Book: Шерлок Холмс в Тибете



Шерлок Холмс в Тибете

Джамьянг Норбу

Шерлок Холмс в Тибете

Купить книгу "Шерлок Холмс в Тибете" Норбу Джамьянг

Jamyang Norbu

The Mandala of Sherlock Holmes


© Jamyang Norbu, 1999

© Фаликман М. В., перевод на русский язык, 2013

© Издание на русском языке, оформление. ЗАО ТИД «Амфора», 2013

* * *

Роман основан на воспоминаниях

Хари Чандры Мукарджи, кавалера ордена Индийской империи, Ч. К. О., Рай Бахадура, члена Академии наук Великобритании (Лондон), члена Британского Королевского Географического общества (Лондон), обладателя медали основателя Общества, члена-корреспондента Императорского археологического общества Санкт-Петербурга, ассоциированного члена Бенгальского Королевского общества исследователей Азии (Калькутта), пожизненного члена Брахмо Сомадж (Калькутта)

Итак, два года я путешествовал по Тибету, посетил из любопытства Лхасу и провел несколько дней у далай-ламы. Вы, вероятно, читали о нашумевших исследованиях норвежца Сигерсона, но, разумеется, вам и в голову не приходило, что то была весточка от вашего друга.

Шерлок Холмс «Пустой дом»

Но разве сама наша жизнь не жалка и никчемна?.. Мы тянемся к чему-то. Мы что-то хватаем. А что остается у нас в руках под конец? Тень. Или того хуже: страдание.

Шерлок Холмс «Москательщик на покое»

Мандала (тиб. «Кьил-кхор») – священный круг, обрамленный лучами света, или место, полностью очищенное от преходящих и двойственных мыслей. Переживается как бесконечно широкая и чистая сфера сознания, где спонтанно являют себя божества… Мандалы следует рассматривать как внутренние картины целостного (неделимого) мира; это творческие первичные символы эволюции и инволюции Вселенной, возникающей и исчезающей по одним и тем же законам. Отсюда недалеко до рассмотрения мандалы как творческого начала в отношении внешнего мира, или макрокосма, вследствие чего она становится центром существования.

Детлеф Инго Лауф «Тибетское священное искусство»

Время от времени Господь создает людей – ты один из них, – которые жаждут бродить с опасностью для жизни и узнавать новости: сегодня – о каких-нибудь отдаленных предметах, завтра – о какой-нибудь неисследованной горе, а послезавтра – о здешних жителях, наделавших глупостей во вред государству. Таких людей очень мало, а из этих немногих не более десяти заслуживают высшей похвалы. К этому десятку я причисляю и бабу.

Редьярд Киплинг «Ким»

Когда все умрут, тогда только кончится Большая Игра. Не раньше. Выслушай меня до конца.

Редьярд Киплинг «Ким»

ПРЕДИСЛОВИЕ

В последние годы на свет появилось так много неопубликованных рукописей доктора Уотсона (обычно их находят в какой-нибудь «потертой жестяной шкатулке» в подвале одного из банков «Кокса и Компании» на Черинг-Кросс), что читатель, несмотря на свойственное ему долготерпение, наверняка отнесется к известию о том, что открыта еще одна рукопись о Шерлоке Холмсе, с подозрением, а то и с явным скептицизмом. Таким образом, я должен просить читателя снизойти и не выносить суждений до тех пор, пока он не прочтет это короткое объяснение, касающееся того, как, прежде всего благодаря не вполне обычным обстоятельствам моего рождения, я стал обладателем этого странного, но правдивого повествования о двух наиважнейших, но до сих пор нигде не освещенных годах жизни Шерлока Холмса.

Я родился в семье преуспевающего купца в городе Лхасе, столице Тибета, в 1944 году – в год Деревянной Обезьяны. Мой отец был проницателен, а поскольку он много путешествовал по делам и бывал в Монголии, Туркестане, Непале и Китае, ему лучше прочих тибетцев было известно о том, насколько хрупко положение нашей счастливой, хотя и отсталой страны. Сполна отдавая себе отчет в преимуществах современного образования, он отправил меня в иезуитскую школу в городе – климатической станции Дарджилинг в Британской Индии.

Сперва жизнь моя в колледже Святого Иосифа была одинока, однако по мере освоения английского языка у меня появилось много друзей. Но главным моим открытием стали книги. Подобно предыдущим поколениям школьников, я зачитывал до дыр творения Дж. А. Генти, Джона Бухана, Райдер-Хаггарда и У. Э. Джонса. Но ничто не могло сравниться с волнующими душу повествованиями Киплинга и Конан Дойла, и особенно с рассказами о приключениях Шерлока Холмса. Конечно, отдельные подробности в этих рассказах не могли не вызвать у тибетского мальчика некоторого недоумения. Например, одно время я пребывал в заблуждении, что «котелок» – это походный сосуд для приготовления обеда, а в Скотленд-Ярде обитают сплошь шотландцы. Однако подобные мелочи ничуть не мешали мне в полной мере восхищаться этими чудесными историями.

Среди историй о Шерлоке Холмсе больше прочих завораживал меня рассказ «Пустой дом». В этом примечательном рассказе Холмс открывает доктору Уотсону, что, пока мир в течение двух лет пребывал в убеждении, будто бы великий детектив погиб на Рейхенбахском водопаде, он на самом деле путешествовал по моей стране, Тибету! Холмс до обидного немногословен, и все, что было известно об этом историческом путешествии по сей день, умещается в два предложения:

Поэтому два года я пропутешествовал по Тибету, посетил из любопытства Лхасу и провел несколько дней у далай-ламы. Вы, вероятно, читали о нашумевших исследованиях норвежца Сигерсона, но, разумеется, вам и в голову не приходило, что то была весточка от вашего друга[1].

Вернувшись в Лхасу на зимние каникулы, длившиеся целых три месяца, я сделал все возможное, чтобы разузнать о норвежском путешественнике, побывавшем в нашей стране полсотни лет назад. Дядя моей матери как будто припомнил, что видел какого-то европейца в Шигаце, но, как оказалось, перепутал его со Свеном Хедином – знаменитым шведским географом и естествоиспытателем. Так или иначе, у взрослых были куда более важные дела, чем отвечать на вопросы школьника о европейском путешественнике из прошлого.

Окончив колледж, я решил, что стану служить моим несчастным соотечественникам. Я отправился в небольшой курортный городок Дхарамсала, где далай-лама основал свое правительство в изгнании, и вскоре занялся обучением детей беженцев. Нашей работой руководил старый ученый, некогда известный историк, возглавлявший Тибетские правительственные архивы в Лхасе. Казалось, он знает о Тибете все, и не было для него большего удовольствия, чем делиться своими знаниями. До глубокой ночи он разглагольствовал в полуразвалившейся чайной лавке перед восхищенной аудиторией, состоявшей из юных тибетцев вроде меня, и вкладывал в наши сердца знания о нашей чудесной стране и восторг перед ней.

Однажды я спросил его, не слышал ли он о том, чтобы в Лхасу въезжал норвежский путешественник по фамилии Сигерсон. Сперва он тоже подумал, что я спрашиваю о Свене Хедине, чего можно было ожидать: в тибетских географических учетных записях, весьма неточных и не вполне правдоподобных, особенно когда речь заходила об отдаленных краях, скандинавы и балтийцы представали как совершенно неделимые народы, подвластные русскому царю. Но когда я объяснил, что норвежец путешествовал по Тибету в 1892 году, а вовсе не в 1903-м, как швед, мне наконец удалось навести старика на нужную мысль.

Он вспомнил, что действительно натыкался на упоминание о путешественнике-европейце в правительственных учетных записях за 1892 год – год Водяного Дракона. Он припомнил даже, что заметил эту запись, когда сверял государственные документы в центральных архивах Лхасы, готовя официальную биографию Тринадцатого далай-ламы. Он обратил тогда внимание на краткую заметку относительно выдачи дорожных паспортов двум иностранцам. У него не вызывало сомнений то, что один из этих иностранцев был европейцем, хотя имени этого путешественника он не помнил. Второй из упомянутых иностранцев был индийцем. Это он помнил очень хорошо, поскольку впоследствии на индийца пало подозрение в том, что он был британским шпионом. Звали его Хари Чандра.

Это откровение меня потрясло, поскольку я и раньше слышал, а точнее сказать, читал о Хари Чандре Мукарджи (таково было его полное имя) в романе Редьярда Киплинга «Ким». За пределами Индии лишь несколько человек знали о том, что у киплинговского вымышленного бенгальского шпиона – толстого, говорливого и угодливого, но неизменно находчивого Хари-бабу – был прототип, великий бенгальский ученый, в биографии которого и в самом деле присутствовал факт шпионажа на Британию, однако сейчас его помнят в большей степени благодаря его вкладу в тибетологию. Он прожил б́ольшую часть жизни в Дарджилинге. Будучи кавалером ордена Индийской империи[2] и членом Академии наук Великобритании и пользуясь уважением у ведущих британских научных светил того времени, Хари считался своего рода достопримечательностью этого небольшого высокогорного городка. Он умер в 1928 году в собственном доме, на вилле «Лхаса».

Когда я в очередной раз поехал в Дарджилинг навестить свою семью, я предпринял пешую прогулку по Хилл-Карт-роуд до виллы «Лхаса». Виллу занимал бывший чайный плантатор Сиддартх Мукарджи (Сид, как он просил себя называть), правнук знаменитого ученого-шпиона. Он внимательно выслушал длинную и весьма запутанную историю, которую мне пришлось ему поведать. О поездке в Тибет Хари Чандра Мукарджи написал книгу «Путешествие в Лхасу через Западный Тибет», однако там ни слова не говорится о том, что его сопровождал хоть какой-нибудь европеец. Не исключено, что это было сделано по просьбе Шерлока Холмса, который в то время стремился скрыть от мира свое пребывание в живых. Я надеялся, что, получив доступ к запискам, письмам, дневникам и прочим частным бумагам Хари, смогу отыскать хоть какое-нибудь упоминание о Шерлоке Холмсе или хотя бы о норвежском естествоиспытателе[3]. Сид был потрясен мыслью о том, что его прадед мог быть знаком с величайшим сыщиком мира, и изо всех сил стремился помочь мне в моих поисках. Большинство бумаг Хари хранились после его смерти в больших жестяных ящиках на чердаке виллы «Лхаса». Просмотр этих покрытых плесенью старых бумаг отнял у меня почти неделю, но поиски мои не увенчались ничем, если не считать сильного насморка. Ни единого упоминания о ком-то, кто мог иметь хотя бы отдаленное отношение к Шерлоку Холмсу! Сид был очень добр ко мне и пытался ободрить, пообещав выйти на связь, если ему удастся найти хоть что-нибудь имеющее отношение к моим изысканиям.

Шли годы. Работа занимала все мое время и силы, и я почти забыл о своих прерванных поисках, как вдруг пять месяцев тому назад пришла телеграмма из Дарджилинга. Она была короткой, но торжествующей:


Эврика. Сид.


Я сунул зубную щетку в сумку.

Сид слегка поседел, да и вилла «Лхаса» несколько обветшала. Я заметил, что задняя стена бунгало частично обвалилась. Сид был чрезвычайно возбужден. Он торопливо усадил меня, налил большой стакан виски и дождался, пока я допью.

Неделю назад в Дарджилинге случилось довольно сильное землетрясение, ведь с геологической точки зрения Гималаи – молодые, все еще растущие горы. Само по себе землетрясение было недостаточно серьезным, чтобы нанести сколь-нибудь значимый ущерб, но сезон дождей, необычно затянувшийся в этом году, размягчил склоны гор, и стоящие на них дома оказались под угрозой. Не сказать, чтобы вилла «Лхаса» серьезно пострадала – обрушилась только часть задней стены. Осматривая рухнувшую стену, Сид заметил ржавую жестяную шкатулку для секретных документов, выглядывавшую из разлома в стене. Высвободив ее из-под обломков, он нашел там плоский пакет, тщательно обернутый в вощеную бумагу и аккуратно перевязанный толстой бечевкой. Вскрыв пакет, Сид обнаружил рукопись на две сотни с лишком страниц, написанную рукой его прадеда, о чем безошибочно свидетельствовал витиеватый бегущий почерк. С необычайным волнением Сид приступил к чтению рукописи и читал, не отрываясь, до рассвета, когда рукопись окончилась. Да, это была она. Хари в самом деле встречался с Шерлоком Холмсом. Он в самом деле путешествовал с Холмсом по Тибету, попадая порой в удивительнейшие и опаснейшие переделки.

Итак, бабу не смог устоять перед соблазном поведать о своих впечатлениях на бумаге, однако принял известные меры предосторожности, замуровав эти воспоминания в стену собственного дома, не иначе как надеясь на то, что в далеком будущем, когда «Большая Игра» будет окончена, они увидят свет и люди с восхищением и изумлением будут читать о его приключениях в компании величайшего сыщика мира.

Сид вынул рукопись из комода и вложил ее в мои дрожащие руки.


Зная, что я имею кое-какое отношение к писательскому цеху, Сид настоял, чтобы я взял на себя редактирование и публикацию рукописи. Однако, помимо отдельных примечаний разъяснительного толка, мне не пришлось делать почти ничего. Бабу и сам оказался искушенным мастером пера, обладавшим своим собственным мощным и незаурядным стилем, которому редакторская правка не пошла бы впрок.

Доходы от книги мы с Сидом разделим пополам, хотя оба признали, что саму рукопись и копию приложенного к ней тибетского дорожного паспорта в силу их исторической значимости следует передать какому-нибудь учебному заведению, где у ученых и прочих желающих будет к ней свободный доступ.

Даже если Тибет сокрушит китайская тирания, правду о нем не удастся придать забвению, и даже столь малый фрагмент истории, как этот, может внести свой вклад в разоблачение хотя бы нескольких лживых теорий тиранов.

Джамьянг Норбу, коттедж «Наланда», Дхарамсала. Октябрь 1988 года


ВСТУПЛЕНИЕ

«Большая Игра»… Боже правый! Разве можно придумать более неудачное и более отвратительное выражение для обозначения насущнейшей дипломатической деятельности Этнографического ведомства – важного, хотя и малоизвестного ведомства в составе правительства Индии, где я, в меру своих скромных способностей, имел честь служить последние тридцать пять лет. Это обозначение исторг из себя некий мистер Редьярд Киплинг, прежде писавший для аллахабадского «Пионера». С достойной сожаления непочтительностью, свойственной многим журналистам, он умудрился единственным росчерком пера опустить важнейшую деятельность нашего ведомства до уровня тех крикетных матчей, о которых столь красноречиво пишет в своих стихах сэр Генри Ньюболт.

Я не обладаю достаточными сведениями о том, как это случилось, но, к большому сожалению, в руки мистера Киплинга попали факты по делу о «Родословной белого жеребца», которые он хладнокровно опубликовал в воскресном выпуске «Пионера» от 15 июня 1891 года под заголовком «Большая Игра»: ответ Льва на козни Медведя». По сути, это дело затрагивало пятерых владетельных князей-союзников (не имевших никакого права вступать между собой в союз) у северо-западной границы Индии, которые проводили честные, но секретные переговоры с бельгийской фирмой, производившей оружие, банкиром-индусом в Пешаваре, важным полунезависимым мусульманским правителем и – что было особенно дерзостно – с некоей северной державой, интересы которой никоим образом не совпадали с интересами империи.

Ведомство никак не ожидало такого поворота дел, и меня направили на север, где я больше года приглядывал за проделками наших пятерых раджа-сахибов. Я не вижу никакой необходимости подробно разъяснять свой modus operandi[4]. Достаточно сказать, что, установив дружеские отношения с секретарем, которому вечно недоплачивали, и переведя ему немалую сумму в рупиях, я сумел добиться выдачи важнейшей мурсалы, или «Королевских писем», – переписки государственного уровня, в результате чего выпустил, так сказать, всех котов из мешков. Я направил разоблачительные документы через Е-23, С-25 и, наконец, К-21 главе нашего ведомства полковнику Крейтону.

Действия правительства отличались неожиданным проворством и быстротой. На север была направлена тщательно вооруженная армия из восьми тысяч человек, которая обрушилась на пятерых владетельных князей, прежде чем они успели приготовиться к защите. Однако война не началась. Войска были отозваны, поскольку правительство не сомневалось, что владетельные князья усмирены, а кормить людей на горных перевалах по нынешним временам недешево. Однако решение оказалось не из лучших. По правде сказать, сам тот факт, что пятеро князей, вероломных, как вскормленные скорпионами кобры, были оставлены в живых, представляется мне предосудительной небрежностью нашего правительства. Впрочем, официально я не имею права критиковать действия вышестоящего руководства, так что все это я излагаю как частное лицо, просто чтобы пролить свет на политическую ситуацию.

Когда вышел номер «Пионера» с несдержанной, мягко говоря, статьей мистера Киплинга, в нашем ведомстве поднялась невероятная шумиха. Полковник-сахиб понял, что идея для побасенок мистера Киплинга пришла изнутри, так сказать, ab intra[5], и был вне себя от ярости от столь низкого поступка, да еще и с оттенком государственной измены. Полковник, обычно сухой и сдержанный, носился по коридорам бунгало в Амбале, где располагалось ведомство, охваченный «праведным гневом Ювенала». Все без исключения, кто имел хоть какое-то касательство к делу, побывали по очереди на допросе в его кабинете, и даже мне пришлось провести весьма неуютный час под сверлящим взглядом полковника. Конечно же, мне удалось оправдаться, хотя, если уж входить во все подробности, с меня, признаться, сошло семь потов, прежде чем допрос был закончен и мне позволили покинуть комнату sine die[6].

Проведенное следствие привело начальство к выводу, что масштабы разрушения не столь велики, как оно поначалу опасалось. Были спешно уволены два бабу из архивов, а один молодой английский капитан с литературными притязаниями (он, в частности, публиковал в «Пионере» свои стихи) был переведен в транспортный отдел армии в Меваре, где ему до конца своей карьеры предстояло ухаживать за верблюдами и волами. Что до мистера Киплинга, то ему сообщили через посредство главного редактора «Пионера», что его поведение в этой ситуации оценивается как не вполне джентльменское, однако правительство не будет принимать никаких мер, если только мистер Киплинг откажется от журналистской карьеры в Индии и вернется к себе домой и Англию. Так он и поступил.

К нашему облегчению, с нас, рядовых работников, обвинение было снято, хотя С-25 чувствовал, что полковник ставит его честь под сомнение. Впрочем, чувствительность патханов в вопросах чести ничуть не уступает их разборчивости в отношении лошадей.

А потом в темном овраге за позолоченными куполами дворца Чаттар Мунзиль в Лакнау нашли стройное смуглое тело Е-23. Безвременная кончина бедняги стала следствием дюжины ножевых ранений, не говоря уже об иных страшных увечьях.

Я считаю себя в достаточной степени спенсерианцем[7], чтобы спокойно встречать лицом к лицу столь незначительные вещи, как смерть, поскольку все они, видите ли, предопределены. Тем не менее пятеро владетельных князей, затаившихся по ту сторону перевала, и примкнувший к ним набоб некоего южного магометанского княжества, не подчиняющегося законам королевы (все они были как-то уж чересчур склонны к компромиссам в упомянутом выше деле о «родословной белого жеребца»), смертью обычно не ограничивались. Подлому акту убийства, как правило, предшествовали варварские пытки, о которых страшно даже помыслить.

Побуждаемый подобными тревожными мыслями, я спешно подал полковнику прошение предоставить оплачиваемый бессрочный отпуск всем тем из нас, кто пал жертвой болтливости мистера Киплинга, чтобы мы могли побыть полностью инкогнито до тех пор, пока шум не уляжется. Полковник принял мое предложение, за исключением одного пункта, где он решил сэкономить, и внес соответствующую поправку. В соответствии с ней К-21 был направлен вместе со своим ламой на временный покой в монастырь на границе с Тибетом, а С-25 отправился в Пешавар под защиту своей кровной родни. Я же со срезанным вполовину жалованьем весьма поспешно покинул свое излюбленное место в горах и отбыл в большой портовый город Бомбей, чтобы затеряться там среди великого множества гуджаратцев, сикхов, бенгальцев, выходцев из Гоа и Махараштры, англичан, китайцев, евреев, персов, армян, арабов и представителей множества других народностей, составлявших пестрое население «Врат Индии».

Однако, несмотря ни на что, я должен быть признателен мистеру Киплингу за то, что именно мое тайное изгнание в Бомбей привело к судьбоносной встрече с неким английским джентльменом, в обществе которого я пережил величайшее в своей жизни приключение, приведшее (благодаря последующей публикации избранных этнографических заметок о нашем путешествии) к исполнению моей давней мечты – стать членом Британского Королевского общества.

Однако куда больше, чем эту великую честь, я ценю истинную дружбу и приязнь, которой удостоил меня этот джентльмен – человек, которого я всегда буду считать самым лучшим и самым мудрым из всех известных мне людей[8].

ИНДИЯ


1. Таинственный норвежец

Когда сезон дождей заканчивается, небо над Аравийским морем проясняется, а его чистый голубой цвет становится сродни цвету персидской лазури. Воздух, промытый недавними дождями, столь свеж и прозрачен, что, когда стоишь на вершине Малабарского холма в Бомбее, кажется, что вдали различима береговая линия Аравийского полуострова и даже слегка чувствуется «сабейский фимиам, от северо-востока ветерком привеянный, с пахучих берегов Аравии Счастливой»[9].

Конечно же, с моей стороны это не более чем романтические фантазии. Все эти красоты слишком далеки, чтобы я мог их увидеть или почувствовать, однако со своего наблюдательного пункта мне все же удалось заметить то, за чем я сюда пришел.

Среди рассеянных по воде каботажных суденышек с изящными парусами, наполненными ветром, рассекал голубую водную гладь «С. С. Кохинор», лайнер Полуостровного и Восточного пароходства. Из двух его черных труб тянулись клочковатые ленты дыма. Корабль опаздывал, он должен был прибыть еще утром. Не вполне исправный бинокль, купленный на базаре Бхинди, все-таки позволил мне разглядеть на левом борту интересующее меня название. Я поспешил к дороге, где меня ожидала тикка-гхари. Взгромоздившись на сиденье, я приказал кучеру трогать.

– Чало!

– Куда, бабу?

– В порт. Джалди!

Он стегнул своего тощего пони гибкой бамбуковой плетью, и экипаж покатил по Ридж-роуд. Я сунул в рот кусочек бетеля и принялся задумчиво жевать его, вновь обдумывая план действий.

С тех пор как я прибыл в Бомбей, прошло четыре месяца. Я мирно проводил время за этнографическими заметками о культе местной богини Мумбы, в честь которой был назван город[10]. Однако полковник, судя по всему, почувствовал, что если моя жизнь и была под угрозой, то сейчас угроза отступила (а я в достаточной степени отдохнул и развлекся за счет ведомства, пусть и за половину жалованья), поскольку как раз неделю назад местный почтальон, костлявый старый тамил из Тутикорина, доставил в мое временное жилище за мечетью Закарии тар (так здешние жители называют телеграмму).

Послание, адресованное «Хакиму Мохендро Лалл Датту» (это одно из имен, которыми я обычно пользуюсь), состояло из характерных невинных иносказаний, которыми ведомство обязано пользоваться для того, чтобы обеспечить безопасность нашей переписки, ее sub rosa[11]. Суть послания была и том, что в Бомбей на судне «С. С. Кохинор» направлялся норвежский путешественник по фамилии Сигерсон, возможно агент недружественной северной державы, и что мне следует снискать его расположение, например в качестве проводника, и выяснить, что привело его в Индию.

Готовясь к выполнению этого задания, я нанялся в качестве сверхштатного сотрудника в экспедиторское агентство, которое держал некий парс, мой давний знакомый.

– Хаи, рукхо! – прикрикнул возница на свою лошадку, остановив тикка-гхари перед воротами пристани Бэллард. Я сошел и, вопреки мошенническим требованиям этого Автомедона[12], который хотел получить с меня два анна, заплатил столько, сколько полагалось, – один анна, после чего поспешил к пристани. Порт был заполнен купеческими судами и британскими военными кораблями, но я увидел, как несколько дымящих буксирных суденышек медленно подтягивают к берегу «Кохинор».

В темной и пыльной конторе начальника порта было пусто, если не считать клерка-гуджаратца, который удобно устроился за своим столом и проводил время в блаженном безделье, ковыряя в потемневших от пана зубах. Я дал ему рупию, и этот щедрый бакшиш обеспечил мне возможность взглянуть на список пассажиров «Кохинора». Норвежец путешествовал первым классом в каюте номер тридцать три.

Когда я вышел из конторы, корабль уже начали ставить на стоянку. Береговые матросы и чернорабочие метались по широкой серой полосе пирса и натягивали огромные толстые канаты. Белый лайнер возвышался над всем и вся, словно колоссальный айсберг. Когда были наведены сходни, я под видом экспедитора поднялся на борт и, проталкиваясь через толпу портовых чиновников, чернорабочих, матросов-индийцев и прочей шушеры, направился по переполненным людьми коридорам, столовым, комнате для игры в карты, бильярдной и, наконец, по парадному бальному залу на левую верхнюю палубу, в каюту номер тридцать три.

Норвежец стоял перед дверью каюты и, облокотившись о поручень и задумчиво покуривая трубку, созерцал людской водоворот внизу на пристани. Внешность его могла поразить воображение самого поверхностного наблюдателя. Ростом он был больше шести футов, но при этом необычайно худощав. Когда я окликнул его, он выпрямился и, как мне показалось, стал еще выше.

– Вы мистер Сигерсон, сэр?

– Чем могу быть полезен?

Он повернулся ко мне. Тонкий орлиный нос придавал его лицу выражение живой энергии и решимости, а чуть выступающий вперед подбородок говорил о целеустремленности. Я понял, что с ним лучше не шутить, и приготовился вести себя смиренно и угодливо.

– Я, Сатьянараян Сатаи, учился в Аллахабадском университете, – приветствовал его я с низким официальным поклоном. – Мне выпала огромная честь и почетное право от имени судового агентства господина Аллибхоя Валиджи и сыновей приветствовать вашу честь на берегах Индийской империи и сделать ваше пребывание в великой метрополии – городе Бомбее – настолько приятным и удобным, насколько это возможно. (Для бабу выгодно попытаться понять и воплотить представления сахиба о полуобразованном местном жителе.)

– Благодарю вас. – Он обернулся и поднял на меня свои удивительные, как будто пронизывающие насквозь глаза. – Я вижу, вы были в Афганистане.

Конечно же, это было полной неожиданностью, но, надеюсь, мне удалось справиться с испытанным потрясением достаточно быстро и дать достоверный, а возможно, даже убедительный ответ:

– Что… нет-нет, сахиб. Я скромный индус из Удха, а сейчас занимаю доходную и денежную должность сверхштатного агента, pro tem[13], в уважаемой экспедиторской фирме. Афганистан? Ха-ха! Сахиб, к чему мне эта земля, где царит ужасный холод, где нет ни жизненно необходимых удобств, ни благ цивилизации, а все без исключения местные жители – дикари и убийцы, мусульмане низшего сорта, не повинующиеся спасительной силе и величию британских законов? К чему мне Афганистан?

– И правда, к чему? – ответил он с тихим смешком, который прозвучал довольно-таки зловеще. – Однако, возвращаясь к нашему вопросу, я вынужден вас огорчить. Я вполне способен обойтись без ваших услуг, в полезности и необходимости которых нисколько не сомневаюсь. Багажа у меня немного, и я справлюсь сам. Благодарю вас.

Перед дверью его каюты стояли кожаный саквояж и весьма потертый узкий овальный футляр. Больше всего он походил на чехол для скрипки, вроде того, в каком Да Сильва, юный музыкант из Гоа, живший рядом со мной, носил свой инструмент, когда его приглашали по вечерам в Дом правительства играть во время обедов.

Все это было само по себе подозрительно. Ни один уважающий себя сахиб, намереваясь путешествовать по Индии, не привозил с собой меньше трех кофров, не говоря уже о всякой всячине наподобие шляпных коробок, ружей в футлярах, постельных принадлежностей и шкатулок для правительственных сообщений. Более того, ни один английский сахиб – во всяком случае, если он был истинным джентльменом, – не играл на скрипке. Если кого и можно было бы вообразить здесь с музыкальным инструментом, то только француза, евразийца или миссионера (да и то последние предпочитали фисгармонию).

Наконец, ни один сахиб не носил свой багаж сам. Однако норвежец намеревался проделать именно это. С саквояжем в левой руке, скрипичным кофром в правой и с трубкой во рту он прошел по палубе и невозмутимо спустился по сходням, не обращая внимания ни на жужжащую толпу на пристани, ни на настойчивые попытки носильщиков-кули отобрать у него багаж.

Итак, его планы не совпали с моими, но ведь это было не более чем невезение, или кисмет, как говорят местные жители. Тем не менее я не мог ничего поделать с тем чувством смутной тревоги, которое вызвала у меня проницательность норвежца. Откуда, во имя всех богов Индостана, ему знать, что я бывал в Афганистане? Не стану отрицать, я действительно не так давно работал в этой невежественной стране. Первый раз под видом хакима, местного доктора, я тайно проводил кое-какие расследования касательно подозреваемых мною гнусных связей между пятью князьями-союзниками и амиром Афганистана. Увы, эти расследования не увенчались успехом. Поэтому, уже после того, как правительство покарало упомянутых князей, я снова оказался на снежных перевалах за Хибером, на сей раз в качестве счетовода при кули, которые строили новую британскую дорогу. Как-то раз ночью, в ужасную метель, во время изыскательной экспедиции мой проводник-афридец предал меня и бросил умирать. Тогда я отморозил ноги и лишился пальца… но это не имеет никакого отношения к делу.



Sine dubio[14], наш норвежский друг заметил что-то еще. Я был заинтригован. Мы, бенгальцы (я говорю это со смирением), отличаемся от большинства местных жителей, коим свойственно безразличие, жгучей жаждой знаний. Одним словом, мы любопытны.

Я спустился с корабля вслед за норвежцем и двинулся за ним через шумную толпу на пристани. Высокий рост делал его весьма заметным, и мне не составляло труда не терять из виду его костлявую голову, возвышающуюся над волнами людского моря. Мне пришлось предпринять меры предосторожности, чтобы не попасться ему на глаза, и я без особых затруднений прятался за беспорядочно накиданными грудами багажа и товаров, которыми была завалена пристань.

Выглядывая из-за кучи упаковочных корзин, я увидел, как он входит в помещение таможни, которая располагалась в длинной временной постройке (здесь их называют «кача»), крытой гофрированной жестью, какой обычно кроют общественные сооружения. Я быстро подошел к постройке и, приблизившись украдкой к открытой двери, заглянул внутрь. Норвежец положил саквояж и скрипичный чехол на одну из Обитых цинком стоек и в ожидании нетерпеливо барабанил длинными пальцами по металлической поверхности. Тени были уже по-вечернему длинны, и я не сразу заметил в сумраке помещения молодого офицера полиции в форме цвета хаки, который направлялся к норвежцу. Это был старший полицейский офицер довольно высокого роста и с землистого цвета лицом; портупея, шлем, натертые до блеска шпоры – все при нем. Он самодовольно крутил темный ус.

Я оторопел. Это был Стрикленд. Вот те на! Вечер подкидывал все новые и новые сюрпризы. Небольшое пояснение для читателя: капитан Э. Стрикленд, эсквайр, формально будучи солидным и уважаемым офицером индийской полиции, в иной своей ипостаси был одним из теневых участников «Игры» (если воспользоваться непотребным эпитетом мистера Киплинга) и одним из лучших игроков[15]. Мне говорили, что он в Биканере, таинственном городе в Великой Индийской пустыне (где глубина колодцев достигает четырехсот футов, а земля сплошь покрыта костями верблюдов). А ведь я должен был бы догадаться. Он был как крокодил – всегда не в той заводи, где его ищут.

Он пожал норвежцу руку и заговорил. Из-за оглушительного шума на пристани я не смог разобрать ни слова из их разговора. Минуту спустя Стрикленд бросил несколько слов таможенному офицеру-метису и, подхватив саквояж, вышел вместе с норвежцем из здания таможни. Я последовал за ними на безопасном расстоянии. За воротами Стрикленд окликнул тикка-гхари. Оба впрыгнули в экипаж и покатили из порта вниз по Фрере-роуд.

На счастье, я вынужден был замешкаться за огромными коринфскими колоннами главного здания порта, и тут же в слепящем свете газовых фонарей, освещавших стоянку кэбов и вход в Большой порт, из темноты ближайшего портового склада тихо появился похожий на хорька человечек в грязно-белых тропических парусиновых брюках и в топи слишком большого размера. Его крадущаяся походка выдавала тот факт, что он тайно преследует либо Стрикленда, либо норвежца. И как если бы в подтверждение моей догадки, он быстро направился к одному из томящихся в очереди экипажей. Я не слышал распоряжений, которые он отдавал кучеру, однако жест, которым он указал в сторону быстро исчезающей повозки, только что нанятой объектами его слежки, был совершенно недвусмыслен. Кучер хлестнул свое животное, и второй экипаж покатился вслед за первым.

Вечер становился все интереснее, он полнился «волнением, движением и шумом», как сказал бы поэт. Я, в свою очередь, тоже нанял экипаж и поспешил вслед за остальными.

В городе начиналась вечерняя жизнь, и фонарщики уже почти завершили свой ритуальный обход. Смуглые потные чернорабочие-кули с перегруженными тачками перемешивались с одетыми в белое клерками и сотрудниками правительственных учреждений, спешащими домой. Продавцы сладостей и низкородные кунджри (торговцы фруктами и овощами) развернули на мостовых шумную свою торговлю, прилавки освещались коптящими факелами, едкий дым которых вливался в попурри прочих запахов: пряностей, жасмина, ноготков, сандалового дерева и вездесущей пыли. По улицам носились с воплями полуголые мальчишки, цеплялись к проезжающим экипажам, то и дело вспрыгивали на подножку грохочущего трамвая и соскакивали обратно, к превеликой ярости кондукторов.

На Хорнимэн Серкл движение транспорта было почти полностью остановлено свадебной процессией. Кули освещали этот разноцветный сумбур фонарями и факелами, в то время как нестройный, местного разлива оркестр, звеня литаврами и дуя в шалмеи, оглушительно, но весело аккомпанировал группе разнузданных танцоров, выступавших впереди жениха. Сей блистательный персонаж, наряженный в военный убор принца-раджпута[16], нервно восседал верхом на ветхом боевом коне, кое-как цепляясь за переднюю луку своего седла. Лицо его было завешено покрывалом из цветков календулы, а сам он направлялся в сторону дома невесты.

Примерно в двадцати футах от меня застряли и две другие повозки. Человек, похожий на хорька, проявлял немалый интерес к процессии, однако время от времени бросал взгляд и в сторону второго экипажа, следя за его продвижением в тесном потоке транспорта. Его тонкое исхудалое лицо с тонким же острым носом украшала никак не вязавшаяся с его обликом заморыша пышная растительность, именуемая, как мне кажется, бачками – такие были в моде лет десять тому назад. Он мог бы сойти за благородного господина, хотя определенно не за джентльмена.

Наконец благодаря неусыпному надзору и энергичному свисту «бомбейских лютиков» (так в этом городе называют дорожных инспекторов из-за их желтых круглых шапочек) свадебная процессия свернула в сторону станции Черчгейт, и движение было восстановлено. Несколько минут спустя экипаж, в котором ехали Стрикленд и норвежец, свернул влево к набережной Аполлона, затем в переулок и, наконец, двинулся вверх по подъездной дороге к гостинице «Тадж-Махал». Эта великолепная постройка, украшенная арками и нарядными балконами и увенчанная огромным центральным куполом (с куполами поменьше по бокам), производит впечатление скорее дворца махараджи, нежели простого постоялого двора.

Тикка-гхари, в которой ехал человек, похожий на хорька, исчезла из виду. Я внимательно оглядел все вокруг, но она как будто бы испарилась. Я расплатился со своим кучером за воротами и пошел вверх по подъездной дороге пешком.

Не обращая внимания на подозрительные взгляды громадного швейцара-сикха, я ступил под своды этого новейшего дворца из «Тысячи и одной ночи» как раз вовремя: Стрикленд заканчивал разговаривать с европейцем во фраке, который, как я и подумал, оказался управляющим этого заведения. Затем управляющий вежливо проводил Стрикленда и норвежца из гостиной по коридору и вскоре вернулся уже без них. Я быстро пересек гостиную, пытаясь не вызывать подозрений. Строгая с виду бара-мем, облаченная в безупречное белое вечернее платье, – по всей вероятности, жена главы округа, – пристально посмотрела на меня через лорнет. По тому, как дрогнули ее надменно полуприкрытые веки, я догадался, что она сочла мое присутствие нарушением порядка. Я заискивающе улыбнулся ей, но она, презрительно хмыкнув, вернулась к своей книге. Больше мною никто не заинтересовался.

Вдоль коридора располагались туалетные комнаты, а в самом конце – кабинет управляющего. Подкравшись на цыпочках к двери, я различил, хотя и не вполне отчетливо, голос норвежца. На двери я обнаружил изрядных размеров замочную скважину. Мне подумалось, что из гостиной меня не видно, а если кто-то появится в коридоре, я потихоньку спрячусь в одну из туалетных комнат. Вознеся краткую молитву всем известным мне богам, я наклонился и расторопно прижался правым ухом к замочной скважине. Признаю, это было не вполне порядочно с моей стороны, но разве от местного жителя, да еще и представителя моей профессии, хоть кто-нибудь стал бы ожидать джентльменского поведения?

– Приношу свои извинения за неудобства, которые вам, вероятно, пришлось претерпеть. – Голос Стрикленда звучал так ясно, как если бы он говорил рядом со мной. – Но полковник Крейтон получил вашу телеграмму из Лондона только два дня назад и немедленно выслал меня сюда, чтобы встретить вас.

– Надеюсь, в отношении известия о моем приезде была соблюдена полная конфиденциальность.

– Естественно. Об этом знаем только мы с полковником. – Стрикленд на минуту прервался. – Ну если уж быть до конца честным, об этом знает еще кое-кто, но это уже не столь важно.

– Тем не менее я буду вам признателен, если вы станете держать меня в курсе дела.

– Видите ли, около трех недель тому назад мы получили сообщение от одного из наших агентов, египтянина из Порт-Саида. Он сообщил, что в Порт-Саиде высадился со шлюпки человек, назвавшийся норвежским путешественником, но без оружия и без экипировки, и заказал билет в Индию на лайнер ПВП «Кохинор». У наших людей есть постоянно действующая инструкция докладывать обо всех европейцах, отправляющихся в Индию с из ряда вон выходящими целями. Видите ли, за последние несколько лет у нас было чертовски много проблем с агентами… ну, скажем, одной недружественной северной державы, которые подстрекали недовольных местных правителей и занимались прочими подобного рода вещами. Поэтому, прежде чем до нас дошла телеграмма из Лондона, полковник отправил одного из наших агентов, чтобы тот навел о вас справки. Но теперь все в порядке. Похоже, я его опередил.

– Ну, я не стал бы утверждать наверняка…

Затем на мгновение стало тихо, и вдруг тяжелая дверь, к которой я прислонялся, распахнулась, и сильная рука втащила меня в комнату за загривок. Подобное появление было для меня столь постыдно, что я почувствовал себя глубоко униженным.

– Какого дьявола! – воскликнул Стрикленд, когда увидел мое лицо и немного пришел в себя. Норвежец ослабил свою железную хватку и повернулся, чтобы прикрыть дверь. Затем он проследовал к старому столу из красного дерева, покрытому грубым сукном, и, усевшись за него, принялся раскуривать трубку.

– Я услышал, что кто-то находится за дверью, еще пять минут назад. Просто жаль было прерывать любопытную историю. – Он повернулся ко мне и вновь просверлил меня взглядом: – Страдаете астмой, сэр? Слишком шумно дышите для подобного рода занятий.

– Боюсь, что все это… – попытался вмешаться Стрикленд.

– Не стоит ничего объяснять, дорогой мой Стрикленд, – проговорил норвежец, отмахнувшись. – Все более чем понятно. Этот почтенный, но весьма сокрушенный с виду местный джентльмен – вне всякого сомнения, агент полковника Крейтона, которого тот отрядил проследить за злополучным норвежцем. Во всяком случае, его внешность и способности свидетельствуют о рассудительности пославшего его полковника. Человек, несомненно, умный, да еще и ученый – во всяком случае, питающий интерес к некоторым труднодоступным научным проблемам. А помимо этого, опытный топограф и разведчик, проведший немало времени в Гималаях. И, как я уже имел возможность сообщить ему во время нашей предыдущей встречи, он побывал в Афганистане. Наконец, вынужден констатировать, что он связан с вами, Стрикленд, не только по линии вашего ведомства: не ошибусь ли я, если скажу, что вы оба принадлежите к одному и тому же тайному обществу?

– Боже правый! – воскликнул Стрикленд. – Как вы все это угадали?

– Я никогда не угадываю, – несколько сурово ответил норвежец. – Это дурная привычка, разрушительно действующая на логическое мышление.

– Поразительно! – невольно выпалил я, еще не вполне придя в себя после столь неожиданных разоблачений.

– Ничего особенного, – ответил он. – Не более чем навык замечать детали, которые все остальные упускают из виду. – Он откинулся в кресле, сомкнув кончики пальцев и вытянув длинные ноги. – Видите ли, дорогой мой Стрикленд, – начал он тоном профессора, читающего лекцию, – несмотря на то что верхняя часть тела джентльмена обманчиво свидетельствует о малоподвижном образе жизни, мышцы его ног, столь заметные, под местным одеянием, указывают на то, что сосудистая и мускульная системы развиты так, как могли бы развиться только в результате долгих и напряженных прогулок, скорее всего, в гористой местности. На его правой ноге, как мы можем беспрепятственно видеть через открытые сандалии, недостает среднего пальца. Он не мог лишиться этого пальца в результате несчастного случая или жестокой схватки, поскольку соседние пальцы, плотно примыкающие к нему, никак не затронуты. И следует помнить, что ампутировать палец на ноге, не задев соседних пальцев, отнюдь не так легко, как ампутировать палец на руке. Далее, поскольку джентльмен производит впечатление здорового человека, трудно предположить, чтобы он был болен, к примеру, проказой. Это, в свою очередь, подводит меня к выводу, что он потерял палец в результате обморожения, а из всех гор этой страны только Гималаи славятся обильными снегопадами.

Помимо того я заметил, что его правый глаз подвержен нервному тику, что часто бывает у астрономов, техников-лаборантов и топографов, которые постоянно смотрят в подзорную трубу, микроскоп или угломер, предпочитая один определенный глаз. Если сопоставить этот факт с его долгими и напряженными странствиями по Гималаям, более всего для его случая подходит профессия топографа. Конечно же, топография – невинное занятие, в обыденном сознании никак не подходящее для людей, которые притворяются не теми, кто они есть на самом деле. Поэтому я пришел к выводу, что он оттачивал свои навыки в таких сферах, где самая суть его деятельности и его личность были бы скрыты от посторонних взоров, то есть во враждебных и до сих пор не исследованных областях. Вот вам и наш гималайский разведчик. Вуаля.

– А мой ум и склонность к формальному знанию?

– Здесь все просто, – рассмеялся он. – Об уме свидетельствует размер головы, который у вас больше обычного. Это вопрос объема. Должно же быть хоть что-нибудь в столь большом черепе. А на ваши научные интересы недвусмысленно указывает обложка голубого журнала, который скромно высовывается из кармана ваших одежд. Цвет и переплет «Ежеквартального азиатского обозрения» ни с чем не спутаешь.

– Но Афганистан? – еле выдавил из себя я.

– Неужели же это не очевидно? Я не могу позволить себе оскорбить человека, ум которого я только что превозносил, описанием того, сколь легко я пришел к этому выводу.

Когда он повернулся к Стрикленду, глаза его отчетливо сверкнули.

– А когда под форменной гимнастеркой английского офицера полиции отчетливо просматриваются причудливые очертания местного амулета, который по странному совпадению, но на сей раз открыто украшает шею нашего местного друга, мне ничего не остается, кроме как предположить связь между ними. При прочих равных условиях вероятность того, что вы оба принадлежите к какому-то обществу, скорее всего тайному, довольно высока. Более того, насколько мне известно из книг, эта страна больше прочих, за исключением разве что Китая, заражена подобного рода организациями. Об этом много пишет Райдер в «Истории тайных культов».

– Гром и молния! – воскликнул Стрикленд, удивленно тряся головой. – Хорошо, что мы живем не в Средние века, мистер Холмс, иначе вас бы давно сожгли на костре. – Он откинулся на спинку стула и вздохнул: – Сат Бхаи, или Семь Братьев, – старая тантрическая организация, которую давным-давно упразднили, но мистер Хари Чандар Мукарджи воскресил ее на благо сотрудников нашего ведомства. Этот амулет, хава-дили (придающий мужество), дала мне после церемонии посвящения слепая ведьма Ханифа. Она делает их только для нас. Старая карга верит, что делает амулеты для настоящего тайного общества, и вкладывает в них клочки бумаги с именами святых и богов и тому подобной ерундой. Амулет нужен для того, чтобы мы могли узнать друг друга, даже если никогда не встречались или переодеты до неузнаваемости. Конечно же, все это неофициально.

По тону Стрикленда я понял, что так называемый «норвежец» не чужой нашему ведомству, а, напротив, непосредственно связан с ним и, не исключено, обладает некоторым влиянием.

– Видите ли, сэр, – с готовностью пояснил я, – это еще и своего рода страховка. Среди местных жителей укоренилась вера в то, что Сат Бхаи не только существует по сей день, но и представляет собой могущественное братство с множеством членов. А эти туземцы, если они не слишком возбуждены, всегда подумают, прежде чем убить человека, который заявляет о своей принадлежности к тайному обществу. Поэтому, попав в трудное положение – если, скажем, кто-то пытается перерезать вам горло, – вы говорите: «Я Сын Талисмана», что означает принадлежность к Сат Бхаи, и получаете возможность, быть может… э… выкарабкаться.

– Я принадлежал к множеству культов и всяких подобных организаций, – печально вздохнул Стрикленд. – Но власть имущие решили, что я наношу вред их репутации, болтаясь по всей стране под видом местного жителя, и велели мне завязывать с этим делом[17]. Так что все, что у меня осталось, – это Сат Бхаи, и я надеюсь, вы не станете доносить на меня.

– Мой дорогой друг, – сказал норвежец с необычным беззвучным смехом. – Коль скоро собраний вашего общества не освящают человеческие жертвоприношения и ритуальные убийства, я унесу вашу тайну с собой в могилу.

– Ну хорошо, хватит, – бодро произнес Стрикленд. – Пойду-ка я лучше отправлю полковнику телеграмму о том, что вы благополучно прибыли. Управляющий уже должен был подготовить для вас комнату.

– Однако нам осталось уладить еще одно дельце. – Норвежец взглянул на меня. – Мистер Мукарджи, приложив определенные усилия, узнал кое-что обо мне, и теперь было бы странно, а то и неразумно не включить его в круг доверенных лиц.

– Конечно, – ответил Стрикленд. – Хари – воплощенное благоразумие, и ему можно доверить любой секрет. – Он повернулся ко мне с надменной улыбкой: – Что ж, Хари, этот джентльмен, которому ты столь неблагоразумно нанес оскорбление своим неуемным любопытством, не кто иной, как величайший сыщик мира мистер Шерлок Холмс.

– Стрикленд, не заставляйте меня краснеть, – умоляюще произнес он.

В тот же миг по коридорам гостиницы «Тадж-Махал» разнесся леденящий душу крик.

2. Красный ужас

Неправдоподобное совпадение поразительного откровения Стрикленда и этого ужасающего вопля в некоторой степени нарушили мой обычно стройный ход мыслей. Но Стрикленд немедля вскочил на ноги:

– Что за черт!

И тут воздух прорезал еще один крик.

– Поторопитесь-ка! – громко сказал Холмс. – Это в гостиной.

Мы пулей вылетели из кабинета управляющего и побежали по коридору. Пока мы бежали, мне в голову пришла совершенно дикая мысль. Шерлок Холмс ушел из жизни два месяца назад. Ни одна из газет Британской империи, а если подумать, то и всего мира, не обошлась без трагического повествования о его смертельной схватке с главой преступного мира профессором Мориарти на Рейхенбахском водопаде в Швейцарии. Как, черт возьми, ему удалось воскреснуть? Но еще прежде, чем я успел задаться этим вопросом, передо мной открылась столь дикая и ужасающая картина, что мне, судя по всему, не удастся забыть ее до конца моих дней.

Гостиная, освещенная тремя сверкающими венецианскими люстрами, была наполовину заполнена леди и джентльменами в вечерних нарядах. Все до единого в ужасе смотрели на верхнюю площадку лестницы, делившей заднюю часть гостиной на две половины. Кричала бара-мем – та самая, что недавно неодобрительно отнеслась к моему присутствию в гостиной. Сейчас она стояла впереди всей честной компании у основания лестницы и готовилась издать еще один пронзительный сигнал тревоги.

На верхней площадке, куда были устремлены окаменевшие взоры всех присутствующих, мы узрели воплощение чистого ужаса, словно бы прибывшее прямиком из Джеханнума. Это был человек – во всяком случае, по очертаниям он был похож на человека, – залитый кровью до такой степени, что под этой смертельно переливающейся красной мантией невозможно было различить ни одежды, ни частей тела. Эта багряная фигура слепо ковыляла вперед. Вдруг красная поверхность лица раскрылась, обнаружив черное отверстие, из которого исторгся страдальческий звериный вопль, завершившийся ужасным булькающим звуком, как если бы человек тонул в собственной крови. Затем фигура медленно накренилась и покатилась вниз по лестнице, остановившись только у основания, прямо у ног бара-мем, забрызгав кровью ее девственно белый наряд.

Леди издала еще один пронзительный крик и упала как подкошенная.

Стрикленд бросился вперед, я вслед за ним, мы подняли пожилую леди и положили ее на шезлонг, где ею занялись испуганный управляющий и другие дамы.

– Прошу всех держаться подальше! – громко сказал Стрикленд, пытаясь перекричать растущий гул. – Я офицер полиции, и поводов для беспокойства нет.

Он двинулся навстречу быстро приближавшемуся к нему управляющему.

– Отправьте посыльного к инспектору Маклауду в полицейский участок на Хорнимэн Серкл, – приказал он, черкнув короткую записку и передав ее управляющему.

Управляющий был попросту потрясен:

– Какой кошмар, сэр, подобных вещей никогда не происходило в…

– Прекратите сейчас же! – нетерпеливо прервал его Стрикленд. – Немедленно отправьте кого-нибудь в тхану.

Шерлок Холмс склонился над окровавленной фигурой, пристально вглядываясь в зрачок, для чего ему пришлось приподнять лежащему веко. Когда к нему подошел Стрикленд, Холмс мрачно покачал головой.

– Он мертв, как Навуходоносор. – Холмс протер пальцы носовым платком. – Исключительная потеря крови… гм… почти из всех частей тела.

Даже будучи человеком культурным, и по этой причине испытывая естественное отвращение к крови и насилию, я в силу особенностей моей профессии навидался на своем веку смертей в самых разных формах и обстоятельствах. Но это распростертое передо мной тело, члены которого были полностью сокрыты ужасным кровавым покровом, это существо, похожее не на человека, а на бесформенное темно-красное чудовище, возбудило в моем сердце смутный ужас. Конечно же, я не подал и виду.

Мистера Холмса произошедшее скорее взбодрило, нежели потрясло. В нем не было заметно ни следа ужаса, подобного тому, что испытал я, но скорее тихое и внимательное спокойствие святого садху, который сидит, скрестив ноги, на шерстяном коврике и размышляет о тайнах жизни и смерти.

Он быстро вытер лицо покойника носовым платком. На коже я не заметил ни единой раны, но мгновение спустя лицо снова было в крови.

– Редчайший случай, – только и сказал он, отбросив в сторону пропитавшийся кровью носовой платок, после чего обратился к Стрикленду: – Могу ли я просить вас остаться здесь и проследить, чтобы никто не подходил к телу, пока я взгляну, что происходит наверху?

– Да, разумеется. А как только Маклауд с ребятами будут здесь, я к вам присоединюсь.

Затем Шерлок Холмс повернулся ко мне:

– Мистер Мукарджи, не могли бы вы меня проводить? Не исключено, что мне придется задать несколько вопросов, а незнание языка может мне в этом помешать.

– Почту за честь, сэр, если только мои скромные способности могут оказаться хоть сколь-нибудь вам полезны.

Мне думалось, что Шерлок Холмс поспешит заняться расследованием, однако, казалось, это вовсе не входило в его намерения. С беспечностью, которая при таких обстоятельствах граничила с позерством, он неторопливо поднялся по лестнице. Достигнув верхней площадки, он рассеянно оглядел потолок и залитые кровью пол и стены, напоминавшие скотобойню. Завершив этот весьма поверхностный осмотр, он бесшумно двинулся в направлении левого коридора, куда безошибочно вела цепочка из отчетливых красных следов и больших пятен крови.

Примерно на уровне пятой по счету комнаты следы обрывались, и на ковре были видны только несколько капель крови. Холмс подергал за ручки дверей по обе стороны от этой отметки, но открыта оказалась только дверь справа, за номером двести восемьдесят девять. Из замочной скважины торчал ключ. Холмс открыл дверь и заглянул внутрь.

– Гм, похоже, здесь никого нет.

– Вы надеялись застать кого-нибудь, сэр?

– Почему вас это интересует?

– Видите ли, сэр, если человек, которого мы ищем, замышляет акт насилия, мне бы не хотелось, чтобы он стал для нас неожиданностью. Мое естество восстает против подобных потрясений.

– Итак, вы полагаете, что наша жертва была убита?

– А у вас есть иное объяснение?

– Не меньше дюжины. И вообще, строить предположения, пока данных недостаточно, – крупнейшая ошибка. Эй! Кто это там?

В конце коридора появился старый бханги. В руке он нес щетку на короткой ручке.

– Это просто подметальщик, сэр. Скорее всего, он служит в этой гостинице.

– Позовите-ка его сюда на минутку.

– Конечно, сэр. Бханги! Идхар ао, джалди!

Старик направился к нам, неслышно ступая босыми ногами, и, приблизившись, поприветствовал Холмса:

– Намасте, сахиб.

– Спросите его, не видел ли он незадолго до нашего прихода что-нибудь необычное.

– Послушай, старый, – начал я на местном языке, – не видел ли ты сейчас что-нибудь не вполне обычное?

– Я не видел ничего, бабуджи, – его морщинистое лицо оживилось, – но я слышал громкий крик, похожий на крик чурайля.

– Этот крик слышал каждый, кого боги наделили ушами, – в нетерпении прервал его я. – А теперь послушай, ты, слуга Лал Бега (бога подметальщиков). Этот высокий сахиб – сахт бара афсар полиции. Умер человек. Да, крики были из-за этого. Сахиб проводит расследование. Если ты не хочешь потерять новкри в этой гостинице, расскажи мне все, что знаешь.

– Хай-май, – запричитал он, – что за зулам? Я не видел ничего, бабуджи. Никто здесь не проходил. Только еще один ангрези сахиб спускался по черной лестнице.

– Разве сахибы пользуются черной лестницей?

– Нет, бабуджи. Это лестница для слуг гостиницы.

– Гадха! Что же ты не сказал об этом сразу?

Я прервался, чтобы изложить Холмсу содержание нашего диалога.

– А теперь, старый, – сказал я, снова пригвоздив его суровым взглядом, – расскажи, как выглядел этот сахиб и когда он ушел.

– Бабуджи, – вновь запричитал он, – все ангрези сахибы похожи друг на друга.

– Если ты немедленно не начнешь припоминать, тебе грозит низамат, – жестко произнес я. – Джалди!

– Бабуджи, все, что я видел, – это худого сахиба, уже не очень молодого, со смешными усами, не то бородой и с длинным носом. Когда он пробегал мимо, вид у него был испуганный.

Когда я рассказал об этом Холмсу, его тонкие губы сжались.

– Спросите его, когда точно ушел этот человек.

– Он говорит, только что, сэр, перед тем как мы его окликнули.

– Черт возьми! А где лестница?

– Подметальщик говорит, что в конце коридора, сэр, а ведет она к черному входу.

Холмс помчался по коридору, а затем вниз по узкой лестнице, и мне не оставалось ничего, кроме как последовать за ним. Мы поспешно выскочили из задней двери на узкую аллею. Но, увы, наша добыча ушла: в сотне ярдов от нас по темной пустой дороге неистово мчалась прочь эка-гхари. Когда экипаж заворачивал за угол на главную улицу, его на мгновение высветил уличный фонарь. В тот же самый миг пассажир поднялся на сиденье и оглянулся. Это был человек, похожий на хорька!

– Боюсь, мы самую малость опоздали, – заметил мистер Шерлок Холмс, засовывая в карман пиджака большой револьвер. – Вы случайно не обратили внимания на номерные знаки?

– Нет, сэр, но я увидел кое-что другое. – И пока мы поднимались обратно по лестнице, я поведал ему о человеке, похожем на хорька.

– Так-так. Возможно, это был сообщник, – сказал он, когда мы вернулись в коридор. – Мне следовало ожидать чего-то подобного. Эй, а вот и Стрикленд. Должно быть, полицейские наконец прибыли.

– Мистер Холмс, удалось ли вам что-нибудь найти? – с нетерпением спросил Стрикленд.

– Я только бегло осмотрел место преступления, и тут мое внимание отвлекло еще одно происшествие. – И Шерлок Холмс поведал Стрикленду о рассказе старого подметальщика и о сбежавшем от нас таинственном человеке, похожем на хорька. – А теперь, с вашего позволения, я возобновлю осмотр.

С этими словами он извлек из кармана большую круглую лупу и рулетку. Вооружившись этими двумя инструментами, он бесшумно обошел коридор, то и дело останавливаясь и порой опускаясь на колени; один раз он даже лег на пол. Вдруг он остановился и поманил нас со Стриклендом к себе.

– Что вы думаете вот об этом? – спросил он, указывая пальцем на пол.

– Похоже на большой сгусток крови, – ответил Стрик-ленд.

– М-м-м… возможно. И все же можете одолжить мне свой носовой платок?

Я предложил свой. Шерлок Холмс взял его и потер кровавый сгусток. Под слоем крови он оказался серым.

– Послушайте, это же кусок резины! – воскликнул я.

– Вы полагаете? – спросил Холмс. – Ну, мне кажется, здесь больше делать нечего. Пойдемте дальше.

Холмс вошел в комнату номер двести восемьдесят девять и посвятил около четверти часа одному из тех тщательнейших исследований, которые лежат в основе его блестящих побед. Я был благодарен судьбе за то, что мне даровано наблюдать своими собственными глазами истинный modus operandi человека, чьи непревзойденные достижения известны всему миру. Выражение неподдельного интереса на лице Стрикленда свидетельствовало о том, что и он испытывает подобные чувства. В то же время я не мог удержаться от улыбки, наблюдая, как мистер Холмс постоянно бормочет что-то себе под нос, то присвистывая и разражаясь градом восклицаний, в которых читались воодушевление и надежда, то, напротив, испуская стон или вздох, которые, видимо, свидетельствовали об обратном.

Подойдя к большой кровати, он остановился и воскликнул, указав на пол:

– Ну-ка, ну-ка. Что у нас здесь?

– Похоже на отметины от ножек стула, – предположил Стрикленд.

– От стола, мой дорогой Стрикленд, несомненно, от стола. Для стула отпечатки отстоят слишком далеко друг от друга. Но обычно стол здесь не стоит, поскольку в противном случае отпечатки были бы значительно глубже и слегка отличались по цвету от остального ковра. Тем не менее стол убрали отсюда буквально только что. Взгляните, как ворсинки ковра постепенно возвращаются в обычное положение. – Он выпрямился и оглядел комнату. – А вот и сам стол.

– Но в другой половине комнаты стоит еще один точно такой же, – вставил я.

– Верно. Однако вероятность того, что правильный стол – именно этот, значительно выше. Так ведь удобнее. Обычно человек использует то, что под рукой. – Он подошел к столу и осмотрел его. – Как я вижу, моя догадка верна. Взгляните-ка на эти глубокие царапины на лакировке. Боже мой, разве можно так обращаться со столь изящной мебелью? Несомненно, кто-то забирался на этот стол с ногами. Кто-то в тяжелых ботинках. Гм. А теперь давайте посмотрим, как все это совместить. Вы мне не поможете?

Мы с мистером Холмсом перенесли стол через кровать и аккуратно опустили его вниз так, чтобы попасть ножками в отпечатки на ковре.

– Точно в яблочко, мистер Холмс! – порадовался я. Но Шерлок Холмс уже взобрался на стол и тянулся к медной лампе местного производства, висевшей на цепочке над кроватью. Это была богато изукрашенная кованая лампа бенаресской работы в форме слона. Осторожно придерживая лампу носовым платком, Холмс внимательно изучил ее посредством лупы. Наконец по прошествии десяти минут он оставил лампу качаться над кроватью и спрыгнул со стола.

– Гениально. Просто дьявольская изобретательность! Мне следовало бы ожидать… – Он принялся разглядывать через лупу покрывало. – Теперь, согласно логике, я должен найти… ага! Все в точности так, как я думал. – С помощью маленького перочинного ножа он соскреб с покрывала несколько коричневых частичек и поднес к газовой лампе, чтобы разглядеть получше.

– Это, вне всякого сомнения, сургуч. Вы согласны, джентльмены?

– Холмс, – нетерпеливо воскликнул Стрикленд, – как все это связано с покойником? Убийство ли это, а если да, то как оно было совершено? И отчего кровотечение было настолько сильным? Мне кажется, вы должны вести себя с нами более открыто.

– В моей практике не было ни одного столь же необычайного и столь же интересного дела. Осмотр почти завершен, однако перед тем, как объявить вам результаты, я должен еще кое-что проверить. Уверяю вас, я не стану таить от вас разгадку. Между тем мне кажется, вам следует знать, что бедняга-покойник внизу – жертва одновременно убийства и несчастного случая.

– Вы говорите парадоксами, сэр, – вмешался я.

– Вы смеетесь над нами, мистер Холмс, – сердито добавил Стрикленд.

– Терпение, мистер Стрикленд. Вы опять проявляете свой безудержный темперамент. Тем не менее это моя вина. Мне следовало выражаться яснее.

– Яснее, мистер Холмс? Мы ведь даже не знаем, кем был покойник.

– Покойник был местным жителем, из здешней прислуги. Вне всякого сомнения, он был убит. Но его смерть стала несчастным случаем в том смысле, что он невольно оказался на месте истинной жертвы.

– За кем же тогда охотился убийца?

– Полагаю, не за кем иным, как за мной.

– За вами, мистер Холмс?

– О, видите ли, я пользуюсь дурной славой в преступных кругах, – с довольной ухмылкой пояснил Холмс, – но это долгая история, и…

Смутная идея, не дававшая мне покоя последние несколько минут, вдруг обрела в моем сознании кристальную ясность.

– Корабль, мистер Холмс! – воскликнул я.

– О чем это ты? – раздраженно спросил Стрикленд.

– «Кохинор» должен был причалить не позднее полудня, тогда как в действительности он прибыл ближе к вечеру. Если бы все шло по расписанию, мистер Холмс не только находился в гостинице в ту минуту, когда произошло убийство, но и был у себя в комнате, не исключено, что в этой самой.

– И что, тогда мистер Холмс стал бы жертвой вместо того малого из прислуги?

– Не исключено, – мягко проговорил Шерлок Холмс. – Всего лишь не исключено. Поверьте, джентльмены, я утверждаю, что ожидал нападения, отнюдь не для того, чтобы похвастать особым даром предвидения. Только за последний месяц на меня было совершено четыре покушения. Однако я должен признать, что сегодняшнее представляет для меня особый интерес.

– Но эта комната? – вопросил Стрикленд. – Откуда убийца знал, что…

В этот миг в комнату вошел с мрачным видом офицер полиции в мундире цвета хаки. Говоря, он беспокойно дергал себя за встопорщенные седые усы.

– Тело забрали в мертвецкую, – доложил он Стрикленду с сильным шотландским акцентом. – Сколько служу, ни разу не видел так много кровищи. И как только его постигла такая ужасная смерть?

– Сейчас нам остается только гадать, – ответил Стрикленд. – Но если тело будет обследовано как полагается, все станет несколько яснее. Кто нынче дежурит в лаборатории?

– Должно быть, старина Пэттерсон, сэр.

