Book: Кентерберийские рассказы. Переложение поэмы Джеффри Чосера



Кентерберийские рассказы. Переложение поэмы Джеффри Чосера

Питер Акройд

Кентерберийские рассказы. Переложение поэмы Джеффри Чосера

Купить книгу "Кентерберийские рассказы. Переложение поэмы Джеффри Чосера" Акройд Питер

Введение

Джеффри Чосер, автор «Кентерберийских рассказов», был типичным лондонцем XIV века. И точно так же, как его оригинальные истории служат зеркалом средневекового общества, так и жизнь самого Чосера отражает многообразие движущих сил его эпохи. Так, он был заметной фигурой при королевском дворе – он служил, по крайней мере, трем королям и двум принцам. На таможне, в Лондонском порту, собирал налоги. Был дипломатом и чиновником, надзиравшим за строительными работами для нужд короля. Недолгое время прослужил солдатом. Однажды его назначили судьей и членом парламента. А в промежутках между разнообразными служебными обязанностями он умудрялся сочинять стихи, которые стали самым законченным и мощным выражением духа средневековой Англии.

Разумеется, Чосер знаменит прежде всего «Кентерберийскими рассказами» – поэмой, над которой он работал до конца своей кипучей творческой жизни.

В ранние годы он писал притчи, легенды и сказки в стихах; а несколько позже сочинил поэму «Троил и Хризеида» – ее справедливо считают первым английским романом нового времени. До него еще ни один писатель не был так многолик и так сложен. Характер Чосера и его творчество трудно поддается определению. В стихах он демонстрирует робость и сдержанность, но ведь таможенник не может быть робким. Ему нравилось представлять себя ученым затворником, однако на него подавали в суд за долги и обвиняли в изнасиловании. Он прославился скабрезными сюжетами и непристойными шутками, но при этом сохранял глубоко религиозное видение мира.

Чосер родился в Лондоне между 1341 и 1343 годами, в богатой купеческой семье. Его отец, Джон Чосер, был преуспевающим виноторговцем; их дом и торговый склад находились у реки, на Темз-стрит, а в нескольких ярдах от него была верфь Трех кранов, где выгружали гасконские вина. Всю жизнь Чосер прожил вблизи реки и слышал ее звуки. Его детство и юность проходили в шумном, людном и деловом мире, и этот энергичный городской дух дает о себе знать во всех его сочинениях. Среди зачастую величественных и искусных стихотворных строк у него то и дело проскакивают разговорные словечки и выражения лондонских улиц: «Да ну тебя совсем!..а ну-ка поглядим…давай кончай эту канитель…что ты там сказал…а ну посторонись…дурень ты, дурень!»

Хотя Чосера главным образом воспитала улица, поэт получил серьезное образование. Возможно, у мальчика был домашний учитель, а кроме того, он мог посещать благотворительную школу Святого Павла, что в сотне ярдов от его дома. Своим знанием латыни и латинских авторов, вроде Овидия и Вергилия, он обязан основательной подготовке по предмету, который тогда назывался «грамматикой». Чосер знал еще и французский с итальянским, правда, и тем и другим он вполне мог овладеть в житейской обстановке. В четырнадцать – пятнадцать лет его отправили к королевскому двору.

При короле Эдуарде III отец Джеффри был назначен помощником дворецкого, и, разумеется, свои честолюбивые планы в отношении сына он блестяще осуществил не без помощи влиятельных персон мира сего. В 1357 году Чосер поступил в пажи к невестке короля Эдуарда – принцессе Елизавете; так началась его карьера на королевской службе, а завершилась она с его смертью. При дворе он обучился искусству переписки и красноречию. А его знание риторики, в особенности, служит нам ключом к пониманию «Кентерберийских рассказов». Будучи слугой короля, Чосер отправился на войну, однако вблизи Реймса попал в плен к французам, но спустя четыре месяца его выкупили за 16 фунтов. С тех пор он больше не воевал, и, по правде говоря, у него не было особой склонности к военному делу. Он предпочитал мирные занятия. В двадцать с небольшим Чосер поступил на королевскую дипломатическую службу, и его не раз отправляли с миссией к правителям Европы. Но дипломат был еще и поэтом. По его собственным словам, он сочинил «множество песен и игривых лэ». Иными словами, он сделался придворным поэтом и развлекал дам и вельмож изящным исполнением стихотворных ламентаций и рондо, баллад и посвящений. Предполагают, что эти ранние сочинения пользовались успехом. Его современник Джон Гауэр рассказывал, будто Чосер наводнил всю страну своими стишками и песенками.

После смерти отца Чосер унаследовал изрядную часть имущества и вскоре женился на Филиппе де Роэ, фрейлине из свиты королевы. Это был придворный брак, о котором практически ничего не известно. Чосер всегда умалчивал о своей частной жизни: предпочитая держаться в тени, он порой казался невидимкой. Нам известно лишь имя его жены и ее положение в обществе. В последние годы они месяцами жили порознь, но, похоже, ни одного из супругов это не огорчало.

Его связи с двором все больше укреплялись. Он вошел в свиту Джона Гонта, одного из сыновей короля Эдуарда, и получал ежегодные вознаграждения за оказываемые услуги. В число этих услуг входило и сочинение стихов для нового покровителя. Когда умерла жена Джона Гонта, Чосер написал «Книгу Герцогини» – поэму-фантазию в память о ее добродетелях. По-видимому, это сочинение предназначалось для устного исполнения, и, возможно, Чосер декламировал его во время панихиды, состоявшейся в соборе Святого Павла.

Важно отметить, что эта поэма написана по-английски. Королевский двор в Вестминстере в ту пору еще оставался французским, и говорили там преимущественно по-французски, однако стихи Чосера – наилучшее доказательство того, что статус английского языка быстро повышался. Чосер стал мастером, который избавил английский от прежнего униженного положения просторечного языка покоренного народа.

И не случайно, что при жизни поэта английский вытеснил французский язык из сферы школьного обучения, а в царствование следующего монарха стал даже языком королевского двора. Все эти обстоятельства, словно сговорившись, сделали Чосера самым представительным и самым авторитетным поэтом своего времени. Одна из характерных черт гения заключается в том, что он олицетворяет мировоззрение людей своей эпохи.

И все же гений Чосера произрастал не только на родной почве. Будучи королевским посланником, он не раз оказывался по делам службы в Италии, где участвовал в торговых переговорах с Генуей и Флоренцией. И там его интересовала не только торговля. Так, во Флоренции он прежде всего получил возможность окунуться в культурную жизнь города. Он познакомился с манускриптами литературных произведений. Флоренция, которая была поистине кормилицей и матерью тогдашней итальянской поэзии, в значительной степени повлияла на творчество Чосера. Он читал в подлиннике Данте, Боккаччо и Петрарку. Данте, как известно, прославился «Божественной комедией», но был у него и трактат De vulgari eloquentia («О народном красноречии»), где он превозносил достоинства родного языка. И этот урок не прошел даром для английского поэта.

В ту пору, когда Чосер посещал Флоренцию, Петрарка жил в ста милях от нее – в Падуе. Однако его влияние ощущалось повсюду: он был мастером красноречия, олицетворением великолепия, он был человеком, который поднял материальный и духовный статус поэта. Его пример мог бы навести Чосера на мысль, что поэзия – это не просто приятное занятие на службе у какого-нибудь вельможи, не развлечение, а жизненное призвание. Если бы не ошеломительный успех этих двух итальянских писателей, то весьма мала вероятность, что Чосер вообще бы поддался такому соблазну, как сочинение «Кентерберийских рассказов». Важен здесь был и пример Боккаччо, который создавал произведения самых разных жанров – романтические, мифологические и исторические – и прибегал к самым разным стилям. Сами «Кентерберийские рассказы» во многом навеяны его «Декамероном» – оба сочинения являются перипатетическими шедеврами эпического масштаба.

Итак, Чосер возвратился в Англию, имея уже более ясные и возросшие поэтические амбиции. И почти немедленно принялся работать над «Храмом Славы» – еще одной поэмой-фантазией, очевидно, пародировавшей «возвышенный» стиль Петрарки. Чтобы передать картину мира, непрочного и далеко не идеального, Чосер использовал свои излюбленные авторские приемы – остроумие и острословие. Ничто не вечно под луной. Потому-то и не следует отрываться от приземленных жизненных дел. 8 июня 1374 года Чосера назначили таможенным инспектором по шерсти в одном из самых важных ведомств в Лондонском порту. Это была тяжелая и неприятная работа. Он должен был осматривать и взвешивать товар, пересчитывать мешки с шерстью, улаживать споры между купцами. Ему также приходилось взимать пошлину, к которой, по средневековым обычаям, присовокуплялись взятки и различные «льготы». В «Храме Славы», законченном уже после вступления в должность таможенного инспектора, Чосер так описывал свою трудовую жизнь:

Лишь только, подведя итог,

Ты свой дневной закончишь труд,

Не развлечения зовут

Тогда тебя и не покой, —

Нет, возвратясь к себе домой,

Глух ко всему, садишься ты

Читать до полуслепоты

Другую книгу при свечах…[1]

Нам даже известно местонахождение этого «дома», где поэт предавался таким усердным занятиям. Он жил над Олдгейтом – западными городскими воротами, и с высоты своего жилища ему хорошо был виден лондонский людской поток – бесконечно снующие повозки, телеги, вьючные лошади и пешеходы. До него, конечно, долетал гул голосов, звучавших под воротами; сверху он мог в подробностях рассмотреть наряды проходящих и проезжающих. Наверняка была ему знакома и фигура одинокого путника. Живя в доме над Олдгейтом, Чосер, наверное, переосмыслил свое представление о жизни человека как о бесконечном странствии. Отправляясь на службу, в Лондонский порт, он неизбежно шел самыми оживленными, самыми шумными улицами города. И это великое стечение народа послужило предвестником «Кентерберийских рассказов».

Двадцать первого июня 1377 года Эдуарду III наследовал одиннадцатилетний мальчик, коронованный как Ричард II. Такая перемена нисколько не затронула карьеру Чосера. В придворной свите нового короля-ребенка было немало друзей и знакомых поэта, и в течение нескольких лет его не раз отправляли за границу с различными посольскими делегациями. Почетное положение, возможно, даже выручило его однажды. Так, 1 мая 1380 года Сесилия Шампейн сняла с него обвинения «De raptu meo» («О моем изнасиловании»). Хотя ранее она обвиняла его в совершении насилия, ее убедили уладить дело без суда. Трое из свидетелей по этому делу были влиятельными придворными короля. А четвертый – лорд-мэром Лондона. Само существование такого документа ясно доказывает, что Чосер отнюдь не был сторонним наблюдателем событий. Он находился в самой гуще придворных и административных дел. О самом «изнасиловании» никаких свидетельств того времени не сохранилось. Следует лишь подчеркнуть, что пути средневековых законов были зачастую неисповедимы, а потому ни одно заявление нельзя принимать за чистую монету. Дальше – тишина.

К тому времени Чосер уже достиг видного положения и как поэт, и как слуга короны. Он написал еще одну поэму-фантазию – «Птичий парламент», где воплотилась сущность придворной поэзии. Насыщенная обстоятельными и реалистичными подробностями, она полна эмоциональной символики, богата портретными характеристиками (в произведениях Чосера птицы едва ли не человечнее самих людей) и изобилует классической ученостью. Но тут Чосер выходит за придворные рамки: в этой поэме он обращается к горожанам, и прежде всего – к лондонским купцам. Ведь эти богатые бюргеры уже составляли новое, вполне образованное сословие.

Желая, по сути, обрести более широкий круг читателей, он приступил к сочинению поэмы, которой предстояло переоценить и расширить границы английской поэзии. «Троил и Хризеида» – это одновременно и роман нравов, и пантомима, и погребальный плач, и философское исследование, и фарсовая комедия, и скорбная элегия о жестоком коварстве рока. В этой поэме соединилось многое; ее можно назвать первым современным литературным произведением на английском языке. Она разнородна и многолика и во всех отношениях является достойной предтечей «Кентерберийских рассказов». Отчасти опираясь на поэму Боккаччо «Филострато», она повествует о неверности Хризеиды Троилу во время Троянской войны. Однако Чосер превращает любовный роман в человеческую драму, в искусную и замысловатую повесть о любви и ревности, декорациями для которой служит вечность. В то же время это сочинение свидетельствует о том, что его автор – проницательный, деловой и практичный человек, для которого внешняя «оболочка» вещей – не помеха; Чосер смеется над притворщиками и лицемерами, над ложной ученостью и ложными чувствами и конечно же на протяжении всей поэмы с нескрываемым удовольствием упражняется в грубом юморе и косвенных намеках. Выдуманный им персонаж Пандар – посредник между любовниками – одно из величайших порождений средневекового воображения.

Заканчивая «Троила и Хризеиду», Чосер одновременно начал работать над миниатюрным эпосом, избрав в качестве сюжета историю о двух рыцарях, Паламоне и Архите, соперничавших за любовь Эмилии. «Рассказ Рыцаря» и стал первым из «Кентерберийских рассказов». Чосер уже покинул прежнее жилье в Олдгейте и должность таможенника и переселился в Кент. Там он получил место мирового судьи, а спустя год стал одним из членов парламента от этого графства, а также управляющим двух королевских дворцов в Кенте – Элтема и Шина. По всей вероятности, сочиняя «Кентерберийские рассказы», он жил в Гринвиче или в соседнем городке Дептфорде. Оба города, кстати, упомянуты в самой поэме:


Lo Depeford, and it is half-wey pryme!

Lo Greenwych, ther many a shrewe is inne!

It were al tyme thy tale to bigynne.


Мы уже в Дептфорде, и уже половина восьмого утра.

Вскоре мы будем в Гринвиче – этом рассаднике негодяев.

Ну что? Пора, начинайте рассказ.


Имел ли он в виду какого-то конкретного «негодяя»?

Итак, теперь, когда он удалился из Лондона и освободился от своих обременительных обязанностей, у него появилось больше времени и свободы для размышлений о задуманной им новой большой поэме. Уже были написаны «Рассказ Рыцаря» и «Рассказ Второй Монахини», но, вероятно, с самого начала у него в голове зародился замысел огромного и свободного эпоса, который мог бы вобрать в себя самый разнообразный материал. В действительности, эта поэма так никогда и не была завершена; она существует в виде целого ряда разрозненных рукописей и рукописей, собранных в группы, – их в позднейшие времена издатели компилировали в более или менее произвольном порядке. Некоторые рассказы связаны между собой, однако этого недостаточно, чтобы говорить о существовании единого целого. Возможно, Чосер именно к этому и стремился. Он работал над поэмой всю оставшуюся жизнь и, наверное, полагал, что это занятие выглядит столь же утопичным и непредсказуемым, как и сама жизнь. По-видимому, он работал над несколькими историями одновременно и кое-какие из них оставлял незаконченными. Он переделывал прологи и эпилоги, дополнял новыми мыслями; иногда убирал строки из одного рассказа и переносил их в другой. Некоторые истории вполне соответствуют личности рассказчика, но не все. Например, есть мнение, что «Рассказ Шкипера» изначально был вложен в уста женщины. Это была масштабная, непрерывно развивавшаяся поэма.

Поэтому некоторые персонажи, если Чосер начинал сознавать их важность, со временем обретали более яркие черты. Так, Батская Ткачиха впоследствии сделалась гораздо более полнокровной героиней. Ее пролог стал самым длинным в поэме, а позже поэт добавил туда и новые строки. Он вставил упоминания о ней в «Рассказ Студента» и в «Рассказ Купца», как бы заново подтверждая ее личность. Персонажи вроде нее обладают такой натуралистичной непосредственностью, что даже трудно сказать, где заканчивается жизнь и начинается искусство. Чосер вводит в действие поэмы и «реальных» лиц. Знаменитый Трактирщик списан с реально существовавшего Гарри Бейли – владельца харчевни в Саутуорке; Повар – как персонаж – восходит к знаменитому в ту пору повару Роджеру Уэрскому по прозвищу «Уэрский Кабан». И, разумеется, сам Джеффри Чосер выведен как озадаченный и педантичный созерцатель человеческой жизни – толстоватый и туповатый. Здесь в известной мере сказалась изобретательная ирония и скрытность Чосера; это был и способ обратить внимание на собственное, авторское, присутствие в поэме, и в то же время – обезоруживающая критика.

Однако даже со всеми своими натуралистическими подробностями «Кентерберийские рассказы» не являются реалистическим повествованием в современном понимании. Они перегружены всевозможными риторическими и стилистическими ухищрениями и так же мало походят на современный роман, как Уэллский собор – на многоэтажный жилой дом. Он прибегает к приемам exclamatio, interrogatio и interpretatio[2], даже когда заглядывает в глубочайшие человеческие тайны. Все персонажи здесь тщательно продуманы, изображены живо и смело; однако их сила проистекает из их формального статуса: ведь они суть типажи, или символы, средневекового мира. Они напоминают персонажей мистерий или карнавальных действ – тогдашних уличных постановок для увеселения народа. Поэма открывается рассказом Рыцаря не случайно – в его образе прославляются воинские доблести героев, в чьих глазах главным делом является война. Точно так же Чосер определяет основные «сословия» королевства: это те, кто воюет, кто молится и кто трудится. Каждый из его паломников – не только личность, а еще и аллегория. Пускай Монах – «лицом упитанный, румяный»[3], но он олицетворяет и алчность, и порочность Церкви. Батская Ткачиха – видная матрона в теле, но она же олицетворяет ту порочность всего женского пола, начало которой положило ослушание Евы в Эдемском саду.



Таким образом, «Кентерберийские рассказы» – поэма, объединяющая совершенно разноплановые повествования. «Общий пролог» и двадцать четыре отдельных рассказа охватывают все мыслимые жанры – от проповеди до фарса, от церковного жития до басни о животных, от героического эпоса до беспардонной пародии. Ее двадцать восемь персонажей являют собой целую галерею человеческих типов XIV века, полную мешанину тогдашних ремесел и профессий. К тому же открытая форма поэмы позволяла Чосеру прибегать к разнообразным стилям тогдашней эпохи – от возвышенных песнопений до уличного просторечия. Вся поэма строится на контрастах: духовное сталкивается с мирским, благочестие с шутовством и похабщиной. Поэтому возвышенный слог первой истории – «Рассказа Рыцаря» – сменяется беззастенчивым плотским юмором в «Рассказе Мельника». А «Рассказ Мельника», в свой черед, пародируется в «Рассказе Мажордома», где описывается история о том, как наставили рога мельнику; вслед за этим идет небольшой отрывок из «Рассказа Повара»: там речь идет о подмастерье и проститутке. Таким образом, эта группа из четырех рассказов демонстрирует своего рода шкалу радостей любви, где показан переход от благородной рыцарской романтики до низменных удовольствий городской бедноты. Пускай Повар не столь искушен в риторике, как Рыцарь, зато он передает куда более обширную – а может быть, и более богатую – традицию. Откровенный натурализм поэмы – прямое следствие ее разнообразия; из противоположностей проистекает энергия. Контраст порождает красоту.

Часто отмечалось, что в поэме не говорится о событиях той эпохи, в которую она создавалась; Черная Смерть и Крестьянское восстание, очевидцем которых являлся Чосер, упоминаются один-единственный раз на протяжении всех «Кентерберийских рассказов». Но Чосер рассматривает окружающий его мир под другим углом зрения. Листая страницы поэмы, можно получить представление о средневековой жизни, какой она виделась тогда. Его паломники – в каком-то смысле карикатуры, зато они позволяют подсмотреть очень многое из тогдашней повседневной действительности: вот Повар, который соусом из петрушки старается забить привкус протухшего мяса; вот Мельник, привычно и бесстыдно злоупотребляющий своей монополией во всей округе; вот Мажордом, который как может надувает хозяина поместья. Мы замечаем тут и невольные намеки на женоненавистничество, и столь же безотчетные проявления антисемитизма. Все эти черты были так же типичны для эпохи Средневековья, как и частые обращения к Деве Марии, и постоянное упоминание имени Христа.

Пока Джеффри Чосер работал над своей длинной поэмой, его собственная жизнь в этом мире шла своим чередом. Последние десять лет он состоял на королевской службе, а в 1394 году Ричард II назначил ему ежегодное пособие в 20 фунтов. В 1398-м ему выдали «охранную грамоту» для исполнения одного «тяжелого и срочного поручения» короля. В том же году он покинул Кент и возвратился в Лондон – говоря точнее, в Вестминстер. В 1399 году он получил в аренду на 53 года жилье при аббатстве, в садах капеллы Девы Марии. Ему было уже около шестидесяти – весьма почтенный возраст для той эпохи, когда повальные эпидемии и хронические заболевания были самым обычным делом.

Причина смерти Чосера, впрочем, неизвестна. Известно лишь, что он скончался в чумной год; датой его смерти обычно называют 25 октября 1400 года. Именно эта дата высечена на его могильном памятнике, который установили лишь сто пятьдесят лет спустя. Погребен Чосер в самом Вестминстерском аббатстве. Теперь его прах покоится в Уголке Поэтов, но в ту пору его могила оказалась в неприметном месте, где обычно хоронили монастырских служителей. Чосер похоронен в аббатстве вовсе не из-за того, что был великим поэтом, а лишь в знак признания его в должности королевского слуги.

Однако поэзия его не была предана забвению. Сохранилось больше восьмидесяти рукописей длиннейшей поэмы Чосера, которые были собраны воедино только после смерти поэта. Уже само это количество свидетельствует о необычайной популярности «Кентерберийских рассказов» в первые годы XV века. В них сразу увидели великое произведение литературы. Уильям Кэкстон именовал Чосера «почтеннейшим отцом нашей английской речи». Джон Драйден тоже называл его «Отцом английской поэзии».

Зачем нам читать «Кентерберийские рассказы» сегодня? Самый прямой ответ – самый очевидный: это одна из величайших поэм во всей английской литературе, это творение, которому суждено жить, пока существует сам английский язык. И еще – это одно из самых изобретательных изложений мыслей и чувств средневекового человека, столь же богатое и сложное, как каменная кладка тогдашних соборов. Эта поэма является высшим достижением культуры, вобравшей в себя черты англосаксонского – а также средневекового – мира. К тому же в ней проступили черты общеевропейского менталитета – ведь в широкое полотно английского повествования вплелись важнейшие мотивы французской и итальянской литературы.

И в этом смысле поэма Чосера – еще и первая победа народной речи в эпоху, когда английский наконец-то признали официальным языком страны. Это эквивалент Дантовой «Божественной комедии», в которой воплотилась вся народная мощь итальянского языка. И все же различия между этими двумя поэмами поучительны. «Кентерберийские рассказы» – это парадигма исключительно английского склада ума, которая, вобрав в себя весь диапазон интонаций и стилей языка, позволила поэту легко переходить от самого утонченного к самому низменному. В некоторых отношениях Чосера можно назвать отцом английского юмора; так, например, созданные им портреты Батской Ткачихи и Пристава церковного суда явно повлияли на таких разных писателей, как Филдинг и Диккенс.

«Кентерберийские рассказы» балансируют между благочестием и фарсом, между высоким и низким стилем, что легко вмещает в себя этот гибкий и плавный язык, рождающийся, похоже, без малейших усилий. Чосер смешивает священное с мирским, романтику с обыденностью и между делом воспроизводит грандиозную драму человеческого духа. Последующие поколения поэтов будут сравнивать эту поэму с источником – вечно свежим и вечно обновляемым: а Эдмунд Спенсер[4] молил:

О, если б на меня хоть капля пролилась

Из родника, что бил в главе его ученой!

Итак, можно сказать, что Чосер стоял во главе, или у истоков, великой английской традиции. Г. К. Честертон однажды написал, что ему кажется удивительным, «как это Чосер оказался столь безошибочно английским писателем в те времена, когда и Англии-то еще почти не существовало в природе». Но, пожалуй, не так уж это и удивительно, раз речь идет о поэте, сумевшем определить или обобщить сам английский дух, о поэте, наделенном личной скромностью и широтой чувства, уважением к традиции и разносторонней изобретательностью. Перевод «Кентерберийских рассказов» на современный английский – это еще один способ доказать ведущую роль и бессмертие этой поэмы. Она способна рождаться вновь в каждом новом поколении.

Замечания к тексту

Законов перевода не существует. Нет и безусловных правил. За много веков предложено немало различных теорий перевода, но они имеют лишь ограниченную ценность. Кто может заранее решить, как именно следует перевести то или иное слово, как лучше всего передать смысл той или иной фразы? Если говорить о «Кентерберийских рассказах», то можно было бы последовать примеру Джона Драйдена, чей изобретательный и цветистый перевод «Рассказа Рыцаря» превратил эту поэму в настоящий конспект всего героического эпоса конца XVII века, выполненный рифмованными двустишиями. Его вольный перевод был одним из лучших. Или, напротив, можно было бы взять за образец более строгий и верный оригиналу полный перевод «Кентерберийских рассказов» Невилла Когилла; он был впервые опубликован в 1951 году и с тех пор остается лучшим стихотворным переводом этой поэмы на современный английский язык.

Но я предпочел пойти собственным путем. Ведь перевод способен стать формой раскрепощения – выпуская старинное сочинение на волю, в современный мир, можно вдохнуть в него новую жизнь. В течение веков «Кентерберийские рассказы» многократно по-разному толковались, да и переписывали их заново. Это пробный камень для всей английской словесности, а значит, к ним можно возвращаться и заново определять их место, по мере того как изменяются обстоятельства и культурные нормы. Поэтому я счел, что лучше всего справлюсь со своей задачей, если последую примеру самого Чосера, чей перевод части «Романа о Розе» (это лишь один из многочисленных примеров) оставался верен духу, пусть и не всегда букве, великого подлинника. По-видимому, он руководствовался в своей работе принципом вдохновенной импровизации, почитая единственным мерилом правды лишь собственный здравый смысл. Порой он близко следует оригиналу, а иной раз предлагает собственное, более ловкое, толкование, чтобы избежать нескладности в сомнительных местах. Он также вставляет кое-где замечания «в сторону» и комичные ремарки, желая таким образом приблизить читателя к жизненной сути французской поэмы. Он наделил «Роман о Розе» всей силой образного строя XIV века.

Разумеется, я писал прозу, а не стихи. Это обескураживающая, но вместе с тем и необходимая уступка современному миру, не терпящему длинных поэм. Однако переход от поэзии к прозе не столь уж пагубен. Ведь и прозаическим текстом можно передать некоторые черты, свойственные поэзии; можно и косвенно, даже почти подсознательно, вторить благозвучию и гармонии чосеровского стиха. Так, например, Аббатиса, прежде чем начать свой рассказ для пилигримов, просит божественной помощи:

My konnyng is so wayk, O blistful Queene,

For to declare thy grete worthynesse

That I ne may the weighte nat susteene;

But as a child of twelf month oold, or lesse,

That kan unnethes any word expresse,

Right so fare I, and therefore I yow preye,

Gydeth my song that I shal of yow seye[5].

В своем переводе я передаю ее молитву так:

Моя ученость и мои знания столь слабы, о Пресвятая Дева, что я не в силах живописать твое милосердие и твою любовь. Твой свет слишком ярок для меня. Я припадаю к тебе, как малое дитя, которое едва умеет говорить. Составь же в стройный ряд мои бессвязные слова, которые я стану возносить во славу Тебе. Направь мою песнь.

Язык средневекового благочестия давно ушел в прошлое, но в поисках эквивалента я, возможно, сохранил здесь кое-что от поэзии подлинника. По крайней мере, к такой цели я стремился.

Разумеется, поэзия Чосера отнюдь не всегда проникнута набожным духом. «Кентерберийские рассказы», пожалуй, и прославились-то прежде всего своим соленым юмором, порой граничащим с откровенным похабством. Современный переводчик может сохранить скабрезный дух оригинала, просто тщательно переписывая собственные слова Чосера. Язык секса, в отличие от языка молитвы, не так сильно изменился за прошедшие века. К тому же Чосера справедливо хвалят за прямоту и свежесть просторечного стиля. Он вполне поддается переводу. Вот один характерный отрывок из «Рассказа Монастырского капеллана», где повествуется о приключениях петуха по прозвищу Шантиклер:

And with that word he fley doun fro the beem,

Fo r it was day, and eke his hennes alle,

And with a chuk he gan hem for to calle,

Fo r he hadde founde a corn, lay in the yerd.

Real he was, he was namoore aferd.

He fethered Pertelote twenty tyme,

And trad hire eke as ofte, er it was pryme.

He looketh as it were a grym leoun,

And on his toos he rometh up and doun;

Hym deigned nat to sette his foot to grounde[6].

Я перевел это так:

Сказав это, он слетел с жерди во двор. Светало. Квохча и кукарекая, он перебудил всех своих жен, чтобы полакомиться зерном, разбросанным по земле. Он был отважен. Он смотрелся владыкой двора. Он обнял крыльями Пертелот и овладел ею раз двадцать, не меньше, прежде чем солнце успело подняться повыше. Он походил на могучего льва. Он не семенил по двору, как обычная птица. Он важно расхаживал на цыпочках, словно собирался вспорхнуть ввысь.

Современный читатель, сопоставляя этот текст с подлинником Чосера, может не уловить, что «real» – это «royal» («королевский»), а «trad» («потоптал») – это эвфемизм для совокупления. Значение слова «pryme» – 6 часов утра – тоже, пожалуй, не столь очевидно. Необычность многих чосеровских выражений не собьет с толку филолога, но, безусловно, смутит или даже отпугнет рядового читателя. Есть тут и другие, более общие черты Средневековья, теперь уже безвозвратно утраченные. Подлинное благочестие той эпохи, наряду с ее страстью к пространным поучениям, отразилось в двух – самых длинных – рассказах Чосеровой поэмы. «Рассказ о Мелибее» и «Рассказ Священника» – это типично средневековые истории благочестивого содержания: первый представляет собой назидательный трактат о ценности терпения, а второй – затянутую проповедь о покаянии и о семи смертных грехах. Я не стал включать их сюда, полагая, что их отсутствие ни у кого не вызовет сожалений. «Рассказ Священника» замыкает собой «Кентерберийские рассказы», но, поместив «Молитву Чосера» непосредственно после «Пролога Священника», я попытался таким образом создать собственный вариант подходящей концовки.

Я полагал, что моя задача заключается главным образом в том, чтобы облегчить восприятие поэмы, устранить явные препятствия к пониманию смысла, которые мешали бы в полной мере наслаждаться этими рассказами, и я попытался всевозможными средствами выразить и донести до читателя истинную суть подлинника. Надеюсь, мне удалось достичь поставленной цели.


Питер Акройд

Кентерберийские рассказы

Общий пролог

Здесь начинается Книга Кентерберийских рассказов

Когда мягкие, нежные апрельские ливни орошают корни всего живого, освежая пересохшую землю, питая каждый саженец и каждый сеянец, тогда и род человеческий пробуждается с радостью и надеждой. Западный ветер выдувает из города все зловоние, а за городскими стенами в полях возрастают посевы. Как приятно после напрасной зимней поры вновь услыхать на улице птичий гомон! Даже деревья – и те будто купаются в пении. Наступила пора обновления, пора общего выздоровления. Солнце уже наполовину прошло через созвездие Овна – такое время благоприятно для сухожилий и для сердца. Эта часть года – самая благоприятная для путешественников. Потому-то честной народ так и рвется пуститься в паломничество. Пилигримы отправляются к дальним берегам, в чужие города, стремясь припасть к благодатным мощам и святыням. А у нас, в Англии, многие совершают паломничество в Кентербери, к усыпальнице святого и блаженного мученика Фомы. Они стекаются туда изо всех графств, чтобы исцелиться от недугов и обрести успокоение.

Так случилось, что в апреле я оказался в Саутуорке. Я остановился там в харчевне «Табард» и оттуда собирался отправиться в Кентербери, чтобы поклониться останкам святого. Однажды вечером в гостинице появилось еще двадцать девять путников – и, к моей великой радости, все они тоже оказались паломниками, направлявшимися в Кентербери. Они приехали из самых разных мест, и жизненные пути у них были разные, но цель сейчас у всех была одна. Гостиница была просторна и удобна, там каждому нашлось местечко, и вскоре мы все сдружились между собой. Мы вместе пили эль и вино и договорились, что в путь отправимся тоже вместе. Как это должно быть забавно – дружно ехать в такой веселой компании! Перед заходом солнца мы условились, что соберемся на рассвете следующего дня и отправимся в путь по паломнической дороге.

Однако, пока наше путешествие еще не началось, я хочу представить вам всех, кто составил нашу компанию. Если я опишу их звания и внешность, то, пожалуй, вы будете иметь какое-то представление и об их характерах. Ведь платье и общественное положение зачастую указывают на внутренние качества человека. Начну я с Рыцаря.

РЫЦАРЬ, как вы сами, наверное, догадываетесь, был человеком состоятельным и мужественным. С самого начала своего воинского поприща он сражался за правду и честь, за свободу и достоинство. Он выказал доблесть во многих землях; он побывал повсюду: и в христианском мире, и в басурманских странах, – и всюду его восхваляли за храбрость в бою. Он воевал в Александрии, когда этот город отбивали у турок; снискал высшие почести у всех рыцарей Пруссии; участвовал в набегах на Русь и на Литву. Он отличился в Гранаде, в Марокко и в Турции. Где он только не побывал в своих странствиях, где только не одерживал побед! Он сражался на пятнадцати войнах, бился на трех турнирах. Однако все эти подвиги совершал он не из тщеславия, а из любви к Христу. Его меч направляло благочестие. Себя он почитал лишь орудием Господа.

Потому-то, несмотря на свою славу бесстрашного храбреца, он оставался скромным и благоразумным. Мягкостью манер он походил скорее на девицу, никогда не божился и не сквернословил. Никогда никому не дерзил, не разговаривал свысока. То был сам цвет рыцарства, раскрывшийся в вешнюю пору года; то был истинный благородный герой. Видите, каков он собой? На нем были не латы, не броня, а плащ из грубой ткани, подобающий скорее монаху, нежели солдату; плащ совсем побурел от ржавчины – ведь рыцарь долго носил его под кольчугой. Ехал он на добром коне, но и тот не был увешан нарядными колокольцами или дорогими попонами. Это был конь, какой и положен простому пилигриму. Рыцарь поведал мне, что недавно вернулся из похода, чтобы вновь принести обет верности. Потом он стал расспрашивать обо мне – откуда я сам и в каких краях бывал, – но я быстренько перевел разговор на другую тему.



С ним вместе путешествовал его сын, молодой СКВАЙР, оруженосец, крепкий и бодрый юноша, тоже мечтавший сделаться рыцарем. Росту он был среднего, зато силен и подвижен. Говорят, будто по волосам можно судить о здоровье человека; чем он мужественнее, тем гуще у него волосы. У сквайра плотные светлые кудри ниспадали на шею и рассыпались по плечам. Лет ему было около двадцати, а он уже успел поучаствовать в конных походах в Северной Франции. Там за короткое время он заслужил уважение своих товарищей, хотя на самом деле юноша мечтал произвести благоприятное впечатление на одну прекрасную даму. Я так и не узнал ее имени. Плащ сквайра был расшит цветами – белыми, красными и синими; казалось, на плечи себе он накинул целый цветущий луг. Он носил короткий камзол с широкими рукавами, подобавший людям его звания. Он отлично ездил верхом – легко и ловко, как прирожденный наездник. И всегда пел или играл на флейте. Он сочинял песни, а еще, как я узнал, умел биться на турнирах, писать, рисовать и танцевать. Все тонкости человеческого обхождения давались ему сами собой. Вокруг него всегда словно царил месяц май. У него имелась веская причина для приподнятого настроения: он был так страстно влюблен, что едва ли спал по ночам; он почти не смыкал глаз, словно соловей. Но при этом он никогда не забывал о хороших манерах. Его обучили всем правилам вежливого поведения, и за столом он любезно разрезал мясо для своего отца. Разговаривая со мной, он снимал шляпу; он не смотрел в землю, а глядел прямо мне в глаза, не размахивал руками и не шаркал ногами. Вот поистине хорошие манеры.

С Рыцарем ехал всего один слуга, ЙОМЕН, одетый, как и положено, в плащ зеленого сукна с капюшоном. Зеленый цвет символизирует преданность и служение.

К поясу у него был приторочен пучок стрел – острых и блестящих, изящно оперенных павлиньими перьями, а в руке он держал лук. Он умело ухаживал за своим снаряжением: оперение было опрятным, стрелы метко били в цель. Волосы его были коротко острижены, а смуглое лицо походило на копченый окорок. На правом боку у него был меч и небольшой щит, а руку защищала блестящая гарда. На левом боку он носил зачехленный кинжал с богато украшенной рукоятью и острейшим лезвием. То был молодой человек, в любой миг готовый к битве. Но на его плаще поблескивал серебряный значок с образом святого Христофора – покровителя странников и лучников. Я догадался, что этот йомен, когда не носил воинского облачения, служил лесничим в поместьях Рыцаря. У его бедра с широкого зеленого пояса свисал охотничий рожок. «Я часто видел такие рожки в лесах и пущах», – сказал я ему. «Да, – ответил он, – мы трубим в них, чтобы поднять оленя». И поскакал прочь. Он не был охоч до болтовни.

Впереди него, конечно, ехала АББАТИСА. Это была образцовая монахиня, не кичившаяся чрезмерной набожностью. Она была скромна и дружелюбна и во время нашего путешествия то и дело поминала святого Элигия; поскольку этот святой считается покровителем лошадей и кузнецов, она, призывая его, должно быть, желала нам всем доброго пути и отменной скорости. Пожалуй, стоило спросить ее об этом. Звали ее мадам Эглантина, она благоухала розой эглантерией или жимолостью. Она превосходным голосом напевала молитвы, выразительно и звучно произнося слова божественной литургии. По-французски она говорила очень даже неплохо, хотя выговор ее больше отдавал Боу[7], чем Парижем. Но кому какое дело, если мы не говорим по-французски точь-в-точь как сами французы? Они ведь нам больше не господа. Теперь даже в парламенте заговорили по-английски. За столом Аббатиса держалась лучше всех. У нее изо рта никогда не выпадали куски мяса, она не окунала руки в подливу по самый локоть, и ни одна капля этой подливы не падала ей на груди – да простит она меня за вольное слово. Губы она обтирала так опрятно, что после нее на краю кубка никогда не оставалось сальных пятен; она никогда не хватала с жадностью куски еды со стола. Она знала, что по застольным манерам можно судить об образе жизни человека. Иными словами, она превосходно держалась и в обращении со всеми была дружелюбна и мила. Она старательно подражала аристократичным манерам и всегда сохраняла достоинство; она считала, что вполне достойна уважения, и потому вправду его заслуживала.

В ее чуткости можно не сомневаться. Она была так сердобольна, что плакала всякий раз, как видела мышку в мышеловке, – от одного вида крови принималась она охать и стонать. Против устава своего ордена, она держала при себе маленьких собачек и кормила их жареным мясом, молоком и лучшим белым хлебом. Она глаз с них не спускала, боясь, как бы они не угодили под копыта лошади и как бы их не пнул с досады попутчик-пилигрим. Тогда бы, можно не сомневаться, она и вовсе изошла слезами. У нее ведь было такое доброе, отзывчивое сердце. Вы и сами наверняка видали аббатис, но эта дама была поистине образцовой настоятельницей! Плат на ее голове был повязан так умело, что лицо можно было рассмотреть как нельзя лучше: правильный нос, глаза, сиявшие, как венецианское стекло, нежный ротик – мягкий и алый, будто вишня. Она оставила и лоб открытым – в знак искренности. Плащ на ней был сшит по фигуре и украшен тонкой вышивкой, а на запястье красовались коралловые четки с зелеными бусинами. И это было не единственное ее украшение. Еще был золотой браслет, увенчанный большой буквой «A», а под ней, буквами помельче, латинский девиз: «Amor vincit omnia» – «Любовь всё побеждает». Вероятно, речь шла о любви к Богу. Об этом я ее тоже позабыл спросить. Пожалуй, она относилась ко мне несколько настороженно – порой я ловил на себе ее озадаченный взгляд. Рядом с ней ехала монахиня, исполнявшая обязанности капеллана, и еще три церковнослужителя, о которых мне мало что удалось узнать. Это были обычные церковнослужители.

Еще с нами ехал МОНАХ – да какой статный! Он был одним из тех монахов, которые много разъезжают по делам за пределами монастыря, заключая сделки и договоры с мирянами, а с кем уж поведешься… Он любил, например, охоту. Он гордился крепостью тела и твердостью воли; из него мог бы получиться отличный аббат! У него имелась целая конюшня лошадей – коричневых, как осенние ягоды. Когда он ехал, то уздечка на его коне звенела так звонко, будто колокол, созывающий братию в часовню. Ему предписывалось следовать уставу Святого Бенедикта – под его началом находилась маленькая обитель бенедиктинцев, – но он находил правила этого ордена устарелыми да и вообще чересчур строгими; он предпочитал следовать канонам нынешнего дня – и жить, и пить в свое удовольствие. Любимым гостем на его столе был жирный лебедь. Он ни в грош не ставил набожный попрек, что, мол, охота и святость – две вещи несовместные, и насмехался над старинной поговоркой о том, что монах без устава – что рыба без воды. Да и кому нужна вода, коль вдоволь эля и вина? Зачем ему ломать глаза в монастырской читальне, забивать себе голову разными словами да книжными премудростями? Зачем ему трудиться в поте лица, как завещал Блаженный Августин? Какая миру от этого польза? Пускай Августин сам и работает! Нет уж, наш монах был веселым наездником. Он держал борзых – быстролетных, как птицы. Он любил травить зайцев в монастырских угодьях. Да и выглядел он как охотник. Рукава его одежды были подбиты и оторочены мягким беличьим мехом – самым дорогим из подобных мехов. Капюшон у подбородка скрепляла большая золотая пряжка в форме сложного узла. Такая застежка тоже не из дешевых. Его лысина блестела, будто стеклянная; лицо рдело, словно смазанное маслом. То был прекрасный, пухлый образчик монаха, в отличном состоянии! Глаза его, очень яркие и юркие, посверкивали, как искорки, внезапно вылетевшие из печки под котлом. Он сам был словно огонь, словно жизнь, этот сангвиник. По моему суждению, он и был самым лучшим прелатом – не то что какой-нибудь заморенный клирик, похожий на призрак! Ему, похоже, нравилось мое общество, или, вернее, в моем обществе он нравился сам себе. Он не приставал ко мне с расспросами о моей жизни и моих занятиях, и мне это было по душе.

