватая ее запястье.

Я знаю, что мне не нужно делать этого. Я знаю, что мне нужно бежать отсюда и сосредоточиться на спасении Бри. Я знаю, что сейчас не время и что помощь остальным лишь привлечет ненужное внимание и может испортить мои планы.

Но где-то внутри меня взбунтовалось глубокое негодование. Я просто не могу заставить себя уйти отсюда вот так.

Поэтому вопреки трезвому расчету я останавливаюсь и поворачиваю назад, бегая от клетки до клетки. Подбегая к каждой, я нахожу ключ и открываю ее. Одну за одной я освобождаю всех девочек. Все начинают носиться вокруг в истерике. Шум стоит оглушающий.

Я бегу назад к той, что освободила первой. К счастью, она все еще стоит в коридоре с Логаном.

Она бежит и я следую за ней из коридора в коридор. Через несколько секунд мы выбегаем на яркий солнечный счет.

Я слышу за нами хор из криков девочек, вырвавшихся на свободу. Это продлится недолго: солдаты вот-вот заметят нас. Я бегу быстрее.

Девочка останавливается и показывает на что-то через двор.

– Туда! – говорит она. – Вон то здание. Большой старый дом. На воде. Дом губернатора. Это он! Удачи! – кричит она, разворачивается и бежит в обратном направлении.

Я мчусь к тому зданию, Логан бежит рядом.

Мы пробегаем по большому полю, глубоко утопая в снегу, будучи начеку, на случай если встретим охотников. К счастью, они еще не очухались.

Холодный воздух обжигает мои легкие. Я думаю о Бри, которую потащили куда-то, чтобы заниматься сексом, и что я могу и не успеть вовремя. Я уже так близко. Я не позволю, чтобы ей навредили. Не сейчас. Не после всего этого. Не сейчас, когда я всего в нескольких метрах.

Я ускоряю бег, не останавливаясь, чтобы перевести дыхание. Я добегаю до входной двери и даже не осматриваюсь. Я не останавливаюсь, чтобы все проверить, и сразу бегу на нее и распахиваю пинком.

Она открывается и я продолжаю бежать прямо в дом. Я не знаю, куда идти, но вижу лестницу и мои инстинкты подсказывают бежать наверх. Я бегу прямо к ней, чувствуя рядом Логана.

Когда я добегаю до ее верха, из комнаты выбегает охотник за головами, он без маски. Он смотрит на меня, его глаза широко открыты от шока, он тянется за пистолетом.

Я не медлю, мой уже наготове. Я стреляю ему прямо в голову, он падает, а выстрел оглушает нас в закрытом пространстве.

Я продолжаю бежать по коридору и выбираю комнату наугад. Я распахиваю ее и в ужасе вижу мужчину сверху маленькой девочки, привязанной к постели. Это не Бри, но все равно меня тошнит от этого вида. Человек – охотник за головами без маски – подпрыгивает и смотрит на меня в страхе, потянувшись за пистолетом, Я стреляю ему между глаз. Девочка орет, когда кровь обливает ее с головы до ног. Но по крайней мере, он мертв.

Я бегу по коридору, открывая все комнаты пинком, и в каждой из них мужчины занимаются сексом со скованными девочками. Я продолжаю бежать, лихорадочно ища Бри.

Я добегаю до конца коридора, там последняя дверь. Я пинаю ее, и мы с Логаном вбегаем внутрь. Я застываю.

Там стоит кровать с балдахином. На ней лежит большой, толстый голый мужик и занимается сексом с девочкой, привязанной к постели веревкой. Я вижу, что девочка без сознания и решаю, что ее чем-то накачали. Должно быть, этот мужчина очень важный, поскольку рядом с ним стоит охотник за головами и охраняет его.

Я целюсь в толстяка и, когда он поворачивается, я стреляю ему один раз в живот. Он с хрюканьем падает на землю и я стреляю в него во второй раз – на этот раз в голову.

Но я была опрометчива. Охранник стоит, направив на меня оружие, и краем глаза я вижу, что он собирается стрелять. Глупая ошибка. Мне надо было сначала снять его.

Я слышу выстрел и сжимаюсь.

Но я все еще жива. Охранник мертв. Логан стоит над ним с пистолетом в руке.

На другом конце комнаты сидят две девочки, каждая прикована к своему креслу. Они полностью одеты и трясутся от страха, ясно понимая, что они на очереди, чтобы отправиться на кровать. Мое сердце вздрагивает. Одна из них Бри.