– Передайте ему, что я хочу, чтобы он немедленно произвел вскрытие. Я приеду, как только закончу допрашивать мистера Сигерсона и его местного проводника. Мистер Сигерсон пытался оказать помощь умирающему и, возможно, видел или слышал нечто такое, что имеет отношение к делу.

Когда нужно, «экстрекин»-сахиб мог врать, как последний воришка.

– Можем ли мы тогда позволить слугам навести порядок? Мы прочесали всю гостиную, но не нашли ровным счетом ничего.

– Хорошо. Но только если вы уверены, что ничего не упустили.

– Нет уж, увольте, сэр, – ответил инспектор и добавил с ухмылкой: – У них там внизу званый ужин, встреча однокашников. Если я не ошибаюсь, Колледж вооруженных сил. Так управляющего просто трясет от всей этой кровищи на лестнице, ну и от всего остального.

Он подошел к двери, поправляя на ходу свой топи.

– Я оставлю на посту Хавилдара Дилла Рама и еще двоих ребят. Спокойной ночи.

Как только инспектор вышел из комнаты, Холмс поднял глаза к потолку и вздохнул:

– Итак, официальная сыскная полиция города Бомбея действует примерно теми же методами, что и Скотленд-Ярд.

– Послушайте, мистер Холмс, – обиженным голосом проговорил Стрикленд, – я признаю, что нас загадка поставила в тупик, тогда как вас, очевидно, нет. Вы все время сыплете намеками, но сейчас, полагаю, мы вправе спросить напрямик: что вам известно о преступлении?

– Мой дорогой друг, в мои намерения никак не входило задеть вас. Еще несколько мелочей – и, уверяю вас, все будет раскрыто. А сейчас я бы попросил вас присутствовать при вскрытии и зафиксировать все до мельчайших подробностей. Не сомневаюсь, что его результаты могут сыграть решающую роль в раскрытии этого дела.

– Хорошо, мистер Холмс, – ответил Стрикленд чуть более мягко, – что же тут поделать, коль скоро вы ходите окольными путями. Но я терплю вашу скрытность уже так долго, что, надеюсь, способен потерпеть еще немного.

– Вот и правильно! – рассмеялся Шерлок Холмс и похлопал его по плечу. – И еще один вопрос, на сей раз скорее из области интересов мистера Мукарджи. Где здесь можно раздобыть книги о флоре и фауне этой страны?

– Полагаю, сэр, – начал я, несколько озадаченный этим неожиданным вопросом, – лучше библиотеки Бомбейского общества естественной истории места не найти. Волею случая я неплохо знаком с секретарем общества мистером Саймингтоном (я полулегально снабжал его редкими образцами тибетских первоцветов), и библиотека у них отличная. Но, боюсь, сейчас там уже закрыто.

– Хорошо, тогда мы займемся этим завтра, – согласился Шерлок Холмс. – Надеюсь, мистер Мукарджи, вас не затруднит завтра с утра пораньше зайти за мной и проводить туда. А сейчас давайте спустимся вниз, решим вопрос с моей комнатой и поужинаем.

– Вы ведь, должно быть, проголодались, – сочувственно сказал Стрикленд. – Мне бы следовало…

– Ну что вы, мой дорогой друг, – прервал его мистер Холмс, увлекая нас за собой прочь из комнаты. – Это был весьма поучительный вечер. Я не променял бы его ни на что другое. Не могли бы вы прикрыть за собой дверь? Мне бы не хотелось, чтобы кто-нибудь знал, что мы совали сюда свой нос.

Похоже, управляющий не терял времени даром: гостиничные уборщики деловито оттирали лестницу. До верхней площадки дело пока не дошло, и она все еще была залита кровью. Прежде чем спуститься вниз, Холмс неожиданно остановился и озадаченно посмотрел на пол:

– Вам не кажется, что с этой кровью что-то не так?

– Вроде бы нет, – ответил Стрикленд, – ее просто слишком много. Что же здесь не так?

– Пустяки, – ответил Холмс, спускаясь по лестнице. Но я услышал, как он бормочет про себя: «Удивительно, в высшей степени удивительно».

Когда мы пересекали гостиную, направляясь к стойке портье, к нам подбежал управляющий:

– Тысяча извинений, мистер Сигерсон, я совсем позабыл о своих хозяйских обязанностях. Но это ужасное происшествие и…

– Не беспокойтесь. Я с пользой провел полчаса, планируя осмотр города с моим проводником, мистером Мукарджи. Однако если сейчас вы позволите мне попросить…

– Конечно, сэр. Мистер Карвальо! – Он сделал знак клерку за стойкой. – Комнату для джентльмена.

Мистер Карвальо, пухлый лоснящийся молодой джентльмен португальского, должно быть, происхождения, извлек из-под стойки ключ и большим пальцем позвонил в колокольчик. К нему тут же зашаркал носильщик-индиец в гостиничной ливрее. Получив ключ от комнаты и кое-какие указания, он забрал из кабинета управляющего скромный багаж мистера Холмса и зашаркал вверх по лестнице. Шерлок Холмс направился было следом за носильщиком, но остановился и повернулся к нам:

– Может быть, вы подождете меня в ресторане? Я ненадолго – мне нужно только поменять носовой платок.

Мы со Стриклендом прошли в ресторан и заняли столик в углу. Торжественный обед выпускников Колледжа вооруженных сил (с женами), судя по всему, еще не завершился, поскольку в центре зала рядами стояли длинные обеденные столы, за которыми сидели леди и джентльмены в вечерних нарядах. Только что благодаря нашему истекшему кровью приятелю на их долю выпало изрядное потрясение, и нет нужды говорить, что ужин был не из веселых. Пока официант в тюрбане и белой ливрее молча наполнял водой наши бокалы, в ресторан энергично вошел Шерлок Холмс. С характерным беззвучным смехом он сел за стол и развернул салфетку.

– А вот и самая пикантная подробность. Угадайте, какой номер мне достался?

– Но не может же… – в изумлении вскричал я, но Холмс опередил меня:

– Да-да, двести восемьдесят девять.

– Черт подери! – воскликнул Стрикленд. – Это не иначе как тот индюк-управляющий. Дайте мне только довезти его до тханы, и он у меня заговорит быстрее, чем в руках у палача.

– Успокойтесь, Стрикленд, – повелевающим жестом остановил его Шерлок Холмс, – уверяю вас, именно этого я и ожидал. Более того, у нас нет никаких доказательств причастности управляющего к этому делу. Так или иначе, кто бы ни был преступником, мы не должны спугнуть его в самом начале игры.

– Но неужели вы не боитесь за свою жизнь? Вы ведь не будете сегодня там спать?

– Именно так я и собираюсь поступить. Сегодня в этой комнате больше ничего не случится, дорогой мой друг. Готов поклясться своей репутацией, сколь бы сомнительной она ни была. А теперь давайте наконец отвлечемся от нашей головоломки. Этот овощной суп и жареный цыпленок по-могольски – именно то, что нужно. Могу ли я угостить вас бутылочкой «Монтраше», чтобы отметить мое… хм-м… не то чтобы бедное происшествиями прибытие на берега Индийской империи?

3. Шерлок Холмс вспоминает

За кофе мистер Холмс поведал нам о том, как решился обмануть весь мир.

– Вы ведь уже слышали о профессоре Мориарти, – начал Шерлок Холмс, отодвинувшись от стола вместе со стулом и вытянув длинные ноги.

– Индийская «Таймс» опубликовала статью о его преступной империи одновременно с вашим некрологом, – позволил себе заметить я.

– Мы получали сведения о профессоре Мориарти и его банде из Лондона, – добавил Стрикленд. – А еще я читал весьма подробный рассказ обо всей этой истории в журнале «Стрэнд».

– Должно быть, это мой друг доктор Уотсон изложил свою версию случившегося, – задумчиво заметил Холмс, раскуривая трубку. – Единственное, что огорчает меня в этом деле, – то беспокойство и боль, которые я ему невольно причинил. Но здесь, увы, ничего было не поделать. Ставки были слишком высоки, а прихлебатели Мориарти – слишком гнусны.

– О, это был гений, – продолжил мистер Холмс, дымя трубкой. – Величайший преступный разум века, и никто даже не слышал о нем. Тем более удивительно. Не сомневаюсь, что вы уже читали о сенсационных подробностях его биографии. На самом деле он происходит из хорошей семьи. Не по годам рано у него проявились математические способности, развившиеся благодаря отличному образованию до феноменальных высот. Когда ему исполнился двадцать один год, он написал диссертацию о биноме Ньютона, которая принесла ему европейскую известность. После этого он получил кафедру математики в одном из наших провинциальных университетов. А еще он прославленный автор «Движения астероидов», книги, затрагивающей такие высоты чистой математики, что, говорят, не нашлось никого, кто мог бы написать о ней критический отзыв. К несчастью, в его жилах текла кровь преступника. У него была наследственная склонность к жестокости. И его необыкновенный ум не только не умерял, но даже усиливал эту склонность и делал ее еще более опасной. Темные слухи поползли о нем в том университетском городке, где он преподавал, и в конце концов он был вынужден оставить кафедру и перебраться в Лондон[18].

Несколько лет подряд я постоянно чувствовал, что за преступным миром Лондона стоит неизвестная мне зловещая и вездесущая организующая сила. Годами я пытался раскрыть этот заговор, и вот пришло время, когда мое исследование вывело меня после тысячи хитросплетений и зигзагов к бывшему профессору Мориарти, прославленному математику. Он был организатором почти всех злодеяний и нераскрытых преступлений в Англии, а возможно, и за ее пределами. Он сидел неподвижно, словно паук в центре своей паутины, но у этой паутины были тысячи нитей, и он улавливал вибрацию каждой из них. Сам он действовал редко. Он только составлял план. Но его агенты были многочисленны и великолепно организованы. Таково, джентльмены, темное царство, которое я обнаружил, а затем направил все свои силы на то, чтобы его разоблачить и уничтожить.

Но профессор был так хитро замаскирован и так великолепно защищен, что спустя три месяца я вынужден был признать, что наконец-то встретил достойного противника. Однако я настойчиво продолжал расследование, и в один прекрасный день профессор допустил ошибку. Уверяю вас, это была очень незначительная ошибка, не более чем недосмотр. Но я, разумеется, воспользовался этим промахом и, взяв его за исходную точку, начал плести вокруг Мориарти свою сеть.

Нет нужды пересказывать здесь все, что поведал нам Шерлок Холмс о том, как он блестяще разоблачил и заманил в ловушку профессора Мориарти и его организацию, а также о том, как Скотленд-Ярд в замешательстве позволил самому профессору и нескольким важным его приспешникам уйти из этой ловушки. Читатель может ознакомиться со всеми подробностями этого дела в специальном выпуске журнала «Стрэнд», где помимо самого дела захватывающе описана и последующая встреча Шерлока Холмса с профессором Мориарти, а также, к величайшему горю всей империи, сделан неутешительный вывод о том, что великий сыщик сгинул в грохочущих водах Рейхенбахского водопада.

Мы со Стриклендом завороженно слушали рассказ Шерлока Холмса о последних минутах его встречи с профессором.

– Верите ли, джентльмены, – продолжил Холмс, потягивая виски, – когда зловещая фигура покойного профессора Мориарти возникла вдруг на узкой тропинке, преграждая мне единственный путь к спасению, в его серых глазах читались горечь и неумолимое решение. Однако он весьма учтиво меня приветствовал. Мы недолго, но весьма содержательно поговорили, он рассказал мне, каким способом ему удалось поставить в тупик полицию, а я, в свою очередь, поведал в нескольких словах, как мне удалось вывести на чистую воду его организацию и преступную деятельность. После этого он любезно позволил мне написать коротенькую записку доктору Уотсону, которую я оставил вместе с моим портсигаром и альпенштоком. Я пошел по тропинке вперед, а Мориарти двинулся вслед за мной по пятам. Дойдя до конца тропинки, я остановился. Передо мной был ужасающий, подобный кипящему котлу, пенный водоворот, куда с грохотом обрушивалась вода. Я повернул обратно. Мориарти был безоружен, а маска спокойствия, застывшая было на его лице, таяла с каждым мигом. Его огромный выпуклый лоб пульсировал, как живое существо. Глаза светились чудовищной ненавистью, подобной которой я не видел в жизни, а губы непрерывно двигались – он, несомненно, призывал проклятия на мою голову, однако, на счастье, я не слышал его из-за шума водопада.

И тут он с яростным воплем бросился на меня. Он был похож на безумца, а безумцы обычно отличаются особой физической силой. Я не слабее многих, однако неистовство, с которым профессор взялся за меня, поначалу сбило меня с толку. Длинными, костлявыми, как у мертвеца, пальцами он вцепился в мое горло и начал душить, да так, что я всерьез обеспокоился. Из его искаженного ненавистью рта, словно из пасти бешеной собаки, сочилась пена.

– Умри, Холмс! Ко всем чертям! Умри! – закричал он, брызжа мне в лицо слюной. Не выпуская друг друга, мы стояли, шатаясь, на краю обрыва. Не знаю, известно ли это вам, но я немного знаком с приемами японской борьбы буджитсу[19], которые не раз сослужили мне хорошую службу. Крепко ухватив профессора за воротничок и нацелившись ногой в живот, я опрокинулся на спину и перебросил его через себя[20]. С криком он упал в пропасть. Однако любое живое существо цепляется за жизнь до последнего. Не без труда поднявшись на ноги, я увидел, что профессор сумел ухватиться за край пропасти и удержаться от падения. Он висел над грозной темной бездной, отчаянно цепляясь пальцами за край скалы. Наконец его расширенные от страха глаза встретились с моими.

– Пожалуйста, помогите мне, – прохрипел он.

В тот миг мне вдруг перестало казаться, что он мой враг. Не подозревая, сколько вероломства таится в его сердце, я сделал шаг вперед. Он незаметно потянулся правой рукой к моей ноге и чуть было не ухватил меня за нее. Но здесь-то и таилась его погибель. Пальцы левой руки под тяжестью веса тела разжались, и он, сделав тщетную попытку удержаться, рухнул в бездну. Я долго следил за его падением. Он ударился о скалу и, отскочив от нее, упал в воду.

Поначалу я не мог пошевелиться. Многие ненавидели меня, однако злоба Мориарти была до того непримирима, что даже мои обычно крепкие нервы не выдержали.

Я хотел было вернуться на тропу, но вдруг понял, какую необыкновенную удачу посылает мне судьба. Ведь Мориарти был отнюдь не единственным моим врагом. По меньшей мере трое из его сообщников сумели ускользнуть из сетей, расставленных полицией, и были готовы начать мстить. Это страшные и чрезвычайно опасные люди, и было бы решительным самообманом полагать, что мне удастся уйти от них раз и навсегда. Среди них особенно выделялся тот, кого Мориарти сделал своей правой рукой. Человек с ужасным прошлым, однако с первостатейными мозгами, столь же осторожный и столь же закрытый для большинства простых смертных, как и его покойный хозяин. О проделках двух других людей профессора мир был наслышан чуть больше. Вы, быть может, помните дело Луазо, циркового акробата, – его имя гремело по всему миру, как Ниагарский водопад. Он убил премьер-министра Греции прямо в постели, а потом сбежал из-под охраны полиции, не оставив и следа. Или дело Лаффа, которого называли еще Безумным Бомбометателем, – сообщения о его подрывных подвигах буквально наводняли страницы газет всего несколько лет назад. Как нетрудно заметить, Мориарти, следуя принципам американского бизнеса, покупал только лучших специалистов. А лучше этих не было никого. Не одному, так другому непременно удалось бы через некоторое время прикончить меня. Но если люди Мориарти будут думать, что меня уже нет в живых, они начнут действовать более открыто, легче выдадут себя, и рано или поздно мне удастся их уничтожить.

Когда на место нашей встречи прибыла поисковая партия во главе с доктором Уотсоном, я спрятался за выступом скалы. Наконец, сделав неизбежные, но тем не менее совершенно ошибочные выводы по поводу случившегося, они ушли и я остался один.

Вдруг совсем близко от меня прогрохотал и низвергся в пропасть огромный обломок скалы. Сперва я приписал это простой случайности, но, взглянув вверх, увидел на фоне угасающего неба голову мужчины. Почти в ту же секунду другой камень ударился о край той самой расселины, где я лежал, в нескольких дюймах от моей головы. Я понял, что это означает. Мориарти действовал не один. Когда профессор напал на меня, его сообщник – и я с первого же взгляда увидел, сколь опасен был этот сообщник, – стоял на страже. Издали, невидимый мною, этот человек стал свидетелем смерти своего хозяина и моего спасения. Выждав некоторое время, он обошел скалу, взобрался на вершину с противоположной стороны и теперь пытался сделать то, что не удалось Мориарти.

Мне не пришлось долго размышлять, чтобы сделать выводы, джентльмены. Я пополз вниз, к тропинке, и чуть было не упал в пропасть, когда мимо меня прожужжал третий камень. На полдороге я сорвался вниз, но все же каким-то чудом вернулся на тропу. Весь ободранный и в крови, я убежал оттуда со всех ног и в темноте прошел по горам добрых десять миль. Наконец я нашел одну из пастушьих хижин, каковые попадаются время от времени в верховьях Альп. Она пустовала, а массивная дверь ее была заперта всего лишь на небольшой деревянный брусок. Я, спотыкаясь, вошел внутрь и на ощупь нашел в темноте видавший виды жестяной фонарь. Его животворящий свет помог мне обустроиться. Хозяйство было нехитрое, но для моих простых нужд его хватило с избытком, а если принять во внимание ту передрягу, из которой я только что выбрался, все это можно было бы счесть даже роскошью. Я промыл и перевязал раны, оказавшиеся, слава богу, неглубокими.

На следующее утро я с легким сердцем шагал по альпийским лугам. Конечно же, я принял должные меры предосторожности, но теперь мне хотелось на время забыть о Мориарти и его банде. В конце концов светило солнце, вершины гор венчал девственно белый снег, и до чего приятно было пускать дым из вишневой трубки, которая, на счастье, не потерялась во время моего стремительного падения. К вечеру я был в селении Госпенталь. Там я взял проводника, который помог мне добраться до засыпанного снегом перевала Сен-Готард, после чего мы направились к югу и вскоре достигли пограничного города Комо. Десять дней спустя я оказался во Флоренции, городе Данте, – а ведь если подумать, его знаменитое Nel mezzo del camin di nostra vita[21] на тот момент времени как нельзя лучше подходило и к моей жизни.

Я телеграфировал своему старому лондонскому знакомому, чтобы он прислал мне денег[22]. Он был моим единственным доверенным лицом, и именно он, в свою очередь, телеграфировал полковнику Крейтону, чтобы тот подстраховал меня в Индии. Видите ли, уже тогда я прекрасно понимал, что мне может понадобиться помощь, особенно в незнакомой обстановке, если, конечно, те, кто мстит за Мориарти, не возьмут верх раньше и я вообще останусь жив. На мою жизнь покушались уже четырежды. И я чуть было не лишился ее у входа в гостиницу «Гезира Палас» в Каире, где на меня напали двое в черном с огромными ятаганами в руках. На счастье, я предусмотрительно обзавелся револьвером и патронташем, так что столкновение вышло в каком-то смысле односторонним.

И вот теперь это загадочное убийство. Если я не ошибся в своих предположениях, это самое свежее и, пожалуй, самое любопытное покушение на мою жизнь. Однако в работе сыщика нет большей ошибки, чем выдвигать необдуманные гипотезы на основе недостаточных данных. Пока нет результатов вскрытия, ничего нельзя сказать наверняка. Стрик-ленд, я надеюсь, завтра вы дополните эту мозаику последней недостающей деталью. Итак, до завтра, спокойной ночи.

Катясь в гхари по темным улицам города в направлении своего жилища, я попытался мысленно упорядочить события прошедшего дня. Как был убит этот бедняга? Откуда столько крови? Какое отношение к происшествию имеют управляющий, профессор Мориарти и человек, похожий на хорька? Уму непостижимо! Я понял, что мне придется ждать до завтра.

Той ночью мне снились кошмары.

4. Флора и фауна

Несмотря на беспокойную ночь, на следующий день рано утром я был в гостинице. И вновь швейцар-сикх окинул меня враждебным взглядом, однако я, сумев избежать столкновения с управляющим и портье, поднялся наверх к Шерлоку Холмсу.

– Входите, входите, – послышался резкий голос, когда я постучал в дверь номера двести восемьдесят девять.

Комната тонула в густом табачном дыму, но через приоткрытую штору пробивался, освещая ее содержимое, тонкий луч утреннего солнца. Шерлок Холмс, подобно индийскому радже, восседал, скрестив ноги, на неком подобии восточного дивана, сооруженного им собственноручно на полу из всех подушек, какие только он нашел на кровати, в кресле и на тахте. Впечатление восточной роскоши усиливал его великолепный пурпурный халат с затейливым узором, а также лежащая перед ним цветистая хукка – длинная атласная трубка с изысканным янтарным мундштуком, который Шерлок Холмс задумчиво сжимал в длинных тонких пальцах. Глаза его рассеянно смотрели куда-то в потолок. Из сосуда, к которому тянулась трубка, медленно поднимался голубой дымок. Холмс же сидел молчаливо и неподвижно, и только солнечный луч высвечивал орлиные черты его волевого лица.

– Доброе утро, мистер Холмс. Я погляжу, сегодня вы воздали должное здешнему табаку.

– У него есть свои преимущества, – неторопливо ответил он, – особенно в столь тихие минуты. Я недавно открыл, что бальзамические ароматы местного табака особенно способствуют поддержанию долгих периодов медитации.

Он задумчиво вдохнул дым, и тот весело забулькал в розовой воде.

– Вы совсем не спали, сэр? – заботливо поинтересовался я.

– О нет. У меня в голове крутилась наша маленькая загадка – и еще несколько вопросов. Ответьте, – вдруг сменил тему он, – в чем смысл жизни, этого вечного круговорота несчастий, ужаса и насилия?[23]

– Видите ли, сэр, – начал я, с трудом подбирая слова. – Я, с позволения сказать, человек ученый и потому слегка теряюсь, когда сталкиваюсь с необходимостью высказать свое мнение в отношении… ну, скажем… дел духовных. Но один тибетский лама, с которым я имел честь беседовать о некоторых ламаистских ритуалах и верованиях, впрочем строго с этнографическими целями, сказал, что жизнь – это страдание. По сути, это была первооснова его убеждений.

– Мудрец, – пробормотал Холмс, – ах, мудрец.

Он замолчал и вновь уставился странным горящим взором в пустоту. На миг мне почудилось, что за его спокойным, разумным и гордым обликом скрывается душа совсем иного человека, пылкого и неугомонного, отнюдь не европейца, – таких на Востоке называют искателями. Но тут он усилием воли очнулся от этого странного забытья.

– Вы завтракали? – спросил он. В стороне от него я заметил пустой поднос для завтрака. – Чашечку кофе? Нет? Ну что же. Тогда, если еще не слишком рано, не будете ли вы столь любезны проводить меня в Бомбейское общество естественной истории, которое вы упомянули вчера вечером?

– Секретарь общества мистер Саймингтон сидит там с самого утра, сэр. Он постоянно проводит исследования, а по утрам в помещении куда прохладнее.

– Превосходно. Тогда не будем терять времени.

Он тщательно свернул кольцами трубку хукки и, сняв халат, натянул вместо него серую льняную куртку, в которой был вчера. В отличие от большинства европейцев, путешествующих по Индии, у него не было пробкового шлема или топи, и он надел легкую шляпу вроде тех, что называют охотничьими.

Мы быстро спустились вниз. Перед тем как выйти из гостиницы, мистер Холмс подошел к стойке портье, написал короткую записку, запечатал ее в конверт и передал одному из клерков за стойкой. Я решил, что это записка для Стрикленда. И вот наконец мы с мистером Холмсом сели в гхари и поехали.

Мы с грохотом помчались вниз по дороге, ведущей к морю. В воздухе резко пахло солью, полуголые мальчишки продавали на обочинах дороги свежее кокосовое молоко прямо в половинках кокосовых орехов, а два осыпанных пеплом садху совершали в водах моря обряд поклонения солнцу. На базаре Барах утренний покой уже уступил место шуму и суматохе: лавочники, торговцы, слуги, чернорабочие и просто прохожие вступали в новый день. Наконец мы подъехали к кирпичному бунгало Бомбейского общества естественной истории.

Оставив нас в просторном вестибюле, чапраси отправился на розыски мистера Саймингтона. Вестибюль был заполнен множеством самых разнообразных, изрядно побитых молью чучел птиц и животных в стеклянных витринах с наклейками. Через несколько минут чапраси вернулся.

– Сахиб ждет вас. Сюда, пожалуйста.

Спотыкаясь то о чучела крокодилов, то о копыта замбаров, шкуры которых были расстелены по полу вместо ковров, мы двинулись вслед за ним по коридору и наконец достигли длинного зала, уставленного пузырьками с разнообразными химическими веществами. Широкие низкие столы изобиловали ретортами, пробирками и бунзеновскими горелками с трепещущими язычками синего пламени. В воздухе царил запах формальдегида. Однако, судя по всему, он никоим образом не беспокоил Саймингтона, который сидел за длинным мраморным столом и при помощи пинцета сортировал нечто, с виду напоминающее грязную ряску. Это был маленький неряшливый человечек со сверкающей лысиной, по бокам скудно обрамленной пучками седых волос. Оторвавшись от препарата, он уставился на нас близорукими водянистыми глазами за толстыми стеклами очков.

– Эй, Мукарджи, это ты?

– Я, мистер Саймингтон. Как у вас дела?

– Не так уж и плохо. Кстати, мне до сих пор не удавалось поблагодарить тебя лично за тот экземпляр Primula glacialis[24]. Это, знаешь ли, истинная жемчужина моей коллекции. Такого не было даже у Хукера[25].

– Что ж, сэр, лучшие экземпляры растут только на высоте двадцати тысяч футов. Человеку непросто забраться туда.

– И тем не менее тебе, старый черт, это удается, – хихикнул он, поправляя очки, которые постоянно съезжали у него на кончик носа. – А что это за приятеля ты с собой привел?

– Это мистер Сигерсон из Норвегии, сэр. Он… ну, как бы сказать… исследователь.

– Исследователь? Вот занятно! Рад познакомиться с вами, сэр. Чем могу быть полезен?

– Если вас не затруднит, – проговорил Холмс, – я хотел бы ознакомиться с любым из доступных здесь источников по Hirudenia.

– Hirudenia? Так-так. Вы попали точно по адресу. У нас есть все классические работы по этой теме, включая несколько узкоспециальных и крайне важных научных сообщений, которых, смею вас уверить, в Европе сейчас не найти. Прошу вас, следуйте за мной.

Саймингтон провел нас в длинный узкий зал, вдоль стен которого выстроились книжные шкафы из красного дерева. Он открыл застекленные дверцы одного из шкафов и близоруко уставился на стоящие там книги.

– Не подадите ли мне вот это? – Повернувшись, он указал на стоящую неподалеку небольшую лестницу-стремянку. – Благодарю вас.

Взобравшись на три ступеньки вверх, он уткнулся взглядом в корешки книг на верхней полке и начал бормотать на манер молебна фамилии авторов, каждый из которых был, конечно же, экспертом по этой самой Hirudenia, что бы она собою ни представляла.

– Фаулер… Мерридью… Конрад… Хэккет, хм-м… Хэккет. Не думаю, что он будет вам полезен: этот деятель рассматривает Invertebrata phyla вообще. О местной Hirudenia лучше всех писали Конрад и Мерридью. – С этими словами он вытащил два тонких тома и, сдув с обложек пыль, протянул их Холмсу. – Надеюсь, здесь вы отыщете все, что вам нужно. Я сам не то чтобы ими интересуюсь. Ограничиваюсь флорой. Во время одной из экспедиций эти кровожадные твари прикончили половину моих вьючных животных. Что ж, пожалуй, теперь я могу вас оставить.

Холмс присел на одну из ступенек лестницы и начал читать. Он нетерпеливо пролистал от начала до конца первый том и с отвращением отложил его в сторону. Должно быть, то, что он искал, нашлось во втором томе, поскольку он неожиданно перестал перелистывать страницы и издал торжествующий возглас.

– Ага! Превосходно! – дрожа от возбуждения, воскликнул он и, сосредоточенно глядя на страницу, стал стремительно водить нервно подрагивающим пальцем по строчкам. В какой-то момент он прервался и сделал несколько записей на манжете. Прошло немало времени, прежде чем он наконец повернулся ко мне и покачал головой, изображая сожаление.

– Ах, сколько зла на свете, и хуже всего, когда злые дела совершает умный человек! Я полагаю, что теперь у меня достаточно сведений…

– Мистер Холмс! Вы нашли разгадку…

– Именно так, мистер Мукарджи. Впрочем, я пришел к этому выводу еще вчера ночью не без помощи живительного табачного дыма, благо у меня в запасе было несколько унций местного табака. А это, – сказал он, торжествующе захлопнув книгу, – не более чем подтверждение.

– Но я не понимаю, как…

– Терпение, – ответил он, – всему свое время. Уж простите мне этот не вполне привычный для вас способ работы. А теперь пришло время немного отдохнуть. Я бы с радостью воспользовался услугами, которые вы предложили мне во время нашей первой встречи на борту корабля, и ознакомился бы с достопримечательностями города.

Мы вышли из библиотеки и, вернувшись в лабораторию, раскланялись с Саймингтоном. Старый ботаник пожал Холмсу руку и предпринял еще одну плохо замаскированную попытку разузнать побольше о целях изысканий Холмса.

– Что ж, мистер Сигерсон, желаю вам удачи в ваших начинаниях. Мукарджи знает здесь все ходы и выходы и, я уверен, благополучно доставит вас… ах… простите, где вы сказали собираетесь проводить исследования?

– Я ничего не говорил, – ответил Холмс с нотками удивления в голосе. – Однако ваша помощь была столь бесценна, что с моей стороны было бы неблагодарностью скрытничать. По секрету скажу вам, что планирую добраться до Тибета и побывать в его легендарной столице Лхасе.

Как я и опасался, Саймингтон тут же принялся взахлеб перечислять бесчисленное множество растений, образцы которых мы должны были раздобыть для него в горах Тибета.

– Запомните, мне нужны василек синий, а еще Stelleria decumbens, корень и все остальное… только не пугайтесь колючек… и обязательно найдите карликовую разновидность Gentiana depressa, иначе…

Давая вежливые, но ни к чему не обязывающие ответы, я наконец сумел увести мистера Холмса от Саймингтона, который не преминул бы пойти вслед за нами по улице, продолжая оглашать свои бесконечные списки растений, если бы мы не поймали тикка-гхари прямо у ворот бунгало. Мы поспешно забрались в экипаж и спаслись бегством.

Шерлок Холмс откинулся на спинку сиденья из потрескавшейся кожи и со смешком сказал:

– Слово «энтузиазм» восходит к греческому enthousia, что означает одержимость богом или демоном. Но до сегодняшнего дня мне не доводилось лично убедиться в том, насколько недалеко это слово ушло от своего исконного значения.

– Боюсь, мистер Холмс, я представил вас в неверном свете, назвав исследователем, – извинился я.

– Что за вздор, Хари. Ваше объяснение, даже будучи не более чем импровизацией, оказалось провидческим. Когда мы закроем это дело, я планирую посвятить себя исследованиям и внести свою скромную лепту в расширение границ человеческого познания.

– Но почему вы избрали Тибет, мистер Холмс?

– А разве это не очевидно? Тибет – одно из последних заповедных мест на Земле, и даже самым отважным путешественникам не удается проникнуть за его закрытые врата.

«А ведь ему туда не попасть, – подумал я про себя. – Будь вы трижды величайшим сыщиком мира, мистер Холмс, но жрецы, правящие Тибетом, не любят иностранцев, и особенно европейцев. Ни одной живой душе не удавалось даже приблизиться к Священному Городу без тибетского паспорта, а такие паспорта никогда не выдают белым людям. Даже моя попытка достичь Лхасы оборвалась на полпути, когда властям наконец удалось вывести меня на чистую воду, и я чуть было не лишился своей злосчастной головы».

– С недавних пор, – продолжил Шерлок Холмс, – меня больше занимают те загадки, которые ставит перед нами сама природа, а вовсе не те, куда более поверхностного свойства, за которыми стоит искусственность человеческого бытия. Одна из этих предельных загадок – вопрос о смысле нашего существования. Именно надежда найти хоть какой-нибудь ответ на этот вопрос заставляет меня отправиться в Тибет, который считается последним звеном, соединяющим нас с цивилизацией наших далеких предков, в страну, где сохраняются знания о скрытых силах человеческой души. – Он разжег трубку и задумчиво закурил. – Нигде так не нужна дедукция, как в религии. Логик может поднять ее до уровня точной науки[26].

Экипаж покатился по Хорнби-роуд в направлении храма Мумбы-деви, и я, приступив к своим обязанностям проводника, стал разъяснять мистеру Холмсу культ богини Мумбы (воплощения Парвати, супруги Шивы), в честь которой был назван город. Мистер Холмс, как, впрочем, и Стрикленд (но в отличие от большинства прочих англичан), был отличным слушателем и проявлял неподдельный научный интерес к излагаемым мною сведениям. Поэтому я рассказывал ему о достопримечательностях города с немалым удовольствием, время от времени расцвечивая свое повествование всплывавшими по ходу любопытными историями. Так, например, далеко не каждый местный житель знает о том, что люди жили на этих землях со времен каменного века. Недавно мой знакомый ученый мистер Каннингем из Азиатского Королевского общества нашел в Большом Бомбее, в Кандивли, каменные орудия эпохи палеолита.

К северу от Большого Бомбея лежат пещеры Канхери, где традиционно отмечаются разнообразные праздники, а когда-то в тех краях располагался старинный Буддийский университет. Сейчас обнаружено уже более сотни пещер, заполненных исполинскими буддийскими изваяниями. Португальцы, захватившие острова в 1534 году, передали их в 1661 году Британии как часть приданого Екатерины Брагантской, сестры короля Португалии, когда она выходила замуж за Карла II. Именно тогда под покровительством вице-короля Индии, полномочного представителя ее королевского величества всемилостивейшей королевы Английской, город начал столь быстро развиваться pro bono publico[27]. Промышленность, строительство, образование и многие другие сферы жизни продвинулись вперед настолько, что Бомбей стал, без сомнения, первейшим из мегаполисов империи, если, конечно, не считать Лондона, где мне покуда не довелось побывать.

Мы с мистером Холмсом чудесно провели время, путешествуя по городу. И только ближе к вечеру, осмотрев в высшей степени поучительные экспонаты Музея Виктории и Альберта, мистер Холмс вновь вернулся к делу об убийстве.

– Что ж, полагаю, сегодня мы освежились более чем достаточно, – сказал он, забираясь в экипаж, стоящий у ворот музея. – Думаю, Стрикленд уже подготовил все необходимое для окончательной развязки нашего дела. Пожалуйста, попросите возницу, чтобы он доставил нас обратно в гостиницу.

Мистер Холмс бросил монетку просившему милостыню мальчишке и, откинувшись на спинку сиденья, закурил сигарету. После этого он дал мне кое-какие указания:

– Итак, Хари, вам придется в точности выполнить все мои инструкции, иначе ничего не выйдет. Когда мы приедем в гостиницу, вы проводите меня до холла, пожелаете спокойной ночи и удалитесь так, чтобы все это заметили. После этого вы выберетесь на аллею за гостиницей и, воспользовавшись черным ходом, незаметно проникнете в мою комнату. Тихо стукните в дверь три раза, и Стрикленд вас впустит. С этого момента следуйте его указаниям. Что до меня, то я скажу управляющему или портье, что несколько устал за время экскурсии и хочу лечь пораньше, сразу после того, как пообедаю в ресторане. Тогда у нашего друга, кем бы он ни был, будет достаточно времени для приготовлений.

Конечно же, известие о том, что развязка не за горами, повергло меня в глубокий трепет, но одновременно и несколько утешило, дав надежду на то, что пугающему молчанию мистера Холмса по поводу произошедшего придет конец. Тем временем мы прибыли в гостиницу. Оказавшись в холле, я пожелал мистеру Холмсу спокойной ночи и вышел через парадный вход, как обычно не избежав презрительного взгляда швейцара. Когда мой экипаж выезжал на дорогу, я заметил, как мистер Холмс обращается к портье-португальцу, подобострастно застывшему в обычном своем полупоклоне.

5. Медный слон

За воротами гостиницы я попытался было расплатиться с возницей, но это ничтожество потребовало с меня двойную плату, поскольку кроме меня он вез еще и английского сахиба. Я отвесил ему оплеуху, дабы воздать за неблагоразумие, и поспешил на задворки гостиницы «Тадж-Махал». Между тем стемнело. Я двигался осторожно, держась теневой стороны аллеи. Мне пришлось ненадолго спрятаться за грудой пустых коробок, пока пара потных кули втаскивали через черный ход огромные плиты льда. Когда они ушли, я пересек аллею и вошел в гостиницу. Поднявшись по темной лестнице, я поспешил по залитому светом коридору. Вокруг не было ни души. Я трижды постучал в дверь номера двести восемьдесят девять. Стрикленд сердито открыл дверь и буквально втащил меня внутрь.

– К чему устраивать такой адский шум, приятель? Заходи скорее. Он будет здесь с минуты на минуту.

Мы спрятались за мраморной перегородкой с решетчатым окошком, которая отделяла комнату от балкона. Конечно же, меня одолевало любопытство, зачем мистер Холмс поставил Стрикленда охранять комнату и что за таинственный незнакомец должен был вот-вот появиться; но если годы службы в нашем ведомстве и научили меня чему-то, то это держать себя в руках в те минуты, когда, с позволения сказать, страсти берут верх над разумом.

Мы молча стояли за перегородкой. Сквозь решетку можно было разглядеть смутные очертания предметов в комнате. Стрикленд подозрительно зашмыгал носом.

– Что за ужасный запах? – раздраженно шепнул он. – Послушай, Хари, ты ведь не пользуешься духами, правда?

– Ну что вы, мистер Стрикленд, – сокрушенно прошептал в ответ я. – Должно быть, это новая марка лосьона для волос, которым я каждый день смазываю голову. А ведь препарат высшего качества и недешевый – бутылочка стоит рупию и четыре анна, да и производят его на современном заводе Армитеджа и Анструзера в Ливерпуле. Кстати, очень рекомендую, мистер Стрикленд, это непременно пойдет на пользу вашей прическе.

Он вздохнул. Мы продолжили наблюдение в благородном молчании. Вдруг Стрикленд с силой схватил меня за руку. Послышался тихий скрежет ключа в замке. Дверь бесшумно отворилась, и свет горящих в коридоре газовых ламп на мгновение озарил фигуру человека в дверном проеме. Дверь тут же закрылась. Человек крадучись пересек комнату и подошел к кровати. Чиркнула спичка. Ее отблеск высветил заплывшее жиром нервное лицо портье-португальца. Он зажег маленькую свечку и поставил на туалетный столик у изголовья кровати, после чего быстро пододвинул к кровати стол, стоявший в углу комнаты, – тот самый стол, о котором говорил вчера мистер Холмс! Подхватив свечу, он вскарабкался на кровать, а оттуда на стол. Добравшись до медного слона, висящего над кроватью, португалец подтянул его к себе и принялся над ним колдовать, однако мы из нашего убежища не смогли толком разглядеть, что именно он делает.

Держать в одной руке лампу, а другой не давать слону раскачиваться было до того непросто, что лицо его залоснилось от пота и стало тревожно подергиваться. Он достал из кармана куртки какой-то предмет, издали похожий на маленькую коробочку, и что-то перенес из нее в лампу. После этого он зажег фитиль в паланкине медного слона, и лампа вновь закачалась над кроватью.

Тогда португалец слез со стола и, вернув его на место, протер лицо большим носовым платком. Затем он украдкой покинул комнату и запер дверь. Мы со Стриклендом простояли за перегородкой еще минут десять, и наконец в дверь трижды постучали. Стрикленд вытащил из кармана ключ и отворил дверь. Вошел мистер Холмс. Он тут же поднял глаза на горящую медную лампу, которая все еще едва заметно покачивалась.

– Ага, я смотрю, наш гость уже побывал здесь. Превосходно, просто превосходно, – заметил он, потирая руки. – Вы меня очень обяжете, если усилите подачу газа. Не исключено, что сегодня вечером нам вновь предстоит принимать гостей, и на этот раз мне бы хотелось, чтобы наш друг увидел последствия своего проступка при свете именно этой замечательной лампы.

Но жизнерадостность Холмса не развеяла моих опасений. Лампа определенно представляла собой не просто objet d’art[28], и меня слегка беспокоила необходимость оставаться рядом с ней.

– Надеюсь, она безвредна? – озвучил я свои опасения.

– Во всяком случае, сейчас. Но вскоре все станет ясно. – Он отвернулся от лампы и взглянул на Стрикленда: – А теперь, Стрикленд, прошу вас, поведайте мне обо всем как можно подробнее.

Он растянулся на тахте, а Стрикленд приступил к рассказу о том, что происходило в комнате.

– Я в точности следовал вашим указаниям, мистер Холмс. В пять часов, перед самым заходом солнца, я незаметно пробрался в гостиницу через черный ход и вынул ключ от комнаты из-под кокосового коврика. С тех пор я ждал – и, надо сказать, мало мне не показалось.

– Так пусть покажется достаточным для того, чтобы прийти к верному выводу, – рассмеялся Холмс, – поскольку событие, приготовления к коему вам недавно довелось наблюдать, вскоре свершится. Однако мы опережаем события. Перед тем как двинуться дальше, давайте-ка посмотрим, что у нас есть. Что говорит медицинская экспертиза?

– Видите ли, мистер Холмс, эксперт, доктор Пэттерсон, пришел в полное недоумение. Он сказал, что в жизни не сталкивался с подобным случаем. Никаких симптомов отравления ядом. Ни одной значительной раны, которая могла бы вызвать столь обильное кровотечение, если не считать нескольких поверхностных кровоподтеков, образовавшихся, видимо, вследствие падения с лестницы. Видите ли, когда Пэттерсон вымыл тело, чтобы подвергнуть его освидетельствованию, в венах почти не было крови. За всю мою службу в Индии мне не доводилось видеть здесь тела бледнее этого.

– А вы уверены, что на теле не было ни одной раны? – настойчиво спросил Холмс. – Совсем никаких повреждений? И даже никаких следов укуса на коже в области затылка или шеи?

– Мистер Холмс, если вы полагаете, что человек умер от укуса змеи, смею вас уверить, что это не так. Ни одна из змей, сколь бы ядовитой она ни была…

– Так что же, совсем никаких следов укуса? – нетерпеливо перебил его Холмс.

– Что ж, сзади на шее было несколько царапин, но их никак не назовешь укусом. Я видел укусы всех змей, какие только есть в этой стране, и знаю, какой след они оставляют на коже. Эти были слабее, не более чем засечки, и…

– Вот как они выглядели, верно? – сказал Холмс и сделал на клочке бумаги несколько пометок.


– Но, черт возьми, откуда… – в изумлении начал Стрикленд.

– Я так и думал! – воскликнул Холмс, щелкнув пальцами. – Теперь все ясно, джентльмены. Настало время покончить с этим делом раз и навсегда. Стрикленд, не будете ли вы столь любезны пригласить к нам мистера Карвальо, портье. Боюсь, без вашего авторитета не обойтись, я не представляю, что еще может заставить его вновь сюда подняться. Сразу же подведите его к кровати и усадите прямо на нее. – Холмс начал расставлять стулья лицом к кровати. – После этого, если вы не против, сядьте на этот стул. Хари, вы – вот на тот. А я займу кресло посередине. Я думаю, у нас будет достаточно внушительный вид, и мы заставим преступника трепетать.

Стрикленд вышел из комнаты и через некоторое время вернулся в сопровождении портье. Португалец отпрянул в изумлении и испуге: должно быть, мы действительно напоминали судейскую коллегию. Однако Стрикленд твердой рукой подвел его прямо к кровати.

– Присаживайтесь, мистер Карвальо, присаживайтесь, – любезно произнес Шерлок Холмс. – Поверьте, нам не хотелось отвлекать вас от выполнения ваших служебных обязанностей, но вы, надеюсь, согласитесь, что расследование трагедии, случившейся прошлой ночью, важнее всех прочих дел. Нет-нет, прошу вас, оставайтесь на середине кровати, ведь сидеть на краю, знаете ли, так неудобно. Ей-богу, не стоит с нами церемониться.

Портье предпринял несколько попыток подвинуться бочком к самому краю кровати, бросая время от времени косые взгляды на медную лампу. От нервного напряжения лицо его покрылось потом даже сильнее, чем в прошлый раз.

– Очень хорошо, – сказал Холмс, откидываясь в кресле. – А теперь, мистер Карвальо, не будете ли вы столь любезны поведать нам всю правду о вчерашнем происшествии.

Португалец побледнел до корней волос.

– Я не понимаю, что вы имеете в виду, сэр, – смог выдавить из себя он.

– Послушайте, неужели вы и правда думаете, что нас так легко провести?

– Сэр, я не имею ни малейшего представления о случившемся.

– Какая жалость, – произнес Холмс, покачивая головой. – Но я позволю себе выдвинуть несколько предположений, которые, вероятно, помогут вам восполнить этот прискорбный пробел в памяти. У нас есть все основания полагать, что именно вы стали инструментом вчерашней трагедии. Мы готовы признать, что покойный не был той самой жертвой, которую вы наметили, однако я не уверен, что этот факт хоть сколько-нибудь смягчит решение судьи, которому предстоит отправить вас на виселицу. Вашей истинной жертвой был я – не так ли, сэр? Вы допустили ошибку – должно быть, из-за того, что слишком волновались, и в результате устройство сработало преждевременно. Может быть, вы взяли слишком мало сургуча? Или ненароком встряхнули устройство? Но нет, вы не хотите ничего нам рассказывать. Ах, как невежливо с вашей стороны.

Негодяй облизнул толстые сухие губы, но ничего не сказал.

– Ну что же. Это лишь малая толика того, что нам хотелось бы услышать, и мы можем вернуться к этому вопросу позже, когда вы будете настроены более благосклонно.

– Э нет! Сидите, – резко сказал Стрикленд, усаживая запуганного до смерти портье обратно на кровать, с которой он под шумок вновь попытался сползти.

– Нет, мистер Карвальо, – подхватил Холмс, укоризненно покачав указательным пальцем, – вы будете сидеть здесь не двигаясь, до тех пор пока я не скажу все, что намеревался. Итак, на чем я остановился? Ах да. Как умер этот несчастный слуга? Я почти уверен, что он проходил мимо этой комнаты и, заглянув в дверь, которую вы в спешке забыли закрыть, увидел, что покрывало на кровати чуть сбилось. Тоже, судя по всему, ваша чудовищная небрежность. Слуга, как и подобает добропорядочному работнику гостиницы, зашел в комнату и, склонившись над кроватью, стал поправлять покрывало. Тогда-то все и случилось, так? Что ж, мы никогда не сможем быть уверены до конца. Однако думаю, что мои предположения в целом верны, во всяком случае, в достаточной степени, чтобы убедить суд. Вы согласны, Стрикленд?

– Совершенно согласен, – мрачно ответил Стрикленд.

– Пожалуйста, прошу вас! – хрипло зашептал портье. Мерзавец уже буквально трясся от ужаса и, словно загипнотизированный, следил широко раскрытыми безумными глазами за горевшей над ним медной лампой в форме слона.

– Вас интересует слон? – спросил мистер Холмс, делая вид, что изучает лампу с пытливостью коллекционера. – Мастерски сработанная вещица, просто безупречная. Судя по всему, бенаресская медь, хотя прежде мне не доводилось видеть ламп бенаресской работы с балдахином. Если задуматься, очень ловко придумано. И впрямь очень ловко. – Ему удалось придать последним словам оттенок угрозы.

Портье в ужасе соскочил с кровати и рухнул на колени перед мистером Холмсом. Припав к ногам Холмса, он принялся всхлипывать:

– Я сознаюсь. Сознаюсь. Она в лампе. Это ловушка. Дайте мне выбраться из комнаты, пока она не…

В этот момент в лампе что-то резко щелкнуло. Стоило нам поднять глаза, как в брюхе слона открылся крохотный люк и на кровать выпал маленький яркий предмет. Портье вскрикнул от ужаса. Перед нами было нечто красное и блестящее, не более шести дюймов в длину, по форме и толщине напоминающее кусок садового шланга. Вдруг оно поднялось, помахивая одним из концов в воздухе и покачиваясь из стороны в сторону.

– Что это, черт возьми? – спросил Стрикленд.

– Нечистая сила, – ответил Холмс, запуская руку в карман.

При этих словах существо перестало раскачиваться и, на мгновение застыв, принялось двигаться в нашу сторону с невиданной скоростью. И хотя ужас в глазах портье был более чем заразителен, безудержное научное любопытство побудило меня разглядеть, как перемещается это создание. В тот миг, когда верхний конец опускался на землю, нижний конец поднимался вверх и наклонялся вперед. Верхний конец вновь поднимался и сгибался в петлю, продвигаясь вперед, а нижний конец тут же следовал за ним. Существо проделывало эти движения с неожиданной скоростью и быстро приближалось к нам.

Портье в ужасе отпрянул и метнулся за мой стул. Мы со Стриклендом, хотя и не были столь же напуганы, тоже отшатнулись от приближающейся твари, смутно подозревая о той угрозе, которую она таила в себе, несмотря на скромные размеры. Только Шерлок Холмс сохранял полнейшую невозмутимость. Он тихо сидел в кресле, а когда существо вплотную приблизилось к его ногам, достал из кармана серебряную солонку и, склонившись, вытряхнул на это исчадие ада все ее содержимое. Как только соль коснулась тела красной твари, та начала извиваться и биться столь неистово, как если бы настал ее смертный час.

– Да это же пиявка! – удивленно воскликнул я.

– Но это не обычная пиявка и даже не садовая ее разновидность, – с убийственной серьезностью в голосе пояснил Холмс. – Это гигантская красная пиявка[29], обитающая в Нижних Гималаях, или Hirudenia Himalayaca Giganticus, род Haemadipsa. Возблагодарим же судьбу за то, что места обитания этой твари ограничены небольшим районом Каладхунги в Западных Гималаях. Только лишь потому, что она так редко встречается, мы не наслышаны о ее заслуженной репутации беспощадного убийцы. Вы, должно быть, знаете, что в слюне обыкновенной пиявки содержатся не только химические вещества, которые обезболивают место укуса, но и антикоагулянт гирудин, используемый в медицине в связи с его свойством препятствовать свертыванию крови. Сегодня утром в библиотеке Музея естественной истории я прочел, что гигантская красная пиявка не только значительно превосходит обыкновенную пиявку – любую из трех сотен известных науке разновидностей – по размеру, но что концентрация этих веществ в ее слюне во много тысяч раз превышает их концентрацию в слюне обыкновенной пиявки.

– Ничего удивительного, что у бедняги было такое сильное кровотечение, – проговорил я в благоговейном страхе.

– Но это еще не все, – мрачно продолжил Холмс, проглядывая свои заметки. – В слюне гигантской пиявки содержатся еще два сложных химических вещества. Одно из них вызывает аллергическую реакцию, в результате которой ткани организма начинают вырабатывать гистамин – аминосодержащее вещество, производное от гистидина, расширяющего кровеносные сосуды и поры кожи. Другое порождает обширную судорожную тахикардию, при которой сердце начинает биться с необыкновенно высокой частотой – от двухсот пятидесяти до трехсот ударов в минуту, и сердцебиение не успокаивается в течение изрядного промежутка времени. Поэтому, как только слюна попадает в кровеносную систему, мы получаем тройной эффект: бешено колотящееся сердце изо всех сил гонит разжиженную кровь из тела через расширенные поры кожи.

– Господи, – с содроганием произнес Стрикленд, – но как она его укусила?

– Она вспрыгнула к нему на шею, когда он наклонился, чтобы поправить покрывало на кровати.

– Тогда понятно, откуда у него отметины на шее.

– Именно так. У этой пиявки три челюсти с острыми зубами – они-то и оставляют характерную ранку в форме трилистника, которую я вам недавно нарисовал. Челюстями и присоской пиявка цепко ухватывается за плоть. Видимо, несчастному удалось оторвать эту тварь от шеи только после того, как он в панике выбежал в коридор. Тогда же началось кровотечение. Затем он, возможно, бросил пиявку на пол и растоптал. Хари, вы, должно быть, помните «кусок резины», который я обнаружил вчера в коридоре. Но, увы, смертоносная слюна пиявки уже попала в кровь бедняги, и с этого момента ничто не могло воспрепятствовать дальнейшему развитию событий. В крови было столько антикоагулянта, что даже когда она пролилась на пол и оставалась под воздействием воздуха не менее часа, она еще не начала подсыхать.

– Мистер Холмс, а ведь вы подметили это вчера, когда мы осмотрели комнату и спускались вниз! – воскликнул я, припоминая вчерашние события.

Но Шерлок Холмс уже взбирался на стол, предварительно подтащив его к кровати. Он дотянулся до лампы и, аккуратно взяв ее носовым платком, отстегнул от цепочки, посредством которой лампа крепилась к потолку. После этого он с легкостью спрыгнул на пол и поставил на стол слона.

– Так-так… До чего остроумно. Уникальнейшее и опаснейшее оружие, – произнес он, пристально разглядывая слона. – И при этом столь изысканное произведение искусства. Обратите внимание, как жар от лампы, расположенной вот в этой коробочке в форме балдахина…

– Она называется ховдах, сэр, – поправил его я.

– Благодарю, – отрывисто ответил он, – …как жар от лампы, встроенной в ховдах, передается к животу слона по медным проволочкам. Лампа медленно растапливает сургуч, удерживающий вот этот люк в животе слона, а через некоторое время, в зависимости от количества сургуча, люк распахивается и пиявка выпадает наружу. Прошлой ночью я проводил эксперименты с люком и обнаружил, что, коль скоро лампа зажжена, он может оставаться закрытым не дольше двух часов. Поэтому у меня были все основания полагать, что подготовка к злодеянию не начнется раньше вечера. Тем не менее, чтобы подстраховаться, я попросил вас, Стрикленд, затаиться в моей комнате до заката. Встретившись в холле с мистером Карвальо, я сообщил ему, что намереваюсь лечь пораньше, сразу после ужина. Так что у нашего друга была возможность точно рассчитать свои шаги, а я тем временем перекусил и не преминул прихватить с собой из ресторана полную солонку.

– Но почему же вчера случилась осечка, мистер Холмс? – спросил я.

– Наш друг был перевозбужден, – Холмс повернулся к портье, который съежился от страха в углу комнаты, – и слишком сильно разогрел сургуч, когда приклеивал его к люку. В результате часть сургуча вытекла на покрывало, пломба утончилась, и люк открылся раньше времени. Однако не слишком ли много вины я взваливаю на вас, мистер Карвальо? В конце концов, поручение было такое, что хуже не придумаешь. Удивительно, что вы, при всем вашем малодушии, вообще за него взялись. Согласитесь, нужно превзойти в смелости самого себя, чтобы прикоснуться к этой твари хотя бы единожды, – но дважды! Это уже выходит за пределы всякого чувства долга. Или причиной послужило то, что ваш хозяин не терпит неудач? Он ведь суров, не так ли? Трудно представить себе более неумолимого человека, чем тот негодяй, которому вы имеете несчастье служить. Что за обет связывает вас с ним?

– Не скажу. – Мерзавец спрятал лицо в руках. – Слишком поздно, – всхлипнул он.

Через некоторое время он вновь взглянул на нас и попытался взять себя в руки. Глубоко вздохнув, он заговорил, и нотки безнадежного неповиновения придали его голосу некоторую страстность:

– Нет, джентльмены, я не скажу. Какая бы судьба ни ждала меня, она все равно будет мягче, чем те страдания, которые мне придется перенести, если я предам хозяина.

– Вы полагаете? – сурово спросил Стрикленд, защелкивая на нем наручники. – Так вот, дружище, позвольте уведомить вас, что если я и могу хоть что-то вам обещать в связи с этим делом, то только самую высокую виселицу в Бомбейском округе. – Он повернулся ко мне: – Хари, будь любезен, позвони в колокольчик.

Через некоторое время в комнату вошел инспектор Маклауд в сопровождении двух констеблей. Стрикленд дал им указания, и они увели несчастного узника прочь.

– Вот она, сила страха, – серьезно произнес Холмс, усаживаясь в кресло. – Мне не следовало ее недооценивать. Посмотрите, даже столь жалкий негодяй, как наш португалец, смог собраться с силами и оказать нам открытое сопротивление – а все потому, что над ним нависла угроза возмездия Мориарти.

– Но он же мертв, – возразил я. – Вы сказали, что…

– Человек мертв, – поправил меня Холмс, – но дело его живет. Профессор может лежать на дне Рейхенбахского водопада, однако его милейшее общество до сих пор властно и вознаграждать, и, что несравненно важнее в нашем случае, карать тех, кто ведет себя по отношению к нему предательски. Здесь, в Индии, необъятной преступной империей правит закадычный друг Мориарти. Именно этот человек унаследовал его темную мантию. Именно он сейчас охотится на меня.

– Назовите мне его имя, мистер Холмс, – сказал Стрикленд, – и в скором времени он у меня окажется за решеткой.

– Ваши усилия, Стрикленд, весьма похвальны. Однако боюсь, что действовать напролом не имеет смысла. Полковник Себастьян Моран – один из самых хитрых и опасных противников. Сейчас сеть в наших руках до того непрочна, что мы просто не сможем удержать столь крупного зверя.

– Но какого черта! – воскликнул Стрикленд. – Этот человек – честный солдат.

Холмс обреченно всплеснул руками.

– Да, наша сеть поистине непрочна, если даже представитель закона не способен распознать главного своего врага.

– Вы удивляете меня, мистер Холмс, – запротестовал Стрикленд. – Вы действительно полагаете, что я поверю, будто бы английский джентльмен, бывший офицер индийской армии ее величества, лучший в Индии охотник на крупного зверя, до сих пор никем не превзойденный по числу убитых тигров, – опасный преступник? Да я ведь встречался с ним всего два дня назад в клубе «Старый Ши-кари». Мы еще сыграли роббер в вист.

– Что ж, – пожал плечами Шерлок Холмс, – и правда, не мог же я ожидать от вас, что вы сможете разглядеть его истинную личину за всем этим маскарадом. В конце концов, Скотленд-Ярд еще несколько месяцев назад тоже не знал о существовании профессора Джеймса Мориарти. Однако поверьте мне, после профессора полковник Моран – едва ли не самый опасный из живущих ныне преступников.

Он полез во внутренний карман пиджака и вытащил оттуда тонкую записную книжку в сафьяновом переплете.

– Ну-ка, что здесь о нем говорится? Я переписал сюда кое-что из своей картотеки жизнеописаний преступников. Ага, вот он.

Он протянул карточку Стрикленду. Я встал и, выглядывая из-за его плеча, прочел: «Моран Себастьян, полковник в отставке. Служил в первом саперном бангалурском полку. Родился в Лондоне в 1840 году. Сын сэра Огастеса Морана, кавалера ордена Бани, бывшего британского посланника в Персии. Окончил Итонский колледж и Оксфордский университет. Участвовал в кампаниях Джовакской, Афганской, Чарасиабской (дипломатическим курьером), Шерпурской и Кабульской. Автор книг: „Охота на крупного зверя в Западных Гималаях“ (1881) и „Три месяца в джунглях“ (1884). Адрес: Кондуит-стрит. Клубы: Англо-индийский, Тэнкервильский и карточный клуб „Бэгетель“[30]. Адрес в Индии: вилла „Окленд“, военный городок Лахор. Клубы: „Пенджаб“ (Лахор), „Старый Шикари“ (Бомбей), „Черные Червы“ (Шимла)».

– Послушайте, мистер Холмс, – воззвал к нему я. – Но ведь на первый взгляд путь этого джентльмена – путь честного солдата.

– Вы правы, – ответил Холмс. – До известного момента он не делал ничего дурного. Это был человек с железными нервами. Вы, Стрикленд, наверняка слышали легенду о том, как он прополз по высохшему руслу реки и спас человека, вырвав его из когтей раненого тигра. Есть такие деревья, Хари, которые растут нормально до определенной высоты, а потом вдруг обнаруживают в своем развитии какое-нибудь уродливое отклонение от нормы. Это часто случается и с людьми. Согласно моей теории, каждый индивидуум повторяет в своем развитии историю развития всех своих предков, и я считаю, что каждый неожиданный поворот в сторону добра или зла объясняется каким-нибудь сильным влиянием, источник которого надо искать в родословной человека. Следовательно, его биография является как бы отражением в миниатюре биографии всей семьи.

– Ну, знаете, эта теория несколько фантастична.

– Что ж, не буду на ней настаивать. Каковы бы ни были причины, но полковник Моран сбился с верного пути. Послушайте, Стрикленд, если хайдерабадский карточный скандал и не запятнал безупречной репутации полковника, то таинственная смерть его дворецкого-индийца наверняка должна была заставить полицию по меньшей мере усомниться в его смиренности.

– Мистер Холмс, нам известны некоторые пятна в биографии полковника Морана, но, чтобы объявить человека главарем опасной преступной группировки, нужны более веские основания, нежели отдельные подозрительные происшествия.

– Конечно же вы правы, – раздраженно ответил Холмс. Он взял из коробки на столе сигару и запалил ее, а затем откинулся в кресле и, глядя в потолок, принялся пускать большие клубы дыма. – Что ж, мои шансы на успех близки к нулю, но мне ничего не остается, кроме как рискнуть, иначе моя скромная репутация будет окончательно погублена. Скажите-ка, Стрикленд, раз уж вам доводилось играть с Мораном в карты, вы ведь наверняка заметили, что у него не все в порядке с большим пальцем на правой руке.

– Да, я видел длинный и глубокий шрам, наискось через весь палец. Последствия неловкого обращения с охотничьим ножом.

– На самом деле он получил это увечье, сражаясь с женщиной-ножеметательницей, которую грязно предал и обесчестил. Но это не имеет никакого отношения к нашим нынешним делам. Хари, если бы вы были столь любезны одолжить мне свинцовый карандаш из того замечательного письменного набора, что выглядывает у вас из нагрудного кармана, я бы попытался доказать вам, джентльмены, что именно полковника Себастьяна Морана следует считать истинным виновником этого ужасного преступления.

Мистер Холмс достал из кармана перочинный нож и принялся точить мой карандаш. Срезав дерево и обнажив несколько дюймов мягкого свинца, он начал аккуратно соскабливать свинец на чистый лист бумаги. Десять минут спустя перед ним образовалась горка мельчайшего черного порошка. Затем он подошел к слону и взялся скрупулезно изучать его с помощью лупы. Слон поблескивал, когда мистер Холмс поворачивал его под лампой то так, то этак, однако я заметил, что он берет слона в руки только носовым платком и никак иначе.

– Ах, мистер Карвальо, мистер Карвальо, – бормотал он себе под нос, – вам не следовало бы так уж тискать эту вещицу в потных руках.

За этим занятием он провел еще добрых двадцать минут, все больше насупливая брови в знак растущего разочарования и раздражения, но наконец, удовлетворенно вскрикнув, вскочил со стула.

– Превосходно! А теперь, джентльмены, если вы изволите подойти чуть поближе, я с удовольствием развлеку вас одним фокусом.

Мы придвинулись вплотную к Шерлоку Холмсу, он же приподнял лист бумаги и осторожно сдул немного графитного порошка на левый бок слона. Затем он принялся легонько постукивать по слону перочинным ножом, покуда весь лишний графитный порошок не осыпался на стол. Словно по волшебству, на посыпанном порошком боку слона проступили отпечатки пальцев. Их черные линии и завитки были хорошо видны на начищенной желтой поверхности медной лампы.

– Увы, – сказал Холмс, – большинство этих отпечатков – следы потных пальцев нашего португальского друга, однако если вы приглядитесь…

Он указал кончиком перочинного ножа на крупный отчетливый отпечаток большого пальца – это был грубый, изборожденный складками отпечаток, пересеченный по диагонали косой чертой.

– Это не решающее доказательство, – произнес Шерлок Холмс, складывая перочинный нож и убирая его обратно в карман, – но, во всяком случае, оно подтверждает, что полковник Себастьян Моран держал этот предмет в руках.

– Чудеса да и только! С позволения сказать, quod erat demonstrandum[31], – восхищенно воскликнул я.

– Приношу свои извинения, мистер Холмс, – покаянно произнес Стрикленд, – мне следовало бы больше верить в ваши удивительные способности.