Еще с нами ехал КАРМЕЛИТ. Он любил удовольствия и всякие увеселения, но, поскольку на него возлагалась обязанность собирать пожертвования, то он был еще и очень изворотлив. И хоть не слишком докучлив, но все же навязчив. Из всех четырех нищенствующих орденов его орден был самым падким до сплетен и до лести. Он помог устроить множество браков, и не раз – по причинам, о которых я умолчу, – сам оделял невест приданым. И вместе с тем, он был столпом веры. Его прекрасно знали все богатые землевладельцы в его округе, водил он знакомство и с почтенными дамами своего города. Он был облечен полномочиями исповедника – а значит, как сам он говорил, стоял много выше обычного викария: ведь он мог отпускать людям самые страшные грехи. Он выслушивал исповеди очень терпеливо, а об отпущении грехов говорил самым приятным голосом; покаяние он назначал самое умеренное – в особенности если кающийся грешник мог что-то пожертвовать в пользу его нищего ордена. Благослови меня, отче, ибо я согрешил и кошель мой сделался тяжек. Вот какие слова ласкали его слух больше всего. Ибо, как он говорит, есть ли лучшее доказательство покаяния, чем подаяние милостыни в пользу братии Господней? Много таких людей, кто страдает от своей вины и раскаяния, но они столь жестокосердны, что неспособны оплакивать свои грехи. Что ж – значит, вместо того, чтобы проливать слезы и возносить молитвы, такие люди должны жертвовать монахам серебро. Капюшон славного Кармелита был до отказа набит ножиками да булавками, которые он раздаривал хорошеньким женщинам; не знаю уж, получал ли он от них что-нибудь взамен. Я ведь только рассказчик. Я не могу сразу оказаться везде и повсюду. Могу лишь засвидетельствовать, что Кармелит обладал очень приятным голосом, хорошо пел и играл на цитре или лютне. Он лучше всех исполнял баллады. Помню, как он пел «Наш кот Грималкин». Превосходно пел. А когда играл на арфе и сам же пел, то глаза его поблескивали как звезды на зимнем небосводе в морозную ночь. Кожа у него была лилейно-белая, однако неженкой или трусом он не был: напротив, он был силен, как победитель в масленичных боях. Ему были знакомы все харчевни в каждом городе, все до одного содержатели гостиниц и кабатчицы; и, разумеется, с ними он проводил куда больше времени, чем с прокаженными и нищенками. Да и кто станет винить его за это? «Я ведь исповедник, – признавался мне он, – и такой сан не позволяет мне якшаться с разным сбродом. Это было бы просто непристойно, недостойно, да и невыгодно. Мне как-то легче находить общий язык с богачами да с состоятельными купцами. Они и есть моя паства, их я и пасу, сэр». Итак, повсюду, где только можно было извлечь выгоду, он усердствовал, как мог, в скромности, любезности и добродетельности. Никто лучше него не умел собирать деньги. Даже бедная вдова, у которой и башмаков-то не было, а одно только доброе имя, – и та что-нибудь ему давала. Когда он стучался в небогатый дом и приветствовал хозяина своим In principio,[8] то без фартинга не уходил. В начале было Злато. В итоге его общий доход превышал доход ожидаемый. Что тут еще добавить? Он резвился, как щенок, в те дни, когда полюбовно разрешаются разные тяжбы, и всегда готов был примирить спорщиков. И в таких случаях он выглядел совсем не как монастырский затворник, одетый в потрепанную рясу, будто нищий школяр, – но скорее как магистр или даже сам Папа. Плащ на нем был из дорогой ткани, и Кармелит смотрелся в нем как колокол, только что вышедший из литейной мастерской. Он слегка шепелявил, но от этого его речь казалась только слаще. Как он сказал мне в первый вечер – «Храни ваш Гошподь». Да, я совсем забыл сказать: звали этого достойного брата Губертом.

В нашей веселой компании был КУПЕЦ с раздвоенной бородой. На нем было разноцветное платье – совсем как на игрецах из мистерий; ехал он в высоком седле и оттуда свысока поглядывал на меня. На нем была фламандская бобровая шапка, по последней моде, и сапоги – очень красивые и очень дорогие. Когда он хотел высказаться, то тщательно и важно подбирал слова; он как будто постоянно взвешивал в уме: какую прибыль это принесет? Например, он уверял, что море между Англией и Голландией нужно охранять любой ценой. Он отлично разбирался в меновых сделках, как и можно было от него ожидать, да и, по совести говоря, этот почтенный господин был рассудителен во всех отношениях. Он так достойно обставлял дела, покупал и продавал, вел обмен или торговлю, что никто не мог бы угадать – в долгах он или нет. Что за примечательный человек! Впрочем, забавно – я так и не узнал его имени. Как-то не удосужился его спросить.

Был среди нас и СТУДЕНТ из Оксфордского университета. Он был – как мы с вами сказали бы – настоящим умником. Он долго изучал логику, но сильно в ней не продвинулся. Ехал он на заморенной кляче, которая, наверное, и седока своего в худобе обскакала; сам он был серьезный, сухопарый, со впалыми щеками. Доходной службы у него не было, да сам он был чересчур не от мира сего, чтобы подыскать себе теплое местечко; вот потому-то плащ у него был такой же дырявый, как и кошель. Но самому ему были куда дороже двадцать томов Аристотеля у изголовья, в переплетах красной или черной кожи, чем какие-нибудь богатые одежды или дорогие музыкальные инструменты. Он изучал философию, но так и не нашел философского камня – золотишка в сундуках у него явно не водилось. Если кто из друзей ссужал или одарял его деньгами, Студент немедленно тратил их на книги да на учебу. Это был настоящий книжный червь! Он на коленях молился за тех, кто помогал ему платить за образование – а оно обходилось недешево, – и близко к сердцу принимал все ученые материи. Он никогда не болтал лишнего, а уж когда говорил, то очень осторожно и взвешенно, коротко и по существу, но с самыми возвышенными чувствами. Он любил порассуждать о нравственности и добродетелях. Свою речь он начинал, как принято у законников, словами: «Предположим, что…» Но из этих споров он узнавал, похоже, не больше, чем другие узнавали от него. «Хоть Аристотель друг, но истина дороже», – признался он мне однажды.

С нами был и ЮРИСТ, доктор права, ученейший и мудрейший, как то и подобает человеку такого высокого звания. Он консультировал своих клиентов на паперти собора Святого Павла, где и прославился своей рассудительностью и проницательностью. Он пользовался наибольшим почетом. Разумеется, я лишь передаю то, что слышал, но я и сам знаю, что он частенько заседал в судах присяжных, что разъезжают по всей стране; сам король выдал ему патентную грамоту, предоставив все судебные полномочия. За свои старания он получал ежегодный доход, да еще и вознаграждения от частных лиц; разбогатев, он купил себе землю – конечно же на началах абсолютного владения, или «безусловного права». Это из жаргона юристов. Я еще не видывал таких деловитых людей, как этот законник, хотя, сказать по правде, он больше старался выглядеть деловитым, чем заниматься какими-то делами. Всё-то он хлопотал да суетился. У него имелись все судебные ежегодники, писанные юридическим французским, так что он мог сверяться со всеми судебными случаями со времен Вильгельма Завоевателя. Тщательно изучая прецеденты, он умело составлял подходящие предписания для каждого нового случая; если бы он допустил ошибку, тогда иск сочли бы недействительным. Но он никогда не допускал ошибок. Он знал назубок все сокращения, уставы и реестры судебных предписаний. Каков он был собой? Конечно же, внешность его отвечала званию, как и у всех прочих людей. Он носил мантию зеленого сукна, отороченную черным ягненком и расшитую пурпурными и синими полосами; на голове у него была круглая шапочка из белого шелка. Словом, одевался он как лицо, облеченное властью. Но довольно о нем.

Ехал в нашей компании и ФРАНКЛИН – свободный, но не высокородный землевладелец. Борода у этого фригольдера была белая, будто маргаритка, а сам он был розовощеким – настоящий сангвиник. Иными словами, полон сил и вечно весел. По утрам он, по своему обыкновению, обмакивал кусочки белого хлеба в красное вино; может быть, оттого и был он таким румяным. Он был истинным сыном Эпикура и полагал, что жизнь следует проводить во всевозможных радостях и удовольствиях. Он держался мнения, что чувственные наслаждения – вот цель всякого разумного человека. Таков был его секрет счастья. Соседей он принимал у себя как щедрый хозяин и поклонялся мощам святого Юлиана – покровителя путников. Хлеб и эль у него водились всегда отменного качества, да и винный погреб его никогда не пустовал. И на столе не переводилось жареное мясо. Подавали и печеных фазанов, и гусей, и дичь, и цыплят, и свинину. Рыбу у него готовили в зеленом соусе, куропаток жарили с имбирем, павлинов тушили в перечной подливе, лобстеров готовили в уксусе, жареных угрей подавали в сахаре, а скумбрию – в мятном соусе. Блюда менялись вместе с временами года, но изобилие оставалось неизменным. Дом прямо ломился от мяса и вина. У него и птичник имелся собственный, и пруд для рыбы. Поэтому еда у него была самая свежая, и запасы ее всегда пополнялись. Он бранил повара, если соусы получались недостаточно пряными и острыми, если не оказывалось наготове нужной утвари – крюков для мяса, шумовок и сковородок, ложек, плошек да пестиков. Стол у него накрывали в зале, и он никогда не пустовал. Но Франклин был не просто обжорой. Он заседал на слушаниях местного суда и много раз представлял свое графство в парламенте. Когда-то и шерифом побывал, и окружным ревизором. На поясе у него висел кинжал и шелковый кошелек – белый, как утреннее молоко. Никогда еще свет не видывал такого почтенного фригольдера. Я так прямо и сказал ему об этом – а он только рассмеялся. «Что ж, сэр, – ответил он, – я живу, ни от кого не таясь».

Были среди нас и другие достойные горожане. Я заметил ГАЛАНТЕРЕЙЩИКА, ПЛОТНИКА, ТКАЧА, КРАСИЛЬЩИКА и ГОБЕЛЕНЩИКА, и каждый был в костюме своего приходского братства. Это были славные цеховые ребята, в недавно пошитой одежде. Ножи у них были серебряные, а не какие-нибудь латунные, а пояса и кошельки – самой лучшей выделки. Таких горожан можно увидеть в зале собраний гильдии, где они восседают за высокими столами и приветствуют друг друга словами «Бог в помощь» и «С вами Божья милость». Каждый из них мог бы быть членом городского управления. У каждого было достаточно дохода и имущества, чтобы заседать в Ратуше. Да и жены их были бы очень тому рады и только ругали бы мужей, если б те упустили такую возможность. Этим почтенным женщинам хотелось, чтобы их величали «мадам». Им нравилось в праздничные дни возглавлять процессии, отправлявшиеся к приходской церкви, они несли себя с достоинством, подобающим царственным особам.

Эти почтенные горожане наняли ПОВАРА и взяли его с собой в путешествие. Мне перепадало кое-что с их стола – пудинг из цыпленка, сахарные косточки, молоко, крутые яйца. Он приправлял еду имбирем и другими пряностями, названия которых, впрочем, хранил в секрете. Очень было вкусно! Он отлично разбирался и в лондонском пиве, умел и жарить хоть на вертеле, хоть в масле, и варить, и тушить. Он с одинаковой расторопностью мог и пирог испечь, и рагу приготовить. Одно только нехорошо: на ноге у него была большая уродливая язва, она сочилась гноем и сукровицей. Но его мусс из цыпленка был великолепен. Что ж – нельзя быть везучим во всем.

С нами ехал и ШКИПЕР, сам родом из западных краев. Думаю, он был из Девона, судя по его выговору, хотя наверняка не скажу. Ехал он на ломовой лошади и в седле держался как мог, но странствовать посуху было ему непривычно. Сухопутная мода тоже была ему чужда, потому на нем была накидка из грубошерстной ткани. На шейном шнурке у него болтался кинжал, словно в пути он ожидал встретить пиратов. Он весь как будто прокалился и прокоптился на летнем морском ветру. Но Шкипер был славный малый. Он частенько присасывался к бочкам с прекрасным бордо за спиной у купца и ничуть не страдал от уколов совести. Ведь груз на судне не является чем-то неприкосновенным. Его родной стихией было море. Он в совершенстве овладел всеми тонкостями обсервации и навигации; он умел предсказывать приливы, отливы и течения, был давно знаком со скрытыми опасностями пучины. Он лучше всех знал все бухты, все якорные стоянки от Халла до самого Карфагена; он умел определять положение луны и звезд без помощи астролябии. Он знал наперечет все гавани от Готланда до мыса Финистер, все узкие морские заливы что в Бретани, что в Испании.

Он рассказывал мне, что побывал на крайнем севере – в Исландии, плавал и в венецианские колонии на Крите и на Корфу. Он по привычке называл кровать «койкой», а попутчиков – «матросами». Борода у него поистрепалась от жизненных бурь, но он был вынослив и отважен. «Знаешь, по каким широким водам безопаснее всего ходить?» – спросил он меня как-то раз. «Вот уж не знаю». «По росе». Кстати, корабль его назывался «Магдалина».

Ехал с нами и ДОКТОР МЕДИЦИНЫ. Он лучше всех умел поразглагольствовать о врачевании, о хирургии. Он был живой иллюстрацией к старинной поговорке, что хороший врач – наполовину астроном. Да, он всё знал о влиянии звезд! Он рассказал мне, например, что созвездие Овна управляет нашей головой и всем ее содержимым; когда Луна находится в Овне, то он спокойно оперирует щеку или лоб пациента. Телец – знак, отвечающий за шею и горло. Яички, или тестикулы, или мошонка, или уд, явно помещаются в Скорпионе. Это меня удивило. Я-то думал, им самое место между ног моей любовницы! Но не будем об этом. Я не люблю откровенничать. Так вот, врач этот знал причины всех хворей, зарождающихся в наших телесных жидкостях. Одни из них горячи, другие холодны; одни влажны, другие сухи. Но, увы, всё под Луной перемешано и перепутано. А затем он принялся рассуждать о гуморах. «Вы, – сообщил он мне, – по натуре меланхолик. И самую малость флегматик». Я и не знал, радоваться мне или тревожиться. Так или иначе, он был превосходным врачевателем. Как только он распознавал корень и причину любой болезни, сразу же назначал подходящее лекарство. Знакомые аптекари присылали ему нужные снадобья и целебные составы – так что и они, и он прекрасно зарабатывали. Голубиный помет – отличное средство от боли в ногах. А чем он лечит конвульсии? Шалфеем, как следует смешанным с испражнениями воробья, или малого ребенка, или собаки, которую кормят одними костями. Он был сведущ в учении Асклепия и прочих античных премудростях; он цитировал на память Галена, Аверроэса и Авиценну, да и еще многих других. Конечно, в писаниях Галена он был искушен куда больше, чем в Священном Писании. Зато что он проповедовал другим, то и к себе применял. Жизнь он вел весьма воздержанную, питался умеренно. Он говорил мне, что молоко помогает от меланхолии, а свежий имбирь улучшает память. Он носил одежду, какую обычно носят лекари: с меховым капюшоном, с вертикальными шелковыми полосками – красными и пурпурными. Но, вопреки своей внешности, он был весьма умерен в тратах. Он клал в копилку почти все, что зарабатывал врачебной практикой. Добрый Доктор обожал золото. Золото – вот снадобье от всех напастей. Нет в мире лучшего лекарства.

Была среди нас добрая женщина, БАТСКАЯ ТКАЧИХА. Эта искусная мастерица превосходила даже ткачей из Ипра и Гента. Жаль, что она была немножко глуховата. Еще, пожалуй, она была чуточку гордячка. Горе той прихожанке, что подходила к ящику для церковных подношений вперед нее: наша Ткачиха приходила в такой гнев, что все мысли о милостыне мигом улетучивались из ее головы. Льняные платки, которые она повязывала на голову, отправляясь на воскресную службу, были из самой лучшей ткани; наверное, иные из них весили фунтов десять, не меньше! На ней были ярко-красные чулки, туго перешнурованные, и мягкие кожаные башмаки, сшитые по последней моде. Лицо у нее тоже было красным, и глядела она очень бойко. Да и чему удивляться! Она пять раз венчалась в церкви, а уж сколько в юности у нее было интрижек – и не сосчитать. Теперь-то нет нужды о них вспоминать. Право же, то была почтенная женщина. Все вам подтвердят. Она ведь, как-никак, трижды паломничала в Иерусалим – сколько же морей ей довелось переплыть, и всё из благочестия! Она и в Риме побывала, и в Булони, и в Сантьяго-де-Компостела, и даже в Кёльне, где приняли мученичество одиннадцать тысяч девственниц. Уж куда дальше паломничать! А она всё странствовала, всё скиталась по дальним дорогам. Говорят, будто редкозубые женщины вроде нее распутны, но за это я не поручусь. На лошади она сидела очень ловко. На голове у нее был красивый платок да поверх него шляпа – широкая, как мишень для стрельбы; вокруг ее полных бедер была верхняя юбка, а на башмаках – шпоры, на тот случай, если лошади придется не по нраву столь изрядный вес. Она была смешлива и со всеми дружелюбна. Ко мне она, похоже, прониклась особой симпатией, ей нравились истории об утраченной любви и злополучных влюбленных. Когда рассказывали одну такую повесть, она вдруг подалась ко мне и схватила меня за руку. Ей были знакомы такие игры. Говорили, что она мастерица танцевать. Вот я вам и описал Батскую Ткачиху.

Ехал с нами вместе и бедный СВЯЩЕННИК из маленького городка, очень хороший человек. Хоть за душой у него не было и гроша, богатство его заключалось в добрых помыслах и благих делах. Он был к тому же ученым мужем, клириком, проповедовал весть Христову самым преданным образом и преподавал своим прихожанам уроки благочестия. Он был милосерден и усерден; беды, как он не раз доказывал в пути, сносил терпеливо. Он отказывался отлучать от церкви кого-либо из паствы, если тот не мог уплатить ему десятину; да скорее бы он раздал ту малость, что имел сам, беднякам из своего прихода. Он не получал больших доходов, не брал себе ничего с блюда для приношений, но довольствовался малым. У него был большой приход, иные дома находились ох как далеко, но ни дождь, ни гроза не мешали ему посещать своих прихожан, когда тех постигала беда или нужда. Он брал свой крепкий посох и шагал в самые отдаленные уголки прихода, неся свое благословение и богачам и беднякам. Он служил лучшим примером для паствы. Вначале действуй, а потом уж проповедуй. Добрые дела куда полезней добрых слов. Он вычитал это из Евангелия, но и от себя кое-что добавил: если уж золото начнет ржаветь – чего тогда ждать от железа? Коли священнослужитель будет порочен – что тогда будет с мирянами, вверенными его опеке? Ведь это же стыд для духовенства, если овцы будут чисты, а пастухи – паршивы! Жизнь священника должна служить знаком, указующим путь на небеса. Только тогда прихожане будут следовать его добродетельному примеру. Потому-то он и не отдавал на откуп свое место. Не хотел бросать своих овечек в трясине, чтобы самому сбежать в Лондон и там искать себе синекуру где-нибудь в гильдиях или при часовнях. Нет! Он оставался дома и оберегал свою паству от грозных волков – от грехов и жадности. Он был истинным пастырем, а не каким-нибудь церковным наймитом. Но, хоть сам он был человек праведный и добродетельный, он не обдавал грешников презрением, не отшатывался от них с отвращением; в беседе он не выказывал презрения или высокомерия, всегда оставался благожелательным и учтивым. Ему хотелось привести людей к Богу с помощью добрых слов и благих дел. Неужели вы думаете, повторял он, что на небеса можно попасть одним прыжком? Он не был так уж благосклонен к мужчинам и женщинам, которые упорствовали в грехах. Он отчитывал их суровыми словами, невзирая на их земное звание. «Бесплодное зерно, – говорил он одному из них, – называют глухим зерном. Гнилой орех называют глухим орехом. Ты – глухой человек». Думаю, лучшего священника и не найти. Он никогда не ожидал особенного почтения или благоговения от тех, кого встречал, и не кичился собственной совестливостью. Он просто проповедовал и сам соблюдал слово Христово и благую весть апостолов. Он был любимцем Божьим. Я до того преклонялся перед ним, что почти не в силах был с ним заговорить.

С ним вместе ехал его брат, ПАХАРЬ, который на своем веку перетаскал кучу телег с навозом. Это был добрый и верный труженик, живший в мире и согласии с ближними. Превыше всего он любил Бога, хотя собственная его жизнь была порой сурова и полна тягот, а еще он любил ближнего, как самого себя. Из любви к Христу он молотил сено или рыл канавы для какого-нибудь пропащего бедняка, которому нечем было даже заплатить ему. Десятину он выплачивал исправно и вовремя, отмеряя ее и от заработка, и от имущества. На нем была грубая рабочая одежда, ехал он верхом на кобыле.

Другими паломниками были МАЖОРДОМ и МЕЛЬНИК, ПРИСТАВ церковного суда и ПРОДАВЕЦ ИНДУЛЬГЕНЦИЙ, ЭКОНОМ и, наконец, Я САМ. Наверное, вам приятно услышать, что больше никого не было. Иначе бы мой рассказ растянулся до бесконечности.

МЕЛЬНИК был дородный мужчина. У него были крепкие мышцы и крепкие кости. Видать, и костный мозг у него был покрепче того, что в голове. Изрядный драчун, он всегда выносил из кулачных боев награду победителя – барана. Кряжистый и коренастый, с бычьей шеей, он любую дверь мог с петель своротить и наверняка бы преуспел в той игре, в какую играют лондонские подмастерья – она зовется «вышибаем двери головой». Борода у него была красная, как вымя у свиноматки или как лисий хвост, да такая широкая, что сошла бы за лопату. На носу у него красовалась большущая бородавка, а из нее росла щетина, будто из свиного уха. Ноздри – здоровущие, что ямы, а рот – не меньше котла. На боку у него висел меч и маленький щит. Ко мне он, похоже, проникся недоверием или неприязнью – когда глядел на меня, то прищуривался. Это немного сбивало с толку. Ну, а я зато почитал его шутом гороховым. Он вечно рассказывал грязные байки про шлюх и прочих грешников. Уж меня-то точно в этом никто не станет винить! Он умел воровать зерно из мешков и драть втридорога за помол. По правде говоря, я ни разу в жизни не встречал честного мельника. Он был одет в белый плащ с синим капюшоном. Когда мы выехали за пределы города, он достал волынку и немного поиграл на ней.

Ехал среди паломников и ЭКОНОМ, работавший на судейскую школу «Иннер-темпл». Я и сам проучился там недолгое время, и мы с ним обменивались анекдотами о школярах-законниках. Вскоре, впрочем, я обнаружил, что он чрезвычайно ловок в закупках товаров и провизии. Он говорил мне, что всё годится – и наличные и кредит, лишь бы покупатель был дальновиден и умел дожидаться нужного часа. «Кузнец ведь кует, пока горячо», – говорил он мне. Мне показалось, это отличная поговорка. Надо бы ее запомнить получше. И не верный ли пример Господней благодати – то, что такой неуч обогнал в премудрости всех ученых голованов из «Иннер-темпла»? Над ним ведь было тридцать мастеров, уж куда как искушенных в делах закона. Из них дюжина или больше накопили такой опыт, что могли бы управлять землями и доходами любого английского лорда, так что – будь при них мозги – жили бы они на славу и долгов бы не знали. Их познаний хватило бы, чтобы управлять целым графством и упасти его от любых бед и опасностей. То-то оно и смешно! Ведь неученый Эконом всегда умел их всех обставить. Ну, не скажу, что он их надувал, однако же, как говорится, во многих делах он обводил их вокруг пальца.

МАЖОРДОМ был худым человеком, холериком. Бороду он брил, а волосы носил остриженные вокруг ушей, как у священника. Ноги у него были длинные и тощие – ни дать ни взять палки! Икр как будто вовсе не было. Зато он был превосходным управляющим поместья: амбары у него всегда были полнехонькие, закрома ломились от припасов. Еще ни один ревизор не поймал его с поличным. По тому, много ли дней прошло от дождей до засухи, он умел предсказать, каков будет урожай семян и зерна. Этот Мажордом имел под полным надзором всю скотину своего хозяина-помещика – и коров, и овец, и свиней, и лошадей, и домашнюю птицу. Он, наверно, и червяками там заправлял! Он поступил на службу к своему господину, когда тому стукнуло двадцать, и с тех пор вел его хозяйство и ведал счетами. И плательщиком был исправным. Он наизусть знал все уловки управляющих фермами, все отговорки, какие припасены у пастухов и у слуг. Все они боялись его как чумы. У него имелся премилый домик на вересковой пустоши, окруженный тенистыми деревьями. Пожалуй, он мог бы купить себе именьице побольше того, что было у его господина помещика, – ведь он втихаря столько деньжищ скопил! Он наловчился обворовывать своего хозяина, а затем наворованное ему же и продавать. Так он одним махом стяжал и похвалу и награду. Он лучше всех в Англии умел втирать очки. В юности ему хватило разумения овладеть хорошим ремеслом, и он стал подмастерьем у плотника. Ехал он на крепком коне, сером в яблоках, по кличке Шотландец. Одет Мажордом был в длиннополый плащ из темно-синей ткани, перетянутый в поясе. На боку – ржавый меч. Но ему и не нужно было ни с кем сражаться. С миром он оставался в мире. Он поведал мне, что живет в Норфолке, близ городка Болдсуэлл. Но я про такой и не слыхивал. Он пояснил, что это недалеко от Нориджа. Но и это мало что мне говорило. Да, вот еще что забыл я сказать: он всегда ехал в нашей кавалькаде самым последним.

Еще с нами, увы, ехал ЦЕРКОВНЫЙ ПРИСТАВ. Личико у него было как у огненного херувима – всё в прыщах. Распухшие веки дополняли этот премилый портрет. Он был вспыльчив и похотлив что лондонский воробушек из пословицы. С бровей свисали струпья, а борода линяла целыми клочьями. Чего тут удивляться, что от него детишки шарахались в страхе! Его уродливые гнойнички ничем нельзя было вывести, никакими снадобьями и мазями – ни ртуть их не брала, ни сера, ни винный камень, ни свинцовые белила, ни бура. Они облепляли его щеки, точно устричные раковины. Может, прыщи у него от кормежки вскочили? Он любил лук, чеснок и порей, а ведь они, известное дело, питают горькие гуморы; вино пил красное, самое крепкое, какое мог раздобыть, а уж когда захмелеет – так принимался языком чесать и кричать как сумасшедший. «Все вы – трескуны и пустозвоны!» – заявил он как-то. И при этом на меня уставился. А уж когда он вдрызг напивался, то изъяснялся на чистой латыни, и однажды вечером вот какую старинную песенку нам спел:

Nos vagabunduli,

Laeti, jucunduli,

Tara, tarantare, teino[9].

Он знал два-три латинских выражения, затверженные из какого-то церковного судебника. «Сейчас я вам покажу, – говорил он, – dispositio, expositio и conclusio». Такую-то латынь он и пускал в ход, когда созывал горожан на церковные суды и на местные заседания присяжных. Он все эти словечки заучил назубок. Ну, да всем нам известно, что попка-дурак умеет выговорить «здрасьте» не хуже Папы Римского! А вот если кто пытался копнуть чуть глубже – тут-то его кладезь учености и иссякал. Он только выкрикивал: Quaestio quid juris? – что означает: «На какую статью закона вы ссылаетесь?» Вот и все. Иными словами, он был изрядным шутом, хотя кое-кто божился, что у него-де доброе сердце. За кварту вина, например, он уступал свою любовницу на год какому-нибудь пройдохе, после чего отпускал ему все грехи. Он втихаря проворачивал темные делишки и еще кое-что кое-где проворачивал, если вы понимаете, о чем я. Если же заставал другого негодяя in flagrante[10], то советовал ему не обращать внимания ни на проклятье архидиакона, ни на угрозу отлучения от церкви. Если душа человека находилась у него в кошельке, только тогда она испытывала терзания: ведь по-настоящему страдал один кошелек. «Кошель, – поучал он, – вот Ад для архидиакона». В этом конечно же он был совершенно неправ. Всякому, кто виноват, должно страшиться последствий отлучения, а отпущение грехов – вот единственное спасение для человеческой души. А еще злодеям надлежит помнить о том предписании, что обрекает отлученного от церкви сидеть в тюремной каморке. Все юные девицы епархии пребывали под присмотром этого Церковного Пристава; он знал все их тайны, оставался единственным их советчиком. На голове у него был венок из зелени – такие гирлянды вешают над дверьми таверн. А щит он себе сделал из круглого каравая. Я же говорил – это был шут гороховый.

С ним рядышком ехал ПРОДАВЕЦ ИНДУЛЬГЕНЦИЙ, который служил при больнице Святого Антония, что на Чаринг-Кросс. Он явился прямиком от папского двора, из Рима, где получил привилегию торговать отпущениями и индульгенциями. Отныне ему разрешалось ходить всюду с посохом, обвязанным красной тряпицей, и распевать:

Светишь ярче ты огня,

Velut maris stella[11],

Ярче света, жарче дня,

Parens et puella[12].

Пристав подпевал ему мощным басом, так что вдвоем шумели они громче любой трубы. Патлы у этого Продавца Индульгенций, желтые, как старый воск, липли к его плечам и спине, что мотки льна; они были совсем жидкие и сбивались в пучки и комья. Это были крысиные хвостики, а не волосы. Они еще и потому так бросались в глаза, что он ничем не желал их прикрывать. Капюшон казался ему старомодным предметом, и он таскал его в дорожном ранце. А вот так, с непокрытой головой – если не считать маленькой круглой шапочки из фетра, – он казался себе сущим модником. Глаза у него были как у зайца – большие и пугливые. К его шерстяной хламиде было пришито семь деревянных крестиков да еще образок с ликом Спаса – тем, что запечатлелся на плате святой Вероники. Его дорожный ранец, который он держал на коленях, был набит папскими отпущениями: свеженький товар, с пылу с жару из самого Рима! «Если раскаявшийся грешник подойдет ко мне и купит индульгенцию, – говорил он мне, – я отпущу ему грехи. А если кто-нибудь пожертвует семь шиллингов святому Антонию, я продам ему отпущение на семьсот лет вперед!» Я сообщил ему, что у меня денег едва на дорогу наскребется. Голосок у него был тоненький, как у козы. Бороду он то ли не отпускал, то ли она не росла у него вовсе. Подбородок его был гладким, как девичий задок. Он был то ли евнухом, то ли педерастом – попросту говоря, то ли скопцом, то ли мужеложцем. В подробности я не вдавался. Но на роль Продавца индульгенций вполне годился. В суме у него была какая-то наволочка – по его словам, покрывало Богоматери. Еще у него имелся кусочек паруса с лодки святого Петра. И медный крест с простыми камушками, который он называл драгоценным распятьем из Брюгге. В стеклянной раке он вез свиные кости – послушать его, так это были чудотворные мощи: коли опустить их в хоть какой колодец, то вода из этого колодца будет исцелять любые хвори. Так он утверждал. Кости эти и впрямь творили чудеса, но только иного рода. Если встречался Продавцу глупый деревенский поп, то он вытягивал из простофили больше денег, чем сам поп зарабатывал за два месяца. Вот так, притворством, лестью и мошенничеством, он дурачил и попа, и простой народ. Одно за ним водилось достоинство. Справедливо будет сказать, что в церкви он заметно выделялся – ни дать ни взять, образцовый церковнослужитель нашего времени! Он зачитывал во время службы куски из литургии, а главное – зычно, со вкусом выводил оффертории. Он-то знал, что, когда допоет песнопения, ему придется проповедовать да так играть голосом, чтобы выцыганить побольше серебра из конгрегации. Поэтому и петь он старался погромче да повеселее. Его прозвали «погремушкой дьявола».

Вот я и закончил – правдиво и, надеюсь, кратко – описывать звания, характер и наружность всех моих попутчиков-пилигримов. Теперь вы знаете, сколько их было. Знаете, как они собрались все вместе в Саутуорке. Я уже рассказал вам, что все они остановились на ночлег в прекрасной таверне, которая называется «Табард», неподалеку от «Колокола». Тут, в Саутуорке, все харчевни стоят близко друг к другу. А теперь пришла пора поведать вам, как мы провели тот первый вечер, – после того как прибыли в гостиницу. Лишь потом я начну описывать, как мы пустились в путь и как паломничали. Я сделаюсь вашими глазами и ушами. Иной цели у меня нет. Но для начала я попрошу вас – из уважения к моим чувствам – не вменять мне зловредных или подлых помыслов, если я без околичностей передаю, что они говорили и как выглядели. Не держите на меня зла, если я передаю их речи целиком. Ведь сами знаете: уж если мне охота передать чужой рассказ, то я запишу всё как есть, слово в слово, как сам слышал. И у меня есть хороший пример: Христос ведь в Евангелии тоже говорил без околичностей, а его еще никто не обвинял в грубости. Вот и я, в меру своих способностей, берусь передать в точности все беседы и россказни паломников, какими бы нелепыми или неприличными они ни были. Иначе мой рассказ будет неточным. Это будет просто выдумка! И никого из моих персонажей не пощажу, будь он мне хоть брат родной. Персонажей? Да нет же – это люди. Живые люди. И я сохраню для вас слова этих живых людей. Я хочу, чтоб вы услышали их голоса, как если бы сами ехали с нами рядышком. Те из вас, кто читал Платона, наверняка помнят его изречение: «Слово должно приходиться двоюродным братом делу». У меня есть еще одна просьба. Надеюсь, вы простите меня, если я не стану представлять вам людей в том порядке, в котором они стоят на лестнице сословий и званий. Можете приписать это моей природной глупости. Ладно, хватит пустой болтовни.

ТРАКТИРЩИК всех нас развлекал на славу и ужин на стол подал превосходный. В кабаке только и слышались крики: «Чашник, налей вина!» да «Еще кувшинчик!» Хозяин потчевал нас отличной рыбой и мясом; вино у него было крепкое и для питья годное. Набравшись по воротник, мы все сошлись на том, что наш хозяин – большой симпатяга. Из него бы вышел отличный церемониймейстер на любом публичном празднестве. Это был здоровяк с блестящими глазами. Во всем Чипсайде не найти горожанина учтивее него! В речах он был очень прям, хотя и бросалось в глаза, что он проницателен и неплохо образован. Уж не знаю, что за школу он посещал. Но, так или иначе, он по всем статьям был человек порядочный. И весельчак к тому же: после ужина принялся забавлять нас разными историями. Он не сомневался, что в пути мы не соскучимся, а когда все мы расплатились за ужин, то обратился к нам с такими словами:

– А теперь, мои добрые дамы и господа, я всех вас приглашаю пожаловать в мою гостиницу. Должен признаться, что никогда еще под моей кровлей не собиралась такая веселая компания. Если я могу вас еще как-нибудь развлечь, то охотно это сделаю. С превеликой радостью. Да, вот, к слову сказать, есть одна мыслишка у меня на уме – как сделать ваше странствие еще легче и приятнее. Выслушайте же меня. Это не будет вам стоить ни гроша. Как всем нам известно, вы направляетесь в Кентербери, где святой Фома, да благословит его Господь, без сомнения, вознаградит вас за ваше благочестие. А я всей душой желаю вам провести время в радости, рассказывая друг другу различные повести и истории. Это ведь только естественно! Ну что это за забава, что за утешение – ехать всем вместе, да при этом молчать как истуканы. Потому-то я и делюсь с вами этой затеей. Вам же будет веселее. И если все вы согласитесь со мной и вступите в игру, которую я для вас придумал, то клянусь вам душою моего отца, что завтра же, в первый день пути, вас ждет превеликое развлечение. Ну же, прошу вас, не мешкайте – поднимите руки в знак того, что принимаете мое предложение!

Мы недолго думали. Да и что тут было раздумывать? Так что, без лишних пререканий, подняли руки и согласились с приглашением Хозяина. Конечно же, нам пришлось спросить: а в чем именно заключается его затея?

– Итак, милые дамы и милые господа, – отвечал он, – вот в чем суть моего предложения. Отнеситесь к нему со всей душой. Не поднимайте меня на смех. Предложение мое, сам признаюсь, необычно, но ничего такого уж диковинного в нем нет.

– Ну же, рассказывайте, – сказал Эконом, – а то мы уже от нетерпения сгораем.

– Ну, если говорить коротко, вот что у меня на уме. По пути в Кентербери каждый из вас расскажет по две истории. Как всякий путешественник по опыту знает, разговоры помогают скоротать дорогу. А потом, на пути обратно в Лондон, каждый паломник расскажет еще по две истории.

– Какие же такие истории? – строгим голосом спросила Аббатиса.

– Какие угодно, мадам. Например, жития святых. Повести о старинных битвах и приключениях. А вот еще одно мое предложение. Тот паломник, чей рассказ все признают самым лучшим, в награду получит бесплатный ужин, за который вскладчину раскошелятся остальные. Здесь вот, в «Табарде», когда вы вернетесь. Ну, что скажете?

– А что значит – лучший? – спросил тут Мельник. Выражение лица у него было угрожающим. Я только и ждал от него беды.

– Это может быть самый серьезный рассказ. А может, самый смешной. Или самый приятный. Уж как получится. Знаете что? Затея моя так хороша, что я не в силах оставаться в стороне. Завтра утром я поеду вместе с вами. Я сам оплачу свои дорожные расходы, а вам буду проводником. Ведь никто из вас не знает дороги. А всякий, кто станет со мной спорить или пререкаться, заплатит мне штраф. Такому человеку придется взять на себя все расходы, связанные с путешествием. Все всё поняли? Возражения есть? Тогда я приготовлюсь к словесному пиршеству.

Мы приняли его предложение и принесли клятву, что во всем будем его слушаться. Потом мы спросили его: не согласится ли он не только нашим проводником стать, но и во всем у нас верховодить? Он, разумеется, рассудит, насколько хороши наши истории, но пускай уж будет арбитром и в менее важных делах, вроде цены наших ужинов. Мы во всем будем послушны его решениям. Итак, выразив шумное одобрение, мы назначили его нашим вожаком. Потом принесли вина, и, пропустив еще чарку-другую, мы без лишних понуканий отправились спать. Впрочем, мы оставались веселы. Завтрашний день был, как говорится, еще нетронутым пирогом.

А потом наступило утро. С первыми рассветными лучами Трактирщик выскочил из своей спальни и разбудил каждого из нас. Потом собрал всех вместе во дворе харчевни и неспешно вывел нашу компанию из Саутуорка. Пройдя милю или две, мы достигли ручья в том месте, что известно как Воды Святого Фомы; ручей этот служит границей для городских вольностей. Тут Хозяин придержал коня и обратился к нам с речью:

– Дамы и господа, или, вернее сказать, братья и сестры по паломничеству! Надеюсь, все вы помните наш уговор. Я тоже хорошо его помню. Не сомневаюсь – никто из вас не передумал. Или я не прав? Вот и хорошо. Ну, как вы думаете – кто первый должен рассказывать историю? Мы уговорились, что распоряжаться всем буду я. А тот, кто вздумает со мной пререкаться, из своего кармана оплатит все наши расходы. Если я что-то перепутал – то, вот вам крест, никогда больше не буду пить! Лучше всего, пока мы здесь, тянуть жребий: кто вытащит самую короткую палочку, тот и начнет рассказывать.

Мы спешились и встали в круг. В середине стоял Хозяин, в кулаке он зажал целый букет из палочек.

– Сэр Рыцарь, – сказал он, – господин мой и повелитель, вы будете первым тянуть жребий.

Рыцарь выступил вперед, изящно выказывая повиновение, и вытащил палочку.

– Теперь, госпожа Аббатиса, – проговорил Хозяин, – не соблаговолите ли подойти ко мне ближе? И вы, господин Студент, отбросьте смущение. Уж вам ли бояться жеребьевки! А остальные пускай подходят по очереди.

И вот каждый из нас вытянул свой жребий. Был ли то знак судьбы, или Провидение, или простая случайность, но вышло так, что Рыцарю и досталась самая короткая палочка. Все мы обрадовались такой удаче. Ведь это давало нам отсрочку, чтобы получше обдумать свои собственные истории. Первый должен быть храбрейшим. Теперь Рыцарю придется что-нибудь рассказать. Таков уговор. Так или иначе, он был не из тех людей, кто нарушает обещание.

– Итак, – начал он, – мне суждено начать игру. Клянусь Господом, я рад этому, так как всегда радовался всем благородным вызовам на поединок. Не угодно ли вам выступить в путь и выслушать мой рассказ?

Итак, мы оседлали коней и пересекли ручей. В тех краях это называется «перейти границу у реки». Затем Рыцарь, сохраняя на лице своем спокойное и любезное выражение, приступил к рассказу. И вот что он поведал.

Рассказ Рыцаря

Здесь начинается рассказ Рыцаря

Часть первая

– Во время оно, как говорится в старинных сказках, жил-был герцог, и звали его Тесей. Он был царем и правителем знаменитых Афин и еще при жизни прославился как непобедимый завоеватель. Не было под солнцем никого блистательнее его. Он уже покорил множество богатых царств. Благодаря своему полководческому мастерству и силе оружия, он завоевал страну амазонок, ранее называвшуюся Скифией, и сыграл свадьбу с их царицей Ипполитой. С великим торжеством и гордостью привез он на родину свою добычу – невесту. Привез и ее младшую сестру – Эмилию, которая станет героиней этого рассказа. Итак, на время я оставлю Тесея на его победном параде. Вы сами можете все это представить. Войска маршируют стройными рядами. ПОМПА. МУЗЫКА. КРИКИ «УРА!». Повозки везут трофеи. Да, славное зрелище, что и говорить!

Конечно, будь у меня больше времени, я бы с удовольствием поведал вам подробнее о той победе, которую Тесей одержал над амазонками. Рыцари ведь любят поговорить о войне. Что за сражение это было! Как бы мне хотелось рассказать вам об ожесточенной битве между афинянами и амазонками! О том, как Тесей брал штурмом – и в прямом, и в переносном смысле – вспыльчивую красавицу Ипполиту. Я с удовольствием описал бы вам их славный свадебный пир, а потом, во всех подробностях, – и ужасы той бури, которая грозила потопить корабли афинян, возвращавшихся на родину. Но куда там – на все это не хватит отведенного мне времени. Видит Бог, передо мной расстилается обширное поле, ждущее пахаря, а волы, запряженные в мой плуг, – увы, не самые могучие животные. Да и сам рассказ впереди достаточно длинный. Я не стану зря задерживать своих милых спутников. Ведь каждому предстоит в свой черед поведать собственную историю. А потом мы узнаем, кто заслужил ужин. Так на чем я остановился?

Ах да. Герцог Тесей! Ну, так вот. Когда во всем блеске славы он уже приближался к Афинам со своей невестой, то заметил, что у главной дороги стоят на коленях, в два ряда, какие-то женщины, все в черном. Они пронзительно кричали, рыдали и били себя в грудь. Никто, наверное, никогда не слыхал таких жалобных стенаний. Они не прекратили стенать, пока им не удалось схватить за поводья герцогского коня. Конечно, Тесей очень рассердился.