Она сидит там, скованная, испуганная, с широко раскрытыми глазами. Но она в безопасности. Ее не тронули. Я сделала все как раз вовремя. Еще несколько мгновений и, я уверена, она была бы во власти того толстяка.

– Брук! – кричит она в истерике и бросается в слезы.

Я подбегаю к ней, встаю на колени и крепко обнимаю. Она обнимает меня в ответ, насколько может своими скованными руками, и плачет на моем плече.

К нам подходит Логан с ключами, взятыми с пояса мертвого охотника, и открывает наручники на обеих девочках. Бри прыгает мне на руки, обнимая, все ее тело трясется. Она липнет ко мне, будто никогда теперь не отпустит.

Я чувствую как слезы бегут по моим щекам и тоже обнимаю ее. Я не могу поверить: это действительно она.

– Я сказала, что вернусь за тобой, – говорю я.

Я бы хотела держать ее вечно, но я знаю, что времени у нас нет. Вскоре это место будет кишеть охотнкиами.

Я отстраняю ее и беру за руку. «Пошли,» – говорю я, собираясь бежать.

– Подожди, – кричит Бри, останавливаясь.

Я смотрю на нее.

– Нам надо взять с собой Розу! – говорит Бри.

Девочка, сидевшая рядом с Бри, смотрит на нас: она так беззащитна, так безнадежна. Странно, но она очень напоминает Бри – со своими длинными черными волосами и большим карими глазами они могли сойти за сестер.

– Бри, прости, но мы не можем. У нас нет времени и…

– Роза – моя подруга! – кричит Бри. – Мы не можем просто оставить ее. Не можем!

Я смотрю на Розу и мое сердце обливается кровью от ее вида. Я смотрю на Логана, который глядит осуждающе – но с видом, говорящим, что решать мне.

Если мы возьмем с собой Розу, это нас замедлит. И это еще один рот, который надо кормить. Но Бри впервые в жизни так упорна, а стоять здесь до добра не доведет. Не говоря уже о том, что Роза очень милая и сильно напоминает мне Бри, я вижу, как они близки. Так будет правильно.

Вопреки здравому смыслу, я говорю: «Хорошо.»

Я подбегаю к девочке, все еще лежащей без сознания и привязанной к кровати, и ножом отрезаю все четыре веревки. Ее ноги и руки расслабляются и падают на кровать. Она все еще без сознания и я не знаю, больна она, накачана наркотиками или же мертва. Но я не могу заниматься этим сейчас. По крайней мере, она теперь свободна.

Все вчетвером мы выбегаем из комнаты и натыкаемся на двоих охранников, направляющихся к нам и вытаскивающих пистолеты. Я быстро реагирую, стреляя одному из них в голову, в то время как Логан берет на себя второго. Девочки вскрикивают от выстрелов.

Я хватаю Бри за руку, а Логан берет руку Розы и мы бежим вниз по лестнице. Через мгновенье мы уже выбегаем из дома на сияющий снег. По полю к нам бежит охрана и я надеюсь, что сможем найти выход с острова, пока они не сбегутся сюда все.

Тридцать два

Я судорожно оглядываюсь, стараясь придумать выход из ситуации. Я ищу транспорт, но ничего не видно. Затем я оглядываюсь и смотрю на воду, на береговую линию. И тогда я вижу ее: прямо рядом с губернаторским домом, привязанная к отдельному пирсу, стоит маленькая, роскошная моторная лодка. Я уверена, что она предназначалась для тех немногих привилегированных людей, кто использует остров, как площадку для развлечений.

– Туда! – говорю я, показывая рукой.

Логан тоже видит ее и мы несемся к берегу.

Мы подбегаем к красивой сияющей лодке, в которой места на шестерых. Она покачивается на больших волнах и выглядит мощно и роскошно. У меня ощущение, что этой лодкой пользовался тот толстый голый мужик. Тем больше права мы имеем на месть.

Она качается так сильно, что я не хочу рисковать и заставлять Бри и Розу самостоятельно взбираться на нее, так что я заношу туда Бри, а Логан заботится о Розе.

– Режь веревку! – говорит Логан, указывая.

Толстый канат удерживает катер привязанным к деревянному столбу, я подбегаю, достаю нож и обрезаю ее. Я возвращаюсь к лодке, в которой уже стоит Логан, держась за причал и не давая катеру отплыть. Он протягивает руку и помогает мне забраться внутрь. Я оглядываюсь через плечо и вижу дюжину охотнков, догоняющих нас. Они всего в двадцати метрах и стремительно приближаются.