– Вы льстите мне, Стрикленд. Но должен признать, что в этот раз мне повезло. Ведь вероятность того, что мне удастся найти столь отменный отпечаток большого пальца полковника, была не слишком высока, особенно если принять во внимание, что портье своим необдуманным обращением с лампой умудрился уничтожить почти все прежние отпечатки. Но я рискнул, поскольку à vaincre sans peril, on triomphe sans gloire[32]. Корнель крайне афористичен, не так ли? Чтобы доказательство стало неопровержимым, мне следовало бы предъявить вам подлинный отпечаток большого пальца полковника Морана для сопоставления с отпечатком на слоне. Как вы, должно быть, знаете, не бывает людей с одинаковыми отпечатками пальцев.

– Да, мистер Холмс, – ответил Стрикленд, – я об этом слышал, хотя до сих пор мне и в голову не приходило, что отпечатки пальцев могут пригодиться хоть для чего-нибудь – вот, скажем, для раскрытия преступлений.

– Освоение сыскного дела невозможно без широкого круга фактических знаний, – назидательным тоном начал Шерлок Холмс. – Вавилоняне, чтобы обозначить авторство клинописи и уберечься от подлогов, оставляли отпечатки пальцев на глиняных табличках. А в Китае отпечатки пальцев использовались некоторое время в качестве удостоверения личности. Вы едва ли знаете, что я посвятил этому вопросу небольшой научный труд. В своей книге, которая называется «Распознавание и классификация отпечатков пальцев человека», я выделяю пять основных групп характерных особенностей отпечатков пальцев и привожу основания для их дальнейшей систематизации и сбора. Две главы я целиком посвятил методам выявления отпечатков пальцев на стекле, металле, дереве и даже на бумаге. Я разработал и свой собственный метод, который вы только что имели возможность видеть в действии. Благодаря этому методу можно выявить и усилить даже почти что невидимые отпечатки: они становятся различимыми в результате искусного применения тонко измельченных порошков, цвет которых контрастирует с цветом поверхности. Человеческая кожа просто не может быть полностью чиста от пота и жира, и их следы неизбежно остаются на любой другой поверхности, к которой мы прикасаемся. Потому частицы порошка прилипают к линиям отпечатков пальцев. Выявленные подобным образом отпечатки пальцев можно сфотографировать и тем самым получить вещественные доказательства, допустим, для предъявления в суде.

В этом научном труде я перечисляю также неоспоримые преимущества использования отпечатков пальцев для опознания преступников перед «антропометрической системой» мсье Бертильона[33]. Но я вижу, что злоупотребляю вашим терпением, вдаваясь в подробности.

– Отнюдь нет, – не покривил душой Стрикленд. – Все это в высшей степени поучительно. Вне сомнения, система, которую вы изложили, коренным образом изменит работу полиции.

– Не сомневаюсь. Но частный сыщик-консультант, одиночка вроде меня, не в силах добиться того, чтобы эта система работала с полной отдачей. Здесь не обойтись без крупной официальной организации вроде Скотленд-Ярда. Чтобы система заработала, потребовалось бы снять отпечатки пальцев всех преступников или подозреваемых, которые попадают в руки полиции, и упорядочить эти отпечатки таким образом, чтобы впоследствии их можно было использовать для сопоставления с отпечатками пальцев, найденными на месте преступления. Однако люди Скотленд-Ярда не любят коренных изменений.

– Тем не менее, мистер Холмс, я сочту за честь, если вы позволите мне применить вашу систему регистрации отпечатков пальцев в этой стране[34]. Несмотря на множество недостатков, Королевская индийская полиция достаточно молода для того, чтобы время от времени оказываться зачинателем чего-то нового.

– Это будет честь для меня, Стрикленд. Мой метод не запатентован. Я бы только попросил вас не упоминать в связи с ним моего имени, особенно если ваши старания окажутся столь плодотворны, что привлекут внимание прессы. Сейчас я бы предпочел, чтобы мир полагал, будто бы меня нет в живых. Увы, у меня нет с собой экземпляра моей книги, однако, если вам будет угодно, вы можете заказать ее в Лондоне у Губера. Там есть еще несколько небольших моих работ, которые могут вас заинтересовать. Например, вам может показаться небесполезной книга «Определение сортов табака по пеплу». Если, скажем, вы обнаружите на месте убийства черный пепел трихинопольского табака, то можете смело включать в число подозреваемых полковника Себастьяна Морана – я знаю, что он курит именно трихинопольские сигары.

– Что ж, мистер Холмс, – со смешком сказал Стрикленд, – трихинопольские или лункские, но можете не сомневаться, что полковник в скорейшем времени окажется за решеткой. Поразмышляв некоторое время в уединении своей камеры, наш портье, несомненно, предпочтет полное признание и ссылку на Андаманские острова виселице.

В тот же миг раздался настойчивый стук в дверь. Стрикленд поднялся и отворил ее. В коридоре мы увидели крайне обеспокоенного полицейского-индийца.

– Хавильдар, кья хай? – спросил Стрикленд.

Полицейский что-то неслышно пробормотал. Стрикленд озабоченно повернулся к нам.

– Портье только что застрелили прямо перед полицейским участком.

6. Выстрел во тьме

Не проронив ни слова, Шерлок Холмс выскочил из комнаты. Мы со Стриклендом выбежали вслед за ним из гостиницы и устремились к экипажам, выстроившимся перед ней в ряд. Когда наш экипаж выехал на Фрере-стрит и покатился в сторону Хорнимэн Серкл, мистер Холмс зажег сигарету и принялся отрывисто пускать дым.

– Что за преступное легкомыслие! Как я мог не предвидеть следующего хода Морана! – с досадой произнес он. – Боюсь, что единственная непрочная ниточка, которая вела к разгадке этого дела, только что оборвалась.

– Послушайте, мистер Холмс, но ведь у нас же есть улика – отпечаток большого пальца Морана, – возразил я. – Разве ее недостаточно для того, чтобы задержать полковника Морана ad interim[35], пока против него не будет выдвинуто более веское обвинение?

– Дорогой мой Хари, всего только отпечаток пальца не заставит ни одного судью выписать ордер на арест человека, обладающего таким весом в обществе, как полковник Моран. Нам не следует забывать и о том, что старый шикари – человек весьма находчивый и с легкостью обойдет любое препятствие, какое мы только способны воздвигнуть сейчас на его пути.

– Боюсь, что вы правы, мистер Холмс, – удрученно сказал Стрикленд. – Нам нужно было признание этого проклятого портье, но теперь он мертв. Мне следовало бы предупредить Маклауда…

– Это всецело моя вина, – степенно проговорил Шерлок Холмс. – Вы просто не могли предвидеть подобного поворота событий. Но смотрите-ка! Похоже, мы на месте: только убийство может собрать такую кучу людей – если, конечно, допустить, что болезненное любопытство лондонской толпы характерно для человечества в целом.

И в самом деле, толпа перед полицейским участком на Хорнимэн Серкл была столь велика, что наш экипаж никак не мог пробраться к самому участку. Босоногие уличные мальчишки, не обращая внимания на мои увещевания, словно обезьянки, гроздьями висли на нашем экипаже, стремясь лучше разглядеть происходящее. В итоге Стрикленд и сержант полиции вынуждены были сойти и двинуться через толпу напролом. Расплатившись с возницей, мы с Холмсом последовали за ними.

– Эй, вы! Чале джао! – громко позвал Стрикленд, пытаясь перекричать гул толпы. – Давайте-ка сюда!

Энергично вращая офицерской тросточкой, он сумел наконец пробиться через скопление зевак. Стоило нам оказаться в поле зрения констеблей, как они пришли нам на помощь, размахивая латхи. Пробившись сквозь толпу, я увидел на земле большую лужу крови. Тело уже перенесли в полицейский участок. Там нас встретил инспектор Маклауд. Он был в смятении, а его жидкие седые усы выглядели еще более растрепанными, чем прежде.

– Прошу прощения, сэр, – забормотал он. – В жизни бы не подумал, что…

– Мой дорогой Маклауд, – прервал его Стрикленд, – просто расскажите нам по порядку, что произошло…

– Конечно, сэр, – начал инспектор. – Я конвоировал арестованного из гостиницы в полицейском экипаже. Со мной были двое констеблей. Когда экипаж подъехал к тхане и я выходил из него, что-то ударило арестованного в грудь и нанесло ему страшное увечье. Рана была такая, как если бы стреляли из ружья, но это никак не могло быть ружье, поскольку ни я, ни констебли не слышали выстрела. Мы внесли раненого в участок, и доктор Пэттерсон немедленно им занялся, но все было без толку. Он умер буквально через несколько минут.

Из соседней комнаты появился дородный англичанин средних лет в белом врачебном халате. Я понял, что это доктор Пэттерсон.

– Добрый вечер, мистер Стрикленд… честь имею, джентльмены… – быстро поприветствовал он нас и повернулся к инспектору Маклауду. – Его определенно застрелили, Маклауд, и вот пуля, которой его застрелили. Я только что извлек эту штуковину из его грудной клетки.

Он протянул нам белый эмалированный поднос, по которому перекатывалась из стороны в сторону окровавленная пуля. Шерлок Холмс склонился над подносом, чтобы получше разглядеть ее.

– Это мягкая револьверная пуля, – заявил он. – Легко заметить, что после выстрела она изрядно увеличилась в объеме, тем самым причинив покойному то страшное увечье, о котором говорил инспектор Маклауд.

– Но это не мог быть револьвер! – в недоумении воскликнул инспектор, раздраженно дергая себя за жидкие усы. – Я ведь уже сказал, что мы не слышали выстрела. А в это время суток на улицах не так уж и шумно. Во всяком случае, ничего такого, что могло бы заглушить выстрел из пистолета.

– Так посмотрите сами, – ответил Шерлок Холмс, указывая на маленькую пулю на подносе.

– Да я же не отрицаю, что это пуля, сэр, – сердито запротестовал инспектор. – Но послушайте, капитан Стрикленд, сэр, вы же знаете, что внутренний двор участка ярко освещается газовыми фонарями. Я готов поставить на карту свою пенсию, но поверьте мне, вокруг нас с арестованным не было ни души. Во всяком случае, на расстоянии выстрела из пистолета.

– А может быть, где-то в отдалении? – предположил Стрикленд. – Может, на той стороне улицы?

– Дотуда добрых восемь футов, – ответил инспектор, – и я не могу утверждать с уверенностью, что там никого не было.

– А было ли на улице движение? Может быть, мимо вас проезжал какой-нибудь экипаж?

– Нет, тут уж я уверен. Ах да, перед одной из лавок на той стороне улицы стоял фургон – обычный крытый фургон, ну, знаете, из тех, что занимаются доставкой товаров. Однако даже первоклассный стрелок не смог бы убить человека из пистолета с такого расстояния, особенно в сумерках.

– А не слишком ли сейчас поздно для того, чтобы доставлять товар? – заметил Холмс, подойдя к открытому окну и вглядываясь в ночь. – Так или иначе, он уже уехал. – Он отвернулся от окна и посмотрел на нас. – Боже мой, боже мой, что за странная загадка.

Что-то в его голосе заставило меня насторожиться. Мне показалось, что он произнес эту фразу отнюдь не озадаченно, а напротив, как если бы ему было о чем сообщить нам по секрету. Стрикленд, судя по всему, тоже обратил на это внимание, поскольку тут же решил прервать обсуждение и увести Шерлока Холмса из полицейского участка.

– Что ж, мне кажется, сегодня нам уже больше ничего не сделать, – энергично произнес Стрикленд, направляясь к двери. – Маклауд, завтра я попрошу вас первым делом опросить всех окрестных лавочников и местных жителей. Выясните, не заметили ли они чего-нибудь необычного или кого-то подозрительного в тот момент, когда стреляли.

Толпа вокруг полицейского участка уже рассосалась. В свете газовых фонарей мы увидели только нескольких нищих, улегшихся спать прямо на мостовой. В тихом ночном воздухе едва звенели струны ситара. На миг я задумался о толстяке портье, безжизненное тело которого лежало сейчас на бетонном столе в мертвецкой, а душа начинала странствие в «безвестный край, откуда нет возврата земным скитальцам»[36]. Констебль поймал для нас экипаж, и мы покатили обратно в гостиницу, наслаждаясь ночной прохладой.

Шерлок Холмс пребывал в заметном смятении. Он угрюмо склонил голову, пряча острое свое лицо под охотничьей шляпой, и настолько погрузился в собственные мысли, что, судя по всему, не расслышал вопроса Стрикленда:

– Как им это удалось, мистер Холмс?

– Что?

– Выстрел, мистер Холмс. Как прикончили португальца?

– А, вот вы о чем, – с безразличием ответил Холмс, медленно поднимая голову. – Из духового ружья.

– Что вы имеете в виду?

– Духовое ружье, дорогой мой Стрикленд. Оно же – пневматическая винтовка[37]. Поверьте, и такое бывает. Это уникальное оружие, обладающее удивительной мощью и при этом совершенно бесшумное. Я знал фон Гердера, слепого механика, который сконструировал такое ружье по приказу покойного профессора Мориарти. Оно стреляет мягкими револьверными пулями. Ведь это попросту гениально! Ну кто бы подумал, что такая пуля может быть выпущена из духового ружья? Моран уже как-то раз пытался прикончить меня именно таким способом, однако судьба оказалась ко мне более милостива, чем к знаменитым тиграм полковника.

– Но ведь если мы его не арестуем или не выведем из строя, он наверняка повторит свою попытку, – возразил я. – До тех пор ваша жизнь будет под угрозой, мистер Холмс.

– Я не робкого десятка, Хари, но, судя по всему, вы правы. Что бы вы посоветовали мне предпринять?

– Благоразумие – высшая доблесть, и я бы посоветовал поскорее убраться из этой отвратительной метрополии.

– Хари прав, мистер Холмс, – сказал Стрикленд. – У полковника Морана здесь все преимущества. Даже если забыть о размерах города и о царящей в нем суматохе, которая изрядно мешает слаженной работе полиции, в Бомбее множество преступных организаций, и ничто не помешает Морану нанять их для достижения своих гнусных целей.

– Я бы посоветовал на время уехать в Шимлу, мистер Холмс, – сказал я. – В это время года там стоит изумительная погода, в высшей степени приятная для европейца. Ах… «зеленые холмы, кристально чистые реки, прохладные горные ветры, благоухающие сосновым запахом», как пишет в «Путеводителе по Шимле» Тауэлл.

– Надеюсь, поэтичность Хари не расхолодит вас, мистер Холмс, – произнес Стрикленд. – Сейчас нам действительно не найти для вас убежища лучше Шимлы. Несмотря на то что это летняя столица правительства, город невелик, и нам легко будет приметить любого чужака, а местные жители – простой и честный горный народ. Более того, Хари чувствует себя в горах как рыба в воде, так что он без труда обеспечит вашу безопасность.

Я рад был услышать, что мне предстоит сопровождать Шерлока Холмса в Шимлу. Те два дня, что мы провели бок о бок, убедили меня, что продолжение знакомства с этим удивительным человеком будет не только поучительным, но и увлекательным.

– Пограничный курьерский поезд в Пешавар отправляется сегодня в час ночи, мистер Стрикленд, – сообщил я, изучив расписание поездов и взглянув на большие серебряные часы-луковицу, полученные мною в наследство от отца. – Если мистер Холмс не сочтет наши действия чрезмерной спешкой, у нас есть два часа на сборы.

– О, я привык к походной жизни, – ответил Шерлок Холмс, – и двух часов мне с избытком хватит на то, чтобы забрать из гостиницы саквояж.

– Значит, договорились, – сказал Стрикленд, когда экипаж остановился перед входом в гостиницу. – Чем скорее вы покинете Бомбей, тем меньше шансов на очередное покушение останется у полковника Морана. А ты, Хари, – обратился он ко мне, – отправляйся к себе и собери все необходимое. Встретимся на вокзале Виктория у книжного киоска рядом с залом ожидания для пассажиров первого класса.

7. Пограничный курьерский поезд

Смею утверждать, что в мире не найдется более величественной железнодорожной станции, чем вокзал Виктория. Вокзал открыли пять лет назад по случаю пятидесятилетия ее августейшего величества королевы английской, и его пышностью и роскошью бурно восторгалась вся страна. Только леди Дафферин, супруга вице-короля, выразила неодобрение, найдя новый вокзал «…слишком уж величественным для суетливой толпы пассажиров». С архитектурной точки зрения это просторное здание представляет собой гармоничный сплав венецианского, готического, неоклассического, индуистского и мусульманского стилей. Колонны, поддерживающие крышу вокзала, выполнены из темного гранита, специально доставленного из Абердина. Они придают всему этому великолепию оттенок имперской непреклонности.

Прислонившись спиной к одной из этих непреклонных гранитных колонн и разместив у ног чемодан и сверток со спальными принадлежностями, я наблюдал мельтешащие толпы только что прибывших и вот-вот отправляющихся пассажиров, прокладывающих себе путь через сонмы неподвижных тел пассажиров третьего класса, которые обзавелись билетами накануне вечером и теперь, укутавшись во что придется, устроились ночевать прямо на перроне. Над ревом этой кишащей людской толпы разносились крики продавцов сладостей, водоносов, торговцев чаем, паном и биди.

Я купил индийский выпуск «Таймс» в книжном киоске издательского дома А. Г. Уилера, где были выставлены и книги мистера Киплинга в зеленых обложках, которые я сразу узнал (Библиотека индийских железных дорог, одна рупия), – специально для пассажиров, которым предстоял неблизкий путь. Едва расплатившись с владельцем киоска и сунув газету под мышку, я заметил маленького человечка в грязно-белых парусиновых брюках и в топи слишком большого размера. Он выскочил из зала ожидания для пассажиров среднего класса[38] и тут же исчез в толпе кавалеристов-сикхов. Человек, похожий на хорька! В этой стране многие носят топи слишком большого размера и грязные парусиновые брюки, но тем не менее…

Однако, прежде чем я смог привести свои мысли в порядок, кто-то похлопал меня сзади по плечу, чем изрядно напугал.

– А, это вы, мистер Стрикленд! – с облегчением выдохнул я.

– Хари, послушай меня внимательно. Мне удалось выкупить купе первого класса на двоих по правительственной квоте, так что ты поедешь с мистером Холмсом, не вызывая нареканий со стороны других пассажиров-европейцев.

– О, все будет в порядке, сэр.

– Не знаю, не знаю, Хари. Не могу сказать, что я отправляю вас с мистером Холмсом в это путешествие с легким сердцем.

– Но почему, мистер Стрикленд? Мы же решили, что…

– Я не сомневаюсь, что мистер Холмс будет в большей безопасности за пределами Бомбея. Однако движущийся поезд – это ли не идеальное место для очередного покушения?

– Не беспокойтесь, сэр. Я буду бдителен как никогда.

Послышался рев пограничного курьерского поезда, прибывшего всего несколькими минутами позже расписания, согласно которому он должен был подъехать в один час сорок пять минут. Спавшие на перроне люди начали оживать. Когда пассажиры с пронзительными воплями принялись собирать свои ящики, свертки, детей и родственников и стали отчаянно атаковать двери и окна вагона, обычная вокзальная суета возросла до невообразимого крещендо. Это всеобщее безумие взяло верх даже над гомоном продавцов, кули и нищих, которые своими выкриками и завываниями пытались привлечь внимание покупателей или же просили подаяния.

Мы зашли за Шерлоком Холмсом в зал ожидания для пассажиров первого класса. Носильщик в красной форменной рубашке и в нарукавной повязке с латунной бляхой взвалил наш скудный багаж на голову и провел нас сквозь кишащую толпу к вагону. Чтобы предельно обезопасить пассажиров от нападения бандитов, в индийских поездах не делают коридоров, и в каждый вагон есть отдельный вход с перрона. Соседний с нами вагон заняла шумная группа крепких британских солдат – рядовых Королевского уорикширского полка.

– Мистер Холмс, вы вооружены? – поинтересовался Стрикленд.

– У меня с собой револьвер. Мне подумалось, что он будет нелишним.

– Я буду чувствовать себя куда увереннее, если он всегда будет у вас под рукой. Не теряйте бдительности. Хари изрядно поднаторел в подобных делах, и вы можете полностью на него положиться.

– Не сомневаюсь. Что ж, аи revoir, Стрикленд. Не знаю даже, как отблагодарить вас за помощь.

– До свидания, мистер Холмс, – ответил Стрикленд. Тем временем поезд тронулся, и дети-попрошайки исступленно предпринимали последние попытки выклянчить милостыню у отбывающих пассажиров. – До свидания, Хари. Прошу тебя, будь осмотрителен.

Шуганув маленьких попрошаек, которые висли на окнах вагона, я откинулся на сиденье и принялся обмахиваться газетой. Тем временем поезд выехал с вокзала и начал долгий путь в Пешавар, к подножию перевала Хибер. Поезд должен был миновать Деолали, Бурханпур, Кандву, Бопал, Джанси, Гвалиор, Агру, Дели, Амбалу, Амритсар и Лахор, однако нам предстояло сойти в Амбале и пересесть в повозку, которая отвезет нас в Шимлу.

Мистер Холмс высунулся из окна и стал разглядывать что-то внизу. Удовлетворив наконец любопытство, он устроился поудобнее на сиденье и закурил трубку. Я аккуратно сложил свои пожитки на багажную полку и отправил в рот кусочек пана. Медленно жуя его, я перебирал события сегодняшнего дня. Неожиданно мне вспомнился человек, похожий на хорька.

– Что-то не так, Хари? – ворвался в мои размышления тихий голос Холмса. – Вы выглядите так, словно только что подавились рыбьей костью.

Я рассказал ему, что заметил на вокзале человека, похожего на хорька.

– Но я не вполне уверен, сэр, – добавил я, – все это произошло чертовски быстро.

– Гм. Тем не менее было бы глупо не рассматривать его появление как знак. Моран, должно быть, уже знает о нашем бегстве из Бомбея.

Не сказать, чтобы эта мысль меня согревала. Вновь столкнуться со смертоносной фауной и с расширяющимися пулями, особенно в быстро движущемся тесном железнодорожном вагоне, – это было уже слишком. Однако Шерлок Холмс любезно отвлек меня от этих тягостных размышлений, переведя разговор в куда более приятное научное русло.

– Хари, вы ведь знаток этнографии, – заговорил Холмс. – Скажите, нет ли в этой стране какого-нибудь символического значения у изображения раскрытой ладони?

– Раскрытая ладонь? Это общеизвестный символ богини Кали.

– Прошу вас, расскажите мне о ней подробнее.

– Что ж, мистер Холмс, меньше всего Кали похожа на привычное для европейца милосердное божество. Напротив, Кали – безжалостная и пугающая ипостась Великой богини Деви. Пожалуй, это самое злобное божество индуистского пантеона. Ее описывают как измазанную в крови уродливую ведьму с обнаженными клыками и высунутым языком. У нее четыре руки, в которых она держит меч, щит, отрубленную великанью голову и петлю для удушения. Ее культ включает жертвенные убийства, причем на месте жертвы может оказаться и человек. Считается, что Кали… как бы это сказать… пристрастилась к человеческой крови, когда ее призвали убить демона Раклавиджу.

Однако, мистер Холмс, все это идолопоклонство и дикость, никак не совместимые с научным мышлением. Сам я сторонник Брахмо Самадж[39], мы сторонимся подобного варварства и проповедуем благородные принципы разума и гуманизма, высказанные в «Упанишадах», где в первозданном виде представлено истинное философское учение индуизма.

Вынув трубку изо рта, Шерлок Холмс склонился вперед.

– Любопытно, – произнес он. – А не связано ли это чудовище или символ раскрытой ладони с чем-нибудь помимо мифологии? Скажем, с преступлениями?

– А как же, сэр. Ей поклонялись тхаги, или душители.

– Да-да. Кажется, пару лет назад я о них читал. Что-то вроде профессиональных убийц, так?

– Верно, мистер Холмс. Это было хорошо организованное общество фанатиков-убийц. Более трех сотен лет их банды хозяйничали на дорогах Индии.

– Прошу вас, продолжайте, – сказал Холмс. Он откинулся на спинку сиденья, сомкнул кончики пальцев и прикрыл глаза.

– Modus operandi этих подлых убийц был таков: они втирались в доверие к путникам и, сойдясь с ними накоротке, душили их сзади платком, в один из уголков которого (чтобы сделать захват более удобным) была завязана серебряная монетка, посвященная Кали. Все это проделывалось в точном соответствии с жестко предписанными старинными правилами и только после выполнения особого ритуала, существенную часть которого составляли освящение мотыги и причащение сахаром. Несмотря на то что в религиозном плане они исповедовали поклонение Кали, в их ритуалах прослеживается влияние ислама. У братства был даже собственный язык, именуемый рамаси, и опознавательные знаки, по которым члены братства могли узнать друг друга.

– А когда о существовании этой организации проведали власти?

– Непосредственные доказательства деятельности тхагов были получены только в период, когда генерал-губернатором Индии был лорд Уильям Бентинк, – стало быть, примерно в 1830 году, во времена компании Бахадур, или почетной Ост-Индской компании. Его светлость приказал капитану Слиману разобраться с этим вопиющим нарушением британских законов. За пять лет были пойманы и осуждены не менее трех тысяч тхагов. Один из них сознался в совершении ни много ни мало как семисот девятнадцати убийств, да и другие были недалеки от того, чтобы побить этот ужасающий рекорд. Более четырехсот тхагов были повешены, а остальных сослали, кажется, на Андаманские острова.

– Получается, что их всех искоренили?

– Видите ли… это соответствует положению дел… как бы сказать… ex officio[40], но не то чтобы ex concensu gentium[41].

– Некоторые выжили?

– Не сказать, чтобы многие, однако вполне достаточно, чтобы поддерживать организацию на плаву. Когда молодой капитан Слиман только начинал охоту за ними, тхаги действовали в Центральной Индии, преимущественно в сельских областях и джунглях. Тех, кто остался в этих малонаселенных краях, рано или поздно переловили. Другие же изменили своим привычкам и перебрались в крупные города вроде Калькутты и Бомбея. Вот им-то и удалось выжить. Именно поэтому, мистер Холмс, мне хотелось, чтобы вы покинули Бомбей. Они по-прежнему там, столь же кровожадны, как и в былые времена, и в любой момент готовы предложить свои услуги какому-нибудь негодяю вроде полковника Морана.

Выехав за пределы Бомбея, поезд замедлил ход, а вскоре остановился на полустанке. Видимо, участок пути впереди был занят и нужно было перевести стрелку. В наше купе вошел изнуренный с виду контролер-евразиец. Кислое лицо его под неудобным, слишком большим пробковым шлемом блестело от пота. Он бросил на меня весьма неприязненный взгляд:

– Эй, бабу! А ты что здесь делаешь? Никал джао джалди!

– Джентльмен путешествует со мной, – спокойно, но твердо сказал Холмс. – Это купе целиком наше. Вот билеты.

Контролер протер лицо носовым платком не первой свежести и принялся сосредоточенно изучать отсыревшую пачку листов со списками пассажиров. Наконец он с недовольным видом прокомпостировал наши билеты. Когда он выходил из купе, Шерлок Холмс вдруг обратился к нему:

– Простите, у вас случайно не найдется куска мела?

Судя по всему, эта просьба вызвала у контролера некоторое удивление, однако он достал из кармана выцветшей голубой форменной куртки кусочек белого мела и протянул Холмсу. У контролеров и кондукторов обычно есть с собой мел, поскольку время от времени им приходится ставить на вагонах служебные отметки.

– Премного вам благодарен, – сказал Шерлок Холмс, когда контролер собрал свои списки и направился к выходу. Я тоже вышел из купе и отправился на поиски вагона-ресторана. К счастью, он оказался неподалеку от нашего, и я купил охлажденного пива из Мари для Шерлока Холмса и освежающего напитка для себя. Ухватив бутылки, я поспешил обратно и успел как раз вовремя: стоило мне впрыгнуть в вагон, как поезд отправился.

Мистер Холмс тоже выходил из поезда и возвратился в нагон сразу вслед за мной. Когда он закрывал дверь, я обратил внимание, что руки его испачканы мелом. После этого он прошел в умывальню, примыкавшую к нашему купе. Когда он вернулся, я заметил, что он тщательно вымыл руки.

Пока поезд набирал скорость и с грохотом мчался сквозь индийскую ночь, мы с Холмсом обустраивались в купе и готовились к долгому путешествию. Потягивая принесенные мною напитки и лакомясь кабульским виноградом и фисташками, которые я купил на базаре Бхинди, мы вели дружеские беседы о жизни, искусстве и философии, пока наконец не улеглись спать.

Где-то в три часа ночи меня внезапно разбудил ужасный гвалт в соседнем вагоне. Я даже слышал выстрелы. Должно быть, рядовые выпили слишком много и, как обычно, разгулялись, поставив под сомнение честь мундира. Еще мне почудилось, что кто-то кричал по-индийски, но не могу сказать, чтобы я был в этом уверен. Некоторое время спустя шум утих и я вернулся в нежные объятия Морфея. Однако, перед тем как уснуть, я услышал, как Шерлок Холмс чему-то усмехнулся в темноте.

Когда я проснулся, Шерлок Холмс, облаченный в пурпурный халат, уже курил трубку и читал индийский выпуск «Таймс», а железнодорожный разносчик в ливрее накрывал на раскладном столике завтрак.

– Доброе утро, Хари, – произнес Холмс, перелистывая газету. – Надеюсь, вы хорошо отдохнули.

– О да, мистер Холмс, я спал как младенец. Меня было разбудил только этот проклятый переполох в соседнем вагоне. Вы ведь тоже наверняка от него проснулись, мистер Холмс?

– Бабуджи, – сказал разносчик, который весьма непочтительно прислушивался к нашему разговору, – прошлой ночью в соседний вагон ворвались двое бандитов.

– А ты откуда знаешь? – спросил я на местном языке.

– Бабуджи, сегодня рано утром я вошел в этот железнодорожный гхари со своим чота-хазри на узловой станции Джалгаон. Полицейские как раз уводили из соседнего вагона одного из бандитов. Контролер-бабу рассказал мне, что два бандита пытались ограбить вагон, до отказа забитый английскими солдатами. Хай! Бевакуф! Один из этих глупцов, поняв свою ошибку, выпрыгнул из окна. Второго солдат-сахиб подстрелил в ногу из бандука. А сейчас мне пора идти. Я должен подать хазри другим пассажирам.

– Для бандитов чертовски не характерно врываться в вагоны, полные вооруженных солдат, – задумчиво добавил я, переведя поведанную официантом историю мистеру Холмсу. – Обычно они куда более осторожны и готовятся к своим вылазкам заранее.

Похоже, мистер Холмс не разделял моих сомнений. Его глаза хитро блеснули.

– Клянусь Юпитером, мистер Холмс, вы ведь знаете, в чем тут дело! – воскликнул я. – Прошу вас, не оставляйте меня в неведении.

– Что ж, – сказал он, откладывая газету, – все началось с изображения раскрытой ладони. Помните, я спрашивал нас вчера вечером, что оно означает?

– Да, сэр. Я рассказал вам, что это символ богини Кали.

– Когда поезд отправлялся с вокзала в Бомбее, я обратил внимание на сделанный мелом рисунок раскрытой ладони на вагоне прямо под нашим окном.

– А я ничего не видел.

– Вы видели, но не обратили внимания. А это большая разница. Например, вы, должно быть, не менее сотни раз ездили в поездах и часто видели вагонные колеса.

– Да, сэр.

– Отлично. Сколько же колес у каждого вагона?

– Сколько колес? Полагаю, что четыре. Но я не уверен.

– Вот-вот. Вы не обратили внимания. А между тем вы видели! В этом вся суть. Ну а я знаю, что колес восемь, потому что я и видел, и обратил внимание. Однако вернемся к нашей задаче. Когда я впервые увидел рисунок, то подумал, что он может означать одно из двух: либо это невинные детские каракули, либо пометка, сделанная с определенной целью. Когда же вы поведали мне, что изображение ладони – символ богини Кали и как следствие культа тхагов, я понял, что дело проиграно и о нашем бегстве стало известно.

– Но кто сумел о нем проведать? Мистер Стрикленд взял билеты в это купе прямо перед прибытием поезда, а после этого мы уже не выходили из вагона.

– Это мог быть один из тех нищих, что липли к нашим окнам. Не исключено, что Моран принял меры и поставил на вокзале наблюдателей на тот случай, если мне придет в голову туда направиться.

– Возможно, сэр, одним из наблюдателей был человек, похожий на хорька.

– Скорее всего, он организовал слежку и расставил наблюдателей по всему вокзалу, чтобы они сообщали ему, как только что-то заметят.

Конечно же, один только рисунок не давал оснований для того, чтобы обратиться за помощью к полиции, несмотря на то что на нас могли напасть прямо в движущемся поезде. Кроме того, полиция непременно захотела бы установить мое положение в мироздании, а ведь объяснить его было бы крайне непросто. Наконец, я не мог исключить, что Моран облачит своих людей в полицейскую форму и застанет нас врасплох. А поскольку у меня, по сути, не было выбора, я стер рисунок и нарисовал похожий на вагоне, заполненном вооруженными солдатами.

– Ага! Ну конечно же. Стало быть, прошлой ночью в поезд ворвались не бандиты, а тхаги. Боже милостивый! Если бы не ваша бдительность, мистер Холмс, к утру на наших шеях красовались бы туго затянутые платки. Бапре-бап!

– Может, до этого дело бы и не дошло. У меня всегда под рукой револьвер. Но тогда бы мы действительно были на волоске от смерти. Ну-ка, а что у нас здесь? – Холмс приподнял крышку с подноса и принюхался. – Так, яичница с грудинкой. Угощайтесь, Хари. Если я не ошибаюсь, несколько ломтиков грудинки не должны вступить в противоречие с заповедями вашей веры.

Около одиннадцати ночи мы прибыли в Дели. Я поднялся с полки и, высунувшись из окна вагона, стал разглядывать негостеприимный, похожий на крепость вокзал, построенный из скучного красного песчаника. Было жарко, куда жарче, чем в Бомбее, и очень пыльно. Одинокий бхисти, который обрызгивал перрон из массака, сшитого из буйволиной кожи, был не в силах ни осадить пыль, ни охладить воздух. Зато нищие были здесь шумнее. Я купил у одноглазого торговца немного пана и жевал его, пока поезд, к моему большому облегчению, наконец не тронулся. В вагон ворвался легкий ветерок, и я уснул.

На следующее утро в пять часов поезд прибыл на вокзал Амбалы, и мы с мистером Холмсом сошли. Небольшой дождик прибил к земле пыль и освежил утренний воздух. Пока мы завтракали в маленьком, но чистом привокзальном ресторанчике, пограничный курьерский поезд покинул вокзал и отправился в долгое путешествие в свой пункт назначения – Пешавар.

В ту пору железной дороги в Шимлу еще не было, поэтому мы обратились в «Горную транспортную компанию», представительство которой располагалось прямо на вокзале, наняли тонгу и отбыли в Калку – первую остановку на пути в Шимлу.

8. Под деодарами

Тонга – прочная двухколесная повозка, в которую, как в английскую коляску, впрягается одна или две лошади. Помимо возницы в тонгу могут поместиться, усевшись вплотную друг к другу, от четырех до шести человек. Но эта тонга была в нашем полном распоряжении, и мы с мистером Холмсом вольготно расположились в ней вместе с нашим скудным багажом. В тонгаваллахи, или возницы, нам достался сморщенный седобородый старец в грязном красном тюрбане, намотанном вокруг костлявой головы. Мы ехали в прохладе омытого дождем рассвета. Несмотря на почтенный возраст, наш возница ловко правил парой катьяварских пони, и те резво катили повозку по Калкской дороге.

Много часов подряд тонга тряслась по жесткой, вымощенной канкаром дороге, и только раз возница остановил ее у придорожного парао – места для отдыха путешественников, чтобы дать нашим пони перевести дух. Мы тоже не преминули воспользоваться этой остановкой, чтобы размять ноги и выпить подслащенного пальмовым сахаром красновато-коричневого чая – единственного напитка, который можно раздобыть в этих небогатых краях.

Когда мы отъехали от Амбалы примерно на тридцать пять миль, далеко на севере из-за горизонта показались горы. Рано утром прошел небольшой дождь, и поэтому воздух был чист настолько, что горные вершины на фоне голубого неба светились и переливались на солнце.

– Смотрите, мистер Холмс, Гималаи! Обитель богов, как сказано в «Сканда Пуране».

Шерлок Холмс поднял голову. Лицо его удивительным образом преобразилось, глаза засверкали. Нет человека, которого не впечатлила бы первая встреча с Гималаями, но мистер Холмс, казалось, на мгновение стряхнул с плеч весь груз своих забот и тревог – подобно путнику, который долго странствовал и наконец вернулся домой. Некоторое время он молча созерцал далекие вершины.

– Как там было у Бетховена? – пробормотал он себе под нос. – «В вышине царит покой, чтоб молитвы возносить». Тра-ла-ла… ла… ла… ла… ла-ла… лирра-ла…

Мистер Холмс потянулся за скрипичным футляром и, открыв защелки, достал весьма бывалого вида инструмент. Прижав скрипку к плечу длинным подбородком, Холмс принялся ее настраивать. И вот он заиграл. Стоило ему извлечь из скрипки первые звуки, как в глазах его появилось мечтательное выражение. Должно быть, он играл Бетховена. Но сказать точно я не берусь. Вынужден признаться, что я несколько невежествен в вопросах музыки.

Как бы то ни было, игра мистера Холмса не могла не тронуть даже самого черствого обывателя. Я был очарован. Старик тонгаваллах крякнул от удовольствия, и даже усталые пони как будто оживились.

В мелодию вплетались все новые звуки: мерное тарахтение повозки, ритмичный стук копыт пони, журчание реки Гхагар где-то вдалеке, пение бородастиков и воркование горлиц в кронах тенистых джамунов, склонявшихся к дороге. Эта странная и восхитительная симфония природы стала своего рода гимном нашему приближению к подножию Гималаев.

Но вот пьеса закончилась, и ее последние незабываемые звуки растаяли в воздухе. Я на миг застыл в молчании, а потом неожиданно для себя разразился аплодисментами:

– Вах! Браво, мистер Холмс! Да у вас больше талантов, чем у бога Шивы рук.

Шерлок Холмс улыбнулся и едва заметно поклонился. Даже великий сыщик, при всем его сухом научном складе ума и уверенности в себе, не мог не растаять, столкнувшись с выражением искреннего восхищения.

На ночь мы остановились в Калке, но уже рано утром выехали в Шимлу. Когда мы миновали раскинувшиеся неподалеку сады Пинджоры[42], дорога начала то подниматься, то спускаться, скользя все выше и выше между горными отрогами. Со всех сторон слышалось журчание ручьев и речек, а кедровые рощи по бокам от дороги полнились трескотней обезьян. Движение на дороге тоже стало оживленнее. Британские офицеры на бадахшанских жеребцах, патханские конеторговцы верхом на горячих кабульских пони, местные семьи в битком набитых повозках, влекомых неспешными волами, пассажиры вроде нас в шумных тонгах и даже одинокий погонщик слонов в тюрбане верхом на правительственном слоне – всяк направлялся по этой извилистой горной дороге по своим делам и со своей скоростью.

По мере того как мы приближались к Шимле, воздух становился все холоднее, растительность все пышнее, а дорога все круче. Мистер Холмс удовлетворенно покуривал одну из своих трубок, которых он возил с собой великое множество, и напевал про себя обрывки какой-то мелодии, слегка шевеля в такт длинными тонкими пальцами. Ужасы Бомбея остались далеко позади. Козни полковника Морана, человек, похожий на хорька, залитый кровью труп, смерть портье-португальца, ночное нападение тхагов – все это казалось теперь далеким и неправдоподобным, словно полузабытый ночной кошмар.

Но я не уставал напоминать себе, что отвечаю за безопасность Шерлока Холмса. Пусть до сих пор я сделал очень мало для того, чтобы оправдать его великое доверие, мне следует не терять бдительности, особенно если я не хочу запятнать честь нашего ведомства. Поэтому, когда мы наконец прибыли в Шимлу, я проявил изрядную осторожность и смотрел в оба, опасаясь, что полковник Моран вновь затеет недоброе.


Шимла, с 1864 года летняя столица Британской Индии, – город восхитительный и отвечающий самому тонкому вкусу. Европейская часть города, где располагается церковь, аллея для гуляний, увеселительный театр, резиденция вице-короля и все лучшие здания, дома и магазины, лежит на вершинах гор и на связующих их горных кряжах. Ниже раскинулся местный базар – этакое нагромождение домишек из ржавой жести и дерева, столь тесно лепящихся друг к другу на крутом склоне горы, что кажется, будто бы их насильно водрузили один на другой да так и оставили.

Позавтракав у «Пелети» и поселив мистера Холмса в гостинице «Голубиная лощина», я направился на нижний базар, где у меня была скромная квартирка. Мой верный слуга Никку напоил меня чаем и отчитался о событиях в Шимле. После этого я отправился беседовать с другими горожанами: водителями рикш, саисами, владельцами лавок, правительственными клерками, служащими гостиниц, нищими и даже с одной милой маленькой мусульманкой не слишком строгих правил. Ни один из собеседников не отказался снабдить меня нужными сведениями или выполнить небольшое поручение – конечно же, не без денежного вознаграждения, ad valorem[43]. Зато я мог быть вполне уверен, что если полковник Моран, его похожий на хорька сообщник, а то и какой-нибудь наемный головорез попытаются совершить очередную гнусность или даже просто въехать в Шимлу, то первым об этом узнаю я – Хари Чандра Мукарджи, магистр искусств.

Два дня спустя мне удалось снять для мистера Холмса небольшой, но полностью обставленный загородный дом – коттедж «Раннимид», что неподалеку от Чота Симлы. Прежде его занимал известный жиголо, один из старейшин здешнего фешенебельного общества. По ряду причин, не последнее место среди которых занимало опьянение, он свалился с лошади в ущелье глубиной девятьсот футов, непоправимо испортив попутно маисовую грядку.

Меня тревожило то, что мистер Холмс, несмотря на все мои усилия, не хотел вписаться в здешнее общество и держал себя не вполне комильфо. Казалось бы, пережив столько трудностей и опасностей, он мог наконец позволить себе немного расслабиться и присоединиться к другим европейцам, наслаждающимся жизнью на этом курорте. Но не тут-то было. Он не представился вице-королю, не внес своего имени в список гостей в Доме правительства и даже не оставил визитной карточки в домах важных чиновников и людей света – собственно говоря, у него и не было визитных карточек. Поэтому его не приглашали ни на балы, ни на званые ужины, да и просто на обед не позвали ни разу. Однако такое положение дел удовлетворяло его во всех отношениях. Его не интересовали ни турниры Общества стрелков из лука в Шимле, ни даже скачки и соревнования по поло в Аннандале.

Я буквально лез из кожи, стремясь доставить ему удовольствие. Однако пытаться убедить мистера Холмса сделать что-либо, чего он сам не хотел, было, пожалуй, даже рискованно. Холодный и бесстрастный, он уже самой этой манерой поведения предупреждал любые посягательства на свою свободу. Поскольку я знал, что он любит музыку, мне показалось уместным предложить ему посетить увеселительный театр, где давали оперетту мистера Гильберта и мистера Селифана. Только много времени спустя я узнал, что к его музыкальным пристрастиям относятся скорее скрипичные концерты, симфонии и опера.

– Оперетта! Комическая оперетта! – воскликнул Шерлок Холмс в легком ужасе.

– Да, мистер Холмс, – ответил я с некоторым вызовом, – насколько я слышал, это веселое и зрелищное представление. В Шиле только о нем и говорят. Даже его превосходительство вице-король побывал на нем дважды.

– Именно поэтому вы считаете, что там следует побывать и мне? Ну уж нет, ни за что. Пусть его превосходительство действует так, как считает нужным. Что до меня, odi profanum vulgus et arceo[44]. Конечно, мысли Горация не вполне демократичны, но в эту минуту они совпадают с моими. – С этими словами он протянул мне длинный список. – Хари, если вы действительно хотите оказать мне услугу, спуститесь на базар и добудьте мне у какого-нибудь аптекаря вот эти реактивы.

Вот чего я тоже никак не мог понять в мистере Холмсе. Как читатель, должно быть, уже понял, я человек науки, однако в жизни не стал бы проводить в гостиной столь зловонных экспериментов. Но не таков был мистер Холмс. В тот самый день, когда мы въехали в коттедж «Раннимид», он заставил меня раздобыть полный набор мензурок, пробирок, реторт, пипеток, бунзеновских горелок и химических реактивов (причем некоторых в Шимле не оказалось, и пришлось выписывать их отдельно) и водрузил все это на полки в углу гостиной, выплескивая кислоты и прочие химикалии на великолепный грузинский стол, приспособленный им под верстак.

Меня бросало в дрожь от одной мысли о том, что в один прекрасный день мне придется возвращать дом вместе со всей обстановкой краснолицему освалу – агенту по найму, – ведь он не преминет взыскать с меня не только за этот стол, но и за глубокую трещину в каминной полке тикового дерева, к которой мистер Холмс пригвождал неотвеченные письма тибетским ритуальным кинжалом, купленным на базаре у торговца древностями. На той же полке валялись в вечном беспорядке многочисленные трубки, кисеты, шприцы, перочинные ножи, револьверные патроны и прочий мусор.

Но и это бы еще ничего. Однако как-то раз в мою квартиру буквально ворвался нанятый мною для мистера Холмса простодушный слуга-пахари и заголосил, что в доме стрельба и смертоубийство. Сердце мое отчаянно заколотилось, и я со всех ног помчался в коттедж, но лишь для того, чтобы увидеть, что мистер Холмс, целый и невредимый, сидит развалясь в кресле посреди комнаты, а вокруг него клубится пороховой дым. Возле кресла валялись револьвер и патронташ, а на противоположной стене, к моему ужасу, красовался мистический символ ОМ, выведенный при помощи пуль.

Единственной страстью Шерлока Холмса, которая не вызывала у меня возражений, была его неуемная библиофилия. Я и сам, признаться, ею грешил, однако по причинам сугубо материальным никогда она не заходила у меня так далеко, как у него. Он покупал книги не поштучно, а огромными кипами и внушительными связками, которые были разбросаны как попало по всему дому, доводя слугу-пахари только что не до слез. Любая прогулка, на которую мы отправлялись с мистером Холмсом, неизменно завершалась среди книг либо в лавке Уилера, либо в книжном магазине Хиггинботама.

Однако особое пристрастие Холмс питал к антикварной книжной лавке, которой владел мистер Ларган. Груды странных и редких книг, документов, карт и гравюр, покрытых толстым слоем серой пыли, заполняли пространство между не менее странными и разнообразными товарами. Ожерелья из бирюзы и украшения из нефрита, слуховые трубки из человеческой бедренной кости и серебряные молитвенные мельницы из Тибета, золоченые статуэтки Будды и бодхисатв, дьявольские маски и японские доспехи, связки копий, кханд и катаров, персидские кувшины для воды и тусклые медные курильницы, потемневшие серебряные пояса, спутанные, словно кожаные ремни, головные шпильки из слоновой кости и халцедона и тысячи других редкостей были спрятаны в ящики, сложены в кучи или просто разбросаны по комнате, так что свободное пространство оставалось только вокруг колченогого, заменявшего прилавок стола, за которым работал Ларган[45].

Понятное дело, он тоже числился по нашему ведомству и преуспел в обучении картографов, которых готовил к великим путешествиям в неведомое. Он был способен к языкам, коих знал великое множество. Ларган бегло говорил на английском, хинди, фарси, арабском, китайском, французском и русском языках. У нас были и общие интересы, к которым относились редкие верования и местные обычаи, но, должен признаться, в его обществе я чувствовал себя неуютно. Он владел приводившим меня в замешательство умением как бы по собственной воле расширять зрачки, а после сужать их до размеров булавочного острия. Помимо этого он обладал странными магнетическими способностями, и мне не раз доводилось наблюдать, как он воздействует с их помощью на людей. Поговаривали даже, что он занимается джаду, иначе говоря, колдовством! Вне сомнения, Ларган был самой загадочной фигурой из всех когда-либо завербованных индийской разведкой. О своем происхождении он рассказывал весьма расплывчато, утверждая, что в его жилах течет венгерская, французская и персидская кровь, но то и дело заменяя одну из них на другую в зависимости от настроения. Истинная биография Ларгана была известна только полковнику Крейтону, а полковник до того не любил распускать язык, что, видимо, собирался унести тайну Ларгана с собой в могилу.

Ларгану нравилось общество мистера Холмса, хотя я и не раскрыл ему, кем на самом деле был норвежский исследователь. В перерывах между долгими беседами о природе, метафизике и превратностях книготорговли в Шимле он угощал нас мелким ореховым печеньем и китайским зеленым чаем в чашечках из изысканного тонкого фарфора.

Как-то вечером, когда мы возвращались из лавки Ларгана в коттедж «Раннимид», Шерлок Холмс вдруг обратился ко мне:

– Ларган утверждает, что вы говорите по-тибетски.

– О, у меня очень скромные познания в этой области.

– Скромные? – сухо спросил Холмс. – Но ведь вы же автор наиболее авторитетной работы по тибетской грамматике и составитель первого тибетско-английского словаря.

– Отнюдь не первого, мистер Холмс. Никак нет. Первый тибетско-английский словарь составил мой покойный гуру, великий венгерский востоковед Александр Чома де Кереши. Более того, именно он заложил основы всех современных исследований тибетского языка и цивилизации.

– А почему вы тоже решили заняться изысканиями в этой области?

– Что ж, сэр, это долгая история, но я буду краток. В тысяча восемьсот шестьдесят втором году я получил степень магистра искусств в Калькуттском университете. Я был тогда молод, мне было всего двадцать четыре. Благодаря знакомству с сэром Альфредом Крофтом, начальником Управления народного образования Бенгалии, который был моим добрым другом и наставником, я получил должность директора школы-интерната Бхутья в Дарджилинге. Именно на этом замечательном курорте на границе с Сиккимом я и познакомился с Чомой де Кереши.

Это был замечательный человек и великий ученый – воистину один из величайших среди известных мне людей науки. Молодым человеком он покинул Венгрию и обосновался в этом гималайском городке, чтобы узнать о Тибете как можно больше. Он считал, что жители Венгрии – мадьяры – много веков назад переселились в Венгрию из Тибета. Поэтому его зачаровывало все, что только касалось этой необычайной страны. Когда я познакомился с ним, он был уже глубоким стариком, и, к огромному моему сожалению, мне не удалось вобрать в себя все, чем мог поделиться этот источник мудрости, поскольку год спустя он ушел из жизни. Тем не менее он разжег во мне огромный интерес к Тибету.

Видите ли, сэр, пристальное изучение тибетского языка и священных текстов привело де Кереши к выводу, что Тибет – последняя связующая нить между нами и цивилизациями далекого прошлого. Таинственные культы Египта, Месопотамии, Греции, инков и майя сгинули вместе с разрушением этих цивилизаций, и нам не дано больше ничего о них узнать. Напротив, Тибет, будучи естественным образом изолированным и недоступным для простых смертных, не только сохранил мудрость далекого прошлого, но и продолжает поддерживать его традиции, воплощенные в знаниях о скрытых силах человеческой души, в высочайших достижениях индийских святых и мудрецов и в их эзотерических учениях.

Я принялся усердно учить тибетский язык и установил дружеские отношения с раджой Сиккима (он по происхождению чистокровный тибетец) и многими высокопоставленными ламами этой страны, что дало мне возможность не только освоить язык, но и научиться читать и понимать древние книги. Со временем о моих знаниях в этой сокровенной области проведали власти, которые решили, что я сослужу лучшую службу индийскому правительству, если оставлю сферу народного образования и вольюсь в иное ведомство, где мои способности будут использоваться… как бы это сказать… более масштабно. Вот так, мистер Холмс, я и оказался здесь, в вашем распоряжении.

– Позвольте же мне тогда, Хари, распорядиться, чтобы вы обучили меня тибетскому языку, и тогда ваши услуги будут просто бесценны.

– Вы делаете слишком много чести моим скромным способностям, мистер Холмс, однако я готов поделиться с вами всем, что знаю. Но должен предостеречь вас, сэр: одно только знание языка не поможет вам попасть в Тибет.

– Что вы имеете в виду, Хари?

– Должно быть, мистер Холмс, вы слышали, что Тибет называют иногда «запретной страной». Это и есть запретная страна, когда дело касается чужестранцев, особенно европейцев. Духовные правители Тибета ревниво относятся к своей власти, богатству и тайнам и опасаются, что белые люди могут их отнять. Поэтому европейцам и их представителям запрещено въезжать в Тибет под страхом смертной казни. В последнее время положение даже обострилось, поскольку далай-лама, верховный священнослужитель тибетской церкви и правитель страны, еще не достиг совершеннолетия, и власть во многом перешла в руки представителя Маньчжурской империи в Лхасе.

– А что маньчжурцам нужно от Тибета?

– С тех пор как в начале прошлого века в Тибет вошла армия императора Юн Чжэна, маньчжурский престол настаивает на своих феодальных правах и даже посадил в столице Тибета, Лхасе, двоих маньчжурских представителей – их называют амбанями. Попытки империи добиться в Тибете исключительных прав не всегда были успешными, что тоже не могло не повлиять на положение тех, кто стремится попасть в Тибет. К несчастью, нынешний старший маньчжурский амбань граф О-эр-тай не только взял верх над далай-ламой и тибетским правительством, но и отличается неизбывной смертельной ненавистью ко всем европейцам, особенно к англичанам.

– Так-так… Понятно. А вам удавалось добраться до Тибета?

– Да, мистер Холмс. У местного жителя есть здесь кое-какие преимущества. Поэтому ведомство для разведки и проведения изысканий в местах, подобных Тибету, нанимает именно местных, а среди них предпочитает жителей пограничных с Тибетом областей.

Сам я путешествовал в Тибет под видом праведника, пандита, но, увы, вызвал подозрения у властей на полпути к Лхасе, в городе Шигатце, где находится великий монастырь Тешу-ламы[46]. Мне в жизни не приходилось встречать более отталкивающего представителя Небесной Империи, чем маньчжурский офицер из расквартированного в Шигатце небольшого китайского гарнизона. Этот мерзавец, будь он проклят, готов был отрубить мне голову на основании всего лишь какого-то жалкого подозрения!

Клянусь Юпитером, мистер Холмс, вы себе даже не представляете, насколько безвыходно было мое положение. Но одиннадцать часов спустя меня спасла от меча палача мать Тешу-ламы, которую я некогда вылечил от легкого расстройства желудка шипучим лекарством собственного приготовления. Эта благочестивая леди дала упомянутому ранее офицеру крупную взятку, которая, к счастью, избавила его от большей части подозрений, касающихся моего положения в обществе и рода деятельности. Однако меня заставили свернуть исследования и спешно выслали в Дарджилинг. Так что, сэр, посещение Тибета – это вам, как говорится, не игрушки. А теперь добавьте сюда еще высоту, снежные бури, диких животных, разбойников и прочие тяготы – и у вас не останется сомнений, что это путешествие не из разряда легких.

– Что ж, Хари, вы подробнейшим образом живописали мне опасности путешествия в Тибет. Однако не бросать же начатое дело на полпути. А пока я, воспользовавшись вашей бесценной помощью, ограничу свои изыскания трудностями тибетского языка.

Я начал давать мистеру Холмсу ежедневные уроки. Он оказался завидным учеником, да еще и с хорошим слухом, позволявшим ему улавливать едва заметные тоновые модуляции, которые обычно доводят европейца до отчаяния. Скажем, тибетское ла, в зависимости от того, с какой именно интонацией оно произносится, может означать горный перевал, почтительную приставку к имени собеседника, бога, мускусного оленя, жалованье, потерю чего-то и даже душу.

Шерлок Холмс с легкостью освоил и почтительные приставки, ведь на самом деле тибетский язык – это не один, а три языка: обычный, почтительный и высокопочтительный. Первый используется в разговоре с простолюдинами, второй – с людьми знатного происхождения, а третий – с далай-ламой. Но не следует думать, что различия между ними сводятся к суффиксам и приставкам. Дело обстоит отнюдь не так просто: даже корни одних и тех же слов в этих языках иногда никак не связаны друг с другом.

Однако не буду утомлять читателя экскурсами в такие тонкости тибетского языка, которые могут вызвать интерес разве что у специалиста. Тем же из читателей, кому захочется получше разобраться в тибетском языке, я могу посоветовать свою книгу «Тибетский язык для начинающих» (одна рупия), опубликованную Книгохранилищем Бенгальской канцелярии, и «Грамматику разговорного тибетского языка» (две рупии четыре анна), выпущенную тем же издательством.

9. Пакка-проходимец

Коттедж «Раннимид» располагался сразу же за окраиной Чота Шимлы. За домом проходила вьючная тропа, которая в семи милях от Чота Симлы выводила на дорогу, ведущую из Индостана в Тибет. Порой нас отвлекал от урока звон колокольчиков – это тибетские торговцы медленно проезжали под окнами на своих тяжело нагруженных мулах. Время от времени, вращая молитвенные мельницы, мимо наших окон проходили ламы в потрепанных одеяниях цвета красного вина, а иногда полуобнаженные саньяси с чашами для подаяния из отполированного морем кокоса и шкуры винторогой антилопы направлялись отшельничать в какую-нибудь далекую пещеру, где их целое лето кормили жители ближайшей деревеньки. Попадались на тропе и скотоводы-пахары в теплых куртках из пату (шерсти домашнего прядения). Ведя за собой стада овец и коз, они наигрывали порой странные мелодии на бамбуковых флейтах.

Я рассказывал мистеру Холмсу об этих людях, об их корнях, верованиях, обычаях и о многом другом. Он проявлял к ним заметный интерес. Порой он останавливал тибетского погонщика мулов или ладахкского купца и пробовал заговорить с ними по-тибетски. Они курили его табак и удивленно посмеивались, когда чудной сахиб обращался к ним на их родном языке – пусть сбивчиво, но зато без ошибок. Так, за уроками, долгими прогулками и беседами проходили месяцы, и ничто не нарушало покоя коттеджа «Раннимид», как если бы мы навсегда спаслись от злодеяний полковника Морана и его сообщников.

Именно это спокойствие дало мне возможность исследовать личность мистера Холмса и открыть в нем черты, не имевшие со спокойствием ничего общего. Он не был счастливым человеком. Казалось, великая мощь, которой он наделен, становится для него порой не благословением, а проклятием. Немилосердная ясность восприятия нередко лишала его иллюзий, позволяющих большинству простых смертных прожить свою короткую жизнь, полностью погрузившись в собственные мелкие неурядицы и скромные радости и совершенно не задумываясь о людских страданиях и о том жалком конце, которого еще никому не удавалось избежать. Когда же Шерлок Холмс не выдерживал бремени этих прозрений, он, к несчастью, поддавался своему пристрастию к опасным наркотикам вроде морфия и кокаина, что могло тянуться неделями.

Если не считать этой достойной сожаления привычки, в Шерлоке Холмсе было много такого, что могло быть сочтено духовным и возвышенным. Он никогда не был женат и, казалось, не испытывал никакой тяги ни к богатству, ни к власти, ни к славе, ни даже к тому, чтобы привлекательно выглядеть. При всей простоте его жизни он мог бы стать аскетом и жить в пещере.

На Рождество нас навестил Стрикленд. Шимла утонула в снегах, а мы, сидя в доме перед камином и глядя на шумно потрескивающие в огне дрова, согревались горячительными напитками и слушали отчет Стрикленда. Дело не сдвинулось ни на дюйм. Несмотря на рьяные усилия бомбейской полиции, между смертью портье-португальца и полковником Мораном не удалось установить никакой связи. Более того, не нашлось ни одного свидетеля, который заметил бы хоть что-нибудь подозрительное в тот миг, когда портье был застрелен перед полицейским участком. Стрикленд попытался было сбить с полковника Морана гонор и приставил к нему «загонщиков» в надежде вытравить его из логова. Он расставил полицейских в штатском вокруг дома полковника и возле клуба, а еще полдюжины направил сопровождать его повсюду, куда бы тот ни пошел. Однако полковник Моран был не из тех, кого подобное обращение могло привести в замешательство. Он продолжал вести себя так, как если бы никаких «загонщиков» не было и в помине. Однажды, выйдя из клуба, он даже заставил одного из полицейских придержать лошадь за уздцы, после чего дал ему рупию на чай. Да, хладнокровия полковнику-сахибу было не занимать.

Помимо этого Стрикленд передал мне указания другого полковника – главы нашего ведомства полковника Крейтона. Мне было приказано оставаться при мистере Шерлоке Холмсе столько времени, сколько потребуется, и исполнять любую его просьбу. Мне было велено также принимать всевозможные меры предосторожности во избежание покушений на его жизнь – я должен был держать ухо востро! Последним из замечаний, совершенно избыточным, полковник Крейтон попытался, видимо, выразить свое недовольство тем, что я оказался не на высоте, когда тхаги полковника Морана совершили неудачное нападение на Шерлока Холмса в приграничном курьерском поезде. У меня, как у человека честного, не возникло даже мысли о том, чтобы исключить описание этого происшествия из отчета, хотя оно, конечно же, представляло меня не в лучшем свете. Но даже если бы я не включил его в отчет, полковник все равно прознал о нем тем или иным способом – такой уж он был человек.

Что ж, мы, бабу, – люди гордые. Я принял решение никогда больше не попадать в столь неловкое положение. Поэтому я удвоил меры предосторожности, велел своим осведомителям и агентам повысить бдительность и даже нанял на полный рабочий день пару маленьких чокра, чтобы они следили за окрестностями коттеджа «Раннимид» и немедленно доносили мне о всяком, кто проявит неподобающий интерес к самому коттеджу и его обитателю. Одна из аксиом моего рода занятий гласит, что время и силы, потраченные на меры предосторожности, никогда не бывают потрачены впустую. Естественно, уже через неделю эта аксиома была в очередной раз подтверждена, Q. E. D.[47].

В один прекрасный день в мое жилище на нижнем базаре ворвался один из растрепанных уличных мальчишек, весь в соплях.

– Бабуджи, за домом, где живет сахиб, недавно появился странный человек, – заявил мальчишка, отвратительно хлюпая носом.

– И что с того? – нетерпеливо спросил я. – По вьючной тропе за домом ежедневно проходят самые разные люди.

– Э нет, бабуджи. Этот человек не просто прошел. Он вошел в дом.

– Кья? А что это за человек?

– Он выглядел как настоящий бадмаш, бабуджи. У него длинные спутанные волосы, а одет он как бхотия. На нем коричневый шерстяной буку и шапка из овечьей шкуры. А за поясом у него бара талвар.

– А что сахиб?

– Мы не знаем, бабуджи. Мы его раньше не видели.

Я представил себе, как мистер Холмс, мирно сидя за столом, учит тибетские склонения, а быть может, ушел с головой в один из своих зловонных экспериментов. Тем временем сзади к нему приближается убийца и заносит над его головой сверкающий меч. Мне стало дурно.

Я быстро вытащил из-под кровати свой жестяной сундук и, покопавшись в нем, выудил наконец маленький никелированный револьвер, купленный несколько лет назад на базаре в Кабуле. Однако должен признать, что стрелок я никудышный. Честно говоря, я до сих пор не избавился от неудобной, но совершенно неуправляемой привычки изо всех сил зажмуривать глаза в тот самый миг, когда я нажимаю на курок. Впрочем, будучи противником всякого насилия и жестокости, я всегда считал, что эту проклятую игрушку следует использовать не ad mortiferus[48], a ad terrorem[49]. Посему моя меткость, по сути, не имеет никакого значения.

Вслед за мальчишкой я устремился к коттеджу. Второй чокра поджидал нас на повороте дороги прямо перед коттеджем «Раннимид».

– Эй, Сану, – крикнул мой спутник своему приятелю, – что тут было?

– Куч нахин, – ответил тот, – человек все еще в доме.

– А сахиб? – в тревоге спросил я, нащупывая под курткой пистолет.

– Я не видел его сегодня, бабуджи.

– А где слуга?

– Он ушел на базар час назад – еще до того, как бхотия вошел в дом.

– Оба оставайтесь здесь и не шумите. А я пойду взгляну, – сказал им я со всей уверенностью, на какую только был способен. Не сказать, чтобы вся эта история доставляла мне удовольствие, но у меня не было выхода. Стараясь ступать настолько легко, насколько позволяли мои сто двадцать сиров веса, я приблизился к коттеджу с восточной стороны, где было меньше всего окон. Я без труда перелез через частокол, отделавшись несколькими царапинами и слегка порвав дхоти, и прижался к каменной стене дома. Затем я подкрался к парадному входу и приготовился действовать. Собравшись с духом – правда, вместо духа мне пришлось собрать в узел свободные концы дхоти и заткнуть их за пояс, чтобы они не путались в ногах, – и зажав в руке револьвер, я медленно отворил дверь.