«Кто вы такие, – спросил он, – что омрачаете своими слезами и воплями мое победное возвращение?

Уж не завидуете ли вы моему почету, раз орете тут как ошпаренные кошки? Или, может быть, вас кто-нибудь обидел? Кто причинил вам зло? Я постараюсь вам помочь, если это в моих силах. И почему, скажите мне, вы все вырядились в черное? Отвечайте!»

Тут самая старшая из дам упала в обморок. Она была такая бледная, что даже Тесей ее пожалел. Впрочем, вскоре она пришла в себя, изящно поднялась и ответила ему:

«Мой добрый господин, которому улыбнулась Госпожа Фортуна! Мы вовсе не завидуем твоему успеху и не рыдаем о твоих победах. Как мог ты такое подумать! Но мы молим тебя о милости и о помощи. Устыдись нашего горя и нашего несчастья! Пролей хоть слезинку из сострадания к нам, бедным женщинам. Выкажи нам доброту. Быть может, мы заслужили право на твое внимание. Нет среди нас ни одной, что не была бы прежде герцогиней или царицей. А теперь мы влачим жалкое существование, нас совсем источило горе. Госпожа Фортуна обошла нас стороной. Так уж повернулось ее колесо. Нет в мире такой радости, которая не могла бы обратиться в печаль. Вот потому-то мы поджидаем тебя здесь, в храме богини жалости, уже две недели. Пожалуйста, помоги нам, благородный герцог. Дай нам силы».

«Да кто же вы, мадам?»

«Сейчас я всего лишь несчастная женщина, а когда-то была женой царя Капанея. Он был одним из тех семерых, кто осаждал Фивы. Но там, у городских ворот, он упал, сраженный намертво молнией Зевса. Это был самый злосчастный день моей жизни. Быть может, ты слыхал и мое имя – Эвадна. Все эти женщины, которые рыдают здесь рядом со мной, тоже потеряли мужей при осаде Фив. А старик Креонт – нынешний царь Фив – пышет злобой и гневом. Да нет, какой он царь! Он – просто тиран Фив. Этот злобный сердцем тиран, этот узурпатор осквернил тела наших погибших мужей. Он велел сорвать с них доспехи и свалить в кучу. Он не позволяет ни сжечь, ни похоронить трупы. Они уже стали добычей псов и падальщиков».

Тут женщина снова испустила вопль и ударила себя в грудь.

«Пожалей же нас, – воскликнула тут другая. – Мы, несчастные женщины, молим тебя о помощи. Да тронет наша печаль и твое сердце!»

Благородный властитель Тесей спешился. Его сердце и впрямь дрогнуло при виде такого горестного отчаяния. Как! Чтобы женщины столь высокого звания оказались низвергнуты в такую бездну страдания и унижения! Нет, сердце его не могло вынести такого зрелища. Ведь оставлять мертвых без погребения – настоящее кощунство! Да, в те стародавние времена чрезвычайно чтили воинские обычаи. Тесей обнял дам, всех по очереди, и как мог попытался утешить их. А потом принес клятву как добрый и истинный рыцарь…

– В точности как вы, – вставил тут Трактирщик.

Рыцарь пропустил мимо ушей это замечание.

Тесей поклялся так жестоко отомстить Креонту, чтобы весь народ Греции единодушно признал: да, тиран понес заслуженную кару, и его постигла быстрая гибель от рук афинского правителя. Такую клятву он принес. И в тот же миг, без малейшего промедления, он вскочил на своего скакуна, развернул знамя и повел войско на город Фивы. Он дал обет не возвращаться в Афины, пока не разгромит Креонта, и медлить не стал. Он лишь распорядился отправить в Афины, во дворец, свою новобрачную, Ипполиту, и ее младшую сестру, красавицу Эмилию. Между тем свою первую брачную ночь он провел не на супружеском ложе, а в седле, в пути. Что тут еще сказать!

Его войско блистало оружием в полях под Фивами. На Тесеевом огромном белом стяге был красными нитями вышит Марс – бог войны и владыка сражений – с высоко поднятыми копьем и щитом. А рядом развевался флажок Тесея, хитроумно затканный золотом, с изображением головы Минотавра, убитого им в критском лабиринте. Смерть всем чудовищам! Так скакал герцог, так странствовал завоеватель, окруженный цветом рыцарства. Во всем величии явился он к вратам Фив и спешился там; а затем выстроил отряды своих воинов в поле, где намеревался сражаться.

Я не стану смущать дам подробным отчетом о битве. Буду краток. В сражении Тесей убил Креонта по всем рыцарским правилам честного боя, а войско его обратил в бегство. Затем он взял штурмом город и сровнял с землей его стены: ни единой балки, ни единого стропила не осталось на месте. Это была справедливая кара. Он вернул дамам трупы убитых мужей, хотя от них уже мало что осталось: одни кости. Что ж, теперь хотя бы погребальные обряды можно было совершить с подобающими почестями. Было бы слишком мучительно описывать, как рыдали, вопили и стенали несчастные дамы, когда останки их мужей сжигали на погребальных кострах. Довольно будет сказать, что Тесей, доблестный завоеватель, оказал всем этим женам великий почет и должное уважение, а те потом отправились по домам, кто куда.

Тесей, убив Креонта и захватив Фивы, остался со своим войском на бранном поле. Ведь работа была еще не закончена: требовалось навести порядок во вновь завоеванном царстве. Да и убитых еще предстояло ограбить. На земле громоздились трупы убитых фиванцев, и афиняне принялись дотошно срывать с них доспехи и одежду. Грабители усердно выполняли эту работу, тщательно обыскивая всех павших в битве, чтобы не пропустить чего-нибудь ценного. И вот тут-то происходит новый поворот в моей повести. Среди груды убитых афиняне обнаружили двух юных рыцарей, лежавших рядышком, словно и в сражении они доблестно бились вместе, бок о бок. У них были одинаковые геральдические эмблемы и богато изукрашенные доспехи. Оба, тяжело раненные, были ни живы ни мертвы. Одного рыцаря звали Архитой, другого – Паламоном. Вы наверняка о них слыхали.

Афинские герольды изучили гербы на их щитах и объявили, что эти двое юношей – кузены, члены королевской фамилии и настоящие фиванские аристократы. Поэтому солдаты осторожно извлекли их из кучи мертвых тел и бережно перенесли в шатер Тесея. И тогда благородный герцог возвестил, что этих юношей следует заключить в афинскую темницу, где они проведут остаток жизни, не имея ни малейшей надежды на освобождение. За них не станут требовать никакого выкупа. И вот, покончив со своими славными трудами, Тесей увел войско с места сражения и поскакал домой, в Афины, с лавровым венком победы на голове. Там он и живет до сих пор, в почете и в довольстве. Счастью его нет конца. Что тут еще добавить? Однако давайте обратим взор к темничной башне. Там, в душевных терзаниях и в горе, прозябают Паламон и Архита. Там суждено им провести в страданиях остаток дней. Какой бы великий выкуп за них ни предложили, им никогда не видать воли.

Итак, все в мире шло своим чередом, день проходил за днем и год пролетал за годом, пока в одно прекрасное майское утро все вдруг не переменилось. В то весеннее утро Эмилия поднялась с постели – Эмилия, сестра королевы, та, что была прекраснее лилии на зеленом стебле, свежее первых майских цветов, милее розы, чей цвет не может сравниться с ее румянцем, – так вот, говорю я, Эмилия поднялась до зари и приготовилась встречать день прежде, чем взошло солнце. Месяц май не терпит ночного лентяйства. Он тормошит каждое благородное сердце и пробуждает душу словами: «Вставай же! Ступай, отдай дань весне». И потому Эмилия вышла почтить май – пору весны и возрождения. Она надела желто-зеленое платье. Ее светлые волосы, ниспадавшие до талии, были заплетены в косы и уложены вдоль спины. При восходе солнца она прогуливалась по саду, разбитому возле замка, и собирала красные, белые и пестрые цветы, чтобы сплести себе замысловатый венок на голову. Срывая сирень и фиалки, она пела ангельским голосом. Однако за этим садом, обнесенным стеной, находилась та самая темная башня, где томились в заточении Паламон и Архита. Это была главная башня замка, и стены ее были толще и крепче, чем у любой другой тюрьмы, сколько их ни есть на свете. Так рай и ад – пение Эмилии и томление двух рыцарей – вдруг оказались совсем рядом друг с другом.

Солнце уже вовсю светило, воздух был кристально чист, когда Паламон поднялся со своего соломенного тюфяка. С позволения тюремщика, этот печальный рыцарь занимал верхнюю каморку башни, откуда открывался вид на Афины. Виден ему был и сад, расстилавшийся внизу, где в зеленом одеянии весны продолжала прогуливаться блистательная Эмилия. Но Паламон еще не видел ее. Он расхаживал взад и вперед, меряя шагами жалкую, тесную каморку, и оплакивал свою участь. «Увы мне! – шептал он сам себе. – О, лучше бы мне никогда не рождаться!»

Но вот он случайно взглянул в сад сквозь толстые железные прутья решетки на оконце. Его взгляд упал на Эмилию, которая гуляла внизу. В тот же миг он побледнел и воскликнул: «Ах!», словно в сердце ему вонзилась колючка. Его возглас пробудил Архиту – тот очнулся от сна и спросил Паламона, что его так расстроило.

«Кузен, – так обратился он к нему, – ты стал бледен, как мертвец. Чем ты встревожен? Ты выглядишь больным. Отчего ты внезапно так вскрикнул? Кто тебя обидел? Ради бога, не кляни так сурово судьбу за наше заточение. Мы должны вооружиться терпением. Таков рок. У нас нет выбора. Мы подпали под гибельное влияние Сатурна, мы повинуемся вращению сфер и не в силах избегнуть предначертанной нам участи. Как говорит пословица? „Кто по горло в воде, тому только плыть остается“. Так уж судили небеса в тот день, когда мы родились на свет. Мы должны стойко нести свое бремя».

Паламон, качая головой, отвечал брату:

«Кузен, ты неверно истолковал знаки моей скорби. Я вскричал вовсе не оттого, что опечален нашим заточением. Новая пытка проникла мне в сердце, войдя через глаза, и теперь она наверняка убьет меня. Я опечалился из-за нее. Из-за той, что с цветами. Там, внизу. – Он снова приблизился к оконцу и взглянул на Эмилию. – Красота дамы, которую я вижу, той, что прогуливается по саду замка, и стала причиной моей великой боли и моих стенаний. Я даже не могу сказать, кто она – смертная женщина или богиня. Могу лишь догадываться, что это сама Венера, сошедшая на землю».

Тут он упал на колени и принялся молиться вслух:

«О Венера, великая богиня, если такова твоя воля – явиться в этом саду передо мною, злосчастным созданием, то умоляю тебя: вызволи нас из этой мрачной темницы. А если уж такова моя судьба – томиться в заточении по изволению богов, то обрати свой благосклонный взор хотя бы на моих родных, унижаемых тираном».

А пока он молился, Архита подошел к оконцу и тоже увидел Эмилию, гулявшую по саду. Ее красота поразила и его, но если Паламона можно было назвать раненым, то Архита чуть не погиб на месте.

«Эта совершенная красота, вид этого чуда в саду внезапно убил меня. Если я не добьюсь ее жалости и милости, если мне не будет позволено хотя бы видеть ее, то можно считать меня мертвецом. Больше мне нечего добавить».

Услышав его жалобы, Паламон разгневался:

«Ты говоришь это серьезно? Или шутишь?»

«Я серьезен как никогда. Да поможет мне Бог, у меня нет причин для потехи».

«Но разве ты не знаешь, ведь это бесчестно – совершать коварство и предательство по отношению к своему кузену! – Говоря это Архите, Паламон нахмурился. – Мы ведь оба принесли нерушимую клятву, что никогда не перейдем друг другу дорогу в любви, что каждый из нас будет стремиться к общему для нас благу. Мы оба поклялись, что скорее погибнем под пытками, чем станем врагами или будем мешать друг другу. Что будем преданы друг другу до тех пор, пока смерть нас не разлучит. Я клялся в этом. Думаю, и ты тоже. Вряд ли ты станешь отпираться. А теперь – что же это такое происходит? Тебе ведь известно о моей любви к той даме в саду – но тебе вдруг тоже вздумалось стать ее воздыхателем. Нет уж! Я буду любить ее и служить ей до самого дня моей смерти. Не ты, Архита, нет – я! Клянусь в этом! Я первый ее полюбил. Я доверил тебе свою тайну, я поделился с тобой своей печалью. И ты, мой названый брат, связан со мной клятвой, ты должен во всем помогать мне. Иначе ты прослывешь лживым, клятвопреступным рыцарем!»

Архита, возгордившись, заносчиво отвечал ему:

«Это ты прослывешь вероломным рыцарем, Паламон. Я первым ее полюбил».

«Да что это ты такое говоришь?»

«Ты только на себя посмотри! Ты ведь до сих пор не в силах понять, кто она – богиня или смертная! Ты тронут любовью к богине, а меня сжигает страсть к смертной женщине. Потому-то я и признался в своих чувствах тебе – моему брату и кузену. Предположим даже, что ты полюбил ее первым. Что же скажут нам ученые мужи? Когда любовь сильна, любовь не ведает закона. Сама любовь – суверенная владычица. Земные правила уже не идут здесь в счет. Влюбленные нарушают их каждый день. Мужчина одержим любовью, даже если сам этому не рад. Он не может убежать от любви, даже если это стоит ему жизни. Он может полюбить девицу, вдовицу или замужнюю женщину. Это не важно. Любовь – это закон самой жизни. Как бы то ни было, ни у тебя, ни у меня все равно нет никакой возможности завоевать ее благосклонность. Ведь ты прекрасно знаешь, что мы оба обречены на пожизненное заключение в этой каморке, и даже на выкуп нет никакой надежды. Мы с тобой – как те два пса из Эзоповой басни, что перегрызлись из-за одной кости. Они дрались целый день, и все зря, пока не прилетел коршун и не похитил их добычу. А значит, мы должны вести себя как вельможи при короле. Каждый – сам за себя. Ты не согласен? Повторяю тебе: я буду любить ее вечно. Ты тоже можешь любить ее, если хочешь. Тут нечего больше сказать, нечего и поделать. Мы ведь останемся в этой тюрьме навеки – и будем сносить любую участь, какая нам уготована».

Будь у меня больше времени, я бы подробнее рассказал вам о бесконечных спорах и вражде, вспыхнувших между ними. Но буду краток и не стану отклоняться в сторону. Случилось однажды так, что в Афины прибыл почтенный герцог Пирифой, царь лапифов. Он был близким другом Тесея с детских лет, и вот явился в город навестить давнего приятеля; никого в мире он не любил так крепко, как Тесея, и тот отвечал Пирифою взаимностью. Всякий, кто читал старинные книги, знает об этом. Однажды, когда Тесей умер, Пирифой спустился в ад, чтобы вызволить друга. Что делал Тесей в аду? Эту часть истории я не знаю. Вернемся, с вашего позволения, к моему рассказу: должен вам заметить, что этот Пирифой некогда был любовником Архиты. И вот, выполняя просьбу и искреннее желание друга, Тесей велел выпустить Архиту из темницы безо всякого выкупа. Архите позволялось отправиться куда ему заблагорассудится, но освобождался он при одном условии: по уговору, если Архиту застигнут и поймают на афинской земле, то ему немедленно отрубят голову. Под каким бы предлогом, в какое бы время он сюда ни прокрался – его ждет казнь. Что же делать Архите? Покинуть Афины и вернуться в Фивы – что же еще? Это был самый безопасный путь. Но теперь ему следовало всего опасаться: отныне его голова оказалась в закладе.

На самом же деле он страдал еще пуще прежнего. Он испытывал смертные муки. Он плакал, он стенал, он скулил, он сетовал. Он втайне искал случая покончить с собой.

«Увы мне! – восклицал он. – Зачем я только родился на свет! Отныне моя темница еще мрачнее и безотраднее, чем тюремная камера. Теперь мне приходится сносить все пытки ада, тогда как ранее я пребывал в чистилище. Лучше бы я никогда не знал Пирифоя! Тогда я пребывал бы сейчас в блаженстве, а не в горе. Ибо тогда, пускай в цепях и в заключении, я мог бы наслаждаться созерцанием моей обожаемой возлюбленной. Пусть я никогда не снискал бы ее милостей, но мог бы хоть изредка видеть ее. Ах, Паламон, милый мой кузен, тебе досталась пальмовая ветвь победы! Ты можешь сносить все тяготы заточения. Сносить? Нет, наслаждаться ими! По сравнению со мной ты – в раю. Фортуна повернулась к тебе лицом. Ты будешь созерцать ее, а я сделаюсь слеп. А раз ты наделен благом ее столь близкого присутствия, то, как знать, быть может, ты, достойный и красивый рыцарь, когда-нибудь и достигнешь цели, к коей столь пылко стремишься. Фортуна ведь вечно вращается, как колесо. Но я, живя в бесплодной ссылке, не могу ожидать подобной благодати. Я лишен всякой надежды, я пребываю в толиком отчаянии, что никто на свете не смог бы утешить меня. Никто – ни огненная, ни земная, ни водяная, ни воздушная тварь не уймет моей боли. Итак, мне суждено жить и умереть в несчастье и безнадежности. Я должен навеки распрощаться с радостью и счастьем».

Он разразился слезами, а потом снова принялся сетовать:

«Отчего многие люди жалуются на Провидение и на решения Господа Бога, если та судьба, что их постигает, гораздо лучше той, какую они едва ли способны вообразить? Одни алчут богатства, но достигают его ценой собственного здоровья или даже самой жизни. Другие мечтают вырваться из тюрьмы на волю (как некогда мечтал и я), а, выйдя, погибают от рук собственной родни. В надежде, в тщеславии кроется бесконечная угроза. Мы не знаем, каков будет ответ на наши молитвы. Мы походим на пьяницу, который, шатаясь, бредет по улицам: он знает, что где-то у него есть дом, но никак не может вспомнить название улицы. Он долго плутает, и все напрасно. Так и мы блуждаем в этом грешном мире. Мы ищем свое счастье в каждом переулке и закоулке, но очень часто сбиваемся с пути. Все с этим согласятся. И кому, как не мне, знать, сколь это верно! Ведь еще недавно я верил, что освобождение из тюрьмы станет для меня высшим благом. О, как я ошибался! Теперь же я лишен малейшей надежды на счастье. Раз я больше не смогу лицезреть тебя, Эмилия, то я все равно что мертвец. Можно ли добавить жара огню, или радости – раю, или боли – аду? Мне больше нечего сказать». – Он умолк, сел и опустил голову.

Но вернемся в тюремную камеру, где по-прежнему томился Паламон. После внезапного ухода Архиты он принялся рыдать, охваченный тоской и отчаянием. Темная башня оглашалась его скорбными воплями. Цепи, сковавшие его ноги и орошенные горько-солеными слезами, сделались мокрыми и блестящими.

«Увы, Архита! – восклицал он. – Ты одержал победу в нашем состязании! Ты ведь теперь упиваешься свободой в нашем родном городе. К чему тебе вспоминать обо мне, о моих страданиях? Я знаю – ты ведь доблестен. Я знаю: ты ведь умен. Вполне возможно, ты соберешь нашу родню и пойдешь на Афины войной, а потом благодаря своей отваге, – а может быть, и благодаря договору с Тесеем, – ты получишь руку моей Эмилии. Но я скорее расстанусь с собственной жизнью, чем с нею! Ты же теперь волен бродить где хочешь. Ты избавлен от заключения. И ты – знатный государь. Для меня же все иначе. Я заперт в темнице. Я обречен плакать и вопить до конца своих дней, должен терпеть все горести тюремной жизни. Но нет горести более тяжкой, чем боль неразделенной любви.

А значит, мне предстоит терпеть двойные муки на этой грешной земле».

Так он стенал, лежа на каменном полу своей темницы, и на него напал такой острый, такой внезапный приступ ревности, что сердце у него болезненно сжалось. Ревность окутала его, словно безумие. Он побелел, как молоко, – нет, хуже: побледнел, как кора мертвого ясеня.

И снова принялся громко рыдать.

«О жестокие боги, правящие этим миром, вы, что связываете его вечными решениями, начертанными на пластинах из несокрушимой стали! Что для вас – род человеческий? Разве люди значат для вас больше, чем овцы и бараны, теснящиеся в загонах? Люди ведь тоже обречены на смерть, как и любой полевой скот. Люди тоже живут в неволе, в заключении. Люди страдают от болезней и прочих напастей, даже когда они ни в чем не повинны. Но что за слава для вас – в том, чтобы так немилосердно наказывать род людской? Какая вам польза от вашего предвидения, если оно только терзает невинных и карает праведных? В чем смысл вашей прозорливости? И вот еще что возмущает меня. Люди должны выполнять свой долг и, во имя богов, сдерживать себя, не позволяя себе утолять все свои желания. Они должны придерживаться определенных правил, дабы спасти свои души, – тогда как неразумные овцы попадают прямиком во тьму небытия. Ни одно животное не терпит мук после смерти. А вот мы даже после кончины обречены по-прежнему плакать и рыдать, хотя и так уже наша земная жизнь была полна страданий. Разве это справедливо? Разве это похвально? Наверное, ответ на этот вопрос могли бы дать богословы, но мне все это хорошо известно. Мир полон горя. Я видел, как змея жалила неосторожного путника, а потом уползала прочь. Я видел, как вор грабил свою жертву, а потом уходил – никем не пойманный, невредимый. А я должен прозябать здесь, в темнице. Воистину, боги в их завистливой ярости против моего народа уничтожили почти всю мою родню и сровняли с землей стены Фив! А теперь еще и Венера вознамерилась погубить меня, отравив мою душу ревностью к Архите. Куда же мне деваться?»

Теперь я на время оставлю Паламона в его беде, а вам пока расскажу о том, что происходило с Архитой. Лето миновало, и удлинившиеся ночи лишь продлевали его муки. По правде сказать, я и сам не знаю, кто из них двоих претерпевал горшие мучения – выпущенный на свободу влюбленный или узник. Позвольте же мне подытожить их положение. Вот Паламон: осужден на пожизненное заключение и обречен остаток своих дней провести в цепях и кандалах. Вот Архита: навеки изгнан из Афин под страхом смертной казни, навсегда лишен права лицезреть прекрасную Эмилию. К вам, влюбленные, я обращаю свой вопрос: кому из них тяжелее? Один может изо дня в день видеть изредка свою обворожительную возлюбленную, но никогда не сможет приблизиться к ней. Второй волен, как ветер, может странствовать по свету, но никогда больше не должен видеть Эмилию. Поразмыслите же. Поломайте над этим голову. Мысленно поместите эти две фигуры на шахматную доску. А я тем временем продолжу свой рассказ, чтобы мы узнали, что было дальше.

Часть вторая

Когда Архита наконец возвратился в Фивы, он начал чахнуть и хиреть. Он все время твердил одно-единственное слово: «Увы!» Мы знаем, что было тому причиной. Добавлю лишь, что ни одно живое существо на земле никогда так не страдало и не будет так ужасно страдать, как он. Он не мог спать. Он не мог ни есть, ни пить. Он исхудал и отощал, сделался сухим и хрупким, как жердь; глаза его ввалились, цвет лица стал болезненно-желтым, словно от желтухи. Он превратился в настоящее страшилище. И все время был один. Он искал одиночества, как раненый зверь. Он плакал ночи напролет, а если слышал звуки лиры или лютни, то бурно заливался слезами и долго не мог успокоиться. Он совсем пал духом, его манеры так изменились, что никто здесь не узнавал ни его самого, ни его голоса. Он вел себя дико, безумно. Казалось, он страдает не от любовного наваждения, а от отчаяния, вызванного гуморами черной желчи – меланхолии; его поразило в передний желудочек мозга – то место, где гнездится воображение. А потому в уме Архиты все перевернулось вверх дном. Все шаталось и рушилось. Нет даже смысла описывать его отчаяние во всех подробностях.

После двух лет такой жизни в Фивах, проведенной в печали и скорби, однажды ночью, во сне, ему явился Меркурий. Крылатый бог с жезлом сна в руке встал у его изголовья и велел ему воспрянуть духом. На голове могущественного бога, поверх золотых волос, был серебряный шлем, украшенный крыльями. В этом обличье он усыпил стоглазого Аргуса, когда явился украсть Ио. И он сказал Архите (или так тому померещилось): «Ты должен сейчас же отправиться в Афины. Там прекратятся все твои мучения». И в тот же миг Архита проснулся, как от толчка.

«Во что бы то ни стало, – сказал он, – пускай даже под страхом смерти, я осуществлю свою мечту и отправлюсь в Афины. Немедленно. И ничто, никто меня не остановит. Я снова увижу мою госпожу. Я буду рядом с ней, пусть даже погибну у нее на глазах. Тогда и смерть будет отрадна».

Затем он взял большое зеркало и увидел, как переменилась его внешность. Он стал таким изнуренным, изможденным, что едва сам себя узнал. А потом к нему явилось вдохновение. Вдохновлял ли его сам Меркурий – не могу сказать. Он понял, что страдания и хвори настолько ослабили его, что в Афинах его никто не узнает. Если он будет осторожен и благоразумен, то может прожить там остаток дней – и власти его не обнаружат. Тогда он сможет каждый день видеть Эмилию. Какое чудесное будущее! И Архита радостно засобирался. Он переоделся, облачившись в рубище бедняка-работяги. Единственным спутником Архиты был его сквайр-оруженосец. Этот молодой человек знал от начала до конца историю его бедствий, но охотно согласился сопровождать его. Сквайр тоже переоделся в лохмотья бедняка.

На следующий день они вдвоем отправились в Афины. Прибыв туда, Архита сразу же пошел ко дворцу Тесея, встал у больших ворот и начал предлагать свои услуги всем проходящим. Он брался выполнять любую черную работу – таскать воду, носить тяжести, делать все что угодно, лишь бы оказаться поближе к Эмилии. В конце концов удача улыбнулась ему, и он получил работу в доме управляющего, который служил как раз у его прекрасной дамы. Он высматривал и выжидал, пользуясь каждым случаем хоть издали увидеть ее. Он ловко рубил дрова и без устали таскал бочки с водой. Он был силен – у него были крупные кости и крепкие мышцы. Он исполнял любую работу, которую от него требовали. Он был ревностен и неутомим. Вот так, постепенно, он сделался личным слугой самой госпожи Эмилии. Какое же имя он взял себе? Все звали его Филостратом.

Ни одного человека не уважали больше, чем его. Он был так благороден, так скромен в обхождении, что слава о нем разошлась по всему королевскому двору. Все в один голос говорили, что со стороны Тесея было бы милостью найти Филострату более почетную должность, на которой его исключительные добродетели могли бы раскрыться еще полнее. Так прославился он своими добрыми деяниями и красноречием. Сам Тесей прислушался к этой молве. И что же? Он сделал его сквайром своей опочивальни и отсыпал ему столько золота, сколько требовал его новый чин. Но был у Архиты и другой источник золота. Он ведь получал ежегодный доход со своих земельных владений в Фивах. Его доставляли Архите втайне, частным порядком, посредники из его родного города, и они вели себя так осмотрительно, что никто в Афинах ничего не заподозрил. Сам Архита тоже вел себя мудро – избегал лишних трат, чреватых сплетнями. Так он провел еще три года. Он трудился так усердно – и в мире, и на войне, – что Тесей ставил его выше всех других вельмож. Теперь я оставлю на некоторое время Архиту и расскажу о Паламоне.

О боже, какая бездна разделяла теперь братьев! Пока Архита благоденствовал, Паламон пребывал в аду. Вот уже семь лет томился он во тьме и отчаянии, в темной башне, в оковах, изнуренный страданиями и исполненный печали. Он переносил двойные муки: ведь неразделенная любовь к Эмилии усиливала муки заточения. Ему никогда не суждено выйти за стены тюремной камеры. Никогда не преклонить перед ней колен, не обратить к ней свои речи. Он был близок к помешательству. Кто взялся бы живописать простым английским языком все его мучения? Я не берусь. Поэтому, если не возражаете, я поведу свой рассказ дальше.

– Да вы не торопитесь! – сказал тут Рыцарю наш Хозяин. – Ведь сегодняшний день – первый. Он останется ярким в нашей памяти.

– Благодарю. Но мне нужно продолжать рассказ.

На седьмом году заточения – это было третьего мая, если быть точным, – колесо Фортуны повернулось и к Паламону. Такая дата, во всяком случае, приводится в старинных книгах, а им, пожалуй, стоит доверять больше, нежели мне. Я безыскусный рассказчик. Была ли то удача или судьба – если вообще есть между ними какая-нибудь разница, – ведь когда что-то должно случиться, то оно случится непременно – так я, по крайней мере, думаю. Как бы то ни было, рок судил, чтобы третьего мая, вскоре после полуночи, Паламон совершил побег из темницы при пособничестве одного своего друга. И вот как он это устроил. Он угостил тюремщика стаканом сладкого пряного вина, куда было подмешано наркотическое зелье и лучший фиванский опиум; эти добавки возымели желаемое действие, и тюремщик уснул так крепко, что никто не мог бы пробудить его. Так Паламон бежал из Афин. Он помчался во весь опор. Однако весенняя ночь чересчур коротка – и на рассвете он решил укрыться в ближайшем лесу; он затаился там, боясь, как бы его не обнаружили. Он собирался провести там весь день, прячась в густой тени больших деревьев, а с наступлением новой ночи возобновить бегство в Фивы. Достигнув родного города, он намеревался собрать своих друзей и убедить их пойти войной на Афины. Или он погибнет в сражении, или завоюет Эмилию и женится на ней. Третьего пути нет.

Теперь, если позволите, я вернусь к Архите. Этот несчастный и не догадывался о том, что ему уготовано. Отныне Фортуна сделалась его противницей. Фортуна расставила ему сети. Всем ведь известно, что час холода сводит на нет семь лет зноя.

Проворный жаворонок, вестник дня, запел, приветствуя рожденье дня. И солнца шар, поднявшись над землей, восток любовно омывал зарей. Земля купалась радостно в лучах, а росный бисер на листочках чах. Такая утренняя поэзия приветствовала Архиту, сквайра королевской опочивальни, когда он поднялся с постели. Он решил воздать дань маю, вдохновляясь своей страстью к Эмилии; потому он вскочил на своего пылкого скакуна и отъехал от города на две или три мили. Там простирались открытые поля, где можно и порезвиться, и отдохнуть. И так случилось, что он поскакал как раз к той роще, где прятался Паламон. Там он сплел себе гирлянду из ветвей и листьев жимолости и боярышника и, увенчав себя, купаясь в солнечных лучах, радостно запел приветственную песню:

«О май с цветами и в зеленом наряде листвы, привет тебе! Привет тебе, прекраснейший и самый свежий месяц! Пусть мне по праву достанется эта зеленая гирлянда!»

Он спешился и, пребывая в отличном настроении, пошел по тропинке, которая вела в глубь леса. Куда же вела его эта тропа? Она вела его прямо туда, в гущу деревьев, где скрывался, опасаясь за свою жизнь, Паламон. Он и понятия не имел, что Архита сейчас находится так близко. Видит Бог, это и впрямь невероятное совпадение! Но есть ведь старинная поговорка, много раз доказанная: «У полей есть глаза и у лесов есть уши». Всем вам надлежит вести себя мудро, потому что вы никогда не знаете, с кем встретитесь. Жизнь полна неожиданностей. Итак, Паламон даже не подозревал, что голос, который он сейчас слышит, – это голос Архиты. Он просто лежал, затаившись, в тенистой роще.

Архита же распевал во всю глотку, блуждая среди лесных деревьев и кустарников. Потом вдруг остановился и задумался, как это часто делают влюбленные. Ведь бывает такое, что влюбленный только что любовался цветами – и вот уже лезет в колючки. Он то взлетает ввысь, то падает вниз – словно ведро в колодце. Пятница – Венерин день – тоже меняет обличья: то солнечно, то вдруг пасмурно. Пятница не похожа на другие дни недели. Так и сама Венера вытворяет странные, непредсказуемые штуки со своими почитателями.

Так и Архита, напевшись, затосковал. Он уселся на ствол поваленного дерева и принялся горевать.

«Увы мне, – стенал он, – зачем я только родился на белый свет? Сколько же еще, о жестокая и безжалостная Юнона, ты будешь длить свою войну против Фив? Царская кровь Кадма и Амфиона, основателей Фив, давно уже и пролита, и разбрызгана. Кадм был первым царем Фив. Я – его прямой потомок. Но что же сталось со мной? Ведь я теперь влачу жизнь раба или пленника, служа сквайром во дворце самого заклятого врага нашего города. Но Юноне и этого мало – она насылает на меня новый позор: я никому не осмеливаюсь открыть свое имя. Я никому не могу признаться, что я – благородный Архита. Я вынужден скрываться под именем ничтожного Филострата. О Юнона и твой беспощадный сын, Марс, – это вы двое погубили моих родных и близких. Выжили только я да Паламон, который ныне осужден Тесеем на мученичество пожизненного заточения. Да ведь и я сам – мученик. Я мученик любви. Любовь пронзила мне сердце своей стрелой. Мое сердце погибло раньше, чем окончилась моя жизнь. Я убежден: такая судьба была мне предначертана еще до моего рождения. Меня бесповоротно сгубили глаза Эмилии. Они – подтверждение моей смерти. Ничто в мире больше не имеет для меня значения. Все прочее мне безразлично. Ах, Эмилия, если б я только мог служить тебе!»

И с этими словами он упал на землю ничком и долго пролежал так, прежде чем снова встал на ноги.

Паламон, спрятавшийся совсем близко, слышал каждое слово любовных стенаний Архиты. У него было такое чувство, словно ему в сердце всадили меч, холодный как лед. Он весь трясся от гнева. Он больше не мог таиться в укрытии. И вот он, словно безумец, бледный как смерть, выскочил из чащи с криком:

«Архита! Архита! Злодей Архита! Подлый предатель Архита! Я поймал тебя! Ты называешь себя поклонником моей госпожи, Эмилии, ради которой я перенес столько страданий и боли. Ты – мой родственник и соратник, как я напоминал тебе много раз, – и что же ты натворил? Ты обманул Тесея. Ты жил при его дворе под чужим именем. Нет, ты не поступишь нечестно с Эмилией! Я – единственный, кто может и кто будет любить ее вечно. Да! Одному из нас придется умереть. Считай Паламона своим злейшим врагом. И пускай у меня нет оружия из-за того, что я по счастливой случайности только что бежал из тюрьмы, – что за дело! Ты или умрешь, или отречешься от своей любви к Эмилии. Выбирай, что тебе больше по душе. Иначе ты никогда не выйдешь из этого леса».

Тогда Архита, пылая гневом, обнажил меч. Он был яростен, как лев, учуявший добычу.

«Именем Всевышнего, – сказал он. – Если бы ты не был поражен лихорадкой, если бы вконец не спятил от любви, то ты сам не вышел бы живым из этой рощи. Если бы при тебе было оружие, то, без сомнения, ты сегодня же пал бы от моей руки. Я отказываюсь от союза с тобой, я признаю недействительными те узы клятвы, которые, по твоим словам, связывают нас с тобой. Как? Неужели ты, глупец, думаешь, что любовь – предмет торга? Что ее можно сдержать обетами? Я буду любить Эмилию, несмотря на все твои угрозы. – Он на миг умолк и утер пот со лба. – Так как ты – высокородный рыцарь, то, полагаю, ты должен добиваться права на любовь в смертельной схватке. Итак, клянусь тебе сейчас, что завтра мы с тобой встретимся в честном бою. Я принесу тебе сюда доспехи и оружие, но никто в Афинах об этом не узнает. Ты выберешь себе лучшие, а мне оставишь те, что похуже. Сегодня же я принесу тебе еду, и питье, и одеяла, чтобы ты мог устроить себе ложе. А если уж случится так, что ты завоюешь мою госпожу и убьешь меня в этом лесу, где мы сейчас находимся, то тогда хотя бы ты сможешь обладать ею с таким же полным правом, что и я».

И Паламон ответил: «Я принимаю твои условия».

Так они расстались, и оба поклялись исполнить свой рыцарский долг – вступить завтра в поединок.

О Купидон, бог любви, ты не ведаешь милосердия. Ты самый младший из богов, но ты ни с кем не желаешь разделять власть. Верно говорят: ни любовь, ни владычество не терпят соперников. Архита и Паламон – живой тому пример. Итак, Архита поскакал обратно в Афины, и еще до рассвета следующего дня он успел втайне раздобыть два рыцарских доспеха; оба были достаточно крепки, чтобы решить исход предстоящей битвы между благородными родственниками. А затем, вскочив на коня, он – в полном одиночестве, как и появился на свет, – отвез все вооружение и латы к месту будущего сражения.

Архита с Паламоном встретились в лесу, в назначенное время и в условленном месте. Оба старались сохранять самообладание и выглядеть хладнокровными – совсем как фракийские охотники, которые с невозмутимым видом поджидают льва или медведя. Слыша, как дикий зверь несется к ним через кусты и ветки деревьев, они думают про себя: «Вот мчится мой смертельный враг. Один из нас должен погибнуть. Или я убью его, когда он набросится на меня, или – если удача отвернется от меня – он растерзает меня». Паламон знал, что Архита силен, и Архита прекрасно помнил, как могуч Паламон. Они, не приветствуя друг друга и не здороваясь, без лишних слов помогли друг другу облачиться в доспехи. И были учтивы, словно родные братья. Но затем они вступили в смертную схватку, с мечами и копьями наготове. Как же им удавалось сражаться так долго? Ну, как вы легко можете представить, Паламон бился, словно яростный лев, а Архита нападал на него со всей свирепостью тигра. Нет, они еще больше походили на зверей. Они дрались, как дикие вепри, у которых белая пена идет изо рта. Они сражались, утопая по щиколотки в крови. ГРОХ! КЛАЦ! ОЙ! Но здесь я их оставлю на время, пускай свершаются их судьбы.

Судьба – вот распорядитель, вот главный блюститель Божьего Промысла. Провидение находится в Божьем разуме. Судьба – это средство, с помощью которого оно осуществляется в нашем мире. Могущество ее столь велико, что она сметает на своем пути все противоречия. То, что можно счесть невозможным, воплощается силою судьбы – пускай даже такое случается всего раз в тысячу лет. Все наши земные страсти – касаются ли они войны или мира, любви или ненависти – управляются судьбой.

И вот, с такими мыслями я вновь обращаюсь к Тесею, повелителю Афин, чьи страсти устремлялись к охоте. Особенно в мае он любил поохотиться на благородного оленя. Не было дня, чтобы он еще до зари не был одет для охоты и не готовился вскочить на коня; его сопровождали ловчие с гончими псами и рожками. Тесею нравилось охотиться, нравилось убивать дичь. Гонясь за оленем, он кричал: «Эге-гей!» и «Берегись! Берегись!» Конечно же, он поклонялся богу войны, но вслед за Марсом он почитал Диану – богиню охоты.

Был ясен день и свеж дрожащий воздух, когда Тесей выехал на охоту. Он был в приподнятом настроении, потому что его сопровождали его царственная супруга Ипполита и прекрасная Эмилия, одетая во всё зеленое. Ловцы доложили ему, что где-то поблизости, в лесу, затаился олень, – и Тесей во весь опор поскакал в ту сторону. Он отлично знал, что это такое место, где зверь может легко выскочить из укрытия и, спасаясь, помчаться к реке. Поэтому, готовясь к погоне, он отпустил псов с поводка. Но подожди. Кликни собак. Да где же, черт побери, этот самый лес? Да, вы догадались! Как только Тесей оказался меж деревьев, он тотчас же узрел Паламона с Архитой – двух диких вепрей, продолжавших яростно биться друг с другом. Они размахивали мечами с такой силой, что от одного их удара повалился бы дуб. Герцог пока что понятия не имел, кто они такие. Но он пришпорил коня и, проскакав между сражавшимися, выхватил меч из ножен и громко вскричал:

«Эй! Прекратите сейчас же, а не то не сносить вам головы! Клянусь могущественным Марсом, я убью того, кто снова поднимет меч! А теперь отвечайте мне: кто вы такие, какого рода и звания? Как вы смели устраивать поединок в моих владениях, без судьи и без герольдов, как полагается на законных турнирах?»

Паламон отвечал ему, не таясь:

«Ваше величество, нам нечего сказать. Мы оба заслуживаем смертной казни. Мы – двое злосчастных бедняг, две жертвы судьбы, которым собственная жизнь в тягость. И вы, как справедливый владыка и судья, не выказывайте к нам снисхождения, не предоставляйте нам убежища. Но окажите мне одну милость: убейте меня первым. Но потом не забудьте убить и его. А впрочем, пожалуй, убейте первым его. Это безразлично. Рассказать вам, кто он? Перед вами – Архита, ваш заклятый враг, которого вы изгнали из Афин под страхом смерти. Да, без сомнения, смертная казнь – вот судьба, которую он заслуживает. Но вам он известен и под другим именем. Это тот самый человек, который явился к вашему двору, назвавшись Филостратом. Вы не узнаете его? Он дурачил вас много лет. Вы даже назначили его своим главным сквайром. И это тот самый человек, который называет себя воздыхателем Эмилии! Что ж. Довольно об этом. Раз настал день, когда я должен умереть, то я признаюсь вам во всем. Я – злосчастный Паламон, и я совершил беззаконный побег из вашей тюрьмы. Я тоже ваш заклятый враг, и я тоже сознаюсь, что влюблен в прекрасную Эмилию. Что ж, теперь я умру у нее на глазах! Это предел моих желаний. Итак, я прошу, чтобы мне и моему товарищу вынесли смертный приговор. Мы оба заслужили такую участь».

На это достойный герцог Тесей отвечал:

«Добавить тут нечего. Признание излетело из твоих собственных уст. Ты сам произнес обвинительную речь. Мне остается лишь вынести приговор. Нет нужды применять дыбу или тиски для больших пальцев. Вы оба должны умереть – вот и всё. Клянусь в этом покровителем моей жизни – великим Марсом».

Но тут его королева, Ипполита, принялась плакать от сочувствия и жалости. Вслед за ней заплакала Эмилия. А затем конечно же и все дамы, находившиеся тут же, залились слезами. Они оплакивали двух благородных рыцарей, которых ждала столь жестокая участь. Ведь они спорили между собой только из-за любви. Увидев огромные кровавые раны на их прекрасных телах, женщины воскликнули хором:

«О государь, смилуйся над нами, женщинами!»

Они упали на землю, коснувшись ее голыми коленями, и уже собирались облобызать ему ноги в знак мольбы. Но тут гнев Тесея прошел. Жалость ведь легко находит дорогу к добрым сердцам. Вначале он пришел в ярость от мысли, что эти рыцари пренебрегли его властью, но теперь, немного поразмыслив, он понял, что преступление их не столь уж велико. Ведь у них имелись некоторые основания поступить так, как они поступили. Гнев его стал обвинителем, а разум выступил защитником. Тесей понимал, что любой влюбленный станет добиваться своей цели, что любой узник попытается бежать из темницы. Это же естественно. Это так по-человечески. А еще он пожалел женщин, которые продолжали лить слезы.