– Я о них позабочусь, – говорит Логан. – Иди за штурвал.

Я подбегаю к водительскому сиденью. К счастью, мне уже приходилось управлять лодками. Логан отталкивается и занимает позицию сзади лодки, встав на колено и стреляя в подбегающих солдат. Им приходится нагибаться, и это замедляет их движение.

Я смотрю вниз и сердце у меня начинает дрожать, когда я вижу, что в замке зажигания нет ключей. Я с дрожащим сердцем проверяю панель, смотрю на передних сиденьях. Что мы будем делать, если их здесь не окажется?

Я оглядываюсь и вижу, что охотники стали еще ближе и едва ли в десяти метрах от нас.

– ПОЕХАЛИ! – орет Логан, перекрикивая шум от выстрелов.

У меня появляется идея и я проверяю бардачок. Я обнаруживаю их там и снова наполняюсь надеждой. Я вставила ключи в зажигание и мотор взревел. Валит черный дым и стрелка на приборной доске взлетает вверх – полный бак.

Я поворачиваю рычаг и меня отбрасывает назад, когда лодка отчаливает. Я слышу звук падающих сзади тел и, обернувшись, вижу, что Бри, Роза и Логан тоже не удержались на ногах от рывка. Я понимаю, что слишком резко подняла рычаг – нам повезло, что никто не выпал за борт.

Нам также повезло в том, что охотники остались на берегу, всего в десяти метрах от нас. Я отчалила как раз вовремя. Они стреляют в нас, но поскольку все рухнули на пол, пули свистят выше наших голов. Одна из них врезается в деревянную панель, и другая разбивает зеркало заднего вида сбоку от меня.

– НЕ ВЫСОВЫВАЙТЕСЬ! – кричит Логан девочкам.

Он встает на одно колено сзади лодки и открывает ответный огонь. В зеркало заднего вида я вижу, как он положил нескольких из них. Пятьдесят метров, сто, двести… Вскоре мы уже отошли на безопасное расстояние, на котором их пули не могут нам навредить. Охотники за головами остались беспомощно стоять на берегу, превратившись просто в точки на горизонте, и смотреть нам вслед.

Я не могу в это поверить. Мы свободны.

* * *

Мы отъезжаем все дальше и дальше от берега, я знала, что должна оставаться в центре потока, далеко от обоих берегов, и направляться вверх по реке, чтобы уехать от города так далеко, как можно. Но что-то внутри меня останавливает. Мысли о Бене нахлынули на меня и я не могу так легко оставить его. Что, если ему все-таки удалось дойти до Сипорта? Что, если он просто опоздал?

Я не могу уехать просто так. Если каким-то чудом он там, я не могу просто бросить его. Мне надо увидеть. Мне надо знать.

Поэтому вместо того, чтобы поехать вверх по реке, я направляюсь к противоположному берегу – к Сипорту. Через несколько мгновений берег Манхэттена несется на нас, становясь все ближе и ближе. Мое сердце колотится от потенциальной опасности, подкарауливающей нас там – любое число вооруженных охотников за головами, ждущих нас на берегу, чтобы открыть огонь.

Логан понимает, что я выбрала неправильный путь, и вдруг оказывается рядом со мной, возмущенный.

– Куда ты едешь?! – кричит он. – Ты возвращаешься в город?

– Мне нужно кое-что увидеть, – говорю я, – прежде чем мы поедем.

– Увидеть что?!

– Бена, – говорю я. – Он может быть там.

Логан хмурится.

– Это безумие! – говорит он. – Ты везешь нас обратно прямо в осиное гнездо. Ты подвергаешь нас опасности! У него был шанс. Он не пришел!

– Мне нужно проверить, – кричу я в ответ. Я настроена решительно и ничто не может меня остановить. Я поняла, что во многом похожа на маму.

Логан отворачивается и дуется, я чувствую его неодобрение. Я не виню его. Но мне нужно это сделать. Я знаю, что если бы Бен был на моем месте, он бы также вернулся проверить меня.

Через несколько мгновений Сипорт уже в поле нашего зрения. Мы подъезжаем все ближе, триста метров… двести… и когда мы уже в ста метрах от пристани, я могу поклясться, что вижу кого-то, одиноко стоящего на воде. Он смотрит на воду и мое сердце подпрыгивает в груди.