В маленькой гостиной никого не было, однако я заметил, что дверь в кабинет, где мистер Холмс не только работал, но и жил, полуотворена. С напряженными до предела нервами я на цыпочках подобрался к двери и заглянул внутрь.

У приставного столика рядом с камином стоял первостатейный проходимец из горцев и рылся в бумагах мистера Холмса. Выглядел он воистину зловеще. Его маленькие косые глазки едва заметно пробегали по бумагам, которые он хватал грязными тонкими пальцами. Сальные губы были окаймлены свисающими вниз жидкими усами. На длинные волосы, в которых запутались комки грязи, была натянута не менее грязная шапка из овечьей шкуры. Он был облачен в буку – шерстяной халат тибетского покроя – и обут в татарские ботинки. Я с облегчением заметил, что его тибетский палаш плотно вогнан в ножны, закрепленные на ремне. Он выглядел как истинный бадмаш, или головорез, и был, видимо, из числа тех негодяев из верховий Гарваля, что грабят паломников, направляющихся к горе Кайлас.

Но что он здесь делал? Будь он грабителем, он должен был бы хватать и увязывать в узлы все ценное, что только попадется ему под руку, а вовсе не просматривать чужую переписку – да и как бы он сумел ее прочесть? Здесь была какая-то загадка, и я бы никогда не разгадал ее, дрожа в гостиной.

Взведя курок револьвера, я вошел в комнату.

– Кхабардар! – с вызовом произнес я. Злодей медленно повернулся и показался мне еще более отвратительным, чем прежде. Он подбоченился, а его сальные губы искривились в глумливой ухмылке. – Поберегись, бадмаш! – решительно продолжил я. – Стоит тебе только прикоснуться к рукоятке твоего меча, и ты у меня отправишься прямиком в преисподнюю.

Моя решимость, должно быть, произвела на него впечатление, поскольку он неожиданно упал на колени и забормотал извинения на странной смеси плохого хинди и тибетского.

– Прости раба твоего, хозяин и повелитель. Я пришел только забрать то, что по праву принадлежит мне. То, что украл у меня высокий английский сахиб. Мой священный гау, мой амулет. Теперь он висит на стене в доме неверного.

Мистер Холмс украл его амулет? Неужели этот льстивый проходимец всерьез полагает, что я поверю в подобный вздор? Я перевел взгляд на стену – туда, куда он указывал, однако там не было никакого амулета. Когда я вновь повернулся к этому шельмецу, чтобы сказать ему пару теплых слов, у камина стоял, посмеиваясь надо мной, Шерлок Холмс.

– Хари, прошу вас, перестаньте так сильно сжимать револьвер, – сухо и бесстрастно проговорил он. – А что, если у него слишком чувствительный спусковой крючок?

– Силы небесные, мистер Холмс! – в изумлении воскликнул я. – Так это вы! Но какого дьявола…

– Признайтесь, Хари, вы ведь даже не заподозрили подвоха, – ухмыльнулся он и бросил на кресло шапку, парик и накладные усы.

– О да, сэр. В жизни не видел столь удивительного драматического представления. Но вам не следовало так надо мной шутить. Меня очень тревожит ваша безопасность.

– Прошу вас, простите. Этот маскарадный костюм отнюдь не предназначался для того, чтобы сыграть над вами злую шутку. Это мой пропуск в Тибет.

– Но ведь это так опа…

– Однако вас же я одурачил, верно? Вы думали, что я бхотияльский торговец.

– Бхотияльский головорез, сэр. Никак не торговец.

– Но все равно бхотия.

– Что ж, не стану отрицать, мистер Холмс… Клянусь Юпитером, вы были, с позволения сказать, бхотией с головы до пят, бхотией ad vivium[50], если можно так выразиться. Но я умоляю вас не совершать опрометчивых поступков, сэр. В конце концов, я отвечаю за ваше благополучие, а для путешествия в Тибет необходимо куда больше, чем удачная маскировка. Для него понадобятся вьючные животные, провизия, лекарства, палатки, консервные ножи и еще много всякой всячины, не говоря уже об услугах опытного и надежного проводника.

– Скажем, вроде вас?

– Вроде меня, сэр? Ну… гм. Что ж. Я вовсе не имел этого в виду. Но если подумать, почему бы и нет?

– Правда, почему бы и нет? Так почему бы вам не отправиться со мной?

– Мистер Холмс, это чертовски заманчивое предложение. В конце концов я ученый, и разве те ничтожные опасности и неудобства, которым может подвергнуться каждый из нас, идут хоть в какое-нибудь сравнение с возможностью расширить границы человеческого познания – а ведь именно этой благой цели послужит наше предполагаемое путешествие?

– Вне всякого сомнения.

– Но увы, сэр. Я на службе и не могу отправиться в подобное путешествие, не будучи на то уполномоченным ех cathedra[51].

– То есть полковником Крейтоном?

– К сожалению, так, мистер Холмс.

– Значит, мне следует поговорить об этом с полковником?

– Но полковник будет заведомо против. Он даже может обвинить меня…

– Прошу вас, не беспокойтесь, – повелительным жестом остановил меня он, – предоставьте все мне. – С этими словами он скинул с себя тибетское одеяние. – Я буду вам очень обязан, если вы будете столь любезны вернуть мой бутафорский костюм Ларгану, а этот ужасный парик вместе с усами – управляющему увеселительным театром.

Собрав все эти маскарадные принадлежности, я ушел из коттеджа. Мистер Холмс действовал столь мастерски, а его запросы были столь определенны, что мне не следовало бы сомневаться в его успехе. Тем не менее сомнения не оставляли меня. Полковник Крейтон был человеком крайне недоверчивым. Он знал, что я готов ухватиться за любую возможность вновь попасть в Тибет, и наверняка помнил, как я негодовал по поводу решения ведомства больше не пускать меня туда, коль скоро я потерпел там неудачу. Старик Крейтон наверняка подумает, что именно я уговорил Холмса предпринять это опасное путешествие, чтобы у меня появилась возможность отправиться туда вместе с ним.

Я тяжело вздохнул. Полковник был весьма суров с теми, кто, на его взгляд, пренебрегал правилами ведомства. Я ожидал, что в скором времени он вызовет меня для весьма неприятного разговора, и полковник не обманул моих ожиданий.


Три недели спустя полковник Крейтон явился в Симлу самолично. Он встретился с мистером Холмсом, и они даже несколько раз вместе пообедали, судя по всему отнюдь не тяготясь обществом друг друга. Меня не приглашали, так что я не знаю, о чем именно они говорили. Со мной полковник встретился в кладовой позади лавки Ларгана. Мы беседовали не меньше часа, и еще ни разу за все время моей службы меня не подвергали столь тяжелому и пристрастному допросу. Полковник поистине превзошел сам себя в подозрительности и грязных намеках. Наконец с изрядным внутренним сопротивлением и с неменьшей неохотой он принял мои объяснения.

– Ну что же. Допустим, это не вы вбили ему в голову идею туда отправиться. Но тогда кто? Какого черта ему понадобилось именно в Тибет, а не куда-нибудь еще? Он ведь сыщик, а не исследователь, правильно?

– Видите ли, сэр, несмотря на все мои попытки отговорить его, он полон решимости туда отправиться. Вот и все, что я могу сказать.

– Но это невозможно. И дело с концом.

– Прошу прощения, сэр, но его будет крайне трудно удержать, разве только физически. Он произвел на меня впечатление крайне находчивого и решительного джентльмена. В любой момент он может попросту выдать себя за местного жителя.

– Он что, настолько силен в маскировке?

– Скажу без преувеличения, сэр, до сих пор мне не доводилось встречать человека, равного ему в искусстве переодевания.

– Так-так… – Полковник был явно озадачен. – А как его успехи в языке?

– Ну не то чтобы он достиг полного совершенства, однако вполне может сойти, скажем, за жителя Ладака[52] или за кого-нибудь в этом роде. Да, кстати, ладакский наряд подойдет мистеру Холмсу больше прочих, так легче будет объяснить некоторые особенности его внешности, которые сложно скрыть, – прежде всего нос.

– Да-да, а весенний караван из Леха в Лхасу отправляется через несколько месяцев. Как же это так получается, Хари? Меня не оставляют черные подозрения, что вы специально все подстроили, лишь бы добиться своей цели.

– Сэр, уверяю вас…

Он сделал останавливающий жест рукой.

– Вы ведь все равно утверждаете, что мы не сможем его удержать. И на это есть ряд причин, не последняя среди которых – Лондон, но это вас не касается. – С этими словами он посмотрел в окно на красные жестяные крыши базара, после чего вновь повернулся ко мне и пожал плечами. – Ну что же. Едва ли опасности и насилие, поджидающие его в Тибете, окажутся страшнее тех, с которыми он уже столкнулся в этой стране. А вы, Хари? Мистер Холмс спрашивал меня, не сможете ли вы отправиться в Тибет вместе с ним в качестве провожатого.

Мое сердце забилось от радости. Но я постарался не подать и виду.

– Кто, я, сэр?

– Да, Хари, вы. Что скажете?

– Что ж, сэр, я весьма тронут, что мистер Холмс столь высоко оценил мою службу. Однако о путешествии в Тибет для меня не может быть и речи – естественно, если на то не будет специального приказа ведомства.

– Именно так, не может быть и речи, – сухо сказал полковник. – Тем не менее, Хари, примите к сведению, что вы отправляетесь в Тибет вместе с мистером Холмсом. Однако даже не рассчитывайте, что вам будет позволено тратить время на мирное изучение милых вашему сердцу местных обычаев и верований.

Он открыл шкатулку для депеш и принялся рыться в ворохе писем и документов.

– Даже не сомневайтесь, сэр, – с достоинством ответил я.

– Гм… А теперь слушайте меня внимательно. – Он протянул мне письмо на грубой тибетской бумаге, какую делают из коры одного из растений семейства волчеягодниковых (Edgeworthia gardineri), растущих преимущественно в Бутане. – Это секретное донесение, которое я получил неделю назад от К-21. Как вам известно, его монастырь расположен недалеко от главного караванного пути из Кашгара в Лхасу, а лучшего места для получения новостей из столицы Тибета не придумаешь. Дела же в Лхасе обстоят хуже, чем можно было ожидать. Ходят слухи, что двое главных министров смещены с постов и с позором изгнаны из кабинета, а всеми уважаемый настоятель монастыря Дрепунг заключен в тюрьму как рядовой преступник. К-21 считает, что за этими событиями стоит маньчжурский амбань, который тем самым пытается подорвать положение верховного ламы и укрепить китайское присутствие в Тибете. Похоже, что именно эти двое министров и настоятель требовали, чтобы юный далай-лама был возведен на престол до достижения положенного законом возраста. Они выступали против регентского совета, про который поговаривают, что якобы он находится под влиянием китайского представителя – амбаня.

– Графа О-эр-тая, того самого, что так ненавидит англичан?

– Да, и мы выяснили, в чем причины его неистовой ксенофобии. Судя по всему, его отец, маркиз То-ши, погиб в огне, когда британские войска подожгли императорский летний дворец в Пекине[53].

– И теперь он добивается того, чтобы в Тибете властвовали только китайцы и никто, кроме китайцев.

– Именно так. Однако сами тибетцы весьма недовольны вмешательством империи в их дела. Мне докладывали, что перед зданием китайского посольства в Лхасе собираются разъяренные толпы демонстрантов, и не исключено, что император направит дополнительные войска для укрепления китайского гарнизона в Лхасе.

– Вот так так! Ну и каша там заварилась, сэр. До меня тоже доносились обрывки подобных слухов – благо есть у меня несколько знакомых бхотияльских купцов.

– Но мне нужны не только слухи. Для нас жизненно важно, чтобы вы попали в Лхасу и выяснили, что там творится на самом деле.

– Не беспокойтесь, сэр. На этот раз я обязательно попаду в Лхасу, а оказавшись там, не премину выяснить истинное положение дел.

ТИБЕТ


10. Вновь бандобаст

Шерлок Холмс горел желанием отправиться в путь, но мы с полковником посоветовали ему обождать. До поздней весны перевалы занесены снегом, и караван из Леха в Лхасу[54] не тронется до тех пор, пока снег не сойдет. Кроме того, нам показалось разумным не присоединяться к каравану в Лехе: там располагалось тибетское торговое агентство, служащие которого могли весьма некстати усомниться в наших bona fides[55]. Мы решили двигаться по дороге Индостан – Тибет и въехать в Тибет в районе Шипки-ла, или перевала Шипки, а потом, как если бы по счастливой случайности, наткнуться на караван где-нибудь в окрестностях священной горы Кайлас.

Тем временем я занялся подготовкой к путешествию. Я всегда гордился, и не без оснований, своими организаторскими способностями, которые в нашей стране называют «бандобаст», и надеюсь, читатель простит мне довольно подробное описание тех широкомасштабных приготовлений, которые я проделал, чтобы обеспечить успех нашей экспедиции.

Первым делом нужно было нанять для нашей экспедиции сирдара. На наше счастье, нам удалось заручиться согласием Кинтупа, закаленного проводника сиккимского происхождения, который уже несколько раз выполнял поручения нашего ведомства[56] и сопровождал меня во время последнего незадавшегося путешествия в Тибет. Кинтуп жил в Дарджилинге, зарабатывая на жизнь портняжным ремеслом. Однако я послал ему телеграмму и немного денег на дорожные расходы, и неделю спустя он уже был в Шимле в ожидании новых приключений.

– На сей раз мы непременно достигнем Священного Города, бабуджи, – заверил меня он, приветственно сжав мои руки своими огрубелыми мозолистыми ручищами. – Тогда мы допустили ошибку, слишком надолго застряв в Шигаце, но больше мы ее не повторим.

Кинтуп был коренаст и подвижен, а в грубоватых чертах его обветренного лица сквозило упорство и решимость. Как любой проводник, он никогда не терял бдительности, а благодаря львиной силе один стоил многих. Кинтуп и Шерлок Холмс понравились друг другу с первого взгляда.

Мы наняли еще двоих. Приглядывать за вьючными животными должен был Шаккур Али Гаффуру, сын яркендца и ламаистки из долины Спити: представители этой смешанной расы, именуемые аргонами, известны своей смелостью и преданностью. А нашим поваром стал Джамспел, жизнерадостный ладакский юноша. И хотя его кулинарные способности были несколько ограничены, мне нравилось, что время от времени он был не прочь вымыться, а еще умел разводить и поддерживать огонь на ячьем навозе вне зависимости от обстоятельств и погодных условий.

Мы с Кинтупом отправились в соседнее поселение Наркханду, на ярмарку животных, или мелу, где купили дюжину выносливых мулов, которым предстояло везти наш багаж и провиант. Сами мы собирались ехать верхом и потому вдобавок к мулам купили пятерых маленьких мохнатых горных пони. Несмотря на смехотворный размер и нелепую лохматость, эти пони, во-первых, выносливее прочих лошадей, а во-вторых, куда лучше приспособлены к выживанию на пустынных нагорьях Тибета.

Мне пришлось также закупить великое множество других вещей, среди которых были палатки, седла, вьючные седла и корзины, якданы – небольшие деревянные сундуки, обитые кожей, вроде тех, что в ходу в Туркестане[57], кухонные принадлежности и декчи, ворсистые одеяла, гуттаперчевые подстилки, походная кровать для мистера Холмса, башлыки, винтовки, ножи, блокноты, письменные принадлежности, талкан – обжаренная ячменная мука, которую тибетцы называют цампа, мясные консервы, табак и так далее и тому подобное. Я велел Джамспелу напечь побольше кхуры – твердого ладакского печенья, которое может храниться едва ли не вечно. Я к нему весьма неравнодушен, а до чего приятно грызть его понемногу во время долгого путешествия, чтобы развеять скуку!

Мне удалось выписать из Лондона полный аптечный набор от «Берроуза и Веллкома» с лекарствами, специально подобранными для холодного высокогорного климата. Что немаловажно, все препараты были в таблетках, а сам набор упакован в прочный и изящно украшенный деревянный ящичек.

Полагаю, самое время сообщить читателю о том, что полулегально я сделал еще кое-какие приготовления, необходимые в большей степени для развития науки и укрепления империи. Мы, полевые работники, не только собираем политическую информацию, как читатель мог предположить из описания моего последнего разговора с полковником Крейтоном. На самом деле по преимуществу наши обязанности состоят в сборе географических и этнографических данных – это хлеб насущный нашего ведомства. Поэтому нас, полевых работников, или, если использовать принятое в ведомстве название, картографов, готовят и снаряжают для выполнения прежде всего задач подобного толка.

Исходно нас обучали глазомерной съемке и рекогносцировке. Мы учились пользоваться секстантом и компасом, высчитывать высоту посредством установления точки кипения воды. Однако, поскольку эти проклятые измерения невозможно проводить, не вызвав подозрений у слишком уж недоверчивых и враждебно настроенных невежественных обитателей неисследованных земель, и поскольку порой не вполне разумно брать с собой мерные цепи и прочие бросающиеся в глаза картографические инструменты, ведомство разработало несколько остроумных методов и приспособлений, позволяющих избежать подозрений и проявлений враждебности.

Прежде всего, в результате долгих упражнений у нас выработали навык сохранять одну и ту же длину шага вне зависимости от того, идем ли мы в гору, с горы или по ровной поверхности, – в моем случае тридцать дюймов. Помимо этого нас обучили считать количество шагов, пройденных между двумя любыми ориентирами или же за день. Шаги считались с помощью усовершенствованных буддийских четок, на которых, как читателю, возможно, известно, сто восемь бусин. Если убрать восемь лишних бусин, то изменение не особо бросается в глаза, а для расчетов четки становятся куда как удобнее. После каждого сотого шага точка отсчета смещалась на одну бусину. Таким образом, полный оборот четок соответствовал десяти тысячам шагов – в моем случае пяти милям, ибо в миле две тысячи моих шагов. А поскольку к буддийским четкам прикреплено еще две веревочки с десятью бусинами меньшего размера каждая, каждый полный оборот четок фиксировался с помощью этих двух дополнительных веревочек.

Конечно же, к решению наших исследовательских задач были остроумно приспособлены не только четки, но и молитвенные мельницы (мани лаг-кхор). В них была встроена тайная защелка – так, что медный цилиндр можно было открыть и спрятать либо, напротив, извлечь бумажные свитки с путевыми заметками и прочими секретными сведениями. В мельницах были спрятаны еще и компасы. Для более крупных инструментов, вроде альтазимутов и хронометров, у наших якданов было потайное дно, а к одежде пришивались потайные карманы. Для термометров, которыми мы пользовались для измерения высоты, выдалбливалась полость в посохе, а ртуть, необходимая для установления искусственного горизонта при считывании показаний секстанта, перевозилась в глубоко запрятанной раковине каури, а при необходимости переливалась в паломническую чашу.

Большинство из этих приспособлений изобрел Ларган, известный своей способностью вводить в заблуждение. Именно он учил нас, картографов, как ими пользоваться.

11. На дороге Индостан – Тибет

– Эй, Гаффуру! – Глубокий низкий голос Кинтупа в густом утреннем тумане казался слегка приглушенным. – Подтяни-ка подпругу на гнедом муле, иначе он скинет свою поклажу.

Кинтуп проверил поклажу на мулах и сбрую на пони, после чего двинулся навстречу мне по садовой дорожке коттеджа «Раннимид». Под подошвами его толстых войлочных башмаков похрустывал гравий.

– Бабуджи, можете сказать сахибу, что все готово к путешествию.

Я вошел в коттедж, где мистер Холмс как раз прощался с Ларганом. Месяц назад полковник Крейтон раскрыл Ларгану, кто такой на самом деле норвежский путешественник Сигерсон, и поручил помочь нам приготовиться к путешествию. Когда я вошел в комнату, Ларган обратился ко мне:

– Ага, не иначе как старина Хари-бабу пришел сказать вам, мистер Холмс, что все готово к отправке. – С этими словами он вытащил из кармана куртки старую татарскую трубку с нефритовым мундштуком и с изящным серебряным орнаментом. – На Востоке есть обычай делать подарки человеку, отправляющемуся в путь. Кроме того, мне невдомек, как это вы собирались продолжать курить свою английскую вишневую трубку в ладакском наряде. Прошу вас, возьмите.

Мистер Холмс принял подарок и тепло поблагодарил Ларгана. Тогда Ларган обернулся ко мне и протянул мне железный цилиндрический пенал в тибетском стиле.

– Помнится, во время предыдущего путешествия у китайских властей вызвал подозрения твой новенький бинокль. А значит, в этот раз нам следует действовать более осмотрительно. Откручиваем крышку, смотрим вот в это маленькое отверстие на дне, и – алле-гоп! Получаем подзорную трубу. Остроумно, правда? По-моему, это моя самая большая удача после полости в молитвенной мельнице. Что ж, дружище, удачи! Постарайся на сей раз избежать дипломатического скандала. Полковник беспокоится, а ты ведь знаешь, как с ним в этом случае трудно работать.


Мы молча выехали из сада. Повернувшись в седле, я увидел черный силуэт Ларгана на фоне уютной полоски света в приоткрытых дверях коттеджа. Ларган помахал нам на прощание рукой. Я чуть дрожал, и не только потому, что холод туманного утра пробирал меня до костей, но еще и потому, что мне вновь пришлось оставить уют и благополучие и отправиться навстречу неведомым испытаниям и невзгодам. Я уже признавался, что ужасно боязлив, и это немало вредит выполнению моих обязанностей по службе, но отчего-то получается так, что чем больше я боюсь, тем в более крупные передряги попадаю.

Впрочем, у страха есть одна полезная функция: он заставляет меня действовать предусмотрительно. Я принял все возможные меры предосторожности, чтобы те, кто проявлял к нам излишний интерес, ничего не узнали. Не случайно мы уезжали тихо и тайком, покуда еще не рассвело, – это тоже было одной из моих попыток «замутить воды слежки палкой предосторожности», как говорят афганцы.

Наша маленькая кхафила выехала из Чота Симлы и направилась в сторону дороги Индостан – Тибет, которую спроектировал и начал строить в 1850 году майор Кеннеди, секретарь сэра Чарльза Непера, завершавшего завоевание Пенджаба и Синда. Строительство этой имперской дороги было воистину доблестным подвигом, ибо она чудесным образом проложена прямо по величественным хребтам Гималаев вплоть до Шипки-ла на тибетской границе, а длина ее составляет двести три мили.

Постепенно тьма рассеялась, но к холодным склонам гор безрадостно льнул вязкий туман. Нечеткие силуэты наших мулов и всадников, подобно расплывшимся чернильным пятнам, сливались с темными контурами деревьев и кустов, а приглушенное цоканье подков, скрип кожаных подпруг, мерное дыхание и редкое фырканье наших терпеливых животных, еле слышные в густом тумане, как будто наплывали из какого-то полузабытого сна.

– Лха Гьяло! Да победят боги! – донесся до нас низкий голос Кинтупа, ехавшего во главе каравана. Этот ламаистский призыв, который тибетцы обычно выкрикивают перед началом путешествия или на вершине перевала или горы, тихо подхватил его единоверец Джамспел, наш повар-ладак. Я ехал вслед за Шерлоком Холмсом, который, закутавшись в обшитые овечьей шкурой ладакские одежды, неловко возвышался на своем маленьком горном пони.

– Что ж, сэр, – осмелился заметить я, – приключения начинаются.

– Caelum поп animum mutant qui trans mare currunt[58]. Рассуждения Горация о прелестях путешествия не слишком-то утешительны, однако помолим Бога, чтобы переход через эти горы воодушевил нас больше, чем то путешествие за море, о котором повествует он.

Когда путешествие начинается в Шимле, первой остановкой в горах обычно бывает Фагу, что в четырнадцати милях от Шимлы. Поскольку дорога идет по британским территориям, в Фагу, как и на нескольких последующих стоянках, правительство держит специальные бунгало – своего рода постоялые дворы, в которых путешественники могут отдохнуть и переночевать за небольшую мзду. Несмотря на то что состояние их зачастую плачевно, а потому в дождливую погоду там бывает весьма неуютно, эти бунгало – великое благо, поскольку они избавляют путешественников от необходимости разбивать лагерь.

Дорога из Шимлы в Фагу идет вдоль главной гряды, не всегда по самым гребням гор, но редко когда удаляясь от них на значительное расстояние. Примерно в четырех милях от Шимлы горная гряда круто забирает вверх и одновременно резко сворачивает к юго-востоку. Дорога поднимается по крутому склону горы зигзагами. Уже почти добравшись до самого верха, мы вдруг вынырнули из густого тумана, и прямо перед нами на северо-востоке предстала в лучах восходящего солнца удивительнейшая вершина Шали, которая как будто бы нависала всей своей скалистой массой над долиной реки Сатледж.

Ближе к вечеру мы добрались до постоялого двора в Фагу. Шел проливной дождь. Однако, напившись горячего чая и согревшись у яркого огня, мы вскоре позабыли о тяготах езды под ливнем. Еще два дня мы продвигались вдоль главного хребта, мимо Матианы, Нарканды и Котгарха; в последнем расположилась европейская миссия, основатели которой посвятили себя благотворительной работе и благородному делу обращения в христианство простосердечных жителей гор.

В Котгархе мы начали спуск с главного хребта в долину реки Сатледж. Дорога шла вниз настолько круто, что я не успевал следить за сменой растительности: казалось бы, только что была альпийская, а миг спустя – уже тропическая! Становилось все жарче, и наконец дорога вывела нас на берег Сатледжа, к деревушке Кепу. Мы двинулись дальше по долине в сторону Нирата, до которого было семь миль, а на следующий день добрались до Рампура – столицы Бихара.

Округ Бихар – независимое горное государство, правит им индийский раджа, владения которого охватывают и соседний округ, расположенный выше по долине, – Кунавар. Его жители, татарской народности, исповедуют буддизм ламаистского толка.

Город Рампур раскинулся на небольшом равнинном участке земли на высоте около сотни футов над протекающей внизу рекой. Дома в Рампуре, отстроенные весьма основательно, по преимуществу одноэтажные, с очень покатыми, крытыми шифером крышами. Город ведет обширную торговлю с Тибетом, покупая в основном шерсть для кашмирских шалей, которую обрабатывают на расположенной здесь же небольшой мануфактуре, производящей мягкую белую платочную ткань. Через реку здесь наведен висячий мост, состоящий из девяти прочных канатов, перекинутых с одного берега реки на другой. Ширина Сатледжа в районе моста составляет порядка двухсот одиннадцати футов.

Сатледж – одна из четырех великих рек, берущих свое начало на склонах священной горы Кайлас и в легендарных двойных озерах у ее подножия. Тибетцы верят, что эта река вытекает из клюва павлина, что нашло отражение в ее названии. В тех же краях находятся истоки Инда, Брахмапутры и Карнали[59], которые тибетцы именуют соответственно рекой, текущей изо рта льва, рекой, текущей изо рта слона, и рекой, текущей изо рта лошади, – как и многие другие азиатские народы, жители Тибета предпочитают мифологическое объяснение научному.

Мы провели в Рампуре два дня, загостившись у старого раджи, любителя виски. Он был благосклонен ко мне, поскольку, проезжая через город в прошлый раз (под видом хакима), я исцелил его от подагры, а пеструю свиту его царедворцев – от множества иных недугов.

После Рампура долина Сатледжа начинает сужаться, а горы становятся выше и отвеснее. Четыре дня спустя, когда мы добрались до города Чини, буйная растительность нижней долины уступила место редким кустикам можжевельника, изрядно потрепанным ветром, и засохшим кустарникам. Пронизывающий насквозь ветер заставил меня крепко затянуть под подбородком завязки моей побитой молью кроличьей шапки.

Однако мистера Холмса все это нисколько не тревожило. Чем холоднее, ветренее и пустыннее становилась местность и чем ближе мы были к Тибету, тем бодрее и жизнерадостнее казался он. Когда он на время переставал задавать мне бесконечные вопросы о тибетском языке и обычаях, он принимался напевать себе под нос обрывки мелодий и загадочно улыбался.

Из Чини – этого скопления грубых каменных лачуг, населенных бледными грязными горцами в шерстяных одеждах и их не менее грязными овцами, – мы направились в Пу, последнюю деревушку перед Шипки-ла и, соответственно, перед въездом в Тибет. От Чини до Пу можно доехать верхом за пять дней, но мы ехали все шесть. Дело в том, что на четвертый день события приняли неожиданный оборот.

12. Чертовски затруднительное положение

В тот день около полудня мы сделали привал, чтобы отдохнуть и перекусить. Пока Кинтуп задавал корм животным, Джамспел извлек котелки и чаны, а Гаффуру начал разводить небольшой костер на ячьем навозе. Шерлок Холмс прислонился к нагретой солнцем скале и, раскурив свою татарскую трубку, тихо о чем-то задумался. Я подошел к краю дороги. Далеко внизу шумели неспокойные воды Сатледжа.

Тропа то отдалялась от горного склона, то приближалась к нему, повторяя изгибы реки. В нескольких фарлонгах вверх по дороге через реку, которая в этом месте достигала в ширину не более семидесяти футов, был переброшен узкий мост. Такие мосты горцы называют сайга, что означает «деревянный мост», или «дощатый мост», в отличие от джху-ла – подвесного канатного моста. На левом берегу мост опирался на небольшой каменный утес, ненадежно выступающий из скалы.

Достав из кармана подзорную трубу-пенал, я навел ее на скалы на противоположном берегу реки. Оглядев их, насколько хватало глаза, я не обнаружил ничего, кроме одинокого бородача-ягнятника, который лакомился бараньей тушей. Однако, как говорят у нас в ведомстве, «если не проверишь дважды, считай, что не проверил вовсе». Поэтому я еще раз поднес подзорную трубу к глазу и начал еще раз внимательнейшим образом осматривать окрестности, непрерывно бормоча себе что-то под нос. Эту досадную привычку я невольно приобрел с годами, пытаясь запечатлеть в памяти все, что попадало мне на глаза.

– Ну-ка, что это у нас там? Какая занятная скала. А до чего похожа на топи! Клянусь Юпитером, это и есть топи… Спрашивается, какого черта оно там делает… Бог ты мой, да там не только топи, но и лицо… А ну-ка, взглянем получше, лишь бы удалось подстроить подзорную трубу. Проклятая головка! До чего ж она тугая. Будь проклят Ларган!.. Ага… вот так-то будет лучше. Итак… Что?! Человек, похожий на хорька? О шайтан!

Стоило мне его заметить, как он исчез за скалой, заставив меня усомниться в том, что я его действительно видел. Я побежал обратно и доложил обо всем Шерлоку Холмсу.

– Гм, похоже, этот субъект решил стать для нас буревестником, – нахмурился он. – Нам следует немедленно отсюда уехать. Это слишком открытое место.

– Да, сэр. Я сейчас же начну приготовления к отъезду. Аре, Кинтуп. Идхар ао.

Я объяснил Кинтупу и остальным, что происходит. Побывавший в множестве переделок Кинтуп, которым я не уставал восхищаться, отнесся к новому повороту дел совершенно невозмутимо. Он немедленно начал приготовления к срочному отъезду. Все остальные последовали его примеру. Стоило нам закончить грузить поклажу на последнего из мулов, как аргон Гаффуру закричал, указывая вниз на дорогу, с которой мы не так давно съехали:

– Декхо сахиб! Всадники!

На дороге, где-то в миле от нашей стоянки, я увидел неумолимо надвигающееся на нас облако пыли. Вытащив свою чудо-трубу, я разглядел в нее целую шайку отчаянных головорезов, вооруженных до зубов. Они мчались в нашу сторону, яростно подгоняя своих лохматых пони.

– Взгляните, мистер Холмс! – воскликнул я, протягивая ему подзорную трубу. – Боюсь, что нам не уйти от них подобру-поздорову.

– Не исключено. – С этими словами он совершенно хладнокровно вернул мне подзорную трубу и, подойдя к одному из мулов, вытащил винтовку Мартини-Генри, которую мы спрятали pro re nata[60] под вьючной корзиной. Принявшись быстро заряжать винтовку, он продолжил: – Скорее отправьте волов вверх по дороге. Если мы успеем пройти по мосту прежде, чем они нас настигнут, у нас есть некоторые шансы не дать им перебраться через реку.

Я тут же смекнул, что план мистера Холмса – единственно возможный в сложившихся обстоятельствах. Однако до моста было еще добрых три фарлонга, а то и больше, а мулы не дадут нам двигаться быстро, и у преследователей появится возможность нас настичь. Короче говоря, у нас был в лучшем случае один шанс из тысячи.

– Аре! Чало! Чу, чу!

Кинтуп, Джамспел и Гаффуру погнали мулов вверх по дороге, а Шерлок Холмс с винтовкой наготове и я с никелированным револьвером пристроились в арьергарде. Дорога в этом месте проходила вдоль почти что отвесной скалы и змеилась так и этак, повторяя изгибы и извивы реки, ревущей и пенящейся не менее чем в сотне футов под нами.

Мы не одолели и фарлонга, как вдруг из-за реки раздались винтовочные выстрелы, и тут же из скалы, вдоль которой мы ехали, брызнули осколки камня и струйки пыли. Наши пони от испуга встали на дыбы и понесли.

– Вот черт! – прокричал Холмс. – У них за рекой снайперы. Берегитесь, Хари!

Стоило мистеру Холмсу произнести эти слова, как в бок моего пони вонзилась пуля. Бедное животное сделало несколько шагов к краю дороги и упало, жалобно заржав напоследок. Я постыдно шлепнулся на землю, словно футбольный мяч, будь он проклят, и наверняка скатился бы с дороги и рухнул со скалы в реку, если бы мистер Холмс в мгновение ока не спешился и не пришел мне на помощь. В тот самый миг, когда я готов был обрушиться со скалы в пропасть, он схватил меня за воротник и втянул обратно.

– Благодарю вас за столь своевременную помощь, сэр, – только и сумел выдохнуть я.

– Не стоит благодарности, – ответил он, пока мы, передвигаясь ползком, пытались укрыться за скалой. – Разве я могу позволить себе потерять своего бесценного проводника в самом начале путешествия?

В нас снова стали стрелять. Шерлок Холмс несколько раз выстрелил в ответ, но, к сожалению, его пони испугался шума и суматохи и сбежал. Так что оба мы теперь оказались sans cheval[61]. Между тем догонявшие нас всадники были уже совсем близко. Некоторые из них спешились и принялись в нас стрелять. Смею заверить дорогого моему сердцу читателя, что в тот миг, когда смертоносные снаряды зажужжали вокруг нас, словно обезумевшие шмели, положение наше стало крайне угрожающим. Уцелеть нам удалось лишь благодаря умелому использованию валунов, выступов скал и иных прикрытий в качестве убежищ, а также благодаря мастерской стрельбе Шерлока Холмса, несколько поумерившей пыл самоуверенных мерзавцев.

Тропа прямо перед нами резко сворачивала, и моста не было видно. Но я надеялся, что нашим людям удалось переправить животных на ту сторону.

– Они приближаются, сэр! – воскликнул я, пытаясь перекричать очередной ружейный залп.

– Вижу, – ответил он, методично перезаряжая ружье. – Нам нужно исчезнуть отсюда прежде, чем они окажутся настолько близко, что смогут напасть на нас. А теперь слушайте меня внимательно, Хари. Как только я начну стрелять, вставайте и бегите. Что бы ни случилось, не останавливайтесь, пока не окажетесь за поворотом. Готовы? Тогда вперед!

Мистер Холмс выстрелил еще раз из винтовки, и нашим врагам пришлось пригнуть головы. Я выскочил из-за валуна, за которым прятался, несколько раз стрельнул из револьвера и понесся что было сил вверх по дороге. Шерлок Холмс сделал еще несколько выстрелов и побежал вслед за мной.

Пока мы стремглав бежали от преследователей, смертоносные снаряды с треском и визгом рой за роем проносились над нашими головами. Мы бежали мучительно медленно, и казалось, бегство наше будет длиться вечно, но вот я наконец достиг поворота и, словно обретя второе дыхание, благодарно бросился за спасительный угол.

Я хотел было вздохнуть с облегчением, но тут передо мной предстала до того неожиданная картина, что я тотчас же оставил всякую надежду на продолжение своего существования в мире материальных тел.

Посреди дороги стоял неумолимый, как смерть, человек, похожий на хорька. Первым, что бросилось мне в глаза, был огромный маузер в его правой руке, который, казалось, был нацелен прямо на меня.

«Да охранят нас ангелы Господни!»[62]

За его спиной расположился в полной боевой готовности отряд тибетцев, до того свирепых с виду, каких мне в жизни не встречалось. Они были везде: на дороге и на склоне холма, за валунами и стволами деревьев, с винтовками, мушкетами и джингалами[63] на взводе. Шерлок Холмс выскочил, стреляя, из-за поворота, чуть было не врезался в меня – и тоже увидел, что мы в безвыходном impasse[64].

– Какого черта… – вырвалось у него, однако, осознав всю тяжесть нашего положения, он повел себя более чем достойно. Недрогнувшей рукой он разжег трубку и принялся курить ее так, как если бы ничто в мире не могло нарушить его покоя. Человек, похожий на хорька, поднял пистолет. Я увидел, как его палец коснулся курка, и вспомнил заросшую пальмами деревушку в Нижней Бенгалии, где родился. Глаза мои наполнились слезами.

Прогремел выстрел, за которым последовали череда залпов ружейного огня и гул разряжаемых мушкетов. Я решил, что уже умер, поскольку все вокруг погрузилось во тьму. Но, открыв глаза, я понял, что все еще стою на ногах – и на самом деле жив! Шерлок Холмс все так же покуривал рядом со мной свою трубку.

Прямо перед нами в окружении своих воинов стоял человек, похожий на хорька. Из дул их орудий курился дымок. Я обернулся.

Дорога позади нас была усеяна трупами подлых головорезов, которые пытались нас убить. По мере того как они выскакивали из-за поворота в яростной погоне за нами с мистером Холмсом, их перестреляло войско под предводительством человека, похожего на хорька: злодеи явно не ожидали, что здесь их ждет еще более яростный отпор!

Несколько негодяев, скакавших позади колонны, остались в живых и теперь позорно бежали. Человек, похожий на хорька, выстрелил еще несколько раз, дабы припугнуть их, и убрал оружие в деревянную кобуру на боку. Он подошел к нам и протянул руку мистеру Холмсу:

– Мистер Сигерсон, полагаю?

– Да.

– Меня зовут Яков Астерман. Я представитель его святейшества далай-ламы Тибета, и мне поручено вручить вам этот паспорт, дозволяющий вам и вашему спутнику посетить священный город Лхасу.

13. Тибетский паспорт

Астерман подал знак, и вперед выступил юный тибетец благородной наружности. Отвесив низкий поклон, он передал Астерману грамоту, обернутую вокруг стрелы. В Тибете такое послание называется дa-йиг, или «письмо-стрела»: стрела свидетельствует, что грамота носит официальный характер. Астерман, в свою очередь, церемонно поклонился и вручил «письмо-стрелу» мистеру Холмсу, который сломал сургучную печать, развязал узел и развернул свиток. Паспорт был выписан изящным рукописным шрифтом, именуемым уме. Шерлок Холмс еще не освоил его, а потому протянул свиток мне. Я прочел его вслух. Ниже я привожу копию документа и его перевод, дабы позабавить читателя:


Всем правителям, главам округов, старейшинам деревень и жителям страны на пути из Тхолинга в Лхасу – слушайте и повинуйтесь! Чужестранец Си-га-сахаб (Сигерсон-сахиб) и его спутник индийский пандит с богоугодным именем Хари Чанда держат почетный путь в обитель богов (Лхасу). По пути каждый из глав округов обязан предоставить им четырех верховых пони и вьючных животных по мере надобности, а также седла и прочую упряжь. Владельцам животных следует заплатить сколько положено и получить с них расписку. В местах стоянки животные, принадлежащие подателям сего паспорта, должны получить корм. Подателей паспорта следует снабжать топливом, а если возникнет нужда – обеспечить им переправу на паромах, рыбачьих лодках и канатных дорогах. Все должно предоставляться исправно, без задержек и помех.

Первый день второй луны года Водяного Дракона.

Печать далай-ламы Тибета.

Добавление: к этому паспорту прилагаются два «одеяния богов» среднего сорта, или аше, дабы приветствовать почетных гостей.


Тибетец, который нес «письмо-стрелу» и был, судя по всему, каким-то должностным лицом, вытащил из складок своих одежд два белых шарфа, или «одеяния богов», как они были возвышенно обозначены в паспорте. Этими шарфами, которые именуются кхатагами, тибетцы и другие ламаисты украшают любую торжественную церемонию и любое важное событие в своей жизни: в них приветствуют гостей и прощаются, отправляются хлопотать к власть имущим и поклоняются Будде, возносят хвалу богам, празднуют свадьбы и скорбят на похоронах. Белый цвет шарфа символизирует чистоту намерений дарителя.

Тибетец развернул шарфы и, низко поклонившись, протянул их нам с Шерлоком Холмсом.

– Честное слово, – произнес Холмс, милостиво приняв шарф и слегка поклонившись в ответ, – события принимают неожиданный оборот. Что вы думаете об этом, Хари?

– Ей-богу, сэр, если вы хотите знать мое мнение, то это просто невероятно! У меня в голове все вверх тормашками. Однако должен сказать, что паспорт похож на настоящий.

– Но он и есть настоящий, – быстро вставил Астерман, и в голосе его прозвучал легкий испуг. – Его собственноручно выписал главный секретарь далай-ламы и сам же повелел доставить вам. Вот это, – он указал на квадратную красную печать, испещренную крохотными письменами на санскрите, – печать далай-ламы. В Тибете, да и во всей Большой Татарии[65], второй такой печати не найдется. – Перехватив наши недоуменные взгляды, он добавил: – Вы, должно быть, ждете дальнейших объяснений. Что ж… Мы отправимся сейчас в мой лагерь на том берегу реки – там вас ждет отдых, обед и ответы на ваши вопросы. Ваши люди и животные уже там в целости и сохранности.

Мы перешли через реку по мосту и, пройдя несколько сот ярдов вверх по тропе, добрались до ровной площадки. Там вокруг небольшого костра были разбиты несколько хлопчатых палаток и большая шамиана. Кинтуп и все остальные сидели на корточках вокруг костра, однако, завидев нас, вскочили и побежали навстречу с приветственными возгласами. Я заметил, что мистера Холмса тронула та радость, которую они испытали, увидев нас живыми и невредимыми. По словам Кинтупа, у них не оставалось сомнений в том, что нас убили, особенно после последнего оглушительного залпа. Сами же они думали, что их взяла в плен еще одна шайка головорезов. Когда я заверил их, что Астерман и его люди спасли, а не пленили нас, они вздохнули с облегчением.

Наш «спаситель» проводил нас к нескольким низким оттоманкам под навесом и отдал приказ принести закуски. Просто удивительно, насколько наше восприятие другого человека зависит от предвзятого к нему отношения. Теперь Астерман казался славным и добрым малым, а от роли зловредного «человека, похожего на хорька», на которую я его невольно назначил, не осталось и следа. Однако при этом он оказался весьма словоохотливым.

– Итак, сэр, если вы действительно хотите разобраться во всей этой истории, то я начну с самого начала. – Астерман снял свой грязный топи, и нам открылась розовая костлявая лысина, покрытая редкими прядями седых растрепанных волос. Едва он заговорил, его тонкое острое лицо невероятно оживилось. – Как вы могли заметить, сэр, я еврей. Несчастный сын Сима, на долю которого в силу истории и обстоятельств выпало немало жизненных тягот.

Моя семья родом из Александрии. Отец мой был третьим сыном Давида Астермана, одного из богатейших александрийских купцов. Но отец хотел пробиться в жизни сам. Поэтому, забрав свою законную долю наследства, они с матерью отправились в Калькутту, где он стал купцом и занялся торговлей пряностями. Увы, сэр, он был расточителен, и хотя у него была единственная слабость – лошади, ее оказалось достаточно, чтобы нашу семью настигло разорение, а сам он безвременно скончался от разрыва сердца. Да упокоится душа его с миром. Чтобы поддержать мать и многочисленных братьев и сестер, я попытался открыть кабари, лавку подержанных вещей, на базаре Боу в Калькутте. Но эта попытка быстро меня расхолодила: мне недоставало капитала и опыта, и, как бы я ни старался, мне никогда не удалось бы заработать достаточно денег, чтобы вытащить семью из нищеты. Однако наша семья набожна, сэр, и мы никогда не нарушали Божьих заповедей. Даже дойдя до последней черты, мы не утеряли веры во Всемогущего. Раз уж он повелел воронам носить в пустыню пищу для пророка Илии, не мог же он бросить на произвол судьбы нас. И вот однажды в мою лавку вошел необычный покупатель.

Это был молодой джентльмен среднего роста и, несомненно, восточной наружности. На нем были чужеземные, но богатые шелковые одежды, а сопровождал его кайет, базарный писец, явно подвизавшийся при нем в качестве переводчика. Писец объяснил мне, что джентльмен этот из Бхотияла, то есть из Тибета. Много лет назад писец занимался своим ремеслом в городке Калимпонг на границе с Тибетом, где и освоил азы тибетского языка. Тибетскому джентльмену нужна была некая вещица, в поисках которой он обошел уже не одну лавку в нашем городе, но везде получил от ворот поворот, а кое-где и подвергся насмешкам. Наконец он сдался. Но писец уговорил его предпринять последнюю попытку и убедил зайти в мою скромную лавчонку. Я попытался ободрить его и учтиво поинтересовался, что за вещица ему нужна. Он ответил, что ищет не что иное, как «удар молнии»!

«Послушай, Яков, дружище, – сказал я себе, – сейчас не время удивляться, равно как и веселиться. Круглые дураки не ходят в столь дорогих шелках (мой дед вел обширную торговлю шелком, и я всегда узнаю ткань высшего качества) и не водят с собой переводчиков, чтобы те переводили их благоглупости. Здесь, пожалуй, можно заработать, стоит только проявить немного терпения и обходительности».

– Я решил, что это какая-то ошибка, – продолжил Астерман, отхлебнув чая, – и не последнюю роль в ней сыграл писец: возможно, он просто не понял, о чем идет речь. Тогда я принялся терпеливо расспрашивать тибетского джентльмена о том, что за предмет ему нужен, какой он формы, цвета, какими обладает свойствами, но так ничего и не добился. Тогда я вспомнил, что среди подержанных книг в моей лавке был старый тибетско-английский словарь, который я купил, когда распродавали имущество умершего миссионера. Я поспешил в заднюю часть лавки и нашел его на груде заплесневелых выпусков журнала «Акации». Стоило мне показать словарь тибетскому джентльмену, как я понял, что наши треволнения позади. Он определенно был образованным джентльменом, пусть и на свой особый лад, и немедленно принялся листать страницы книги, пока не нашел то, что ему было нужно. Издав удовлетворенный возглас, он ткнул пальцем в страницу и на своей странной тарабарщине пригласил меня туда взглянуть.

Следует отдать писцу должное, буквально это тибетское слово переводилось как «удар молнии», однако в виду имелось иное – метеоритное железо. Его-то и искал тибетский джентльмен!

Мне удалось раздобыть необходимое количество метеоритного железа у посредника, который поставлял минералы и образцы геологических пород в школы и колледжи. Тибетец заплатил мне неплохие комиссионные и с тех пор не раз обращался ко мне, когда нужно было раздобыть что-нибудь необычное или чудесное. Он состоял на службе у далай-ламы и доставал все эти вещи для своего хозяина. Я никогда не спрашивал, зачем они нужны, да и не мое это было дело. Может быть, для колдовства?[66] Так или иначе, я был сполна вознагражден за свои хлопоты, даже несмотря на то что порой меня постигали неудачи. Однако же я диву давался: чего только не отыщешь, если тебе не скупясь заплатят да еще и дадут карт-бланш в плане расходов. Я мог бы поведать вам множество историй о своих приключениях. Поверьте, один только рассказ о том, как мне довелось выторговывать яйцо птицы Феникс из сокровищницы Верховного мага Кафиристана, стоит сразу всех романов мистера Хаггарда.

– Все это крайне интересно, – сухо произнес мистер Холмс, – но я был бы весьма вам обязан, если бы вы раскрыли мне, каким образом вам удалось узнать о том, что мы путешествуем по этим горам, и за какие заслуги мы удостоены особой чести получить этот паспорт.

– Непременно, мистер Сигерсон, непременно, – чуть смешавшись, ответил Астерман. – Я как раз собирался перейти к этому вопросу. Но сперва давайте выпьем еще чая.

Он повелительно хлопнул в ладоши, и перед ним неслышно возник один из тибетцев.

– Еще чая нашим гостям! Их чашки пусты. Получили ли слуги сахиба пищу и питье? Очень хорошо, можешь идти.

С этими словами он повернулся к нам, и лицо его приобрело озадаченное выражение.

– Как я уже говорил вам, сэр, меня нынче мало что удивляет, однако вся эта история с вашим приездом в Тибет – одна большая китайская головоломка. Четыре месяца тому назад чиновник далай-ламы – тот самый, что приходил в мою лавку за «ударом молнии», и, раз уж на то пошло, тот самый, что вручал вам с бабу приветственные шарфы, – дал мне указания отыскать некоего чилингпу, или европейца, в котором они были в высшей степени заинтересованы. До этого меня ни разу не просили найти человека, и у меня, признаться, возникли кое-какие сомнения, стоит ли вообще с этим связываться. Но мне пообещали хорошо заплатить. И хотя они исказили ваше имя, мистер Сигерсон, они дали мне полное и точное описание вашей внешности, а также назвали день и время, когда ваш корабль должен был причалить в Бомбейском порту.

У меня по спине побежали мурашки.

– Но разве они могли об этом знать? – пробормотал Шерлок Холмс, недоуменно нахмурив брови.

– Но ведь как-то узнали, сэр, – возразил Астерман. – Да накажет меня Бог, если я вру. Они даже упомянули вашу трубку и скрипичный футляр.

– И вы последовали за мистером Сигерсоном из порта в гостиницу, – подсказал я, – верно?

– Верно, бабуджи, – весело ответил он, оскалив в усмешке желтые кривые зубы. – И не думайте, что я вас не заметил. Вы ведь ехали за мной в экипаже. Однако, признаюсь, поначалу я не думал, что вы имеете отношение к мистеру Сигерсону, – это я понял позже. Когда в гостинице произошло убийство, мне подумалось, что я впутался во что-то большее, чем мы сговаривались. – Он едва заметно вздрогнул. – Мне до сих пор снятся по ночам кошмары, как навстречу мне по гостиничному коридору идет, шатаясь, эта ужасная окровавленная фигура. Я в страхе бежал оттуда. К счастью, я предусмотрительно оставил свой экипаж на задворках гостиницы. Потому-то мне и удалось уехать быстро – насколько я понимаю, как раз вовремя: следом за мной из черного хода вышли двое полицейских.

Стало быть, Астерман не разглядел в темноте аллеи, что это были мы.

– Так вот, сэр, – продолжил свой рассказ Астерман, – той ночью, вернувшись к себе, я принял решение поскорее покончить с этим кошмарным делом. Однако по здравому размышлению я пришел к выводу, что, коль скоро взял на себя обязательства, мне следует хотя бы сообщить своему работодателю о вашем местонахождении и планах. Поэтому весь следующий день я проторчал неподалеку от гостиницы, наблюдая за вашими приходами и уходами, а когда поздно вечером вы уехали из гостиницы с багажом, я последовал за вами на вокзал. Заплатив бакшиш кассиру, я выяснил, что вы взяли билеты до Амбалы. Я предположил, что вы направляетесь в Шимлу, и оказался прав.

Мне же пришлось направиться с отчетом в Дарджилинг. Молодой чиновник, которого звали Церинг, или Долгая жизнь, судя по всему, придавал этому делу огромное значение. Он задал мне о вас, мистер Сигерсон, несметное множество вопросов. Более того, известие об убийстве в гостинице весьма его обеспокоило. Но в итоге я принес ему свои извинения и сказал, что не могу продолжать выполнять это опасное поручение. Он ответил, что дело крайне важное и что они заплатят мне столько, сколько я запрошу, лишь бы я довел его до конца. Я назвал ему до смешного запредельную сумму в надежде, что он ответит мне отказом, но он с готовностью согласился, чем окончательно сбил меня с толку. Я подумал, что, если останусь в живых, моей семье больше не нужно будет беспокоиться о куске хлеба. Тогда Церинг дал мне указания. Он сообщил, что вы попытаетесь въехать в Тибет весной и что по пути на вас будут покушаться враги. Я должен буду спасти вас любыми доступными мне средствами. Он сам пересечет границу в Тхолинге, на той стороне перевала Шипки, и приведет с собой вооруженное войско, с которым и придет нам с вами на помощь. Он добавил, что привезет вам официальный паспорт для въезда в Тибет.

Похоже, мистер Сигерсон, мы успели минута в минуту. Войска подошли только вчера, и, хотя мы провели разведку по всей округе и обнаружили, где прячутся бандиты, мы совершенно упустили из виду троих стрелков, которых они поставили за рекой. Вооруженные бандиты нечасто рыщут в этих краях, но еще удивительнее было то, что им был нужен ваш маленький караван. Судите сами: утром по этой дороге прошел длинный караван мулов, который вез товары на продажу, но бандиты даже не обратили на него внимания. Сдается мне, мистер Сигерсон, вы притягиваете к себе опасности, как магнит: сперва убийство в гостинице, теперь эти головорезы. Послушайте, сэр, – продолжил он, заговорщически поднеся палец к губам, – ведь за всем этим наверняка таится что-то страшно важное. Нет? Должно быть, я задаю слишком много вопросов… Мне определенно пора перестать совать нос не в свои дела.

– Что ж, мистер Астерман, – с улыбкой сказал мистер Холмс, – поскольку мой спутник и я обязаны вам жизнью, было бы неблагодарно с моей стороны не удовлетворить вашего любопытства. К сожалению, сейчас я не имею возможности посвятить вас во все подробности, но могу сообщить вам, что одна опасная преступная организация за последнее время совершила несколько покушений на мою жизнь. Убийство в гостинице оказалось одним из самых занятных. Видите ли…

Обойдя вопросы о том, кто он таков на самом деле и что за организация за ним охотится, Шерлок Холмс поведал историю о медной лампе в виде слона и о гигантской пиявке-убийце. Несмотря на то что Холмс опустил некоторые подробности, это был восхитительный рассказ. Астерман пришел в восторг. Я заметил, что мистер Холмс, проявив осторожность, приписал заслуги в раскрытии этого преступления полиции, а себе отвел роль растерянной жертвы.

– Вот это история, сэр! Всем историям история! – воскликнул Астерман. – Меня страшит одна только мысль о том, что в коридоре гостиницы я был на волосок от смерти. Жаль, что полиция так и не выяснила, кто задумал это преступление. Это избавило бы от лишних хлопот и меня: судя по всему, сегодняшних головорезов нанял он же.

– Наверняка, – ответил мистер Холмс, набивая трубку табаком из серого кожаного кисета.

– Моя небрежность достойна порицания, сэр, – сконфуженно заметил я, – но, ей-богу, я не понимаю, как они прознали о нашем путешествии. Я принял все необходимые меры, чтобы наши приготовления не вызвали ни у кого излишнего интереса и подозрений.

– Кто бы сомневался, Хари. Однако, как я уже говорил, мы имеем дело не с обычными преступниками, а с исключительной организацией, каких мало в преступном мире.

Астерман почесал розовую лысину и жизнерадостно заметил:

– Что ж, мистер Сигерсон, когда вы окажетесь в Тибете, вам будет больше не о чем беспокоиться. Сомневаюсь, чтобы эти преступники, сколь бы исключительны они ни были, смогли пробраться в эту страну, если даже бывалым исследователям сия задача не по зубам. Но я до сих пор не пойму, почему тибетские власти разрешили вам и бабу въехать в Тибет. Впрочем, Церинг рано или поздно все вам объяснит. Он будет сопровождать вас до Лхасы.


– Мистер Холмс, как вам кажется, почему они дали нам дорожный паспорт? – спросил я той ночью, когда мы забрались в нашу тесную палатку. Я уютно устроился в теплом спальном мешке из овечьей шерсти, однако мысли о событиях и откровениях прошедшего дня все равно не давали мне уснуть. Шерлок Холмс, наполовину высунувшись из спального мешка и облокотившись на свернутый поштин, курил трубку.

– Занятный вопрос, не так ли? – ответил он, выпустив из трубки голубую струйку дыма. – Но он останется для нас загадкой, во всяком случае, до тех пор, пока мы не доберемся до Лхасы. Я не знаю ответа, однако рискнул бы предположить, что у них нет никакого злого умысла. Ведь если они хотят заманить нас в ловушку, зачем до такой степени усложнять себе жизнь? К чему снаряжать Астермана, чтобы он спас нас от наемников Морана, если они готовят нам новую западню? Нет-нет, не может быть. Так или иначе, для того, чтобы разрешить эту загадку немедленно, мне не хватает фактов. Посему нам не остается ничего иного, Хари, кроме как положиться на божий промысел, особенно после того, как завтра мы перейдем через наш Рубикон, то есть через перевал. – Он отложил трубку в сторону и, наклонившись, задул свечу. – Спокойной ночи.

– Спокойной ночи, мистер Холмс.

Я понял, что, прежде чем все это закончится, нам предстоит еще не раз выпутываться из чертовски затруднительных положений. Со вздохом я натянул спальный мешок на голову.

14. На Крыше Мира

Наутро мы направились в сторону Шипки-ла. Юный чиновник Церинг с солдатами должны были эскортировать нас в Тхолинг, главный город первого из округов Тибета после пересечения границы. У Церинга были длинные волосы, связанные в пучок на макушке, а в ухе – длинная бирюзовая сережка, которая указывала на его статус правительственного чиновника и на благородное происхождение. Это был добросовестный молодой человек, чуткий к нашим нуждам, но весьма беспокойный. Судя по всему, ответственность за гостей самого далай-ламы была для него ощутимым бременем. Кроме того, мистер Холмс оказался первым в его жизни европейцем, с которым ему довелось общаться лично, если не считать Астермана, который, так или иначе, не был сахибом.

Астерман с нами распрощался. Он рад был, что его наконец отпустили, и предвкушал, как откроет прибыльное дело, воспользовавшись полученной им щедрой наградой. Хотя мы знали, возможно, не обо всех его заслугах, у нас с мистером Холмсом не было сомнений, что он отработал эту награду до последней монеты, если не с избытком. Мы пожелали ему удачи в осуществлении его планов и проследили взглядом, как он удаляется по длинной вьющейся дороге в сторону Шимлы на своей вислозадой кобыле.

Перевал Шипки не самый впечатляющий из гималайских перевалов. Высота его составляет всего лишь 15 400 футов над уровнем моря. Однако стеснение в легких и трепет сердца напомнили мне, что я вновь достиг земли, границ которой, по сути, не имел права переступать. На перевале было крайне ветрено и зверски холодно. Тибетцы, к которым присоединились и Кинтуп с Джамспелом, принялись складывать пирамиды из камней – подношение богам гор, а закончив, прокричали свое приветствие:

– Лха Гьяло! Да победят боги!

Самые набожные привязали к видавшим виды шестам, венчающим пирамиды, разноцветные молитвенные флажки из дешевого хлопка. Этот тибетский обычай был в свое время совершенно неверно истолкован европейскими путешественниками, достигшими пределов Тибета. Они писали, что местные жители имеют обыкновение молиться горам и камням. В действительности же тибетцы считают неодушевленные предметы священными лишь постольку, поскольку в них живут боги, или лха, которые, однако, присутствуют в этих предметах не как animus animantis, а только как animus assistentis[67]. Для некоторых из лха есть прямые соответствия среди древнеримских numina[68].

Мистер Холмс тоже увенчал свою пирамиду кхатагом. Заметив, что я за ним наблюдаю, он весело пожурил меня:

– Что ж это вы, Хари? А ну засвидетельствуйте богам свое почтение, как полагается добропорядочному бабу. Теперь мы в их власти. С этого мига для нас нет больше ни логики, ни науки, ни мистера Герберта Спенсера. Лха Гьяло!

Я никогда не видел его прежде таким веселым и беззаботным. Впрочем, это могло быть следствием разреженности воздуха. Высота порой влияет на людей странным образом. У меня она время от времени вызывает головную боль, а мистер Холмс, похоже, чувствовал себя счастливым. Он даже постепенно перестал принимать свои вредоносные наркотики.

Той ночью мы остановились на ночлег в маленькой деревушке у подножия перевала. Мы разбили лагерь на берегу речки в пленительной абрикосовой рощице. К сожалению, абрикосов еще не было, но сладкий запах цветущих деревьев сделал наш отдых приятным.

Однако чем дальше мы ехали, тем более безводной и пустынной становилась местность – географ назвал бы ее dorsum orbis[69]. Два дня спустя мы добрались до города Цапаранга, бывшего некогда столицей древнего тибетского королевства Гуте. Жители оставили его примерно в 1650 году из-за непрекращающихся войн и падения уровня грунтовых вод. Этот оплот королей, неприступная крепость, стоит на вершине отвесной скалы, вздымающейся над развалинами города. Из архивных записей Общества азиатских исследований я узнал, что в 1624 году здесь была основана католическая миссия. В записях говорится, что португальский монах-иезуит Антонио де Андраде организовал здесь католическую общину и якобы построил церковь. Я поведал эту странную историю мистеру Холмсу, и мы вдвоем попытались отыскать в развалинах следы христианской постройки, но ничего не нашли.

– Интересно, много ли местных жителей удалось обратить святому отцу? – спросил Холмс, постукивая трубкой по разрушенной стене, чтобы вытряхнуть золу.

– Едва ли много. В миссионерских кругах тибетцы печально известны своей стойкой приверженностью к местным идолам и суевериям.

– Им нравится пребывать в первородном грехе, не так ли? – хихикнул мистер Холмс. – Впрочем, в этой стране и так переизбыток веры. К чему миссионерам привносить еще одну?


На следующий день мы отправились в Тхолинг – еще одну столицу королевства Гуге. Этот город более населен и в каком-то смысле даже процветает. В нем расположен живописный монастырь с позолоченными куполами и шпилями. Монастырь считается самым крупным и старейшим в Западном Тибете. Увы, нам не довелось его посетить, поскольку мы должны были встретиться с правителем округа.

Его слуги ждали нас у отведенного нам жилья – маленькой побеленной постройки из высушенных на солнце кирпичей. Когда мы спешились, все они сняли шапки и низко поклонились, высунув языки. Я счел этот жест чудным образчиком «добровольного подчинения приветствующего тому, кого он приветствует», которое, как показал мистер Герберт Спенсер, лежит в основе многих современных практик приветствия. Они передали нам дары от правителя: овечьи туши, мешки с сыром и маслом, корзины с яйцами и кули с цампой – главной пищей тибетцев. Немного отдохнув и подкрепившись, мы отправились засвидетельствовать свое почтение здешнему правителю в его официальную резиденцию – мрачный каменный особняк на краю города.

Его звали Пхурбу Тхондуп, что означает Сбывшееся Желание Четверга. Это был человек фальстафовского телосложения, даже толще меня. Он был облачен в желтые шелковые одежды, в ухе у него была длинная сережка, а волосы были стянуты в пучок на макушке, в точности как у Церинга. Однако в соответствии с его более высоким общественным положением (он принадлежал к четвертому классу, тогда как Церинг – к шестому) в его зачесанных наверх волосах поблескивал маленький золотой амулет. Тибетская знать подразделяется на семь классов, к первому из которых принадлежит только далай-лама. Однако, несмотря на явное превосходство, правитель относился к Церингу весьма почтительно и обращался к нему крайне вежливо. Видимо, наш юный друг был на особом счету, но стороннему наблюдателю вроде нас было невдомек, чем это вызвано. Прежде чем огласить новые указания, полученные от секретаря далай-ламы, Пхурбу Тхондуп шумно и торжественно прочистил горло.

Нам надлежало как можно быстрее проследовать в Лхасу. Во всех деревнях и на всех стоянках кочевников на нашем пути, равно как в отдельно стоящих тасамах – маленьких караван-сараях, где можно сменить мула и переночевать, – были предприняты предупреждающие меры. Однако нам следовало по возможности не привлекать внимания. Мы должны держать себя особенно осторожно, продолжил он, когда доберемся до Шигаце, где нам ни в коем случае нельзя приближаться к зданию китайского посольства.

Вот те на! Стало быть, это политика. Уж не связан ли наш приезд в Тибет с трениями между тибетцами и маньчжурским амбанем в Лхасе?

На обратном пути я поделился своими мыслями с Шерлоком Холмсом, однако, судя по всему, мои догадки не произвели на него должного впечатления.