Он некоторое время размышлял, а потом тихонько сказал сам себе: «Проклятье тому бессердечному правителю, который признает только львиный закон и без всякой жалости карает равно и смиренного, и заносчивого, который не видит разницы между нераскаявшимся и повинившимся. Позор тому, кто мерит всех людей на единых весах».

Итак, гнев его унялся. Он поднял заблестевшие глаза и громко обратился ко всем собравшимся.

«Да благословит меня и всех вас бог любви! – воскликнул он. – Сколь велико его могущество! Никто не в силах противостоять ему. Он сметает любые препятствия. Сами чудеса, что он творит, говорят о его божественности: он ведь может обратить человеческое сердце в любую сторону, в какую пожелает. Взгляните на Архиту с Паламоном! Оба они вырвались на волю из темничной башни и могли бы припеваючи, по-царски жить в Фивах. Оба они знали, что я – их заклятый враг и что в моей власти лишить их жизни. И что же? Бог любви привел их сюда, где их ждала смерть. Подумайте об этом. Не верх ли это безумия? Но такое безумие и выдает истинного влюбленного. Поглядите на них, ради бога. Видите, как они окровавлены? Видите, в каком они состоянии? Так-то отплатил им за верную службу их господин и повелитель, бог любви! Но конечно же они почитают себя людьми разумными и добродетельными в своем служении, что бы с ними ни происходило. А знаете, в чем здесь соль? Та дама, что зажгла в них такую пламенную страсть, знала об этом не больше, чем я. Ведь Эмилия точно так же не ведала об их опрометчивой доблести, как и птицы, что прячутся в деревьях над нами. Однако всем нам приходится закаляться в огне любви – горячи мы или холодны, молоды или стары. Я и сам это хорошо знаю. Много лет назад я тоже служил этому богу. А так как мне все известно о муках любви, известно, сколь тяжкую рану она наносит, когда влюбленный попадается в ее сети, то я безоговорочно прощаю этим рыцарям их прегрешения. Я соглашусь на мольбы моей супруги, которая стоит здесь передо мной на коленях, и моей дорогой сестры Эмилии.

Но только с одним условием. Вы оба должны поклясться, что никогда больше не вторгнетесь в мои владения. Вы никогда не должны идти на меня войной, а, напротив, вы поклянетесь стать моими друзьями и союзниками. Только при этом условии вы получите прощение».

Паламон и Архита смиренно и благодарно приняли условия Тесея. В свой черед они попросили его стать их господином и покровителем, на что он великодушно согласился.

«В силу вашего царского происхождения и богатства, – сказал он, – каждый из вас достоин жениться на принцессе или даже на королеве. Это очевидно. Если бы я мог говорить за Эмилию, из-за которой вы оба перенесли столько страданий, – что ж, полагаю, вы и сами понимаете, что она может выйти замуж только за одного из вас. Вы можете вечно спорить между собой, но – хотите вы того или нет – обручиться с ней может только один. Второй останется ни с чем. Ревнуйте, гневайтесь сколько угодно. Но такова истина. Итак, выслушайте меня – я сейчас расскажу вам, как мы будем определять, кому из вас судьба предназначила Эмилию, а от кого отвернулась. Вот что я придумал. Такова моя воля, и вы должны подчиниться ей ради собственного же блага. Я не стану выслушивать никаких возражений и споров. Я ставлю условием, что оба вы сейчас уедете отсюда, каждый своей дорогой, без помех и без выкупа, а ровно через год возвратитесь: каждый – в сопровождении сотни рыцарей в полном вооружении, готовых к турниру. Исход битвы между вашими воинствами и решит, кто из вас получит руку Эмилии. Клянусь вам своей рыцарской честью, что так и будет. Я награжу того из вас, кто окажется сильнее. Убьет ли кто из вас своего противника или силою своей сотни рыцарей изгонит его с места поединка, – победителю я отдам в жены Эмилию. Итак, удача улыбнется смельчаку. Турнир состоится вот здесь, и – да смилостивится Господь над моей душой – я буду справедливым и праведным судьей в этом состязании. И я позволю одержать верх лишь одному. Один из вас будет убит или пленен. Если вы оба согласны, тогда подтвердите это и хорошенько готовьтесь к сражению».

Кто был в этот миг веселее Паламона? Кто радовался больше Архиты? Я не в силах описать вам то ликование, что охватило всех собравшихся в ту минуту, когда Тесей огласил свое решение. Он поступил так благородно, что все присутствующие опустились на колени и поблагодарили его. Особенно пылко выражали свою благодарность оба фиванца. И вот, высоко подняв голову, окрыленные надеждой, Паламон и Архита отправились к себе на родину – в древний город Фивы. У них был год на то, чтобы подготовиться к решающей битве.

Часть третья

Не сомневаюсь, вы станете обвинять меня в небрежности, если я умолчу о тех тратах и хлопотах, в которые пришлось войти Тесею, когда он готовился к королевскому турниру. Он велел возвести амфитеатр такой величины, что, осмелюсь вам сказать, во всем мире не было большего. Амфитеатр был выстроен в форме круга, в милю по периметру, и обнесен крепкими стенами и рвами. Сиденья ярусами поднимались на высоту шестидесяти футов, да так ловко были устроены, что каждый зритель без помех мог видеть целиком всю арену. С восточной стороны стояли ворота белого мрамора, гармонично уравновешенные точно такими же с западной стороны. Настоящая мечта, воплощенная в камне. Еще ни одно сооружение такого размаха и такой красоты не возводилось с такой быстротой. Тесей бросил клич по всей своей земле и созвал всех до одного мастеров, искушенных в арифметике или геометрии; он нанял для строительства этого чудесного театра лучших художников и самых прославленных ваятелей. А потом – чтобы было где совершать жертвы и обряды – он велел построить алтарь и святилище Венеры над восточными воротами. Над западными же воротами был сооружен храм Марса. Их строительство обошлось Тесею в целую повозку золота! А на северной стороне, в башенке, выраставшей из стены, Тесей возвел изящный храм богини целомудрия Дианы, искусно сложенный из белого алебастра и красного коралла.

Я чуть не забыл рассказать вам, какая благородная резьба, какие искусные картины – произведения лучших мастеров – украшали эти три храма. Так, на стенах храма Венеры запечатлены верные служители любви, томящиеся бессонницей и изнемогающие от жалобных вздохов; тут же были картины, изображавшие страдания влюбленных: их священные слезы, стенания и жаркие приступы страсти. И клятвы, которые они приносили. А также фигуры, олицетворявшие Наслаждение и Надежду, Желание и Безумство, Красоту и Юность, Веселье и Великолепие, Роскошь, и Заботу, и Ревность. Ревность была увенчана гирляндой из золотых бархатцев – это эмблема жестокости и отчаяния; на руке у нее сидела кукушка – пестрая птица, символизирующая неверность. Фрески на стенах живописали сцены всяческих пиршеств, концертов, пения и плясок, посвященных любви. Тут были символы желания и хвастовства, всех перипетий любви, какие только бывают на свете. Я не могу их все перечислить. Достаточно сказать, что весь остров Цитера, вотчина и излюбленная обитель Венеры, словно плыл на стенах этого святилища.

В садах Цитеры виднелась фигура Лени – привратницы у ворот любви. Там был Нарцисс из древних сказаний, а рядом с ним – распутный царь Соломон. Были там и другие мученики любви. Это и Геркулес, которого не раз предавали богини и смертные женщины. Это и Турн, из-за любви лишившийся всего. И Крез, влачивший несчастную жизнь в плену. А на другой стене две волшебницы – Медея и Цирцея – с кубками любовного напитка в руках. Нет на земле такой силы, которая могла бы противостоять Венере: и мудрость, и богатство, и красота, и хитрость, и сила, и стойкость – все они терпят поражение. Она одна правит миром. Я уже приводил вам примеры ее могущества. Существуют и тысячи других. Всех влюбленных она улавливала в свои сети, и все они лишь беспомощно твердили слово «увы».

Изображение самой Венеры в этом храме ослепляло красотой. Нагая богиня плыла по бескрайнему зеленому океану; нижнюю часть ее тела – что пониже пупка – омывали волны, сверкавшие подобно стеклу.

В правой руке она держала лютню, будто готовясь тронуть ее струны, а голову богини украшал венок из свежих роз – их аромат поднимался в воздух, где порхали горлицы. Подле Венеры стоял сын ее, юный крылатый Купидон; он был слеп, как гласит легенда, но не расставался с луком и блестящими острыми стрелами.

Почему бы мне не рассказать вам и о фресках, украшавших храм Марса? Стены там расписаны сверху донизу – так, словно то были внутренние покои его заброшенного храма во Фракии. Там, в краю снегов и морозов, находятся владения великого бога войны. А потому на стене изображен лес – дикий и запущенный, с черными узловатыми ветвями и голыми, поломанными деревьями. Между пнями и корягами пронесся порыв ветра, словно адский вздох, словно чудовищная буря приготовилась поднять все это в воздух и унести. Вот там, на берегу, возле холма, стоял храм всемогущего Марса, выстроенный из вороненой стали, и вход в него был узким и длинным. Сквозь эти мрачные ворота внутрь врывался не унимающийся ветер, потрясавший петли ворот. Ледяной северный свет проникал в этот храм через двери, потому что здание не имело окон. Сами двери были из несокрушимого адаманта, а рамы их обшиты толстыми железными листами. Кровля храма держалась на железных столбах – толщиной с бочку, они отливали холодным блеском.

Там, на стенах храма, я видел все мрачные картины мира, ввергнутого в войну. Я видел козни и ухищрения Преступности. Я видел жестокий Гнев, горевший как уголь в печи. Я видел вора. Я видел воочию сам бледный Страх. Я видел улыбчивого негодяя, прятавшего за пазухой нож. Там был крестьянский дом, охваченный пожаром, окутанный клубами дыма. Там были и измена, и тайное убийство, что шли рука об руку с борьбой и вооруженными стычками. Я видел нанесенные войной раны – залитые кровью, они соседствовали с кинжалом и грозным клинком. В этом аду эхом отдавались стоны. Я видел там самоубийцу: висок ему пронзил острый гвоздь, волосы вымазаны его собственной засохшей кровью. Там была и сама Смерть, лежащая навзничь с разинутым ртом. А посередине храма затаилось Злосчастье, имевшее прискорбное обличье. С ним рядом – Безумие, изрыгавшее дикий хохот и клокотавшее яростью. Кому еще там было место? Конечно, Недовольству, Тревоге и Жестокости.

На стене было изображено вот что: бедняга, брошенный в лесу с перерезанной глоткой; тысячи покойников, умерших отнюдь не от чумы; тиран, с ликованьем глумящийся над своей жертвой; разрушенный дотла город с перебитыми жителями. Я видел там горящие корабли, швыряемые по воле волн; охотника, растерзанного свирепыми медведями; свинью, пожирающую младенца в колыбели; повара с длинной ложкой, ошпаренного дьяволом. Всем людям и всем их делам вредит пагубное влияние Марса – всем, даже скромному бедняку-вознице. Вот он лежит, насмерть раздавленный колесом.

Здесь представлены и ремесла, которым покровительствует Марс. Вот – цирюльник и мясник с их острыми орудиями в руках; вот кузнец, кующий блестящую сталь. Над ними торжественно восседающий на башне полководец-победитель; над его головой висит на тонкой веревочке меч. Там были сцены смерти Юлия Цезаря, печально знаменитого Нерона и Антония, лишившегося целого мира из-за любви. Разумеется, никто из них в те времена еще и не родился, однако громовому Марсу заранее было известно об их грядущей гибели – ведь расположение звезд ясно говорило о той участи, что была им уготована. Все легенды о великих людях заканчиваются одинаково. Я не могу сейчас их пересказывать.

А вот и возвышающийся над всеми Марс на своей колеснице. Славный бог войны, облаченный в доспехи, мрачен, грозен и свиреп лицом. Над его головой сияют две звезды, которые в старинных книгах поименованы девицей Пуэллой и воином Рубеусом; как говорят нам умудренные люди, то были эмблемы двух созвездий, расположенных неподалеку от Марса. У ног бога распростерт багряноокий волк, готовый сожрать человека. Таков был Марс во всем своем величии.

Теперь я поспешу перейти к храму целомудренной Дианы, который опишу вам насколько возможно кратко. Сцены, изображенные на стенах храма, рассказывают, как предана эта великая богиня охоте и скромному целомудрию. Была там и одна из нимф Дианы – объятая горем, падшая Каллисто, которую разгневанная богиня превратила в медведицу; правда, потом она смилостивилась и превратила бывшую нимфу и ее сына, рожденного от Юпитера, в звезды. Так здесь изображено. Это всё, что я знаю. Затем я видел Дафну, дочь Пенея, превращенную в лавровое дерево. Лишь этим перевоплощением ей удалось уберечь свою девственность от похотливого Аполлона. Был там и Актеон, превращенный в оленя за его проступок: он подглядывал за обнаженной Дианой на берегу пруда. Его затравили и сожрали его собственные гончие псы, конечно же не подозревавшие, что это их хозяин. Есть там и Аталанта с Мелеагром, которые вместе с другими охотниками преследовали калидонского вепря; за это преступление Диана сурово покарала их обоих. Я видел там и множество других сцен из различных чудесных историй и легенд. Но сейчас у нас нет времени перебирать их все.

Саму богиню изобразили верхом на олене, с двумя собачками, игравшими у ее ног; а пониже – вечно переменчивая луна: то убывающая, то растущая. Одета богиня была во все ярко-зеленое и вооружена луком и колчаном со стрелами. Глаза ее были прикованы к земле, словно она разыскивала вход в подземное царство Плутона. Перед ней лежала роженица. Ребенок так долго не появлялся на свет, что женщина выкрикивала: «О Диана, богиня деторождения, лишь ты одна поможешь мне вынести эти муки!» Художник тут не пожалел красок: все выглядело точь-в-точь как живое. Вот какими были эти храмы, которые герцог Тесей, войдя в огромные расходы, приказал пристроить к своему амфитеатру. Увидев их завершенными, Тесей остался очень доволен. Постройки удались на славу. А теперь я вернусь к Паламону и Архите.

Уже приближался условленный день их возвращения в Афины, куда, согласно уговору, каждый должен был привести с собой сотню рыцарей, вооруженных для боя. Это был поистине цвет рыцарства. Полагаю, во всем мире не нашлось бы в те времена лучших воинов. Не нашлось бы никого благороднее или смелее их. Все они были свято преданы рыцарским добродетелям – скромности и чести. Все они мечтали стяжать себе силой оружия непревзойденную славу. А мог ли им представиться для этого более подходящий случай, чем состязание из-за руки Эмилии? Такое могло бы произойти сегодня. Если бы подобный турнир объявили в Англии или какой-нибудь иной стране, то кто из рыцарей стал бы колебаться? Сражаться за прекрасную даму – вот высшее блаженство. Ведь в этом, по моему мнению, и состоит цель и смысл рыцарства – и в старину, и в наши дни.

Так выступила в путь сотня Паламона. Одни были облачены в кольчугу и металлический нагрудник поверх легкой рубахи. Другие – закованы в сплошную броню, крепкую и тяжелую. Кто-то держал прусский или круглый щит, на ком-то были ножные латы. Один размахивал боевым топором, другой держал стальную булаву. Так было, и так будет всегда.

Среди рыцарей, сопровождавших Паламона, был царь Фракии Ликург. Черна была его борода, отважен облик. Глаза его сверкали желто-рдяным блеском. Брови были раскидистые и косматые, что придавало ему сходство не то со львом, не то с каким-то сказочным могучим зверем. Он был крупного телосложения, с мощными мышцами, широкоплечий и длиннорукий. Что еще о нем сказать? По обычаю своей страны, он ехал в золотой колеснице, запряженной четырьмя белоснежными быками. Вместо плаща поверх доспехов (утыканных яркими гвоздями, чьи шляпки поблескивали золотом на солнце) он набросил на себя медвежью шкуру, почерневшую от старости. Длинные волосы – черные и блестящие, как вороново крыло, – были зачесаны за спину. На голове лежала золотая диадема толщиной в мужскую руку, усеянная драгоценными каменьями, рубинами и алмазами, неслыханно тяжелая. За его колесницей бежало десятка два, а то и больше, белых волкодавов, величиной с бычка, привычных к охоте на льва и на оленя. Они следовали за царем с туго перевязанными мордами, на поводках, прикрепленных к золотым ошейникам. В свите фракийского царя ехали сто хорошо вооруженных рыцарей с отважными и дерзкими сердцами. Так выступал в бой Ликург.

Согласно старинным преданиям, которым я должен следовать, в процессии Архиты был и великий Эметрий, царь индийский. Он ехал на гнедом коне; на этом благородном животном была стальная узда и попона из золотой парчи, расшитой хитрыми узорами. Воистину, Эметрий напоминал самого Марса. Его герб был выткан из редкостного шелка и расшит крупным белым жемчугом; новенькое седло обшито чеканным золотом, а плащ, окутывавший плечи, украшен сверкающими рубинами. Волосы ниспадали ухоженными кудрями – такими же желтыми и блестящими, как солнце. У него был орлиный нос и глаза, отливавшие золотым светом; губы круглы и четко очерчены, лицо – свежо и светло, если не считать веснушек, рассыпанных там и сям. Он был настоящий лев – и видом и нравом. Лет ему было, пожалуй, двадцать пять. У него пробивалась борода, а голос звучал подобно боевой трубе. Голову его украшал лавровый венок, весь в пышной зелени. Для охоты он держал на руке ручного орла – белого, как лилия. Как и Ликург, он привел с собой сто рыцарей, прекрасно вооруженных и защищенных. Лишь головы у них были обнажены – в знак того, что они сражаются за любовь. И следует вам знать, что среди них были и герцоги, и графы, и даже несколько королей: все они собрались из преданности рыцарству. Вокруг них скакали ручные львы и леопарды. Так эта благородная конная процессия приближалась к Афинам. Они прибыли в город в воскресный день, в девять часов утра, и там, на улицах, спешились.

Афинский герцог, прославленный Тесей, приветливо встретил их и повел по городу к приготовленным для них чертогам; каждому было оказано гостеприимство в соответствии с его чином и званием. Тесей устроил для них пышный пир и позаботился обо всем с неслыханной щедростью. Вы, может быть, ждете, что я опишу вам музыку, что звучала на пиру, и услуженье за столами, и те дары, что получили гости высокого и низкого звания, и богатое убранство Тесеева дворца, или расскажу, в каком порядке были рассажены гости, или какая из дам была самой красивой или самой искусной в танцах, или кто лучше всех пел, или кто страстнее всех пел о любви, – но нет, боюсь, что я вас разочарую. Вы не услышите от меня ни о ручных соколах, сидевших на жердочках, ни о мастифах, лежавших на полу пиршественной залы. Все это вы можете увидеть на гобеленах. Для меня же сейчас важнее продолжить мой рассказ.

В ту воскресную ночь, до рассвета, когда только начинал петь жаворонок (до ухода темноты оставалось еще час или два часа, а жаворонок уже запел), Паламон поднялся с постели и произнес благословенье. Он проснулся в приподнятом настроении и решил совершить паломничество к Венере. Иными словами, он направился к святилищу богини, воздвигнутому у амфитеатра. В ее священный час – пятый час нового дня – он вошел в храм и, опустившись на колени на мраморном полу, стал смиренно молиться, обращаясь к ее кумиру:

«О прекраснейшая из прекрасных, благая госпожа Венера! Дочь великого Юпитера и супруга могучего Вулкана, радостная утеха горы Киферы! Заклинаю тебя именем твоей любви к Адонису, сжалься над моими горькими слезами. Пусть тронет твое сердце моя смиренная молитва. Увы, мне не хватает слов, чтобы поведать обо всех моих печалях и адовых мучениях. Сердце мое не в силах передать ту горечь, что я ощущаю. Я так рассеян и смущен, что могу лишь призывать твое благословенное имя. Смилуйся надо мной, прекрасная богиня. Ты видишь мою душу насквозь. Ты знаешь о моей печали. Внемли моим жалобам. Пожалей меня. А я обещаю тебе вот что. Я вечно пребуду твоим преданным слугой, я буду сражаться против пагубы бесплодного целомудрия. Таков мой обет. Я не прошу у тебя ни ратной славы, ни блистательных побед на поле брани; мне не нужны тщеславные подвиги и воинская удаль. Я жажду лишь одного – обладать Эмилией, хочу жить и умереть в служении любви. Ты сама можешь выбрать средство, только извести меня об этом. Мне безразлично – одержу ли я победу или потерплю поражение, – лишь бы заключить в объятия мою госпожу. Хотя я знаю, что грозный Марс – бог сражений, известно мне и то, что твое могущество столь велико на небесах, что одно твое желание способно привести меня к блаженству. Тогда я буду молиться в твоем храме, перед твоим священным кумиром, всю свою жизнь. Я буду возжигать сладкий огонь на твоем алтаре везде, где бы я ни оказался, и осыпать благовониями приносимые жертвы. Если же ты не захочешь благоволить ко мне и внять моей мольбе, тогда, прошу тебя, сделай так, чтобы завтра я погиб от руки Архиты. Направь на меня его копье. Если я умру, то уже не буду терзаться оттого, что он получит в награду Эмилию. Теперь, когда ты выслушала мою мольбу и постигла ее суть, о великая богиня, подари мне ее любовь!»

Окончив молитву, Паламон совершил все жертвенные обряды, каких требует Венера, с должным торжеством и старанием. Я не могу припомнить все его слова и действия – одно лишь могу вам сказать. Когда он завершил все ритуалы, статуя Венеры вдруг затрепетала и сделала ему знак. Это было доброе предзнаменование. И тогда Паламон поверил, что его молитва услышана. Знак, что подала богиня, извещал его о некой отсрочке, но он понял главное: просьба его будет исполнена. И он вернулся домой с легким сердцем.

Спустя три часа после того, как Паламон ушел к храму, яркое солнце начало совершать свой путь по небосводу. В ту пору пробудилась Эмилия и поспешила в храм Дианы. Ее сопровождали девушки-прислужницы, они несли священный огонь, благовония и одеяния, которые требовались для совершения жертвенных обрядов. Рога для питья, по обычаю, до краев полнились медом; у них было все необходимое для священной церемонии. Эмилия омылась в водах священного источника, а потом посыпала помещение храма благовониями; затем добросердечная дама облачилась в скромные одежды. Я не смею рассказывать вам о том, как именно она совершала священные обряды, разве что в самых общих чертах…

– А что тут такого запретного? – прервал тут Рыцаря Монах. – Ведь прежние времена миновали. Тьме язычества давно пришел конец.

– Расскажите-ка нам все, – поддержал Монаха Мажордом. – Нас это позабавит.

– Вреда от этого не будет, – поддакнул Мельник. – У вас ведь добрые намерения. Мы должны быть свободны в речах друг с другом.

– Тогда, если позволите, все так и будет.

Блестящие волосы Эмилии были распущены и ниспадали по спине. На голове ее лежал венок, сплетенный из листьев вечнозеленого дуба, посвященного Зевсу. Вначале она зажгла огонь в двух очагах алтаря, а потом исполнила обряд, как тот описан в «Фиваиде» Стация и других древних сочинениях. Когда огонь разгорелся как следует, она опустилась на колени перед изваянием Дианы и начала молиться.

«О целомудренная богиня зеленых лесов, – шептала она, – кому видно все сущее в небесах и на земле, царица темных Плутоновых владений, богиня невинных дев! Тебе открыто мое сердце уже много лет. Ты знаешь, каково мое желание. Я надеюсь, что никогда не навлеку на себя твоего гнева и твоего возмездия, как Актеон, превращенный тобой в оленя. Ты ведь знаешь, о великая богиня: все, чего я хочу, – это навсегда остаться девственницей. Я не хочу быть ничьей любовницей, ничьей женой. Ведь я из числа преданных тебе дев, которым мила охота, а не любовь. Я желаю бродить по диким лесам, никогда не выходить замуж, не вынашивать детей. Я еще никогда не хотела лечь с мужчиной. Помоги же мне теперь! Ты ведь богиня охоты, луны и подземного мира – ниспошли мне свою триединую милость! Исцели Паламона и Архиту от их страсти ко мне. Восстанови дружбу и мир, царившие между ними прежде, и отврати от меня их сердца. Вели угаснуть всем языкам пламени их жаркой любви и пылкого желания. Смягчи их тяжкие муки и потуши жгущий их огонь. Или хотя бы пошли им другую любовь – каждому свою. А если ты не удостоишь меня этой милости, если мне на роду написано иное, чем я сама желаю, то тогда попрошу тебя вот о чем. Если мне суждено выйти за Паламона или Архиту – то дай мне в мужья того из них, кто любит меня сильнее. Но пусть уж лучше до этого не дойдет! Внемли, богиня целомудренной чистоты, деве, которая стоит перед тобой на коленях и проливает горькие слезы. Ты ведь сама дева и наша охранительница – так позволь и мне, молю тебя, сохранить девство! Если я останусь невинной, то буду служить тебе всю жизнь».

Вдруг, пока Эмилия еще молилась, яркое пламя на алтаре взметнулось кверху. А потом, к ее изумлению, огонь в одном из очагов внезапно угас – а потом разгорелся вновь. После этого второй очаг потух, и в тот же миг раздался такой треск и рев, словно загорелась целая куча влажного хвороста. С каждой ветки, лежавшей в костре, заструилась кровь – капля за каплей падала она на пол храма. Эмилия смутилась и страшно перепугалась. Что же это? В страхе она закричала будто помешанная. Она не выдержала и разрыдалась. Но в то же мгновенье перед ней явилась сама Диана. Перед ней возник призрак богини с охотничьим луком в руках и заговорил:

«Дочь моя, перестань кручиниться. Боги постановили – и скрепили свое решение вечной клятвой, – что ты должна выйти замуж за одного из этих доблестных рыцарей, которые столько из-за тебя выстрадали. Я не могу тебе пока сказать, за кого именно. Но один из них станет твоим законным супругом. А теперь прощай. Мне пора. Но вот что еще я тебе скажу. Эти огни, пылающие на моем жертвеннике, были моим знамением тебе. Ты сама видела свою судьбу».

Затем призрак Дианы растаял в воздухе, только звякнули стрелы в ее колчане.

Эмилия стояла, пораженная внезапным видением.

«Я не понимаю, что разумела великая богиня, – промолвила она. – Но отдаю себя под твою защиту, о Диана. Поступай со мной, как тебе угодно».

С этими словами Эмилия покинула святилище и возвратилась во дворец. Там я ее и оставлю.

А час спустя, в час планеты Марса, Архита отправился в храм бога, чтобы принести там жертвы. Он исполнил все священные обряды, а затем со страстью и пылом принялся молиться богу сражений:

«О могущественный бог, чьи владения раскинулись в морозных пределах Фракии, ты, в чьих руках исход всех войн, в каких бы странах и королевствах они ни велись! О ты, владыка воинской удачи, прими мою жертву и выслушай мою мольбу. Если моя молодость заслуживает твоего сочувствия, если моей силы достаточно, чтобы я служил тебе верно и преданно, то умоляю тебя: смилуйся над моими страданиями. Ты ведь и сам испытывал те же муки, когда твоей возлюбленной госпожой стала прекрасная, юная и свежая Венера. Ты вволю обладал ею. Но как-то раз хромой Вулкан поймал тебя в свои сети, когда ты возлежал с его женой… Впрочем, к чему об этом вспоминать? Во имя тех мук, которые ты тогда претерпевал, сжалься над моей жгучей болью. Я молод и невежествен, как ты знаешь, но, полагаю, никто в целом мире не ранен любовью так сильно, как я. Эмилия, причина всех моих терзаний, нисколько не печется о том, погибну я или уцелею. Мне известно, что я должен добыть ее в турнире, прежде чем она сама сжалится надо мной; знаю я и то, что мне понадобится твоя помощь и твоя милость, чтобы я мог собраться с силами. Так помоги же мне, владыка, в завтрашней битве. Ради того пламени, что жгло когда-то тебя, и ради того пламени, что сжигает меня сейчас, присуди завтрашнюю победу мне. Пускай мне достанутся все труды – тебе же достанется слава! Я буду почитать твой храм превыше всякого другого места на земле. Я буду упражняться во всех искусствах и отраслях войны, дабы доставить тебе удовольствие. Я вывешу свои знамена и все вооружение моих соратников над этим освященным алтарем. И здесь же я зажгу неугасимый огонь, где буду поклоняться тебе вплоть до своего смертного часа. И вот какой еще обет я приношу тебе: я отстригу свои волосы и бороду, доселе не знавшие ни лезвия, ни бритвы, и принесу их в жертву твоему могуществу. Я пребуду твоим преданным служителем до самой своей кончины. Теперь же, о великий бог, смилуйся над моей печалью. Подари мне победу. Большего я не прошу».

Когда Архита закончил молиться, кольца, висевшие на дверях храма, затряслись; сами врата содрогнулись, словно от некой неземной силы. Архита испугался. Огонь, горевший на жертвеннике, взметнулся ввысь, озарив своим светом весь храм. От земли вознесся сладкий аромат и пропитал собой трепещущий воздух. Архита поднял руку и бросил в пламя еще немного благовоний. Покончив со всеми жертвенными обрядами, он ждал, склонив голову. Тогда статуя Марса шевельнулась, и загремел щит с гербом бога. Раздался странный звук, как будто глухой шепот, и послышалось одно-единственное слово: «Победа!» Архита возрадовался и, воздав дань Марсу, вернулся к себе, с надеждой ожидая предстоящей битвы. Он ликовал, как жаворонок, взмывающий ввысь.

Но вот, в итоге всех этих событий, разворачивавшихся на земле, наверху, в небесах, вспыхнула вражда среди богов. Венера и Марс спорили друг с другом – богиня любви противостояла богу войны. Юпитер силился разрешить их спор, но согласие восстановил не он, а Сатурн. Сатурн, сам бледный и холодный бог, прекрасно знал и слабые места, и былые приключения всех прочих небожителей. Он умел водворять мир и покой в небесных чертогах. В конце концов, и у старости есть свои преимущества. Ведь она – знак мудрости и длительного опыта. Юнец может обогнать старца, но вряд ли перемудрит его. Хотя, пожалуй, и не в обычае Сатурна было утишать вражду и прогонять ужас, но на сей раз он нашел способ примирить обе стороны.

«Венера, внучка моя, – сказал он. – Моя широкая орбита простирается гораздо дальше тех пределов, что досягаемы для людского рода. Я повинен в том, что люди тонут в морской пучине. В моей власти и узник, томящийся в темнице. Я отвечаю за повешение и удушение веревкой. Я – вождь восстаний и мятежей. Я повелеваю громкими стенаниями. Я ведаю тайными отравлениями. Когда я нахожусь в созвездии Льва, то распоряжаюсь возмездием и наказаниями. Я торжествую над поверженными чертогами. Я обрушиваю стены на каменщиков и плотников. Это я убил Самсона, когда он пошатнул столб. Я – владыка лихорадки и дрожи. Я заправляю изменами и тайными заговорами. Я улыбаюсь, видя приход чумы. Слушай же меня. Прекрати лить слезы. Я позабочусь о тебе. Твой рыцарь, Паламон, завоюет свою даму, как ты ему и обещала. Марс, в свой черед, поможет Архите и спасет его от бесчестья. Но вы двое сейчас же должны примириться. Я знаю: у вас разные характеры, потому-то между вами и вспыхнула распря, но сейчас довольно споров! Я – твой дед. И я готов и желаю тебе помочь. Осуши глаза».

Так говорил грозный Сатурн.

Теперь же я оставлю богов на небесах, а сам вернусь к земным событиям. Настало время для турнира. Я битву и мужей теперь пою.

Часть четвертая

В тот день в Афинах состоялись пышные празднества. Каждый почувствовал на себе майскую силу – все были смелы и веселы. Все танцевали и бились на потешных турнирах в тот понедельник, а кое-кто провел день в служении Венере. Ночь была отведена отдыху. Все хотели проснуться наутро пораньше и своими глазами наблюдать великий бой. Следующее утро в гостиницах и харчевнях выдалось шумным и хлопотливым: выносили доспехи, готовили лошадей. Рыцари и знатные лица верхом на жеребцах и славных скакунах поехали ко дворцу. Если бы вы там были, то увидели бы небывалые, нарядные латы, словно выкованные из стали с золотом пополам. Копья, шлемы, конские доспехи сверкали в лучах утреннего солнца, а золоченые кольчуги и щиты с гербами огнем горели в толпе. В седлах сидели сеньоры в богато изукрашенных одеждах, за ними ехали рыцари свиты и их оруженосцы; сами оруженосцы прилаживали наконечники копий к древкам, застегивали шлемы и крепили кожаные ремни к щитам. Не время было мешкать. Лошади, все в мыле, жевали свои золотые уздечки. Тут же сновали оружейники с напильниками и молотками. Были в этой процессии и йомены, и много простолюдинов с толстыми посохами в руках. Все они или ехали верхом, или шли пешком, под звуки волынок, труб, рожков и литавр, исполнявших боевые мелодии.

Во дворце люди, сбившись в кучки, оживленно спорили, обсуждая достоинства фиванских рыцарей. Каждый держался своего мнения, другие же возражали. Один говорил так, другой – иначе. Одни сопереживали чернобородому рыцарю, другим был по душе лысый малый. А третьи отдавали пальму первенства рыцарю с косматой шевелюрой.

«Говорю тебе, – твердил один вельможа, – он похож на настоящего бойца. И топор у него фунтов двадцать весит, не меньше».

«Вот еще!»

Солнце давно уже взошло, а в дворцовых залах всё раздавались сплетни и пересуды.

Благородный властитель Тесей уже пробудился от музыки менестрелей и шумных возгласов толпы. Но оставался в своих потаенных покоях до тех пор, пока во двор не ввели Паламона и Архиту, равно почетных гостей. Тесей показался у большого окна, где уселся торжественно, словно божество на троне. Людям из толпы позволили войти, чтобы они могли увидеть герцога и воздать ему почести. Всем было очень любопытно услышать, что он сейчас скажет. Толпа смолкла, когда герольд криком призвал всех к молчанию. Когда воцарилась тишина, герольд зачитал решение герцога:

«Наш государь Тесей поразмыслил своим благородным умом о сути этого турнира и счел, что это чистое безумие – рисковать жизнями всех этих благородных рыцарей в смертельной схватке. А потому, дабы никто из них не пал напрасно на поле брани, герцог отказался от своего первоначального намерения. Итак, под страхом смерти, никому не разрешается являться на поединок со стрелами, с топором или ножом. Никому не позволяется приносить или обнажать короткого меча: такое оружие запрещается! В противника разрешено лишь один раз метнуть копье. Если рыцарь сражается пешим, то ему позволено обороняться. Если кому-либо не повезет и он попадется в плен, то убивать его не станут: его следует под охраной довести до столба, водруженного у края поля. Там он и должен оставаться. Если в плен попадет Паламон или Архита или если один из них окажется убитым, то на том турнир и кончится. Да пребудет Бог со всеми воинами. А теперь – вперед, и бейтесь на славу! Удачи вашим булавам и вашим длинным мечам. Ступайте же к арене. Такова воля благородного Тесея».

Тут весь народ вскричал в один голос, и этот крик одобрения достиг небесных врат.

«Благослови тебя Господь, великий государь! По доброте сердца ты не желаешь проливать благородную кровь!»

Затем под звук труб и бой барабанов все собравшиеся проследовали к каменному амфитеатру. Афинский народ, выстроившись по званиям, шествовал по городу, украшенному златоткаными полотнищами. Возглавлял шествие сам Тесей, а по бокам от него ехали Паламон и Архита; позади них ехала королева Ипполита, с нею – прекрасная Эмилия, а сзади – все остальные. Не было и девяти часов, когда все прибыли к арене. Первым воссел на свое почетное место Тесей. Когда он занял герцогский престол, Ипполита и Эмилия сели на отведенные им места. Затем расселись и все остальные. Все устремили взоры к западным, Марсовым, воротам, откуда должен был появиться Архита с красным знаменем, в сопровождении своей сотни рыцарей. И в тот же миг из восточных ворот, посвященных Венере, выехал Паламон со своей свитой; он развернул белый стяг, который нес бережно и воодушевленно. Во всем мире не могло быть двух других таких войск, которые бы во всем столь идеально отвечали друг другу – и отвагой, и благородством, и возрастом воинов; они ехали рядами по двое – рыцарь к рыцарю. Когда устроили перекличку, чтобы проверить их численность, каждый в свой черед выкликал свое имя. Не было никаких поползновений к измене. Когда смотр был закончен, ворота заперли и раздался клич: «Рыцари, выполняйте свой долг!» Затем заиграли трубы, и герольды удалились. И оба воинства приготовились к сражению.

Вот взметнулись копья, готовые к нападению; вот в ход пошли шпоры, вонзившись в бока коням. Да, то были мужи, привычные к верховой езде и искусству поединка. Дрогнувшие древки полетели прямо на крепкие щиты. Одному всаднику острие вонзается в грудину. Копья взлетают вверх, футов на двадцать в высоту; мелькают и сшибаются блестящие серебром мечи. Шлемы разлетаются в мелкие куски. КРОВЬ БЬЕТ КЛЮЧОМ. КРУШАТСЯ КОСТИ. ТРЕЩАТ РЕБРА. Один рыцарь бросается вдруг в самую гущу битвы. Один жеребец спотыкается, вот уже он валится на землю, а всадник падает ему под копыта. Другой рыцарь, не отступая ни на пядь, обороняется копьем и опрокидывает противника наземь. Вот одного ранили и пленили; несмотря на его протесты, его уводят к столбу поражения, где он должен оставаться до окончания турнира. Еще одного упавшего рыцаря уводят в другую сторону. Время от времени Тесей приказывает всем прекратить бой – чтобы рыцари могли передохнуть и подкрепить свои силы прохладными напитками или кое-чем покрепче.

Уже много раз двое фиванцев, Паламон и Архита, сходились в единоборстве; они исполосовали и искололи друг друга, и оба лишились коней. Не было в Греции свирепее тигрицы, у которой гиена утащила детеныша, нежели атаковавший своего ворога Архита. Марокканский лев, загнанный охотниками и ослабевший от голода, не мог бы выказать большей ярости, чем Паламон – против своего соперника в любви. Воспламеняемые ревностью, они без пощады наносили друг другу удары, и кровь их потоками лилась на землю. Но всему приходит конец. Прежде чем истек день, могучий царь Эметрий схватил Паламона, бившегося с Архитой; он вонзил меч в плоть рыцаря и, с помощью двадцати воинов, поволок его к столбу побежденных. Немедленно на выручку своему союзнику поскакал великий царь Ликург, но его сверзили с коня; Эметрий был ранен самим Паламоном, который, не желая сдаваться, ударил того мечом и вышиб из седла. Но все было напрасно. Его, сопротивляющегося, приволокли к столбу. Тут уже и отвага не могла ему помочь, ведь Тесей ясно огласил свои правила, и он должен был оставаться там, куда его поставили. Он был побежден. Он печально склонил голову, зная, что больше сражаться не может. Увидев все это, Тесей закричал рыцарям, остававшимся на поле:

«Всё! Прекращайте бой! Теперь я оглашу свое верное и справедливое решение. Руку Эмилии получает Архита из Фив. Он завоевал ее в справедливом состязании. Фортуна улыбнулась ему».

И народ возликовал, разразившись столь громкими криками и возгласами, что, казалось, сиденья амфитеатра вот-вот треснут.

Что же теперь делать Венере, покровительнице Паламона? Что ей сказать? Конечно же, она расплакалась, как сделала бы на ее месте любая женщина. Она плакала оттого, что ее волю нарушили.

«Я опозорена, – заявила она. – О, как я посрамлена!»

«Подожди, – прервал ее Сатурн. – Успокойся. Желание Марса удовлетворено – его рыцарь одержал победу. Но поверь мне – и ты вскоре останешься довольна».

Они вместе стали глядеть на сцену, разворачивавшуюся на земле. Заиграли трубы, и герольды радостно возвестили, что Архита одержал победу над Паламоном. Но погодите, не спешите примыкать к этому общему хору. Вначале выслушайте меня. Я расскажу вам о чуде. Свирепый Архита снял шлем, чтобы толпа могла увидеть его лицо. Он триумфально проскакал на своем боевом коне по арене, глядя на Эмилию. Она ответила ему любезным взглядом, показывая всем, что любимец удачи – и ее любимец. Архите казалось, что его сердце вот-вот разорвется от любви и нежности.

Но вдруг что-то произошло. Из-под земли вырвалась Фурия, рожденная в аду, – ее наслал по приказанию Сатурна Плутон из царства мертвых. Лошадь от испуга при виде жуткого призрака попятилась, встала на дыбы, а затем рухнула на бок. Не успел Архита спрыгнуть с лошади, как вылетел из седла и со всей силы ударился об землю. Он лежал, словно мертвый, – грудью напоровшись на свой собственный лук; кровь стекала по лицу, так что оно почти почернело. Его немедленно подняли с земли и отнесли во дворец Тесея. Там с него совлекли доспехи, бережно уложили в постель. Он был еще жив, находился в сознании и все время выкрикивал имя Эмилии.

Тем временем герцог Тесей возвратился в Афины со всей свитой и прочими рыцарями; он ехал чинно и торжественно, с праздничным видом, не желая огорчать народ опечаленным обликом из-за случившегося несчастья. Всех во всеуслышание известили о том, что Архите не грозит смерть, что вскоре он оправится от своих ран. Был и другой повод для празднеств: ни один из участников турнира не был убит в бою. Было много тяжелораненых, особенно тот рыцарь, кому копье сломало грудину, – но никто ведь не погиб. У одних рыцарей имелись сладко пахнущие мази для ран, другие знали колдовские заговоры от переломов костей и головы. Многие бойцы пили отвары трав и особенно шалфея, чтобы исцелиться. Шалфей помогает от судорог. Есть даже поговорка: «К чему думать о смерти, коли в саду растет шалфей?»

Тесей тоже старался, как мог, утешить и развеселить их и, в согласии с законами гостеприимства, устроил пиршество, которое продолжалось всю ночь. Он также обнародовал заявление, где говорилось, что никто не был побежден и посрамлен. Это был благородный турнир – дело чести для всех, кто в нем участвовал, исход зависел лишь от прихоти судьбы. Не было никакого позора в том, что кто-то был пленен и оказался у столба, куда его притащили двадцать воинов; Паламон не сдался, а был осилен рыцарями, йоменами и слугами. Даже его коня побили палками. У него не было причин чувствовать себя посрамленным или униженным. Ведь его отвагу все видели воочию. Такими словами увещевал Тесей участников обоих воинств, чтобы предупредить любые вспышки гнева или недовольства. Да они и так уже обнимались, словно братья. Герцог раздал им подарки – каждому по чину, а потом устроил пир, который длился три дня. После этого он с королевскими почестями проводил двух царей, Ликурга и Эметрия, до границ своих владений. Каждый воин отправился домой, довольный пережитым приключением, и все по-дружески расставались, говоря друг другу: «Прощайте! Да пребудет с вами удача!»