Это Бен.

Я едва могу в это поверить. Это действительно он. Он живой. Он стоит там, в снегу выше колен и дрожит. Мое сердце падаю, когда я понимаю, что он один. Это может значить только одно: ему не удалось спасти брата.

Мы приближаемся и уже метрах в 20 от пристани – достаточно близко, чтобы я могла разглядеть печать тоски на его лице. На некотором расстоянии я вижу караван машин охотников за головами, направляющийся по снегу в сторону пирса. Времени у нас немного.

Я замедляю лодку и рывками приближаюсь к берегу, Бен подбегает к краю. Мы качаемся на волнах и я вдруг думаю, как Бен попадет в лодку. До пирса еще добрых три метра. Бен смотрит вниз, его глаза наполняются страхом, он, должно быть, думает о том же, пытаясь решить, как прыгать.

– Не прыгай, – кричит Логан. – Это может повредить лодку!

Бен останавливается и смотрит на него, застыв от страха.

– Вставай на колени и руки, повернись задом и подойди к краю, – командует Логан. – Медленно сползай, хватайся за край причала и повисни на нем на руках. Я тебя поймаю.

Бен сделал, как было сказано, и медленно сполз по краю, пока не остался висеть на руках. Логан, к своей чести, тянется и, схватив его, опускает в лодку. Как раз вовремя: охотники уже едва ли в пятидесяти метрах от нас и быстро приближаются.

– ДВИГАЙ! – орет Логан.

Я дергаю рычаг и мы отчаливаем, взлетая вверх по реке. В это время снова звучат выстрели, царапая нашу лодку и ударяясь о воду, делая маленькие всплески. Логан встает на колено и начинает стрелять им в ответ.

К счастью, мы двигаемся слишком быстро, чтобы они могли попасть в нас: через несколько мгновений мы уже далеко от берега на середине реки, выйдя за пределы досягаемости их пуль.

Теперь наконец ничего не может остановить нас.

Теперь мы свободны.

* * *

Мы мчим вверх по проливу Ист-Ривер и, проезжая там, очень необычно вблизи смотреть на обрушенные мосты. Мы проезжаем мимо останков Бруклинского моста, его заржавевший металл торчит из реки как нечто доисторическое. Он возвышается над нами на несколько ярусов, как небосреб, поставленный на дно реки. Я почувствовала себя совсем маленькой, проплывая мимо них, и невольно задумываюсь о том, можно ли восстановить хоть что-то из этого когда-нибудь.

Самолет-бомбардировщик, торчащий из воды, я объезжаю тоже на безопасном расстоянии. Я не знаю какой металл может торчать из ледяной воды и не хочу проверять.

Вскоре мы проезжаем мимо остатков Манхэттенского моста, затем Вильямсбургского; Я прибавляю скорости, желая проехать мимо этих ужасных видов как можно быстрее.

Вскоре мы проносимся мимо того, что раньше было островом Рузвельта, – теперь эта узкая полоска суши стала пустошью, как и все остальное. Я беру влево, объезжая его, и обнаруживаю, что мост Куинсборо также разрушен, как и трамвайная линия, соединяющая остров с Манхэттеном. Трамвай, ржавый и разбитый, болтается на воде как огромный поплавок. Мне приходится быть осторожной, чтобы объехать его по сузившемуся руслу реки.

Я продолжаю путь вверх по реке, все дальше и дальше, и по обеим берегам вижу лишь разрушение, пока наконец не поворачиваю налево в пролив Гарлем. Здесь еще уже, земля лишь в пятидесяти метрах по обе стороны. Я напрягаюсь, пока мы едем по этому месту. Я смотрю по берегам, ожидая увидеть засаду.

Но ничего нет. Может быть, я уже стала параноиком. Если охотники собираются догонять нас – а я уверена, что собираются – мы, наверное, обогнали их не меньше, чем на час. Особенно учитывая снег. А к тому времени, я надеюсь, что мы уже поднимемся высоко по Гудзону туда, где они не смогут нас догнать.

Гарлем петляет между Манхэттеном и Бронксом и наконец выходит на широкое открытое водное пространство Гудзона. Он, напротив, в ширину как десять футбольных полей и после узкого канала он кажется мне океаном. Наконец, я могу расслабиться. Наконец, мы снова на реке, которая мне хорошо знакома. Она выведет нас к дому.