– Не стану утверждать, что вы ошибаетесь, Хари. Но, как я уже говорил вам, строить предположения, пока данных недостаточно, – крупнейшая ошибка. Давайте пойдем от противного. Разве приглашение в Тибет иностранца, коль скоро о нем станет известно, не усугубит и без того натянутых отношений с маньчжурским представителем? Ведь степень его ксенофобии, как мне дали понять, необычна даже для китайца, хотя китайцы по природе подозрительны. Поэтому прошу вас избавить меня от дальнейших рассуждений подобного рода.

Наутро, ворча и дрожа от рассветной прохлады, я перебросил через плечо зонтик, к которому, словно ремень к ружью, была привязана с двух концов веревка, и, толком не продрав глаз, вскарабкался на пони.

Еще неделю мы скакали вдоль берегов реки Сатледж по стране, которая, несмотря на недостаток плодородия, отличалась своеобразной красотой. Над валунами и в зарослях дрока бесшумно порхали всяческие мелкие птахи, а неуклюжие индийские журавли ловили на мели рыбу. Помимо них мы впервые повстречались с кьянгом (equus hemionus) – тибетским диким ослом. Большое стадо этих грациознейших животных не спеша вышло взглянуть на наш караван. Удовлетворив свое любопытство, они разом, как будто бы по команде, повернулись и изящно затрусили прочь.

К счастью для всех этих птиц и зверей, столь широкие возможности для охоты нисколько не прельщали мистера Холмса. Я не переставал удивляться, поскольку любой другой из известных мне англичан со страстью предавался убиению тигров, оленей, кабанов, рыб и прочей живности. Отвращение мистера Холмса к кровавым развлечениям еще более возвысило его в глазах тибетцев, Кинтупа и Джамспела, которые были привержены буддийской и джайнской доктринам о неприкосновенности жизни во всех ее проявлениях. А еще мы проезжали мимо стоянок кочевников, вокруг которых паслись стада овец и знаменитых тибетских яков (bos grunnions).

Когда же мы приближались к тасаму в Барге, нашим взорам открылась поблескивающая в вечернем солнечном свете цепочка ледников, среди которых высились вершина Гурла Мандата и священная гора Кайлас. Эту гору почитают священной не только буддисты, считающие ее обиталищем бога Демчога (его имя на санскрите звучит как Чакрасамвара), но и индуисты, для которых это престол Шивы. По этой самой причине вот уже больше двух тысяч лет гора Кайлас притягивает сонмы буддийских и индуистских аскетов и паломников, которые приходят, чтобы поклониться ей, предаться в ее окрестностях аскетизму и совершить вокруг нее священный обход. Тибетское название горы Кайлас – Канг Тисе или Канг Ринпоче, что означает Драгоценная гора. Ей отводится важная роль даже в добуддийской шаманистской религии бон. Не исключено, что описание горы Меру – центральной горной оси индуистской и буддийской космологии – основано на уникальных физических и географических особенностях горы Кайлас.

Мы хотели обойти вокруг горы подобно паломникам (а я не отказался бы от того, чтобы обследовать ее со всех сторон и произвести измерения), однако Церинг жестко следовал полученным указаниям и не хотел терять ни дня. В конечном счете мы пришли к компромиссу. Мы не станем обходить вокруг горы, но, проезжая мимо нее и священного озера, немного задержимся, чтобы на досуге воздать должное удивительной красоте здешних мест.

Еще несколько дней мы ехали по великим равнинам Барги, вдоль гор и длинной цепи ледников и наконец добрались до священного озера Манасаровар – едва ли не самого высокого пресноводного водоема в мире. Мы разбили лагерь прямо на берегу озера. Я произвел ряд измерений, и результаты моих научных исследований вошли в первый отчет об этой экспедиции, озаглавленный «Путешествие в Лхасу через Западный Тибет» (опубликован издательством «Эльфен-стоун», Калькутта, 1894, три рупии восемь анна), – газета «Стейтсмен» любезно писала о нем, что это «монументальный труд исследователя и ученого». Увы, в отчете, который читатель сейчас держит в руках, в силу стремления автора не выходить за границы разумного объема и сделать описание понятным, опущены многие сугубо научные подробности наших перемещений и исследований. Если читателя интересуют эти подробности, он может купить упомянутую выше книгу в любой книжной лавке империи.

В водах Манасаровара отражаются горы, и все это вместе исполнено такой благоговейной красоты, равной которой, пожалуй, не найти в мире. Меня втайне радовала еще и мысль о том, что несколько других исследователей, которым довелось увидеть это озеро, в отличие от меня, не воспользовались возможностью изучить его в полной мере. Как и другие паломники, я купался в озере, однако двигали мною скорее соображения гигиены, нежели благочестие. Так или иначе, вода в озере была совершенно ледяная.

Следующей нашей остановкой после озера стало поселение Тхокчен, или Великий Гром. Несмотря на громкое название, поселение состояло из единственного дома, да и тот оказался омерзительно грязен. Мы провели ночь в палатках.

Дальше мы поехали вдоль реки Брахмапутры, или Цангпо, как ее называют тибетцы. В реку впадает множество ручейков, поэтому день за днем она становилась все шире.

Если не считать небольшого дождика и нескольких коротких гроз с градом, в целом с погодой нам повезло. Обычно я ехал, раскрыв над собой пестрый зонтик в белую и синюю полоску, который защищал меня от солнечного света, особенно жесткого из-за высоты и разреженности воздуха. Резкие порывы ветра время от времени выворачивали зонтик или вырывали его у меня из рук, что невероятно забавляло Кинтупа и наших слуг, которые яростно бросались за ним в погоню и преследовали так, как если бы он был зайцем или еще какой-нибудь дичью. Однако самые страшные зимние шторма были позади, а летние пыльные бури еще не начались, поэтому, сидя верхом на пони в прохладной тени зонтика, запросто можно было читать книжку или, что со мной нередко случалось, погружаться в глубокие раздумья.

– Должно быть, Хари, вы правы, – как-то раз ворвался в мои размышления голос мистера Холмса. – Чтобы ответить на все вопросы, которые ставит перед нами жизнь, одной только науки недостаточно. Если мы хотим раскрыть высшее назначение человека, не обойтись без религии.

– Именно так, сэр. Хотя, признаться, меня беспокоит мысль о… боже мой, мистер Холмс! – воскликнул я. – Ради всего святого, как вам удалось проникнуть в мои самые сокровенные мысли?

Шерлок Холмс усмехнулся и, откинувшись в седле, натянул поводья, чтобы его пони поравнялся с моим.

– А как вам кажется? Посредством магии? Или ясновидения? Или всего лишь благодаря несложной цепочке логических рассуждений?

– Клянусь жизнью, сэр, я не понимаю, как посредством рассуждений можно было проникнуть в ход моих мыслей. Ведь они заперты в моей черепной коробке, как кокосовое молоко в кокосе. Нет, сэр! Джаду – единственно возможное объяснение. Должно быть, вы прибегли к помощи какого-нибудь джинна, способного читать мысли, – скажем, Бактану, или Далхана, или Мазбута, а может, даже Залбазана, сына Иблиса[70].

Шерлок Холмс громко расхохотался.

– Я вовсе не хотел бы разочаровывать вас, утверждая, что не знаком с силами тьмы, но фокус на самом деле до смешного прост. Если вы позволите, я вам все объясню. Я наблюдаю за вами около десяти минут. В руках у вас была книга Герберта Спенсера «Основы биологии», и вы читали ее с заметным интересом. После этого вы положили открытую где-то на середине книгу перед собой на седло и задумались. Ваши глаза сузились. Очевидно, вы размышляли о только что прочитанном. Если я не ошибаюсь, в середине этой книги Спенсер обсуждает теории мистера Дарвина и некоторых его сторонников о поступательном развитии видов от простых к сложным. Я не был полностью в этом уверен, но вы подтвердили мою догадку, выйдя на время из забытья и принявшись вдумчиво и с любопытством рассматривать изобилующих вокруг диких животных и птиц. Похоже, вы были согласны с утверждениями Спенсера, потому что несколько раз вы кивнули своим мыслям. – Мистер Холмс закурил свою татарскую трубку и, выпустив струйку белого дыма, продолжил: – Но тут что-то грубо нарушило ход ваших мыслей. Помните, совсем недавно мы миновали жалкие останки растерзанной волками газели? Похоже, это печальное зрелище растревожило вас. Вольно говорить или писать о «выживании наиболее приспособленных»[71], сидя в теплой уютной гостиной в Лондоне; но, когда сталкиваешься с этой стороной природы в действительности, пусть даже речь идет о столь незначительном факте, как гибель какой-то там несчастной газели, чувствуешь себя подавленно. Вы помрачнели. Казалось, вы спрашиваете себя: разве есть такие теории, которые могли бы объяснить страдания, жестокость и грубость, насквозь пронизывающие жизнь? Вы вспоминали о собственных встречах с жестокостью и смертью. Я заметил, что вы бросили взгляд на свою правую ногу, на которой когда-то потеряли палец, и вздрогнули. На вашем лице проступили грусть и меланхолия, в которую мы обычно погружаемся, сознавая неизбывный трагизм человеческого существования.

Но тут вы заметили поблескивающие вдали башни монастыря, и, судя по всему, ваша подавленность уступила место менее безнадежным мыслям. Вы устремили взор в открытое небо. В ваших глазах читалась озадаченность, но меланхолия уже отступила. Вероятно, вы задались вопросом, может ли религия что-нибудь противопоставить человеческим страданиям, если науке это не под силу. Именно в этот миг я рискнул согласиться с вами.

– Вах! Шабаш! Мистер Холмс, это куда удивительнее магии, – воскликнул я, изумленный еще одной открывшейся мне стороной его гения. – Вы проследили ход моих мыслей с невиданной точностью. Ваше искусство рассуждения, сэр, достойно всяческого восхищения.

– Ха! Элементарно, дорогой мой Хари.

– Но как вам это удается, мистер Холмс?

– Фокус в том, что вы начинаете восстанавливать цепочку рассуждений собеседника, взяв в качестве исходной посылки идею… ну, назовем ее вслед за многомудрыми буддистами идеей «зависимого происхождения». И тогда по одной капле воды вы сможете сделать вывод о возможности существования Тихого океана или Ниагарского водопада, даже если вы не видали ни того, ни другого и никогда о них не слыхали. Всякая жизнь – это огромная цепь причин и следствий, и природу ее мы можем познать по одному звену[72].

Монастырь стоял высоко на горе, под которой располагалось поселение Традун. Это была обычная для тех мест шумная метрополия, состоящая более чем из двадцати домов, если не считать шатров кочевников, рассеянных по открытой равнине. Отсюда было недалеко до королевства Непал, и там, где оно располагалось, я заметил три далекие, покрытые льдом вершины[73].

До Шигаце мы добрались только через три недели. Нам выпала удача побывать в прославленном монастыре Таши Лхунпо и увидеть его сокровища, однако мы остерегались приближаться к китайскому посольству, которое находилось в западной части города. У нас с Кинтупом с этим местом были связаны самые неприятные воспоминания. На базаре мы услышали множество разнообразных толков о маньчжурском амбане в Лхасе, о его помощнике здесь, в Шигаце, и о неминуемом вторжении китайской армии. Однако насколько мы могли доверять всем этим слухам?

От Шигаце до Лхасы оставалось около десяти дней езды.

15. Город богов

До Лхасы мы добрались вечером 17 мая 1892 года. Когда мы миновали последний поворот на паломнической дороге из Гьянгце, перед нами предстал дворец Потала, возвышающийся над зелеными ячменными полями в долине реки Кьичу (Счастливой Реки).

Дворец Потала был построен в год Водяной Птицы (1645) Пятым Верховным ламой, или далай-ламой, как на самом деле звучит его титул. По некоторым данным, центральная постройка, именуемая Красным Дворцом, существует с VII века, со времен древних тибетских царей. Дворец назван в честь горы Потакала в Южной Индии – это одна из священных гор, связанных с именем индуистского бога Шивы. Буддисты, однако, верят, что гора посвящена Авалокитешваре – Будде Сострадания, воплощением которого считается далай-лама. Дворец Потала казался бы из ряда вон выходящей постройкой в любой из метрополий мира, но здесь, среди пустынной дикой природы Тибета, столь монументальное творение человеческого духа и энергии поистине повергало в трепет.

До сих пор этот дворец видел только один белый человек, Томас Мэннинг[74], а из сотрудников нашего ведомства до меня здесь бывал лишь К-21. Я смиренно вознес хвалы Творцу за то, что он даровал мне возможность увидеть это чудо. Как я заметил, на моих спутников открывшаяся перед нами картина произвела не меньшее впечатление. Церинг, Кинтуп и прочие буддисты спешились и благоговейно распростерлись на земле. Даже Гаффуру, истый мусульманин, был до того тронут зрелищем, что адресовал дворцу уважительный салам. Взгляд мистера Холмса, по мере того как он смотрел на далекий дворец Потала, исполнялся тихого блаженства. Суровые и неизменно напряженные черты его лица постепенно смягчились, и на губах заиграла легкая улыбка.

Казалось, все испытания и трудности нашего путешествия чудесным образом отступили. С легким сердцем и в хорошем настроении мы вошли в священный город.

Не сворачивая с паломнической дороги, мы шли по обсаженной деревьями аллее, мимо садов и огородов, откуда на рынки Лхасы поставлялись фрукты и овощи, шли через парки, миновали поля и небольшие участки земли, густо заросшие лесом. В свежайшем воздухе совсем не было пыли – этой чумы Шигаце. Без сомнения, здесь не последнюю роль играли болота и широко раскинувшаяся сеть ручейков, благодаря которым живительная растительность Лхасы столь пышна и зелена. Хотя сверкающие воды здешних ручьев полны жирной форели, ловить рыбу запрещено, равно как и убивать птиц, ведь так можно погубить человеческую душу, которая могла в них переселиться. Берега этих бесчисленных ручьев покрыты ковром дикорастущих цветов, яркостью своей как будто бы пытающихся перекричать друг друга: душистая лапчатка, лиловый и голубой цикорий, лютики, примула, колокольчики – чего тут только не было! Вверх по равнине, сколько хватало глаза, раскинулись, подобно морю, поля зреющего ячменя. Крестьяне уже принялись за работу и весело напевали, на крестьянках были желтые венки из клематиса.

Мы миновали небольшую похоронную процессию. Тело покойного, обернутое в покрывало, несли в сидячей позе. Скорее всего, процессия направлялась на кладбище за пределами города, где тело должно было подвергнуться отталкивающему, но традиционному для этих мест ритуалу: его разрезали на куски и скармливали грифам и воронам. Мэннинг, повествуя о своем путешествии, описывает этот обряд весьма затейливо: «Они не едят птиц, но позволяют птицам есть себя».

Мы въехали в город через знаменитые западные ворота, в действительности представляющие собой большую ступу[75] с проходом посредине. Одновременно с нами у ворот оказалась шумная группа паломников из провинции Цанг, благодаря которой наш маленький караван не бросался в глаза. Церинг, наш проводник, провел нас по улицам, заполненным паломниками, монахами, нищими, хвастливыми головорезами и облаченными в шелк господами. Мимо проезжали верхом в сопровождении слуг дамы в умопомрачительных головных уборах, а их менее удачливые сестры шли на своих двоих, причем некоторые несли на спине небольшие бочонки с водой. Кочевники, одетые с головы до пят в овечьи шкуры, чтобы не потеряться, держались за руки. Женщины из Кхама, или Восточного Тибета, со ста восемью косичками на голове благочестиво, хотя и слегка машинально, крутили большие молитвенные мельницы. А уж каких только товаров не выставляли на продажу купцы из Туркестана, Бутана, Непала, Китая и Монголии: на их прилавках были чай, шелк, меха, парча, бирюза, янтарь, кораллы, вина, сушеные фрукты… Впрочем, попадалось среди этого добра и кое-что поскромнее: иглы, нитки, мыло, ситец, пряности и побрякушки с далеких индийских базаров. Лхаса – удивительно пестрый город, здесь можно встретить купцов и путешественников не только из тех стран, что я уже называл, vide supra[76], но и из Армении, Кашмира и даже из Московии.

Наконец, обойдя бессчетное множество углов и закоулков, узеньких улочек и темных аллей, мы оказались у высокой стены, за которой скрывался особняк. Церинг постучал кулаком в тяжелые деревянные ворота и крикнул, чтобы нас впустили. Ворота немедленно отворились, и мы въехали на большой двор. Ворота тут же закрылись. Нас с мистером Холмсом провели в покои, снабженные всем необходимым. Покои были украшены на тибетский манер росписями и свитками религиозного содержания (танка) и предметами культа, а пол покрывали богатые ковры и диваны. Нам подали чай и шоколадное печенье от «Хантли и Палмера».

Церинг отправился доложить о нашем прибытии секретарю далай-ламы. Он настоятельно попросил нас оставаться до его возвращения в доме и не выходить на улицу. Впрочем, мы с мистером Холмсом и без того были утомлены – нас наконец одолела накопленная за время путешествия усталость. После теплой ванны и сытного обеда, который подали нам молчаливые, хорошо обученные служители, мы легли спать. Мягкие постели, чистые простыни и теплые стеганые одеяла сделали свое дело, и мы спали как сурки.


Стоило мне завершить утреннее омовение, пропеть короткий гимн Брахмо Самадж (теистического характера) и закинуть в рот первый кусочек бетеля, как в дверях появился Шерлок Холмс.

– Ага! Как я погляжу, Хари, вы уже на ногах, – весело сказал он. – Между прочим, у Церинга есть для нас новости. Он ждет в столовой.

Позавтракав, мы облачились в свои ладакские наряды и вместе с Церингом отправились в Норбу-Лингка (Парк сокровищ) – летнюю резиденцию далай-ламы примерно в двух милях от города. Ведущую туда длинную прямую дорогу обрамляли высокие вербы. Весной и летом далай-лама живет и ведет дела в этом чудесном пристанище, предпочитая его сады, озера, оранжереи, павильоны и уютные жилые постройки холодным мрачным покоям дворца Потала.

Парк сокровищ обнесен высокой стеной. Мы подъехали к парадному въезду, который охраняли несколько вооруженных солдат. Нас определенно ждали: тут же появились конюхи, которые помогли нам спешиться и, ведя наших пони под уздцы, поспешно протолкнули нас в ворота. Пройдя по чудесной аллее, вдоль которой росли сосны и вербы, мы оказались в середине парка, где располагались личный сад и резиденция далай-ламы. Они были окружены высокой желтой стеной с двумя вратами, у которых стояли на страже монахи-воины исполинского роста. Войдя в парадные врата, мы оказались в волшебном саду, заполненном фруктовыми деревьями и узловатыми извитыми можжевеловыми кустами, как если бы сошедшими с японской гравюры. По всему саду рвались с цепей свирепые тибетские мастифы – прекрасные представители породы. Искрящийся ручей прокладывал себе путь среди деревьев и впадал в тихое озеро, заросшее лотосами. Странные птицы с экзотическим оперением порхали с ветки на ветку. Мне на глаза попался даже ярко-зеленый индийский попугай, сидевший на верхушке персикового дерева и торжественно читавший нараспев мантру «Ом Мани Падме Хум».

Сам дворец представлял собой скромных размеров постройку, столь же пасторальную с виду, как и ее окрестности. Монахи-слуги провели нас в большую приемную, устеленную коврами. Стены ее были расписаны тончайшей работы фресками на религиозные темы. Обстановка, однако, носила скорее случайный характер: здесь были и удобные кресла, и низкие столики в стиле английского ампира. На серванте в стиле королевы Анны тихо тикали богато изукрашенные часы из золоченой бронзы. Подле серванта стоял человечек с обритой наголо, как то полагалось, головой. Он был облачен в винно-красные монашеские одежды. Когда он шагнул нам навстречу, чтобы поприветствовать, я отметил, что его маленькие темные глаза, прикрытые обычными для тибетца складками эпикантуса, сильно близоруки. Он посмотрел на нас сквозь круглые китайские очки из толстого билаура, или горного хрусталя, и заговорил высоким, но сильным и чистым голосом:

– Добро пожаловать в Тибет, мистер Шерлок Холмс! Добро пожаловать, бабуджи!

16. Чаепитие в Парке сокровищ

Я был до того ошеломлен этим неожиданным разоблачением мистера Холмса, что едва расслышал слова приветствия, которые лама обратил ко мне.

– Но я не знаю вашего имени, сэр, – мягко ответил ему Шерлок Холмс, – и даже не знаю, кто вы.

– Вы должны простить меня. Я лама Йонтен, главный секретарь его святейшества далай-ламы. Прошу, садитесь. – Он указал нам на покрытые парчой кресла и приказал слугам налить нам чая, для чего был принесен английский чайный сервиз «Краун Дерби». Когда слуги вышли из комнаты, лама вернулся к разговору.

– Вас, судя по всему, интересует, как мы узнали, кто вы есть на самом деле? – продолжил он. – Ответ прост, хотя человеку не нашей веры он может показаться не слишком убедительным. На этой земле, мистер Холмс, вы не раз столкнетесь с невежеством и суевериями, но среди ее жителей до сих пор встречаются обладатели силы Третьего Глаза. Один из них – Великий Провидец из Таклунга, известный как Тигриный Пророк. Он-то и узрел вас своим внутренним взором, пронзающим туман времени.

– Я знал, что в последнее время моя репутация, благодаря увлекательным рассказам доктора Уотсона о моей работе, несколько выросла, однако меня удивляет тот факт, что она вышла за пределы физических законов, хотя, должен признаться, мне это льстит. Впрочем, как гласит знаменитый афоризм Тертуллиана, certum est quia impossibile est[77], – пожав плечами, произнес мистер Холмс.

Лама Йонтен улыбнулся, отчего лицо его покрылось морщинками, словно старая кожаная перчатка.

– Уверяю вас, мистер Холмс, здесь, в Тибете, никто даже не подозревал о вашем существовании до тех пор, пока вас не узрел Великий Провидец. Меня самого удивляет, что он избрал чилингпу, чужестранца.

– Избрал? Для чего?

– Чтобы сберечь жизнь моего хозяина, – искренне ответил лама.

Он подошел к занавешенному окну в дальнем конце комнаты и, слегка раздвинув занавеси, поманил нас к себе. Подойдя, мы увидели изысканную садовую оранжерею. Перед нами предстали две великолепные газели, которые мирно паслись бок о бок с винторогим архаром (Ovis orientaris himalayaca) и несколькими мускусными оленями (Moschus chrysogaster). Косматый верблюд-бактриан (Camelus bactrianus) печально взирал на деревья, кроны которых были густо населены попугаями, чудесными кобальтовыми расписными синичками (Leptopoecile sophiae), яркими синицами обыкновенными и красноголовыми птичками наподобие трясогузок, которых я не смог опознать. На ветвях сидели и мирно перебирали друг другу шерсть несколько бесхвостых бутанских обезьян. В задней части сада, около стены, содержались в довольно непрочных клетках более кровожадные обитатели этого маленького зоопарка: два спящих леопарда, красная панда (Ailurus fulgens), барсук (по-тибетски думба) и большой бенгальский тигр, который ходил взад-вперед по своей не очень-то крепкой с виду клетке, время от времени рыча, как если бы досадуя на то, что ему приходится жить в неволе[78].

По тропинке между клетками медленно шел мальчик лет четырнадцати. Он был облачен в красные монашеские одежды, а волосы его были коротко острижены. Он выглядел не слишком здоровым, причиной чему был бледный цвет лица, отличавший его от краснолицых соотечественников. Но когда он обращался к животным, его ясные умные глаза светились приязнью и радостью. Все эти создания, казалось, отвечали юному посетителю взаимностью, и даже неугомонный тигр перестал метаться из угла в угол и успокоился.

– Это далай-лама, – сказал лама Йонтен, тихо прикрывая занавеси, – воплощение Будды Сострадания, Океан Мудрости, источник счастья и процветания Земли Великих Снегов. Однако мы живем в жестокое время, и злые люди замыслили причинить ему вред.

– Прошу вас, расскажите мне об этом подробнее, – сказал Шерлок Холмс.

– Непременно, мистер Холмс. Простите меня, если речи мои будут неловки, ведь история эта столь же длинна и запутанна, сколь печальна. Тибет – маленькая и мирная страна. Ее жители стремятся провести свою жизнь в покое и исповедуют благородное учение Господа нашего Будды. Но мы окружены воинственными народами, которые сильны и неугомонны, как титаны. К югу от нас лежит Империя английских сахибов, которые ныне правят землей Шакьямуни, а к северу – Орос Кезар, но его владения, к счастью, далеко.

Однако самый опасный сосед примыкает к нам с востока – это Черный Китай, наше проклятие, сосед коварный и жадный до земли. Но даже в жадности своей он терпелив и вкрадчив. Он знает, что открытое военное вторжение в Тибет разгневает множество татарских племен, которые почитают далай-ламу и, в свою очередь, представляют угрозу для безопасности Китая. Наконец, император Китая тоже буддист, как и все маньчжуры, поэтому ему ничего не остается, кроме как поддерживать видимость дружественных отношений с далай-ламой, хотя бы ради соблюдения правил приличия.

Но когда император не может повлиять на ход событий прямо, он действует путем интриг. Подкуп, шантаж, убийства – вот те средства, с помощью которых его представитель в Лхасе, амбань, год за годом медленно приближается к поставленной императором цели. И не за горами то время, когда цель будет достигнута. Увы, нынешний амбань в Лхасе, его превосходительство граф О-эр-тай, не только умен и опасен, но еще и весьма велеречив и убедителен. Он сумел внушить регенту Тибета, воплощенному ламе великого монастыря Тенгьелинг, святотатственные и изменнические мысли.

– …состоящие в том, что он, регент, должен продолжать править страной даже тогда, когда юный далай-лама достигнет возраста, дающего ему право взять власть в свои руки, – вмешался Шерлок Холмс.

– Именно так, мистер Холмс, а поскольку далай-лама только что достиг совершеннолетия…

– Простите, что прерываю вас, ваше преподобие, – смиренно проговорил я, – но ведь его святейшеству только четырнадцать!

– Верно, бабуджи, а все прежние далай-ламы были возведены на престол в 18–19 лет. Но возраст, по сути дела, не имеет никакого отношения к наступлению совершеннолетия. Об этом великом событии нас возвещает знамение: лежащий на севере Ледяной храм Шамбалы, обычно скрытый под ледником, появляется из-под великих льдов. Прежде это случалось, когда далай-ламам было около восемнадцати. Однако на этот раз месяц назад смотрители Ледяного храма сообщили, что храм вновь показался из-под великих льдов. Регент вместе со своим пособником амбанем поняли, что их планы под угрозой, а потому не стали терять времени и тут же нанесли ответный удар. Они арестовали двух старших министров кашага – кабинета министров. Четверо членов Цонгду, нашего парламента, были с позором изгнаны, а ведь двое из них – старшие настоятели монастырей Дрепунг и Сера. Все эти люди позволили себе открыто критиковать регента за его поползновения и говорили, что далай-ламу, несмотря на нежный возраст, следует немедленно возвести на престол, коль скоро на то был небесный знак.

– А что, спасти их от заточения не было никакой возможности? – учтиво поинтересовался я.

– Все, что было в наших силах, – это воспрепятствовать их казни, – ответил, содрогнувшись, лама. – Ведь амбань потратил немало сил и денег, чтобы сфабриковать улики и ложные свидетельские показания, необходимые для признания их вины. Регент, в свою очередь, использовал весь свой вес, чтобы продавить эти обвинения и объявить несчастных виновными в государственной измене. Они чуть было не арестовали старика премьер-министра и меня, – впрочем, они могут исправить свою оплошность в любой момент. Однако все это мелочи по сравнению со спасением жизни нашего хозяина: нам кажется, что она снова под угрозой.

– Снова?

– Мистер Холмс, три прежних воплощения далай-ламы отбыли в небесные поля или, если выражаться чуть менее возвышенно, умерли, не достигнув совершеннолетия, причем при весьма подозрительных обстоятельствах. Про одного из них мы точно знаем, что он был убит по подстрекательству китайцев, хотя, как обычно, улик, указывающих на их прямое соучастие, не осталось. Так или иначе, общественные беспорядки и политическая нестабильность в стране, вызванные этими печальными событиями, были только на руку китайцам, которым заодно удалось укрепить свою власть и влияние в Тибете. И сейчас они настолько сильны, что, судя по всему, могут попытаться сделать последний рывок и окончательно взять власть в свои руки, навеки прервав славную династию далай-лам. Именно из китайского посольства расходятся слухи и лжепророчества о том, что нынешний далай-лама не доживет до совершеннолетия и станет последним из далай-лам. К сожалению, эти грязные слухи многими принимаются на веру, поскольку его святейшество – болезненный мальчик и только недавно оправился от тяжелейшей болезни. Кроме того, китайцы поспешили указать невежественным и суеверным, что его святейшество оказался тринадцатым по счету в цепочке воплощений.

– И вы считаете, что они будут покушаться на его жизнь?

– Даже не сомневаюсь. Недавно амбань прилюдно похвалялся, что если жизнь далай-ламы и находится в безопасности, то не больше, чем жизнь прижатой к ногтю вши. У меня есть свой человек в китайском посольстве. Он информирует меня о том, что там происходит. Поэтому я удвоил меры предосторожности. Пищу для далай-ламы теперь пробуют дважды: на кухне и непосредственно перед тем, как он к ней притронется. Охрана тоже удвоена. Мы даже созвали рать монахов-воинов для охраны внутренних стен.

– Вы полагаете, этого достаточно?

– Нет, сэр, – устало ответил лама, и морщины на его лице стали глубже. Он принялся беспокойно перебирать свои нефритовые четки. – Я посвятил большую часть жизни научным занятиям и медитации, а премьер-министр – древний старик. Обоим нам не под силу противостоять интригам амбаня и предательским замыслам регента. Но мы должны были предпринять хоть что-нибудь. На карту была поставлена жизнь нашего хозяина. Именно поэтому мы тайно обратились за помощью к Провидцу из Таклунга. Он не простой прорицатель, какого можно найти на любом базаре, мистер Холмс. Нет, он махасиддха, великий оккультный мастер, обязанный своей сверхъестественной мудростью отнюдь не смертным богам, но собственной власти над иллюзией двойственности и самопроизвольному осознанию подлинной природы первичной пустоты. Его прозрение – это высочайшее прозрение.

– И он порекомендовал меня? – несколько смущенно произнес Холмс.

– Да, мистер Холмс. И я боюсь даже подумать о том, что сделает регент, если узнает, что я позволил въехать в эту страну англичанину. Но речь шла о спасении жизни моего хозяина, и я должен был последовать прозрениям Провидца, даже если мне придется расплатиться за это собственной головой.

Не переставая удивляться смелости и преданности, какими был наделен этот маленький нервный человечек, я ожидал, что мистер Холмс сможет хоть чем-нибудь ему помочь.

Однако Шерлок Холмс грустно покачал головой:

– Сэр, в меру своих ограниченных полномочий я представляю правосудие, однако в вашем случае я даже не знаю, чем могу быть полезен. Вы приняли все необходимые меры, чтобы защитить жизнь вашего хозяина. Все, что он ест, дважды проверяется на присутствие яда. Охрана удвоена, и вы даже созвали для его защиты рать… как же их… монахов-воинов.

– Однако амбань осведомлен обо всех этих мерах, – возразил лама Йонтен, – и наверняка нанесет нам какой-нибудь неожиданный удар. Не зря жители города, пылающие ненавистью и к нему самому, и к его приспешникам, не упускающие случая унизить китайца, величают его «отцом обмана».

– Сколько у него людей… китайских солдат, которые могут встать на его защиту?

– Не так уж и много. Не более двухсот. Для нас ничего бы не стоило взять китайское посольство штурмом и истребить всех, кто там находится. Однако тогда у императора появится превосходный повод ввести войска и поработить нас раз и навсегда. Подобное чуть было не случилось после ареста наших верных министров, когда перед посольством собралась огромная толпа и стала протестовать против вмешательства Китая в дела Тибета. Чтобы разогнать толпу и предотвратить нападение на амбаня и прочих китайцев, мне пришлось отправить туда дворцовую охрану. Для моих людей это была поистине унизительная задача, да и мне, буддийскому монаху, клявшемуся не причинять вреда ничему живому, нелегко далось решение встать на защиту злого человека, который замышляет убить моего хозяина.

– Но чего вы, ваше преподобие, ожидаете от меня, если даже вы связаны по рукам и ногам? – ответил Шерлок Холмс. – Если бы у меня было время, чтобы…

– Вот чего у нас нет, того нет, – прервал его лама. – Во всяком случае, так говорит мой человек в китайском посольстве. Две недели назад глухой ночью туда прибыл закрытый паланкин. Амбань лично принял приезжего и отвел ему комнаты в задней части резиденции. Мой человек не видел таинственного гостя, поскольку слугам было приказано во время его приезда держаться подальше от ворот. А еще им приказали под страхом смертной казни не приближаться к его комнатам. Таинственный гость привез с собой собственных слуг, молчаливых и неулыбчивых, облаченных, как мне сообщили, в черные ливреи. Мы не знаем, кто он, но я опасаюсь худшего.

– Вы полагаете, это наемный убийца? – спросил я.

– Не исключено. Мой человек подслушал обрывок фразы, которую амбань обронил, выходя из комнаты своего таинственного гостя. Лицо амбаня светилось от удовольствия. Прикрыв дверь, он ударил кулаком в ладонь и прошипел: «Еще несколько дней – и он наш».

– Любопытно, – заметил Шерлок Холмс, – однако не предвещает решительно ничего хорошего. Когда это было?

– Два дня назад.

– Следовательно, что бы там ни замыслили амбань и его ночной гость, это может свершиться в любой миг. А вы не обращались к… как же его звали… Провидцу из Таклунга?

– У нас нет времени, мистер Холмс. До горы Синего Хрусталя, где живет Провидец, добрых пять дней езды, а оставить хозяина без присмотра я не могу, особенно сейчас, когда над ним нависла угроза. Да в этом и нет нужды. Провидец изрек свое пророчество, и вы, мистер Холмс, одержите победу над нашими врагами. Я еще не слышал, чтобы Провидец ошибался.

– Однако он всегда может ошибиться в первый раз, – безнадежно вздохнул Холмс и замолчал. Он долго сидел, погрузившись в раздумья, а потом склонился к ламе и кротко заговорил: – Простите, ваше преподобие. Я ни в коей мере не хотел бы пренебречь вашим доверием, но вся моя карьера, да что там говорить, вся моя жизнь основывалась на логике и разуме. И я просто не понимаю, чем заслужил такую убежденность в моей непогрешимости. Задача, которую вы на меня возлагаете, слишком значительна и слишком сложна, и к тому же выходит за пределы моего опыта, что лишает меня всякой надежды на успех. Согласитесь, история зашла слишком далеко, и не в моих силах хоть что-то в ней изменить. Вам следует прибегнуть к услугам армии, а не частного сыщика, сэр. Я вынужден с сожалением сложить с себя ответственность.

Ответ Шерлока Холмса произвел на ламу Йонтена сокрушительное впечатление. Признаться, мой друг разочаровал и меня. Я столько раз был очевидцем торжества его гения, привык восхищаться его повергающими в трепет способностями к наблюдению и сосредоточению, благодаря которым его разуму была подвластна любая задача, и попросту позабыл, что он человек, а значит, возможности его небеспредельны. Даже величайшему сыщику в мире не под силу в одиночку противостоять притязаниям Китайской империи.

Лама несколько неуверенно поднялся со своего кресла и обреченно поднял руки. Даже толстые стекла очков не скрывали горечи и усталости в его глазах. Заговорив, он сделал все возможное, чтобы ни одна нотка в его голосе не выдала разбитых надежд.

– Что ж, мистер Холмс, я вижу, ваш отказ окончателен. Я знаю, что вы смелый и благородный человек и что вы не отказались бы помочь нам, если бы знали, как это сделать. Поэтому я не стану унижать вас, предлагая щедрое вознаграждение за ваши услуги, и не стану настаивать: к чему вам тратить время на то, чтобы вновь и вновь выслушивать мольбы старика? Прощайте. Да хранят вас на обратном пути Три Сокровища. Простите, я должен вас оставить: у меня дела. – Он позвонил в колокольчик. – Вас проводит Церинг.

Мы простились с ним. Глядя, как маленькая, исполненная разочарования фигурка ламы Йонтена удаляется в соседнюю комнату, я не мог не огорчаться из-за того, что мой друг сдался, даже не попытавшись ему помочь. Должно быть, Холмс понял, что я чувствую, и, когда мы вышли из дворца и начали спускаться по короткой лесенке, он повернулся ко мне со словами:

– Вы ведь осуждаете меня за то, что я не проявил должного рвения, не так ли?

– Ну что вы, мистер Холмс, – возразил я. – Я убежден, что ex facto[79] ваше решение на сто процентов верно. Я только подумал, что с вашими уникальными способностями… и какой же негодяй этот амбань… и как они чуть не отрубили мне голову…

Тотчас же по лесенке спустился Церинг. Он только что переговорил с ламой Йонтеном, и тот велел ему передать нам, что приготовления к нашему отъезду в Индию уже начаты, но займут еще несколько дней. Между тем нам следовало оставаться в доме и не выходить на улицу.

До чего же унылым было наше возвращение в город. Холмс ехал чуть впереди, попыхивая трубкой и погрузившись в глубокие раздумья. Я пристроился рядом с Церингом и пытался затеять беседу, но либо он чувствовал, что что-то не так, либо лама Йонтен успел сообщить ему об отказе Холмса, и разговор не клеился.

Обед тоже не отличался живостью. Филе яка и китайская капуста в сырном соусе были изумительны на вкус, однако Шерлок Холмс ел мало, а разговаривал и того меньше. После обеда я вернулся в свою спальню и за час подготовил для полковника Крейтона отчет о политической ситуации в Лхасе. Я должен был переправить его неварскому купцу на рынке Баркхор, что расположен в центре города. Купец доставит отчет в Дарджилинг и передаст агенту нашего ведомства. В отчете я ни словом не коснулся нашей встречи с ламой Йонтеном.

Завершив отчет, я лег и попытался заснуть. Мне было слышно, как мистер Холмс, которого поселили рядом со мной, ходит взад-вперед по своей комнате. Он делал ровно шесть шагов, останавливался, разворачивался (в этот момент было слышно шарканье) и повторял все с начала. Где-то после одиннадцатого разворота я провалился в сон.

И ЗА ПРЕДЕЛАМИ

17. Летающие мечи

Чья-то сильная рука тряхнула меня за плечо и пробудила от глубокого сна.

– Что… кто это?

Попытавшись отогнать дрему, я увидел, что за окнами еще темно. Огонек свечи высветил обеспокоенное лицо Шерлока Холмса, и я сразу же понял: случилось что-то неладное.

– Вставайте, Хари! – заговорил он. – Игра началась. Ни слова. Одевайтесь, и едем!

– Что случилось, мистер Холмс? В чем… – начал было я, но он уже вышел из комнаты. Я поступил, как мне было приказано, и в мгновение ока был готов.

Затянув под подбородком завязки старой кроличьей шапки, я выбежал из гостиной на двор, где несколько слуг торопливо седлали наших пони. Вскоре мы с мистером Холмсом и Церингом уже выехали за ворота и скакали во весь опор по темным пустынным улицам. Церинг возглавлял наш маленький отряд, указывая путь.

Клянусь жизнью, я не понимал, что происходит. Я попытался было расспросить мистера Холмса, но вести разговор, скача по узким улочкам друг за другом, было не слишком удобно. Кричать же я не рискнул. Когда мы добрались до окраины города, дорога стала шире, и я подумал, что сейчас нагоню мистера Холмса, а сравнявшись с ним, выясню, куда это мы отправились посреди ночи. Однако стоило мне поравняться с его пони, как мы подъехали к западным воротам города и вскоре уже яростно скакали по дороге, ведущей прямо в Парк сокровищ. Какие уж тут разговоры.

Время от времени наш путь озаряла яркая летняя луна, свет которой пробивался сквозь рваные облака.

Дорога до главного входа в Парк сокровищ заняла у нас чуть больше четверти часа.

Навстречу нам из караульной будки выскочили двое солдат с ружьями наготове. Церинг быстро спешился и назвал свое имя. Он задал караульным несколько вопросов, но настолько тихо, что я не смог разобрать ни слова.

– Но уже очень поздно, – ответил один из солдат. – Он, должно быть, давным-давно лег спать.

– И мы не можем его побеспокоить, – добавил второй.

Шерлок Холмс тоже спешился и подошел к ним.

– Но послушайте, – серьезно сказал он, – жизни далай-ламы угрожает смертельная опасность. Нам жизненно необходимо увидеть ламу Йонтена.

– Но мы не можем нарушить приказ, – ответил один из стражей, которого зловещее заявление мистера Холмса слегка потрясло. – Нам запрещено покидать пост.

– Похвально, очень похвально, – язвительно ответил мистер Холмс. – Но ведь один из вас может остаться на посту, а другой сходит тем временем за ламой Йонтеном.

– Не знаю, сэр. – Солдат озадаченно почесал голову.

– Если с далай-ламой что-то случится, я лично возложу на вас двоих ответственность за произошедшее, – жестко и повелительно произнес мистер Холмс, чем окончательно смутил двух простых тибетцев. – И пошевеливайтесь, – поторопил он.

Не вполне отдавая себе отчет в том, что они делают, солдаты растерянно и нехотя открыли маленькую дверцу во въездных вратах. Один из них вошел внутрь и сгинул во тьме.

Мы остались ждать. Мистер Холмс достал из подседельной сумки темный фонарь и принялся его разжигать. Закрыв дверцу, он протянул фонарь мне. Света видно не было, однако запах нагретого металла и масла напоминал, что фонарь не погашен и что свет может вспыхнуть в любое мгновение.

– Держите его под рукой. Он может нам понадобиться.

Шерлок Холмс беспокойно ходил туда и обратно вдоль ворот, дрожа от еле сдерживаемого напряжения, и время от времени выбрасывал вперед руки не в силах сдержать раздражение от бездействия. Наконец, четверть часа спустя, дверца отворилась и появилась укутанная в плащ фигурка главного секретаря в сопровождении знакомого нам солдата и монаха-воина.

– Мистер Холмс, вот так неожиданность… – начал лама Йонтен.

– Ваше преподобие, – прервал его Холмс, – мы не можем терять ни минуты. Боюсь, что на его святейшество вот-вот будет совершено нападение.

Лама странно посмотрел на Шерлока Холмса. Но во взгляде его не было ни недоумения, ни растерянности. В нем сквозило изумление, однако видно было, что лама доволен и в какой-то мере утешен.

– Тогда мы должны действовать, – решительно сказал он. – Приказывайте, мистер Холмс.

– За мной, скорее! – воскликнул Шерлок Холмс. С этими словами он рванулся вперед и побежал по Парку сокровищ. Мистер Холмс был, несомненно, хорошим бегуном, и мы за ним еле поспевали. Передохнуть нам удалось только у внутренней стены, пока лама Йонтен отдавал приказ отпереть ворота. И снова мы понеслись по темным садам. Должен признаться, я несколько раз оступился и упал, но оправился достаточно быстро, чтобы поспеть за мистером Холмсом. Должно быть, мистер Холмс видел во тьме не хуже кошки, поскольку безошибочно направлялся прямо ко дворцу. Добежав до входа, он ненадолго остановился, чтобы дождаться остальных. Как только я приблизился к нему, он выхватил у меня фонарь и вошел в здание. Мы миновали приемную и вбежали в длинный коридор со множеством дверей.

– Это спальня его святейшества, – шепнул лама Йонтен, указывая на вторую справа дверь. Но Холмс, похоже, не слышал его, поскольку пронесся большими шагами вверх по коридору к пятой по счету двери слева, где ему вновь пришлось помедлить. Отворив металлическую дверцу фонаря и вытащив из кармана своего ладакского костюма револьвер, он подал мне сигнал открыть дверь. Чуть опасаясь, я навалился на нее всем своим весом.

Дверь неуклюже отворилась и повисла на грубо сработанных петлях из кованого железа. Луч фонаря прорезал тьму и высветил ужасающее красное лицо с длинными белыми клыками, торчащими из скривившегося рта. Мне стало не по себе. Признаться, я чуть было не закричал, но быстро собрался с мыслями и спустя какой-то миг понял, что этот пугающий призрак не более чем идол йидама, гневного божества из ламаистского пантеона. Судя по всему, мы были в часовне. Мистер Холмс не выказал никакого удивления, но продолжал светить фонарем на идола. Затем он медленно обвел лучом света комнату, и перед нами поочередно предстали свирепые тантрические божества и умиротворенные будды и бодхисаттвы, которые в тишине и полумраке часовни казались совсем живыми. В комнате царил запах можжевеловых благовоний, из-за которого все вокруг казалось еще более таинственным.

Наконец яркий луч фонаря остановился на изображении бога (или демона?) в черном с двумя короткими мечами, по одному в каждой руке. Голова его была полностью укутана черным шарфом, из-под которого была видна только пара зловещих темных глаз, сверкающих, словно кусочки лунного камня.

И тут он мигнул!

– Боже! – воскликнул я.

– Осторожнее! Он вооружен! – крикнул Холмс, направляя револьвер на человека в черном, который прыгнул нам навстречу и изготовился к нападению.

Тотчас же навстречу ему прыгнул монах-воин. Он тоже обнажил свое оружие – тяжелый кусок железа в форме большого ключа, прикрепленный к концу кожаного ремня. Монах принялся щелкать ремнем и вращать его вокруг себя с невиданной мощью и ловкостью, выработанной годами. С дикими криками противники ринулись в бой. Стремительные движения рук и ног, блеск оружия – все мгновенно смешалось в пылу рукопашной схватки. При свете одного только фонаря уследить за ходом сражения было почти невозможно.

Несколько минут спустя стали с криками сбегаться слуги и стражи, разбуженные дьявольским шумом. Каждый нес с собой свечу или лампу, и их яркий свет явно встревожил нашего незваного гостя в маске.

Он неожиданно обрушил на противника шквал нечестных ударов мечами, что заставило нашего монаха-воина отступить на шаг. Этого-то нападавшему и было нужно. Он развернулся и, подбежав к противоположной стене комнаты, выпрыгнул в открытое окно – должно быть, в то самое, через которое проник во дворец.

– За ним! – крикнул Холмс.

Монах-воин, не раздумывая, прыгнул в окно, за ним последовал Шерлок Холмс, а там уже и я. Сказать по правде, я несколько неповоротлив, а потому зацепился за подоконник и приземлился в клумбу весьма колючих роз. Тем не менее я проворно вскочил и поспешил за мистером Холмсом. В этой адской тьме ничего толком не было видно, но временами мне удавалось выхватить взглядом бегущий силуэт мистера Холмса, так что я продолжал следовать за ним в лабиринте деревьев и кустов. Наконец впереди показалась густая тень стены, окружающей сад. Мистер Холмс вбежал в нее – и исчез!

Добежав до того места, где исчез Шерлок Холмс, я обнаружил в стене маленькую, но крепкую деревянную дверцу. Дверца была открыта, и я тут же в нее нырнул. В тот самый миг, когда я вынырнул с противоположной стороны стены, из-за облаков вышла луна, и я увидел, что мы находимся за пределами личного сада далай-ламы, на открытой лужайке – должно быть, в задней части Парка сокровищ. В бледном лунном свете хорошо было видно монаха-воина и мистера Холмса, которые уже чуть ли не наступали на пятки незваному гостю в черном. Он, в свою очередь, направлялся к миниатюрному каменному мосту, перекинутому через маленький извилистый ручей. Перед мостом я увидел паланкин, который поддерживали не менее полудюжины людей в форме.

Нападавший бежал все быстрее. Он переложил оба меча в левую руку, а в правой держал белый, похожий на свиток предмет, который извлек на бегу из складок одежды, и вытянул руку вперед, как если бы протягивал этот предмет кому-то из людей у моста.

– Не дайте ему уйти! – прицеливаясь из револьвера, закричал Холмс.

Но вновь его опередил наш доблестный монах. Он быстро раскрутил свое оружие над головой и бросил в направлении убегающего. Орудие с жужжанием пронеслось сквозь темноту и ударило человека прямо по голове. Послышался хруст. Убегавший мешком рухнул на землю. Два меча, лязгнув, упали рядом с ним, а белый продолговатый предмет выкатился из его безжизненной руки прямо на лужайку. Больше всего он напоминал свернутый в трубку манускрипт.

Шерлок Холмс рванулся вперед, чтобы перехватить его. Но в этот миг плотные занавеси на паланкине чуть раздвинулись, и оттуда показалась болезненная белая рука. Эта тонкая рука с узловатыми пальцами сделала в воздухе несколько странных жестов, похожих на пассы джаду, вроде тех, что проделывают придорожные колдуны, и вдруг – пусть мне доведется родиться вошью в бороде белуджа, если я вру, – свиток поднялся с земли, на мгновение завис в воздухе и, устремившись к паланкину, опустился точно в протянутую руку. Рука со свитком тут же исчезла в паланкине, и занавеси задернулись. Из паланкина послышался тонкий плачущий голос. Должно быть, это был приказ, потому что люди в форме немедленно подняли крытые носилки на плечи и приготовились к отбытию.

Но наш монах-воин был, несомненно, человеком с обостренным чувством долга. Не медля ни минуты, он рванул наперерез паланкину. Из-за занавесей вновь показалась тонкая рука и совершила еще несколько странных пассов. И тут, как по команде, два меча поднялись с земли, завертелись, словно стрелки чудовищного компаса в поисках Северного полюса, и, повернувшись в нашем направлении, замерли. Не прошло и доли секунды, как они полетели в нашу сторону, будто две стрелы.

Первый меч устремился в сторону монаха, а второй нацелился прямо в Шерлока Холмса. Холмс поднял правую руку, чтобы отразить его. В последний миг меч как будто бы чуть отклонился от прежнего курса и, зацепив правое плечо мистера Холмса, вонзился в дерево за его спиной. Мистер Холмс вскрикнул и выронил револьвер. Я кинулся к нему, чтобы помочь ему прийти в чувство, и уже на бегу заметил, что первый меч угодил нашему монаху-воину прямо в грудь и, пронзив насквозь, пригвоздил его к земле, как натуралист пригвождает бабочку булавкой к картону.

На мгновение меня парализовали страх и нерешительность, но тут я увидел, что паланкин и несущие его люди быстро удаляются по мосту и исчезают в темноте. Я схватил револьвер мистера Холмса и несколько раз выстрелил в устремившихся прочь врагов. Понятное дело, это был совершенно бесполезный жест, а поскольку я, как уже признавался, не умею обращаться с огнестрельным оружием, мне бы все равно не удалось ничего добиться. Однако, по крайней мере, выстрелы привлекли внимание Церинга и слуг. Если прежде они блуждали впотьмах по парку, то теперь смогли прийти нам на помощь.

– Что случилось? – озираясь вокруг, крикнул Церинг. – Мистер Холмс, вы ранены.

– Всего лишь царапина, друг мой, – сказал Холмс, сжав от боли правую руку в кулак. Он выглядел куда хуже, чем ему хотелось казаться. – А как он… монах из стражников?

Монах-воин – храбрый малый – не подавал признаков жизни. Меч попал прямо в сердце. Но нельзя сказать, что он умер неотмщенным, поскольку его противника, незваного гостя в маске, мы тоже нашли на земле мертвым: монах проломил ему своим орудием череп. Церинг снял с лица мертвого убийцы черный шарф.

– Взгляните-ка вот на эти маленькие, оставленные огнем отметины на его выбритой голове, мистер Холмс, – сказал Церинг, освещая его фонарем. – Это китайский монах.

– Гм… да-да. Я слышал о китайских монастырях, где монахов готовят на роль наемных убийц, а отнюдь не святых отцов, – рассеянно заметил Шерлок Холмс. И вдруг, сжав руку из-за внезапного приступа боли, тихо прошипел: – Мы теряем драгоценное время. За паланкином нужно проследить.

Мистер Холмс быстро рассказал Церингу о продолговатом объекте, который увез с собой таинственный незнакомец в паланкине, и велел взять несколько стражей и следовать за ним.

– Он отбыл всего несколько минут назад, так что вам не составит труда его нагнать. Держитесь на безопасном расстоянии. И если вы хоть сколько-нибудь дорожите своей жизнью, не пытайтесь остановить или задержать его. Я всего лишь хочу знать, куда он направляется.

Церинг, захватив с собой двоих солдат, немедленно отправился выполнять поручение, а тем временем еще несколько стражей взялись унести тела. Рана мистера Холмса кровоточила все сильнее, лицо его исказилось и приобрело мертвенно-бледный оттенок, и я помог ему вернуться во дворец.

18. Пропавшая мандала

Лама Йонтен немедленно вызвал монаха-врачевателя, и тот промыл рану мистера Холмса и смазал душистым травяным бальзамом. Между тем слуги принесли горячий чай и закуски, что было очень кстати после изнуряющих событий этой ночи. Пока врач занимался раной, Шерлок Холмс поведал ламе Йонтену о странном происшествии у моста. Судя по всему, ламу этот рассказ крайне обеспокоил.

– Это ужасно, просто ужасно! – сказал, качая головой, лама. – Но во всяком случае, пока вам удалось предотвратить немыслимое зло и национальную катастрофу.

– Его святейшество в порядке? – поинтересовался Холмс.

– Да. Я только что из его спальни. Он цел и невредим. Нам несказанно повезло: убийца, должно быть, ошибся и проник в часовню его святейшества вместо спальни.

– Гм… возможно, – задумчиво произнес Шерлок Холмс. – Впрочем, не исключено, что именно туда-то ему и было нужно.

– Что вы имеете в виду? – озадаченно спросил лама.

– Когда я его преследовал, я заметил у него в руке какой-то предмет. Он пытался передать этот предмет незнакомцу в крытых носилках.

– Да, я тоже видел эту штуку, сэр, – позволил себе вставить я, – она была похожа на свиток или на свернутый пергамент.

– Именно так. Мне представляется разумным допустить, что эта вещь была вынесена из часовни. Не думаю, чтобы наш ночной посетитель украл ее случайно. А значит, можно предположить, что его главная цель как раз и состояла в том, чтобы проникнуть в часовню и украсть свиток.

– То есть вы полагаете, что он не замышлял убийства? – спросил лама Йонтен.

– Я не возьмусь дать ответ на этот вопрос, – сказал, пожимая плечами, Холмс. – Конечно же, мы должны признать, что у человека, вооруженного двумя острыми мечами, едва ли были мирные намерения. Однако факты указывают, что основной его задачей было не убийство, а похищение какого-то предмета из часовни.

– Ну, это не так уж сложно проверить, – ответил ему лама Йонтен. – Старший служитель часовни как раз наводит там порядок. Если хоть что-то было украдено, он наверняка уже об этом знает. Сейчас я его позову.

Он потянулся за своим маленьким колокольчиком, но Шерлок Холмс остановил его:

– Давайте лучше пойдем туда сами и осмотрим место происшествия.

– Но как же ваша рана, мистер Холмс?

– Не более чем царапина. Во всяком случае, ходить она мне не мешает.

– Вот и прекрасно, – кивнул лама.

Холмс встал с кушетки, и лицо его слегка исказилось от боли, которую он, видимо, все-таки чувствовал. Я хотел было помочь ему, но он меня отстранил.

В часовне, которая была теперь ярко освещена масляными лампами, все еще царил беспорядок. Несколько монахов пытались убрать следы потасовки и расставить все по своим местам. Один из них, беззубый морщинистый старик с узкими косящими глазами и жидкой седой растительностью на впалых щеках, был явно встревожен.

– Ох, за что же это… ох… ох… – причитал он, поднимая с пола осколки изысканной эмалевой вазы династии Минь, – как же мне успеть навести порядок к утренней службе?

– Не беспокойтесь, кушо, – утешил его лама Йонтен, – его святейшество не сомневается, что в ваших руках часовня быстро обретет свой первозданный вид. Скажите-ка нам лучше, все ли на месте?

– Все ли на месте? – Седобородый воздел руки и вновь горестно запричитал. – Ох! Будь у меня столько же глаз, сколько у демона За, я бы все равно не смог ответить. Здесь такой беспорядок!

– А вот отсюда ничего не исчезло? – спросил Шерлок Холмс, указывая на черную стену в дальнем углу.

– Откуда, говорите? – Старик растерянно огляделся. И тогда Холмс пересек комнату и указал ему точное место. – Мне кажется, здесь у нас было… что же это было? Ах да, здесь висела танка.

– Около двух футов в высоту и около фута в ширину? – спросил Холмс.

– Откуда вы знаете?.. – в изумлении начал лама Йонтен, но тут же рассмеялся. – Признайтесь, мистер Холмс, вы ведь заметили, что стена в том месте, где висел свиток, чуть темнее.

– Да, точное наблюдение – основа моих расследований.

– Что это была за танка? – спросил лама Йонтен старого служителя.

– Дайте-ка мне подумать… Ах да, это была мандала Великой Тантры Колеса Времени. Очень древняя.

– А насколько ценная? – спросил Холмс.

– Если говорить о сугубо материальной ценности, то не особенно, – ответил лама. – У нас много других мандал подобного толка. Можно просто нанять художника, и он за небольшое денежное вознаграждение нарисует еще одну точно такую же. Но эта изначально принадлежала первому далай-ламе – во всяком случае, мне так говорили. А значит, ее духовная ценность выше. Но рисковать жизнью, чтобы похитить ее? Нет, чего-то я здесь не понимаю.

Когда мы выходили из часовни, лама Йонтен повернулся к старому служителю, чтобы утешить и ободрить его:

– Не беспокойтесь. Вазы и ритуальные принадлежности взамен разбитых можно взять из зала для собраний. Все будет в порядке.

Когда мы вновь обосновались в приемной, Шерлок Холмс закурил трубку и обратился к ламе Йонтену:

– Не могли бы вы просветить меня касательно свитка с рисунком? Я почти ничего не знаю о символике вашей религии.

– Что ж, мистер Холмс, прежде чем переходить к отдельной мандале, позвольте мне сперва объяснить вам, что такое мандала вообще.

– Пожалуйста, будьте так добры.

Лама поднес к носу нефритовую нюхательную бутылочку и вдохнул, после чего аккуратно высморкался в желтый шелковый носовой платок. Несколько раз моргнув, он приступил к подробнейшему разъяснению этой своеобразной космологической и психологической стороны ламаистского буддизма. Объяснения ламы Йонтена были до того замысловаты, что человек, не знакомый с догматами ламаизма, наверняка не понял бы его до конца. Поэтому позволю себе привести упрощенное (и более научное) толкование его рассказа.

Мандала – круглый узор, отличающийся многообразием цветов и форм. По сути мандала представляет собой символическую карту мира – мира человеческого разума и сознания. Составляющие ее круги и квадраты соотносятся с разными ступенями духовного развития на долгом пути от невежества к окончательному просветлению. Этой последней стадии соответствует центр мандалы – местоположение будды или бодхисаттвы, воплощающего конечную цель духовного поиска.

Похищенная мандала представляла собой мандалу Великой Тантры Колеса Времени (на санскрите – Шри Калачакра). Говорят, что эта тантра, самая сложная среди подобного рода оккультных систем, была привезена в Тибет в XI веке из легендарной страны Северная Шамбала.

В ламаистской картине мира Шамбала – страна чудес сродни Утопии Томаса Мора, Новой Атлантиде Фрэнсиса Бэкона и Городу Солнца Кампанеллы, где мудрость и добродетель привели к созданию идеального общества. Эта мифическая земля считается источником всего высшего оккультного знания, ушедшего далеко вперед по сравнению с наукой и технологиями нашего мира. Священные тексты тибетского пророчества гласят, что, когда человечество будет полностью порабощено силами зла, властители Шамбалы снарядят свою великую армию, которая сокрушит злые силы, и будет это в год Водяной Овцы двадцать четвертого цикла (2425). Для буддизма вновь настанет эпоха процветания, и начнется Совершенный Век. Конечно же, лама Йонтен, подобно прочим тибетцам и монголам, безоговорочно верил в этот чарующий миф.

Когда лама Йонтен завершил свой рассказ, Шерлок Холмс вытянулся на тахте и задумчиво уставился в потолок. Вновь склонившись вперед, он спросил:

– Кажется, вчера вы говорили, что далай-ламе предстоит на время удалиться в какой-то далекий храм?

– Да-да. В Ледяной храм Шамбалы. Он отправится туда через неделю.

– А не связан ли этот храм с Северной Шамбалой, которую вы только что нам живописали?

– Конечно же связан, мистер Холмс. Храм, обычно сокрытый великими льдами, – то самое место, где посланец Шамбалы открыл тайное знание Колеса Времени первому далай-ламе. С тех пор каждый далай-лама по традиции отправляется туда перед возведением на престол и на время уединяется, чтобы посредством молитвы и медитации установить духовную связь с оккультными силами Шамбалы, пробуждающими в будущем правителе скрытые силы и мудрость, благодаря которым он станет разумно управлять нашей землей и защищать ее от темных сил.

– А три последних далай-ламы – те, что умерли, не достигнув совершеннолетия? Видимо, они так и не побывали в этом храме?

– Увы, нет. Им не дали попасть туда козни порочных советников и давление китайцев. Поэтому сейчас крайне важно, чтобы ничто не воспрепятствовало его святейшеству добраться до Ледяного храма и предаться там медитации.

– А потом?

– На этом наша с вами задача будет выполнена, мистер Холмс. Дальше влиять на события будет уже не в нашей власти.

Лама Йонтен близоруко взглянул на дверь, располагавшуюся прямо за низкой тахтой, на которой сидел я.

– Это ты, Церинг?

– Да, достопочтенный дядя.

– Входи же. Входи и садись.

Я обернулся и увидел в дверях Церинга. Стало быть, он племянник ламы Йонтена. Вот почему правитель Тхолинга относился к нему с таким почтением! Что ж, со стороны ламы было очень благоразумно поручить заботу о гостях, присутствие которых в стране могло бы навлечь на него беду, человеку, не только вызывающему у него доверие, но и связанному с ним кровными узами. Церинг присел рядом с ламой на низкий диван и благодарно выпил чашу горячего чая с маслом, которую принес ему монах-слуга.

– Итак? – произнес Холмс, когда Церинг отставил опустошенную залпом чашу в сторону.

– Мы без труда проследили за ними, сэр, – ответил Церинг, вытирая рот тыльной стороной ладони. – И, как вы приказали, позаботились о том, чтобы они нас не заметили. Сперва они двинулись в направлении города, где свернули на дорогу Лингкор[80], к югу от Железного холма. Затем направились восточнее, неизменно держась самых глухих улочек, миновали караван-сарай «Кашгар» и наконец въехали на двор йомена – китайского посольства.

– Ты уверен? – тревожно спросил лама Йонтен.

– Абсолютно. Парадный въезд в посольство был открыт, и перед ним стояли в ожидании сам амбань, его слуги и стражи. Когда паланкин въехал в ворота, все они низко поклонились.

– Тогда это он! – Лицо ламы Йонтена стало белым как мел, а руки задрожали.

– Кто? – спросил Холмс.

– Таинственный гость китайского посольства. Человек в паланкине, заставивший летать мечи. Перед его силой преклоняется даже амбань. Это он. Нечистый!

– Нечистый? – недоверчиво повторил Холмс, поднимая брови.

– Да. Он вернулся из внешней тьмы, чтобы вновь уничтожить нашего властителя и тем самым выполнить клятву, данную им восемнадцать лет назад.

– Ваше преподобие, – озадаченно произнес Холмс, – до сих пор в своих расследованиях я ограничивался сим бренным миром. И, как я уже указывал, сверхъестественное решительно выходит за пределы моих возможностей.

– О нет, мистер Холмс. Уверяю вас, Нечистый – живой человек. Его зовут так потому, что он отвернулся от Благородной Доктрины и обратил священное знание в угоду собственной жадности и властолюбию. История эта мрачна и зловеща, но вы должны выслушать ее с начала до конца.

В Лхасе есть Колледж оккультных наук – учебное заведение высочайшей пробы, где учат оккультным знаниям и приемам. Другого такого в Тибете не найти. Туда принимают немногих и только самых лучших выпускников наших самых известных монастырских университетов, да и то каждого кандидата подвергают суровым и скрупулезным испытаниям. Каждые двенадцать лет, когда завершается полный цикл нашего календаря и двенадцать животных вновь начинают движение по кругу, в колледже проводится великий экзамен. В год Водяной Обезьяны (1873) колледж выпустил двух величайших мастеров оккультных наук. Равных им по силе не было в нашей стране вот уже сто лет – с тех пор как Смеющийся Йогин с Вершины Серых Грифов накрыл ячменные поля Цетанга ладонью и спас урожай от града.