А теперь я вернусь к двум фиванцам. Грудь у Архиты чудовищно распухла от раны; тяжесть сдавила ему сердце, кровь свернулась, закупорив сосуды, и лекари были бессильны ему помочь. То была западня: рана причиняла непоправимую порчу его телу, отравляя его, и исцелить эту напасть не удавалось ни банками, ни кровопусканиями, ни травяными зельями. Животворные токи внутри тела ослабли и уже не могли изгнать гниющую материю. Все сосуды его легких начали набухать, все грудные мышцы оказались парализованы ядом. Архита не мог ни изблевать пищу, ни извергнуть ее нижним путем. Пищеварительные пути его были окончательно загублены. Там больше не было жизни. А если настает такое время, когда силы природы иссякают, тогда и медицина бессильна. Тогда приходит время церковников. Да, Архита должен умереть! Его земной путь окончен.

И вот, лежа на смертном одре, он посылает за Эмилией и за Паламоном и шепотом обращается к ним с предсмертными словами:

«Милая госпожа, которую я так люблю! Горестный дух, объявший мое сердце, не в силах поведать свою скорбь. Я умираю. Теперь, когда моя жизнь окончена, я завещаю вам, прежде всего вам, моя госпожа, служенье моего духа. Что такое эта скорбь? Что это за муки, что я перенес ради вас? И страдал так долго? Что такое эта смерть, что приближается ко мне? Увы, Эмилия, теперь я должен разлучиться с вами навеки! Вы – владычица моей души, моя жена, моя любимая и моя умертвительница! Что такое эта жизнь? Что знают о ней люди? Мы влюблены – и вот уже лежим в холодной могиле; там нам суждено лежать в полном одиночестве. Прощайте, моя милая врагиня, моя Эмилия! Но, прежде чем я вас покину, обнимите меня, ради любви к Богу, и выслушайте то, что я скажу. С нами мой дражайший кузен, Паламон. Между нами долгое время стояла рознь и вражда. Мы с ним боролись за право добиваться вашей любви. Но теперь я молю Юпитера, чтобы он даровал мне силу верно изобразить его – иными словами, описать его правдивость и честность, воздать должное его мудрости и скромности, восхвалить благородство его характера, вспомнить его знатное происхождение и преданность всем рыцарским добродетелям. Еще он – верный воин на службе любви. А потому, клянусь великими богами, Эмилия, советую вам взять его в возлюбленные и мужья. Нет на земле человека более достойного. Он будет служить вам всю оставшуюся жизнь. Если вы решитесь выйти замуж, то вспомните об этом благородном муже».

Сказав это, Архита совсем обмяк. Смертный холод сковал его от кончиков ног до груди; руки и ноги отнялись и побледнели – из них ушли остатки жизненных сил. Лишь ум еще оставался ясным. Но и он затуманился, когда ослабло сердце, почуяв приближение смерти. Глаза его начали закрываться, он еле дышал. Но он все продолжал смотреть на Эмилию. Последние его слова были: «Смилуйтесь, Эмилия!» И душа его переменила дом. Я не знаю, куда она отлетела. Я сам никогда не бывал в той далекой стране. Я не богослов. Ничего не могу сказать. А к чему повторять суждения тех, кто притворяется, будто что-то об этом знает? В книге, где я прочитал эту старинную историю, ничего не говорилось о душах. Архита умер. Это все, что я могу сказать. Да хранит его душу Марс, покровительствовавший ему при жизни.

А что же было с теми, кто остался жить? Эмилия испустила вопль. Паламон завыл. Тесей увел свояченицу, едва не потерявшую сознание, от смертного одра. Нет смысла тратить время и рассказывать о том, как она, обливаясь слезами, провела ночь и утро. В подобных случаях женщины чувствуют такую скорбь, что это не поддается описанию; когда от них уводят мужей, они всецело предаются своему горю и порой так заболевают, что даже умирают. Афинский народ тоже был расстроен. И молодые, и старики рыдали над печальной участью Архиты. Пожалуй, даже троянцы не оплакивали так горько гибель Гектора, когда его изуродованное тело принесли в Трою. Все были охвачены жалостью и скорбью.

«Зачем ты умер? – восклицал кто-то из горожан. – Ведь у тебя было столько золота! И ты добыл Эмилию!»

Лишь один-единственный человек мог утешить самого Тесея. Его старик отец, Эгей, прожил долгую жизнь и многое перевидал на свете. Ему были знакомы внезапные перемены – от радости к горю, от горя к счастью.

«Нет на земле такого человека, который умирал бы, не пожив перед этим. А значит, нет и такого живого человека, который рано или поздно не умирал бы. Наш мир – всего лишь путь, полный горестей, по которому все мы проходим, как пилигримы…»

– Как и мы все, – прервал тут Рыцаря Франклин.

– Весь мир – трактир, – изрек Хозяин. – И конец пути у всех одинаков.

– Да одарит нас Господь своей благодатью и ниспошлет добрую смерть, – сказал Мажордом и осенил себя крестом.

– Аминь, – отозвался Рыцарь. А потом продолжил свой рассказ.

Как сказал Эгей Тесею, смерть венчает всякое земное разочарование. Он произнес еще много изречений в подобном духе, чтобы таким образом хоть немного подбодрить афинский народ.

Тесей, утешенный словами отца, принялся думать, где лучше всего устроить могилу и погребальный курган в честь павшего рыцаря. В конце концов он пришел к заключению, что самым подходящим местом будет тот густой лес, где Паламон и Архита сражались на поединке за руку Эмилии. Там, в зеленой и вечно свежей роще, Архита признавался в своей любви и исторгал из сердца жалобы. И вот теперь, когда его любовное пламя погасло навсегда, Тесей решил возжечь в этой роще пламя для погребального костра, которое поглотит тело Архиты. Огонь потушит огонь. Тесей приказал срубить несколько древних дубов и выложить их в ряд; затем он велел нагромоздить деревья в кучу, чтобы они легче горели. Его слуги проворно исполняли приказания.

Затем Тесей велел приготовить похоронные носилки и выстлать их богатейшими златоткаными покрывалами. Тело Архиты он обернул той же тканью. На руки ему он надел белые перчатки, голову увенчал лавром и миртом, в руки павшего воина вложил блестящий меч. Он уложил его на носилки, оставив лицо открытым. И тут Тесей не выдержал и расплакался. С первым светом он велел перенести носилки во дворцовый зал, чтобы там народ мог воздать Архите последние почести. Вскоре туда со стенаньями потянулись скорбящие афиняне. Пришел туда и опечаленный фиванец Паламон с растрепанной бородой и нестрижеными волосами; его траурные одеяния были орошены слезами. За ним следовала Эмилия, непрерывно рыдавшая; у нее был самый скорбный вид.

Архита был членом королевского рода и заслуживал похорон, подобающих его сану и знатному происхождению; поэтому Тесей велел своим вельможам вывести трех коней в сбруе из блестящей стали, в попонах, украшенных геральдическими эмблемами погибшего героя. На этих трех конях ехали три всадника. Первый из них держал щит Архиты, второй – высоко поднятое копье, а третий – турецкий лук, отлитый из чистого золота. Торжественно, со скорбным видом, ехали они к лесистой роще. Позади них медленной поступью шагали знатнейшие из афинских воинов – с покрасневшими от слез глазами они несли на плечах похоронные носилки. Главная дорога Афин, по которой они шествовали, была устлана черными тканями, и окна домов были занавешены черными полотнищами. По правую руку от носилок шел Эгей, а по левую – Тесей; отец и сын несли сосуды из чистого золота, наполненные молоком и медом, кровью и вином. За ними следовал Паламон, окруженный толпой, а за ним – Эмилия. Согласно обычаю, она несла в чаше, прикрытой крышкой, огонь для разжигания погребального костра.

Приготовления к этим похоронам были многотрудными; сложенный погребальный костер был так высок, что своим зеленым верхом едва не касался небес, а у основания достигал в ширину двадцати морских сажень. Были там и ветки, и густо набросанная солома. Были там сучья и от дуба, и от ели, от березы и осины, от бузины и падуба, от тополя и ивы, от вяза и платана, от ясеня и самшита, от липы и лавра. Может быть, я забыл упомянуть какое-нибудь дерево? Ах да. Еще там была древесина клена и терновника, бука и лещины и конечно же плакучей ивы. У меня нет сейчас времени описывать, как все это рубили. Но могу сказать вот что. Все лесные божества сновали туда-сюда, ужасаясь тому, что губят их родной дом. Ведь прежде нимфы, фавны, гамадриады отдыхали здесь в мире и безопасности. А теперь, подобно птицам и зверям, они в страхе убегали, потому что вырубали их рощу. Не могли же они жить в пустыне! Почва была бесцветна; раньше сюда никогда не проникали лучи солнца, а теперь, казалось, сама земля ошеломлена внезапным светом.

Погребальный костер был сложен так: внизу – слой соломы, поверх нее – сухие палки и разрубленные стволы деревьев, а сверху – зеленые ветки и пряности. В эту же кучу отправились златотканые покрывала и драгоценные камни, цветочные гирлянды, мирра и сладко пахнущие благовония. Затем на богато убранное ложе, посреди сокровищ, положили тело Архиты. Соблюдая обычай, Эмилия возложила на костер пылающий факел, но, как только вспыхнуло пламя, она потеряла сознание. Вскоре сознание вернулось к ней, но я не могу вам доложить, что она говорила или чувствовала, потому что сам не знаю. СВЯЩЕННЫЙ УЖАС. СКОРБЬ. ПУСТОТУ. Когда костер разгорелся как следует, плакальщики начали бросать туда драгоценности. Некоторые воины метали в пламя свои мечи и копья. Другие срывали с себя одежды и кидали их в огонь. Выполняя священный обряд, главные плакальщики бросили туда свои кубки с вином, молоком и кровью, и пламя зашипело еще громче. Афинские воины, плотно сомкнув ряды и громко восклицая, трижды проскакали вокруг костра с высоко поднятыми копьями. «Здравствуй и прощай!» Женщины тоже трижды испустили скорбный плач. Когда от тела Архиты остался один белый пепел, Эмилию отвели обратно во дворец. Там бдение продолжалось всю ночь. Афиняне совершили обряд погребальных игр с кулачными боями (нагие борцы блестели маслом) и прочими состязаниями. Когда игры окончились, атлеты вернулись домой, в город. А я теперь должен перейти к делу и наконец завершить свой долгий рассказ.

По прошествии многих лет, когда, по общему согласию, время траура истекло и была пролита последняя слеза по Архите, Тесей созвал в Афинах парламент для решения государственных дел – заключения договоров и союзов и тому подобного. Одно из заседаний касалось вассалитета Фив по отношению к Афинам, о чем давно уже имелось соглашение, поэтому Тесей вызвал Паламона на это слушание. Паламон не знал, о чем пойдет речь, но поспешил явиться; он по-прежнему носил траур по своему погибшему товарищу. Когда Паламон занял свое место, Тесей послал за Эмилией. Собравшиеся в почтительном молчании ждали, когда Тесей заговорит. А тот стоял у трона и, ни слова не говоря, внимательным взглядом обводил собравшихся. Потом он вздохнул и, сохраняя серьезное выражение лица, заговорил:

«Кто, как не Перводвигатель вселенной, первопричина всего сущего, сотворил великую цепь любви? У него была высокая цель и мощный умысел; он знал, чтó делает, и вкладывал в это смысл. Он обладал и предвидением, ибо в этой цепи любви связал воедино огонь и воздух, землю и воду. Они сомкнуты в объятии, которого им никогда не разомкнуть. И тот же самый владыка бытия учредил закон времени для неустанного мира, в котором мы живем: день следует за днем, весну сменяет лето, а срок нашей жизни конечен. Никому не под силу выйти за пределы отведенного ему времени – его можно только сократить. Мне не нужно прибегать к мнению авторитетов, чтобы доказать свою мысль. Это – обобщенный человеческий опыт. Скажу лишь одно: если люди признают гармонию космоса, тогда они должны заключить, что Перводвигатель самодостаточен и вечен; лишь глупец станет отрицать то, что часть проистекает из целого. Природа не возникла из какого-то временного или частичного бытия. Она – отпрыск вечного совершенства, которое постепенно нисходит в наш порочный и изменчивый мир. А потому Творец в своей мудрости решил, что всем видам и типам, всем формам и званиям должно быть отведено свое место на этой земле. И ничто здесь не может быть вечно.

Свидетельства тому вы видите повсюду. Вспомните дуб. Живет он очень долго, растет очень медленно – от младенческого ростка до кряжистого исполина. Но и он когда-нибудь зачахнет и упадет. Вспомните и о самых твердых камнях, что мы попираем ногами: даже они когда-нибудь изотрутся в пыль и исчезнут.

Самая широкая река может превратиться в пересохшее русло. Величайшие города ждет мерзость запустения. Всему приходит конец. Таков закон самой жизни. Мужчины, женщины – все должным чередом движутся от юности к старости; и царя, и раба постигает кончина. Одни умирают в своей постели, другие – в морской пучине, иные – на поле брани. Как именно они уходят из жизни – не важно. Конец всегда одинаков. Последнее слово всегда за смертью.

И кто распоряжается всем этим, как не верховный бог, могущественный Юпитер? Ведь это он устроил все так, что все сотворенные существа должны вернуться во тьму своего истока. Никто на земле не в силах постичь его волю. А потому мудрец – тот, кто необходимость превращает в добродетель и принимает то, чего не избежать. Ведь неизбежное все равно придет, как приходит завтрашний день. От чего нет исцеленья – тому поможет терпенье. А кто противится такому миропорядку, тот повинен в глупости: он восстает против великого бога. А есть ли что-либо для человека почетнее, чем своевременная смерть? Смерть в пору славы и цветения жизни, когда человек уносит с собой в могилу доброе имя? Такая смерть, за которую не стыдно перед друзьями и родней? Ведь все, кто знал умершего, будут только аплодировать такой кончине. Уж лучше уйти из этой жизни со славой и почетом, чем жить долго и прозябать в забвении, когда все былые достижения поросли мхом, а победы забылись. Спорить с этим неразумно. Нет! У нас нет причин скорбеть об уходе Архиты, этого образцового рыцаря, или горевать о том, что он освободился из мрачной темницы нашей жизни. Он выполнил свой долг. Он заслужил почести. К чему же Паламону и Эмилии, присутствующим здесь, оплакивать его счастье? Он любил их – и он не стал бы благодарить их за все эти слезы. Они лишь вредят самим себе, а не доставляют радость его призраку. Их печаль для умершего Архиты – ничто.

А теперь я закончу свою долгую речь. Советую всем вам возвеселиться сердцем. Вслед за несчастьем приходит счастье, за болью спешит блаженство. И за это мы должны благодарить милостивого бога, сущего над нами. Поэтому, прежде чем мы уйдем отсюда, надеюсь, мы сумеем сотворить одну совершенную и нескончаемую радость из двойной скорби. Где рана глубже всего, туда и следует наносить бальзам».

С этими словами он обратился к Эмилии:

«Сестра! Вот мое предложение – я горячо советую его принять, и его поддерживает афинский парламент. Я прошу вас с благосклонностью взглянуть на Паламона, истинно преданного вам рыцаря, который служил вам с тех самых пор, как вы его узнали, всей своей душой, и сердцем, и помыслами. Я прошу вас оказать ему милость и пожалеть его. Я прошу вас взять его в мужья и повелители. Дайте мне руку в знак сердечного согласия. Я хочу увидеть ваше сострадание. У него ведь столько достоинств! Он происходит из королевского рода. Но, будь он даже безродным молодым рыцарем, он все равно заслужил бы вашу руку. Он много лет оставался вашим верным слугой и, служа вам, претерпел множество невзгод. Подумайте же о его стойкости! Пусть милосердие одержит верх над суровой справедливостью».

Затем Тесей обратился к Паламону:

«Полагаю, уж вас-то не потребуется излишне рьяно убеждать, вы быстро согласитесь на мое предложение. Подойдите к своей госпоже и возьмите ее за руку».

А затем, при общем ликовании, Паламон и Эмилия сочетались брачными узами. БЛАЖЕНСТВО. МЕЛОДИЯ. СОЮЗ. И да ниспошлет им Бог, сотворивший сей огромный мир, Свою любовь. Теперь Паламон наконец-то достиг желанного счастья. Он живет в здравии и довольстве. Эмилия нежно любит его, а он служит ей так трепетно, что никогда между ними не проскакивает ни одного недоброго или ревнивого словечка. Так завершается рассказ о Паламоне и Архите.

Да спасет Господь каждого из нашей честной и благосклонной компании!

Здесь заканчивается рассказ Рыцаря

Пролог и рассказ Мельника

Пролог Мельника

Дальше следует разговор между Трактирщиком и Мельником

Когда Рыцарь закончил свой рассказ, все паломники – старые и молодые, богатые и бедные – согласились, что это благородная повесть, которая должна навсегда остаться в нашей памяти. А наш Трактирщик, Гарри Бейли, рассмеялся и принялся шутить с нами. – Клянусь моей верой, – воскликнул он, – ворота-то распахнулись! Мы уже видим дорожку, которая перед нами стелется. Ну, кто будет следующим рассказчиком? Хорошо ведь игра у нас пошла! Кто ее подхватит? Может быть, вы, сэр Монах? Есть у вас в запасе что-нибудь такое, что потягается с рассказом Рыцаря?

А сзади ехал Мельник, то и дело сползавший с лошади. Он был так пьян, что едва держался в седле. Говорят же про пьяного, что он самого черта видал. Мельник был бледен как мел. Он не стал вежливо снимать капюшон или шляпу, не стал ждать, пока кто-нибудь еще заговорит. Громким голосом, будто Пилат на карнавальной сцене, он заорал, обращаясь к нашему Хозяину:

– Клянусь кровью и костями Христовыми, Гарри! А вот у меня какая благородная история есть! С ней я Рыцаря на милю обскачу! – И тут же рыгнул.

Гарри видел, что Мельник пьян, и попытался его угомонить.

– Погоди немного, Робин, – сказал он. – Пускай следующую историю расскажет кто-нибудь другой, а ты свою попозже расскажешь. В этом деле порядок надо соблюдать.

– Вот еще, в божью душу! И не подумаю ждать. Я сейчас хочу. Иначе я сам поеду, и ну вас всех!

– Ну, говори тогда, чтоб тебя черти драли! – отвечал ему Гарри. – И дурак же ты! Ты, видать, мозги свои в бочке эля утопил!

– А ну-ка, вы все, послушайте меня! – сказал Мельник. – Да, не спорю, я пьян. Чего уж тут отпираться. Так что, если я буду браниться или в словах путаться, то вините в этом не меня, а саутуоркское пиво! Вот и всё. И точка. Я вам расскажу историю про плотника и его жену и про то, как молодой школяр плотника обдурил. Ну, вы понимаете, о чем я.

Тут его сердито прервал Мажордом:

– Хватит! Прекрати изрыгать всю эту нелепую похабщину! Только слова попусту жуешь. Это грешно и глупо – клеветать на всех, позорить жен. Зачем очернять добрых людей? Как будто и поговорить больше не о чем.

Мельник сразу же ответил ему:

– Освальд, дорогой мой брат! Знаешь старую пословицу? «Кто не женат, тот не будет рогат!» Я не говорю, что ты тоже рогоносец. Откуда мне знать. Конечно, и хороших жен на свете немало. Если меня спросишь, я отвечу: пожалуй, на тысячу хороших всего одна плохая найдется. Да ты и сам, наверно, не хуже меня это знаешь. Если ты не сумасшедший, конечно. Так зачем ты кипятишься? Я ведь тоже женат, как и ты. И клянусь всем святым, что у меня есть, что жена мне верна. Клянусь – дайте подумать, клянусь моими волами, – что я не рогоносец. Ну, по крайней мере, надеюсь, что это так. Никакой муж не пожелал бы открыть тайны Господа и тайны собственной жены. Пока ему дано вкушать от благодати Божьей, что явлена ему в виде женского тела, не стоит ему больше ни о чем заботиться.

Ясно было, что Мельник и не думает обуздывать свой язык, а собирается рассказывать свою грубую историю на собственный грубый лад. Я очень сожалею, что мне придется пересказывать ее здесь. А потому, дорогие читатели, не держите на меня зла за то, что вы прочтете на следующих нескольких страницах. У меня нет дурных намерений. Я просто взялся передать все, что слышал, – и хорошее и дурное. Иначе я не справился бы со своей задачей. Я бы исказил свой замысел. Если вы не хотите читать рассказ Мельника, тогда просто пропустите его. Я вас не неволю. Тут же множество других историй. Тут есть и исторические повести, и благочестивые рассуждения, и нравственные наставления – хоть отбавляй! Не вините меня, если вы сами выбрали неподходящий рассказ. Ведь Мельник – грубиян. Вы сами это знаете. Мажордом – тоже неотесанный мужлан, как и некоторые другие. Оба они рассказывали непристойные истории. Так что поразмыслите. И не валите вину на меня. Да и стоит ли принимать всю эту игру всерьез?

Рассказ Мельника

Здесь Мельник начинает свой рассказ

– Однажды в Оксфорде жил один старикашка-чудак, зажиточный старый плотник. На жизнь он изрядно зарабатывал своим ремеслом, да еще пускал к себе за плату постояльцев. Среди этих жильцов был бедный студент, который уже отучился в университете, а теперь изо всех сил постигал премудрости астрологии. Он разбирался во всяких «воздействиях», «заключениях» и «вычислениях» – уж не знаю в точности, что и как там у них зовется, – но ему хватало познаний, чтобы предсказывать дождливые и сухие дни. И он всегда давал ответ, когда кто-нибудь просил его предсказать будущее. Студент этот был вежлив и учтив. Звали его Николас.

А еще он был охоч до женщин и умел ловко завлечь их в постель. Он был кроток в манерах, как девушка, и очень скромен. Но внутри у него пылало пламя. Комнатка его помещалась на самом верху плотникова дома. Там он с головы до ног натирался соком ароматных трав, так что потом от него пахло душистой лакрицей или благоуханным имбирем. Конечно, женщин это возбуждало. На полках над его кроватью стояли всякие хитроумные приборы, глобусы, ученые трактаты, астролябия и счеты со стеклянными костяшками. Было там и еще кое-что, на что девушки обращали внимание: его гардероб скрывала старая алая занавеска. Возле кровати стояла арфа, на которой он играл по ночам; вся комната оглашалась приятными звуками его голоса, когда он исполнял «Что Ангел сказал Деве» и «Королевский напев». Его и самого впору было за ангела принять. Но ни одна девушка, оказавшись рядом с ним, не осталась бы невинной слишком долго. Так протекала счастливая жизнь Николаса, который то перебивался заработками, то получал деньги от друзей. Ему было все равно, откуда брались деньги.

Домохозяин же его недавно заново женился. Алисон была бриллиантом, ей было всего восемнадцать лет, и, разумеется, плотник был от нее без ума. Но он так ее ревновал, что всячески ограждал от посторонних. Она ведь юна и крепка, а он – стар и жилист. Вдруг ее прельстит кто-нибудь другой? Плотник был слишком глуп, чтобы читать труды Катона. Иначе бы он узнал, что мужчине лучше жениться на своей ровеснице. Людям следует жениться, учитывая возраст и положение. Зиме с весной друг друга не понять – особенно в постели. Что ж, он постелил себе постель, какую пожелал, ну, а теперь ему в ней и лежать.

Эта молодая жена была красавица – маленькая, стройная, как белочка; ей нравилось носить шелковый полосатый кушак. У нее был передник – белый, как утреннее молоко, весь в складочках и оборках, будто подвенечное платье. Сверху выглядывала белая сорочка с воротничком, вышитым и спереди и сзади, а сам воротничок был из черного шелка, очень привлекательный. Ленты на белом чепчике тоже были черными. Головная лента была повязана высоко, так что оставался открытым лоб. Лоб – это равнина Венеры. А еще – глаза. Такие сладострастные глаза. Брови она выщипывала, так что они выгибались тонкой дугой – в тон черным лентам на чепчике. Она была мила и пригожа, как дерево, на котором поспевают фрукты. Она была мягче ягнячьей шерсти. С ее пояса свешивался кожаный кошелек с шелковыми кисточками, украшенный блестящими медными бляшками. Ни один мужчина в мире не видывал такой шалуньи. Алисон была хохотушкой. Она была вертихвосткой. Ни у какой другой девицы не было такого веселого румянца – ее щечки блестели, как новенькие золотые монетки. А когда она пела, ее голосок был легким и живым, как у ласточки, присевшей на гумно. Она скакала и резвилась, совсем как козленок или теленок, повсюду следующий за матерью. Губы у нее были сладкими, как мед, смешанный с медовым напитком, а дыхание своим ароматом напоминало яблоки, переложенные вереском. Она была норовиста, как бодрый жеребенок, стройна, как мачта, и пряма, как арбалетная стрела. К воротнику у нее была приколота брошь величиной с шишку воинского щита. Она носила высокие сапожки, зашнурованные до самого верха. Она была как маленькая роза, как цветок бархатцев – отрада для очей. Она заслуживала того, чтобы, потешив в постели принца, выйти замуж за йомена.

И вот однажды, в погожий день, когда старик плотник трудился в аббатстве Осней, красавчик Николас принялся любезничать и заигрывать с Алисон. Как и многие студенты, он был хитрым и изворотливым юношей. Что же он делает? Он начинает ласкать ее между ног, приговаривая:

«Знаешь что? Если ты не станешь моей, я умру от любви к тебе. – А потом его рука отправилась гулять дальше, поглаживая ее бедра. – Желанная, – говорит он, – порезвись со мной прямо сейчас, а иначе – да поможет мне Бог – я лягу и тотчас же умру. Дай мне, или я погиб!»

Но Алисон отскочила от него, как жеребенок, которого собрались подковать, и тут же отвернулась от него.

«Да чтоб тебя, Николас! – вскричала она. – Ты что, думаешь, так я тебя и поцелую? А ну откатись. И руки свои подальше держи. Иначе я закричу: „Насилуют!“»

Тогда Николас принялся извиняться, от извинений перешел к оправданиям, а от оправдания – к предложению. Конечно, в итоге он добился своего: когда он закончил убеждать и прельщать Алисон, она сама уже почти на шею ему вешалась.

«Но все не так-то просто, – предостерегла она его. – Муж мой очень ревнив, нам нужно вести себя осторожно. Придется подождать. Иначе он убьет меня. Я не шучу. Мы всё должны хранить в тайне».

«Не горюй, – ответил ей Николас. – Уж кто, как не школяр, сумеет провести плотника вокруг пальца! Иначе какая польза была бы от образования?»

И они сошлись на том, что им нужно повременить и выждать подходящий момент. Николас поцеловал ее и погладил изнутри ее бедра. Потом вернулся к себе в комнату, взял арфу и начал наигрывать веселую мелодию.

И случилось так, что на следующий день, в святое воскресенье, Алисон отправилась в приходскую церковь, чтобы помолиться Спасителю. Она закончила работу, умыла личико до блеска, как и подобает всякой доброй жене. А в этой церкви служил один клирик, по имени Абсолон. У него были премилые светлые кудри, окружавшие его голову, словно нимб. Но он не был святым. Волосы его были расчесаны на пробор – тут уже потрудилась не природа, а искусные руки. Лицо было румяное, а глаза – серые, как голубиное крыло. Туфли у него были ажурные, точно витражное окно. А еще он носил красные чулки, плотно прилегавшие к ногам. Остальная одежда тоже туго облегала тело, подчеркивая красоту фигуры; он носил голубую рубашку, стянутую шнуровкой в талии. Поверх нее он надевал изящный стихарь – белый, как весенний цвет на ветке. Видит Бог, это был бойкий юноша. Он радостно исполнял все обязанности клирика. А еще он умел пускать кровь, стричь волосы и брить бороды, ловко составлял документы и подписывал договоры. Вдобавок, он знал двадцать разных танцевальных па и умел плясать по-оксфордски, вскидывая ноги во все стороны. Он играл на скрипке, пел легким фальцетом и умел бренчать на гитаре. Он знал наперечет все кабаки и таверны в городе и, разумеется, всех до единой хорошеньких кабатчиц, умел заводить с ними тесные связи и знал толк в развлечениях. Была у него парочка слабых струнок: не любил он пускать ветры прилюдно, а еще очень чинился при беседе.

И вот, в тот самый день, в святое воскресенье, Абсолон вышел со своим кадилом и, проходя между рядами, старался направлять кадило в сторону приходских дам.

Он мог бы направить в их сторону и кое-что другое. Он оглядывал их всех очень внимательно сквозь клубы ароматного дыма – и тут заметил жену плотника. О! На нее он мог бы глядеть день-деньской. Она была так мила, так хороша, так… так соблазнительна. Да, я бы сказал – если б она была мышью, а он котом, то, не раздумывая, бросился бы на нее. Он стал бы тем котом, которому достались сливки. Он так влюбился в нее и теперь так томился желанием, что, проходя с чашей для подаяния, не хотел брать ни пенни от других молодых женщин. Из вежливости – так он говорил. А я думаю, он был потрясен. Прошу прощения…

Тут Мельник умолк – ему захотелось отхлебнуть еще эля. Он поднес флягу к губам и чуть не подавился. Звуки кашля и отрыжки, которые он издавал, были отвратительны. Но потом он возобновил свой рассказ:

– В ту ночь при свете полной луны Абсолон взял гитару; он решил бодрствовать всю ночь напролет ради своей любви. И вот, он слонялся по улицам, томясь любовным желанием, и наконец явился к дому плотника. Перед самым рассветом, когда запели петухи, он встал под одним из створных окошек. И начал тихонько играть на гитаре и петь под ее звуки:

«О, милая госпожа, окажите такую любезность, смилуйтесь надо мной!»

Но от его пения проснулся плотник и толкнул жену, лежавшую рядом.

«Алисон! – сказал он. – Проснись! Слышишь голос Абсолона? Он поет прямо у нас под окнами».

А она только и ответила:

«Да, Джон, слышу. Слышу – это он».

Ну, как вы можете сами догадаться, все пошло своим чередом. Абсолон, незадачливый поклонник, грустит пуще прежнего. Он бесцельно проводит дни и не спит ночами. Он беспрестанно расчесывает волосы и смотрится в зеркало. Он шлет Алисон записочки через посредников и своден. Он клянется верно служить ей. Он поет ей песни, выводя трели, будто соловей. Он присылает ей пряное вино, мед и эль; он даже предлагает ей деньги, чтобы она тратила их в городе как пожелает. Ведь некоторых женщин можно завоевать деньгами – точно так же, как других можно растрогать добротой, а иных – взять силой. Все зависит от обстоятельств.

Случилось даже, что он – желая показать свою актерскую ловкость – согласился сыграть роль Ирода в мистерии. Но много ли было проку от всех его стараний? Ведь Алисон любила другого. Нет, не плотника. Конечно, мужа она любить не могла. Она любила студента, своего жильца, Николаса. А Абсолон лишь тратил время даром. Она лишь смеялась над ним. Она превратила его в ручную обезьянку – и потешалась над его ужимками. Да, верно говорит пословица: «Кто ближе – тот милее. С глаз долой – из сердца вон». Живчик Николас жил с ней под одной крышей, а потерявший рассудок бедняга Абсолон – на другом конце города. Можно сказать, Николас перешел ему дорогу. Что ж, удачи тебе, молодец школяр, а Абсолон пускай себе скулит. Увы!

И вот однажды в субботу плотник снова отправился в аббатство Осней. Алисон и Николас воспользовались его отсутствием, чтобы посовещаться. Вот что они замыслили. Николас придумает какую-нибудь хитрую уловку, чтобы облапошить ревнивого старого хрыча; если она удастся, то Алисон будет всю ночь нежиться в его объятьях. Они оба страстно хотели этого. И вот, без лишнего промедления, Николас покинул ее, а в свою чердачную каморку унес на подносе столько мяса и питья, чтобы ему хватило дня на два. Если плотник будет спрашивать про него – Алисон должна отвечать, что знать не знает, где он. Что она его не видала и не слыхала. Да уж не захворал ли он – служанка звала его, а он никак не отзывался.

И всю субботу стояла тишина. Николас затаился, как мышь, в своей комнатке, ел там, пил и занимался, чем хотел. Я уж не знаю чем. И так продолжалось до вечера воскресенья. К той поре старый плотник уже немного всполошился – уж не заболел ли его жилец? Вдруг это белая смерть?

«Боюсь я, – сказал он. – Святыми костями клянусь! Что-то не так с Николасом. Не попусти Господь ему внезапно помереть! В каком злом мире мы живем. Тут сегодня одного в церковь отпевать понесли, а еще в прошлый понедельник я видел его за работой».

И он позвал мальчишку-слугу, Робина.

«Ступай наверх, – велел он ему, – и покричи у студентовой двери. Если хочешь, камешком постучи. Узнай, что с ним. А потом возвращайся и все мне расскажи».

Мальчишка охотно взбежал вверх по лестнице и остановился у двери Николаса. А потом принялся барабанить в дверь как сумасшедший и громким голосом кричать:

«Эй! Где вы, мастер Николас? Чего вы спите день-деньской? Куда это годится!»

Но зря он только горло надрывал. Ответа не последовало. Однако мальчишка знал, что там в плинтусе есть дырка, через которую ходит кошка. И вот он опустился на колени и через этот лаз заглянул внутрь. И что же, вы думаете, он там увидал? Николас неподвижно сидел на кровати с разинутым ртом и глазел в потолок. Как будто помешался от новолуния.

И Робин взволнованно побежал вниз, чтобы поскорее доложить плотнику странную новость. Старик перекрестился и проговорил:

«Клянусь покровительницей Оксфорда, святой Фридесвидой, никто не знает, что с нами будет! Наш юный друг, видать, совсем умом тронулся из-за своей астрономии. С ним припадок приключился. А может, он вконец помешался. Я так и знал: дело этим кончится. Никому не позволено вынюхивать Божьи секреты! Блаженны невежды, которые умеют только молиться! Такое и еще с одним школяром случилось, да-да. Слыхали про него? Он однажды ночью шел по полю и глазел на звезды, чтобы угадать будущее, да и упал в яму, откуда выкапывали глину. Ямы-то он и не приметил! Но бедняжку Николаса мне жалко! Да поможет мне Бог, я хорошенько отругаю его за все его ученье. Дай-ка мне длинный шест, Робин, я подсуну его под дверь, а ты снимешь ее с петель. Уж этого-то он не сможет не заметить!»

И они вдвоем поднялись по лестнице и встали перед дверью Николаса. Робин был крепкий парнишка и без труда снял дверь с петель. Она с грохотом свалилась на пол. Но Николас даже не шелохнулся. Так и сидел, как истукан, с разинутым ртом да смотрел в пустоту. Плотник решил, что того от огорчения паралич разбил, и стал отчаянно трясти его за плечи. А потом закричал:

«Николас! Погляди на меня! Проснись! Подумай о страстях Христовых! – И осенил студента крестом. – Погляди! – сказал он. – Я изгоняю эльфов и злых фей, которые тебя мучают».

Потом обошел все четыре угла комнаты, бормоча ночное заклятье. Потом перекрестил порог и прочитал нараспев то же заклинание:

Пусть Бенедикт и сам Христос

Спасут нас от небесных гроз

И защитят от темных сил

И от влиянья злых светил.

И тут Николас зашевелился. Стал тяжело вздыхать. Застонал. Начал разговаривать сам с собой.

«Увы! – воскликнул он. – Неужели это правда? Неужели близок конец света?»

«О чем это ты толкуешь? – всполошился плотник. – Доверься Богу. Мы, труженики, утешаемся верой».

«Дай-ка мне попить, – ответил Николас. – Тогда я кое-что расскажу тебе по секрету. Это касается нас обоих. Я никому больше об этом не расскажу».

Плотник спустился вниз и вернулся с флягой крепкого эля. Оба хорошенько выпили, а потом Николас, поднеся палец к губам, закрыл дверь и уселся рядом с плотником на кровать.

«Джон! – сказал он. – Дорогой мой друг и хозяин! Ты должен пообещать, что никогда никому не выдашь тайны, которую я тебе сейчас открою. То, что я сейчас скажу, мне открылось свыше… – Он закатил глаза к потолку. – Если ты кому-нибудь проболтаешься, то будешь навеки проклят. Если обманешь мое доверие, то сам пропадешь. Тебя постигнет безумие».

«Да не попустят Христос и Его святая кровь, чтобы до этого дело дошло! – ответил бедняга. – Язык у меня не длинный, хочешь – верь, а хочешь – нет. Никому не разболтаю – ни мужчине, ни женщине, ни малому ребенку. Уж поверь моему слову!»

«Вот и хорошо, Джон».

Николас сел поближе и заговорил прямо на ухо плотнику:

«Вот что. Я врать тебе не стану. Я внимательно изучал книги. Можно даже сказать, я испил из кладезя их премудрости. А еще я наблюдал луну. И вот что я открыл. В следующий понедельник, в девять часов вечера, начнется проливной дождь. Он будет лить неистово, долго и беспощадно. Он будет сильнее, чем Потоп. За один час весь мир зальет, и все утонут. Все люди погибнут».

«О боже! – возопил плотник. – А как же Алисон? Как же моя женушка? Она что – тоже утонет? – Он был убит горем. Казалось, он вот-вот лишится чувств. – Что ж, нет никакого выхода? Никакого спасения?»

«Да нет же, выход есть. Над нами Господь. Просто ты должен строго следовать моим наставлениям. Сам ничего не замышляй и не придумывай. Все равно ничего не поможет. Истинно изречение Соломоново: следуй доброму совету, и не пожалеешь. А я тебе вот что обещаю. Ковчег строить не придется, но я устрою так, что мы втроем спасемся. Помнишь, что было с Ноем, когда Господь предупредил его о грядущем Потопе?»

«Ну да. Это было давно».

«Что давно – Потоп случился или ты о нем слышал давно?»

«Слышал давно».

«Ну, значит, ты слышал о том, как трудно пришлось Ною, когда он уговаривал свою жену залезть в ковчег. Он бы отдал всех животных – от антилопы до ящерицы, лишь бы усадить ее на отдельный корабль. Ну, так что же нам делать? Надо спешить! Нет времени произносить речи. Ждать нельзя. Делать нужно вот что. Ты найдешь три лохани или корыта – ну, вроде тех, в каких замешивают хлеб или готовят пиво, – только такой величины, чтобы каждый из нас мог там поместиться. А еще они должны быть плавучими. Найдешь их – и в каждое положишь еды, чтобы на день хватило. Больше и не понадобится. Потом воды схлынут так же быстро, как и поднимутся, – уже в девять часов на следующее утро».

«А как же юный Робин? А Джилл, наша служанка?»

«Боюсь, они не спасутся. Не спрашивай меня, почему. Я не могу раскрывать все тайны Господа. Достаточно тебе знать, что мы с тобой и с Алисон спасемся от наводнения. Ты был бы безумцем, если бы не хотел спастись. Так что давай поторапливайся. Ах да! Вот еще что. Когда найдешь эти три лохани, подвесь их повыше, привязав к стропилам, да так, чтобы никто не проведал, чем это мы заняты. Когда покончишь с этим, запасешь еды и питья вдоволь, тогда бери топор. Нам он понадобится, чтобы обрубить веревки, когда настанет время отчаливать. А еще нужно проделать отверстие под самой крышей, над стойлом, с той стороны, что глядит в сад, так чтобы мы могли без помех поплыть, когда ливень прекратится. Тогда мы поскачем по волнам – весело, как белая уточка вслед за своим селезнем. А потом я прокричу вам: „Эй, Алисон! Эй, Джон! Воспряньте духом. Потоп скоро прекратится“. А ты мне прокричишь в ответ: „Доброе утро, Николас! Я тебя опять вижу. А вот и новый день!“ И тогда мы станем хозяевами всего мира – как Ной и его жена.

Вот о чем еще я должен тебя предупредить. В ночь бури, когда мы спокойно заляжем в своих корытах, мы должны держать язык за зубами. Мы будем молиться молча. Такова Божья воля. Ты и твоя жена должны держаться подальше друг от друга, чтобы вас не одолело искушение согрешить с ней взглядом, словом или делом. Этого тоже требует Бог. Ты понимаешь? Завтра вечером, когда остальной мир погрузится в сон, мы тайком заберемся в наши бадьи. В наши ладьи. Будем тихонько сидеть там и ждать Божьей милости. Вот и все. А теперь ступай. У меня нет больше времени на разговоры. Как гласит старинная пословица: „Меньше слов – мудрее дело“. Уж теперь-то ты достаточно умудрен, больше мне тебе сказать нечего. Ступай же и спасай нас. Это моя последняя просьба».

И неповинный плотник пошел прочь, вздыхая и охая. Конечно, он сразу все выложил Алисон, взяв с нее слово, что она будет молчать, как камень, – но он мог бы и рта не раскрывать. Она и так все знала и отлично понимала, чтó задумал Николас. Но, разумеется, она прекрасно сыграла свою роль: принялась плакать и рыдать, как и положено.

«Увы нам! – восклицала она. – Иди же и делай все, как сказал тебе Николас! Помоги нам спастись. Иначе все мы обречены погибнуть! Погибнуть! Я ведь твоя верная и преданная жена, венчанная в церкви. Ступай же, дорогой муженек. Ради бога, позаботься о нашем спасении!»

Какая это мощная сила – чувство! Верно ведь говорят, что человек может умереть от фантазии, если она поражает его ум. И вот уже глупый старик весь дрожит, весь трясется. Он видит перед собой волны и бурное море; он видит, как вновь на земле – Ноев Потоп; он видит, как волны швыряют вверх-вниз труп Алисон. Он плачет и рыдает, он всхлипывает и вздыхает, он пускает пузыри и вопит. Потом он успокаивается и идет покупать три больших корыта, о каких говорил Николас. Когда их втайне доставили в дом, он подвесил их веревками к потолочным балкам. Затем собственными руками сколотил три лестницы, по которым всем троим предстояло взобраться в эти лохани. Он ведь, как-никак, плотник! Затем складывает провизию во все три бадьи – столько хлеба, сыра и кувшинов доброго эля, чтобы хватило на сутки. Однако, прежде чем взяться за все эти приготовления, он отослал Джилл и Робина под каким-то предлогом в Лондон. А затем, в понедельник, под вечер, за несколько часов до предсказанного Николасом потопа, плотник задул свечи и запер дверь. В гробовом молчании все трое залезли вверх по лестницам и устроились в корытах – каждый в своем. Так они помолчали несколько минут, а потом Николас прошептал:

«Прочитаем про себя „Отче наш“, а потом – молчок».