Я поворачиваю направо и направляюсь на север и мы мчим домой, к горам Катскилл. Еще два часа и мы будем там.

Не то, чтобы я планировала возвращение домой. Нет. Возвращаться домой сейчас было бы глупо: охотники знают, где я живу и, конечно, будут искать там в первую очередь. Я хочу остановиться дома, похоронить Сашу, попрощаться. Но я не останусь. Мы направимся гораздо дальше на север. Так далеко, как получится забраться.

Я думаю о каменном коттедже, который я нашла высоко в горах, и чувствую острую боль сожаления, так сильно я хочу там жить. Я знаю, что однажды он станет для нас отличным домом. Но этот день еще не пришел, Это слишком близко к тому месту, где мы жили, и сейчас там слишком опасно. Может быть, однажды мы сможем вернуться. Кроме того, сейчас нас пятеро. Пять ртов, которые над прокормить. Нам нужно место, которое выдержит нас всех.

Направляясь выше по реке, я наконец начинаю расслабляться, успокаиваться. Я чувствую, как напряжение постепенно уходит из моей шеи, с моих плеч. Я глубоко вздыхаю в первый раз. Я не могу поверить, что нам действительно удалось – это больше, чем я могу переварить сейчас. Я чувствую боль от всех синяков и ссадин на своем теле, но это уже совсем не важно. Я счастлива, что Бри в безопасности. Что мы все вместе.

Я улучаю момент, чтобы оглядеться, оценить положение на борту, посмотреть, что с остальными. Я была так сосредоточена на том, чтобы выехать из города, что даже не останавливалась, чтобы подумать об остальных. Я смотрю на Логана, который сидит довольный в пассажирском кресле рядом со мной. Я поворачиваюсь и вижу остальных, сидящих на сиденьях сзади меня. Все смотрят на воду, каждый в своем направлении, каждый погруженный в свой собственный мир.

Я тянусь и трогаю Логана за плечо. Он поворачивается ко мне.

– Сможешь взять управление? – прошу я.

Он быстро вскакивает с кресла, радуясь, что может оказать мне услугу, и хватает руль, когда мы меняемся местами. Я иду в конец лодки. Мне раздирает желание поговорить с Бри и также сильно я хочу поговорить с Беном, чтобы узнать, что произошло с его братом. Когда я вышла, я увидела, что Бен сидит неподвижно, глядя на реку. Он выглядит постаревшим лет на десять, на его лице застыла скорбь. Я могу только представить, через что он прошел, какую вину он должен сейчас испытывать от того, что не спас брата. Если бы я была на его месте, не знаю, сумела ли бы я с этим справиться. Я восхищалась им хотя бы за то, что он здесь.

Я хочу с ним поговорить, но я хочу сначала увидеть Бри. Я иду к заднему ряду и сажусь рядом с ней, ее глаза загораются, когда она видит меня. Она крепко обнимает меня и мы долго сидим обнявшись. Она крепко сжимает меня, не желая отпускать.

Через несколько секунд я наконец отодвигаю ее. По ее щекам стекают слезы.

– Мне было так страшно, – говорит она.

– Я знаю, милая, – отвечаю я. – Мне так жаль.

– Мы теперь едем домой? – спрашивает она с надеждой в глазах.

Дом. Какое смешное слово. Я больше не знаю, что оно значит. Когда-то я думала, что это Манхэттен; потом домом для меня стали горы. Теперь никакое из этих мест не подходит к такому названию. Домом будет новое место. Какое-то место, которое мы еще не знаем.

– Мы едем искать новый дом, Бри, – говорю я. – Который будет еще лучше.

– Можно Роза с нами поедет? – спрашивает она.

Я смотрю на Розу, которая сидит рядом с ней и с надеждой смотрит на меня. Они уже неразлучны как нитка с иголкой.

– Конечно, – говорю я. – Она теперь член нашей семьи.

Я улыбаюсь Розе и она удивляет меня, наклоняясь и обнимая меня. Она прильнула ко мне, как только что Бри, и я думаю, откуда она, где ее семья, откуда ее похитили. Я понимаю, что она, должно быть, тоже прошла через ад и как хорошо, что мы спасли ее. Я думаю о старой поговорке: когда ты спасаешь человека, ты несешь за него ответственность всю жизнь. Я не могу не чувствовать, что это правда и теперь я несу ответственность и за Розу. В моей голове она и Бри теперь неразрывно связаны.