Им были возданы высочайшие почести. На выпускном экзамене присутствовал сам далай-лама – двенадцатое его воплощение. Он же по окончании экзамена благословенными своими руками возложил на их плечи белые мантии магистров оккультных наук. Слава их разнеслась за пределы Земли Великих Снегов и достигла двора императора Китая. Он пригласил обоих в Пекин отслужить службу во здравие императора и его людей и в защиту его гор и рек.

Вот там-то, мистер Холмс, коварные министры императора и завлекли одного из них на путь зла. Прибегнув к великой хитрости, они наполнили его разум низкими и кощунственными мыслями и вселили в его сердце непостижимое стремление занять престол далай-ламы и править Тибетом. Вернувшись в Лхасу, оба получили назначения при дворе далай-ламы. Обладая хитростью змеи, Нечистый сумел сокрыть свои предательские намерения почти от всех, но по недосмотру вызвал некоторые подозрения у своего коллеги, тулку Гангсара, бывшего настоятеля маленького монастыря в Южном Тибете. Этот проницательный лама еще в Китае заметил незначительные, но настораживающие изменения в поведении Нечистого.

В канун празднований Нового года, когда все были заняты подготовкой к грядущим торжествам, тулку Гангсар увидел, как Нечистый входит в часовню далай-ламы – ту самую, куда сегодня ночью пробрался убийца, – и пронзает его святейшество мечом. Верный тулку бросился на помощь своему хозяину, но было уже слишком поздно. Да и сам он тоже потерял жизнь, сражаясь с Нечистым. К несчастью для этого воплощения зла, в происходящее вмешался Верховный Магистр Колледжа оккультных наук. Прежде чем Нечистый нанес еще один удар, Верховный Магистр направил на него поток психической энергии, который чуть было не уничтожил негодяя. Магистру удалось частично разрушить его разум, стереть память и лишить его прежних сил. Его заточили в одном из глубочайших подземелий Поталы. Однако амбань по поручению императорского двора в Пекине посредством множества подкупов и давления сумел тайно высвободить его из темницы и переправить из Тибета в Китай. С тех пор мы не знали, что с ним сталось, поскольку расстояние ослабляет телепатические волны. Возможно, старые силы вернулись к нему и он сумел установить нечто вроде психического экрана.

– Откуда вы знаете, что это он?

– Я не знаю, мистер Холмс. Во всяком случае, не уверен. Но я кожей чувствую его присутствие. Летающие мечи, о которых вы рассказывали, – скорее всего, его рук дело.

– Но почему?

– Тулку Гангсар был убит в схватке с Нечистым именно летающим мечом.

Хотя этой ночью мне довелось стать свидетелем подобного рода событий, моя научная натура восстала против безоглядного принятия магических объяснений. У любого явления должны быть естественные причины.

– Но холодное оружие не может летать само по себе, сэр, – запротестовал я. – Неужели этим полетам нельзя дать никакого научного объяснения?

– Нет пределов силам человеческого разума, бабуджи, – попытался разъяснить лама Йонтен. – Единственная преграда, мешающая их раскрытию, – наше собственное неведение и нерадение. Здесь, в Тибете, мастера, владеющие медитацией и разнообразными йогическими практиками, научились концентрировать разум и направлять все его неограниченные возможности на умерщвление демона эго, источника всех наших несчастий и горестей.

– А также на то, чтобы заставить мечи летать по воздуху, – холодно добавил Холмс.

– Сила разума представляет собой чистую энергию, которая по сути своей нейтральна и может быть поставлена на службу как добру, так и злу. Поэтому, когда мы беремся обучать оккультным наукам новичка, мы организуем его упражнения и размышления так, чтобы вселить в его сердце истинно альтруистические мотивы, не позволяющие ему направлять свои оккультные силы на злые цели. И я почти не припомню случаев, чтобы это мотивационное обучение прошло впустую.

– Однако в случае с Нечистым оно пошло насмарку, – констатировал Холмс.

– Увы, да.

Шерлок Холмс вновь взялся за свою трубку и устремил задумчивый взгляд вдаль. Минуту или две спустя он вновь обратился к нам.

– Если предположить, что наш таинственный приятель в паланкине и Нечистый, убивший двенадцатого далай-ламу, – одно и то же лицо, то кража свитка начинает приобретать куда более зловещее значение. – Холмс серьезно взглянул на ламу Йонтена. – Боюсь, что вы ошибаетесь, ваше преподобие. Не может быть, чтобы это изображение ничем не отличалось от прочих.

– А может, его украли, чтобы помешать поездке далай-ламы в храм? – рискнул предположить я. – Не нужно ли ему случайно изображение мандалы для медитации?

– Нужно, бабуджи, – ответил лама Йонтен. – Однако совершенно не обязательно использовать именно это изображение. Сгодится любая хорошая копия. Во время медитации мандала служит человеку не более чем планом, позволяющим направлять психическую энергию по правильным каналам. Вообще-то Ледяной храм – большая каменная мандала тантры Колеса Времени, только трехмерная. Иными словами, у его святейшества будет достаточно зрительных опор.

– Тогда нам ничего не остается, кроме как признать, что украденное нынешней ночью изображение обладало какими-то особыми свойствами, – запальчиво произнес Шерлок Холмс.

– Обладало, сэр.

В коридоре один-одинешенек стоял тот самый парнишка, что играл вчера в оранжерее с животными. Подобно ламе Йонтену, он был укутан в толстую бордовую накидку. Лама Йонтен и Церинг тут же вскочили, и мы с мистером Холмсом последовали их примеру.

– Ваше святейшество, вам следовало бы оставаться в постели, – обеспокоенно сказал лама Йонтен.

– Но разве я могу спать, когда столько всего происходит? К тому же я хотел видеть чужестранцев. – Он вошел в гостиную и уставился на нас с любопытством, но не без дружелюбия.

– Вы ведь из Благородной Земли (Арья-варта, или Индии)? – вежливо спросил он у меня высоким мальчишеским голосом.

– Да, ваше святейшество. Я родом из провинции Вангала (Бенгалии), где родился великий мудрец Атиша[81].

– Я мечтаю как-нибудь совершить паломничество по святым местам Благородной Земли. Но это только после того, как мы разберемся с текущими делами.

Сказав это, он повернулся к Шерлоку Холмсу и склонил перед ним голову.

– Хочу поблагодарить вас, достопочтенный сэр, ведь сегодня ночью вы спасли мне жизнь. Лама Йонтен сказал мне, что, если бы не ваша бдительность и отвага, убийца мог бы… причинить мне вред. – Казалось, осознание этого факта потревожило его, но вскоре мальчишеская природа взяла верх, и он продолжил с любопытством засыпать нас вопросами. – Но вы не похожи на чужестранца.

– Я должен ходить в наряде ладацка, – улыбнувшись, ответил Холмс.

– Вы бы лучше выдавали себя за казаха-полукровку. Тогда было бы понятно, почему у вас светлые глаза.

– Ваше святейшество очень наблюдательны, – сказал Холмс. – Должно быть, именно поэтому вам удалось заметить что-то особенное в украденной танке.

– Сколько я себя помню, она всегда висела в часовне, и я никогда не обращал на нее особого внимания. Но однажды в часовню из сада забралась обезьянка. Она кое-что разбила и сорвала со стены рисунок. Когда я ее наконец поймал, мне пришлось подобрать свиток и повесить его обратно на крючок. Тогда-то я заметил, что на обороте что-то написано.

– Написано? – повторил Шерлок Холмс, и я заметил, что он взволнован. – А что там было написано?

– Ну, в начале несколько слов о том, что эту танку заказало первое мое воплощение сразу после возвращения из царства Северной Шамбалы. Вот, кажется, и все. Хотя… Подождите, там еще были какие-то странные стихи, записанные Первым Воплощением собственноручно.

– Вы их помните?

– Нет, в тот раз я только пробежал по ним взглядом. Они были очень запутанные, эти стихи, и я ничего не понял. – Мальчик, должно быть, почувствовал, насколько нас разочаровал его ответ, и беспокойно взглянул на Холмса: – Это очень важно? Хоть бы я вспомнил! Хоть бы сумел помочь!

– Не волнуйтесь, Ваше Святейшество, – мягко произнес Холмс. – Вы помогли нам уже тем, что рассказали о самом существовании этих стихов.

– Да, и мистер Холмс непременно одолеет наших врагов, мой господин, – попытался взбодрить упавшего духом мальчика лама Йонтен. – А вам пора отдохнуть. Чтобы полностью оправиться от болезни, вы должны беспрекословно следовать указаниям достопочтенного настоятеля-врача, который велел вам как можно больше отдыхать. – Лама Йонтен поднял глаза на высокого бородатого монаха, возникшего в дверном проеме. – Ступайте же, лорд-гофмейстер ждет вас.

Юный далай-лама вежливо распрощался с нами и вышел из комнаты вместе с лорд-гофмейстером. Мы тоже поклонились ему. Я не мог не отметить, что он, несмотря на болезнь, живой и смышленый мальчик, ничуть не испорченный своим высоким положением, мягкий и вежливый вопреки окружающим его изменам и насилию. Меня огорчала и пугала мысль о том, с чем он мог столкнуться в скором времени.

Похоже, Шерлока Холмса одолевали те же безрадостные мысли. Нахмурившись и задумавшись о чем-то, он молча устремил взор вдаль, чуть прикрыв тяжелые веки, и под глазами у него легли глубокие тени. Тишину комнаты наполнило тиканье золоченых часов.

– Мы должны вернуть ее! – вскричал вдруг Шерлок Холмс, ударив себя кулаком в ладонь.

– Что? – удивленно вопросил я.

– Вы о танке, мистер Холмс? – спросил лама Йонтен.

– Да. Я убежден, что именно здесь обрывается нить, ведущая к раскрытию тайны.

– Но послушайте, сэр, ведь в этом деле все настолько причудливо и непросто… – сказал я.

– Общее правило таково, – ответил Холмс, – чем страннее случай, тем меньше в нем оказывается таинственного. Как раз заурядные, бесцветные преступления разгадать труднее всего, подобно тому как труднее всего разыскать в толпе человека с заурядными чертами лица.

– Но каким образом свиток поможет нам разобраться в этом запутанном деле?

– В искусстве раскрытия преступлений первостепенное значение имеет способность выделить из огромного количества фактов существенные и отбросить случайные. Иначе ваши энергия и внимание непременно распылятся, вместо того чтобы сосредоточиться на главном. Если мы на время забудем обо всех странных событиях этой ночи, включая даже печальную гибель нашего монаха-стража, что у нас останется? Пропажа свитка. Вот вам простое объяснение, почему все остальное, сколь бы странным оно ни было, не столь важно.

– Но как вы собираетесь его вернуть?

– Легко. Я намерен ограбить китайское посольство, – спокойно ответил Холмс. Этот ответ меня слегка потряс, но заставил вновь восхищаться бесконечной изобретательностью и дерзостью моего спутника.

– Но это невозможно, – посетовал лама Йонтен.

– А почему бы и нет? Давайте взглянем на это дело беспристрастно. Они ограбили часовню далай-ламы, и, как мне кажется, будет уместно, если мы ответим им тем же самым.

– Ага! Qui pro quo[82], мистер Холмс, – сказал я.

– Именно так.

– Но если вас поймают, разразится грандиозный дипломатический скандал, – нервно сказал лама.

– Что ж, пока мы не можем полностью исключить эту возможность, не так ли? Но давайте-ка взглянем на дело вот с какой стороны. Единственный наш шанс раскрыть замысел врагов – это заполучить танку. Поэтому мы можем либо опасаться скандала и ждать, пока они нанесут удар, либо рискнуть и, возможно, воспрепятствовать их подлым уловкам.

– Вы представили дело таким образом, что я действительно не вижу другого выхода, – хмуро ответил лама Йонтен.

– Превосходно! – воскликнул Холмс, потирая руки. – Тогда давайте разработаем план действий. Упомянув дипломатический скандал, вы подкинули мне светлую мысль. А что, если события этой ночи станут известны в народе?

– Тогда перед китайским посольством начнутся массовые беспорядки! – воскликнул лама, в ужасе воздев руки к небу.

– Именно так. И тогда все стражи и прочие обитатели посольства устремятся на его защиту и соберутся у передней стены.

– А мы тем временем тайком проникнем туда через задворки, – взволнованно продолжил я. – Отличная ruse de guerre[83], сэр!

– Клянусь, Хари, – сказал Холмс, – скоро вы научитесь читать мысли не хуже меня. Однако в своих расчетах вы допустили одну маленькую ошибку. Я пойду один.

– Но, сэр, – возразил я, – вам наверняка потребуется помощь.

– Две стрелы в колчане лучше, чем одна, – серьезно произнес Церинг, – а три еще лучше.

– Нет, Церинг, – твердо сказал Шерлок Холмс, – ваша задача будет состоять в том, чтобы мятеж перед воротами посольства на самом деле разыгрался, причем именно в то время, когда мне будет нужно.

– Но толпа может стать неуправляемой. – С этими словами лама Йонтен принялся беспокойно перебирать четки.

– Совершенно верно, – учтиво ответил Холмс. – Вот поэтому там и нужен будет Церинг. Он проследит, чтобы толпа вела себя в достаточной степени шумно и несдержанно, но не переходила к штурму и не пыталась поджечь посольство.

– Но император воспримет это как повод ввести в Тибет свои войска, – угрюмо пробормотал лама.

– Возьмите с собой людей из дворцовой охраны, но пусть они будут в штатском, – продолжил отдавать приказы Холмс, не обращая внимания на сетования ламы Йонтена, – расставьте их перед толпой. Дайте им четкие указания, чтобы они держали толпу под контролем.

– Что ж, полагаю, что справлюсь с этой задачей, сэр, – уверенно ответил Церинг. – Когда мятеж должен начаться?

– Скажем, завтра. Я бы предпочел действовать под покровом темноты, поэтому пусть это будет вечер. Постойте-ка… – он повернулся к ламе Йонтену, – вы ведь вчера говорили, что у вас в китайском посольстве среди слуг есть шпион?

– Да, а что?

– Вы не могли бы вызвать его завтра сюда? Я бы хотел получить план посольства и разузнать о точном местонахождении комнат Нечистого.

– Он сможет быть здесь около полудня. Раньше?.. Нет, это едва ли возможно.

– Поскольку световой день завершается сейчас около шести часов пополудни, будет в самый раз, если мятеж вспыхнет примерно в это время. А когда демонстрация будет в самом разгаре, я проберусь в посольство.

– Хорошо, мистер Холмс, – сказал, поднимаясь с дивана, Церинг. – Тогда я отправлюсь в город и начну распространять слухи в кабаках, где подают чанг. Вы тоже вернетесь в город?

– Полагаю, разумнее будет оставить мистера Холмса и его спутника под защитой стен Парка сокровищ, – сказал лама, – особенно теперь, когда Нечистый их видел. Отправь кого-нибудь в город за их вещами.


Некоторое время спустя нам с мистером Холмсом отвели хорошо обставленные комнаты в восточной части главного дворца. К трем часам ночи мы наконец обосновались на новом месте, но мистер Холмс, судя по всему, не собирался спать. Он плеснул себе виски из серебряной походной фляги и набил трубку табаком из серого кожаного кисета, после чего взглянул на меня.

– Вы не ложитесь, Хари?

– Нет, мистер Холмс, – обиженно ответил я. – Надеюсь, я не слишком вам надоел, но мне все-таки хотелось бы выяснить, есть ли у вас причины считать мою службу неудовлетворительной.

– Конечно нет, Хари. Аи contraire…[84]

– Но почему же тогда, сэр, вы не хотите брать меня завтра с собой?

– Мой дорогой друг, это будет крайне опасная вылазка.

– Опасная, мистер Холмс? – негодующе переспросил я. – А ведь с той минуты, когда вы сошли с парохода, а я последовал за вами, я не раз подвергался смертельной опасности: и в гостинице «Тадж-Махал» с этой чертовой пиявкой, и в поезде с этими чертовыми тхагами, и в горах с этими чертовыми головорезами и прочей нечистью. Неужели же на нынешнем этапе игры мы можем столкнуться с чем-то более опасным?

– Пожалуй, вы правы.

– Только подумайте, сэр, ведь моя помощь может оказаться бесценной, – немедля добавил я, нащупав первую брешь в решимости мистера Холмса, – поскольку у меня есть кое-какой опыт незаконного проникновения в хорошо охраняемые здания в целях похищения секретных документов.

– Что ж, Хари, – пожал плечами Шерлок Холмс, – если учесть, что мы вместе проделали столь долгий путь, то, коль скоро случится самое худшее, мы неплохо скоротаем время вместе и в мире ином.

19. Нечистый

– Уже почти шесть, – шепнул я, взглянув на свои серебряные часы-луковицу. – Почему эта проклятая толпа до сих пор не на месте?

– Едва ли можно ожидать, что народный мятеж будет столь же пунктуален, как гости, приглашенные к обеду, – с некоторым сарказмом заметил Холмс. Он удобно устроился в углу на груде мешков с зерном и покуривал трубку. – Церинг – надежный малый. Мы должны дать ему время, и он непременно появится.

Я выглянул в маленькое, грубо вырубленное окошко. Темнело, и на противоположной стороне узкой улочки смутно виднелись очертания стен посольства Китайской империи. Мы с мистером Холмсом прятались в маленькой складской комнатке в задней части трактира при Кашгар-серае, в южной части Лхасы, где завершали свое путешествие караваны верблюдов из Туркестана. Это были косматые двугорбые верблюды – Camelus bactrianus. Столь удобное убежище, от которого было рукой подать до задворков китайского посольства, нашел для нас Кинтуп. Тунгану, державшему трактир, он сказал, что мы с мистером Холмсом – ладакские купцы, ждем каравана в Яркенд.

Нашу комнатенку с трудом можно было назвать жилой – при ближайшем рассмотрении она оказалась грязна, изобиловала паразитами, а царивший в ней запах оскорблял обоняние. Но лучшей отправной точки для нашей авантюры было не найти.

Впрочем, эту удачу свело на нет известие о том, что агент ламы Йонтена не сможет прийти и нарисовать для нас план посольства. С прибытием Нечистого у слуг стало в два раза больше обязанностей, и агент опасался, что его отсутствие будет замечено. Однако он согласился встретить нас у задней стены посольства, как только начнется демонстрация, и провести через черный ход, который обычно крепко заперт на засов.

Итак, мы ждали. Я прислонился к стене и наблюдал за мерцающим в темноте тусклым огоньком трубки мистера Холмса. Когда сумрак в комнате сгустился, этот огонек стал похож на одинокую неяркую звезду в необозримой пустоте бескрайнего космического пространства.

Вдруг, безо всяких на то причин, я почувствовал себя ужасно одиноким, а вслед за одиночеством пришел и страх. И тогда бразды правления взяла в свои руки разумная и осмотрительная часть моей души, всегда призывавшая меня к миру, постоянству и здравому смыслу (до сих пор ее подавляла другая часть моей души, вечно вовлекающая меня во всяческие переделки).

Один Герберт Спенсер ведает, о чем я, уважаемый ученый, думал, встряв в эту безумную преступную авантюру! И вот я вновь в когтях смерти, из которых еле вырвался в прошлый свой приезд в Тибет. Конечно же, я от всей души сочувствовал попавшему в беду далай-ламе. Но ведь в конечном счете Китайская империя – это Китайская империя, и тому, кто осмелится бросить вызов столь подлой и злопамятной державе, не остаться безнаказанным, особенно когда на службе у нее состоят зловещие убийцы, которым достаточно лишь щелкнуть пальцами, чтобы насквозь пронзить доброго человека летающим ножом. И чем я, скромный служащий второстепенного ведомства правительства Индии, могу помочь несчастным тибетцам, если сам Шерлок Холмс, величайший сыщик мира и главный поборник справедливости, еще вчера молил, чтобы его избавили от этой задачи? Ведь молил же, молил? Хотя… минуточку… какого дьявола он тогда изменил свое решение и ни с того ни с сего встал на защиту далай-ламы? И откуда, черт возьми, он узнал прошлой ночью, что далай-ламе понадобится его помощь, да еще и в тот самый миг, когда далай-лама нуждался в ней как никогда? Ох, шайтан…

Вот такие вопросы не давали мне покоя, а за ними тянулись все новые и новые. И вскоре я понял, что не способен ответить ни на один из них. Тогда я решился задать их мистеру Холмсу – понятное дело, ex tacito[85]. Прежде чем ответить, он долго дымил своей ярко разгоревшейся трубкой. Огонек трубки высветил его лицо, на котором я прочел заметную тревогу.

– Хари, меня ведь нельзя назвать нерациональным человеком, правда?

– Ну что вы, сэр. Напротив, я бы сказал, что я до сих пор не имел чести быть знакомым с человеком, который был столь же рационален и обладал столь же научным складом ума, как вы.

– Однако ни разум, ни наука не имеют никакого отношения к тому, что мне пришлось пережить прошлой ночью.

– Это как?

– Я просто знал. За миг до этого я собирался лечь спать и докуривал свою последнюю трубку, размышляя о нашей встрече с ламой Йонтеном, а в следующий миг я уже знал наверняка, что в летний дворец далай-ламы вот-вот проникнет опасный убийца.

– Что-то вроде предчувствия, сэр?

– Но мне было ясно как день, что все так и случится. Больше всего меня удивила та полнейшая уверенность, с которой я воспринял сие поразительное откровение. Однако с точки зрения логики это необъяснимо. Право, переживание было более чем необычное.

– Однако последующие события доказали, что вы были правы, мистер Холмс.

– Так-то оно так, но именно это и беспокоит меня больше всего.

– Но ведь это побудило вас переменить решение и все-таки встать на защиту далай-ламы?

– Что же делать, Хари, если гордость не позволяет мне оставлять после себя неразгаданные загадки. Казалось бы, пустяк, но он задел меня за живое. Эй! Послушайте-ка! Что это там?

Он вскочил с набитого зерном мешка, быстро пересек комнату и подошел к окну. Я тоже услышал вдали крики людей.

– Если слух меня не обманывает, Церинг собрал внушительную толпу. Дверца на фонаре закрыта?

– Да, мистер Холмс.

– Хорошо. Что ж, Хари, прежде чем мы отсюда уйдем, я хотел сказать вам вот что: я очень рад, что сегодня вечером вы рядом со мной. Когда задача не из легких, так важно чувствовать рядом плечо друга.

Слова мистера Холмса о его приязни и доверии ко мне тронули меня до глубины души.

На мгновение он крепко сжал мою руку в своей, однако тотчас же повернулся и вышел из комнаты. Я последовал за ним.

В главном зале трактира, где обычно подавался обед, никого не было, на кухне тоже. Все выскочили на улицу посмотреть, что там за шум, а шум тем временем становился все громче и грознее. Из темной закоптелой кухни мы выбрались через черный ход на улочку за китайским посольством. В ноздри ударил сильный запах верблюжьего навоза и мочи, напомнив, что мы рядом с караван-сараем. В восточном конце улочки, там, где она упиралась в улицу Седельников, мы увидели большую шумную вереницу тибетцев с горящими факелами. Они миновали нашу улочку и, выкрикивая угрозы и оскорбления, направились прямо к китайскому посольству. Мы же с мистером Холмсом прижались к задней стене посольства и прятались в ее тени до тех пор, пока толпа не прошла мимо. Когда последний из тибетцев исчез из виду, мы украдкой проскользнули вдоль стены к другому концу улочки и огляделись. Агента не было. Мы затаились.

Демонстранты же, судя по доносящимся звукам, входили в раж. Толпа с вожделением выкрикивала проклятия и обличала бесчинства, которые творит собака-амбань. В любой момент толпа была готова окончательно разбушеваться и пустить в ход горящие факелы и прочее оружие, но я все же надеялся, что Церингу удастся ее удержать. Вдруг мистер Холмс застыл.

– Ни звука, – прошептал он. – За углом кто-то есть. Возможно, это за нами.

Клянусь жизнью, сам я не разглядел во мраке ровным счетом ничего, однако, как я уже замечал, мистер Холмс обладал совершенно выдающейся способностью видеть в темноте. Он мягко и безмолвно двинулся вперед, я на цыпочках последовал за ним. И тут раздался чей-то тревожный шепот, который буквально пригвоздил нас к месту.

– Сюда, за мной. – Из тени, отбрасываемой стеной, выступила темная фигура человека. Он поманил нас к себе.

Когда мы приблизились к нему, я заметил в стене посольства низкую дверцу. Она была открыта. Подле нее стоял человечек в темно-синем хлопчатом костюме китайского покроя и в черной шапочке. Он нервно осматривался, словно испуганный заяц, а его выступающие вперед зубы только подчеркивали сходство.

– Вы от ламы Йонтена? – хрипло шепнул он.

– Да.

– Тогда за мной, скорее. Я должен закрыть дверь, пока никто не заметил, что она открыта.

Мы ступили на большой двор, заполненный обтянутыми кожей сундуками, в каких из Китая в Тибет привозили плиточный чай. Должно быть, амбань считал свое жалованье слишком скудным и приторговывал плиточным чаем, который в Тибете почитался за особое лакомство. Во дворе было несколько домов, а за ними виднелось двухэтажное главное здание посольства. На крыше этого здания и на его фасадной стене мы увидели темные силуэты вооруженных солдат. Наш тщедушный провожатый спрятался за грудой сундуков и подал нам сигнал, чтобы мы последовали его примеру.

– А теперь слушайте. У меня совсем нет времени. Все солдаты амбаня сейчас у передней стены, их задача не дать толпе вломиться в ворота. Остальные перебрались в главное здание посольства, там безопаснее.

– А где комнаты особо важного гостя амбаня? Того, что прибыл неделю назад?

– Милостивая Гуань-Инь! – взволнованно шепнул человечек. – Держитесь от него подальше.

– И все-таки, где они? – настойчиво повторил Шерлок Холмс, крепко ухватив человечка за плечи.

– Вот в том большом доме… слева… в доме, который ближе всех к стене. Но мне пора, другие слуги могут заметить мое отсутствие.

– Вы очень нам помогли, – сказал Холмс, отпуская нашего пугливого провожатого.

– Будьте осторожны и не приближайтесь к нему, – прохрипел он, прежде чем стремительно пересечь двор и исчезнуть в тени одного из домов.

Признаться, меня напугали его зловещие предостережения и страх, которого он даже не пытался скрыть. Однако мистера Холмса все эти ужасы, похоже, отнюдь не вывели из равновесия. Безмолвно, но решительно направился он к дому, где находились комнаты Нечистого. Я последовал за ним. В доме, судя по всему, никого не было: ни в одном из окон не горел свет, изнутри не доносилось ни звука. Как только мы подобрались к дому, мистер Холмс попытался открыть окно. Воспользовавшись позаимствованным у Кинтупа складным ножом и кусочком проволоки, он быстро отодвинул защелку и открыл раму. Холмс проделывал все эти операции с такой сноровкой, что, будь это другой человек, он не смог бы избежать самых черных подозрений с моей стороны. Оказавшись в комнате, он завесил окно тяжелой шерстяной шторой.

– А теперь, Хари, давайте-ка посветим.

Я открыл дверцу фонаря. Мы были в маленькой прихожей, где не было никакой мебели, если не считать нескольких английских кресел без подлокотников, стоявших вдоль стен. Одна из дверей выходила в короткий коридор, ведущий к парадному входу. Отворив другую, я увидел большой роскошный кабинет. Его освещали два масляных китайских фонаря в форме драконов: один из них был подвешен на медных цепях к потолку, другой стоял на маленьком приставном столике. Плотные шторы из камчатного полотна не пропускали внутрь ни единого луча света. Обстановка кабинета являла собой странную смесь восточного и европейского стилей. Стены были завешаны дорогими парчовыми портьерами, на которых висели тяжелые золоченые рамы с портретами маньчжурских сановников в придворных нарядах. Кабинет украшали стенные шкафы, полки, стулья и столы тончайшей работы из черного эбенового дерева. Однако самое сильное впечатление производил большой стол с ножками в форме львиных лап и с множеством выдвижных ящиков, ручки которых были сделаны из нефрита.

– Мне здесь не нравится, – шепнул мне Холмс прямо в ухо, – что-то здесь не так. Однако нам нельзя терять ни минуты. Давайте-ка начнем вот отсюда, – указал он на стол.

Когда мы открыли третий ящик, моей шеи коснулось дуновение сквозняка, и я обернулся. В обрамлении тускло освещенного дверного проема я увидел сгорбленного человека, держащего что-то в руке.

– Не это ли вы ищете? – тихо прошипел он, и мне показалось, что я уже где-то слышал этот голос.

Из-за его спины показались двое китайских солдат в черной форме и в черных же головных повязках. С ружьями наготове они вошли в комнату. Сгорбленный человек прошаркал вслед за ними, приволакивая левую ногу. Луч нашего фонаря высветил зловещее, похожее на мертвеца существо со скрюченным и искалеченным телом и с увечной правой ногой. Вошедший был облачен в шелковые одеяния высокопоставленного мандарина, не вполне сообразные его облику. Лицо его было ужасающим образом перекошено, особенно рот, из которого тонкой струйкой стекала слюна. На этом болезненно бледном лице страстно горели глубоко запавшие глаза. Однако прежде всего привлекал внимание большой выпуклый лоб, который начинал двигаться и подергиваться всякий раз, когда его обладатель, по всей видимости, приходил в волнение.

– Мориарти! – воскликнул Холмс.

Услышав его имя, я похолодел.

– Да, это я, Холмс, – ответил он, и губы его искривились в уродливой ухмылке. – Послушайте, почему бы вам не поприветствовать вашего старого врага более сердечно? Вы удивлены, что он до сих пор жив?

Шерлок Холмс отвечал ему с таким самообладанием, что я мог бы и не догадаться, насколько он потрясен неожиданным воскресением своего противника.

– Должен признать, что вы правы, – невозмутимо произнес он. – Тем не менее, если вы не возражаете, позволю себе заметить, что ваши недавние приключения изменили вас не в лучшую сторону.

– Ах, Холмс, вы смеетесь надо мной… Но вы заплатите мне за это… До чего дурно и жестоко вы поступили, сбросив меня в пропасть… да-да, дурно! Однако вы даже не представляете, какую службу вы сослужили мне в тот день. Что, не ожидали? Думаете, я брежу? Тогда послушайте. Когда я рухнул в пропасть… и столкнулся лицом к лицу со смертью, ко мне вдруг вернулась память. Я вспомнил, кто я такой на самом деле… о, да… и о своей великой силе. Еще миг – и было бы уже поздно. Я ударился о скалу… и разбил бедро… ногу… лицо… но потом… о… мои силы вдруг всколыхнулись во мне. И вот я жив… искалечен, измучен болью… но жив. Вы же, Холмс…

– Несомненно, отправлюсь туда, куда полагается отправиться всякой бренной плоти, – философски произнес мой друг, делая шаг вперед. Тотчас же оба солдата направили на него ружья.

– Нет-нет, Холмс. Стойте и не двигайтесь. Вы ведь уже столько раз обвели вокруг пальца полковника Морана. Но сейчас вы имеете дело со мной, его хозяином, и я должен добиться совсем иного результата. Послушайте, вы оба… достаньте свое оружие… не спешите. Положите на пол… а теперь медленно ступайте на ту сторону комнаты. Очень хорошо. Чень Ю, подними их оружие.

Пока один из стражей держал нас под прицелом, второй сделал шаг вперед, поднял с пола наши пистолеты и заткнул их за пояс. Мориарти же, мучительно ковыляя, пересек комнату, уселся за стол эбенового дерева и небрежно бросил на него принесенный с собой свиток.

– Итак, вы ищете Великую Мандалу. Но что вы будете делать с ней, даже если заполучите ее? Глупец. Где уж вам раскрыть ее великую тайну, если вы не сумели раскрыть мою? Вы думали, что я гений, тогда как я был всего лишь человеком с разрушенным разумом… когда я был лишен памяти, а мои психические силы были сведены к простейшим интеллектуальным функциям. Но даже этой ничтожной частички моих прежних сил – и некоторой помощи со стороны моих китайских друзей, которые помогли мне обосноваться в Европе, чтобы отомстить народам, унижавшим Китай, – даже ее оказалось достаточно, чтобы создать величайшую преступную империю мира. Да разве вы способны выступить против меня сейчас? Сейчас, когда мои силы вернулись ко мне.

Он прервался, чтобы взглянуть, какое впечатление его речь произвела на Шерлока Холмса. Однако тот, невозмутимый как всегда, спокойно смотрел прямо перед собой, не теряя чувства собственного достоинства.

– Не верите? Может быть, мне следует показать, на что я способен? Ведь я же перед вами в долгу. Вы сбросили меня в бездну… а я считаю, что долги следует возвращать.

Он поднял руки и особым образом сложил пальцы в мудры – оккультные жесты. Возможно, от переутомления у меня просто разыгралось воображение, но я явственно ощутил, как через комнату проходят волны энергии. Лампы замигали, а под ложечкой у меня возникло странное ощущение, как если бы кто-то ухватил меня рукой за живот. Двое солдат, по всей видимости, тоже ощутили нечто подобное: я отчетливо услышал, как они с шумом втягивают воздух.

С мистером Холмсом творилось что-то невообразимое. Глаза его расширились от ужаса. Из открытого рта вырвался резкий крик, завершившийся тихим исступленным бульканьем. Он наклонился вперед и, вытянув руки, принялся размахивать ими так, как если бы перед ним было что-то ужасающее и угрожающее его жизни. Я был убежден, что он пребывает под сильным гипнотическим воздействием, которое заставляет его наяву увидеть и почувствовать все то, что переживает человек, падающий в пропасть. Не сказать, чтобы я был незнаком с подобного рода воздействиями: однажды я имел несчастье подвергнуться этой странной силе во время гипнотического сеанса, устроенного в Симле Ларганом[86], однако сейчас мне не хотелось бы вдаваться в подробности. Внезапность же и ошеломляющая сила того, что мне приходилось наблюдать здесь и сейчас, превосходила все мыслимые и немыслимые пределы. Мистер Холмс стал медленно терять равновесие и вдруг с громким криком рухнул на пол. Забыв о двух вооруженных солдатах, державших меня под прицелом, я немедля склонился к своему поверженному другу, чтобы помочь ему.

В тот же миг мы услышали резкий звук винтовочного выстрела. Во имя всего святого, что же началось там, снаружи? Неужели китайские солдаты принялись расстреливать толпу? Профессор Мориарти уронил руки и повернул голову туда, откуда послышалась стрельба. Грубо и отрывисто он отдал приказ одному из стражей:

– Ты! Быстро иди к передней стене и выясни у его превосходительства амбаня, что происходит. И немедленно возвращайся с докладом.

Между тем я занялся мистером Холмсом и изо всех сил пытался привести его в чувство. Я с облегчением установил, что он жив и что профессор почти не причинил ему вреда. Дышал он тяжело и время от времени начинал хватать ртом воздух, но, почувствовав, что я положил руки ему на плечи, открыл глаза. На мгновение он показался мне сбитым с толку – я еще не видел его в таком состоянии, – однако воля его была до того несгибаема, что он быстро пришел в себя, и в глазах его я прочел прежнюю бдительность и проницательность. Я помог ему сесть в кресло.

– Ну что, Холмс, отдышались? – злорадно спросил Мориарти. – Хорошо. Очень хорошо. Хотя ваши психические силы – ничто по сравнению с моими, они не перестают удивлять меня. Любой другой человек на вашем месте был бы уже полнейшей развалиной. Но разве я мог ожидать меньшего от великого Шерлока Холмса?

Снаружи послышалось еще несколько ружейных залпов. Мориарти отдернул штору и выглянул в окно.

– Даже не надейтесь, что ваши тибетские друзья, эти грязные псы, придут вам на помощь, – сказал он, вновь повернувшись к нам лицом. – Стоит нашим солдатам добавить еще несколько залпов – и они пустятся наутек. «Запах шрапнели…»[87] Ах!.. «Запах шрапнели»! Бонапарт умел обращаться с чернью, – нависнув над столом, профессор уставился на Холмса безумными глазами, – и знал, что такое власть: пусть его представления о ней были бессердечными, он понимал, что главные ее рычаги – принуждение и безжалостность!

«Кичливый хвастун!» – обозвал я его про себя. Тщеславие этого негодяя было поистине несносно. Мне не оставалось ничего, кроме как попытаться опровергнуть его, хотя я тут же об этом пожалел.

– Если вы простите мне экскурс в историю, – тактично начал я, – напомню, что грозный корсиканец закончил жизнь жалким узником его королевского величества короля Георга Третьего.

– Ты прав, болван, – зарычал он на меня, – но все потому, что его силы сводились к рассудку, военным хитростям и политическим интригам. Пусть олухи вроде тебя считают его великим умом, на самом деле его умственные способности – ничто по сравнению с силой первичного разума. А может быть, то, что я проделал с Холмсом, показалось тебе неубедительным? Может, ты хочешь попробовать сам?

Прежде чем я успел вежливо отказаться, он поднял правую руку и прижал кончик указательного пальца к большому. И хотя от этого ужасного человека до меня было не меньше десяти футов, я отчетливо ощутил, как кто-то ущипнул меня за нос, и, надо сказать, пребольно ущипнул! У меня чуть искры из глаз не посыпались.

– Ну что, мой толстый индийский друг, теперь-то ты убедился? Или, чтобы ты навсегда запомнил этот урок, мне следует сжать посильнее?

– Ой! Ай! – не сумел я сдержать крика. – Довольно! Я вполне убедился. Ой-ой!

Профессор, будь он проклят, отпустил мой нос отнюдь не сразу. Напротив, сперва он сжал его посильнее и, продержав так несколько мгновений, отпустил, дернув напоследок изо всех сил.

– Ой-ой!

Я принялся растирать свой бедный нос, а Мориарти откинулся в кресле и продолжил надменно вещать:

– Сколь бы устрашающей ни была сила, с которой я вас только что познакомил, она, тем не менее, подчиняется законам природы и космоса, а следовательно, внутренне ограничена. Подобной силой обладаю не только я, хотя нас, ее обладателей, не так уж и много. Но есть способ увеличить ее в сотню, нет, в тысячу раз – и я наконец открыл этот способ!

Он поднял палец, и свиток на столе, как по команде, развернулся прямо перед ним.

– Вот он, мой путь к ней. – Профессор указал на круглый геометрический узор, цвета которого переливались под его мертвенно-бледными пальцами, подобно радуге. – И лишь я один буду ею обладать. На сей раз ни один из этих слабоумных лам с их утомительным благочестием не сумеет встать между мной и моей судьбой.

Когда Мориарти завершил свою безумную речь, крики толпы стали заметно громче. И вдруг сбоку от него, за спиной у стража, вдребезги разбилось окно и в комнату влетел камень. Клянусь Юпитером, в ответ на выстрелы мятежники принялись забрасывать посольство снарядами! Страж удивленно повернулся к окну.

Мистер Холмс немедля воспользовался этой оплошностью: он прыгнул вперед и изо всех сил ударил солдата кулаком по голове. Вот это был удар! Точный и сильный, он тут же вывел стража из строя, – право слово, Шерлок Холмс весьма поднаторел в боксерском искусстве.

Мои рефлексы тоже не подвели меня, и я принялся за дело почти одновременно с мистером Холмсом. Поскольку мне не раз доводилось бывать в весьма щекотливых ситуациях, мои реакции отточены до совершенства, а тут меня подстегнул еще и страх. До чего же велика гальваническая сила человеческих рефлексов! Прежде чем мысль об атаке пришла мне в голову, мои пальцы уже вцепились в подставку горящей лампы, стоявшей на столике рядом со мной. Мориарти и глазом не успел моргнуть, как я швырнул лампу прямо в него.

Увы, я промахнулся. Лампа пролетела в добрых трех футах от цели и ударилась о стену за спиной негодяя. Осколки дождем посыпались на пол. Мориарти даже не вздрогнул, но просто уставился на меня леденящим душу взглядом. Признаюсь, подобный ход событий привел меня в некоторое замешательство.

– Надеюсь, она не представляла особой ценности… – робко проговорил я.

– Заткнись, болван! – прорычал он, и жилы на его выпуклом лбу отталкивающим образом искривились и задергались. – Неужели этим дурацким трюком ты рассчитывал спасти свою жалкую шкуру?

Он поднял руки, как если бы собираясь совершить еще один из своих ужасных пассов. Я стоял перед ним в полнейшей беспомощности, словно лягушка перед коброй. Но вдруг я заметил за его спиной мерцающее свечение, и в тот же миг профессор закричал и запрыгал, как помешанный. Свечение становилось все ярче, и наконец мы увидели языки пламени. На наших глазах пламя охватило края его одежды и ковры на полу, куда из разбившейся лампы выплеснулось горящее масло.

– Быстрее, Хари! – крикнул Холмс. – Бежим!

Я немедля направился к двери, а Шерлок Холмс за мной. Выскочив в прихожую, я побежал было по коридору к парадному входу – навстречу бог знает каким опасностям, – но Холмс крепкой рукой вовремя ухватил меня за плечо и подтолкнул к окну, через которое мы сюда проникли. Мы быстро выбрались из дома, и я, не теряя ни минуты и даже не оглядевшись по сторонам, понесся через двор, по пути врезавшись в груду коробок, которые тут же рассыпались по земле, и наконец добежал до задней стены, где принялся исступленно искать маленькую дверцу.

– Сюда, Хари, – шепнул Холмс, отворяя засов. Я вздохнул с облегчением.

Дальше все шло гладко. Выбравшись наружу, мы побежали вверх по улочке к входу в трактир, где нас поджидал Кинтуп, держа под уздцы наших пони. Мы живо поскакали прочь от этого ужасного места, пока наконец стук копыт не заглушил затихающие крики и протесты толпы.

20. Путешествие в Трансгималаи

Когда мы вернулись в Парк сокровищ, нас уже ожидал горячий и сытный ужин: суп из ячьих хвостов и момо. Я с благодарностью принялся за еду. Пища всегда была для меня великим утешением, особенно в трудные минуты, когда нервы мои были напряжены до предела. Шерлок Холмс, напротив, отклонял дымящиеся блюда одно за другим. Этот удивительный человек в минуты душевного напряжения и думать не мог о еде и иногда в ходе расследования сутками морил себя голодом[88].

– К чему тратить энергию на пищеварение? – сказал он ламе Йонтену, который, судя по всему, понял и одобрил воздержание мистера Холмса, поскольку тут же приказал слугам больше его не беспокоить. В буддизме и индуизме есть учения, в которых считается, что пост обостряет умственные способности. Однако до встречи с мистером Холмсом я не видывал ни одного европейца с подобными привычками.

Вместо еды он вытащил из портсигара сигарету, зажег ее и принялся рассказывать полному тревоги ламе о наших вечерних приключениях. Конечно же, лама Йонтен пришел в ужас оттого, что у нас все пошло наперекосяк и что нам еле-еле удалось вырваться из рук Нечистого.

– Тара Милосердная![89] Это ужасно. Я совершил непростительную ошибку, позволив вам подвергнуться такой опасности.

– Не беспокойтесь, ваше преподобие, – попытался подбодрить его Холмс. – В конце концов, можно сказать, что все обошлось.

– Не вполне, мистер Холмс. Только что Церинг доложил мне, что в результате стрельбы из китайского посольства несколько человек были ранены, хотя и не насмерть – возблагодарим же Будду. Куда более неприятно то, что вас видел Нечистый, или Мориарти, как вы его зовете. Амбань полон решимости предъявить регенту претензии в связи с тем, что в городе незаконно находятся чужестранцы.

– Получается, что наше locus standi[90] в стране с этой минуты под вопросом? – задумался Холмс. – Тогда мы просто обязаны действовать как можно быстрее!

– Да и регент тоже не замедлит обвинить меня в государственной измене, – скорбно произнес лама. Меланхолия его была столь заразительна, что пересилила даже невыразимую joie de vivre[91], которую я испытал, выйдя живым из ужасающей схватки с Мориарти. Кроме того, уныние ламы напомнило мне о нашей первоначальной цели и о том, что мы так ее и не достигли.

– Вот черт! – воскликнул я с отвращением к самому себе. – В этой сумятице мне даже в голову не пришло забрать с собой этот проклятый свиток, прежде чем сбежать оттуда.

– Не сердитесь на себя так, дружище, – принялся утешать меня Холмс. – Я и сам был до того взволнован, что чуть было о нем не забыл.

– Так он у вас! – обрадовался я.

Он извлек свиток из своих тяжелых одежд.

– Да. И если вернуться к предложенному Мориарти сравнению с Наполеоном, то это еще не Ватерлоо, Хари, но это уже Маренго. Начали с поражения, закончили победой.

С этими словами Шерлок Холмс сдвинул пустые блюда к краю стола, осторожно развернул на столе свиток и, вооружившись лупой, принялся его изучать.

Размер рисунка на клееном холсте составлял примерно полтора на два фута, однако благодаря богатой парчовой кайме его длина и ширина в точности соответствовали тем, что ранее назвал мистер Холмс. Изображение самой мандалы ничем не отличалось от прочих мандал тантры Калачакра, которые мне доводилось видеть раньше, однако цвета были заметно глубже – должно быть, в силу почтенного возраста изображения.

– Она явно провисела немало лет, – заметил Холмс, продолжая разглядывать мандалу в лупу.

– Если мне не изменяет память, она висела в часовне всегда, – вставил лама, – а я поступил на службу к предыдущему воплощению его святейшества мальчиком.

– Под действием времени и силы тяжести, – продолжил Холмс, – узор на парче исказился из-за постоянного натяжения вертикальных нитей. А теперь давайте-ка взглянем, что у нас на обороте.

Он осторожно перевернул рисунок, и нам открылись строки текста, написанного по-тибетски ровными печатными буквами письма учен. В них, в точности как поведал нам юный далай-лама, говорилось о том, что изображение было сделано по заказу первого далай-ламы после его встречи с «Посланником» и путешествия в Шамбалу. Текст венчали дата и печать далай-ламы. Далее следовали семнадцать строчек стихов. Первые семь содержали что-то вроде благословения, тогда как остальные десять и в самом деле представляли собой стихи, как будто описывающие разные части изображения мандалы вперемешку со странными указаниями. Текст был на редкость бессвязен и более всего походил на детскую считалку. Эти семнадцать строк были написаны рукописным шрифтом уме. Писали, судя по всему, остро заточенным бамбуковым пером, каким имели обыкновение работать тибетские каллиграфы. Как я уже отмечал, мистер Холмс еще не знал этого письма и потому обратился к ламе Йонтену с просьбой прочесть строки вслух. Лама Йонтен поправил на носу очки и, склонившись над столом, где был разложен свиток, высоким напевным голосом прочел:

Ом Свасти!

Славься, о Будда Трех Времен,

Защитник страждущих существ.

О вы, все вместе

Гуру и воители Шамбалы.

Из великого состраданья покажите нам истинный путь.

Когда мы будем блуждать в Сансаре,

Наставьте нас на истинный путь.

Обратившись лицом в направленье священном,

Следуя за Колесом Дхармы,

Обогните трижды Гору Огня,

Дважды кольцо Адамантовых Стен,

Обойдите единожды Восемь Погостов

И Ограду Священного Лотоса тоже,

Замрите у Стен Небесного Града,

От Южных Врат поверните к востоку,

Войдите в Дворец Сокровенный сквозь северный вход

И победно займите Ваджры престол. ЭЭ-ТИ!

– Ну и тарабарщина! – не удержался я, когда лама дочитал.

– Нет, почему же, бабуджи? – возразил лама Йонтен. – В оккультных науках принято говорить на загадочном и символическом языке, чтобы охранить тайное знание от непосвященных.

– То есть вы полагаете, ваше преподобие, что здесь есть скрытый смысл? – спросил я.

– Истинно. Только он сокрыт и от меня.

– Равно как от всех остальных, смею полагать, – почесав затылок, в полнейшем замешательстве добавил я.

Шерлок Холмс рассеянно выпил чашку китайского чая – единственное, что он позволил себе в тот день, – и вновь разжег трубку, бывшую спутницей самых глубоких его размышлений.

– Интересно… – начал он, откинувшись в кресле и неотрывно глядя в потолок, – но ведь кое-что могло и ускользнуть от вашего спенсерианского ума. Давайте-ка взглянем на эту задачу с точки зрения чистого разума. Все части нашей загадки – предстоящий отъезд далай-ламы, Ледяной храм, изображение мандалы, эти зашифрованные стихи – так или иначе связаны с Шамбалой. Вот что должно стать для нас отправным пунктом.

– Не слишком ли он туманен, сэр? – усомнился я.

– Что ж, давайте попробуем его уточнить. Чем больше я размышляю об этих стихах, тем менее непонятными они мне кажутся. Несмотря на то что послание в них явно зашифровано, нетрудно заметить, что перед нами ряд указаний.

– Это путеводитель по Шамбале! – торжествующе воскликнул я.

– Путеводитель?

– Похоже, здесь говорится, как до нее добраться. О первом далай-ламе есть легенда, что он там бывал. А значит, мог составить и описание ведущего туда пути.

– Гм. А что еще заставляет вас так думать?

– Ну, в этом послании есть слова, говорящие о том, что оно содержит что-то вроде указаний для путешественника. Вот, скажем… в двенадцатой строке слово «обойдите»… посмотрим, что тут дальше… ага, «направление» в восьмой строке… А еще тут упоминаются «горы», «стены» и «град».

– Хорошо, Хари, хорошо! Но, с позволения сказать, можно было бы и лучше. Ваша теория не выдерживает критики. Взгляните-ка на десятую и одиннадцатую строки… «Обогните трижды Гору Огня, дважды кольцо Адамантовых Стен» – ну и на другие подобные отрывки. Даже если допустить, что все эти места существуют, мы ведь все равно никуда не придем, если станем накручивать вокруг них круги.

– И правда, мы же будем возвращаться туда, откуда начнем… – смутился я.

– Вот именно. В этом послании круги упоминаются слишком часто. А значит, едва ли оно может оказаться описанием пути к реально существующему месту.

– Вы правы, мистер Холмс, – поддержал его лама Йонтен. – Скорее всего, послание носит символический характер. Круг, или колесо, – сакральный символ основоположений нашей веры, воплощающий причину и следствие, рождение и смерть, а если задуматься, то и весь цикл человеческого существования. Возможно, в послании далай-ламы говорится именно об этом: не исключено, что это просто рассуждение религиозного толка на метафизическом языке, доступном только посвященным.

– Нет, что-то здесь не так, ваше преподобие, – покачал головой Холмс. – Да разве такой неисправимый грешник, как Мориарти, станет прилагать столько усилий, чтобы украсть текст религиозного содержания? Нет. В послании наверняка зашифрованы какие-то указания, сулящие профессору изрядную выгоду. Судя по тому, что он нам говорил, он ищет некий неистощимый источник силы.

– Но что это за источник, мистер Холмс? – поинтересовался я.

– Ваши вопросы чересчур прямолинейны, Хари, – ответил Холмс, погрозив мне трубкой, – и к тому же сыплются на меня подобно пулям.

– Простите, сэр, я не хотел… – начал было я, но Холмс остановил меня.

– Ответ на ваш вопрос найдется только в Ледяном храме. И я убежден, что мы не сможем сделать больше ни одного вывода, не побывав там.

– Что ж, мистер Холмс, – ответил ему лама, – мы будем там через неделю, когда его святейшество направится туда для медитации. Но это только если нас не опередит регент: если он арестует меня, поездка сорвется.

– В таком случае, чем раньше мы отправимся в путь, тем лучше, – решительно сказал Шерлок Холмс. – А что, если мы слегка изменим планы далай-ламы?

– Но тогда мы нарушим традицию, – возразил лама. – Ведь день, когда его святейшеству надлежит отправиться в путь, был специально избран государственным астрологом.

– Что ж, сэр, – произнес Холмс, и в голосе его прозвучали металлические нотки, – вам тоже придется сделать свой выбор. Или мы бежим отсюда вопреки всем традициям, или же вам предстоит увидеть конец всего, чему вы служили, – и не в последнюю очередь вашего хозяина.

Некоторое время лама Йонтен молчал, низко склонив голову и с тихим ритмичным постукиванием перебирая четки. Наконец он сел и покорно обратился к Шерлоку Холмсу:

– Конечно же, вы правы, мистер Холмс. Когда мы отправляемся?

– Чем скорее, тем лучше. Мы не должны забывать, что Мориарти тоже может направить свои стопы в сторону храма, если он вообще в состоянии перемещаться после сегодняшнего происшествия. Как вы думаете, его святейшество будет готов отправиться в путь завтра?

– Завтра… – простонал лама Йонтен. – Это невозможно!

Но конечно же, и это было возможно.

На следующее утро, едва забрезжил рассвет, от задних врат во внешней ограде Парка сокровищ отъехала маленькая кавалькада и двинулась вдоль пустынных берегов реки Кьичу. Удаляющуюся цепочку лошадей и людей видели только несколько водоплавающих птиц (по-тибетски они называются дамча). Я ехал рядом с мистером Холмсом, сразу вслед за далай-ламой и ламой Йонтеном. Впереди скакали Церинг, Кинтуп и десять тибетских солдат. Мистер Холмс настоял, чтобы нас было немного: он совершенно верно почувствовал, что, окажись нас больше, передвигаться мы будем медленнее, а отъезд наш наверняка не пройдет незамеченным.

Юный далай-лама и не думал возражать против внезапного решения мистера Холмса. Напротив, он отнесся к идее с необыкновенным воодушевлением и попросту пренебрег многочисленными сомнениями главного секретаря. Но следует отдать должное и ламе Йонтену: он быстро избавился от своих первоначальных сомнений и тут же занялся приготовлениями к путешествию, коих оказалось великое множество. Поскольку с нами ехал сам далай-лама, мы никак не могли обойтись без удобств, и необходимо было найти и собрать приличествующие случаю шатры, спальные принадлежности и провиант. Однако же к тому часу, на который был назначен отъезд, все было готово.

Ледяной храм Шамбалы находится примерно в сотне миль к северу от Лхасы, так что, даже если мчаться во весь опор, до него было не меньше трех дней езды. Храм прячется в толще ледникового льда, зажатого в тисках глубокой расселины в Трансгималайской гряде. Тибетцы называют эту горную цепь Ньенчен-тханг-лха, по имени древнего добуддийского горного бога, который вершил здесь правосудие. Обычно храм сокрыт ледником, и даже вход в него наглухо закупорен мощной стеной льда. Но по какой-то причине, которая до сих пор не установлена, эта глыба льда, перекрывающая вход в храм, раз в полвека тает и рушится, позволяя тем самым попасть внутрь храма. Тибетцы верят, что таяние ледяной стены знаменует наступление времени, которое боги Тибета считают благоприятным для воцарения нового далай-ламы. Они верят также (несмотря на отсутствие каких бы то ни было научных доказательств), что вход в храм неукоснительно открывался для каждого воплощения далай-ламы, хотя три последних воплощения так и не смогли вовремя в нем оказаться. Потому-то жизнь их оборвалась трагически рано, а в стране наступили тяжелые времена.

Время, в течение которого можно попасть в Ледяной храм, небезгранично. Три или четыре недели спустя после того, как храм отворяется, ледник вновь начинает наступать и постепенно запечатывает вход, оставляя его в полной неприкосновенности до той поры, когда новому воплощению далай-ламы настанет время воцариться на Львином Престоле Тибета.

Эта lusus naturae[92] до сих пор не получила научного объяснения, хотя и была описана кем-то из русских путешественников. У меня самого сложилось на сей счет особое мнение (надеюсь, читатель простит мне эту самоуверенность), хотя я и не настаиваю на том, что его следует считать единственно верным. Его можно рассматривать как чистую догадку, высказанную, однако же, неглупым и наблюдательным эмпириком.

Я отталкиваюсь от двух фактов.

1. Что-то заставляет ледник проникать в глубокое ущелье.

2. Отвесная скала перед входом в ущелье, над которой надстраивается стена из льда, состоит из крайне твердого гранита, тогда как стены ущелья образованы из куда более мягкого известняка. Следовательно, в какой-то момент ложе ущелья должно было бы износиться в большей степени, нежели вход в него, что создает прямо перед ледником точку чрезвычайной плотности и сжатия.

Я предполагаю, что невероятное давление, оказываемое всей массой движущегося сверху ледника на узкое устье ущелья, ведет к изменению температуры льда в этой точке и к последующему уплотнению его структуры (это вполне естественное явление каждый может пронаблюдать, лепя снежки). В результате у входа в ущелье образуется необычайно твердая и холодная пробка из льда, препятствующая постепенному таянию и движению всего ледника, то есть не дающая ему вести себя так, как положено ледникам.

Но хотя природе и можно помешать, совсем остановить ее невозможно. Год за годом давление за стеной из льда возрастает, и в какой-то момент достигается точка насыщения, когда температура уже больше не может падать, а твердость льда – возрастать. Это постепенное возрастание давления может длиться до пятидесяти лет, обеспечивая тем самым совпадение критического события с достижением совершеннолетия каждым новым далай-ламой. Как только достигается критическая точка, узкая ледяная стена рушится, и открывается вход в скрытый храм. Из-за внезапного падения давления и температуры все начинается сначала, и постепенно за несколько недель перед входом в храм вновь образуется прочная ледяная стена.

Когда на второй день путешествия мы разбили лагерь у подножия перевала, по которому намеревались перебраться через горы, уже почти стемнело. Высоко над нами в темном облачном небе вздымались белые зубчатые вершины длинной горной цепи. Снега переходили в серые голые склоны, на которых среди камня и валунов редко можно было заметить искореженную ветром карликовую сосну или отдельные кустики стойкого можжевельника – только они и оживляли этот мрачный пейзаж.

Однако далай-ламу, судя по всему, не тревожили ни тяготы нашего путешествия, ни царившее вокруг запустение. Напротив, все это доставляло ему ни с чем не сравнимое удовольствие. В конце концов, он был всего лишь мальчик, а любой мальчик, вся жизнь которого до сих пор была столь неестественным образом ограничена кругом занудных наставников, старых слуг и стражей, радовался бы, вырвавшись наконец на свободу, пусть даже она оказывалась сопряжена с известными трудностями. Он носился вокруг лагеря, кидался камнями в кусты и атаковал мистера Холмса бесчисленными вопросами о его жизни, об Англии и о мире в целом. Не веря своим глазам, я наблюдал, как мистер Холмс терпеливо выслушивает мальчика и не менее терпеливо отвечает ему. Впрочем, как я уже замечал, за его жесткостью и рационализмом, за самоуверенным эгоизмом, который вызывал у многих раздражение, таились удивительная мягкость и вежливость в обращении с женщинами и детьми.

На следующий день путь наш лежал через высокие неприступные горы. Тропа, по которой мы ехали, состояла сплошь из камней и осколков льда. Еще чуть выше она была полностью покрыта снегом. Тем утром даже наши выносливые пони с трудом брели по суровому ветреному лабиринту среди заледенелых вершин, а мы все глубже вжимались в седла, пытаясь укрыться от неистовствующих сил природы. Я попробовал было спрятаться от очередного дождя со снегом под своим верным зонтиком, однако первый же порыв ледяного ветра вывернул его наизнанку, и мне стоило немалых трудов сложить его и убрать обратно.

Церинг и его длинноволосые солдаты, защищаясь от снежной слепоты, завесили глаза прядями распущенных волос. Остальным пришлось воспользоваться повязками из крашеной марли. Где-то в два часа пополудни мы въехали в особенно ветреную долину между двумя огромными вершинами. И только когда мы пересекли ее, перед нами впервые предстала цель нашего путешествия.

Горы расступились, открыв пространство сверкающего снега. Милю спустя это снежное поле резко обрывалось: его прорезала зияющая пропасть, которая по размерам могла бы поспорить с Большим каньоном в Северной Америке. Края пропасти соединял естественный мост из льда – и, судя по всему, это был единственный способ перебраться через нее. По ту сторону пропасти снежное поле продолжалось. По нему были разбросаны в беспорядке глыбы льда, а с обеих сторон постепенно вырастали отвесные скалы, расходящиеся веером от высокой и узкой ледниковой стены. Эта стена из льда, гладкая и отвесная, подобная исполинскому оконному стеклу, составляла не менее пяти сотен футов в высоту и около фута в ширину. У основания стены я заметил небольшое темное отверстие правильной формы – как я понял, это и был вход в Ледяной храм Шамбалы. Земля перед входом была усеяна тысячами осколков льда, как если бы там некогда плескалось бурное волнующееся море, да вот в одночасье замерзло.

Остановив наших пони и дрожа от холода, мы оглядывали эту величественную панораму. На всякий случай я осмотрел окрестные горы в свою маленькую подзорную трубу.

– Что ж, мистер Холмс, – бодро сказал я, опуская подзорную трубу, – похоже, вы не зря настаивали, чтобы мы поторопились. Мы явно опередили профессора Мориарти и его китайских дружков. Здесь нет ни малейших следов присутствия человека.

– Но все должно быть по-другому, – беспокойно произнес лама Йонтен.

– О чем это вы, сэр? – спросил Шерлок Холмс.

– В пещере вон у того горного кряжа, – лама указал на гору справа от нас, – живут два монаха, смотрители Ледяного храма. Главная их задача – сообщать, что вход в храм открылся. Помимо этого они должны не пускать на мост путешественников, чтобы те случайно не осквернили священную землю. Но где же они?

– Скорее всего, в пещере. Вероятно, они просто не слышали, как мы подъехали.

– Нет, это невозможно. Горы направляют любой звук из долины прямо в их пещеру. Потому-то ее и выбрали. Монахи должны были услышать нас не меньше часа назад и выйти навстречу.

– Гм. Тогда нам следует принять меры предосторожности, – отрезал Холмс, озабоченно нахмурив брови. – Хари, можно мне на минутку вашу подзорную трубу?

– Конечно, сэр.

Он поднес трубу к глазу и тщательно обследовал окрестности. Мы молча ждали. Я понял, что мои выводы могли оказаться преждевременными, и по спине у меня побежали мурашки.

– Деревянная дверца в пещере смотрителей открыта и качается на ветру, – тревожно сказал Холмс, – а у горы напротив кружатся над гнездами белогрудые голуби, как если бы их что-то вспугнуло. Однако же, где бы они ни были, они хорошо спрятались.

– Чтобы добраться до ледяного моста, нам придется проехать между этими двумя горами, – степенно произнес Церинг. – Полагаю, там они нас и поджидают.

– Как вы думаете, когда они нападут?

– Скорее всего, когда мы приблизимся к ледяному мосту и спешимся, чтобы перейти на ту сторону. Там мы рискуем больше всего. Мы будем словно букашки в клешнях скорпиона.

– Что ж, посмотрим, – спокойно произнес Холмс, после чего обратился к нам уверенным и сдержанным голосом: – Мы поедем по одному. Его святейшество и лама Йонтен поскачут в середине, мы с Церингом возглавим колонну, за нами поскачут еще пятеро солдат, а Кинтуп и остальные пятеро солдат поедут вслед за ламами. Вы, Хари, будете замыкающим. Если мы заметим, что на нас пытаются напасть, мы поскачем прямо к мосту и переедем через него. Может быть, это и безрассудно, но у нас не будет другого шанса, ведь силы врага явно превосходят наши. Долина здесь слишком ровная и пустынная. Когда мы переберемся на ту сторону, вы, Церинг, расставите солдат за вон теми глыбами льда и задержите преследователей. Эта задача уже не столь сложна, поскольку они тоже не пройдут по мосту иначе, кроме как по одному. Мы с ламой Йонтеном отведем его святейшество в храм. Запомните: перед мостом не медлить! Скачите прямо по нему. Для них это будет полной неожиданностью, что поможет осуществлению нашего плана. Удачи.

Вот истинное мерило силы личности этого человека, спокойной уверенности и незыблемой твердости, с которой он изложил свой план: никому даже в голову не пришло возразить ему или усомниться. Напротив, каждый из нас готов был немедленно приступить к выполнению его приказов. Мы поскакали друг за другом через долину. Я ехал последним. Не сказать, чтобы меня радовало то место в ряду, которое отвел мне мистер Холмс, и я готовился к худшему. Я вытащил из складок одежды револьвер, который мне выдали в оружейной палате Парка сокровищ, и, сняв его с предохранителя, заткнул за пояс. Когда мы проезжали между двумя горными хребтами, я увидел стаю белогрудых голубей (Columbia leuconota), которые порхали над гнездами, в точности как описал мистер Холмс. Однако врага не было видно. А что, если птиц спугнул снежный барс (Felis uncia), подумалось мне. Может, никакого врага и нет? Эта счастливая мысль весьма меня взбодрила – уж очень не хотелось скакать по ледяному мосту, наверняка чертовски скользкому и всего-то в несколько ярдов шириной. Но стоило мне почувствовать облегчение, как мистер Холмс подал сигнал тревоги:

– Вот и они! Вперед!