«Тс-с», – сказал Джон.

«Тс-с», – сказала Алисон.

И вот плотник пробормотал себе под нос молитву, а потом застыл как истукан. Он всё прислушивался – не начинается ли дождь. Но за день он так устал – сколько хлопот, сколько работы! – что в сумерках крепко уснул. Он храпел и мычал во сне. Постель была не очень-то удобна, что и говорить. Но Николасу и Алисон эти звуки показались приятной музыкой. Оба тихонько прокрались вниз по лесенкам и, в тишине и в спешке, отправились в спальню плотника. И вскоре оттуда стали доноситься совсем другие звуки – вздохи и вскрики удовольствия, частое дыхание и стоны. Николас и Алисон наслаждались друг другом всю ночь. Да что там – они провозились в постели до самой зари, пока не зазвонили церковные колокола и не начали петь монахи в хоре. Любовники слышали их голоса.

Так вот. А помните ли вы про Абсолона – приходского служку, охваченного напрасной любовью? В тот понедельник он отправился в аббатство Осней в обществе нескольких других молодых клириков, и все были в праздничном настроении. По совершенной случайности он встретил знакомого певчего, который там жил, и спросил его про старого плотника (Абсолона всегда занимала эта семья). Когда они выходили из церкви, певчий сказал:

«Даже не знаю, что с ним такое. Я не видел его здесь с самой субботы. Наверно, уехал куда-нибудь. Может быть, аббат его за лесом послал. Он частенько отлучается на день или два – ездит на ближние фермы и торгуется там с крестьянами, лес закупает. А может быть, он домой уже вернулся. Сказать по правде, я не знаю. А зачем тебе?»

«Да так. Просто любопытно», – отговорился Абсолон. Он очень обрадовался. «Пора, – сказал он сам себе. – Я буду бодрствовать всю ночь. Думаю, его нет дома. Я не видел его сегодня утром. И дверь была заперта. Перед рассветом я подкрадусь к его дому и тихонько постучусь в нижнее окошко его спальни, что рядом со стеной сада. А потом начну шептать нежные глупости моей милой Алисон; уж поцелуем-то она меня наградит! У меня сегодня весь день губы чесались, а это хороший знак. А еще прошлой ночью мне снилось, будто я очутился на пиру. Что бы это сулило, если не удовольствие? Сейчас я немножко вздремну, а потом буду готовиться к ночным забавам».

Когда пропел первый петух, вскочил и Абсолон. Он щегольски вырядился, как заправский любовник, и причесался, как франт. Он пососал лакрицу и пожевал семена кардамона, чтобы изо рта у него приятно пахло, – кардамон ведь недаром называют райским зернышком. А Абсолон и мечтал сподобиться рая. Затем он сунул под язык четырехлистник вороньего глаза, который знаменует узел истинной любви, чтобы ее тайным влиянием привлечь к себе Алисон. Потом он прокрался к дому плотника и встал там под окном спальни. Окно это располагалось так низко, что едва доходило ему до груди. Абсолон подался вперед и прокашлялся.

«Алисон, – прошептал он, – медовая моя. Душечка! Моя птичка! Моя коричная палочка! Проснись, любимая, поговори со мной. Тебе ведь дела нет, что я несчастлив? Я весь в поту от любви к тебе. Это правда. Я теряю сознание. Я тоскую. Я потею – ах да, я это уже говорил. Взгляни на меня. Я умираю от голода, как ягненок, ищущий материнское вымя, – прошу прощения за нескромное слово. Я томлюсь от любви, как голубок. Я ем меньше, чем девушка. Ну, поцелуй меня – сейчас же!»

«Пошел прочь! – отвечала Алисон. – Пошел вон, дурак! Поцеловать тебя – сейчас же?! Вот еще шутки! Да поможет мне Бог, ты ничего от меня не получишь. Я люблю другого – кого, не важно, но он настоящий мужчина – не то что ты. Ступай прочь, или я швырну в тебя чем-нибудь. Я хочу спать. Я устала. Убирайся ко всем чертям!»

Абсолон вконец огорчился.

«Да разве такой бранью вознаграждают за преданную любовь? – спросил он жалобным голосом. – Есть ли кто несчастнее меня? Пожалей меня, Алисон, я так опечален. Ну, хоть один поцелуй. Ведь тебе это ничего не стоит. Один лишь поцелуй – если не из любви ко мне, то ради любви к страдальцу Иисусу!»

«Если поцелую – уйдешь?» – спросила Алисон.

«Да. Уйду».

«Тогда готовься. А мне пока еще кое-что надо сделать».

Она вернулась к постели и прошептала Николасу:

«Лежи тихо. Сейчас ты вволю посмеешься».

Тем временем Абсолон встал на колени перед окном.

«Я добился своего! – сказал он. – Не думаю, что она остановится на одном поцелуе. О любимая, будь же добра ко мне. Дай мне еще кое-что».

Тут Алисон поспешно растворила окно.

«Поторопись, – велела она ему. – Ну, давай быстрее. Еще не хватало, чтобы нас соседи увидали».

И Абсолон утер губы, приготовившись к поцелую. Было очень темно, ведь ночь-то еще не закончилась.

«Вот, я здесь», – проговорила Алисон.

И выставила из окна голую задницу. Абсолон конечно же ничего не видел, а потому высунул язык и поцеловал ее французским поцелуем. Он страстно лобызал ее задницу. Но вдруг понял, что что-то не так. Он еще никогда не встречал бородатую женщину! Но одно он понял: он лизнул что-то грубое и волосатое.

«Раздери меня черт! – сказал он. – Это нечестно».

Алисон расхохоталась и захлопнула окошко. Абсолон покачал головой и поплелся прочь. Но тут он услышал еще и смех Николаса. Он вскипел от гнева и пробормотал себе под нос: «Ну ничего, погодите! Я вам отплачу». И принялся вытирать губы и рот землей, соломой, тряпицами, стружкой – чем угодно, лишь бы избавиться от гадкого привкуса. Он продолжал твердить:

«Что за напасть! Я бы все на свете отдал, лишь бы отомстить этой парочке. Да что там – я бы душу дьяволу продал! Ох, если б я только отвернулся, если б не стал целовать эту… эту пакость!»

Похоть его, конечно, пропала начисто. И с тех пор – с того самого дня, как он поцеловал задницу Алисон, – он на женщин даже не смотрел. Он навсегда излечился от любовных томлений. Женщины? Вот еще!

И вот, рыдая и всхлипывая, будто выпоротый ребенок, он перешел улицу и отправился к кузнецу по имени Жервез. Жервез ковал принадлежности для плугов и тому подобное и вот теперь как раз трудился над плужным лемехом для одного из местных фермеров. Абсолон постучался к нему в дом и стал звать:

«Жервез, открой! Скорее!»

«Что случилось? Кто там?»

«Это я, Абсолон».

«Чего это тебя принесло в такую рань, Господи? В чем дело? А-а, знаю-знаю! Какая-нибудь молоденькая дамочка тебя взволновала, и ты так рано вскочил. Ну, понимаешь, о чем я».

Абсолон пропустил мимо ушей эти лукавые намеки. Ему было не до шуток. У него другое было на уме.

«Я вижу, у тебя в углу дымохода горячий клинок, – сказал он Жервезу. – Это для сошника, да? Можешь одолжить его? Совсем ненадолго – скоро верну».

«Конечно, могу. Я на все готов ради старого друга вроде тебя. Я бы одолжил его тебе, будь он хоть из золота или стоил бы целый мешок соверенов! Но скажи: что ты задумал?»

«Сам пока не знаю. Потом расскажу».

Абсолон схватил клинок – рукоятка уже остыла – и выскочил из кузни.

Он быстро добежал до дома плотника и снова встал под окошком. Тихонько прокашлялся – как и в первый раз – и постучался.

«Кто там? – отозвалась Алисон. – Ты вор или кто?»

«Нет, милая Алисон, – сказал он. – Это снова я! Я принес тебе золотое колечко. Оно мне досталось от матери много лет назад. Оно из чистого золота, и там выгравирован настоящий любовный узел. Я хочу подарить его тебе. Если ты подаришь мне еще один поцелуй».

Николас как раз поднялся с постели и собирался пойти помочиться. Но подумал, что будет еще забавнее, если теперь он подменит Алисон и сам высунет из окна задницу. И вот он быстро подошел к окошку и высунул ее как можно дальше.

Абсолон сказал:

«Поговори со мной, моя птичка. Я не вижу тебя, дорогая».

И тут Николас испустил газы – да так громко, будто раздался гром небесный. Что за шум! Что за вонь! Ну, вы сами догадались, что тут сделал Абсолон. Он поднял раскаленную железяку и сунул прямо Николасу в задницу. О, что тут было! Он содрал всю кожу до основания да и вокруг тоже. Николасу было так больно, что он подумал, будто смерть его пришла, и заорал во все горло как сумасшедший: «Помогите! Воды! Ради бога, воды!» Его истошные вопли разбудили плотника, а когда тот услыхал слово «вода», то подскочил на месте.

«Иисусе Христе, – закричал он. – Значит, потоп начался!»

Он схватил топорик, лежавший рядом, и перерубил веревку, на которой висело его корыто, привязанное к потолочной балке. Тут – как детишки говорят – все кубарем покатилось. Лохань тут же грохнулась на пол. А можно и по-другому сказать. Не успел он хлеб и пиво раздать – а уже валялся на полу без чувств. Он ничего больше не видел и не слышал.

Когда Алисон и Николас поняли, что там случилось, они выбежали на улицу с воплями «Беда!» и «Караул!», чтобы перебудить соседей. Тогда все добрые люди повыскакивали из домов и сбежались поглядеть на плотника, который лежал распростертый на полу. Падая, он сломал руку, да и вообще являл собой плачевное зрелище. Мало-помалу старик очнулся. Попытался встать – но не тут-то было. Не успел он и слова молвить, как Алисон с Николасом уже заверили толпу, что плотник сошел с ума. По их словам, он совсем свихнулся на Ное и на Потопе, да еще и купил специально три корыта, подвесил эти посудины к крыше и их убедил за компанию сесть вместе с ним в лохани.

Тогда все соседи принялись смеяться над стариком. Да он не только сумасшедший! Он еще и дурак! Они глядели на те два корыта, что продолжали болтаться под самой крышей, и смеялись еще громче. Вот так шутка! Плотник пытался было объяснить, как было дело, но его никто и слушать не хотел. Свидетельство Алисон и Николаса было таким убедительным, что весь город отныне считал плотника умалишенным. С этим все соглашались.

Ну, вот и все. Конец истории про то, как молодой школяр переспал с чужой красавицей женой, сколько ни стерег ее плотник. Как Абсолон поцеловал ее задницу. И как у Николаса задница загорелась. На этом, паломники, мой рассказ окончен, и да спасет нас всех Господь!

И тут Мельник свалился с лошади.

Здесь Мельник заканчивает свой рассказ

Пролог и рассказ Мажордома

Пролог Мажордома

Пролог к рассказу Мажордома

Когда все закончили смеяться над непристойным рассказом об Абсолоне и Николасе, всяк истолковал эту историю по-своему. Ведь существует много способов очистить яблоко. Впрочем, большинство отозвалось на нее смехом. Никто не обиделся – за исключением Мажордома Освальда. Он ведь и сам когда-то был плотником и сейчас, слушая Мельника, испытывал легкое негодование. А потому он тихонько ворчал и жаловался себе под нос.

– Если бы я захотел потягаться с вами в пересказе сальных анекдотов, – сказал он наконец Мельнику, – то рассказал бы одну историйку про человека вашей профессии. Уж я бы на вас отыгрался! Но мне не хочется. Я уже стар. Не хочу пачкать губы всякой грязью, рассказывая про рогатого мельника. Прошло время, когда я ел свежую травку. Теперь я питаюсь только зимним сеном. Знаю: седина выдает мой возраст. Да и душа моя поизносилась. Она заплесневела – совсем как ягода мушмулы, которая созревает и гниет одновременно. Ее бросают в мусорную кучу или в солому, и там она лежит, пока не начинает разваливаться, как голая задница. Вот так и старики. Мы начинаем гнить, не успев дозреть. Конечно, мы еще можем срезать каперс, пока игрец играет на дуде: нас всегда щекочет желание. Такова наша участь – как у порея: у него тоже белая голова и зеленый хвост. Сил у нас, может быть, уже и нет, а охота остается. Когда нам не под силу дела, остаются только разговоры. В белой золе еще тлеет огонек, если пошевелить четыре горящих уголька. Если называть их по порядку – это хвастовство, ложь, гнев и зависть. Таковы живые угольки старости. Пускай наши руки и ноги слабы и члены наши не всегда оказываются на высоте положения. Но основная потребность никогда не пропадет. Уже много лет истекло с тех пор, как я с плачем появился на свет, но по-прежнему ощущаю все юношеские томления плоти. Кран, по которому лилась моя жизнь, почти иссяк, а годы все идут. Конечно, это Смерть перекрыла мне кран. И я уже теку ей навстречу. Сосуд моей жизни почти опустошен. Осталось разве что несколько капель. Что ж, я мог бы еще долго рассуждать о глупости и коварстве давно минувших дней. Язык-то у меня еще шевелится. Но в удел старости не осталось ничего, кроме слабоумия.

Гарри Бейли, наш Трактирщик, выслушал все это, а потом решительно обратился к Мажордому:

– Уж не проповедь ли вы вздумали нам прочитать? Разве вы священник? Не похоже. Тот дьявол, что превращает мажордома в священника, точно так же способен превратить сапожника в морехода, а молочника – в лекаря. Может быть, лучше просто начнете рассказ? Мы уже в Дептфорде, и уже половина восьмого утра. Вскоре мы будем в Гринвиче – этом рассаднике негодяев. Уж я знаю, чтó говорю. Я сам там когда-то жил. Ну, что? Пора, старина Мажордом! Начинайте.

Освальд-Мажордом добродушно выслушал эту отповедь.

– Итак, собратья паломники, – сказал он, – слушайте и, пожалуйста, ничего не пропускайте мимо ушей. Что ж, я продолжу в том же духе, что и Мельник. Как говорится, клин клином вышибают. Этот пьянчуга уже рассказал нам, как обманули плотника. Ему ведь известно, что я тоже плотник. Ну, так что же? Тогда, с вашего позволения, я отплачу ему той же монетой. Я расскажу вам сальный анекдот о мельнике. Он увидел соринку в моем глазу и не заметил бревна в своем. Ладно, сэр, надеюсь, вы еще сломаете себе шею.

Рассказ Мажордома

Здесь начинается рассказ Мажордома

– Недалеко от Кембриджа, в Трампингтоне, течет очаровательная речка; через эту речку перекинут мост, а у моста стоит мельница. Кстати, все, что я вам собираюсь рассказать, – чистая правда. Итак, да поможет мне Бог. Там много лет жил и работал один мельник. Он был горделив и ярок, как павлин. Он важно расхаживал по своему маленькому королевству. Ловил рыбу в речке, играл на волынке; сам чинил сети и крутил токарный станок; ловко боролся и метко стрелял из лука. У пояса он носил кортик с острым как бритва лезвием, а в кармане небольшой кинжал. Смею вас заверить, никто не отваживался переходить ему дорогу. К тому же в штанах он прятал шеффилдский нож.

Лицом мельник был толст, а нос его походил на бульдожий; вдобавок, был он совершенно лыс. Чем больше он важничал, тем больше его боялись. Он божился, что за любую обиду отомстит семикратно. Но вот где крылась правда: мельник подворовывал. Он недовешивал зерно и муку. Мошенник никогда не упускал случая сплутовать. Как же его звали? Гордец Симкин – так все называли его. Жена его происходила из знатного семейства, а ее отец был священником в городке, где они жили. Родилась жена мельника, как говорится, не с той стороны одеяла, ну да что за беда? В приданое отец дал за ней Симкину целую коллекцию медной посуды – так отчаянно желал он заполучить в зятья мельника. А мельника, в свой черед, приводило в восторг то, что девушку воспитывали монахини. Он ведь хотел жениться на девственнице – причем на образованной девственнице. Так он думал сохранить свою честь – честь свободного человека. Она была такая же гордячка, как и сам мельник, и бойка на язычок, будто сорока. Надо было видеть их вместе, когда они отправлялись в город! По церковным праздникам он всегда шествовал впереди, покрыв голову капюшоном, а жена шла за ним следом – в плаще из красной ткани. Того же цвета были чулки на Симкине.

Все называли ее не иначе, как «дамой», потому что не хотели связываться с мельником. Если бы какой-нибудь юнец попытался заигрывать с его женой или просто подмигнуть ей, то Симкин прикончил бы его на месте ударом кортика, кинжала или ножа. В этом можно не сомневаться. Ревнивые мужья всегда опасны – так, во всяком случае, следует думать их женам. И хотя мельничиха была незаконнорожденной (вот досадная мелочь!), чванством от нее разило, как разит от воды, застоявшейся в сточной канаве; на всех она смотрела свысока. Была дерзка и самодовольна. И из семьи-то она благородной да прославленной, и воспитание-то у нее монастырское – никто ей в подметки не годился! Ну, это она сама так про себя думала.

У мельника и его жены было двое детей – девушка не старше двадцати лет и полугодовалый мальчик. Это был славный малыш, который резвился в детской кроватке. Дочь тоже удалась на славу: курносая, как и папаша, но стройная, ладно сложенная. У нее были глаза серые, как крылья голубки, широкий зад, красивые волосы и груди, словно спелые дыни. Она пользовалась успехом – ну, вы понимаете. Дед-священник души в ней не чаял. Он решил, что сделает ее единственной наследницей: пусть ей достанется все его городское имущество – и дом, и все остальное, а потому, конечно, толковал о ее замужестве. Он хотел найти внучке мужа из знатного и старинного рода, ведь богатства Святой Церкви должны посвящаться тем, кто происходит от Святой Церкви. Крови Святой Церкви следует воздавать почести, пускай даже при этом истребляется сама Святая Церковь. Таково было его убеждение.

А мельник взял в свои руки всю торговлю в округе. Он один забирал себе все зерно, всю пшеницу и весь солод. Одним из его клиентов был Тринити-колледж Кембриджского университета, посылавший ему свои запасы зерна для помола. И однажды случилось так, что эконом этого колледжа, заправлявший хозяйственными делами, тяжело заболел. Думали даже, что он умрет, – и, не желая упустить своего, мельник украл побольше зерна и муки. Он украл в сто раз больше, чем обычно. Прежде он был осторожным, благоразумным вором; теперь же, когда эконом ему не мешал, он вконец обнаглел. Декану колледжа это не понравилось. Он сделал мельнику выговор – выбранил его за подобные нечистые делишки. Но мельник только бушевал и божился, что ничего знать не знает. И, как обычно, это сошло ему с рук.

В колледже жили двое бедных студентов – Джон и Алан. Оба были родом из городка под названием Ньюкасл – это где-то на севере Англии. А может, и нет, не знаю. Ну, так или иначе, школяры эти были, мягко говоря, весельчаки и шалуны, и вот, забавы ради, они попросили у декана разрешения ненадолго отправиться в Трампингтон и поглядеть, как работает мельник. Они не сомневались, что плут обвешивает колледж, и заверили декана, что красть зерно они ему больше не позволят – или хитростью, или угрозами. Школяры давали голову на отсечение, что им это удастся. Хорошенько поразмыслив, декан дал им разрешение отправиться на мельницу. И вот Алан навьючил на лошадь мешок с зерном, и оба студента стали снаряжаться в путь, прихватив меч и круглый щит, ведь сельские дороги небезопасны. Но проводник им не требовался – Джон знал дорогу.

Они приехали на мельницу, и, пока Джон сгружал зерно, Алан болтал с мельником.

«Рад тебя видеть, Симкин, – сказал он. – Как поживают твоя жена и твоя славная дочка?»

«Как дела, Алан? А-а, Джон! Что вы тут делаете?»

«Ну, Симкин, нужда не признает законов. Тот, у кого нет слуг, должен сам себя обслуживать. Иначе ему каюк! Ты слыхал, что наш эконом совсем плох стал?»

«Слыхал».

«Даже зубы у него болят. Плохи дела. Так что мы с Аланом сами приехали сюда смолоть зерно и привезти в колледж муку. Ты нам поможешь?»

«Конечно, помогу. Больше того – я сам за вас все сделаю. А вы чем займетесь, пока зерно будет молоться?»

«Ну, – сказал Джон, – я постою у воронки, куда сыплется зерно. Я никогда не видел, как это делается. Хочется посмотреть».

«Я тоже постою там, – сказал Алан, – и погляжу, как мука ссыпается в лохань. С большой охотой погляжу. Мы с тобой – два сапога пара, Джон. Ничегошеньки не знаем ни про мельницы, ни про мельников».

Мельник усмехнулся их глупости. «Они решили меня перехитрить, – сказал он сам себе. – Они думают, что их никто не одурачит. Ладно, ладно! Я им все равно сумею втереть очки. Вся эта их логика, философия или что еще они там изучают, – все это и гроша ломаного не стоит. Чем больше хитростей у них на уме, тем лучше я их надую. Вместо муки я выдам им отруби. Как сказал волк кобыле, большие ученые – еще не мудрецы. Это был сообразительный волк. Я тоже сообразителен».

И вот, как только подвернулся случай, он тихонько вышел из мельницы и прокрался во двор, огляделся – и заметил, что конь студентов привязан к дереву за мельницей. Вот мельник подходит, отвязывает его и снимает уздечку. Конь, почувствовав свободу, принимается нюхать воздух, а потом, заржав: «И-и-и-го-го!» – уносится галопом к болотам, где бродят дикие кобылицы. Довольный мельник вернулся к Джону и Алану. Разумеется, про коня он им ничего не сказал – только посмеивался и шутил с ними, пока трудился над помолом. Вот наконец все зерно было отлично перемолото, а мука ссыпана в мешок – всё по-честному, без обмана. Тут Джон отправился во двор. Он огляделся по сторонам, ища глазами коня. И вдруг…

«Черт! Коня-то нет! Алан, черт подери, скорей сюда! Мы упустили деканова коня!»

Алан тут же позабыл про зерно и про муку, позабыл, что нельзя глаз спускать с мельника, и выбежал из мельницы.

«Куда ж он удрал?» – прокричал он Джону.

«А мне почем знать?»

И тут откуда-то, запыхавшись, выбежала жена мельника.

«Этот ваш жеребец, – проговорила она, – ускакал к кобылицам на болота. Видно, вы его плохо привязали. Крепче надо было!»

«Давай побросаем тут мечи и побежим за ним, – предложил Джон. – Я уж сумею его удержать. А от нас двоих ему не уйти. Чего же ты его в сарае не запер, олух?» И они оба помчались в сторону болот.

Как только они убежали, мельник отсыпал полбушеля муки из их мешка и велел жене испечь из нее хлеб.

«Их еще долго не будет, – сказал он. – Выходит, мельник-то школяра перемудрит! Ладно, пускай рыщут. Пускай ребятки потешатся. – И расхохотался. – Нелегко им будет жеребца своего сыскать!»

А двое студентов бегали туда-сюда по болотам и пытались поймать коня. Они кричали: «Стой! Стой!» и «Сюда, малыш! Сюда!» Они кричали друг другу: «Подожди! Назад зайди!» и «Свистни ему. Давай!» Но, сколько они ни старались, скотина никак не давалась им в руки. Очень быстроногий был конь. Только ночью наконец удалось им поймать его, да и то потому, что он в овраг угодил. Жеребец утомился. А они-то как устали! Совсем вымотались да вдобавок под дождем вымокли.

«Это ж надо, – сказал Джон. – Теперь над нами все смеяться будут. Пропало наше зерно! Мы оба промокли до нитки. И оба околпачены. Декан с нас три шкуры сдерет. Да и остальные школяры. А про мельника и говорить нечего. Вот сейчас увидим».

И они поплелись обратно на мельницу, не выпуская коня. Мельник сидел у очага. Уже наступила кромешная тьма, и пускаться в обратный путь им было нельзя. Поэтому они попросили мельника покормить их ужином и предоставить им ночлег. Разумеется, они обещали заплатить за это.

«Коли в моем бедном жилище найдется свободное местечко, – сказал мельник, то оно – ваше. Дом у меня маленький, но вы-то, ученые, умеете ловко спорить и убеждать. Вы все что угодно способны доказать своей риторикой! Ну, так докажите, что двадцать квадратных футов равняется квадратной миле!»

«Ладно, Симкин, – ответил ему Джон, – ты все верно говоришь. Даже не знаю, что тебе и ответить. У нас на севере есть такая поговорка: у всякого человека на выбор есть только две вещи. Или он принимает все как есть – или делает все по-своему. Но, сказать тебе по-честному, Симкин, мы жутко вымотались и чертовски хотим жрать. Нам нужно поесть и попить. Дай нам хлеба и мяса – или чего угодно, – а мы охотно за все заплатим. Гляди! Вот серебряные монеты. Я же знаю – на пустую руку сокол не летит».

И тогда мельник послал дочку в город – за хлебом и пивом. А еще он зажарил гуся. И позаботился привязать жеребца понадежней, чтобы опять не удрал. Потом он постелил им в собственной спальне – все как положено: тюфяк, чистые простыни и одеяла. Эта постель была футах в десяти от его собственной кровати, но куда бы еще он положил Алана с Джоном? Других-то покоев у него в доме не было. Но вот что любопытно: дочка мельника спала в этой же самой комнате.

И вот мельник и его гости ели и пили, разговаривали и пили до самой полуночи. А потом отправились спать. Мельник к тому времени уже был сильно пьян; его лысина сделалась красной, будто свекла. И вдруг он весь побелел, как будто блевать собрался. Он обливался пóтом, рыгал, а потом захрипел, как простуженный или астматик. Жена его тоже улеглась спать рядом с ним. Она, хоть тоже изрядно набралась, оставалась весела и хихикала. Их младенец лежал в колыбельке, стоявшей у изножья кровати, чтобы его можно было покачать ногой или быстро приложить к груди. Когда студенты осушили все до последней капельки, пора было ложиться спать. Молодая дочка мельника забралась к себе в постель. То же самое сделали Алан с Джоном. А что, как вы думаете, было дальше?

Мельнику и его жене не понадобилось снотворного. Еще чего! Он так упился, что булькал и рыгал во сне, как лошадь; вдобавок, он громко пускал ветры. Жена от него не отставала – только по сравнению с мужниным басом она испускала газы дискантом. Кроме того, оба храпели. Боже, как они храпели! Как только крыша не обрушилась!

Алан заснуть не мог от всего этого шума. Он пихнул Джона в спину.

«Джон! – позвал он его. – Ты спишь?»

«Спал».

«Ты когда-нибудь слыхал такой шум, а? Будто землетрясение, даже хуже! Вот так ночные серенады! Чтоб на них все хвори разом напали! Никогда не слыхал такой мерзкой трескотни. Ну, так я им отплачу за этот храп и этот пердеж! Пускай сегодня я не засну – зато кое-что другое сделаю. Знаешь что, Джон? Я сейчас пойду и перепихнусь с их дочерью. Тут и закон на моей стороне. А что? Ты читал указ, где говорится, что если человек в каком-то одном пункте потерпел ущерб, он может возместить его в каком-нибудь другом? Я нисколько не сомневаюсь, что мельник нас обдурил с зерном, не говоря уж о прочей ерунде. Никакой компенсации за этот ущерб он нам не предложил – а раз так, то я сам приобщусь к мельникову добру. Я наложу арест на эту девицу».

«Хорошенько подумай! – отозвался Джон. – Этот мельник – опасный тип. Если он проснется и застукает тебя с поличным, тебе несдобровать. Он нас обоих отделает».

«Да начхать мне с высокой колокольни! И с мельницы тоже».

И он тихонько встал, тихонько прокрался к постели, где лежала молодая девушка. Она крепко спала, а он подобрался к ней так близко, что она даже ойкнуть не успела. Даже глаз раскрыть не успела. Но она не стала говорить: «нет-нет, не надо». Нет-нет. Они мигом взялись за дело. Что ж, позабавься хорошенько, Алан, а я пока вернусь к Джону.

Он лежал и слушал, как те возятся. Минут через пять ему уже надоели их стоны и вскрики. «Что ж это такое, – сказал он сам себе. – Что я тут делаю, один-одинешенек, пока Алан себя ублажает почем зря?

Вот же, не побоялся – и теперь снимает сливки. А я валяюсь тут, как мешок с дерьмом. Когда он будет рассказывать обо всем этом в колледже – меня, пожалуй, ребята растяпой сочтут. Ну, вот что. Я последую его примеру. Удача сопутствует смелым».

И он тихонько встал с постели и подошел к колыбельке с малышом. Он осторожно поднял ее и перенес, поставив в ногах собственной постели. А потом стал ждать. Через пару минут жена мельника перестала храпеть, поднялась и ушла помочиться. Вернувшись в спальню, она принялась нашаривать в темноте путь, уже собралась улечься в кровать, но тут поняла, что в изножье нет колыбели. «Господи! – подумала она. – Вот так шутка! Чуть к школярам в постель не угодила. Что бы тогда приключиться могло, а?» И мельничиха продолжала шарить в темноте, пока не нашарила колыбельку; потом нащупала постель и решила, что уж теперь-то не ошиблась. Ведь колыбель-то на месте, верно? Ни зги не видать, к тому же хмель из головы еще не выветрился. И вот она ложится рядом со школяром и собирается уснуть. Но Джон не дал ей больше спать. Он перевернулся, залез на мельничиху и начал ее обрабатывать. Ох, как он усердно трудился! Как молотил! Будто одержимый. Она уже много лет не получала такого удовольствия. Ну, вот так двое северян чудесно проводили время, пока не запели петухи. Значит, и рассвет не за горами.

Алан утомился – не то слово. Он ведь всю ночь трудился. Он прошептал дочке мельника:

«Прощай, цыпочка! Мне нельзя тут оставаться. Солнце восходит. Но послушай: где бы я ни был, что бы я ни делал, клянусь тебе перед Богом: ты будешь моей милой».

«Да, любимый, – отвечала она ему. – Желаю тебе всего хорошего. А пока ты не ушел, я хочу сказать тебе кое-что. Когда будешь проходить мимо мельницы, загляни в правый угол за дверью. Ты увидишь там каравай, испеченный из полбушеля. Мы с матерью его испекли из той муки, что украл у тебя папаша. Клянусь тебе Богом, мне жаль, что так вышло». – Тут она чуть не расплакалась.

Алан встал и подумал: «Лягу-ка я рядом с Джоном, прикорну немножко». И он стал красться по комнате, пока не наткнулся на колыбель. «Ну и нажрался же я! А может, голова пошла кругом от этой постельной возни, – сказал он сам себе. – Это же не та кровать! Здесь люлька стоит. Еще не хватало улечься рядом с мельником и его женой! Вот эта, наверно, моя». И он прокрался к другой кровати, где по-прежнему спал в одиночку мельник. Алан думал, что там лежит Джон, – и конечно же он улегся рядом с мельником. Хуже того. Он обнял мельника за шею и стал шептать ему на ухо:

«Джон, Джон, мурло ты эдакое! Проснись! Ты не поверишь! Я три раза за ночь ублажил мельникову дочку! Она была вне себя от счастья. Просила еще и еще. Да, сама просила! Просто сказка! А ты небось лежал тут как бревно, или сам себя ласкал, а?»

Тут мельник окончательно продрал глаза.

«Ах ты мразь! – завопил он. – Ты что это наделал? А? Ублюдок! Да я тебя убью! Как ты посмел дотронуться до моей дочери? Она же из знатного рода!»

Тут он схватил Алана за горло и ну его душить, а еще он лягал его и щипал за нос. Алан дал сдачи – и по груди мельника полилась кровь. Потом они оба свалились с кровати и принялись кататься по полу и тузить друг друга, будто два хорька в мешке. Они поднимались и падали вместе, мелькали кулаки, и тут мельник наступил на что-то, споткнулся и рухнул на собственную жену. Она крепко спала рядышком с Джоном, так утомившись от любовных трудов, что даже шум драки ее не разбудил. Но теперь-то, когда на нее навалился всей своей тушей мельник, она проснулась.

«Господи Иисусе! – вскричала она. – Да поможет мне Бог! Что тут творится? Симкин, проснись! У меня сейчас сердце не выдержит. Тут двое парней дерутся! Один мне на живот навалился, а второй на голову! Ради бога, сделай что-нибудь!»

Джон быстро вскочил с постели, будто скипидаром смазанный. Было по-прежнему темно, и он стал наугад шарить по комнате, ища палку. Мельничиха тоже – она-то знала, где искать. В углу лежал посох. Сквозь дыру в стене в комнату проникал слабый лунный свет, и в этом свете мельничиха разглядела драчунов, катавшихся по полу. Но не могла понять, кто есть кто. Она увидела нечто белое, блестевшее в лунном свете, и решила, что это ночной колпак одного из школяров. Тогда она замахнулась посохом и, думая, что сейчас огреет Алана или Джона, изо всех сил ударила мужа по лысине. Он, конечно, со стонами и криками рухнул на пол, а школяры пнули его еще несколько раз. Потом они быстренько оделись, подхватили свой мешок с мукой и ускакали на коне. Но сначала Алан открыл дверь мельницы, отыскал каравай в углу и забрал его.

Вот и весь сказ. Мельника поколотили. Он лишился всего зерна, которое намолол. Он бесплатно накормил студентов ужином. Ах да! Ему наставили рога. Да еще и дочку обесчестили. Вот что случается с нечистыми на руку мельниками. Они не хотят вовремя извлечь урока! Знаете старую поговорку: «Кто яму роет, тот сам в нее попадет»? Кто дурит людей, того часто и самого дурят. Да благословит Господь, сидящий на небесном престоле, нас всех, паломников – малых и великих. Ну вот, сэр Мельник, я отплатил вам сполна.

Здесь закончился рассказ Мажордома

Пролог и рассказ Повара

Пролог Повара

Пролог к рассказу Повара

Лондонскому Повару очень понравился рассказ Мажордома: он сидел на лошади с такой глупой и довольной улыбкой, словно ему спину почесывали. Звали Повара Роджер из Уэра.

– Что ж! – сказал он. – Господь мне судья, вот так славная историйка! Конечно, мельник сполна получил за то, что пустил на ночлег школяров! Не знал он, видно, изречения Соломона: «Не всякого вводи в дом свой». Особенно когда ночь на дворе. Не всем же раздавать приглашения. Лоно семьи – если можно так выразиться – надо оберегать. Клянусь Богом, я еще никогда не слыхал, чтобы мельнику так здорово отомстили! Да, вкусил он зла от мрака! Но, упаси Боже, чтобы на этом мы остановились. Я хоть и бедняк, но если вы согласитесь меня выслушать, то тоже расскажу вам одну историю. Про похождения, приключившиеся в Лондоне.

– Конечно, – откликнулся наш Хозяин. – Расскажи нам свою историю, Роджер. Только смотри – чтобы хорошая была история! А то – я тебя знаю. Знаю твои проделки! Ты не кладешь подливку в мясные пирожки, чтобы они хранились подольше. Подаешь разогретые вчерашние рыбные пироги – да и позавчерашние тоже. Я частенько слыхал, как едоки жалуются на твой петрушечный соус. Ты заливаешь им гуся, чтобы отбить несвежий вкус! А на кухне у тебя полным-полно мух. Господь посылает человеку хорошее мясо, а вот дьявол способен послать дурного повара, чтобы тот испортил мясо. Что – неправду я говорю, Роджер? Ну ладно. Кроме шуток, рассказывай. Ты не думай – я просто пошутил. Хотя, знаешь, порой в шутках и правда проскакивает.

– Да ну? – отозвался Роджер. – Пожалуй, ты прав, Гарри Бейли! Прав, как всегда. Но, как говорят голландцы, правдивая шутка – плохая шутка. Ну вот, если подумать, то я знаю очень смешную историю про одного трактирщика в Саутуорке. Нет-нет, не бойся! Сейчас я не стану ее рассказывать. Приберегу на потом. А вот под конец путешествия всех вас как следует рассмешу. – Тут он сам рассмеялся и, сохраняя веселое выражение лица, начал рассказывать паломникам вот эту историю.

Рассказ Повара

Здесь начинается рассказ Повара

– Жил-был лондонский подмастерье, чье ремесло связывало его с трактирщиками. Он принадлежал к тому же цеху, что и я. Вот потому-то я и прослышал про этого парня. Был он весел, словно щегол, поющий в живой изгороди, и очень хорош собой: смуглый, в коротких кудряшках. Ростом он был невысок, но это нестрашно. Он – как бы это сказать – следил за собой. А отплясывал он так шустро, что его звали не иначе, как Питер-Скоморох. В нем было столько любви и сладострастия, сколько в улье – сладкого меда. Все девушки, попадавшиеся ему на пути, отлично проводили время. Он пел и танцевал на всех свадьбах, а трактир посещал охотнее, чем свою лавку. Если по Чипсайду проходила какая-нибудь процессия, он выскакивал из-за прилавка прямо на улицу, чтобы ничего не упустить из виду. Он так прыгал и резвился, будто в этом была вся его жизнь. Товарищи-подмастерья следовали его примеру и тоже принимались шуметь и буянить. Ну, вы сами знаете, какие они, подмастерья. Им лишь бы посмеяться. Ведь всё лучше петь да плясать, чем работать.

А еще они обычно встречались в потайных местах и играли там в кости. Питер был, пожалуй, лучшим в городе игроком в кости, и в этих глухих притонах он вовсю транжирил деньги. Надо заметить, деньги-то были не его собственные, как вскоре обнаружил хозяин. Часто касса таинственным образом оказывалась пустой. И хозяин вечно страдал из-за этих сбившихся с пути грешников. Он-то не участвует во всех их любовных шалостях, в пирушках и попойках, не играет в кости, но должен был за все расплачиваться. Это уж как пить дать! Пускай Питер хорошо играл на гитаре и на скрипке, но, если меня спросите, так я вам скажу: беспутный подмастерье ничуть не лучше вора. В худородном человеке честность и жизнь на широкую ногу никогда не уживутся.

Как бы то ни было, подмастерье жил у своего хозяина, пока не истекли семь лет их договора. Хозяин бранил его, кричал на него. Бывало даже, что Питера с позором отводили в Ньюгейтскую тюрьму, а впереди него важно шагали менестрели. Но все было напрасно. Под конец семилетнего срока, когда Питер попросил у хозяина справку об освобождении, тот припомнил ему старую поговорку: «Лучше избавиться от гнилого яблока, пока гниль не перекинулась на весь бочонок». В точности это можно сказать и о беспутном подмастерье: лучше прогнать его, пока он не испортил остальных. И вот хозяин выдал ему справку, пожелал ему неудачи и отпустил на все четыре стороны. Питер в прекрасном настроении отправился куда глаза глядят, готовясь зажить вольготно и распутно. Но не бывает вора без сообщника – человека, который помогал бы ему транжирить и спускать любые деньжата, какие только можно раздобыть праведными и неправедными путями. Да, по правде говоря, Питер уже успел отправить свою постель и прочие пожитки к одному товарищу-греховоднику. А теперь вот этот товарищ женился. Его жена якобы содержала лавочку, но на самом деле она была шлюхой…

– Ой! – воскликнула тут Аббатиса. – Нет, пожалуйста, не надо!

– Довольно, – сказал Гарри Бейли. – Я-то не против скабрезных историй. Но там, где речь заходит о шлюхах, я предлагаю остановиться. Да о чем ты думал-то, а, приятель? Среди нас же монахини есть!

Роджер слегка смутился.

– Да я никого не хотел оскорбить…

– Да? Но видишь, ты уже кое-кого оскорбил. Так что сиди-ка в седле да помалкивай. Теперь рассказывать придется кому-то другому.

Здесь оборвался рассказ Повара

Пролог, рассказ и эпилог Юриста

Пролог Юриста

Обращение Трактирщика к паломникам

Наш Трактирщик увидел, что солнце уже высоко стоит на небосводе, и решил, что утро подошло к середине. Хоть он и не был сильно искушен в астрономии, но, когда тени от деревьев длиной сравнялись с самими деревьями, он понял, что могущественный Феб – великий огненный шар, кормилец жизни, властелин небес – поднялся на сорок пять градусов над горизонтом. Было 18 апреля. Десять часов утра. И вот Трактирщик развернул коня и обратился к паломникам.

– Господа и дамы! – проговорил он. – Должен вам объявить, что четверть солнечного дня уже миновала! Глядите, как высоко вскарабкалось это светило по крутому небесному взгорью. А потому, во имя любви к Господу, давайте больше не будем тратить время попусту. Время ведь не стоит на месте и не ждет нас. Когда мы спим или грезим наяву, оно мчится, словно стремительный поток, никогда не обращается вспять и никогда не замедляется, а вечно несется с горы в долину. Вот почему истинные философы считают, что потерю времени следует оплакивать сильнее, нежели потерю золота. Сенека высказывался об этом так: «Имущество можно нажить сызнова, а вот утраченного времени не вернуть». Его не обретешь заново. Легче, пожалуй, превратить беременную молодицу в невинную девицу. Так давайте же не будем прозябать в праздности.

А затем Трактирщик повернулся к Юристу, который ехал позади него.

– Сэр, не будете ли вы так любезны и не согласитесь ли развлечь нас своим рассказом? Вы ведь по доброй воле согласились поделиться с нами какой-нибудь историей – и держаться при этом моего суждения и выбора. Ну так сдержите же теперь данное обещание! Тогда вы исполните свой долг.

– Любезный мой Хозяин, – ответил ему законник. – Конечно же, я согласен. Я вовсе не собираюсь нарушать обещания, которое давал вам и остальным паломникам. Обещание – это обязательство, а я всегда верен взятым на себя обязательствам. Ведь это моя работа – понуждать людей выполнять законы. А потому и я буду повиноваться закону. Но, по правде сказать, я должен вам кое в чем признаться. Я даже и не знаю таких историй, которых бы уже не рассказывал Джеффри Чосер. По-моему, он мало разбирается в поэзии да и рифмует кое-как, но он ведь пересказал все известные истории на самодельном английском языке! Пускай поэт он так себе, но, думаю, нет ни одной такой старинной басни, которую бы он заново не переписал. Коли не вставил ее в одну книжку, так уж, верно, она попала в другую.

В его повестях о приключениях, похоже, больше влюбленных, чем в «Посланиях» самого Овидия! Помните это старинное сочинение?