– Спасибо, – шепчет Роза мне прямо в ухо, склонившись через плечо.

Я целую ее в лоб и она медленно садится обратно. Она так сильно напоминает мне Бри, что это даже пугает.

– А как же Саша? – спрашивает Саша. – Она поедет с нами?

Это вопрос, которого я ждала с ужасом. Я делаю глубокий вдох, стараясь придумать, как лучше всего сказать это. Мне придется сказать ей правду; после всего, через что она прошла, Бри этого заслуживает.

– Мне очень жаль, Бри, – говорю я, смотря вниз. – Саша не спаслась.

К глазам Бри снова подступают слезы и она начинает истерически плакать. Роза наклоняется и обнимает ее.

Через несколько секунд, к моему удивлению, Бри приходит в себя, вытирает слезы и смотрит меня сухими глазами.

– Я знала это, – говорит она. – Мне приснился сон. Она пришла ко мне. Почему-то я знала, что она умерла.

– Это может тебя взбодрить, – неожиданно раздается голос.

Я поворачиваюсь и вижу Бена. К моему удивлению, на лице его улыбка.

Я смотрю вниз и вижу, что он что-то держит. Что-то маленькое, завернутое в одеяло. Он протягивает это Бри.

Неожиданно из одеяла высовывает голову маленькая собачка. Я не могу в это поверить. Это маленький чихуахуа, без одного глаза. Он трясется и дрожит от страха.

– О БОЖЕ! – одновременно вскрикивают Бри и Роза, их глаза широко раскрываются от удивления.

Бри хватает собачонку и крепко держит, убаюкивая, а Роза гладит ее. Они обе склоняются над свертком и собачка вытягивает шею и лижет их в лица. Они обе кричат от удовольствия.

– Я нашел ее на лодке, – говорит Бен. – Я чуть не сел на нее. Наверное, кто-то ее оставил. Или она сама забралась сюда.

Я в шоке. Я не увидела собаку и теперь я понимаю, что совсем не обследовала лодку. Я оборачиваюсь, думая, что еще тут может быть.

Я вижу боковые отсеки и по очереди открываю их все. Я с радостью обнаруживаю внутри всевозможные сюрпризы. Я открываю запечатанный ящик и от восторга у меня перехватывает дыхание: он битком набит шоколадками, конфетами, печеньем, крекерами и прочими деликатесами.

Я наклоняюсь и вытаскиваю огромный мешок, заполненный желе в шоколаде. Я подношу открытый пакет к Бри, Розе, Бену и Логану и каждый из них с широко раскрытыми глазами засовывает руку и вытаскивает по пригорошне конфет. Затем я достаю и себе горсть и набиваю ими рот, жуя одну за другой.

Это полный восторг, это лучшее, что я ела в жизни. Я чувствую, как углеводы заполняют мое тело и мне кажется, что я в раю. Остальные тоже уминают их с закрытыми глазами, медленно прожевывая и наслаждаясь каждым кусочком. Мы просто очарованы.

Я засовываю руку в ящик и извлекаю пакеты с жевательными мишками и тянучками; Я в восхищении. Я даже представить не могла, что когда-нибудь снова увижу их. Они на вес золота и я знаю, что их нужно нормировать.

Но после всего, через что мы прошли, сейчас просто нельзя экономить – и я позволяю своим эмоциям хотя бы раз пересились голос разума. Я раздаю маленькие упаковки каждому на лодке, равномерно распределяя их, и каждый ловит их в воздухе с криками радости и удивления. Когда Логан ловил свою и отвел руки от руля, лодка немного вильнула, но затем снова выровнялась.

Я разрываю свою упаковку с мишками и приканчиваю их всех в один присест, высыпав их прямо в рот. Затем я принимаюсь за тянучки. Я стараюсь не торопиться с ними и заставляю себя медленно прожевывать каждую. Я едва ли что-то ела все эти дни и это шок для моего желудка, который заурчал от боли. Я заставлсю себя притормозить.

Я замечаю маленький холодильник на корме и скорее открываю его. Я не могу поверить в это. Он забит всем, чем угодно, начиная от сока и заканчивая шампанским. Это неравенство приводит меня в бешенство: мы умирали с голода в то время как толстые охотники за головами распивали шампанское. Но хотя бы сейчас мы им отомстим.