Даже не оглядевшись вокруг, я стегнул своего пони, и тот стремительно поскакал вперед. Проехав около сотни футов, я заметил группу солдат в черном. Они неслись к нам во весь опор из-за горы – как раз оттуда, где беспокойно кружились голуби. Я бросил взгляд на гору напротив, в глубине души надеясь, что уж там-то все чисто. Но и оттуда на нас неслась, стреляя, еще одна группа всадников.

На миг обе группы солдат приостановили своих лошадей и начали в замешательстве озираться вокруг. Они определенно не ожидали, что мы, не колеблясь, поскачем прямо к мосту. Однако они быстро пришли в себя и, выкрикивая леденящие кровь китайские боевые кличи: «Ша! Ша!» – «Убей! Убей!» – галопом понеслись на нас. Наша кавалькада тоже неслась вперед во весь опор, но преследователи начали нас нагонять. Хуже того, они попытались окружить нас сзади, где скакал я. Что было сил я пришпорил своего пони, не теряя надежды заставить его скакать еще быстрее.

Когда мне наконец удалось этого добиться, я обернулся в седле, чтобы получше разглядеть наших преследователей. In toto[93] за нами неслось не менее шестидесяти негодяев в черной форме и в черных головных повязках. Грудь каждого из них крест-накрест пересекали ленты патронташей, а на спинах болтались магазинные винтовки новейшей конструкции и большие мечи палачей (в Китае их называют даода) – вот таким-то мечом меня чуть было и не казнили в Шигаце в прошлый мой приезд в Тибет. Клянусь Юпитером, это были императорские маньчжурские кавалеристы, а не просто личная охрана амбаня.

Вновь обратив свой взгляд вперед, я увидел, что Церинг уже доскакал до ледяного моста. Истинный храбрец, он не колебался ни минуты, но только лишь пришпорил свою лошадку. В середине мост чуть выгибался, образуя арку, поэтому я отчетливо видел, как он переезжает через пропасть. Копыта его пони отчаянно скользили по ледяному покрову моста, однако ему удалось удержать равновесие, и вскоре он уже был на той стороне. Вслед за ним через мост перебрались пятеро наших солдат, мистер Холмс, далай-лама и лама Йонтен. Все шло как по маслу до тех пор, пока на мост не въехал последний из пяти замыкающих солдат.

Его пони вскарабкался на мост не хуже остальных, но стоило ему начать спускаться вниз, к противоположной стороне моста, как его задние копыта заскользили по льду, и он тяжело повалился на бок. Некоторое время пони отчаянно лягал и бил копытами воздух, безуспешно пытаясь подняться на ноги, а потом заскользил к краю моста и, жалобно заржав напоследок, рухнул в пропасть. Когда пони упал, всадник попытался было соскочить с него, но ноги его запутались в стременах, и животное утащило беднягу за собой. Медленно низвергаясь в бездонное ледяное ущелье, он издал ужасающий крик, и горное эхо принялось на все лады вторить этим исполненным ужаса голосам человека и животного, словно вынося несчастным смертный приговор.

Я что было сил пришпорил своего коня, но, едва мы добрались до моста, за моей спиной раздался безумный крик, заставивший меня обернуться. Ко мне приближались, свирепо размахивая уродливыми мечами, императорские кавалеристы. Один из них, желтолицый рябой дьявол, настиг меня и замахнулся своим огромным мечом. Я задрожал. Раздался выстрел. На лбу его вдруг появилось красное пятно, похожее на цветок гвоздики, и с застывшим на лице бесконечным недоумением он рухнул с лошади.

Наши солдаты уже заняли оборонительные позиции за глыбами льда и принялись обстреливать врагов, которые, несмотря на численное превосходство, оказались в крайне невыгодном положении. Воспользовавшись замешательством преследователей, я быстро проскакал по мосту. Оказавшись на противоположной стороне, я направился к ледяной стене и быстро спешился, тотчас же укрывшись за одним из разбросанных вокруг громадных обломков льда. Церинг, Кинтуп и наши солдаты тоже нашли себе надежные укрытия и определенно не нуждались в моей помощи, поэтому я поспешил вслед за мистером Холмсом и ламами в храм.

Вход в него, подобный входу в большую пещеру, но куда более правильной формы, сродни прямоугольнику, находился у самого основания грандиозной ледяной стены. Высота его составляла по меньшей мере сорок футов. По обе стороны от входа расположились на огромных пьедесталах из темного базальта исполинские статуи крылатых львов en couchant[94], каждый около двадцати пяти футов в высоту от макушки до основания пьедестала. Они не походили ни на одно из изображений львов, которые мне доводилось видеть раньше. Во всяком случае, сделаны они были точно не по индийскому образцу. В их крыльях читалось вавилонское влияние, однако все остальное – головы, морды, изгибы тел, наконец, позы, в которых они возлежали, – не несло в себе отпечатков ни месопотамской культуры, ни даже азиатской или китайской.

А что, если они были творением потерянной цивилизации, жившей здесь за тысячи лет до того, как эту землю населили современные тибетцы? Прекрасное состояние статуй, на которых не было ни намека на естественное разрушение, можно было бы объяснить тем, что они были постоянно сокрыты льдом и открывались миру только дважды в столетие. А вдруг я, подобно герру Шлиману, несколько лет назад раскопавшему развалины Трои, открыл целую древнюю цивилизацию, о которой не слышал еще никто в мире? В честь доисторического моря Тетис, из которого миллионы лет назад возникли Тибетское нагорье и Гималаи, я решил назвать ее тетьянской цивилизацией.

Однако свист пули, чуть было не попавшей мне прямо в голову, заставил меня прервать научные размышления. Сжав в руке зонтик, я устремился в огромную дверь, что вела в храм.

21. Ледяной храм Шамбалы

Когда мои глаза привыкли к сумраку пещеры, я не без разочарования понял, что внутри она очень мала, от силы сорок на сорок футов. Стены ее были покрыты странными резными изображениями и надписями, напоминающими египетское иероглифическое письмо, но несравненно более отвлеченными и фантастичными. Внутри было ужасно холодно, по углам с потолка свисали гроздья сосулек, за которыми порой не было видно стен. Пол был покрыт толстым слоем снежной пыли, громко скрипевшей у нас под ногами.

Лама Йонтен расстелил на полу в углу храма свою накидку и помог далай-ламе устроиться на ней. Поскольку мальчик только что перенес тяжелую болезнь, наши бешеные скачки по мосту оказались непосильными для его хрупкого организма. Я извлек маленькую фляжку с бренди (на самом деле я строгий трезвенник и поэтому вожу ее с собой сугубо в медицинских целях), открутил колпачок и влил немножко живительной жидкости прямо ему в горло. Он закашлялся и прерывисто задышал, но на его бескровных щеках проступил румянец.

Тем временем мистер Холмс безуспешно чиркал спичками о стену, пытаясь разжечь наш погасший фонарь. Почему-то спички у него отсырели, но, на счастье, у меня оказался сухой коробок, который я немедленно ему протянул. Фонарь тут же засветился. Мистер Холмс открыл дверцу фонаря, и противоположную стену озарил яркий луч света. Холмс обвел лучом пространство храма, но внутри было пусто, если не считать надписей на стенах, и только в центре обнаружилось странное многоярусное сооружение на каменной подставке. Покров снежной пыли делал его похожим на большой свадебный торт.

– Это Великая Мандала, – пояснил лама Йонтен, – именно ее посланник Шамбалы использовал во время посвящения первого далай-ламы.

Шерлок Холмс подошел к сооружению и принялся шарфом счищать с его поверхности снег. Я пришел ему на помощь, и вдвоем мы быстро управились с этой задачей. Мандала была около шести футов в вышину, а диаметр ее основания, каменного круга в фут толщиной, составлял почти семь футов. На него были аккуратно уложены один на другой каменные круги, квадраты и треугольники все меньшего размера. В целом сооружение напоминало что-то вроде приземистого конуса или пирамиды, а венчала его крошечная, искусно сработанная модель пагоды с изящной навесной крышей. Несмотря на то что линии и формы каменной мандалы совпадали с рисунком, она оказалась куда менее изукрашенной и цветистой и выглядела безыскусно и утилитарно, походя скорее на диаграмму, построенную для наглядного представления сложной математической формулы, нежели на символ веры.

Мистер Холмс склонился над этим странным сооружением и принялся изучать его посредством лупы, в то время как я освещал отдельные части мандалы фонарем. Для осмотра Холмсу хватило пяти минут. Он выпрямился и убрал лупу, после чего, крепко уперевшись руками в каменный круг, что было сил надавил на него по касательной. Я не заметил ровным счетом ничего, но, видимо, что-то произошло, поскольку мистер Холмс остановился и удовлетворенно хмыкнул.

– Двигается, – с торжествующими нотками в голосе заявил он.

– И что это значит? – поинтересовался я.

– Это значит, что наша маленькая загадка, зашифрованная в стихах, почти решена.

– Не понимаю, мистер Холмс.

– Если вы помните, мы пришли к тому, что стихи – это набор указаний, позволяющих добраться до чего-то потаенного и, должно быть, драгоценного. Поскольку стихи опираются на символику мандалы, было бы разумно предположить, что указания относятся к реально существующей мандале, осязаемой и стоящей на подставке.

– И что, теперь мы будем крутиться вокруг нее, как сказано в стихах? – озадаченно спросил я. – Но ведь…

– Конечно же нет, дорогой мой Хари. Не крутиться вокруг нее, а крутить ее саму. Поверхностный осмотр мандалы привел меня к выводу, что она не вытесана из цельного куска камня, а состоит из нескольких слоев, каждый из которых высечен из отдельного куска и может двигаться, вернее сказать, вращаться вокруг центральной оси.

– Как барабаны в замке?

– Именно. Ваше сравнение удачно как никогда, поскольку эта мандала, если мое рассуждение верно, и есть замок, впрочем, весьма необычный и весьма внушительных размеров.

– Но где же тогда ключ, мистер Холмс? Ключа-то у нас нет.

– Послушайте, Хари, нельзя же понимать все так буквально. Наш ключ – стихи.

– Я вел себя как последний болван… – сконфуженно начал я, но мистеру Холмсу было не до моих самообвинений: он спешил приступить к проверке гипотезы.

– Хари, сейчас мне понадобится ваша помощь, а… – он повернулся к ламе Йонтену, – простите, ваше преподобие, не могли бы вы снова прочесть нам вслух стихи?

Далай-лама уже пришел в себя и настоял, чтобы ему поручили держать фонарь, а лама Йонтен развернул свиток с мандалой и начал оглашать строки, записанные на обороте: «Ом Свасти! Славься…»

– Хвалы можно пропустить, – прервал его Холмс, – давайте-ка перейдем непосредственно к указаниям.

– Как вам будет угодно, мистер Холмс, – ответил лама, бегло просматривая стихи и водя по строчкам костлявым указательным пальцем. – Минуточку… так-так… указания начинаются здесь. «Обратившись лицом в направленье священном…»

– Что бы это могло означать?

– Север, мистер Холмс. Полное название Шамбалы – Северная Шамбала.

– Иначе говоря, мы должны встать спиной к входу и подойти к мандале вот с этой стороны. А ну-ка посмотрим…

– Мистер Холмс, взгляните, что я нашел! – торжествующе воскликнул я, соскребая снег с основания мандалы строго напротив входа. – Здесь на полу вырезана ваджра[95] в форме креста. Может, это и есть наша отправная точка?


– Это место, где должен сидеть далай-лама, когда он медитирует на мандалу, – пояснил лама Йонтен.

– Что ж, давайте отсюда и начнем, – энергично произнес Холмс. – Что там говорится в следующей строчке?

– «…Следуя за Колесом Дхармы…»

– Запомните, Хари, все операции следует проделывать по часовой стрелке. Прошу вас, сэр, продолжайте.

– «…Обогните трижды Гору Огня…»

– Это, судя по всему, основание мандалы. Обратите внимание вот на эти язычки пламени, высеченные в камне. А теперь, Хари, нам придется слегка поднапрячься…

Однако задача оказалась не из легких. Мы с мистером Холмсом даже начали покряхтывать от натуги, но наконец огромный диск пришел в движение. Следуя указаниям, мы повернули эту тяжеленную штуковину вокруг своей оси трижды и остановились в точности там, где начали, – у крестообразной ваджры. Я рухнул на пол в полном изнеможении.

– «…Дважды кольцо Адамантовых Стен…» – вновь затянул лама Йонтен.

– Ну же, Хари! – подбодрил меня Холмс. – Сейчас будет легче. Смотрите, он намного меньше.

Мистер Холмс оказался прав. Диск «Адамантовых Стен» был уже не таким тяжелым, как диск «Горы Огня», и к тому же повернуть его нужно было всего два раза. Диск «Восьми Погостов» был и того меньше, а с диском «Ограды Священного Лотоса» я справился сам.

К пятому ярусу форма мандалы изменилась. Если горы, стены и ограды у ее основания были круглыми, то за ними следовал квадрат с выступами на каждой из сторон – четыре стены Небесного Града, и в каждой стене – врата.

– «…От Южных Врат поверните к востоку…»

В соответствии с этим указанием мы повернули квадратный ярус на три четверти полного оборота. И вот наконец подошла очередь последней строки, про «Дворец Сокровенный», то есть про пагоду с навесной крышей. Мы пришли в невероятное волнение. Следуя указаниям, мистер Холмс повернул маленькую пагоду с юга на север, и мы, затаив дыхание, стали ждать, что получится.

Но ничего не произошло.

По моей спине пробежал холодок разочарования. Мне подумалось, что в своей логической цепи рассуждений мистер Холмс допустил какую-то фундаментальную ошибку.

– Мы погибли, Хари, – сказал он с болью во взоре, развернулся и принялся беспокойно кружить по храму, покусывая мундштук трубки и вздымая за собой клубы снежной пыли. Так он нервно прогуливался еще около десяти минут, и вдруг его осенило. Взор его тотчас же просветлел, и он щелкнул пальцами.

– Престол Ваджры! – вскричал он. – Мы пропустили «…и победно займите Ваджры престол…».

– Но это не более чем символическая концовка, мистер Холмс, – предположил лама Йонтен.

– К тому же мы уже сдвинули в этой мандале все, что двигалось, – подавленно добавил я.

– А это мы сейчас проверим, – ответил Шерлок Холмс, подходя к мандале. Он тщательно исследовал верхушку пагоды с помощью лупы, достал перочинный нож с тонким лезвием и осторожно открыл крохотные дверцы храма. Внутри пагоды обнаружился крошечный хрустальный трон в форме крестообразной ваджры. Это была чудесная вещица. Далай-лама направил на него луч фонаря, а мистер Холмс вновь вооружился лупой и пристально обследовал этот миниатюрный objet d’art[96].

– Но что мы будем делать с ним, мистер Холмс? – полюбопытствовал я. – Ведь на сей счет нет никаких указаний.

– Как это нет, Хари? – весело ответил он и сделал паузу. – Мы его победно займем.

С этими словами он дотронулся кончиком указательного пальца до хрустального трона и осторожно нажал на него. Раздался щелчок, как если бы пришел в движение какой-то рычаг. Хрустальный трон замерцал сверхъестественным зеленым светом. Мерцание становилось все ярче, пока наконец не достигло северной стены храма и не залило ее слепящим светом, по яркости не уступающим свету полной луны в середине лета. Мандала завибрировала, дрожание ее все усиливалось, и наконец весь храм угрожающе затрясся.

Хуже того, с потолка начали падать сосульки. Они разбивались об пол, поднимая в воздух облачка снега. Мистер Холмс быстро схватил далай-ламу в охапку и, прикрывая мальчика собственным телом, отступил в угол храма. Мы с ламой Йонтеном тоже поспешили отойти подальше от мандалы, от которой, судя по всему, и исходила эта чудовищная энергия.

Добравшись до задней стены, я поскользнулся на осколке сосульки и качнулся назад. Я думал, что сейчас ударюсь о стену, и отвел назад руки, дабы смягчить падение, но, к моему удивлению, стены позади меня не оказалось, и я продолжил падать. Более того, пола внизу тоже не оказалось, и я низвергался и низвергался куда-то все стремительнее, ровным счетом ничего не понимая. Наконец я пребольно стукнулся о землю и очутился в полнейшей темноте.


– Эй, Хари! Вы меня слышите? – донесся до моего помутненного сознания далекий голос мистера Холмса. Я встряхнул головой, чтобы привести мысли в порядок.

– Я здесь, мистер Холмс! – крикнул я.

– Вы в порядке?

Я попробовал пошевелить руками и ногами.

– Вроде бы, да, сэр. Во всяком случае, кости целы.

– Отлично. А где вас искать?

– Судя по всему, на дне какой-то ужасной пропасти, сэр. Кажется, я провалился сюда через стену напротив входа в храм.

– Подождите минутку, дружище, сейчас я посвечу.

Вскоре в темноте надо мной засветился приветливый огонек. Он становился все ближе и все ярче, и вот я уже с облегчением различил знакомый долговязый силуэт Шерлока Холмса с темным фонарем в руке. Мистер Холмс спускался вниз по длинной лестнице – должно быть, по той самой, по которой я только что скатился кубарем. Следом за ним шли оба ламы.

– Поздравляю вас, Хари, – бодро произнес Холмс, подходя ко мне, – ведь именно вы первым узнали разгадку тайны мандалы.

– Но неужели это и есть разгадка, мистер Холмс? – разочарованно спросил я. – Столько таинственности, столько шума и возни – и все для того, чтобы скрыть какой-то там проход?

– Терпение! Чтобы ответить на этот вопрос, мы должны узнать, куда он ведет, – ответил Холмс и указал фонарем в направлении, противоположном лестнице. Вот видите, здесь он не заканчивается, а только начинается.

Лама Йонтен и далай-лама заботливо поинтересовались, как я себя чувствую после столь стремительного падения, и вознесли громкие хвалы «Трем Сокровищам», буддийской троице, за то, что я остался цел и невредим.

Мы осторожно двинулись по проходу. Мистер Холмс шел впереди, освещая путь фонарем, а мы следовали за ним, не отставая ни на шаг. Несмотря на то что проход был очень длинным, он оказался на удивление прямым и ровным: на всем его протяжении нам не встретилось ни одного изгиба, наклона или подъема. Стены его были выстроены настолько точно, что сделали бы честь и современному инженеру. Мы шли, и свет фонаря чудесным образом отражался от стен. Я прикоснулся к одной из них и изумился, до чего они гладкие, куда более гладкие, чем мрамор или даже стекло. На их поверхности, неестественно ровной, не было ни единого шва или стыка, ни единого разрыва. Да, их создатели владели весьма продвинутыми технологиями. Я принялся перебирать в уме обрывки сведений, которые мне удалось собрать о моей тетьянской цивилизации, и попытался их мысленно упорядочить.

Вдруг мистер Холмс замер и подал нам сигнал остановиться, после чего направил луч фонаря прямо на пол. Как и в храме, пол здесь был покрыт тонким слоем снежной пыли. Должно быть, в этом месте в подземный коридор откуда-то задувало снег.

– Что вы думаете вот об этом? – спросил Холмс, указывая на россыпь следов, ясно отпечатавшихся на мягком снегу.

– Кто-то нас опередил, – встревожился я.

– Да не один человек, а несколько. Здесь три разных набора следов. Я заметил их некоторое время назад. Один из тех, кто прошел здесь, определенно калека. Вот взгляните, след его правой ноги сильно искривлен и к тому же нечеток, – значит, он приволакивает ногу.

– Мориарти! – в ужасе вскричал я.

– Именно. Как я и ожидал, Нечистый опередил нас. Один из его спутников прокладывал путь, он шел следом, а еще один прикрывал их сзади.

– Вы полагаете, амбань тоже здесь?

– Едва ли. Два других набора следов похожи друг на друга – я бы сказал, что это отпечатки дешевых китайских ботинок с суконными подошвами, из тех, что можно надевать на любую ногу. Я видел такие на китайских солдатах.

Надо сказать, с этого мига наше чрезвычайно опасное приключение окончательно перестало меня радовать, ведь впереди нас ожидала встреча с негодяями и безбожниками, готовыми в любой миг стереть нас с лица земли.

– А может, лучше… – заикнулся было я.

– Действовать будем так, – бесцеремонно прервал меня Холмс. Он извлек из складок своего одеяния револьвер и взвел курок. – Прежде чем мы пойдем дальше, надо принять меры предосторожности. Хари, у вас есть оружие?

– Да, сэр, – покорно ответил я, вытащил это дурацкое оружие из-за пояса и принялся проделывать операции, без которых при подготовке к сражению не обойтись.

– Хари, вы пойдете последним. Если со мной что-то случится, тут же выводите отсюда его святейшество и ламу Йонтена. А сейчас закройте дверцу фонаря. Дальше нам придется идти в темноте.

Мы осторожно двинулись дальше по коридору, который постепенно, почти незаметно, становился все шире и светлее – во всяком случае, мне так казалось. Но чем дальше, тем больше я в этом убеждался. Не веря собственным глазам, я нерешительно поведал о своих наблюдениях за уровнем освещенности мистеру Холмсу. Он тоже обратил на это внимание.

– Вы правы, Хари. Чем дальше, тем светлее. Нам следует удвоить меры предосторожности. Ведь чем светлее, тем лучше нас видно, а значит, тем мы беззащитнее.

Еще с полчаса мы украдкой продвигались вперед. Коридор постепенно стал таким широким, что походил скорее на огромный собор. Наконец стало ясно, почему в нем так светло. В сотнях футов над нами виднелся тяжелый потолок из чистого ледникового льда, через который пробивались далекие солнечные лучи, освещавшие пещеру, где мы теперь находились, бледным неземным светом.

Мы двинулись бочком вдоль левой стены этого громадного коридора, бросая боязливые взгляды на величественную и грозную природную аномалию, и мысль о миллионах тонн льда, столь ненадежно нависших над нашими головами, заставила меня окончательно разувериться в том, что мы приняли мудрое решение. Немного впереди я заметил довольно узкую щель в стене. Возможно, это была просто расселина, однако правильными очертаниями своими она больше напоминала специально проделанный вход. Быть может, за ней начинался боковой коридор, а может, она вела в какой-нибудь грот или пещеру.

Не доходя до нее, Шерлок Холмс остановился и, опустившись на одно колено, принялся пристально изучать заснеженный пол.

– Что-то тут не так. Характер следов меняется. Если раньше носки указывали вперед, то здесь они обращены друг к другу и следы образуют подобие круга. Наверняка они остановились здесь, чтобы посовещаться.

Между тем я подошел к боковому входу, дабы заглянуть внутрь. Однако стоило мне занести ногу, как мистер Холмс прокричал:

– Стойте, Хари, это ловушка!

Я инстинктивно отпрянул – и это спасло мне жизнь, поскольку из отверстия дважды выстрелили, и просвистевшие мимо пули чуть было меня не задели. Я прижался к стене как можно плотнее и попытался взять власть над своим дыханием и сердцебиением, с которыми творилось что-то невообразимое. Мистер Холмс прижался к стене рядом со мной.

– Мориарти и его люди совещались здесь, чтобы устроить для нас ловушку, – шепнул он. – Однако, кладя в мышеловку сыр, следует оставить место и для мыши. Вход слишком бросался в глаза, а следы только подтвердили мое предположение.

– Но теперь-то что делать? – спросил я. – Ведь нам не уйти от них подобру-поздорову.

– Не будем поддаваться столь мрачным предчувствиям, покуда наши возможности не исчерпаны до конца, – жестко ответил Холмс. – Прежде всего нужно выяснить, как в точности обстоят дела у противника. Хари, если вы пригнетесь пониже и несколько раз выстрелите в их направлении из-за угла, я попытаюсь быстро провести разведку. Готовы? Давайте!

Я трижды выстрелил из-за угла и вновь прижался к стене, как раз вовремя, чтобы укрыться от залпа ружейных выстрелов, которым в длинных пустынных переходах и пещерах еще долго вторило эхо. Холмс тоже успел прошмыгнуть обратно и вновь стоял, прижавшись спиной к стене, но в глазах его появилось загнанное выражение.

– Черт возьми! – горько воскликнул он. – Они неуязвимы.

– Что там творится, сэр? Я не успел разглядеть ровным счетом ничего.

– Двое солдат окопались за большими глыбами льда, и наши пули нисколько им не угрожают. С флангов их не обойти, а они при этом могут сколько угодно обстреливать пространство вокруг входа. В общем, мы в ловушке.

– Но ведь мы в любой момент можем отступить, сэр, – пылко возразил ему я, воздевая руки. Увы, с моей стороны было полнейшим безрассудством совершать столь страстные жесты под огнем. Должно быть, я ненароком высунул левую руку из-за угла. Тут же раздался резкий звук, и я внезапно ощутил жжение, как если бы к тыльной стороне моей ладони прижали раскаленную докрасна кочергу. Меня подстрелили. Боже мой! Я быстро отдернул раненую руку и попытался обхватить ее другой рукой, в которой держал револьвер. К несчастью, будучи разгорячен и растерян, я уронил оружие на пол. К еще большему несчастью, эта проклятая штуковина была на взводе и не замедлила выстрелить.

– Какого черта?! – в смятении отскочил назад мистер Холмс, когда пуля просвистела совсем рядом с его носом и устремилась ввысь.

Это досадное происшествие окончательно меня смутило, и я, низко склонив голову, принялся с величайшим интересом изучать свою рану. Однако, к моему смятению, мистер Холмс отреагировал на мой незначительный и совершенно непреднамеренный проступок весьма бурно и неожиданно. Он схватил меня за воротничок и грубо швырнул на бок. Приходя в себя после этого неуместного оскорбления, нанесенного моей чести и достоинству, я попытался усовестить его:

– Право, сэр, подобное поведение не к лицу английскому джентль…

Но в этот миг на то самое место, где я только что стоял, обрушилась огромнейшая неровная глыба льда, которая наверняка бы меня прикончила. Случайная пуля из моего пистолета угодила в ледяной потолок и отколола от него большой кусок. Значит, мистер Холмс это заметил и предпринял все возможное, чтобы спасти мою жизнь. Я принялся на все лады ругать себя за недоверие. И как я только мог хоть на миг усомниться в благородстве и отваге моего друга?

– Я… я… – От смущения мне никак не удавалось сказать, что я прошу у него прощения.

Но мистер Холмс только хмыкнул и потер руки.

– Ага, превосходно! Никогда не знаешь, чего от вас ожидать, Хари.

– Но… – начал я.

Он поднял руку:

– Хари, вы вновь в присущей лишь вам манере указали путь к решению, le mot de l’́enigme[97].

– Но…

– Как ваша рана, бабуджи? – заботливо поинтересовался лама Йонтен, прикасаясь к моей раненой руке. – Позвольте, я вам помогу.

На счастье, рана оказалась неглубокой. Кожа на тыльной стороне ладони ободралась, но кровь почти не текла. Лама Йонтен нанес на рану какой-то травяной бальзам и перевязал носовым платком.

– Итак, Хари, – продолжил Холмс, методично перезаряжая мой револьвер, – когда я подам сигнал, мы оба просунем в проем пистолеты и несколько раз выстрелим, но не в солдат, а в потолок, после чего тут же отступим обратно.

Он вернул мне револьвер. Я пристроился на коленях на полу рядом с входом, мистер Холмс навис надо мной и высоко поднял пистолет.

– Готовы? Начали!

Мы оба высунулись из-за угла и, сделав с полдюжины выстрелов, тут же вернулись в свое укрытие. Китайские солдаты ответили смертоносным залпом. Мы прижались спинами к холодной стене и, затаив дыхание, застыли в ожидании. Прошло всего несколько секунд, и мы услышали громоподобный грохот, а вслед за ним поднялась настоящая метель. Клубы снежной пыли заполонили все вокруг, и еще около минуты видимость была почти нулевой.

Постепенно снег осел, и мы с мистером Холмсом, не выпуская из рук оружия, осторожно вошли внутрь. Результат превзошел все наши ожидания: двух несчастных китайцев полностью завалило обломками льда. В гроте выстрелы привели к куда более значительным последствиям, чем снаружи, и не только потому, что мы потратили больше снарядов, но еще и потому, что потолок здесь был несравненно ниже и с него свисали громадные зазубренные сосульки.

Мы миновали эту ледяную могилу. Лама Йонтен бормотал какие-то молитвы – должно быть, за упокой души двух заживо похороненных там горемык. На другой стороне коридора, примерно в сорока футах от нас, обнаружился еще один вход. Стало быть, мы двигались по некоему подобию вестибюля. Мы пересекли его и направились к входу.

Войдя внутрь, мы оказались в огромном круглом зале диаметром в несколько тысяч ярдов. Он был покрыт громадным куполом из льда, в высоту достигавшим по меньшей мере полумили. Вдоль стен этого величественного зала стояли по кругу двенадцать огромных статуй суровых воителей, облаченных в странные доспехи. По своим исполинским размерам эти статуи ничуть не уступали огромным статуям Будды, которые я видел в Бамиянской долине в Афганистане. Пока мы с благоговением осматривали открывшуюся нам картину, рядом с которой «благословенный дворец»[98] Кубла Хана выглядел бы как перевернутая миска для пудинга, внимание ламы Йонтена привлек центр зала.

– Смотрите, там что-то светится.

Я поднес к глазу подзорную трубу, но не смог ничего разобрать. Из-за холода и влажности на окуляре осели капельки воды, и к тому же прибор был не слишком силен.

– Там и в самом деле что-то сверкает, – сообщил я, – однако я не понимаю, чем вызвано это явление.

– Скоро мы все узнаем, – коротко ответил Холмс. – Пойдемте.

Двадцать минут спустя мы приблизились к огромной ледяной колонне, которая представляла собой сталагмит со срезанной верхушкой. Эта колонна, около шести футов в высоту, покоилась на каменном пьедестале, возвышавшемся над полом на два фута. Судя по всему, колонна состояла не из обычного льда: темный, с серебристым металлическим блеском, по цвету он больше всего напоминал небо в лунную ночь. Удивительное сияние, исходившее от колонны, создавало иллюзию, что она представляет собой не физическое тело, а выход в открытый космос. Иллюзию усиливали подобные звездам блики на поверхности колонны – бесчисленные отражения ледяного купола. Но куда чудесней было то, что покоилось на верхушке колонны, а вернее сказать, парило в нескольких дюймах над ней. Это был кристалл безупречной формы размером с большой кокосовый орех. Он как будто бы светился внутренним огнем, а его многочисленные, идеально ровные грани испускали свет, рисуя вокруг волшебные узоры.

– Это Норбу Ринпоче! – преисполнившись благоговения, прошептал лама Йонтен. – Великий Камень Всемогущества из Шамбалы.

– Но это же не более чем сказка, – скептически заметил я, поскольку частенько слышал эту историю, когда бывал в Гималаях и Центральной Азии[99].

– Э нет, бабуджи, – прервал меня лама Йонтен, – я узнал его по описанию в Священной Тантре Колеса Времени. Там говорится, что посланник Шамбалы установил два таких камня на двух психических полюсах нашей планеты. Первый из Камней был утерян, когда огромные волны поглотили священный материк Ата-Линг. Второй попал в Тибет, но считается, что он вернется в Шамбалу, если над нашей страной возьмут верх силы зла.

– Однако же он все это время был здесь, – задумчиво проговорил Холмс, – в этой просторной пещере – истинном Ледяном храме Шамбалы. Не исключено, что тайна местонахождения этого храма была утеряна после смерти девятого далай-ламы, и с тех пор входной вестибюль ошибочно принимали за настоящий храм.

– С кончиной девятого Священного Воплощения было утрачено немало, – горько покивав головой, ответил лама Йонтен. – Но теперь, после обретения Истинного Храма и Камня Всемогущества, ничто не сможет воспрепятствовать правлению его святейшества и будущему процветанию нашего народа. И все это благодаря вам, мистер Холмс, и вашему отважному спутнику.

– А мне? – послышался резкий голос, и прозвучавшая в нем издевка нарушила царившую в храме благодать. – Неужели никто не скажет спасибо мне, первым открывшему Великий Камень Всемогущества?

22. Око мудрости открывается

Мы с мистером Холмсом не сговариваясь подняли пистолеты, когда из-за ледяной колонны появился, шаркая и хромая, весь искалеченный и страшный, как мертвец, профессор Мориарти, Наполеон преступного мира, Нечистый.

– Все пути приводят к встрече[100], – с деланной радостью приветствовал нас Мориарти. – Отменно. Я не посмел бы ожидать столь полного воссоединения, даже если бы отправил каждому из вас отдельное приглашение в конверте. Конечно же, здесь Холмс, который любит совать нос не в свои дела… А вот и его толстый индийский Санчо Панса, перед которым у меня должок… и… ах да… лама Йонтен, главная обезьянка этого маленького негодника… последнего далай-ламы Тибета!

– Хари, стреляйте в него, если он пошевелит хоть пальцем, – сурово сказал Холмс, поднимая револьвер и заслоняя своим телом далай-ламу.

– С удовольствием, сэр, – решительно ответил я, прицеливаясь в Мориарти.

Мориарти посмотрел на нас с презрением. Его и без того неприятная внешность определенно изменилась в худшую сторону с тех пор, как мы последний раз видели его в посольстве: теперь его украшало множество свежих рубцов и ожогов.

– Неужели вы думаете, что меня можно испугать этими дурацкими жестами и пассами? Ага, вы мне не верите. Так смотрите же!

Между его глазами и Камнем Всемогущества пробежала по воздуху узкая полоска ряби, и тотчас же камень испустил сильнейшую волну какой-то неведомой энергии. Волна охватила наши пальцы, и револьверы, которые мы сжимали в руках, исчезли в мгновение ока.

– Смею заверить вас, джентльмены, – произнес с притворной вежливостью Мориарти, – что даже атомы, из которых состояло ваше примитивное оружие, рассыпались на мельчайшие частицы и потерялись в просторах Вселенной. Возможно, эта демонстрация была излишней, но уж простите мне мое ребяческое хвастовство: не каждый день находишь сильнейший в мире источник энергии.

Все считали, что Великий Камень Всемогущества утерян или же вернулся обратно в Шамбалу, и только я благодаря длительным и напряженным изысканиям узнал, что он до сих пор существует. Мне удалось выяснить, что ключ к его местонахождению – свиток в часовне далай-ламы в Парке сокровищ. Когда я пытался раздобыть этот свиток, мне пришлось разделаться с самим далай-ламой – предшественником этого маленького негодника: увы, ему так невовремя стукнуло в голову помолиться, и уж наверняка во благо всего живого. Заодно пришлось убрать этого простофилю, тулку Гангсара, моего однокашника, который решил испортить дело и попытался для виду спасти своего несчастного хозяина, да только у него, как обычно, ничего не вышло.

К сожалению, Верховный Магистр Колледжа оккультных наук – будь он проклят! – не дал мне тогда забрать свиток. Застигнув меня врасплох, он лишил меня памяти и разрушил мои силы. Самодовольному старому маразматику еще повезло, что он успел умереть своей смертью, поскольку я бы не преминул ему отплатить. Но, даже несмотря на частично разрушенный разум, у меня в памяти теплились воспоминания о моих прежних стремлениях. Когда я бежал из Китая и окончательно обосновался в Англии, меня постоянно тянуло к изучению кристаллов и необычных камней, в том числе и внеземного происхождения[101], – только так я мог отвести душу. А потом вы, Холмс, помогли мне вновь обрести мои прежние силы. Тогда я вернулся к своим исканиям – и вот я у цели!

Он заковылял к колонне и, поднявшись на цыпочки, взял кристалл в руки.

– Не трогайте! Он принадлежит Шамбале! – закричал лама Йонтен. – Не смейте осквернять святыню!

– Старый болван! – грубо крикнул Мориарти, и лицо его исказилось от злости, выявив пагубные намерения, которых более не могла сдержать маска притворной вежливости. – Не слишком ли долго ты и подобные тебе ханжи сидели на этом величайшем во Вселенной источнике силы, тогда как он пропадал впустую? Сострадание! Просветление! Вот еще! Я сам открыл Камень Всемогущества, и никто, кроме меня, не будет им обладать. Клянусь, я использую камень именно для того, для чего он предназначен, – чтобы обрести всемогущество.

Держа камень обеими руками, Мориарти поднял его высоко над головой, и вот уже все тело его купалось в мириадах вспышек света. Казалось, он горит на неугасимом погребальном костре, однако языки пламени не причиняли ему никакого вреда – напротив, они исцеляли и возрождали! Я не верил своим глазам, но именно так все и было. Постепенно сгорбленная спина Мориарти распрямлялась, и вот он уже стоял перед нами высокий и осанистый, выпрямившись в полный рост. Его мертвенно-бледное тело обрастало мышцами и наполнялось кровью, плечи становились все шире, а впалая грудная клетка начала увеличиваться в объеме, словно воздушный шар. С лица его исчезли морщины, шрамы и пятна от ожогов, и оно стало юным и миловидным. Однако взгляд его оставался все столь же темным и зловещим, а голос – грубым и глумливым.

– А теперь, прежде чем я предам вас грозной силе камня – правда, результат в вашем случае будет несколько иным, чем в моем, – полагаю, мне следует кое-что разъяснить, возможно, вам будет спокойнее, если вы будете представлять себе, как именно действует та сила, которая поможет вам отдать дань природе. Постараюсь вас не утомлять, так что будьте ко мне снисходительны…

С этими словами он приступил к весьма незаурядной лекции, до отказа напичканной чрезвычайно фантастичными мыслями и нелепыми теориями, которые он крайне высокомерно полагал куда более научными, нежели законы науки, сформулированные столь великими мыслителями, как мистер Дальтон и даже мистер Ньютон. Конечно же, это был полнейший баквас, как говорится у нас в Индии. Я убежден, что за всеми его фокусами стояло владение джаду или же помощь джиннов и демонов, но никак не наука. Он утверждал, что световые волны – это электрические и магнитные вибрации, тогда как каждому известно, что свет не более чем смешение семи цветов (КОЖЗГСФ), что доказал в знаменитом опыте с призмой мистер Ньютон. Еще более безумная его идея состояла в том, что человеческие мысли не более чем разряды нервных клеток мозга. Помилуйте, ну как ученый вроде меня может сносить подобные бредни? Если бы Мориарти был прав, то для нашего разума трудно было бы сыскать лучший стимул, чем прикосновение пальцем к батарейке синьора Гальвани. Тем не менее, дабы развлечь читателя, я приведу его безумную лекцию полностью. Никого не удивит, что он читал ее в профессорской манере и с самодовольным до невозможности видом.

– Камень Всемогущества, по сути, кристалл, – начал Мориарти, обращаясь к нам так, как разговаривают разве что с деревенскими дурачками. – Точнее сказать, ромбовидный додекаэдр. И хотя некоторые составляющие камня имеют внеземное происхождение, его уникальные свойства определяются прежде всего именно его кристаллической природой. Современная наука знает пока о кристаллах слишком мало, хотя их точная геометрическая форма вызывала интерес у множества мыслителей. Возьмем пять платоновских тел[102], о которых так много рассуждал Платон: это ли не разнообразные формы кристаллов? А разве можно не вспомнить об алмазе? Всего лишь кристалл углерода, а между тем самый дорогой камень на земле.

Уникальные свойства кристалла являются следствием его симметричной решетчатой молекулярной структуры. Чем теснее прижаты друг к другу атомы решетки, тем более выражены свойства кристалла и тем выше его… о да… особые силы. Например, когда молекулы углерода ничто не стесняет, в итоге решетка не образуется, и получается уголь или кокс. При более высоком давлении молекулы углерода уже могут образовать решетку, и тогда получается графит. А когда давление, которому подвергаются молекулы, достигает высочайшей степени, в результате чего отдельные элементы решетки тесно прижимаются друг к другу, – только тогда получается алмаз. Если же степень сжатия решетки из молекул и атомов преодолевает определенный порог, кристалл обретает особые свойства. Например, кристалл исландского шпата пропускает свет только в определенной плоскости. Возможно, вам будет интересно узнать, хотя всякие недоумки со мной не согласятся, что свет на самом деле состоит из электрических и магнитных вибраций во всех возможных плоскостях внутри одного луча. Если пропускать свет через кристалл шпата, кристалл упорядочивает эти случайные электрические и магнитные вибрации[103]. Этой способностью упорядочивать электрические вибрации наделены и другие кристаллы, к примеру кварц.

Камень Всемогущества – совершенный кристалл, упорядочивающий, усиливающий и концентрирующий электрические вибрации особого свойства сверх всяких мыслимых ограничений. Я уже говорил, что отвечающие свойствам Камня Всемогущества электрические вибрации должны обладать определенной длиной волны. А теперь присовокупим сюда тот факт, что психическая энергия состоит, по сути, из миллионов бесконечно малых электрических разрядов, ежесекундно испускаемых нашим мозгом, причем длины их волн в точности таковы, как требует Камень Всемогущества. Простым смертным, которые не умеют управлять своей умственной деятельностью, камень может пригодиться не больше, чем дикарю телеграф. Однако для оккультиста, прошедшего полный курс обучения и способного не только проецировать мозговые импульсы за пределы мозга, но и направлять их куда угодно, этот кристалл становится поистине Камнем Всевластия. И вот он мой.

Пока Мориарти предавался чтению своей длинной и хвастливой лекции, я пришел к неизбежному выводу, что мы обречены, если только не сделаем хоть что-нибудь, причем немедленно. Но что мы могли сделать? Я взглянул на мистера Холмса, пытаясь понять, что у него на уме. Однако было очевидно, что даже мельчайшее его движение не останется без внимания Мориарти, поскольку тот не сводил глаз со своего главного врага. Не сомневаюсь, вся речь Мориарти, сплошь состоящая из самовосхвалений и бахвальства, была предназначена именно для мистера Холмса. Остальных же, включая меня, Мориарти считал слишком примитивными. Эта мысль унизила меня, однако она же заронила в мой разум возможный план действий.

В конце концов, почему бы мне, Хари Чандру Мукарджи (магистру искусств), не преподать нашему надменному профессору Мориарти (доктору философии) небольшой урок христианского смирения, а заодно и простой вежливости? Мистер Холмс стоял прямо перед Мориарти, их разделяло не более двадцати футов. За спиной Холмса стояли лама Йонтен и далай-лама, и я с гордостью заметил, что оба держатся прямо, не выказывая и крупицы того великого страха, который они, должно быть, испытывали. Я был в нескольких ярдах справа от них, однако это расстояние можно было увеличить, совершая время от времени маленькие, почти неприметные шаги. В какой-то момент мне стало ясно, что дальше двигаться нельзя, иначе Мориарти меня непременно заметит, однако мне удалось выйти за пределы его поля зрения. Тогда я глубоко вдохнул – «и спустил псов войны»[104].

В левой руке у меня был фонарь с закрытой дверцей. Я проворно перехватил его правой и швырнул в профессора. Читатель, должно быть, уже догадался, что я решил повторить попытку поджога, предпринятую мною в китайском посольстве. Увы, меня постигла неудача. Я снова не попал в Мориарти. Фонарь ударился о колонну и, отскочив, тщетно загромыхал по каменному полу. Ни тебе языка пламени, ни даже хоть какой-нибудь проклятой искры. Я совсем позабыл, до чего прочны эти современные безопасные фонари. Мориарти, черт бы его побрал, не отпрыгнул в сторону и даже не шелохнулся, но только зловеще расхохотался.

– Ах, до чего любезно с вашей стороны напомнить мне о нашем с вами незавершенном дельце. А я уж было совсем забыл. Итак…

– Осторожнее, Хари! – крикнул Холмс. Но было уже поздно. Слишком поздно.

Между глазами Мориарти и Камнем Всевластия промелькнула короткая вспышка света. Тут же Камень выстрелил огненным шаром. Шар ударил меня в грудь и с силой отшвырнул назад. На миг я лишился чувств, но вскоре ощутил сильнейшую боль. Она растекалась по мне, словно жидкий огонь. А потом предо мною предстал мистер Холмс, склонившийся над моим распростертым телом. В глазах его я заметил глубокую скорбь и тоску.

– Хари, друг мой, вы слышите меня?

Я почуял запах горелой плоти, исходивший от моей пробитой груди, и понял, что это конец, что настала пора отправиться в последний путь в караване жизни.

– Я умер, мистер Холмс, – просто ответил я. Но на самом деле все было не так просто: до меня донесся хриплый голос Мориарти, явно не желавшего, чтобы я ушел из жизни так скоро.

– Э нет, мой жирный друг. Не спеши. Прежде чем тебя не станет, ты будешь долго гореть на этом огне. Словно тлеющая головешка. О да. Словно тлеющая головешка. Ха-ха-ха.

Даже в последние минуты жизни мне было отказано в мире и утешении. Безумный смех Мориарти огласил пространство храма, и ледяной купол откликнулся эхом, стократ усилив и умножив его адский хохот.

– Ну, кто следующий? – мерзко прокаркал Мориарти. – Нет, Холмс, вы – только в последнюю очередь. Я хочу, чтобы вы увидели все от начала до конца. Должны же вы посмотреть на те страдания, которые выпадут на долю ваших друзей из-за того, что вы постоянно суете свой нос в мои дела. С кого же мы начнем? Давайте поразмыслим. Может быть, первым в чистые земли, как изящно выражаются в этой стране, мы проводим далай-ламу?

– Мистер Холмс! – воскликнул в отчаянии лама Йонтен. – Спасите же его святейшество.

– Старый болван! – рассмеялся Мориарти. – Ну что этот англичанин может сделать против моей силы? А против силы камня?

– Послушайте меня, – безнадежно прокричал лама Йонтен Шерлоку Холмсу, – на самом деле вы не англичанин. Вы один из нас. И у вас тоже есть сила.

– Что ты имеешь в виду, старая обезьяна? – крикнул ему Мориарти, однако внимание ламы было полностью сосредоточено на Шерлоке Холмсе, которого он неистово тряс за полу ладакского наряда. Первый и последний раз в жизни я видел мистера Холмса настолько ошеломленным. Рот его распахнулся, и он тупо уставился перед собой. Между тем лама Йонтен не оставлял попыток убедить Шерлока Холмса в своей безумной идее.

– Мистер Холмс, мистер Холмс, послушайте меня! Никакой вы не Шерлок Холмс! Вы прославленный тулку Гангсар, бывший настоятель монастыря Белого Гаруды, один из величайших знатоков оккультных наук. Нечистый убил вас восемнадцать лет назад, но, прежде чем жизненная сила окончательно покинула ваше тело, посредством йоги Пхова[105] нам удалось перенести ее в иное тело, далеко за пределами Тибета.

– Но я не помню… не помню… – пробормотал мистер Холмс и, покачнувшись, словно пьяный, отступил на несколько шагов назад.

– Вы не можете ничего помнить, ведь в тот миг, когда выполнялись действия Пхова и отверстие Брахмы[106] открылось, чтобы выпустить священную птицу, вы были без сознания и стояли на пороге смерти. Именно поэтому, когда сознание устремилось наружу, мы не смогли направить его куда бы то ни было, и нам пришлось вверить его силе Трех Драгоценностей, чтобы они помогли найти ему подходящее тело[107]. Мы сделали все, что было в наших силах.

Может быть, дело в том, что я был на волосок от смерти, а может, боль, которую я испытывал, распростершись на холодном полу храма, была слишком сильна, но слова ламы Йонтена не вызвали у меня ни удивления, ни недоверия. Сказать по правде, мой полубессознательный помутненный разум начал даже принимать их как должное. Мистер Холмс – бывший лама? А почему бы и нет? Особенно если учесть его безбрачие, благородную манеру себя держать и великую мудрость. Следуя заповедям альтруизма и сострадания, записанным в Махаяне, он посвятил всю свою жизнь защите слабых, бедных и беспомощных от сил зла. Он имел обыкновение поститься, чтобы очистить жизненные каналы и добиться ясности прозрений. А по способности к сосредоточению он далеко превзошел многих практикующих йогов. Я не знал ни одного воплощенного ламы, который в большей степени соответствовал бы этому званию и был бы более достоин монашеской шапки и одеяний, нежели мой любезный друг.

Но тут тело мое вновь пронзила жгучая боль, и я на мгновение потерял сознание. Придя в себя, я первым делом услышал оскорбительное фырканье Мориарти.

– Итак, Гангсар, мой благочестивенький, добренький однокашник. В конечном счете ты тоже выжил. Однако же неисповедимы пути кармы. Два главнейших моих врага – один и тот же человек. Если задуматься, очень удобно. Можно обойтись даже без кровожадных обобщений императора Калигулы, который пожелал однажды, чтобы у всех граждан Рима была одна шея, дабы ее можно было перерубить одним махом. Впрочем, сперва мы займемся далай-ламой. А вам, Холмс, или Гангсар, – это уж как вам будет угодно, – придется подождать своей очереди.

– Пока Холмс, – ответил мой друг сильным чистым голосом, подбоченясь и выпрямившись в полный рост, – а мальчика вы не тронете.

Даже находясь на пороге смерти, я не мог не порадоваться тому, что к Шерлоку Холмсу вернулась сила. И в самом деле, глаза его засверкали, как драгоценные камни, и все наиболее выдающиеся черты его лица – тонкий орлиный нос, волевой подбородок, благородный лоб – стали еще резче и в полной мере выявили его величие. Это было истинное преображение.

– Вот те на! Неужто это вызов? Глупо с вашей стороны, ах, как глупо, – язвительно заметил Мориарти, назидательно качая длинным указательным пальцем, как если бы перед ним стоял провинившийся ребенок. – Думаете, раз уж к вам вернулась память и старые оккультные силы, вы сможете мне противостоять? Вы что, забыли про Великий Камень Всемогущества? Даже объединенные усилия Колледжа оккультных наук и всех великих магистров, ныне живущих и ушедших в мир иной, не помогут справиться с его безграничной силой. Как же вы собираетесь меня остановить? Вам не совладать даже с каплей его энергии. А ну попробуйте!

Вновь между его глазами и камнем по воздуху прошла рябь, и камень испустил невидимую волну разрушительной энергии, которая хлынула в направлении Холмса и лам. Шерлок Холмс поднял руки и – как если бы всю жизнь только этим и занимался (а в каком-то смысле дело так и обстояло) – сложил пальцы в странные тантрические жесты, именуемые на санскрите мудрами. Тотчас же перед ним возник едва различимый, подобный мерцающему занавесу энергетический барьер. Волна энергии разбилась об этот психический щит с шумом, подобным раскату грома. Холмс и оба ламы упали на землю, однако мало-помалу поднялись на ноги, и стало ясно, что атака не причинила им никакого вреда.

– Хорошо, Холмс, хорошо, – прокаркал Мориарти, – но, с позволения сказать, можно было бы и лучше. Внемля урокам нашего старого наставника, вы определенно не проявили должного прилежания. Мизинцы должны раскрываться, словно лепестки цветка Утпала[108] после первого дождя, а не свисать, колеблясь, как лингам евнуха. Что, попробуем еще раз?

Вновь и вновь Мориарти наносил удары, прибегая к устрашающей силе камня, а Шерлок Холмс вновь и вновь возводил психический щит, защищая лам и себя от полного уничтожения. Но было катастрофически очевидно, что Мориарти попросту играет с Холмсом и использует, как он сам заявил, только частицу своей силы. Выпрямившись в полный рост, лучась здоровьем, он насылал на быстро слабеющего Шерлока Холмса одну за другой смертоносные волны энергии.

Глаза мои наполнились слезами, когда я понял, что мой благородный друг обречен, как обречены далай-лама и лама Йонтен, а вместе с ними, конечно же, и весь Тибет, эта восхитительная страна, изучению которой я посвятил столько лет жизни. Неужели сейчас им всем придет конец? Я, не в силах помочь, лежу на холодном полу и умираю, а Мориарти с важным видом расхаживает вокруг, словно петух по навозной куче, и торжествующе кукарекает, празднуя победу. Нет, это было омерзительно. Попросту невыносимо. Но что было делать мне? Я не мог даже пошевелиться. Или мог?

Сжав зубы, я предпринял робкую попытку и обнаружил, что тело мое уже лишилось чувствительности и подвижности, однако в правой руке еще теплилась жизненная сила, – во всяком случае, ее должно было хватить. Цепляясь правой рукой за ледяной пол, я медленно и мучительно пополз вперед.

Мориарти повернулся ко мне спиной и медленно приближался к Шерлоку Холмсу и ламам, которых после каждого сокрушительного удара Камня Всевластия отбрасывало все дальше, что приводило их все в большее замешательство. О, был бы у меня револьвер! Любое оружие, что угодно. Я оглядел пол храма, однако не обнаружил ничего подходящего. Один только мой старый верный зонтик валялся на льду неподалеку от меня – должно быть, там, где я упал, когда меня поразил огненный шар. Мориарти тем временем перестал наносить удары и решил еще немного поиздеваться над своими жертвами, несомненно находя собственные замечания уморительно смешными.

– Ну что, размяли пальчики, Холмс? Очень на это надеюсь, ибо следующее упражнение будет посложнее. Итак, что бы нам сделать еще? Ага! Понял. Уверен, что вам понравится, Холмс. О да, оно потешит ваше сердце. Ха! Ха! Ха!

И вновь купол откликнулся на его хохот эхом, а из Камня Всевластия брызнул разноцветный фонтан огня.

– Адский огонь, Холмс! Адский огонь! Ха-ха.

Стоило Шерлоку Холмсу сделать несколько оккультных жестов и возвести психический щит, как пламя ударило в него и охватило со всех сторон. Я успел было в отчаянии подумать, что огонь уничтожил моих друзей. Однако вскоре я разглядел сквозь языки бушующего огня, что мистер Холмс и ламы надежно защищены куполом энергии и пока что целы и невредимы, несмотря на свирепствующий вокруг них магический пожар.

Стиснув зубы, я дополз наконец до зонтика и ухватился за него. Я пока не знал, что делать с ним дальше, но упорно полз в сторону Мориарти. Сейчас, по здравому размышлению, я просто не понимаю, как это я, жалкий страдалец с разрушенным, почти безжизненным телом, не сдался немедленно и не испустил дух на месте, не говоря уже о том, чтобы куда-то ползти. Должно быть, мною двигала переполнявшая меня ненависть к этому порочному и глумливому мерзавцу, а может, это великая любовь к моим спутникам дала мне силы и вдохнула в меня стремление помочь им во что бы то ни стало.

Но пока я готовился к возмездию, пламя достигло немыслимой мощи и зажило своей собственной дьявольской жизнью. Всевозможные адские создания – бесенята, чудовища, демоны, ведьмы – плясали в его языках, хихикая, зубоскаля и визжа вокруг моих друзей, столь уязвимых в своем ненадежном убежище.

Я продолжал настойчиво ползти вперед, пока не добрался до Мориарти. Но, оказавшись прямо за его спиной, я понял, что все это время попросту себя обманывал. Ну разве я мог подняться на ноги и как следует стукнуть негодяя зонтиком по голове? А ведь именно такая мысль крутилась в моем помутненном сознании. Но нет, чудом было уже то, что я смог доползти досюда, помогая себе одной только здоровой рукой. По моим щекам заструились, капая на ледяной пол, слезы немощной ярости и бессилия. Словно в тумане, я наблюдал, как мои друзья вступили в свой последний смертный бой.

Языки пламени становились все сильнее. Шерлок Холмс, измученный и обессиленный, опустился на колени и оперся левой рукой о землю, чтобы не упасть. Однако доблестная душа его была столь несокрушима, что он сумел не опустить вниз правую руку, пальцы которой были сложены в защитную мудру (санскр. раке мудра).

Адская нечисть была вне себя от ярости и жаждала победы. Три кривляющихся бесенка скакали вверх и вниз по энергетическому куполу. Черный дьявол с горящими глазами пытался поддеть купол огненным трезубцем и вскрыть его, как жестянку с мясными консервами. Тринадцать ведьм, повизгивая и хихикая в радостном ожидании добычи, раздирали купол по краям острыми когтями. Между тем купол становился все тоньше. Какая только нечисть не участвовала в этом свирепом штурме, но разглядеть всех и вся в адской суматохе и яростном огне было выше моих сил.

Мориарти готовился к смертельному удару, и его темная фигура казалась все выше, все мрачнее и страшнее.

– Что ж, Холмс! – ликуя, прокричал он, и голос его вознесся над ревом огня и над визгом его адской свиты. – Согласитесь же, надо мной не властны годы, не прискучит мое разнообразие вовек[109]. Надеюсь, вы получили кое-какое представление о том, куда я собираюсь отправить вас и ваших друзей. Навеки.

Он сделал шаг назад, чтобы нанести решающий удар, и наступил прямо мне на руку. Я чуть не вскрикнул от боли, но, к счастью, сумел удержаться и даже не шелохнулся. И вдруг я странным образом ощутил в этой случайности волю Всевышнего.

– Прощайте, Холмс. Прощайте все. Навеки!

Мориарти шагнул навстречу своим жертвам. Я крепко ухватился за конец зонтика и, вытянув его как можно дальше, поймал профессора изогнутой рукояткой за щиколотку. После чего собрал остаток сил и дернул. Мориарти сперва откачнулся, но под действием тяги ноги его поехали назад, а тело наклонилось вперед. Тогда он инстинктивно выбросил перед собой руки, чтобы предотвратить падение, и невольно выпустил из них Камень Всевластия.

Великий Камень Всевластия, приведенный в движение падением Мориарти, медленно поплыл по воздуху, мерцая, словно отражение полной луны в неровной поверхности вод бурной реки, миновал адскую нечисть и языки огня, проник сквозь разрушающуюся стену психического купола и опустился прямо в руки Шерлока Холмса.

Мориарти же, поднявшись с пола, начал на глазах уменьшаться и перекашиваться, и вот уже снова перед нами был старый, уродливый, увечный, сгорбленный, весь в шрамах, хромой негодяй, какого мы знали прежде. Он в замешательстве огляделся вокруг, а когда увидел, что мистер Холмс хладнокровно держит Камень Всевластия в руках, широко раскрыл глаза от страха. Страх же был вполне обоснован, поскольку окружавший Холмса адский огонь и резвящаяся в нем нечисть переключились теперь на Мориарти и в мгновение ока набросились на него.

– Нет! Нет! – в ужасе закричал Мориарти, но их уже было не остановить. Он вспыхнул – и через миг на полу лежала только груда костей. Но и кости распались на мельчайшие частицы, оставив легкий запах огня и дыма, который унесся прочь и исчез вдали вместе с языками адского пламени и беснующейся нечистью.

«Не-е-е-е-е-е-ет…» – откликнулось на отчаянный вопль Мориарти эхо и тоже затихло. Наконец наступила тишина, а с ней и долгожданный покой.

Шерлок Холмс неторопливо подошел к колонне и поставил камень на место, после чего сразу направился туда, где я лежал на полу в мире с самим собой, готовясь перейти на очередной виток Колеса Жизни. Встав рядом со мной на колени, он с тревогой осмотрел мою рану. Лама Йонтен и далай-лама последовали его примеру, и глаза их наполнились состраданием.

– Надеюсь, я служил вам верой и правдой, сэр? – с трудом прошептал я и почувствовал на губах смертный холод, который уже охватил мое тело.

– Более чем, друг мой, – ответил мистер Холмс, и его ясный суровый взор потускнел, а крепко сжатые губы задрожали. – Прошу вас, не сдавайтесь. Ведь мы еще можем…

– Нет, мистер Холмс, – прервал его я, – мне остались считанные минуты. Прошу вас, передайте полный отчет о моей службе полковнику Крейтону. А еще, если вас не слишком затруднит, развейте мой прах над Гангом. Я ученый, но… даже я не могу быть ни в чем уверен до конца. А теперь прощайте, господа.

– Но ведь должен быть хоть какой-нибудь выход! – проговорил Холмс с таким отчаянием в голосе, что сердце мое сжалось.

– А может… – нерешительно начал лама Йонтен, – за вратами мандалы. Но как…

– Конечно же! – воскликнул Холмс, щелкнув пальцами. – Я помню эту легенду. Почему бы не попытаться? Прошу вас, ваше святейшество. Только вам теперь под силу спасти нашего друга.

Он за руку подвел далай-ламу к каменному постаменту. Мальчик сел перед Камнем Всевластия в позе лотоса и, прикрыв глаза, приступил к медитации. Шерлок Холмс склонился к нему и зашептал что-то на ухо. Но, что бы он ни пытался предпринять, мне было ясно, что уже слишком поздно. Я быстро проваливался в забытье. Взор мой замутнился, и все вокруг стало казаться далеким и призрачным, как во сне; поэтому я очень неохотно и, во всяком случае, вопреки всем своим представлениям о том, как проводить научные наблюдения и описывать их результаты, излагаю на бумаге то, что увидел – или мне показалось, что увидел, – после. Я не поручусь ни за единое слово. Пусть читатель сам решит, как относиться к моему рассказу.

Мой угасающий взгляд остановился на Камне Всевластия, яркий блеск которого странным образом казался мне единственной подлинной сущностью среди всего меня окружавшего. Свечение камня постепенно становилось темнее, но яркость его от этого не менялась. Так продолжалось до тех пор, пока я не осознал, что объект моего внимания – что-то вроде темного лучистого отверстия. Эта черная дыра постепенно увеличивалась в размерах, покуда не охватила всю пещеру, а потом вышла за ее пределы. Я лежал на спине, смотрел вверх, и мне казалось, что надо мной – бесконечное и прекрасное ночное небо и нет у него ни горизонта, ни каких-либо иных пределов, налагаемых ограничениями человеческого глаза.

Это безмерное космическое пространство отнюдь не было неподвижным, напротив, оно пенилось, даже более того, бурлило и клокотало, полнясь энергией и движением, словно состояло из огромных водоворотов и смерчей, какие можно увидеть на море во время шторма. В середине это океаническое пространство размыкалось, образуя воронку, которая постепенно охватывала остальное пространство. Так повторилось семь раз, покуда семь бездонных воронок, одна в другой, не растянулись на миллионы миллионов миль, уходя в бесконечность Господнего мира.

А потом в середине последней из воронок возникло крохотное пятнышко света. Оно все приближалось и увеличивалось в размерах, пока я наконец не смог разглядеть, какой оно формы. Больше всего оно было похоже на далекую гору, которая сама собой поднялась в воздух и скользила по нему – вроде горы Канченджанга, которая в сезон дождей нередко парит над морем в облаках как ни в чем не бывало, если смотреть на нее из Дарджилинга, или наподобие «летающего острова Лапуты», описанного мистером Джонатаном Свифтом. Эта летающая гора была обрамлена огненным кольцом, а поверхность ее мерцала разноцветными вспышками света.

Когда она спустилась чуть ниже, я понял, что на самом деле она похожа на город – небесный град со стремительно взмывающими ввысь башнями и чудесными дворцами, стоящими друг над другом en ́echelon[110], как в тибетских монастырях, – а если подумать, то как в Потале, но только все они были несравненно больше и выше. Каждый из уголков этого города вспыхивал миллионами огоньков, а шпили и изогнутые крыши пагод сияли, как расплавленное золото. Город покоился на огромном круглом основании, диаметром в множество миль. Его окаймляли кольца цветного огня, которые, судя по всему, и были источником движущей силы, удерживающей его в воздухе.

Ну конечно же, Мандала!

По мере того как она медленно снижалась, вспыхивая и мерцая огнями до того ярко, что мои чувства порой отказывали мне, пространство вокруг меня наполнялось ревом, подобным звучанию тысячи исполинских тибетских рожков. Вскоре я почувствовал, что поднимаюсь навстречу этим огням, которые чудесным образом совсем не беспокоили меня, несмотря на то что были чрезвычайно ярки и мощны. А потом сияние сменилось спокойным свечением, не ярче, чем в хорошо освещенной комнате, и мне представилось, что навстречу мне движутся какие-то люди. А может, мне только показалось, что это люди, поскольку, хотя облик их смутно походил на человеческий, роста они были великанского – не менее десяти футов. Они были облачены в странные доспехи, переливающиеся всеми цветами радуги, а на головах их красовались устрашающего вида шлемы, увенчанные качающимися огненными плюмажами. Ну конечно, статуи в храме! Вот почему мне все это привиделось. Один из великанов тихо подошел и склонился надо мной. У него было лицо воина, благородное и неумолимое, но он мягко улыбнулся мне и накрыл ладонью мои глаза. Я заснул.

Мне снилось, что я лежу на высоком алтаре и меня окружают безликие священнослужители в белом, которые разрезают мое тело сверкающими ножами из света и вливают в меня жидкий огонь. Но боли не было, и я снова заснул.

23. Его прощальный поклон

Когда я открыл глаза, высоко надо мной в ясном голубом летнем небе вились жаворонки.