В юности Чосер писал про Кеика и Альциону. Когда Кеик пропал в пучине, Альциона с горя бросилась в волны. Раз уж он столько написал о множестве несчастных любовников, о множестве знатных дам и их обожателях, – к чему теперь их повторять? Если кто-нибудь раскроет его здоровенный фолиант – «Легенду о Добрых Женах», – то встретит там и Лукрецию, подвергшуюся насилию, и Фисбу, которая погибла из-за любви. Чосеру по душе печальные истории. В той же книге вы прочтете о несчастной Дидоне, которая бросилась на меч, узнав о предательстве Энея, и о Филлиде, повесившейся на ветвях дерева. Вы найдете там сетования Деяниры и Гермионы, Адрианы и Исифилы. Я же говорил, это очень большая книга! Там можно прочесть и о бесплодном острове посреди моря, и о том, как Леандр утонул из-за любви к Геро. О чем же еще? Можно вспомнить о слезах Елены, о горестях обманщицы Хризеиды. Я мог бы вам рассказать о жестокости злобной царицы Медеи, которая умертвила собственных детей, чтобы отомстить бросившему ее Ясону. Но не все, конечно, там сплошь рок да мрак. Например, Джеффри Чосер восхваляет верность Пенелопы и Алкесты.

Но есть одна история, о которой он умалчивает. Он ни словом не упоминает о порочной любви Канаки к родному брату. Да, кровосмешение – неподобающая тема для рассказов. По этой же причине он не пишет об Аполлонии Тирском и царе Антиохе. Этот проклятый монарх лишил девственности родную дочь. Можно ли в это поверить? Даже говорить об этом ужасно – особенно если представить себе миг, когда он швырнул девушку на пол и принялся… Простите меня. Чосер подумывал о том, чтобы включить в свою книгу эти истории, но не решился. Я знаю, их пересказывает Джон Гауэр, но Гауэр отнюдь не славится хорошим вкусом. Чосер ни за что не стал бы марать свои сочинения подобными гадостями. Откуда я об этом знаю? Да просто знаю. Как бы то ни было, я последую его примеру и больше не стану вспоминать эти пакости.

Как же мне приступить к рассказу? Я не стану повторять то, что сказано у Чосера. Я уже это говорил. Не хочу, чтобы меня сравнивали с теми хвастунишками, которые возомнили, будто могут состязаться с самими Музами, – и за такую дерзость были превращены в сорок. Я не хочу становиться птицей. Да и что за беда, если я не угонюсь за Чосером? Лучше уж скудная пища, чем пустая тарелка. Пускай себе строчит стихи! А я прибегну к скучной прозе.

И с этими словами Юрист, сохраняя на лице серьезное выражение, приступил к повести, которую вы сейчас услышите.

Пролог к рассказу Юриста

– Ох, ох, ох, ох! О, ненависть и зло, спутники нищеты! Жажда, холод, голод и обида! Если ты бедняк, то ты ущемлен со всех сторон. Когда не выпрашиваешь еду, то умираешь от голода. А когда выпрашиваешь – то умираешь от стыда. Всем известно твое жалкое положение. Ты вынужден просить, или занимать в долг, или красть, и все это – против своей воли. Но как еще можно выжить?

Будешь ли винить самого Христа, горько сетуя на то, что Он несправедливо распределил по миру богатства? Станешь ли обвинять соседа в греховной жизни? У него-то все есть, а у тебя – ничего. «Настанет время, – скажешь ты, – когда он будет гореть в аду. Ведь он прогнал от своей двери бедняка».

Прислушайся к поучению мудреца: «Лучше умереть, чем жить в нищете. Лучше покинуть этот мир, чем сносить презрение соседа». Если ты бедняк, то никто тебя не уважает. Есть и еще одно мудрое изречение: «Злополучны все дни жизни бедняка». Берегись же!

Если ты бедняк, тебя ненавидит даже родной брат. Если ты бедняк, друзья отворачиваются от тебя. Но вы, богатые купцы, – вы, напротив, купаетесь в золоте! Какое благородство! Какое благоразумие! Вы метнули кости – и вам выпала удача, так загребайте же выигрыш. Кто веселее всех пляшет на Рождество? Конечно же вы.

Вы рыщете по суше и бороздите моря в поисках удачи и богатства. Вы предсказываете расцвет и крах королевств. Вам известны тайны сильных мира, что касаются мира и войны. Еще минуту назад я говорил, что не знаю никаких историй. Но теперь вспомнилась одна история, рассказанная мне – угадайте кем? Богатым купцом. Вот она.

Рассказ Юриста

Здесь Юрист начинает свой рассказ

Часть первая

– Жила некогда в Сирии компания богатых купцов. Это были люди серьезные и ответственные. Они торговали по всему миру пряностями, а также атласными и золотыми парчовыми тканями. Товар их был таким превосходным, таким роскошным, что все оценщики и посредники стремились вести с ними дела; охотников что-нибудь продать им было не меньше, чем охотников купить.

И вот однажды несколько купцов решили побывать в Риме. Не знаю в точности, собирались ли они там торговать или просто хотели развлечься, но они решили отправиться в путешествие, чтобы своими глазами увидеть этот город. Они не стали связываться с посредниками. И вот они отправились туда и поселились в том квартале, который больше всего им понравился.

Они пробыли в Риме некоторое время, посещая все знаменитые места и вкушая от всех удовольствий, которые предлагал этот город. И так случилось, что прослышали они о дочери императора, госпоже Констанце. С каждым днем они узнавали о ней все больше и больше. Людская молва гласила, что дочь императора (да хранит его Господь!) – самая прекрасная женщина, когда-либо жившая на свете. Ее чистота была безупречной.

«Если бы только она могла сделаться королевой всей Европы! – говорил купцам один римлянин. – Она красива без спеси. Она обладает всеми достоинствами юности – и ни одним из ее пороков. Она никогда не поступает порывисто или неразумно. Она во всем следует по путям добродетели. Скромность – вот ее поводырь. Она – образец вежливости и учтивости. У нее святое сердце. Рука ее не оскудевает, одаривая бедняков».

И все это была правда.

Но я вернусь к своему рассказу. Купцы объявили, что не уедут из Рима, пока не увидят своими глазами Констанцу. А когда ее увидели, и правда восхитились. Они нагрузили корабли товарами и поплыли обратно в Сирию, где принялись вести свои дела, как и прежде. Они преуспевали. Больше об этом нечего говорить.

А надо вам сказать, что к этим людям весьма благоволил султан Сирии. Он оказывал им всяческие почести и любезности. Например, всякий раз, когда они возвращались из чужих стран, он приглашал их на аудиенцию и расспрашивал обо всех чудесах, какие они повидали или о каких слыхали. Султан очень любил узнавать вести из дальних краев.

И вот купцы рассказали ему, среди прочего, и про госпожу Констанцу. Рассказали о ее красоте и добродетельности. Они восхваляли ее кротость и благородство. Они так превозносили ее, что султан уже начал представлять себе, как заключает эту красавицу в объятия. Он пожелал полюбить ее, холить и лелеять всю оставшуюся жизнь.

В небесной книге, на огромном темном небосводе над нами, сами звезды предначертали, что любовь султана приведет к его гибели. И в этом можно было не сомневаться. Ведь по расположению звезд можно узнать, словно глядя сквозь стекло, о смерти каждого человека. Но все ли умеют верно толковать эти звездные знаки?

В древности звезды предсказали гибель Гектора и Ахиллеса, Цезаря и Помпея; судьбы этих героев были решены еще до их рождения. На небесах можно было увидеть осаду Фив. Звезды напророчили смерть Сократа, приключения Геркулеса и злоключения Самсона. Но ум человеческий туп. Человек не умеет видеть то, что выше него.

Султан созвал свой тайный совет и – если не тратить лишних слов – объявил ему о своем намерении любыми средствами завладеть Констанцей. А если ему не удастся добыть ее, то он, можно считать, мертвец. И вот он поручил своим вельможам выяснить, какими путями можно исполнить его заветное желание. Как же ему заполучить принцессу?

Разные вельможи говорили разное. Они спорили друг с другом и обсуждали всевозможные мнения. Разумеется, идей у них было немало. Одни настаивали на том, чтобы прибегнуть к колдовству, другие склонялись в пользу более коварных способов. И все-таки в итоге они заключили, что единственный способ завоевать принцессу – это жениться на ней. Это было лучшее и самое простое решение.

Но потом они осознали, какими трудностями это чревато. Попросту говоря, между законами Востока и Запада существует столько различий, что будет очень сложно достичь согласия.

«Ни один христианский владыка, – говорили они султану, – и не мечтает о том, чтобы выдать дочь замуж за человека, исповедующего сладостное учение Магомета. Да будет благословен пророк!»

Султан дал твердый ответ:

«Да уж лучше я сам перейду в христианство, чем потеряю Констанцу. Она должна стать моей! Больше и говорить нечего. Увольте. Не надо больше споров. Или я ее заполучу – или умру. Так что отправляйтесь за ней без проволочек. Поезжайте в Рим. Привезите сюда эту женщину, из-за которой меня объяла такая жестокая печаль».

Что тут еще сказать? Между двумя государствами начались переговоры послов. Посредником пришлось выступать и самому Папе. Владыки Церкви, владыки римского двора – все они участвовали в переговорах. Сами римляне соглашались, что это хорошая возможность увеличить христианскую общину. Это была бы победа над идолопоклонством.

Каковы же были условия договора? Султан и вся его родня, а также члены его двора и правительства должны принять крещение. После этой церемонии султан может взять в жены Констанцу. А еще Рим получит огромную сумму золота – как подтверждение добрых намерений султана. Такой пакт был подписан обеими сторонами. Итак, Констанца, да поможет тебе Бог!

Возможно, теперь кто-то из вас ждет, что я буду описывать пиршества и празднества, устроенные императором в честь своей дочери. Но у меня нет времени перечислять все подробности этих торжеств. Могу лишь сказать, что они были великолепны. Ведь повод для них был действительно достойный!

Решили, что Констанцу будут сопровождать епископы. С нею вместе в путь отправятся и знатные вельможи и дамы. Называли и других ее спутников, но всех я не припомню. А затем по всему Риму объявили, что горожане должны молиться за Констанцу и призывать на ее брак благословение Иисуса Христа.

И вот настал день отъезда. Скорбный день, роковой день – его было не избежать. Все горожане вышли на улицы. Сама Констанца была объята печалью. Она поднялась в то утро, бледная и дрожащая, и надела дорожное платье. Она понимала, что выбора у нее нет.

Удивят ли кого-нибудь ее слезы? Ведь ее отсылали в чужой край, далеко от любимых друзей. Ее отдавали под власть мужчины, о котором она ничего не знала. Мужья, разумеется, всегда добры и разумны. Спросите-ка их жен! Мне нечего добавить.

«Отец, – сказала Констанца, – простись со своей злосчастной дочерью! И ты, матушка, что растила меня с такой нежностью. Я любила вас обоих. Вы мне очень дороги – дороже всего на свете, после Всевышнего на небесах. Вверяю себя вашим молитвам – ведь я сейчас отправлюсь в Сирию и больше никогда вас не увижу. Такова ваша воля – чтобы я отправилась жить в варварскую страну. Да будет так. Да ниспошлет мне Христос, принявший за нас крестные муки, силу для исполнения его заветов. Я всего лишь слабая женщина. Если я умру – что ж! Женщины ведь рождаются для неволи и для наказания. Так определено, чтобы ими помыкали мужчины».

Такой плач не раздавался даже тогда, когда Троя полыхала в огне, или когда пали Фивы, или когда Ганнибал теснил Рим. Слезы и жалобы эхом звучали в покоях принцессы. Но выбора у нее не было. Она обязана была покинуть родной дом.

О Перводвигатель вселенной, о несгибаемый и жестокий насельник крайней небесной сферы! Ты – та сила, что движет все сущее с востока на запад, что заставляет звезды вращаться по противоестественным орбитам. Это ты поместил Марс на восходе, когда начиналось сие опасное путешествие. Это ты предначертал крах предстоящему браку!

Зловещее восхождение, сулящее уныние и муки! Несчастный Марс должен уйти с привычного места, чтобы войти в самый мрачный дом – дом Сатурна. О хилая Луна, злополучна твоя участь! Ты спешишь туда, где тебе не рады. Тебя изгнали из твоей благословенной гавани. Таковы движения небесных сфер.

Ну, а что же ты, неразумный император Рима, отец Констанцы? Разве не было в твоем городе ни одного мудреца? Разве нельзя было выждать и выбрать другое время? Ведь наверняка при твоем дворе находился какой-нибудь астролог, который мог бы подсказать, какая пора наиболее благоприятна для такого путешествия? Неужели никто не мог составить гороскоп для Констанцы? Или, может быть, все римляне – тупицы и недотепы?

Итак, охваченную горем девушку со всеми подобающими церемониями отвели к кораблю.

«Да пребудет Иисус Христос со всеми вами», – прокричала она с палубы.

И толпа отозвалась криком:

«Прощай! Прощай, Констанца!»

Больше им нечего было сказать. Принцесса старалась сохранять самообладание, но это давалось ей с трудом. А теперь я должен оставить ее в открытом море и снова вернуться в Сирию.

Мать султана – коварнейшая злодейка – прекрасно знала о намерениях сына; султанша слышала, что тот готов отречься от прежней веры. И вот она созвала собственный тайный совет. Ее советники собрались во дворце, и она изложила им свой план.

«Господа, – сказала она, – всем вам хорошо известно, что мой сын вознамерился отвернуться от заветов Корана, дарованных Магомету самим Аллахом, и нанести великое бесчестье нашей святой вере. Но я перед всеми вами клянусь, что скорее умру, чем нарушу хотя бы один-единственный закон нашей религии. Что станется с нами, если мы примем эти новые заповеди? Мы сделаемся рабами Рима. Но это еще не самое страшное. Если мы отречемся от Магомета, мы будем осуждены на вечные муки! Нет, это немыслимо. Но послушайте: у меня есть план. Последуете ли вы за мной? Сейчас я вам все открою. Несомненно, у нас есть средство спастись».

Они согласились выслушать ее и поклялись, что не покинут ее даже в смертный час, что убедят всех своих друзей и товарищей поддерживать султаншу и помогать ей. И султанша, уверившись в их преданности, решила поделиться с ними хитростью, которую замыслила.

«Прежде всего, – сказала она, – мы сделаем вид, будто принимаем эту их лживую веру. Капелька крестильной воды не причинит нам вреда. А потом я задам такой пир, устрою такое празднество, что султан получит свое сполна! Пускай эта девчонка-язычница бела, как в день своего крещения, – но в тот день, когда я покончу с ней, святая вода уже не поможет ей отмыться от крови. Христианская купель будет бессильна!»

Ах ты, султанша, исчадье зла! Ты – гарпия, чудовищная и отвратительная. Ты – пресмыкающееся с женским лицом, злобой равная змее, что лежит в преисподней, свернувшись кольцами. Ты лжива и злокозненна, в своем коварстве ты посягаешь злом на добро. Ты – настоящее гнездовье пороков!

О отвратительный Сатана, ты нес свою злобную стражу с тех самых пор, как был низвергнут с небес на землю! Ты умеешь уловлять в свои силки женщин. Ведь это ты соблазнил Еву – источник всех наших горестей! И вот теперь ты замыслил расстроить этот христианский брак. И кто же станет орудием твоего обмана? Увы – очередная женщина!

Я продолжу свою историю. Итак, злобная султанша, распустив свой совет, взяв со всех клятву хранить тайну, отправилась навестить сына. Она заявила ему, что желает отречься от прежней веры и принять крещение из рук христианских священников. По ее словам, она сожалела о том, что так долго оставалась невежественной!

А потом она попросила разрешения устроить большой пир для гостей-христиан.

«Я сделаю все возможное, – сказала она, – чтобы оказать им гостеприимство».

«Делайте, как вам угодно», – ответил ей сын.

Он преклонил колена перед матерью и поблагодарил ее за заботу. Он был покорен.

Султанша поцеловала сына и ушла.

Часть вторая

И вот, совершив долгое путешествие по морю и по суше, христианская миссия прибыла в Сирию. Это было достойное собрание сановников. Заслышав об этом, султан послал весточку матери, сообщил ей, что приехала его невеста, и напомнил, что надлежит с почетом встретить и ее, и посланцев ее государства. Он разослал это известие по всей своей стране.

Когда наконец сирийцы и христиане встретились, посмотреть на это собралась огромная толпа народу, и торжества получились пышными. Султанша с любезным и приветливым видом приветствовала гостей. Особенно мила она была с Констанцей – ее она приняла с такой нежностью, словно мать любимую дочь. И вот они неторопливо, в дружеском согласии направились в город верхом на лошадях, бок о бок.

Я знаю о триумфальных шествиях Юлия Цезаря лишь то, что вычитал у Лукана в «Фарсалии». Но не думаю, что его шествия были более пышными, более торжественными, чем процессия, с которой Констанца следовала в Дамаск. Но тогда-то сирийский скорпион – я разумею злобную дьяволицу из царствующего дома – готовил нападение. Султанша, любезно улыбавшаяся и расточавшая добрые слова, уже готова была пустить в ход свое смертоносное жало.

Сам султан выехал с превеликой помпой и пышностью навстречу своей невесте. Он приветствовал ее с радостью и дивился ее красоте. Но теперь я на время оставлю их упиваться счастьем. Вскоре я дойду до самой сути дела. Остаток дня прошел в пирах и забавах, пока все не решили, что пора отдохнуть.

А потом настало время пиршества, которое подготовила султанша. На него были приглашены все христиане – и старые, и молодые. Всех гостей ожидала царственная роскошь, они отведали самых редких и изысканных яств на свете. Но, увы, вскоре им пришлось слишком дорого заплатить за это.

Горе – вот всегдашнее следствие блаженства! Печаль спешит за благоденствием, а страдания приходят на смену радости. Так уж устроен мир. Следуй вот какому совету, чтобы не разочаровываться: всякий раз, как тебя постигает счастье, помни, что когда-нибудь ему придет конец! Ничто не длится вечно.

Я буду немногословен. Гости – и сирийцы, и христиане, – наслаждавшиеся пиршеством, были заколоты или изрублены на куски прямо за столами. Убиты были все – кроме самой Констанцы. И кто, как вы думаете, их убил? Разумеется, султанша со своими приспешниками. Эта старая ведьма хотела править страной единолично. Она убила даже родного сына.

Все новообращенные, которые переменили веру по повелению султана, были убиты, не успев бежать.

Саму же Констанцу немедленно потащили в порт, где посадили в лодку без руля и без ветрил. Принцессе заявили, что если она сумеет править кораблем, то вольна плыть назад, в свою Италию.

Она догадалась взять с собой кое-какие пожитки. Кроме того, сирийцы снабдили ее едой и питьем, а также сменой одежды. Итак, ее понесло в открытое море. О, милая Констанца, дражайшая из дражайших, юная дочь императора, да будет твоим кормчим Христос Спаситель!

И вот Констанца перекрестилась и, держа перед собой распятье, плакала и молилась:

«О священный алтарь, святой крест, красный от крови Пресвятого Агнца, пролитой во имя нашего греховного мира, спаси и сохрани меня от когтей Диавола. Убереги мою душу, когда я утону в пучине. Древо победы, святое распятие, крест истины, сохрани меня! О древо, несшее на себе сладостный груз – нашего израненного Спасителя, сохрани меня! О белый Агнец, пронзенный копьем, отгоняющий злых духов, окутай меня своей благодатью. Помоги мне исправиться и покаяться в грехах».

Судьба несла Констанцу от восточного края Средиземного моря прямо к Гибралтарскому проливу. Питалась она лишь скудными крохами. Дни складывались в месяцы, а месяцы перерастали в годы. Много раз Констанца уже готовилась к смерти. Она не знала, прибьют ли ее бешеные волны к дикому берегу или же к тихой гавани.

Почему же она не погибла в той резне на дамасском пиру? Кто мог спасти ее? Я отвечу на этот вопрос вопросом: а кто спас Даниила из львиного рва? Как удалось Даниилу выжить, когда хищник пожирал всех брошенных туда людей? Его спас Бог. Ведь Бог был в его душе.

Точно так же Господь чудесным образом вмешался и в спасение Констанцы; в том, что она осталась жива, нам явлено чудо Его могущества. Христос – вот лекарство для всех болящих. Ученые люди знают, что Он осуществляет Свой Промысел потайными способами и что нам Его намерения непонятны. Слишком уж слаб наш ум.

Кто спас Констанцу от гибели в пучине? А кто спас Иону во чреве кита? Мы ведь прекрасно знаем, что чудище изблевало его в Ниневии целым и невредимым. А кто спас израильтян от волн Красного моря, когда те прошли по узкой полоске суши, вдруг пролегшей посреди расступившихся бурных вод? Их спас Господь.

Кто помыкал четырьмя ангелами бури? Им была дана власть управлять всеми ветрами мира – с севера и юга, с запада и востока. Но Господь сказал им: «Не тревожьте самого малого дрожащего листа. Не тревожьте ни суши, ни моря». Господь и Констанцу уберег от бури, и покров Его заботы окутывал ее денно и нощно.

Как же получилось, что Констанце хватило на три долгих года скитаний по морю и еды, и питья? А кто спас Святую Марию Египетскую, когда та обреталась в пустыне? Не кто иной, как Христос Спаситель. А еще свершилось великое чудо, когда пятитысячную толпу напитали пять хлебов и две рыбы. Еще большее чудо – это Божья любовь. Это Он послал Констанце Свою помощь в годину ее беды.

Так она скиталась по безбрежному миру, пока не достигла нашего океана и наших яростных северных морей. Волны вынесли ее на берег Нортумберленда, под стены одного замка; когда ее челн коснулся суши, то так крепко увяз в песках, что ни приливы, ни отливы уже не могли сдвинуть его с места. Такова была воля Христова – чтобы Констанца осталась здесь.

Комендант крепости спустился вниз поглядеть на потерпевший крушение корабль; он обыскал ладью и, разумеется, обнаружил там несчастную, измученную женщину. И нашел те сокровища, которые находились при Констанце. А она обратилась к нему на родном языке, моля об избавлении от мук.

«Заберите у меня жизнь, – попросила она. – Освободите меня от этой жалкой участи!»

Она изъяснялась на наречии, которое походило на испорченную латынь, но комендант замка понял ее. Увидев, что на корабле больше ничего нет, он отвел Констанцу на сушу. Она опустилась на колени и поцеловала землю, возблагодарив Господа за милость, которую Он ей явил. Но она отказывалась признаваться, кто она такая и откуда приплыла. Ни просьбами, ни угрозами никто не мог бы заставить ее рассказать об этом.

Она говорила, что бешеные волны совсем помутили ей рассудок, так что, по правде сказать, она вовсе потеряла память. Комендант крепости и его жена, Герменгильда, сжалились над Констанцей. Они плакали, сочувствуя ее беде. Сама Констанца была так мила и учтива (она всегда старалась помочь всем, кто ее окружал), что вскоре все ее полюбили.

И комендант, и его жена были язычниками – во тьме язычества тогда прозябал весь наш край, но Герменгильда все равно любила Констанцу. А та так долго прожила в замке, молясь и проливая слезы, что благодаря Христовой благодати Герменгильда обратилась в истинную веру.

В ту пору христиане Британии еще не осмеливались собираться в общественных местах. Большинство из них вовсе бежало от угрозы языческих вторжений с севера по суше и с моря. Они бежали в Уэльс – край, ставший пристанищем для древних бриттов и ранних христиан. Некоторое время он оставался их надежной гаванью. Я говорю о шестом веке нашей эры.

Впрочем, некоторые бритты остались на родине и исповедовали свою веру скрытно. Они почитали Христа втайне от своих языческих правителей. Неподалеку от замка жили трое таких христиан. Один из них был слепым. С тех пор как очи его затмились, ему открывался лишь воображаемый мир.

И вот однажды, погожим летним днем, комендант и его жена вместе с Констанцей решили отправиться на берег, чтобы подышать бодрящим морским воздухом. Путь туда был совсем недолгим. Однако по дороге они встретили того слепца. Он был согбенным старцем и тяжело опирался на посох.

Но, когда они проходили мимо него, он поднялся и обратил лицо к жене коменданта.

«Именем Христовым, – возопил он, – госпожа Герменгильда! Верни мне зрение!»

Герменгильда была ошеломлена. А еще она пришла в ужас от мысли, что муж убьет ее, узнав, что она отреклась от языческой веры. Констанца же сохраняла спокойствие и решимость. Она побуждала Герменгильду оставаться истинной дочерью Церкви и выполнять волю Христову.

Комендант был смущен и изумлен. Он спросил женщин:

«Что все это значит? Что происходит?»

«Это могущество Христа, – отвечала Констанца. – Он – Спаситель, который избавляет нас от происков Сатаны».

Затем она объяснила ему учение истинной веры с такой кротостью и убедительностью, что тем же вечером комендант принял крещение.

Сам он не был правителем этого края, но удерживал его силой оружия от имени Эллы, короля Нортумберленда. Это был мудрый король, который выказывал суровость в борьбе с шотландцами. Вы, вероятно, слыхали обо всем этом. А я пока вернусь к своей истории.

Заклятый наш враг Сатана, всегда готовый учинить нам обман, давно заметил доброту Констанцы. Она была для него несносна. Он решил вредить ей всеми мыслимыми способами. И вот он уловил в свои сети молодого рыцаря, жившего в окрестностях замка, и воспламенил ему душу нечистой страстью к Констанце. Он так хотел лечь с ней, овладеть ею, что готов был умереть, если не достигнет своей цели.

Он усердно ухаживал за ней, но безуспешно. Констанца не желала грешить, и все тут. И вот, из желания отомстить за унижение, рыцарь решил навлечь на нее позорную смерть. Он дождался времени, когда комендант отлучится из замка, а потом тайком пробрался в спальню госпожи Герменгильды.

Там же спала Констанца. Женщины провели большую часть ночи в молитвах и потому очень устали. Молодой рыцарь, одержимый бесом, тихонько подкрался к кровати и перерезал Герменгильде горло. Окровавленный нож он положил рядом с Констанцей, а сам незаметно покинул замок. Да падет на него Божье проклятье!

Вскоре комендант, сопровождаемый королем Эллой, вернулся в замок. Что же его там ожидало? Страшное зрелище: его жена с перерезанным горлом! Можете представить его ужас и скорбь. А еще он обнаружил окровавленный нож, лежавший в постели Констанцы. Что ей было сказать? Она сама от ужаса едва не лишилась рассудка.

Вскоре об этом проведал король. Он стал расспрашивать коменданта о Констанце и узнал всю ее печальную историю: когда и где ее обнаружили на корабле, как она вела себя, и так далее. Короля тронула ее беда. Казалось, эта дама так милосердна, что ее не могли бы сломить никакие несчастья и невзгоды.

И вот невинная женщина предстала перед королем, как агнец, готовый к закланию. Молодой рыцарь вышел вперед и, принеся лживую клятву, заявил, что это она совершила убийство. Но в народе поднялся ропот негодования: люди говорили, что никогда не поверят, будто Констанца виновна в столь гнусном преступлении.

Люди говорили, что каждый день имели случай убедиться в ее добродетельности и что она любила Герменгильду как родную сестру. Все могли засвидетельствовать это – все, разумеется, кроме молодого рыцаря, который и был настоящим преступником. Самого короля Эллу глубоко поразило поведение Констанцы, и он решил, что внимательнее расследует дело, чтобы докопаться до истины.

Увы, Констанца, нет у тебя защитника! Некому за тебя постоять. Да явится на помощь тебе Сам Иисус Христос! Это Он связал Сатану, так что этот дьявол до сей поры лежит недвижно в той тьме, куда впервые сверзился с небес. Это Он спас род человеческий. Да сохранит Он теперь и тебя! Ведь если Он не сотворит чуда ради тебя, тебе грозит верная смерть – такая же неизбежная, как наступление завтрашнего дня.

Перед всей собравшейся толпой Констанца упала на колени и принялась молиться:

«Бессмертный Боже, Который спас Сусанну от лживых обвинителей, защити меня! Пресвятая Богородица, милосердная владычица, пред чьим благословенным дитятей архангелы поют молитвы, воззри на меня с добротой! Если я неповинна в этом преступлении, приди ко мне на помощь. Иначе я погибну».

Быть может, когда-нибудь вам приходилось видеть бледное лицо среди толпы людей, которых ведут на казнь? Быть может, вы замечали выражение ужаса и одиночества на этом лице? Быть может, вы видели на нем следы страдания? Так выглядела Констанца, когда она стояла в толпе.

О королевы, купающиеся в роскоши, о герцогини и прочие знатные дамы, пожалейте же злосчастную госпожу Констанцу! Она – дочь императора, но здесь она вынуждена стоять одна как перст. Нет у нее ни советчика, ни утешителя. Ей грозит опасность, вот-вот прольется ее царственная кровь, но некому ее защитить.

Король Элла исполнился такой жалости, такого сострадания к ней, что по щекам у него полились слезы. У этого язычника было доброе сердце.

«Принесите сюда священную книгу, – приказал он, – и мы посмотрим, осмелится ли этот рыцарь поклясться на книге в том, что Герменгильду убила Констанца. Лишь после этого я буду отправлять правосудие».

И вот принесли британское Евангелие. Рыцарь положил на него руку и твердо поклялся, что Констанца виновна в преступлении. Но вдруг великанская рука ударила его по шее так неожиданно, что он рухнул наземь; удар был невероятной силы, отчего глаза у рыцаря выскочили из орбит, и все собравшиеся видели это.

А затем все услыхали голос:

«Подлый рыцарь! Ты оклеветал невинную женщину. Перед ликом Всемогущего Господа ты опорочил дочь Святой Церкви. Ты опозорил ее. Что же ты думал, Я промолчу?»

Толпа была, разумеется, поражена и напугана этим сверхъестественным явлением. Те, в чье сердце закралась хоть тень недоверия к Констанце, глубоко раскаивались. Было у этого чуда и продолжение. Благодаря молитвам невинной молодой женщины, Элла и многие из его вельмож обратились в истинную веру.

Король распорядился, чтобы лживого рыцаря немедленно казнили, хотя сама Констанца из сострадания оплакивала его смерть. А еще, ведомый Спасителем нашим, Элла торжественно объявил Констанцу своей невестой. Так наконец эта набожная девица, эта жемчужина добродетели, стала королевой. Хвала Иисусу Христу.

Только один человек не примкнул к общему хору льстецов. Это была мать короля, по имени Донегильда, затаившая в сердце злобу и коварство. Она думала, что ее проклятое сердце разломится надвое. Она считала бесчестьем, что ее сын взял в жены чужестранку.

А теперь я выброшу всякую мякину и солому из этой истории и оставлю одно только отборное зерно. Надо ли описывать вам все карнавалы и празднества, устроенные по случаю свадьбы? Надо ли петь все песни и наигрывать мелодии, которые исполняли там музыканты? Достаточно будет сказать: люди ели и пили, плясали и пели. Больше нечего прибавить.

В ту ночь новобрачных отвели в королевскую опочивальню, как и полагается. Даже самая набожная девственница должна исполнить свой долг в темноте. Надеюсь, Констанца выполнила свой долг терпеливо. Есть некоторые обязательные вещи, которые должны совершаться между мужем и женой. По такому торжественному случаю о святости можно ненадолго забыть.

В ту же ночь Элла зачал сына. Но вскоре его позвали уже другие дела. Ему пришлось защищать границу от набегов врагов-шотландцев, поэтому он вверил Констанцу попечению епископа и коменданта, а сам повел свое войско на север. Ребенок рос во чреве Констанцы, и она все меньше выходила из комнаты, оставаясь такой же кроткой и доброй, как всегда. Она тихонько лежала, доверив себя и младенца Христу.

В положенный срок она родила сына, которого при крещении нарекли Маврикием. Комендант замка призвал гонца и вручил ему письмо для Эллы, в котором сообщал королю добрую весть о рождении наследника, а также извещал о других государственных делах. Гонец взял письмо, поклонился и отправился в путь.

Этот гонец подумал, что хорошо бы навестить еще и мать короля. Он зашел к ней в покои и засвидетельствовал свое почтение.

«Мадам, – сказал он, – у меня чудесные новости. Они вас обрадуют. Госпожа Констанца разрешилась от бремени мальчиком. Это уже известно. Это радость для всего королевства. Вот у меня с собой письмо, написанное комендантом. Я должен немедленно отвезти его королю. Но если вы тоже хотите что-нибудь написать своему сыну, то доверьте письмо мне. Я буду вашим верным слугой».

Донегильде понадобилось время, чтобы дать ответ.

«Сейчас у меня нет письма наготове, – сказала она гонцу. – Переночуй здесь, а утром я напишу письмо».

И вот гонец остался у королевы-матери, выпил немного эля, затем вина, а потом снова эля. Пока он спал хмельным сном, злодейка вытащила из его сумы письмо коменданта и заменила его другим. Это было подложное письмо, якобы от коменданта, исполненное хитрого коварства.

Там рассказывались всякие ужасы. В письме говорилось, будто Констанца родила какого-то бесенка – неописуемое чудовище, исчадье дьявола! Никто в замке не в силах переносить ни вида, ни звуков, ни запаха этой твари. Все решили, что мать этого отродья – ведьма, которую злые силы наслали в замок при помощи чар и колдовства. Никто не желает к ней подходить.

Когда король прочел это письмо, его охватило несказанное горе. Но он ничего не сказал. Он затаил свою печаль, а коменданту написал письмо: «Пусть направляет меня Провидение Христово. Ведь теперь я обратился в Его веру и должен покоряться Его воле. Господи, я буду во всем подчиняться твоим указаниям. Поступай со мной как знаешь».

Затем он приписал – для коменданта: «Сберегите это дитя, каким бы оно ни было – красивым или уродливым. И жену мою сохраните целой и невредимой до моего возвращения. Христос даст мне другого ребенка, красивого и здорового, когда сочтет нужным». Он со слезами запечатал письмо и передал его гонцу. Больше ничего он сделать не мог.

Но каков подлый гонец! Ты же пьяница и дурак! У тебя изо рта разит, у тебя трясутся руки. Ты нетвердо стоишь на ногах. Ты разбалтываешь все тайны, какие тебе доверяют. Ты лишился рассудка. Ты трещишь, как попугай. Лицо твое исказилось и искривилось. Там, где пьют без меры, там и орут во всю глотку. Ты – живой пример всему этому.

Донегильда, злая королева-мать! У меня нет слов, чтобы описать всю твою подлость, все коварство. Доверяю тебя твоему сотоварищу – гнусному бесу. Пускай он рассказывает о твоих злодеяниях. Я отворачиваюсь от тебя, чудовищная тварь, – да нет, ты сама и есть бес! Где бы ни обреталось твое тело, душа твоя гнездится в аду.

Итак, гонец покинул короля и возвратился ко двору Донегильды. Она обрадовалась его приезду и встретила его со всем гостеприимством. Он напился так, что чуть не лопнул. Потом завалился спать и всю ночь храпел и пускал ветры, как свинья в хлеву.

Тем временем Донегильда конечно же выкрала у него письмо короля и подбросила вместо него подложное. «Король, – написала там она, – под страхом смертной казни повелевает коменданту изгнать Констанцу из королевства Нортумберленда. На сборы ей дать не больше трех дней. А потом – чтоб духу ее не было! Посадите ее в тот самый челнок, на котором она приплыла к нам. Ребенка и все свое имущество пускай забирает с собой. Затем столкните лодку в открытое море. И запретите ей возвращаться сюда».

О Констанца, какой трепет ждет твою душу! Какие печальные сны ожидают тебя! Донегильда нанесла тебе страшный удар.

Проснувшись на рассвете, гонец поскакал к замку кратчайшей дорогой. Он вручил письмо коменданту, и тот, прочитав послание, разразился сетованиями и жалобами.

«Господи Иисусе, – говорил он, – что же это такое? Наш мир – обитель зла и греха. Всемогущий Боже, отчего таково Твое желание и Твоя воля, чтобы страдали невинные? Ведь Ты – судия праведный. Отчего же Ты позволяешь злым людям преуспевать? Ах, Констанца! Теперь мне придется стать твоим палачом – или самому погибнуть позорной смертью. Третьего пути нет».

Все в замке – и молодые, и старики – плакали, когда услыхали об изгнании Констанцы. Они никак не могли поверить, что это сам король прислал то проклятое письмо. Одна лишь Констанца сохраняла спокойствие. Она приняла волю Христову. Она пошла к кораблю, смертельно бледная, и на берегу опустилась на колени.

«Всемогущий Боже, – молилась она, – я принимаю Твое повеление. Тот, кто спас меня от ложного обвинения, когда я жила в этой стране, теперь избавит меня от погибели. Он утешит меня и в бушующем океане. Я не ведаю путей Его, но сейчас Он так же крепок, как и прежде. Я вверяюсь Ему. Благословен Господь Бог и Пресвятая Дева. Они – мой руль и мои ветрила».

Младенец лежал у нее на руках и громко плакал. Она покачала его и успокоила. «Тише, сынок, – прошептала она ему. – Я уберегу тебя от беды». Она сняла со своей головы платок и укрыла им голову ребенка. Она принялась баюкать дитя, продолжая тихонько молиться:

«Мать Мария, пресветлая Царица Небесная! Верно, что человечество впало в грех по вине Евы. Из-за вины первой женщины и твой благословенный сын взошел на крест. Твои собственные глаза видели Его муки. Твое горе было сильнее, нежели тяжесть целого мира. Даже не сравнить твои страдания с моим горем. Ты видела, как твоего сына мучили и убивали у тебя на глазах. А мой сынок жив. О благословенная госпожа, к кому возносят мольбы все насельники нашей слезной юдоли, о слава женственности и светлейшая дева! Ты – надежная гавань, ты – яркая дневная звезда. Смилуйся по доброте своей над всеми, кто попал в беду. Пожалей моего малютку сына. Дитя мое! Ты еще невинно, не ведаешь греха или вины. Почему же твой жестокий отец решил убить тебя?»

Потом она обратилась к коменданту замка.

«Пожалейте моего сына, – сказала она. – Пускай малыш поживет у вас».

Тот покачал головой.

«Что ж, раз вы не осмеливаетесь спасти его из страха перед наказанием, то хотя бы поцелуйте его на прощанье от имени отца».

Констанца повернулась и в последний раз окинула взглядом землю.

«Прощайте, – сказала она всем. – И ты прощай, жестокий муж!»

Потом она поднялась с колен и зашагала по берегу к лодке. На ходу она ласкала и баюкала дитя. И вот наконец она перекрестилась и, держа младенца на руках, ступила на борт судна.

На корабле были большие запасы еды и прочих вещей, нужных для долгого плавания. Благодарение Господу! О Боже, сделай так, чтобы ветры и течения вод благополучно доставили ее домой. Ведь теперь ей предстоит путь по волнам неукротимого океана.

Часть третья

Элла вернулся в замок вскоре после ее печального отплытия. Разумеется, он сразу захотел увидеть жену с новорожденным сыном. Где же они? Комендант почувствовал, как ему в душу закрадывается холодок. Он рассказал королю в точности всё, что происходило в его отсутствие. И показал ему поддельное письмо с королевской печатью.

«Я выполнил ваше приказание, сир, только и всего. Вы же грозили мне смертной казнью. Что еще мне оставалось?»

Вызвали гонца – и ну его пытать. Он во всех подробностях рассказал о своем путешествии – куда ездил, у кого ужинал, у кого ночевал. Все стало ясно. Не понадобилось лишних расспросов и расследований, чтобы выявить виновных в этом злодейском преступлении.

Не знаю, как именно выяснили, что королева-мать своею рукою написала эти ядовитые письма, но участь ее вскоре решилась. Все летописцы единодушно сообщают, что Элла убил родную мать, обвинив ее в том, что она навлекла позор и бесчестье на королевскую семью. Так оборвалась жизнь Донегильды, злодейки, погрязшей в грехе.

Никто не сумел бы описать то горе, что постигло Эллу из-за прискорбной участи его молодой жены и новорожденного сына. Я пока оставлю его, а сам вернусь к несчастной Констанце, плывущей по морю. По воле Христовой она провела среди волн пять долгих лет, вкусив сполна боли и горя, прежде чем завидела сушу.

Волны вынесли челнок к берегу вблизи одного языческого замка (названия его я сейчас не припомню), и там море выбросило Констанцу и Маврикия на сушу. Всемогущий Боже, умоляю Тебя: сохрани прекрасную деву и ее дитя. Вновь попадет она в руки к язычникам – как знать, не захотят ли ее снова умертвить?

Из замка явилась толпа людей, которые спешили поглядеть на Констанцу и на иноземный корабль. Но позже, когда наступила ночь, к кораблю тайно прокрался эконом замка и стал грубо склонять молодую женщину к прелюбодеянию с ним. Да накажет Бог этого насильника и негодяя!

Разумеется, Констанца подняла отчаянный крик, и ребенок тоже раскричался. Но вот Пресвятая Богородица окутала ее своим покровом. И конечно же эконом, боровшийся в темноте с Констанцей, свалился за борт и тут же утонул. И поделом ему! Так Христос уберег Констанцу от бесчестья.

Таковы плоды сладострастия! Оно не только помрачает ум и пятнает душу. Оно порой и убивает. Слепая похоть, сам гадкий поступок ведет к несчастью. Сколь многие люди узнали на себе, что одно уже намерение согрешить губительно, даже если они еще не успели согрешить.

Как же у слабой женщины достало сил оборонить себя от посягательств мерзавца? А как исполина Голиафа убил юный и неопытный Давид? Как отважился он даже взглянуть на ужасное лицо этого чудовища? Силу он черпал от благодати Христовой. Кто придал смелости и терпения Юдифи, которая убила Олоферна в его шатре, чтобы избавить от жалкой участи избранный народ? Отвечаю: все это произошло благодаря Божьему вмешательству. И тот же самый Бог вдохнул силу и решимость в Констанцу.

И вот корабль проплыл по узкому проливу, который отделяет Гибралтар от оконечности Африки. Ветер дул то с востока, то с запада, то с севера, то с юга, гоня судно из стороны в сторону. Констанца смертельно устала, но однажды Дева Мария, благословенная между женами, свершила доброе дело и положила конец всем ее мучениям.

Впрочем, давайте ненадолго оставим ее и вернемся к ее отцу. Из дипломатической переписки с Сирией император Рима узнал, что на пиру в Дамаске всех христиан коварно умертвили. Конечно же, узнал он и о том, что злодейка-султанша оскорбила его дочь и бросила ее в море на произвол волн.

Император решил отомстить. Он отправил в Сирию своего главного сенатора, наделив его королевскими полномочиями. Он послал туда и всех своих вельмож и рыцарей, дав им срочное задание свершить заслуженное возмездие. Римские войска, дойдя до сирийской столицы, долго там жгли, грабили и убивали. Покарав неверных, они отплыли обратно в Рим.

И вот однажды римский сенатор, плывя по морю, увидал челнок, на котором томилась бедная Констанца. Он не знал, кто она такая, как там очутилась. А сама Констанца не желала ничего рассказывать. Она скорее умерла бы, чем поведала свою историю.