Я хватаю бутылку шампанского, раскручиваю проволоку и выдергиваю пробку. Она летит по воздуху и падает за борт, в реку. Каждый поворачивается на звук и видит, как пена вылезает из горлышка и льется прямо мне на голову. Она ледяная, но мне неважно. Я прикладываю бутылку к губам и делаю глоток. Шампанское ударяет мне прямо в голову.

Я знаю, что этого не следует делать, но после всего, что они прошли, я предлагаю ее и Бри с Розой – каждая из них, хихикая, делает по маленькому глоточку. Затем я передаю бутылку Бену и он делает несколько глотков подряд. Он возвращает ее мне, но все еще не смотрит на меня. Его глаза направлены куда-то на воду. Стыдно ли ему смотреть на меня, потому что он не спас брата?

Я изучаю его, когда он смотрит на воду. Его глаза красные и я вижу, что он плакал. Он тянется и трет один из них, смахивая слезу. Я не могу даже представить, что ему пришлось испытать.

– Хочешь об этом поговорить? – говорю я.

Он отрицательно качает головой.

Я понимаю. Если бы я была на его месте, я бы тоже не стала говорить об этом. Ввидно, что он хочет, чтобы его оставили в покое, и я не хочу принуждать его.

Расскажет, когда будет готов, говорю я себе.

Я снова забираюсь на нос лодки и сажусь в пассажирское сиденье, передав бутылку Логану. Он вытаскивает тянучку изо рта, хватает бутылку и делает большой глоток, затем возвращает мне бутылку, не отрывая глаз от воды. Потом он снова засовывает в рот тянучку и медленно ее жует.

Я сижу в шикарном кожаном пассажирском кресле, откинувшись на спинку. Мы едем несколько минут молча, тишину нарушает лишь шум мотора. Наконец, Логан поворачивается ко мне.

– Ну, куда направимся? – спрашивает он.

Я смотрю на воду в раздумьях. Я думаю о том, что сказал Логан раньше, о прекрасном городе где-то в Канаде. И впервые за очень долгое время я чувствую надежду. Я думаю, что может быть он все-таки прав и на земле осталось одно целое место. Я думаю, слишком ли это хорошо, чтобы быть правдой.

Я поворачиваюсь к нему.

– Я думаю про Канаду, – говорю я.

Он смотрит на меня и его глаза широко раскрываются от удивления. Он понимает, что я имею в виду может быть ты прав.

Он медленно начинает улыбаться и я не могу не улыбнуться в ответ.

Он наклоняется и поворачивает рычаг и я чувствую, как лодка ускоряется.

– Значит, Канада, – говорит он.

Я снова откидываюсь на спинку и расслабляюсь. Почему-то я думаю о папе. Я представляю, что он сидит где-то там и смотрит на нас сверху. Если это так, горд ли он? Я чувствую, что да. Я почти что слышу его голос: Брук, теперь ты ответствена за них. Делай все, что нужно, чтобы они были живы. Не расслабляйся, солдат.

Впереди нас ждет долгая дорога. Скоро у нас кончится топливо. Затем еда. Будет становиться темнее и холоднее. Гудзон покроетлся льдом и нам придется искать пристанище на суше. Охотники за головами будут искать нас, и если мы не будем продвигаться вперед, они нас найдут.

Но я буду беспокоиться об этом потом. Сейчас хотя бы раз я могу откинуться и просто насладиться сейчас. Настоящим моментом. Впервые в жизни я понимаю, что лишь это действительно важно. Не то, что будет после. А прямо сейчас.

Я откидываюсь на спинку шикарного кожанного кресла и делаю еще глоток шампанского, оно ударяет мне в голову. Я ничего толком не ела уже несколько дней и я знаю, что пить мне не следует. Но прямо сейчас я на это забиваю. Мы плывем вверх по Гудзону, солнечным, прекрасным утром и впервые за долгое время все в жизни хорошо. Я смотрю по сторонам и с удивлением вижу куст яркий пурпурных цветов, торчащий из снега. Это самые красивые цветы из всех, что я видела в жизни. Они сверкают на солнце и я размышляю, не снится ли мне все это.

Если они смогли выжить, думаю я про себя, то и мы сможем.

Я закрываю глаза и чувствую соленый воздух на своем лице. И впервые за столько, сколько я могу вспомить, я думаю: все хорошо. Все действительно хорошо.


home | my bookshelf | | Первая Арена. Охотники за головами |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 4
Средний рейтинг 3.8 из 5



Оцените эту книгу