– А, Хари, проснулись, – послышался где-то совсем рядом ободряющий голос Шерлока Холмса. Я лежал на травянистом склоне залитого солнцем холма, а он сидел подле меня и с довольным видом покуривал трубку. Я не очень понимал, что к чему, но странным образом не испытывал от этого никакого неудобства, а просто радовался тому, что жив. Я дотронулся до собственной груди и не обнаружил там ни раны, ни даже намека на нее. А может, все это мне приснилось? Я нажал рукой на грудную клетку и ощутил отголосок боли в руке – там, где на нее наступили.

– Мориарти!

– Его ждет теперь другая жизнь. Не помните, как вы поставили ему подножку, когда он готовился нанести свой coup de grâce[111]? Жаль, что в этой стране нет ни одного национального музея: вашему зонтику было бы там самое место.

Далай-лама, лама Йонтен, Церинг и Кинтуп были внизу в лагере, раскинувшемся прямо у холма, но, заслышав наши голоса, тотчас же вскарабкались наверх. Далай-лама подошел ко мне и повесил мне на шею белый шелковый шарф в знак благодарности за спасение его жизни. Лама Йонтен, выглядевший после наших злоключений как ни в чем не бывало, взял меня за руку и принялся горячо трясти ее. Церинг и Кинтуп тоже были рады увидеть меня живым и здоровым, но теперь испытывали передо мной благоговейный трепет, видимо наслушавшись от ламы Йонтена преувеличенных рассказов о моих подвигах в пещере: восторженный лама раздул мои скромные деяния до невиданных размеров. Напрасно я пытался поведать им о том, как все было на самом деле: оба сочли, что я возражаю из природной скромности, и тут же добавили ее к списку моих добродетелей.

Наш лагерь располагался у подножия горы в нескольких милях от ледника, чуть видневшегося на севере. Вход в храм вновь был крепко запечатан льдом в ожидании следующего далай-ламы. Часть лагеря занимали пленники – тридцать с небольшим китайских солдат, жалко сбившихся в кучку. Стражам далай-ламы под воодушевляющим предводительством отважного Церинга удалось не только отбить атаку китайских солдат у ледяного моста, но и взять инициативу в свои руки. Тогда они решили продолжить преследование и переловили китайцев всех до одного.

На следующий день мы отправились обратно в Лхасу. По пути я принялся расспрашивать Шерлока Холмса о сверхъестественных событиях, происходивших в пещере, пытаясь найти им научное объяснение. Поначалу Холмс не спешил отвечать и молча ехал рядом со мной. И, только раскурив трубку и сделав несколько затяжек, он заговорил:

– Я слишком ценю вашу дружбу, Хари, и не хочу, чтобы вы думали, будто бы я с вами не вполне откровенен. Я дал нерушимую клятву не раскрывать некоторых тайн тем, кто не является одним из нас, сколь бы близким другом или великим благодетелем он ни был. Я говорил с ламой Йонтеном, и он согласился, что можно объяснить вам произошедшее в общих чертах, не касаясь тех подробностей, для рассказа о которых мне пришлось бы нарушить данный мною обет.

Даже верхом на лошади мистер Холмс говорил с легкой назидательностью, неизменно присутствовавшей в любом его рассуждении.

– Будда как-то сказал, что миров и вселенных не меньше, чем песчинок на берегах Ганга. Буддийские богословы верят, что разные будды трех времен, среди которых был и сам Шакьямуни, вращали «Колесо Закона» сразу в множестве миров. Некоторые из этих миров опередили наш, особенно тот, что правит тысячей других окружающих его миров. Он настолько опередил в своем развитии нашу захудалую планету с ее весьма примитивной наукой и духовностью, что объяснить чудеса этого совершенного мира нашему современному человеку невозможно, как невозможно объяснить принцип работы парового двигателя дикарю с Андаманских островов. Его обитателей мы сочли бы богоподобными, и не только потому, что силы их беспредельны, но и по причине их удивительного долголетия. Однако и они смертны. Ибо Будда учил: «Всему, что родится, суждено умереть – даже богам в небесах Индры».

Считается, что много веков тому назад обитатели этого мира в поисках абсолютной истины открыли «Закон» и с тех пор неизменно стремились защитить Благородное Учение, если над ним нависала угроза. Они всегда охраняли наш мир и поддерживали с человечеством связь через посредство горстки страждущих спасения, живущих высоко в горах Тибета.

Помните, что говорится в пророчестве лам? Когда человек окончательно погрязнет в алчности и невежестве, разоряя и опустошая все, что попадется ему на земле, на море и даже в воздухе, и когда силы зла, несущие смерть и разрушение, поработят каждого, тогда по приказу властителей Шамбалы их могущественные войска пронесутся сквозь Вселенную и в великой битве одержат победу над силами зла, и наступит новая эра мудрости и мира.

– Вы верите в это, сэр?

– Чтобы увидеть, куда может завести человека бездумное обожествление денег и власти, совсем не обязательно верить. Когда на цветущей и плодородной земле возводятся дьявольские фабрики, где используется каторжный труд недокормленных детей и чахоточных женщин, когда простодушных дикарей, вооруженных луками и копьями, приобщают к нашим представлениям о торговле и цивилизации посредством пулеметного огня, наконец, когда и этого кажется мало и народы Европы превращаются в вооруженные до зубов лагеря, ждущие лишь случая напасть друг на друга, – что же тогда остается делать наделенному разумом существу, кроме как страшиться за будущее человечества?

Нет, Хари, я ни в коей мере не считаю, что только простодушный человек может принять это старинное пророчество всерьез и найти в нем утешение. А если ясной звездной ночью взглянуть на небо, то на севере можно различить далекую неподвижную светящуюся точку – не оттуда ли в один прекрасный день придет наше спасение?


Коронация далай-ламы, вернее сказать, «наделение всей полнотой духовной и светской власти», состоялась ровно месяц спустя после нашего возвращения в город. Из-за смерти Мориарти планы китайцев по порабощению Тибета сорвались. Более того, факт пленения китайских солдат потряс даже самого императора[112], который спешно отозвал амбаня О-эр-тая в Пекин и без долгих рассуждений приказал обезглавить, дабы другим неповадно было создавать поводы для размолвок между праведным императором Китая и его высокочтимым священнослужителем – далай-ламой Тибета.

Это радостное событие праздновала вся Лхаса, а на самом деле и вся страна. Юный далай-лама был возведен на Львиный престол в Большом зале для аудиенций дворца Потала перед бесчисленным скоплением министров, чиновников всевозможных рангов, воплощенных лам, настоятелей величайших монастырских университетов, посольств Непала, Сиккима, Ладака, Бутана, Китая, Туркестана, Монголии и целого ряда небольших индийских княжеств. Ему были вручены Семь Царских Драгоценностей и Восемь Знаков Счастья, подтверждающие, что отныне он – Нгаванг Лосанг Тхубтен Гьяцо, Всеведущее Присутствие, в соответствии с заповедями Будды, Океан Мудрости, Непреложный, Хранитель Молнии, Славный Тринадцатый в Славном Ряду Побед и Могущества, Духовный и Светский Правитель всего Тибета.

После этой церемонии, на которой для нас с мистером Холмсом были отведены специальные места, нас пригласили на другую, менее замысловатую, но не менее почетную церемонию, где нам были вручены награды за те услуги, которые мы оказали далай-ламе. Шерлок Холмс получил монашеские одежды и шапку, наделявшую его титулом Хутхокту – третьим в ламаистской иерархии после далай-ламы. Мне юный далай-лама собственноручно вручил редчайшую, сделанную в XV веке статую Атиши, великого буддийского учителя из Бенгалии. Я навсегда запомнил слова, которые он произнес с почтением и признанием, передавая мне этот удивительный дар.

– Второй раз в истории нашей страны, – сказал юный правитель, – Тибету надлежит благодарить человека из священной земли Вангалы.

Далай-лама не был больше тем болезненным мальчиком, с которым мы некогда познакомились. Он был теперь сильным и мудрым предводителем своего народа. Мы со всей ясностью понимали, что, какие бы опасности и препятствия ни встали на его пути за время правления, он сумеет преодолеть их[113].

После завершения празднеств в честь восшествия далай-ламы на престол мистер Холмс в сопровождении большого эскорта монахов и слуг отправился в Долину Полнолуния (Дава Ронг) в Южном Тибете, где располагался его маленький монастырь, Замок Белого Гаруды Дхармы. Там состоялась еще одна церемония, во время которой он был восстановлен в правах настоятеля монастыря и воплощенного ламы. Его ждали медитации, пуджа[114] и обряды посвящения (ванг-кур) с наставниками.

Получив laissez passer[115], с которым можно было объехать весь Тибет, мы с Кинтупом в сопровождении Гаффуру и Джамспела отправились к великому внутреннему морю Чанг-Нам-цо, самому высокому из водоемов с соленой водой в мире, чтобы исследовать его весьма необычные приливы и отливы, а также подвергнуть изучению окрестности. (См. мою статью «О приливах и отливах Тибетского моря» в «Журнале Бенгальского Географического общества», том 25, № 1.) Мы побывали и на других озерах и провели немало географических и этнографических исследований, перечислять которые здесь я не вижу смысла. Наконец, получив от полковника Крейтона уже третье по счету суровое послание, в котором он настаивал на моем возвращении, я нехотя решил, что провел в Запретной Земле за исследованиями достаточно времени и теперь просто обязан удовлетворить требования полковника. Как ни грустно мне было расставаться с далай-ламой, ламой Йонтеном и Церингом, я распрощался с ними и отбыл из Лхасы 10 ноября 1892 года.

Я поехал на юг, по течению Брахмапутры, в сторону Долины Полнолуния, чтобы навестить мистера Холмса в его монастыре, который стоял на живописном склоне горы среди благоухающих зарослей можжевельника. Я провел с ним неделю и узнал за это время… ну, скажем, о многом. Он решил остаться в Тибете еще на год, чтобы завершить свою учебу. Однако после этого он намеревался вернуться в Англию[116], дабы окончательно разрушить преступную империю Мориарти и раз и навсегда очистить от ее пагубного влияния европейские города. Лишь выполнив эту задачу, он собирался навсегда вернуться в Тибет.

– Я получил предписания, – сказал Холмс, – и должен повиноваться.

Он не уточнил, от кого были эти предписания, я же не стал расспрашивать.

Уезжая, я обернулся, чтобы еще раз взглянуть на своего дорогого друга, и облик его навсегда запечатлелся в моей памяти. Мистер Холмс стоял перед рощицей из карликовых сосен у монастырских ворот, облаченный в темно-красные монашеские одежды, высокий и статный, в окружении учеников, которые низко поклонились мне, когда я сел на пони и отправился в путь. Он поднял правую руку, чтобы помахать мне на прощание и благословить меня. Больше я его никогда не видел.


Трудно менять уединение и первозданную чистоту гор на суету большого мира, хотя на сей раз мне было что предъявить ему, и я не сомневался, что благодаря моим уникальным открытиям меня ждут многочисленные медали, награды, назначения и прочие проявления почета и уважения, посредством которых сансара с легкостью заманивает нас в ловушку. Однако и в этой новой жизни, снискав известность и достигнув процветания, я всегда помнил мудрые слова Шерлока Холмса, которые отпечатались в моей памяти так, словно были высечены в граните, и неизменно напоминали мне о горестях и безумии этого мира, о том, как часто человек другому только волк[117].

Не далее как вчера вечером, после ежегодного торжественного обеда Королевского Азиатского общества Бенгалии в «Большом Восточном отеле», куда я был приглашен выступить с рассказом о своих исследованиях в Гималаях перед группой холеных разжиревших джентльменов и их скучающих разряженных жен, я отправил свой личный экипаж домой, а сам решил пройтись пешком. Выйдя из гостиницы, я увидел ватагу голодных ребятишек, которые ковырялись в гостиничных мусорных баках в поисках пищи. Я раздал им все деньги, сколько было, повернулся и пошел прочь темными улочками.

Стояла ясная безлунная ночь. Я вновь поймал себя на том, что смотрю на север, туда, где высятся далекие Гималаи, в небо, усыпанное светящимися звездами… sic itur a mons ad astra[118], если перефразировать Вергилия…

Однако довольно, я и так уже утомил читателя своей неутолимой cacoethes scribindi[119]. Пришла пора закончить повествование.

ЭПИЛОГ

Тринадцатый далай-лама, герой рассказа Хари, скончался на тринадцатый день десятого месяца года Водяной Птицы (17 декабря 1933 года). За год до кончины он оставил своему народу политическое завещание и предостережение.

«Может случиться так, – предсказывал он, – что здесь, в Тибете, религия и правительство подвергнутся нападкам как извне, так и изнутри. Если мы не встанем на защиту нашей страны, то Далай-лама и Панчен-лама, Отец и Сын, а с ними и все преподобные хранители веры исчезнут, а имена их канут в небытие. Монахи будут уничтожены, а монастыри превратятся в руины. Законы потеряют свою силу. Правительственные чиновники лишатся земель и собственности. Им придется либо служить врагу, либо ходить по свету, словно нищим. Всему живому предстоит столкнуться с великими лишениями и непреодолимым страхом, и медленно будут тянуться в страданиях дни и ночи».

Однако зашоренное духовенство и слабая аристократия забыли о предостережениях Великого Тринадцатого, сведя на нет его монументальные труды и преобразования, и когда Китайская коммунистическая армия в октябре 1950 года вступила в Тибет, она натолкнулась только лишь на неорганизованное сопротивление. Тогда-то и началась долгая, бесконечная ночь. Сломив сопротивление, китайцы начали систематическую кампанию по истреблению тибетцев и искоренению их обычаев и традиций. Это движение достигло апогея во время культурной революции, однако продолжается и по сей день, пусть и не всегда с равной неумолимостью и жестокостью. В наши дни, настойчиво стремясь искоренить остатки тибетской нации и культуры, не до конца истребленные во время прежнего геноцида, Пекин наводняет страну китайскими иммигрантами, и тибетцы быстро становятся национальным меньшинством у себя на родине. В Лхасе тибетцы – своего рода аномалия, капля в море китайцев. Даже китайских полицейских и военнослужащих в городе и окрестностях больше, чем тибетского населения. Задача военных – контролировать и подавлять.

По последним оценкам, в Тибете были разрушены более шести тысяч монастырей, храмов и исторических памятников, не говоря уже о неисчислимых количествах бесценных предметов искусства и культа и о бесчисленных книгах и рукописях, в которых излагались древние тибетские учения. Свыше миллиона тибетцев были казнены, замучены до смерти пытками и заморены голодом, а сотни тысяч их сограждан были сосланы на принудительные работы в отдаленный концлагерь на северо-востоке Тибета – едва ли не самый большой из лагерей в мире.

Те же, кому удалось бежать из этого страшного сна, попытались в изгнании воссоздать свою прошлую жизнь. В Дхарамсале, тибетской столице в изгнании, и в ее окрестностях, в Индии и в других странах мира, где нашли пристанище тибетские беженцы, стали появляться монастыри и школы, музыкальные заведения и театры, начали возрождаться медицина и живопись, кузнечное дело и множество других искусств и ремесел.

Работая в Дхарамсале в Министерстве просвещения при правительстве в изгнании, я как-то раз прослышал, что в Индию бежали несколько монахов из монастыря Белого Гаруды, что находился в Долине Полнолуния. Они обосновались в разрушенном английском бунгало неподалеку от Дхарамсалы. Час утомительной ходьбы по горам – и вот я уже стоял возле этого полуразвалившегося бунгало. Несколько старых монахов сидели, скрестив ноги, на чахлом газоне перед домом и читали священные книги. Я спросил у одного из них, как бы мне поговорить с главным.

Вскоре из дома вышел большой и весьма жизнерадостный монах, поразительно похожий на французского комика Фернанделя, и вежливо поинтересовался, что мне нужно. Я передал ему мешок овощей и фруктов, которые принес с собой в качестве дара, и с радостью заметил, что мой подарок пришелся ко двору. Меня провели в дом и предложили весьма шаткий стул в молитвенной комнате, которая пустовала, поскольку большинство молодых монахов ушли в соседний лес за хворостом. На самодельном алтаре, устроенном на каминной полке над старым английским камином, горела масляная лампадка. Главным украшением алтаря был вырезанный из старого календаря портрет далай-ламы в дешевой позолоченной рамке. Рядом с портретом стояли две пластмассовые вазочки с пурпурно-алыми рододендронами, покрывающими в это время года склоны гор.

Дородный монах присел на ящик напротив меня, и я завел с ним обычную светскую беседу. Нам подали чай, конечно же добавив туда молочного порошка из гуманитарной помощи, что придало чаю всеподавляющий химический вкус неведомого консерванта. Вежливо отпив несколько глотков, я приступил к делу.

Я спросил у него, не помнит ли кто-нибудь из монахов, чтобы воплощенным ламой их монастыря был европеец, английский сахиб. Признаться, я не ожидал, чтобы хоть кто-то об этом вспомнил, ведь с тех пор, как Холмс был в Тибете, прошло больше девяти десятков лет, да и едва ли старикам оказалось под силу пережить бегство из горящего монастыря и вынужденное поселение в этом бунгало на севере Индии. Поэтому утвердительный ответ моего собеседника приятно удивил меня.

Да, ему рассказывали, что их настоятелем был английский сахиб. Среди старших монахов можно найти одного или двух, которые тоже вспомнят об этом, а вот среди новичков – тех, что помоложе, – наверняка никто о нем не слышал. Я задал ему еще несколько вопросов, в частности о том, когда Шерлок Холмс впервые появился в монастыре, сколько времени он там провел. Ответы монаха всякий раз звучали весьма правдоподобно.

– Сэр, – любезно сказал он, – если вам так уж интересен наш тулку, я могу показать вам несколько вещиц, которые вы найдете любопытными.

Он вызвал монаха и попросил принести что-то из внутренних покоев. Тот вскоре вернулся с прямоугольным, обернутым в старый шелк предметом и протянул сверток большому монаху.

Мой собеседник осторожно развернул шелк и извлек весьма поношенную жестяную шкатулку для депеш, один только вид которой заставил меня затаить дыхание. Он открыл шкатулку. Там среди нескольких предметов культа обнаружились щербатая лупа и старая потертая вишневая трубка.

Поначалу я не мог выговорить ни слова, а когда наконец заговорил, то, как ни стыдно в этом признаваться, из-за овладевшего мною волнения ненароком начал с крайне невежливой и необдуманной просьбы.

– Пожалуйста, продайте мне вот эти два предмета, – произнес я, указывая на лупу и трубку.

– Боюсь, что это невозможно, – с улыбкой ответил великан, к счастью нисколько не оскорбившись моей бестактностью. – Видите ли, эти две вещицы очень ценятся в нашем монастыре. И потом, я сам питаю к ним своего рода нежные чувства.

– Что вы хотите сказать, сэр? – озадаченно спросил я.

– Видите ли, именно эти предметы я выбрал ребенком, когда за мной пришли[120].

– Вот это да! – воскликнул я. – Вы хотите сказать…

– Да, – озорно подмигнув, ответил он. – Что же тут такого?

– Но это невозможно!

– Почему же, сэр? Давайте сперва тщательно проанализируем факты, – весьма поучительным тоном начал он, – а потом применим мой старый принцип, состоящий в том, чтобы исключить все явно невозможные предположения.

Тогда то, что остается, сколь невероятным оно бы ни казалось, и есть неоспоримый факт[121].

Мы сидели напротив друг друга в темной, освещенной одной только лампадой комнате. И вдруг он мягко рассмеялся необычным беззвучным смехом.

Дж. Н., коттедж «Наланда», Дхарамсала, 5 июня 1989 года

БЛАГОДАРНОСТИ

Когда путешествие подходит к концу, настает пора расплатиться по счетам. Следует сполна заплатить носильщикам, погонщикам мулов или верблюдов и не забыть про безотказного кансамаха и, конечно же, про сирдара – бесценного проводника и организатора каравана. А еще приходит время найти слова благодарности для верных спутников, чтобы вознаградить их хотя бы за бесчисленные проявления доброты и предупредительности на всем долгом пути.

Прежде всего мне хотелось бы выразить переполняющую меня благодарность двум величайшим писателям викторианской Англии – Артуру Конан Дойлю и Редьярду Киплингу, в богатом творческом наследии которых моя небольшая стилизация обрела свое начало и источник жизненных соков, во многом подобно упомянутому в ней представителю фауны.

Шестьдесят дел Шерлока Холмса, описанные доктором Джоном Уотсоном, последователи Мастера называют «священным писанием». Этот канон шерлокианы, перекликающийся с каноном тибетского буддизма – «Кангьюром», стал для меня источником вдохновения и эталоном первостатейной важности. Ему я обязан не только фактами, но стилем и даже атмосферой своего романа.

Широкому читателю едва ли известна чрезвычайно обширная околохолмсианская литература, которую обычно именуют «вторичной» и которую можно соотнести с ламаистским «Тенгьюром», или комментариями. В рамках этого проекта я обращался к множеству таких вторичных источников: прежде всего к классической работе Винсента Старретта «Частная жизнь Шерлока Холмса» и, конечно же, к книге «Шерлок Холмс с Бейкер-стрит» Уильяма С. Баринг-Гулда, ну и, понятное дело, к замечательному полному собранию повестей и рассказов о Шерлоке Холмсе в двух томах с комментариями. Мне следует также упомянуть две предыдущие попытки воссоздать путешествия Холмса по Тибету: а именно «Шерлок Холмс в Тибете» Ричарда Уинкора и «Адамантовый Шерлок Холмс» Хапи.

Впервые мысль о «Мандале Шерлока Холмса» пришла мне в голову благодаря покойному Джону Боллу («Оксфордской Птице»), известному писателю (автору книги «В сердце ночи» и др.), президенту Общества наследников (Шерлока Холмса) Лос-Анджелеса и главному мастеровому Медных Буков общества «Сыновья Медных Буков» в Филадельфии. Холодной зимней ночью 1970 года в Дхарамсале он подверг меня строжайшему экзамену на предмет знания «священного писания», по результатам которого официально пригласил вступить в ряды «Нерегулярных войск Бейкер-стрит» (см.: Болл Дж. Путь Мастера // Журнал Бейкер-стрит. Нью-Йорк. 1971. № 1. Т. 21).

«Ким», великий роман Редьярда Киплинга о Британской Индии, который Нирад Чаудхари считает лучшим среди повествований о Британской Индии, стал для меня источником немалого числа географических подробностей. В нем я почерпнул и сведения о социальном контексте «Большой Игры», а также несколько персонажей, прежде всего – бенгальского Босуэлла для Мастера. Прочие подробности я нашел в рассказах Киплинга, прежде всего в таких сборниках, как «„Рикша-призрак“ и другие рассказы», «Простые рассказы с гор» и «Под деодарами». Я должен непременно с благодарностью упомянуть и работы, автором которых был Сарат Чандра Дас, великий бенгальский ученый и шпион, прототип киплинговского Хари Чандра Мукарджи. Главная из работ Даса, вдохнувшая жизнь в мое повествование, носит название «Путешествие в Лхасу и Центральный Тибет». Отмечу также «Трансгималаи» Свена Хедина: благодаря изложенным в этой работе фактам я сумел снарядить кхафилу Холмса в Лхасу.

Сведения об Индии и Радже я почерпнул в таких книгах, как «Путеводитель по Шимле и окрестностям» Суда, «Простые рассказы Раджа» и «Радж: заметки о Британской Индии» Чарльза Аллена, «Индия Британника» Джеффри Мурхауза, «Наряды и типажи Британского Раджа» Эвелин Бат-тай, у которой я нашел описание бомбейской дорожной полиции. За эзотерические подробности я признателен Кази Дава Самдупу и Эвансу Венцу, авторам работ по теме «Пхова и Тронгджуг», Эндрю Томасу и его книге «Шамбала: оазис света» и, наконец, Карлу Юнгу, соотнесшему мандалы с НЛО (см. десятый том собрания сочинений «Переходная цивилизация»). Прочих ученых и писателей, работы которых послужили для меня источником информации или же вдохновения, я поблагодарил в примечаниях и цитатах. Я признателен Гьяцо за то, что он нарисовал две карты, а Пьеру Стилли, Линдсею и особенно Кристоферу Боше за участие в создании первого варианта обложки. Я крайне благодарен Эстер, которая набрала полный текст рукописи на компьютере.

Спасибо Шелл и Роджеру Ларсенам за безмерное гостеприимство в ту пору, когда я начинал писать эту книгу, а Тамсину – за поддержку. Я глубоко признателен своим друзьям Таши Церингу и Лхасанг Церингу за поправки, предложения и неотступные понукания опубликовать наконец «Мандалу», а Патрику Френчу – за полезные советы и за публично высказанные добрые слова в адрес моей книги. Не могу не поблагодарить прежнего моего редактора Арадхану Бишт за ценные наблюдения касательно образа Хари. Я особенно благодарен Иэну Смиту, Энтони Шейлу, Элеоноре Тевис, Сьюзен Шульман, Дженни Манрикес, бывшему послу Америки в Индии Фрэнку Уиснеру, Тензину Сонаму, Риту Сарин, профессору Сондхи и миссис Мадхури Сантанам Сондхи за поддержку и помощь в публикации этой книги. Амала, Ригзин, а прежде всего – Тензин и Намкха, я благодарен вам за любовь и непрестанную поддержку.

Краткий словарь хиндустанских, англо-индийских, санскритских, тибетских и китайских слов и выражений

Амбала – столица района в Восточном Пенджабе.

Амбань – императорский маньчжурский уполномоченный в Лхасе (маньчж.).

Ангрези – английский (хинд.).

Анна – шестнадцатая часть рупии.

Аргон – потомок смешанного брака между жителями Яркенда и Ладака либо Спити (тюрк.).

Аре! – выражение удивления (хинд.).

Арья-Варта – Благородная Земля, Индия (санскр.).

Бабу – образованный коренной житель, состоящий на государственной службе (хинд.).

Бадахшанские жеребцы – кавалерийские лошади из Бадахшана в Северном Афганистане.

Бадмаш – никчемный человек, негодяй (хинд.).

Баквас – чепуха (хинд.).

Бакшиш – подаяние, чаевые (хинд.).

Бандобаст – организационные способности (хинд.).

Бандук – ружье (хинд.).

Бапре-бап! – Клянусь отцом! (хинд.)

Бара – большой, важный (хинд.).

Бара-мем – важная госпожа (хинд.).

Барат – свадебная процессия (хинд.).

Бахадур – героический, смелый (монг., хинд.); могольский титул, впоследствии титул в Индии в эпоху британского господства.

Бевакуф – дурак (хинд.).

Бенарес – святой город индуизма на берегах реки Ганг.

Бетель – орех арековой пальмы. От малайского «веттила» (англо-инд.).

Биди – местный сорт маленьких сигар (хинд.).

Биканер – бывшее княжество и город в Раджастане (хинд.).

Билаур – хрусталь (хинд.).

Бистра – постельные принадлежности в скатке (хинд.).

Бодхисатва – в буддизме Махаяны человек, приблизившийся к состоянию нирваны, но не переходящий в нее из жалости к людям, испытывающим страдания (санскр.).

Большая Игра – соперничество Англии и России и взаимный шпионаж на северной границе Индии.

Брахма Самадж – Божественное Общество, которое основал Раджа Рам Мохан Рой, великий индийский реформатор и глава «бенгальского ренессанса».

Буку – одеяние в тибетском стиле (хинд.).

Бханги – подметальщик (хинд.).

Бхисти – водонос (хинд.).

Бхотия (бхутия) – тибетский язык, а также коренные тибетские жители Индийских Гималаев (хинд.).

Ваджра – см. Дордже (санскр.).

Вангала – Бенгалия (санскр.).

Ванг-кур – уполномочивающее тантрическое посвящение (тиб.).

Вах! – выражение благоговейного страха и восхищения (хинд.).

Восемь знаков счастья – Зонт, Две золотые рыбки, Раковина (закрученная вправо), Бесконечный узел, Штандарт (Знамя победы), Колесо закона, Ваза процветания и Лотос.

Гадха – осел (хинд.).

Гаруда – в индуистской и буддийской мифологии всемогущая птица, наподобие Феникса или птицы Рух (санскр.).

Гау – коробочка для реликвий, киот (тиб.).

Гуань-Инь – женское воплощение бодхисатвы Сострадания, характерное для китайского и японского буддизма (в Японии – Каннон).

Да дао – палаческий меч с большим клинком (кит.).

Дават – ритуальное празднество (хинд.).

Да-йиг – официальное послание, букв. «письмо-стрела» (тиб.).

Дал – чечевица (хинд.).

Дамча – водоплавающая дичь (тиб.).

Двойной дордже – перекрещенные «Адамантовые скипетры», в буддизме – символ неизменности (тиб.).

Декхо! – Смотри! (хинд.)

Декчи – горшок для приготовления пищи (хинд.).

Деодар – подвид кедра, растущий в Западных Гималаях.

Джаду – магия (хинд.).

Джалди – быстро (хинд.).

Джампани – рикша, носильщик паланкинов в Шимле (пахари).

Джамун – индийское и южноазиатское дерево семейства миртовых (Syzygium cumini), плодоносит съедобными багряно-красными ягодами (хинд.).

Джеханнум – геенна, ад (хинд.).

Джи – суффикс, добавление которого к имени собеседника подчеркивает уважение к нему (хинд.).

Джингал – тяжелый мушкет с фитильным замком. Устанавливался на специальной подставке и приводился в действие двумя бойцами (англо-инд.).

Джхула – примитивный подвесной мост (хинд.).

Дордже – изначально молния, оружие Индры (тиб.). Впоследствии образ перешел в буддийскую символику, где ему было дано название «ваджра» (санскр.), или «Адамантовый скипетр».

Дрильбу – колокольчик (тиб.).

Дхарма – в буддизме абсолютная истина и всеобщий закон, в частности провозглашенный Буддой (санскр.).

Дхоти – свободная набедренная повязка у индусов, знак принадлежности к высшим кастам (хинд.).

За – усеянный глазами странствующий демон с телом скорпиона (тиб.).

Замбар – большой индийский олень.

Зулам – притеснение, тирания (хинд.).

Иблис – Сатана в исламе (араб.).

Идхар ао! – Поди сюда! (хинд.)

Иззат – честь (хинд.).

Йидам – божество-охранитель (тиб.).

Кабари – лавка подержанных вещей (хинд.).

Кайет – писец на базаре; человек, принадлежащий к этой касте (хинд.).

Кали – кровожадная индуистская богиня, особо почитаемая в Бенгалии.

Калка – небольшой городок у подножия Гималаев на пути из Амбалы в Шимлу.

Канкар – известняк (хинд.).

Карма – буддийско-индуистское верование, состоящее в том, что любой поступок влечет за собой неминуемые последствия, хорошие или плохие, в этой или в следующей жизни, после реинкарнации (санскр.).

Катьявар – полуостров на северо-востоке Индии.

Кача – временный, сделанный из подручных средств, недолговечный (хинд.).

Кашаг – тибетский кабинет министров.

Кашгар – большой город в Восточном Туркестане (провинции Китая).

Кисмет – судьба, удача (хинд.).

Климатическая станция – поселение на высоте более 5000 футов над уровнем моря, куда в жаркое время года переезжало правительство штата и центральное правительство.

Котгарх – христианское миссионерское поселение к северо-востоку от Шимлы.

Кунджри – каста торговцев овощами (хинд.).

Куч нахин – ничего (хинд.).

Кушо – господин, досточтимый господин (тиб.).

Кхабадар – выражение предостережения: «Поберегитесь!» (хинд.)

Кханда – род меча (афган.?).

Кхатаг – белые хлопчатые или шелковые шарфы, широко используемые тибетцами в качестве знака приветствия или уважения (тиб.).

Кхафила – караван (араб.).

Кхура – твердое ладакское печенье.

Кья? – Что? (хинд.)

Кья хай? – Что это? (хинд.)

Ла – горный перевал (тиб.).

Лакх – сто тысяч (хинд.).

Ланках – крепкие сигары, излюбленные мадрасцами.

Латхи – бамбуковая палка (хинд.).

Лех – столица Ладака, в прошлом – важный центр в торговле между Тибетом, Кашмиром и Центральной Азией.

Лингам – фаллический символ (санскр.).

Лингкор – тибетская «священная дорога», обход вокруг Лхасы.

Лопчаг – ежегодное посольство с дарами далай-ламе от короля Ладака (тиб.).

Лха – бог, божество (тиб.).

Лха гьяло! – Да победят боги! (тиб.)

Мандала – сложный рисунок, отображающий миропорядок (тиб.).

Мани лаг-кхор – ручная молитвенная мельница (санскр.).

Мантра – заклинание (санскр.).

Мари – горное поселение на северо-западе Индии, славящееся своим пивом.

Массах – кожаный мешок для воды (хинд.).

Махасиддха – йогин, достигший великих свершений на тантрическом пути (санскр.).

Махоут – погонщик слонов (хинд.).

Мела – ярмарка (хинд.).

Момо – приготовляемое на пару мясное блюдо, род пельменей (тиб.).

Мудра – оккультный жест (санскр.).

Мурсала – королевское письмо, официально направляемый государственный документ (перс.).

Намасте – приветствие (хинд.).

Наркханда – небольшой городок к северо-востоку от Шимлы.

Низамат – уголовное дело (хинд.).

Никал джао! – Поди прочь! (хинд.)

Новкри – работа, служба (хинд.).

Норбу ринпоче – см. Чинтамани (тиб.).

Ом Мани Падме Хум – буддийское заклинание (мантра), которую часто переводят как «О сокровище в цветке лотоса!» (санскр.).

Орос Кезар – русский царь (тюрк.).

Освалы – представители особого течения в джайнизме, известные своей деловой хваткой и сметливостью.

Пай – минимальная денежная единица в Британской Индии. В 1 рупии было 16 анна, в 1 анна – 4 пайса, в 1 пайсе – 3 пая.

Пакка – широко используемое слово с множеством значений, начиная от «крепкий», «добротный», «статный» и заканчивая такими, как «подлинный» или «истинный» (хинд.).

Пан – шарики из листьев и накрошенных орехов арековой пальмы (бетеля), пряностей и гашеной извести, которые любят жевать индийцы (хинд.). Обладают мягким наркотическим действием. Оставляют на зубах и на губах красные пятна.

Пан-биди валлах – продавец сигарет и пана (хинд.).

Пандит – ученый человек, учитель (хинд.).

Панках – опахало (хинд.).

Парао – стоянка для отдыха на обочине дороги (хинд.).

Пату – шерстяная ткань ручной работы (хинд.).

Пахар – горец.

Пешавар – столица северо-западной провинции, расположенная перед перевалом Хибер.

Полуостровное и Восточное пароходство – крупнейшая из английских судоходных компаний, специализировавшихся на пассажирских перевозках в Индию и на Восток.

Поштин – длинная афганская одежда из овечьей шкуры.

Пураны – восемнадцать священных текстов, написанных в период с 200 г. до н. э. по 800 г. н. э. Содержат героические сказания, мифы, предания и т. д., воплощающие народные верования и этику индуизма. «Пурана» на санскрите означает «старый» или «в прежние времена».

Пхова – в йоге практика переноса сознания из предыдущего воплощения в последующее без нарушения непрерывности сознания (тиб.).

Пхурба – тибетский ритуальный трехгранный кинжал (тиб.).

Рай Бахадур – почетный титул, присваиваемый вице-королем (хинд.).

Ракс мудра – защитная мудра.

Рамаси – язык тхагов.

Рампур – город на реке Сатледж, к северо-востоку от Шимлы, столица независимого горного государства Бихара.

Рукхо! – Стой! (хинд.)

Садху – нищенствующий монах (хинд.).

Саис – конюх, грум (хинд.).

Салам – приветствие; напр., «Шлю свой салам…»; салам васти – засвидетельствовать свое почтение (хинд.).

Санга – грубый дощатый мост (пахари).

Сансара – в буддизме процесс воплощения в иное смертное существо; в индуизме бесконечная цепь рождений, смертей и перерождений, которым подвержено все живое (санскр.).

Саньяси – отшельник, набожный человек (хинд.).

Cam бхаи – индуистское тайное общество (хинд.).

Сати – индийский ритуал самосожжения вдов, против которого выступал Рам Мохан Рой; запрещен британским правительством (хинд.).

Сахт бара афсар – очень важный чиновник (хинд.).

Семь царских драгоценностей – Драгоценная королева; Драгоценный министр; Драгоценный генерал; Драгоценный камень, исполняющий желания; Драгоценное колесо; Драгоценный слон; Драгоценный конь.

Серай – место для отдыха караванов и временное жилье для путешественников (хинд.).

Сир – индийская мера веса, равная двум фунтам (хинд.).

Сирдар – глава, предводитель; также организатор каравана или экспедиции (хинд.).

Сканда Пуранас – один из восемнадцати священных текстов Пуран.

Спити – индийская река, один из притоков реки Сатледж, а также одноименная долина на границе с Тибетом.

Талвар – меч (хинд.).

Танка – тибетский расписной свиток.

Тантризм – эзотерический буддизм (санскр.).

Тар – телеграмма, букв. «провод» (хинд.).

Тасам – стоянка для караванов (тиб.).

Тикка-гхари – наемный четырехколесный экипаж.

Топи – тропический шлем, в хиндустани букв. «шляпа» (англо-инд.).

Три Сокровища – буддийская Троица: Будда, Дхарма и Сангха.

Трихинопольские сигары – высокосортные сигары, которые изготавливались в деревне Ворур неподалеку от Тиручирапалли в Южной Индии (англо-инд.).

Тронг-джуг – йога переноса сознания одного человека в тело другого живущего человека (тиб.).

Тулку – инкарнация ламы (тиб.).

Тунган – китайский мусульманин из Кансу.

Тутикорин – город-порт на юго-востоке от Мадраса, занимающийся торговлей с Цейлоном.

Тхаги – преступная организация, объединяющая убийц (хинд.).

Тхана – полицейский участок, тюрьма (хинд.).

Уме – тибетский рукописный шрифт.

Упанишады – в индуизме любой из умозрительных трактатов, обычно в форме диалогов, созданных между VIII и VI вв. до н. э. и впервые записанных в 1300 г. н. э. (санскр.).

Утпала – Голубой Лотос, Nymphaea caerulea (санскр.).

Учен – тибетский печатный шрифт.

Хава-дили – «придающий мужество», амулет (хинд.).

Хавильдар – сержант (хинд.).

Хай-май – «Горе мне!», вопль отчаяния (хинд.).

Хаким – врач (хинд.).

Ховдах – паланкин, сиденье с балдахином для езды на слоне (хинд.).

Хукка – восточный кальян, в котором дым очищается, проходя через сосуд с водой.

Хутхокту – высокопоставленный лама (монгол.).

Цампа – блюдо из обжаренного ячменя (тиб.).

Цонгду – парламент или национальное собрание в Тибете.

Чале джао! – Пошел прочь! (хинд.)

Чало! – Вперед, живее! (хинд.)

Чанг – легкое пиво, брага молочно-белого цвета из ферментированного ячменя (тиб.).

Чапраси – слуга в конторе, посыльный; происходит от слова «чапрас», означающего медную пряжку на ремне (хинд.).

Чаттар Мунзиль – дворцы в Лакнау, возведенные для жен мусульманского владыки.

Чилингпа – иностранец, европеец (тиб.).

Чини – горная деревушка у тибетской границы в Киннауре, сейчас носит название Калпа.

Чинтамани – в буддийской мифологии драгоценный камень, исполняющий желания (санскр.).

Чокра – уличный мальчишка, сорванец (хинд.).

Чурайль – привидение, дух женщины, умершей при родах (хинд.).

Ша! – Убей! (кит.)

Шабаш! – Отлично! Браво! (хинд.)

Шайтан – дьявол (хинд.).

Шамиана – шатер, навес, палатка (хинд.).

Шивалик – гряда предгорий в Западных Гималаях.

Шикар – охота (хинд.).

Экка гхари – маленький двухколесный экипаж, в который впрягается пони (хинд.).

Якдан – небольшой деревянный сундук, обитый кожей (тюрк.).

Ямень – резиденция маньчжурского посланника в Лхасе (маньчж.).

Яркенд – город в Восточном Туркестане, в большом оазисе, расположенном в бассейне реки Тарим.

Сноски

1

Конан Дойл А. Пустой дом. Пер. Д. Лифшиц.

2

Рыцарский титул, введенный королевой Викторией в 1877 году. – Примеч. пер.

3

Я было подумал, что мне наконец удалось выследить нашего неуловимого норвежца, когда в Оксфордской книжной лавке Дарджилинга наткнулся на книгу Пера Квэрне «Норвежский путешественник в Тибете» (серия «Гималайская библиотека», 1, том 13), изданную в Нью-Дели в 1973 году. Но, к сожалению, это оказалось описание настоящего норвежца, и к тому же миссионера. – Дж. Н.

4

Образ действий (лат.). – Примеч. пер.

5

Изнутри (лат.). – Примеч. пер.

6

На неопределенный срок (лат.). – Примеч. пер.

7

Герберт Спенсер (1820–1903) – некогда крайне влиятельный и всемирно известный викторианский мыслитель, создатель «синтетической философии», стремившийся применять научный метод, и в частности теорию эволюции, не только к биологии, но и к психологии, социологии, антропологии, образованию и политике. – Дж. Н.

8

По счастливому стечению обстоятельств Уотсон заканчивает свое описание смерти Холмса на Рейхенбахском водопаде («Последнее дело Холмса») похожей фразой. Не исключено, что и Уотсон, и Мукарджи неосознанно припомнили строки иного, несравненно более древнего биографа, посвященные смерти его прославленного друга и учителя. Действительно, Платон в «Федоне» пишет: «Таков, Эхекрат, был конец нашего друга, человека – мы вправе это сказать – самого лучшего из всех, кого нам довелось узнать на нашем веку, да и вообще самого разумного и самого справедливого» (цитаты из «Федона» в пер. С. Маркиша). – Дж. Н.

9

Мильтон Дж. Потерянный рай. Пер. А. Штейнберга. – Дж. Н.

10

Местное название Бомбея – Мумбай. – Примеч. пер.

11

Конфиденциальность (лат.). – Примеч. пер.

12

В «Илиаде» – возница Ахилла. – Примеч. пер.

13

На время (лат.). – Примеч. пер.

14

Без сомнения (лат.). – Примеч. пер.

15

Бестактности Киплинга в отношении индийской контрразведки не ограничились делом, известным как «родословная белого жеребца». Читатели Киплинга знают, что Стрикленд и его секретная деятельность упоминаются не только в «Киме», но и в целом ряде рассказов. Стрикленд описывается как искусный разведчик, хотя, конечно же, не такой рафинированный интеллектуал, как Холмс. Он мастер маскировки и прекрасно знает местные индийские обычаи и фольклор, особенно тайные доктрины сомнительного свойства. – Дж. Н.

16

Раджпуты (от санскр. раджапутра, т. е. «сын раджи») – военно-феодальная каста в средневековой Индии и группа каст высокого статуса в современной Индии. – Примеч. пер.

17

Более подробное изложение истории Стрикленда можно найти в рассказе Киплинга «Саис мисс Йол» из сборника «Простые рассказы с гор». – Дж. Н.

18

Шерлок Холмс едва ли не теми же словами излагает краткую биографию профессора Мориарти доктору Уотсону в «Последнем деле Холмса» и в «Долине ужаса». Пер. Д. Лифшиц и А. Москвина. – Дж. Н.

19

Здесь исправлена одна из наименее известных оплошностей доктора Уотсона как рассказчика. В «Пустом доме» Уотсон сообщает, что Холмс приписывал свою победу над Мориарти знакомству «с приемами японской борьбы – „баритсу“…». На самом же деле в японском языке нет слова «баритсу». Холмс наверняка использовал слово «буджитсу», как совершенно верно сообщает Хари. Этим словом в японском языке обозначаются боевые искусства, включающие японскую систему борьбы, – джиу-джитсу (дзю-дзютсу), а также фехтование, стрельбу из лука и т. д. Японский государственный деятель и ученый граф Макино тоже указал на эту ошибку Уотсона в докладе, прочитанном на учредительном заседании секции «Баритсу» Общества несообразностей Бейкер-стрит 12 октября 1948 года в Токио (см. книгу Ричарда Хьюза и Андрэ Дойча «Заморский дьявол: тридцать лет на Дальнем Востоке». Великобритания, 1972). – Дж. Н.

20

Этот прием очень похож на «жертвенный» бросок в дзюдо, который именуется «томоэ-нагэ». – Дж. Н.

21

«Земную жизнь пройдя до половины…» – начало поэмы Данте «Божественная комедия». Пер. М. Лозинского. – Примеч. пер.

22

Речь идет о его брате Майкрофте, о чем Шерлок Холмс поведал доктору Уотсону по возвращении в Лондон (см. «Пустой дом»). Еще до того Холмс открыл Уотсону, хотя и не напрямую, что на самом деле Майкрофт – глава британской разведки. В рассказе «Случай с переводчиком» Холмс якобы упоминает, что Майкрофт занимал «какой-то небольшой правительственный пост», хотя в действительности был «самым незаменимым человеком во всей Англии». В «Чертежах Брюса – Партингтона» Холмс поведал Уотсону еще и то, что правительственный пост Майкрофта – единственный в своем роде, причем представляет собой «тот центр, ту расчетную палату, где подводится общий баланс», и что «не раз одно его слово решало вопрос государственной политики». Цитаты в пер. Н. Дехтеревой. – Дж. Н.

23

Холмс задается сходным вопросом в финале рассказа «Картонная коробка». Пер. В. Ашкенази. – Дж. Н.

24

Единственное упоминание об этом уникальном растении, которое мне довелось найти помимо этих записок, принадлежит Петру Гулларту. В его книге «Принцы черной кости» (издательство Джона Мюррея, 1959) говорится: «Один знаменитый ботаник поведал мне, что высоко на склоне Минья Конка растет, пробиваясь из снега, изумительный первоцвет, именуемый Primula glacialis. Этот один из редчайших цветов в мире был открыт католическим священником. Чистейшим голубым цветом и утонченностью очертаний цветок соперничает с небом… Отчего же самый прекрасный, самый обворожительный и изысканный цветок в мире растет вне досягаемости человека, столь высоко и в столь немыслимо трудных для жизни условиях, противостоя морозу, граду, оползням и жестоким ветрам?» – Дж. Н.

25

Сэр Джозеф Хукер путешествовал по Индии, и в частности по Сиккимским Гималаям, в 1848–1850 годах, изучая ареал обитания и эволюцию растений. Он был одним из наиболее знаменитых ученых XIX века и доверенным лицом Дарвина. – Дж. Н.

26

Шерлок Холмс высказывает сходные мысли в «Последнем деле Холмса» и в «Морском договоре», где речь идет о его предыдущем деле. Любопытно, что метафизические наклонности наиболее явно проявились в нем именно в этих двух делах, предшествующих последней схватке с профессором Мориарти, которая, вне всякого сомнения, стала наистрашнейшим и одновременно наиважнейшим моментом в его жизни. – Дж. Н.

27

Ради общественного блага (лат.). – Примеч. пер.

28

Предмет искусства (фр.). – Примеч. пер.

29

Не связано ли это дело с «ужасным, вызывающим дрожь отвращения случаем про красную пиявку», который доктор Уотсон упоминает, приступая к повествованию о деле «Пенсне в золотой оправе»? – Дж. Н.

30

Карточка фигурирует в рассказе «Пустой дом». Пер. Д. Лифшиц. Год рождения полковника Морана в этом переводе обозначен как 1843-й. – Примеч. пер.

31

Что и требовалось доказать (лат.). – Примеч. пер.

32

«Без риска победив, без славы торжествуешь» (П. Корнель. «Сид»). – Примеч. пер.

33

Альфонс Бертильон (1853–1914) – великий французский сыщик, создатель революционной системы классификации и задержания преступников, основанной на измерении отдельных частей человеческого тела, не меняющихся со временем. Он назвал свое изобретение антропометрией, или измерением тела. – Дж. Н.

34

В 1896 году в Хугли (Бенгалия) главный инспектор полиции впервые в мире использовал систему дактилоскопии для установления личности преступников. Скотленд-Ярд же начал использовать разработанную Генри систему классификации отпечатков пальцев по узору и форме только в 1901 году. – Дж. Н.

35

На время (лат.). – Примеч. пер.

36

У. Шекспир. «Гамлет, принц датский». Пер. М. Лозинского. – Примеч. пер.

37

Несмотря на то что духовое ружье воспринимается как новинка, оно использовалось и в более давние времена. Людовик XIV охотился с таким ружьем на оленей. Духовые ружья сослужили свою службу и военным: во время наполеоновских войн французы успешно применяли их против австрийской армии. А Льюис и Кларк пользовались духовыми ружьями в ходе своей знаменитой экспедиции. – Дж. Н. (Речь идет об экспедиции по Северной Америке в 1803–1806 годах. – Примеч. пер.)

38

В прошлом – один из множества классов в индийских поездах, между вторым и третьим классами. – Дж. Н.

39

Брахмо Самадж, или Божественное общество, основал в 1828 году Раджа Рам Мохан Рой, великий индийский реформатор и глава «бенгальского ренессанса». Оно основывалось на принципах разума и на правах человека, которые заявлены в «Упанишадах». По его мнению, эти принципы лежат в основе как индуистской, так и западной мысли и создают фундамент для взаимного обмена между культурами. Он выступал против обычая сати (самосожжения вдов на погребальном костре вместе с телом мужа) и кастовой системы, призывая к повышению статуса женщин и искоренению идолопоклонничества. – Дж. Н.

40

По должности (лат.). – Примеч. пер.

41

По общему согласию (лат.). – Примеч. пер.

42

Сады Великих Моголов у подножия Гималаев, разбитые в XVII в. двоюродным братом могольского императора, а впоследствии купленные одним из индийских махараджей, которому они принадлежали до середины XX в. – Примеч. пер.

43

В соответствии со стоимостью (лат.). – Примеч. пер.

44

«Ненавижу непосвященную чернь и держусь в стороне от нее» (Гораций). – Примеч. пер.

45

Похожее описание лавки Ларгана приведено в романе Р. Киплинга «Ким». Пер. М. Клягиной-Кондратьевой. – Примеч. пер.

46

Монастырь Таши-Лунпо, престол панчен-лам. Первые европейцы, путешествовавшие по Тибету и писавшие о нем, ошибочно называли панчен-ламу Тешу-ламой или Таши-ламой в соответствии с названием монастыря. – Дж. Н.

47

Что и требовалось доказать (лат.). – Примеч. пер.

48

Для умерщвления (лат.). – Примеч. пер.

49

Для запугивания (лат.). – Примеч. пер.

50

Во плоти (лат.). – Примеч. пер.

51

Сверху (лат., перен.). – Примеч. пер.

52

Ладак – область высоко в горах на северо-западе Индии, на границе с Тибетом, один из оплотов тибетского буддизма. Лех – главный город Ладака. – Примеч. пер.

53

В 1860 году англо-французская экспедиция во главе с лордом Элджином заняла Пекин, нанеся поражение императорским китайским войскам и вынудив императора бежать в Джехол. Все до единого дворцы, храмы и особняки столицы были подчистую разграблены, а императорский летний дворец сожжен дотла. Причиной этого военного конфликта послужило происшествие с «Эрроу» в 1856 году, когда английское судно «Эрроу», зарегистрированное в Гонконге, но принадлежащее китайцам, было арестовано китайской полицией в Кантоне под мнимым предлогом поисков известного пирата. Волею судеб лорд Элджин похоронен на старом церковном дворе в Дхарамсале, где ныне располагается штаб-квартира далай-ламы в Северной Индии. – Дж. Н.

54

Этот ежегодный торговый караван выступал заодно как подношение князя Ладака далай-ламе. Он известен также как посольство Лопчаг («ежегодный поклон»), а история его восходит к XVII веку, ко времени окончания Ладакско-Тибетско-Монгольской войны. См. статью Джона Брэя «Посольство Лапчак из Ладака в Лхасу и его место во внешней политике Британской Индии» в «Тибетском журнале», том XV, № 4. – Дж. Н.

55

Чистые намерения (лат.). – Примеч. пер.

56

В 1881 году Кинтуп (или К. П., как он значится в архивах ведомства) был тайно направлен в Южный Тибет, где должен был сбросить в реку Цангпо несколько помеченных поленьев, чтобы доказать, что Цангпо и Брахмапутра – одна и та же река. Этому бесстрашному разведчику пришлось прокладывать себе путь по первобытным джунглям, полным диких животных, людоедов и охотников за головами, и только четыре года спустя, попав не в одну переделку и несколько раз чудом избежав смерти, он наконец сумел сбросить помеченные поленья в реку. Но ниже по течению, в Ассаме, за рекой уже никто не наблюдал, поскольку офицер, который отвечал за эксперимент, к тому моменту умер. Полный отчет о подвигах Кинтупа можно прочесть в работе «Исследования Цангпо в 1880–1884», опубликованной в «Географическом журнале», том XXXVIII (1911). Л. А. Ваддель. «Ученые записки об изысканиях в Индии», выпуск IX. – Дж. Н.

57

В XIX – начале XX в. Туркестаном называли населенные тюркскими народностями территории в Средней и Центральной Азии. Восточный Туркестан был провинцией Западного Китая, а в состав Западного Туркестана входили среднеазиатская территория России и северная часть Афганистана. – Примеч. пер.

58

«Только ведь небо меняет, не душу – кто за море едет» (лат.) – Квинт Гораций Флакк. «Послания», XI. Пер. Н. С. Гинцбурга. – Примеч. пер.

59

Карнали – один из основных притоков Ганга. – Примеч. пер.

60

Здесь: на крайний случай (лат.). – Примеч. пер.

61

Безлошадны (фр.). – Примеч. пер.

62

У. Шекспир. «Гамлет, принц датский», акт I, сцена 4. Пер. М. Лозинского. – Примеч. пер.

63

Джингал – тяжелый мушкет с фитильным замком. Устанавливался на специальной подставке и приводился в действие двумя бойцами. – Дж. Н.

64

Тупик (фр.). – Примеч. пер.

65

Татария – старое название Средней Азии. В ее пределах различались Малая Татария (Крымское, Астраханское и Казанское ханства) и Большая, или Свободная, Татария (Туркестан, восточная часть которого именовалась также Высокой Татарией). – Примеч. пер.

66

Астерман в своих предположениях был не так уж далек от истины. Чтобы тибетские тантрические обряды возымели действие, требуется множество удивительных предметов. Не исключено, что метеоритное железо использовалось для отливки таких предметов культа, как ритуальные кинжалы (пхурба), колокольчики (дрильбу) и адамантовые скипетры (дордже). – Дж. Н.

67

Дух животворящий и дух сопутствующий соответственно (лат.). – Примеч. пер.

68

Божества (лат.). – Примеч. пер.

69

Здесь: крыша мира (лат.). – Примеч. пер.

70

Всех этих «дьяволов» перечисляет в обряде посвящения ведьма Ханифа в «Киме» Р. Киплинга, Хари же отказывает им в реальном существовании, именуя «дематериализованными феноменами». – Примеч. пер.

71

Это выражение первым использовал в 1852 году именно Спенсер. – Дж. Н.

72

Холмс высказывает схожие мысли в статье «Книга жизни», которую Уотсон упоминает, причем весьма пренебрежительно, в «Этюде в багровых тонах» – первом своем опубликованном отчете о встрече с великим сыщиком. Интересно, что ни Уотсон, ни поколения более молодых исследователей деятельности Холмса не заметили в его характере явно выраженных спиритуалистических наклонностей. – Дж. Н.

73

Аннапурна, Дхаулагири и Манаслу. – Дж. Н.

74

Хари ошибается. В 1661 году в Лхасе были Джон Грюбер и Альбер Дорвиль. Они тоже видели дворец Потала, хотя его строительство было полностью завершено лишь в 1695 году. – Дж. Н.

75

В буддийской архитектуре – монументальное культовое сооружение, хранилище реликвий. – Примеч. пер.

76

Смотри выше (лат.). – Примеч. пер.

77

«Несомненно, ибо невозможно» (лат.) – высказывание, принадлежащее римскому христианскому богослову Квинту Септимию Флоренсу Тертуллиану, жившему во II–III вв. н. э. – Примеч. пер.

78

Будучи буддистом, далай-лама, конечно же, никогда не стал бы держать животных в неволе только ради развлечения. Обитатели его оранжереи были из числа раненых или сбежавших животных, спасенных добродетельными путешественниками и переданных далай-ламе, чтобы он о них позаботился. Когда в зоопарке становилось слишком много обитателей, далай-лама передавал их в дар правительственным чиновникам, которые брали на себя обязательство обеспечить животных всем необходимым. – Дж. Н.

79

Здесь: по сути дела (лат.). – Примеч. пер.

80

Тибетская via sacra (лат. «священная дорога»), окружающая святой город. Улица вокруг главного собора, Джоканг, короче, чем Лингкор, но почитается столь же священной. Она носит название Баркор. – Дж. Н.

81

Атиша (санскр. Дипанкараджнана, тиб. Джово-дже) – великий буддийский учитель из Бенгалии. В XI в. он пришел в Тибет, чтобы возродить буддизм, который после распада Тибетской империи ослаб и подвергся искажениям. – Дж. Н.

82

Услуга за услугу (лат.). – Примеч. пер.

83

Военная хитрость (фр.). – Примеч. пер.

84

Напротив… (фр.) – Примеч. пер.

85

Исподтишка (лат.). – Примеч. пер.

86

Гипнотические способности Ларгана описаны в «Киме» Киплинга. Посредством гипнотического воздействия Ларган заставил главного героя увидеть, как разбитый кувшин с водой вновь становится целым. – Дж. Н.

87

После разгона роялистского мятежа 13 вандемьера 1795 года в Париже Наполеон Бонапарт похвалялся, что ему удалось очистить улицы «запахом шрапнели». – Примеч. пер.

88

Уотсон тоже сообщает об этой привычке Холмса – см. «Камень Мазарини». – Дж. Н.

89

Тара (санскр. «спасительница») – женское божество в буддизме, образ бодхисаттвы, представляющий собой магическую активность всех будд прошлого, настоящего и будущего. – Примеч. пер.

90

Здесь: пребывание (лат.). – Примеч. пер.

91

Радость жизни (фр.). – Примеч. пер.

92

Игра природы (лат.). – Примеч. пер.

93

В целом (лат.). – Примеч. пер.

94

Лежащий (фр.). – Примеч. пер.

95

Исходно ваджра представляла собой молнию – оружие Индры, индийского Зевса. Однако в буддизме она превратилась в символ высшей духовной силы – необоримый и неукротимый «Адамантовый Скипетр». Двойная, или крестообразная, ваджра (санскр. висва-ваджра) символизирует неизменность и непреложность законов, а потому ее изображением украшают престолы и судейские кресла, высекают ее у основания статуй и колонн, на фундаментах домов и везде, где превыше всего ставится постоянство. – Дж. Н.

96

Артефакт (фр.).

97

Разгадка (фр.). – Примеч. пер.

98

Цитата из поэмы С. Кольриджа «Кубла Хан, или Видение во сне». Пер. К. Бальмонта. – Примеч. пер.

99

Легенды о камне Норбу Ринпоче (санскр. Чинтамани) ходят и за пределами этих мест. Считается, что кусочками этого камня обладали Тамерлан и Акбар и что камень в волшебном кольце Сулеймана (Соломона) тоже был частью Чинтамани. Знаменитый русский мистик, художник и путешественник Николай Рерих полагал, что Чинтамани – это не что иное, как Lapis Exilis, Блуждающий Камень мейстерзингеров. – Дж. Н.

100

У. Шекспир. «Двенадцатая ночь, или Что угодно», акт II, сцена III. Пер. М. Лозинского. – Примеч. пер.

101

В «Долине ужаса» Холмс сообщает Уотсону, что Мориарти – прославленный автор «Движения астероидов» – «книги, затрагивающей такие высоты чистой математики, что, говорят, не нашлось никого, кто мог бы написать о ней критический отзыв». Пер. А. Москвина. – Дж. Н.

102

Пять правильных многогранников (тетраэдр, куб, октаэдр, додекаэдр, икосаэдр), о которых идет речь в диалоге Платона «Тимей». Ставятся в соответствие четырем стихиям (тетраэдр, или пирамида, – огонь, куб – земля, октаэдр – воздух, икосаэдр – вода), а формой додекаэдра наделяется мир в целом. – Примеч. пер.

103

В современной физике это явление обозначается как «поляризация света». – Дж. Н.

104

У. Шекспир. «Юлий Цезарь», акт III, сцена I. Пер. М. Зенкевича. – Примеч. пер.

105

Пхова (тиб.) – одна из наиболее ревностно хранимых в тайне тибетских практик йоги. Это йога, позволяющая осуществить перенос сознания из предыдущего воплощения в последующее без нарушения непрерывности сознания. – Дж. Н.

106

Сознание (жизненная сила) покидает тело через так называемое «отверстие Брахмы» (санскр. Брахма-рандхра), которое расположено на макушке головы на линии стреловидного шва, соединяющего две теменные кости. Это отверстие открывается посредством йоги Пхова. Вылетающая из него птица и есть устремляющееся наружу сознание; сквозь это отверстие жизненная сила покидает тело либо насовсем (в случае смерти), либо во время занятий Пхова. Это часть Кундалини йоги. – Дж. Н.

107

Судя по словам ламы Йонтена, в данном случае речь шла не о реинкарнации с сохранением непрерывности сознания, а о полном переносе сознания в тело другого живущего человека. Следовательно, здесь применялась не йога Пхова, а скорее йога Тронгджуг. Однако не следует винить рассказчика в том, что он допустил в своем повествовании ошибку. Вероятнее всего, ошибся лама Йонтен, что нетрудно понять, если принять во внимание безвыходность положения. – Дж. Н.

108

Так на санскрите называется Голубой Лотос (Nymphaea camilea). – Дж. Н.

109

У. Шекспир. «Антоний и Клеопатра», акт II, сцена II (пер. М. Донского), перифраз. – Примеч. пер.

110

Уступами (фр.). – Примеч. пер.

111

Решающий удар (фр.). – Примеч. пер.

112

На самом деле верховная политическая власть в Китае была в то время сосредоточена в руках вдовствующей императрицы Цы-си – беспощадной, властолюбивой, коварной и вероломной тети номинального императора Гуан-сюй, который, по ее приказу, томился в заключении в собственном дворце. – Дж. Н.

113

Хари не ошибся в своих предсказаниях. Тринадцатый далай-лама не только пережил несколько заговоров, изгнание в Монголию и в Индию, но и сумел со временем освободить Тибет от китайского влияния и присутствия. На восьмой день первого месяца года Водяного Быка (1913) он объявил независимость своего народа. Помимо нескольких важных правительственных и церковных реформ он создал современную армию, которая нанесла поражение китайским войскам у восточной границы Тибета и постепенно вернула утраченные земли бывшей Тибетской империи. Более полное жизнеописание тринадцатого далай-ламы можно найти в книге его друга сэра Чарльза Белла «Портрет Далай-ламы», изданной в Лондоне в 1946 г. – Дж. Н.

114

Обряды почитания богов в индуистской религиозной практике. – Примеч. пер.

115

Здесь: разрешение на свободное перемещение (фр.). – Примеч. пер.

116

Шерлок Холмс вернулся в Англию поздней весной 1894 года. Вскоре после прибытия в Лондон он наконец сумел заманить неуловимого полковника Морана в искусно устроенную ловушку, разрешив заодно загадку убийства сэра Рональда Адэра, которое потрясло весь высший свет Лондона. – Дж. Н.

117

Цитата из стихотворения Р. Бёрнса «Людской удел – страданья». Пер. Ю. Князева. – Примеч. пер.

118

Исходная цитата из «Энеиды» Вергилия гласит: «Так восходят до звезд» (IX, 641; пер. С. Ошерова под ред. Ф. Петровского). Здесь: «Так горами восходят до звезд» (лат.). – Примеч. пер.

119

Графомания (лат.). – Примеч. пер.

120

В тибетском буддизме очередным воплощением ламы (в том числе и далай-ламы) считается ребенок, заявляющий, что предметы, обладателем которых был прежний лама, принадлежат ему. – Примеч. пер.

121

См. рассказы «Берилловая диадема» (пер. В. Штангеля), «Чертежи Брюса-Партингтона» (пер. Н. Дехтеревой). Формулировку принципа можно найти также в повести «Знак четырех» и в рассказе «Человек с белым лицом». – Примеч. пер.


Купить книгу "Шерлок Холмс в Тибете" Норбу Джамьянг

home | my bookshelf | | Шерлок Холмс в Тибете |     цвет текста   цвет фона