Он отвез ее с собой в Рим и там вверил заботам своей жены и молодого сына. Так Констанца стала жить в семье сенатора. Так Всеблагая Богородица избавила ее от всех невзгод, как спасала она уже многих. Констанца вела жизнь набожную и кроткую и творила добрые дела.

Жена сенатора приходилась Констанце теткой, но женщины не узнали друг друга. Не знаю, как такое возможно. Но так уж вышло. Теперь я оставлю Констанцу в ее новой семье, а сам вернусь к королю Нортумберленда, Элле, который по-прежнему печалился и горевал по утраченной жене.

Его уже начинала мучить мысль о том, что он убил собственную мать. Он так терзался этими воспоминаниями, что решил отправиться в Рим и совершить покаяние. Он хотел во всем отдаться под власть Папы и молить Христа об отпущении грехов.

Впереди Эллы скакали его гонцы, извещая всех о его прибытии. Вскоре уже весь священный город знал, что паломником сюда едет могущественный король. Поэтому римские сенаторы, по обычаю, выехали ему навстречу, чтобы оказать почет его величеству. Ну конечно же им хотелось заодно и себя показать.

Среди этих сенаторов был, разумеется, и покровитель Констанцы. Он приветствовал Эллу, воздал ему почести, и король подобающим образом ответил на них. А спустя день или два король пригласил его со свитой к себе на пиршество. И кто, как вы думаете, оказался там среди гостей? Не кто иной, как Маврикий, сын Констанцы.

Одни, конечно, скажут, что это сама Констанца уговорила сенатора взять туда ее сына. Я не знаю, как было дело. Знаю только, что Маврикий присутствовал на том пиру. И вот что я еще знаю. Констанца велела сыну встать перед королем во время трапезы и смотреть ему пристально в лицо.

Элла был поражен, увидев этого мальчика. Он обратился к сенатору и спросил его, кто это дитя, стоящее перед ним.

«Бог свидетель, я и сам не знаю, – ответил ему сенатор. – У него есть мать, а вот отца, кажется, нет».

И он рассказал королю историю о том, как были найдены мать с ребенком.

«Видит Бог, – сказал он, – я за всю свою жизнь не встречал женщины более добродетельной. Я никогда не слыхал о замужней женщине или девушке, которая могла бы с ней сравниться. Она скорее подставит сердце под нож, чем совершит дурной поступок. Никто и никогда не сумел бы склонить ее ко злу».

Мальчик был вылитая мать. Они как две капли воды походили друг на друга. Так Элла вспомнил о самой Констанце и подивился: неужели это она – его дорогая жена – и есть мать этого ребенка? Разумеется, он смутился душой и постарался поскорее удалиться с пира.

«Что за фантазии меня одолевают, – говорил он сам себе, – если я точно знаю, что жена моя давно покоится на дне морском?» Но потом он задал себе другой вопрос: «А вдруг Христос Спаситель привел Констанцу сюда? Ведь однажды Он уже послал ее к берегам моей собственной страны».

И в тот же день он решил побывать в доме сенатора и своими глазами увидеть мать мальчика. Может быть, в самом деле случилось новое чудо? Сенатор почтительно приветствовал короля, а затем позвал Констанцу. Когда ей сказали, что сейчас она встретится с Эллой, она едва не лишилась сознания. Она не то что не плясала от радости, а едва стояла на ногах.

Увидев жену, Элла поздоровался с ней и жалобно заплакал. Он узнал ее. Перед ним стояла его собственная жена. Сама Констанца онемела от изумления – она, точно дерево, приросла к земле. Ей вспомнилось то зло, которое причинил ей король (она ведь не знала правды), и ей было вдвойне больно видеть его.

Она упала в обморок, а очнувшись, тут же снова упала в обморок. Сам король, обливаясь слезами, просил у нее прощения.

«Клянусь Богом и всеми святыми на небесах, – говорил он, – что я так же невиновен в преступлениях против тебя, как твой родной сын. Наш родной сын, который так похож на тебя лицом. Пусть меня схватит дьявол, если я лгу!»

Теперь они лили слезы вместе. Они оплакивали прошлое. Они сетовали на то зло, что выпало им на долю. Люди, стоявшие вокруг, тоже исполнились жалости: от столь многих слез их несчастье казалось еще горше.

Простите ли вы меня, если на этом я прерву описание их скорби? Иначе мне до завтрашнего дня не кончить рассказа. А меня утомляют печальные описания.

Наконец, когда Констанца поняла, что Элла невиновен в ее изгнании, слезы ее сменились улыбкой. Супруги поцеловали друг друга сотню раз. Они были так счастливы, как еще не была и не могла быть счастлива ни одна супружеская пара. Сильнее радуются разве что в раю.

А потом Констанца попросила его об одном одолжении – в качестве возмещения за перенесенные горести. Она попросила его послать приглашение, составленное в самых вежливых словах, ее отцу, императору, умоляя его явиться на королевский пир. Однако она заклинала мужа ни единым словом не упоминать о ней.

Говорили, будто с этим приглашением к императору отправили Маврикия. Я этому не верю. Элла не мог бы проявить такое неуважение к великому правителю, под чьей властью находился весь христианский мир, и отправить к нему гонцом сущего ребенка. Лучше будет предположить, что король сам явился в императорский дворец и лично вручил приглашение.

Впрочем, я читал где-то, что посланником действительно выступал Маврикий. Согласно этому рассказу, император благосклонно принял приглашение, не сводя глаз с лица Маврикия. Этот ребенок напоминал ему дочь. Тем временем Элла вернулся в свою резиденцию и начал готовить самый пышный, самый великолепный пир. Он не пожалел на это золота.

И вот наступил назначенный день пиршества. Элла и его дорогая супруга приготовились встретить своего царственного гостя. Радостно и торжественно они выехали верхом ему навстречу. Увидев на улице своего отца, Констанца спешилась и опустилась на колени.

«Отец, – обратилась она к нему. – Ты, наверно, уже забыл свою родную дочь, Констанцу. Но вот – я перед тобой. Я – та девушка, которую ты отправил в Сирию. Я – та, которой было суждено погибнуть в одиночестве в безбрежном океане. А теперь, дорогой отец, смилуйся надо мной. Не отсылай меня больше в языческие края. Но возблагодари моего мужа за его доброту ко мне».

Кто сумел бы описать радость и скорбь, которые в этот миг смешались в сердцах Констанцы, Эллы и императора? Я не сумею. В любом случае, мне нужно закруглять рассказ. День уже на исходе. Мне осталось уже немного. Они уселись ужинать. Вот и все, что я могу сообщить. Я не стану описывать их счастье, которое в сотни и сотни раз превосходит мои способности рассказчика.

Позже, спустя годы, Папа короновал Маврикия императором Священной Римской империи, и он наследовал деду. Маврикий был добрым, набожным христианином и по-христиански правил государством. Но я не стану вам рассказывать про него. Меня больше занимает его мать. А если вам хочется узнать о нем больше, то читайте старинных римских историков. Они вас просветят. А я не так хорошо осведомлен.

Когда Элла почувствовал, что пришла пора, он оставил Рим и вместе с любимой женой отплыл обратно в Англию. В нашей стране они жили в блаженстве и довольстве. Но счастье их длилось недолго. Ведь радости мира сего недолговечны. Жизнь переменчива, как череда приливов и отливов. Вслед за ясным днем наступает непроглядная ночь.

Кто может оставаться счастливым хотя бы в течение одного дня, не предаваясь ни гневу, ни ревности? Кого не беспокоят постоянно муки совести, враждебность или негодование? Поразмыслите о собственной жизни. Я говорю вам об этом лишь затем, чтобы подойти к заключению своего рассказа: к тому, что счастье Эллы и Констанцы не могло длиться вечно.

Смерть, которая облагает данью равно и великих, и малых, отвратить невозможно. Спустя год после возвращения в Англию Элла покинул земной мир. Констанца, разумеется, горько плакала по нему. Да упокоит Господь его душу! А затем, после похорон мужа, она решила вернуться в Рим.

Там она нашла своих друзей и родных живыми и в добром здравии. Теперь она наконец почувствовала, что все приключения остались позади. Придя к отцу, она преклонила перед ним колени и заплакала. Нежная и добрая Констанца сто тысяч раз вознесла молитвы и хвалу Господу.

Так они и зажили добродетельной и милосердной жизнью. Они никогда не разлучались – разлучила их только смерть. Ну, вот на этом я и кончаю свой рассказ. Да принесет нам Иисус Христос радость после горести и да спасет нас всех в Судный день. Да хранит вас Господь, братья мои пилигримы.

Здесь заканчивается рассказ Юриста

Эпилог к рассказу Юриста

Гарри Бейли, наш Трактирщик, привстал в стремени и поздравил Юриста.

– Прекрасный рассказ, – сказал он. – Очень похвально. А вы все разве не согласны? – Потом он обратился к приходскому священнику: – Отче, во имя любви к Господу, расскажите нам свою историю. Вы ведь обещали. Мне известно, что ученые люди – хорошие рассказчики. Вы ведь столько всего знаете, клянусь Богом!

Священник поморщился:

– Да пребудет с нами со всеми благодать! Зачем этот человек все время божится? Не следует упоминать имя Божье всуе.

– Ох, Джон Виклиф[13], уж не ты ли с нами в путь увязался? – отбрил его Трактирщик. – Узнаю лолларда по запаху! Я вас предупреждал, братья паломники, что священник недолго продержится и начнет читать нам длинную проповедь. Лолларды обожают этим заниматься.

– Клянусь душой моего отца, у него это не выйдет! – вскричал тут Шкипер. – Он не будет проповедовать. Мы не позволим! Тут не место учить нас Евангелию. Все мы веруем в Бога. Нам не нужно, чтобы кто-то заново перетолковывал да пережевывал учения Святой Матери-Церкви. Нечего сеять сорняки в плодородную почву! Вот что я тебе скажу, Гарри. Я сам сейчас расскажу одну хорошую историю. Громкую и ясную. Там не будет ни философской трескотни, ни ученых уверток. Я и латыни-то не знаю…

– Прошу прощения. – Это раздался голос Батской Ткачихи, величественно восседавшей на лошади. – Да уж я, наверно, повыше этого Шкипера буду? Негоже, когда доброй женщине не дают слова вовремя сказать. Ну же, мистер Бейли! Дайте мне слово. У меня есть что рассказать.

И, даже не дожидаясь его согласия, она начала рассказ.

Пролог и рассказ Батской Ткачихи

Пролог Батской Ткачихи

– Мне все равно, кто что болтает. С миром лучше всего знакомиться на собственном опыте. Пускай ему не всегда можно доверяться, и все-таки он – хороший учитель. Я про несчастливые браки все знаю. Ей-ей, кому как не мне знать! Когда я в первый раз замуж выходила, мне всего двенадцать лет было. А мужей у меня пятеро было, благодарение Богу. И всех по очереди в церковь снесли. Немало! В общем, все они были люди порядочные, или так уж мне показалось. А вот недавно я слышала – не помню, от кого, – будто Спаситель наш побывал всего на одной свадьбе. Это было в городе Кане. А значит, мол, и я должна была замуж выходить всего один раз. Ну, а потом еще вспоминают, как Иисус отчитывал самаритянку. Они еще у колодца стояли, верно? «У тебя уже было пятеро мужей, – сказал ей Он. – А человек, с которым ты живешь сейчас, не муж тебе». Он-то был и Богом, и человеком, стало быть, уж знал, о чем говорит. Только я вот не понимаю, чтó Он этим сказать хотел, а ведь ясно – что-то же хотел сказать! Почему пятый мужчина – не муж ей? Как-то не складывается. И сколько же у нее на самом деле мужей было? А сколько мужей дозволено иметь? Да я за всю свою жизнь не слыхивала, что здесь предел какой-то положен. А вы слыхали?

Всегда-то найдутся такие знатоки, которые будут талдычить нам и то и се. А я вот что знаю. Господь повелел нам плодиться и размножаться. Или я не права? Уж эту-то часть Библии я хорошо усвоила. И разве не Бог повелел моему мужу «оставить отца и мать» и прилепиться ко мне одной? Но Он ведь даже не обмолвился, сколько может быть мужей. Два? Восемь? Кто их знает? Ну, значит, и нет здесь ничего дурного.

А царя Соломона помните? Умный был человек. У него разве одна жена была? Вот мне бы Господь такое везение послал! Если бы у меня мужей была хоть половина против его жен, то я бы посмеялась. Подумать только! Да я стала бы просто божьим даром для мужчин! Надо же – сколько первых брачных ночей! Думаю, он со своей супружеской работой справлялся отменно – будто молотком гвозди забивал. Всех жен хорошенько молотил.

Ну, благодарение Богу, у меня хотя бы пятеро было. Скорей бы уж шестой появился! Все равно, где или когда, лишь бы он пришел. Я ведь зашиваться не собираюсь. А когда мой новый муж отправится путем всего земного, я буду искать следующего. Это как пить дать! Как звали того апостола, который всем советовал, как лучше поступать? «Лучше жениться, чем разжигаться»[14].

Так он говорил. И сейчас мог бы это повторить. Мне плевать, что люди думают. У праотца Ноя две жены было, верно? Я их на карнавале видела. Две так две – ну и что? А у Авраама? А у Иакова? Вот ведь старые святоши, а? А жен у них поболее двух было. Да и другие пророки туда же. Ткните мне прямо в Писание – где именно сказано, что Бог запрещает жениться или замуж выходить больше одного раза? Ну, давайте же, покажите! Ага, не можете! И где, в какой главе Библия требует от нас девственности? Нет такой главы. Даже апостол Павел говорит, что не уверен в этом вопросе. Он может лишь посоветовать женщинам хранить невинность. Вот и все. А приказывать он никому не может. Решать он предоставляет самой женщине. Если бы Господь хотел, чтобы мы все оставались девственницами, то уж, верно, не стал бы изобретать брака? А если бы мужчине с женщиной не разрешалось сходиться – то откуда бы брались тогда новые девственницы? Даже Павел не осмеливался касаться такого предмета, о котором умолчал его Учитель. Если бы и существовал такой приз, который вручают девственницам, я бы не рвалась его получить. Нисколечко. Думаю, желающих получить его было бы очень мало.

Конечно, не все со мной согласятся. Есть же такие люди, что хранят девственность потому, что думают, будто этим выполняют волю Божью. Сам Павел был девственником, верно? Наверно, ему хотелось, чтобы все следовали его примеру, но он лишь высказывал свое мнение. Он не запрещал мне выходить замуж. Да и как бы ему это удалось? А значит, никому не грех жениться на мне, коли старик мой умер. Это не будет считаться двоемужием. Конечно, для мужчины прикоснуться к женщине – всегда дело опасное, во всяком случае, в постели. Это все равно что сухой хворост поджигать. Ну, вы понимаете, о чем я. Ну, тут я ставлю точку. Павел только говорил, что супругам предпочитает девственников. Они, мол, сильнее.

Может, оно и так. Я ничего против девственников не имею. Коли они желают блюсти чистоту – и телесную, и духовную, – то я им не мешаю. Зачем мне их бранить? Да и себя превозносить не собираюсь. Вот так я лучше скажу. Не вся посуда, что в доме хранится, из золота сделана. Для иных целей и деревянная посуда вполне сойдет. Пить же можно не из золотого кубка, а из деревянной чашки. Пускай она не блещет, не сияет – зато исправно служит своей цели. Бог отводит мужчинам и женщинам разные предназначения. У всех нас есть разные дарования: у одних хорошо выходит то, у других – это. У меня вот – это.

Я знаю, что девственность – это форма совершенства. Целомудрие близко к святости. Сам Христос – совершенство. Но Он же не призывал людей отказаться ото всего во имя бедных. Он не приказывал им бросить все земные блага и следовать по Его стопам. Все это – удел любителей совершенства, как я уже говорила. А я, господа мои, себя к ним не отношу. Мне еще осталось несколько лет жизни, и этот остаток я собираюсь посвятить искусству супружеской жизни. Буду цвести и давать плоды.

И вот что еще мне скажите. Зачем Господь дал нам эти части тела, что находятся у нас между ног? Просто так, что ли, ни для чего? Одни, пожалуй, скажут, что эти дырочки существуют для того, чтобы мочиться. Другие скажут, что это просто телесные знаки – чтобы отличить мужчину от женщины. Сами ведь знаете, что это не так. Ведь опыт говорит нам совсем другое. Надеюсь, никто из вас – ни священники, ни монахини – не рассердится на меня, но вот что я скажу. Эти половые части нам даны не только для того, чтобы справлять нужду, но еще и для удовольствия. Мы должны не только мочиться, но и плодиться – в тех пределах, что отвел нам Господь. А иначе откуда бы взялось такое предписание – чтобы жена отдавала свое тело в пользование мужа? Как еще он может получить ее тело в пользование, если не пустит в ход сами знаете что? Снова повторю: эти наши части тела созданы для двух целей – для того, чтобы испускать мочу, и для размножения.

Конечно, я не утверждаю, что все мужчины и все женщины обязаны размножаться. Это было бы нелепо. Это означало бы попрание самой добродетели целомудрия. Христос был девственником. Но у Него ведь было тело мужчины, не так ли? Девственниками оставались и многие святые. Но половые части и у них, думаю, были на месте. Я не собираюсь их порицать. Таких праведников можно сравнить с белейшими хлебами из чистейшей муки, ну, а мы, женщины, – выпечка из грубого ячменя. И все же Марк рассказывает нам, как Христос накормил толпу ячменными хлебами. Я не придира. Я буду исполнять ту роль, что отвел мне Господь. Я буду использовать свое орудие, свое отверстие, свое лоно во имя той благодати, что Он мне завещал. А если я начну ворчать, то Господь никогда меня не простит. Пускай мой муж пользуется этой частью моего тела хоть утром, хоть ночью, когда ему пожелается. Пускай отдает мне долг в любое время суток. Пускай он будет моим должником и рабом. А я буду тревожить его плоть, как там церковники говорят, пока я остаюсь его женой. Мне ведь тоже дана власть над его телом – на всю жизнь. Разве не так? Так говорил апостол Павел. А еще Павел велел мужьям любить жен. Я совершенно с ним согласна…

Тут рассказчицу неожиданно прервал Продавец индульгенций, привставший в седле.

– Сударыня! – воскликнул он. – Клянусь Богом и святым крестом, вы отстаиваете свое мнение как благородный оратор! Я сам как раз надумал жениться – но, слушая вас, я уже начал сомневаться: а стоит ли? Зачем подвергать свою плоть столь тяжким тревогам, как вы выразились? Думаю, мне вовсе не стоит жениться.

– Да вы погодите, – отвечала Ткачиха. – Я ведь даже не приступила к рассказу. Вряд ли это питье придется вам по вкусу. Оно покажется не таким приятным, как эль. Однако выпейте его до дна! Я расскажу вам о несчастье в браке. Я прожила достаточно, чтобы назубок знать этот предмет, – да к тому же кнут-то был в моих руках! Мне ли не знать об этом все, что можно? Хотите ли еще отхлебнуть из моего бочонка? Я вас хорошенько предупредила. Я приведу вам десять различных примеров супружеских бедствий. Может быть, их и больше десятка. Точно не знаю. Есть старая поговорка: «Предупрежден – значит вооружен». Думаю, именно так говорил Птолемей. Проверьте. Это сказано в одной из его книжек.

– Сударыня, – вновь обратился к ней Продавец индульгенций, – начинайте же! Мы изнываем от нетерпения и жаждем вас послушать. Рассказывайте – и никому не давайте пощады. Наставьте нас, молодежь, в своей науке.

– Охотно, – ответила Ткачиха. – Раз уж вы так просите. Но вот что я еще скажу: не принимайте близко к сердцу того, что услышите. Не обижайтесь. Я никого не желаю оскорбить. Я всего лишь хочу всех вас позабавить.

Ну, так приступим. Я вам расскажу всю правду – да поможет мне Бог. Чтоб мне никогда больше не пить ни вина, ни эля, если я вам солгу! Я вам уже говорила, что пережила пятерых мужей. Трое из них были хорошими, а двое – плохими. Хорошие были богатыми стариками. Они были так стары, что едва справлялись со своими мужскими обязанностями. Не всегда оказывались на высоте положения, так сказать. Боже мой, я от смеха не могу удержаться, когда вспоминаю, как они из сил выбивались! Господи, как они потели! Но я ни в грош их не ставила. Раз они отдавали мне свою землю, свое состояние, то обо всем прочем я и не тужила. Подольщаться к ним? Развлекать? Вот еще!

А они так меня любили, что я их любовь принимала как должное. Такова правда жизни. Умная женщина станет подыскивать себе любовника, только когда у нее его нет. Но, раз они у меня уже под каблучком были – а деньжата их у меня в кармане, – то к чему мне было тревожиться и угождать им? Я предпочитала угождать самой себе. Потому-то я заставляла их потрудиться. Сколько ночек они пропыхтели до рассвета, изо всех силенок ублажая меня! А были ли они со мной счастливы? Ну, как вам сказать. Мы бы, конечно, не выиграли призов за семейное блаженство. Я всегда добивалась своего. Но и они в обиде не были. Они всегда привозили мне гостинцы с местной ярмарки. И оставались довольны, когда я с ними ласково разговаривала. Зато, видит Бог, сколько раз я их бранила на чем свет стоит! Как я их пилила! А теперь, жены, слушайте меня внимательно. Всегда будьте хозяйками в своем доме! Если надо, то обвиняйте своих мужей в грехах, которых те не совершали. Вот как надо обращаться с мужьями. Вот что я вам скажу. Женщины куда ловчее мужчин умеют лгать и обманывать. Опытным женам этого и говорить не надо. Они в моих советах не нуждаются. Я обращаюсь к тем, кто попал в беду. Умная жена – коли она знает, чтó делает, – не моргнув глазом, поклянется, что огонь – это вода. А коли кто-нибудь вздумает ее мужу наушничать на нее, она смело назовет наушника лжецом. Она даже служанку заставит поклясться в своей добродетельности. Вот как нужно поступать.

Вот как я в таких случаях разговаривала с мужем:

«Ну ты, старый дурак, что ты мне тут плетешь? Почему это жена соседа всегда так собой довольна? Ей всюду почет, всюду хвала – куда она ни пойдет. А я? А я тут дома должна сидеть! Мне даже на улицу-то выйти не в чем! А ты вечно у соседа торчишь. Неужели она такая красотка? Тебя что, похоть одолела? И вечно-то ты с моей служанкой шепчешься! Господи, муженек! Да застегни ты штаны, старый греховодник! А что, если у меня и правда дружок есть? Тебе-то что? Почему ты вечно ноешь, если я всего на минутку к нему в дом забегаю? Тогда ты домой являешься в стельку пьяным, от тебя винищем за милю разит, да еще принимаешься мне нотации читать о моем поведении. Что за чушь несусветная – эти твои слюнявые рассуждения о проклятии брака! Ты говоришь: когда женишься на бедной, тебе это стоит целого состояния. А если женишься на богатой или на знатной, тебе приходится мириться с ее спесью и капризами. Если она хороша собой, тебе приходится мириться с ее легкомыслием. Да-да, по твоим словам, она всякому способна отдаться. Ее добродетель ни гроша не стоит. Каждый-то к ней вожделеет, и каждому-то она доступна. И, городя всю эту чушь, ты меня глазами сверлишь. Да как ты смеешь?»

Тут я перевожу дух, а потом снова завожусь: «Потом, ты еще берешься болтать о женщинах. Одни увиваются за красотой, другие ухлестывают за их деньгами. Иных мужчин привлекают только телеса. Другим нравится, когда их дамы поют или танцуют, умеют складно говорить или вести себя в обществе. Одним по вкусу тонкие руки и пальцы. Другим – длинные ноги. Ты плачешься, что все эти крепости трудно охранять. Того и гляди, враг переберется через стену и проберется внутрь. „Уродливая женщина пышет страстью к каждому встречному мужчине. – Это ты так утверждаешь. – Она бросается на всякого, высунув язык до земли, и носится, как спаниель, до тех пор, пока не найдет охотника. Не бывает такой невзрачной гусыни, которая бы не нашла гусака по себе. Каждую болячку можно расчесать“. Вот к чему сводится вся твоя „философия“. Вот такие премудрости ты цедишь, когда ложишься в постель. Говоришь, что мужчинам нельзя жениться. Ни один мужчина, если он хочет попасть в рай, даже думать не должен о женитьбе. Ну, старикан! Чтоб тебя гром и молния поразили! Чтоб ты сломал свою древнюю морщинистую шею!

Ты бубнишь мне старинную поговорку: „Мужчина бежит из дома от протекающей крыши, от запаха дыма и от сварливой жены“. Ах ты, старый дурень! Да что ты мелешь? Говоришь, будто женщины тщательно утаивают свои пороки, пока не выйдут замуж. А уж тогда показывают их во всей красе. Вот мнение идиота! Говорят, будто настоящий англичанин оценивает волов и коров, лошадей и борзых, прежде чем покупать их. Он хорошенько испытывает тазы и плошки, табуретки и ложки, чтобы убедиться в их добротности. Да что там – он даже ночные горшки проверяет! Почему же он не прибегает к тем же предосторожностям, выбирая жену? Старый ты олух! Болван ты из болванов! Да как ты смеешь говорить, что мы обнаруживаем свои пороки, только когда выходим замуж?

И еще. Ты говоришь, будто я довольна, только когда ты хвалишь мою красоту. Будто я жду, что ты все время будешь нежно на меня глядеть и на людях называть меня „любимой женушкой“. А может, я жду, что ты превратишь мой день рожденья в церковный праздник, а? И буду получать дорогие подарки? Никогда в жизни не слыхала такой ахинеи. Ты якобы должен принимать с большими почестями мою старушку-няню и мою горничную, а еще – развлекать моего отца и всех его родственников? Черта с два! Все это ложь – ложь старого козла!

Ну да. А потом ты поднимаешь шум из-за нашего подмастерья, Джонни. Только потому, что у него премилые светлые волосы – да, они и впрямь блестят, как золото, и только потому, что он сопровождает меня, когда я иду за покупками, ты начинаешь ревновать. Да сдался мне этот Джонни! Умри ты завтра – я на него и не погляжу. Ты мне лучше вот что скажи: зачем ты спрятал ключи от сундука? Он не только твой, он еще и мой. Или ты околпачить меня надеешься? Вздумал и телом, и добром моим распоряжаться? Да ты совсем, видать, спятил! Или – или. А то и другое сразу – не выйдет. Поразмысли-ка хорошенько, старичок! Что толку шпионить за мной или допрашивать слуг? Будь все по-твоему – так ты бы и меня в этом злосчастном сундуке запер! А тебе бы вот как со мной разговаривать надо: „Дорогая женушка, ходи куда хочешь. Чувствуй себя вольготно. Я не стану слушать никаких сплетен о тебе. Я ведь знаю, госпожа моя Алиса, что ты – верная и преданная жена“. Вот как тебе следует разговаривать со мной. Нам, женам, не по нраву такие мужья, что суют свой нос в чужие дела или пытаются нами помыкать. Нам нужна свобода. Вот в чем правда.

Лучшим из всех вас, мужчин, был мудрец-астролог Птолемей. Он ведь в Египте жил, верно? В одной из своих книг он записал пословицу, в которой все ясно подытожено: „Мудрейший из людей, – говорил он, – это тот, кто занимается собственными делами и не тревожится из-за того, что творится в остальном мире“. Ну, вы, надеюсь, понимаете, чтó он имел в виду? Если вам перепало достаточно, или даже более чем достаточно, то зачем вам беспокоиться из-за того, что другие люди тоже получают удовольствие? Вот что я тебе скажу, старый ты козлище. Тебе что – мало со мной возни в постели? Только скупердяй не даст другому затеплить свечку от огонька из своего фонаря. Понял ты меня? Ты ведь все равно будешь видеть в темноте. И нечего беспокоиться. Никто твой огонь не похитил.

Меня уже до смерти тошнит, когда ты принимаешься толковать, дескать, нам, женщинам, следует „одеваться скромно и сдержанно“, как если бы мы оставались девственницами. Тебя хлебом не корми – дай Библию процитировать! Как там сказано? „Женщины не должны красоваться в драгоценных каменьях и расхаживать с заплетенными косами. Женщины не должны красоваться в жемчугах, золоте или богатых платьях“. Что за бредни! Даже спорить с тобой из-за этого неохота.

Что-что? Говоришь, будто я – как кошка? Будто стоит тебе только подпалить мне шкуру – и я из дома ни ногой? Вот, значит, как ты думаешь? Да если у кошки шкурка гладкая и блестящая, то она и получаса дома не просидит! Она всю ночь будет гулять по крышам, красуясь и закатывая такие громкие концерты, что любой кот в округе узнает: у нее течка. Понял ты, к чему я клоню? Если нападет на меня такая охота, то и я гулять буду.

Что проку шпионить за мной, старый чурбан? У Аргуса, говорят, было сто глаз, но даже он бы меня не удержал. Разве что мне самой бы захотелось, чтобы он за меня подержался. Ну, я бы и тогда нашла способ его одурачить. Можешь не сомневаться. Ты говоришь, на свете есть три напасти: слуга-выскочка, сытый дурак и служанка, наследующая своей госпоже. И уверяешь меня, что миру не снести четвертой напасти – сварливой жены. Ах ты, гнусный старикашка! Чтоб тебя Бог пораньше прибрал! Ты еще жен будешь перебирать – сварливые они или нет? Как будто к тебе уже очередь охотниц выстроилась? Хватит уже меня поучать!

А потом ты говоришь, что женская любовь – это ад земной, безводная пустыня. Ты сравниваешь ее с неукротимым бушующим огнем: чем больше поглощает пламя, тем оно жаднее становится, тем больше хочет пожрать. А потом перескакиваешь на другое сравнение: бедная жена – это червь, который точит дерево и пробирается вверх; она завладевает главными богатствами мужа и постепенно лишает его сил. Да ведь это всем мужьям известно, верно? Старый ты хрыч! Козел! Погоди, я еще до тебя доберусь!»

Вот так-то я разговаривала со своими пятью мужьями. Я их просто в порошок стирала. Всякий раз, как они меня в чем-нибудь винили, я ругалась, что они пьяны. А милашка Джонни и служанка меня покрывали. Господи, сколько я им хлопот доставила! А сказать вам по правде, они вполне безобидны были. Это я вела себя как кобылица. Ржала и кусалась. Бранила их почем зря, когда сама бывала неправа. А иначе бы мне влетало как следует. Не могла же я этого допустить. Кто на мельницу первым приходит, тот и хлеб первым получает. Я всегда первой в драку лезла. Я же в ней и побеждала. А они даже рады были прощенья просить за грешки, которых не совершали. Я их обвиняла в изменах – а они-то такие хилые были, что едва на ногах держались.

Они со всем мирились. Они вправду думали, будто я так горько жалуюсь из-за того, что в глубине души их люблю. Да, я врала им, будто выскакиваю по ночам на улицу, чтобы отвадить от дома всех баб, за которыми они увиваются. А под таким предлогом сама забавлялась как только хотела. Женщины ведь рождаются с такими талантами. Господь наделил нас даром притворно плакать, лукавить и обманывать. Я всю жизнь этим занималась и могу похвастаться, что всегда брала верх над своими муженьками. Хитростью или силой, ворчаньем или нытьем – я выходила победительницей. Хуже всего им приходилось, конечно, в постели. Вот там-то я на них вовсю отыгрывалась! Как только я чувствовала на себе их руки, я грозила показать тыл – если только они не заплатят мне какой-нибудь выкуп. А уж когда я что-нибудь получала, то позволяла им делать что угодно. Мне было все равно.

И вот что я вам скажу. За все, чего вы хотите, нужно платить. Все в этом мире продается. «На пустую руку и сокол не летит». Знаете, наверно, такое выражение. Я удовлетворяла все их желания, коль скоро кошель мой был полон. Иногда я даже притворялась, что мне это нравится. На самом деле мне никогда не было по вкусу жесткое старое мясо. Потому-то, должно быть, я так и шпыняла мужей. Наверно, сиди рядом с ними за столом сам Папа Римский, я бы продолжала их пилить. Я платила им той же монетой. Если б мне пришлось составлять свою последнюю волю и завещание, то все равно я не осталась бы у них в долгу. Слово за слово – вот как я им платила, да поможет мне Бог. Я была так ловка и находчива, что они сами спешили прекратить драку. А это было лучшее, что им оставалось, уж поверьте мне. Иначе не было бы им ни сна, ни покоя. Ну, один или два порой глядели на меня тиграми, да только впустую челюстями щелкали!

Вот что я сказала одному из них: «Дорогой, погляди-ка на Вилли! (Вилли звали нашего барашка.) Погляди на него, какой он кроткий и милый. Подойди же ко мне, дорогой, и поцелуй меня в щечку. Вот бы тебе стать таким, как Вилли! Терпеливым да скромным. Вот ты мне все время твердишь о терпеливом Иове. А почему бы тебе не последовать его примеру? Хвалишь его – ну так и делай как он. Разве не так надо поступать?

А не то я тебе такой урок преподнесу! Хорошенькое дело – жену в узде держать. Одному из нас придется уступить. А я уступать не собираюсь. Да, как ни крути, а мужчина разумнее женщины, значит, и трудности должен легче переносить. Да что ты все ноешь и жалуешься? Хочешь, чтобы моя пушистая штучка принадлежала тебе одному? Ну так бери. Бери ее всю. Давай, давай! Я знаю, как ты ее любишь. Если бы я могла ее на продажу выставить, то уже бы в роскоши, наверно, купалась. Ну да ладно, я сберегу ее для тебя одного – владей, пасись! Но, видит Бог, ты ко мне несправедлив!» Вот так, слово в слово, я ему говорила.

А теперь я вам расскажу о своем четвертом муже. Это был старый пес, но у него завелась любовница! А я была тогда еще молода и полна задора. Признаюсь, я и сама не прочь была погулять, зато я была сильна и упряма. Я трещала как сорока. Если кто-нибудь играл на арфе, я вскакивала и шла в пляс. Выпив стаканчик сладкого белого вина, я принималась петь, как соловей весной. Слышали историю про Метеллия, который до смерти избил жену за то, что та пристрастилась к стаканчику? Ну, уж меня-то он не остановил бы, будь я его женой. Меня бы никто не отвадил от вина. А выпив чуть-чуть, я, разумеется, начинаю думать об этом самом. О шашнях то есть. Как от холода до града или снега – так от жадной глотки до жадной задницы. Пьяная женщина не слишком-то защищает свою честь, верно? Это каждому распутнику известно.

Господи Иисусе, я как вспомню молодость свою, так смехом и заливаюсь. Сколько потехи! Сколько гулянок! Меня эти воспоминания и сегодня веселят. Я была в те годы на седьмом небе. Я была неистовой. Конечно, годы все отравляют. Они отобрали у меня красоту. Отобрали былую силу. Что ж, пускай себе бегут. Черт с ними – и с красотой, и с силой. Теперь, когда вся мука вышла, буду отруби продавать! Вот так-то. Но я стараюсь не унывать. Разве не видно?

Так что я там говорила про моего четвертого мужа? Ах да. Я была в ярости, когда представила его в объятьях другой женщины. Но я ему отомстила. Господи! Я ему отплатила монетой той же чеканки. Ясно я выразилась? Нет, я не торговала собой. Конечно нет! Но я любезничала с другими мужчинами, я позволяла им со мной заигрывать, – и муженек мой от этого просто в собственном жиру жарился! Он весь закипал от злости и ревности. Я стала ему чистилищем на земле. Он так страдал, что душа его, видать, прямиком на небеса вознеслась. Когда больное место ботинок жать стал, он ох как раскричался! Но никто, кроме Господа Бога да моего мужа, не знает, как тяжко я его мучила. Он умер, когда я вернулась из паломничества в Иерусалим. А теперь он похоронен перед главным алтарем. Не скажу, что надгробье у него такое же богатое, как у короля или императора, но послужить оно послужит. Было бы пустой тратой денег строить ему пышную гробницу. Что ж, прощай, старичок. Да упокоит тебя Господь во гробе. Сладких снов!

А теперь я расскажу вам о своем пятом муже. Я искренне надеюсь, что он не в аду, хотя, сказать по правде, вел он себя хуже всех остальных. Боже, как он меня колотил! У меня до сих пор в ребрах сидят его колотушки – они там до самого смертного часа будут ныть.

Уф! Зато в постели он был так силен и ловок, что пожаловаться на него я никак не могу. Знал он, как меня ублажить, особенно когда хватал меня за задницу. Так что за побои я на него не в обиде. Умел он целоваться и мириться. Его я любила больше всех остальных. А он умел себе цену набивать. Он возбуждал меня. Знаете ведь сами – у нас, женщин, порой странные наклонности: нам больше всего хочется недоступного. Это же каприз, верно? Мы с плачем требуем того единственного, что для нас под запретом. Только откажи нам в чем-нибудь – и мы воспламенимся. А предложи это нам – мы же сами нос воротим. Мы раскладываем товар и напускаем на себя безразличный вид. Да вы такое сто раз видали на рынке. Никто же не хочет брать то, что отдают по дешевке. А толпа покупателей всегда взвинчивает цену. Это каждой женщине известно – если только она не круглая дура.

Так вот, я толковала о своем пятом муженьке, Дженкине. Благослови его Господь! Я вышла за него не из-за денег, а из-за его красоты. Он учился в Оксфорде, а потом бросил университет и снял комнату в доме моей давней подруги из того же города, Алисон. Благослови и ее Господь! Мы все время сплетничали, а потому она знала все мои маленькие секреты и прихоти куда лучше, чем приходской священник. Да ему бы я их и не стала выбалтывать! А вот ей выкладывала всё. Если мой муж, скажем, у стенки помочился – она и об этом знала. Если за ним числились какие-то грязные делишки, я сразу же ее оповещала. Кроме нее, я нашептывала кое-что на ушко своей племяннице и еще одной подружке, но, клянусь, с остальными я вела себя осторожно. Временами Дженкин из-за этого очень злился и даже кипятился; он делался весь красный и прерывисто дышал. Но – как я ему говорила – винить во всем он должен был себя самого. Зачем доверять мне свои секреты, а? То-то и оно.

И вот однажды, в пору Великого поста, я отправилась по-свойски поболтать с Алисон. Я все время этим занималась – весь март, апрель, май, да и любой другой месяц, – потому что больше всего на свете люблю послушать городские новости. Видели бы вы меня – как я ношусь из дома в дом! Ну, а в тот день я решила отправиться вместе с милой Алисон и ее новым жильцом на прогулку в поля. А муж мой на весь Великий пост отбыл в Лондон. Благодарение Богу! Не могу сказать, что я все время озиралась да всего остерегалась. Напротив, я посматривала на разных красавчиков. Да и на меня заглядывались. Как знать, где мне улыбнется удача? Мне и не важно было, куда ходить, лишь бы вокруг народу побольше было. Вот я и ходила – на ночные службы, на процессии, на проповеди под открытым небом и на празднества. А еще, конечно, я любила совершать паломничества. Ведь там встречаешь людей и получше себя, верно? Посещала я и миракли, и свадьбы. Я всегда одевалась в одни и те же красные наряды. До них и моль ни за что бы не добралась: я ведь каждый день их надевала. Что за чудесные наряды были!

Ну, так вот что было дальше. Я уже говорила, что мы втроем пошли прогуляться в поле. Я премило так беседовала с Дженкином, и вот, даже не задумавшись, я сказала ему, что, случись мне завтра овдоветь, так я охотно пойду за него. Прямо сразу, не откладывая.

Ну, я-то знала, чтó говорю. Я не хвалюсь, конечно, но заглядывать наперед немножко умею. Уж в чем-чем, а в брачных делах я кое-что смыслю! Если в норе у мышки только одна дыра, значит, мышка сама напрашивается на неприятности: коли ту дыру замуровать, то конец мышке! Так вот, я стала убеждать его, будто по уши в него влюблена (это старый трюк – меня еще мамаша ему обучила!). Уверяла, будто он мне каждую ночь во сне является. Будто мне приснилось, как он прокрался к моей кровати и убил меня, и мои простыни пропитались кровью. «Но это ведь хороший сон, – говорила я ему. – Хорошее предзнаменованье. Ведь кровь сулит золото, верно?» Конечно, все это было сплошное вранье. Никогда он мне не снился. Но я во всем следовала матушкиным советам! Так на чем я остановилась? Ах да!

К счастью, мой четвертый муж вскоре уже оказался в гробу. Я, конечно, выплакала море слез, как и положено женам. Я плакала и вопила. Я изображала на лице скорбь и покрывала голову черным платком. Иными словами, чтила обычаи. Но, поскольку я уже положила глаз на нового муженька, то можно догадаться, что, когда за мной никто не наблюдал, я убивалась куда меньше. И вот моего покойника снесли в церковь, и все соседи шли за его гробом. И Дженкин среди них тоже. Какие же у него ноги красивые были! А лицо! Другого такого красавчика во всем приходе не сыскать было. Не успели мы в церковь войти, а я уже втрескалась. Вы меня осуждаете? Ему было двадцать лет. Как и мне. Да нет, я вру! Мне тогда уже сорок стукнуло, зато желанья меня одолевали, как двадцатилетнюю. Во мне бурлила горячая кровь, как у жеребенка. Меня вела Венера, мой знак. Что мне было терять? Я была хороша собой, богата и хорошо сложена. Да и не так уж стара! Как говорили мне мужья, у меня была лучшая штучка во всей Англии! Хоть в сердце у меня сидел Марс, зато во всех других частях тела царила Венера. Это Венера наделила меня проворством и сладострастием, а Марс – смелостью. Я родилась под хорошим знаком. Так вот, я вас спрашиваю: отчего любовь считают грехом? Я ведь только следовала своим склонностям, и направляли меня созвездия. Я не могла удержаться от любви к молодому красавцу, как не могла ослушаться звезд. И еще кое-что вам скажу: у меня на лице красная родинка, она сейчас не видна под капюшоном, а другая родинка – в более укромном местечке.

Да, Бог мне судья, я никогда не была скромницей. Я никогда не была застенчивой. Всегда утоляла свои аппетиты. Не важно, кто мне подворачивался – коротышка или дылда, белый или черный, – коли я ему по вкусу приходилась, то на все была готова. Меня не заботило – богач он или бедняк, знатный или смерд, – лишь бы он был мой.

Ну, что еще сказать? Не прошло и месяца, как я уже выскочила замуж за Дженкина. Ну и свадьбу мы закатили! Я отдала ему свои земные богатства, унаследованные от прежних четырех мужей. Ведь это и есть суть брака. Но, видит Господь, я нисколько об этом не жалею! Он был упрям. Он никогда не позволял мне поступать по-своему. А еще он колотил меня. Однажды я нечаянно вырвала страницу из его книги, и он набросился на меня. Он так колошматил меня по голове, что я на одно ухо оглохла. До сих пор не слышу им. Но и я была упрямая. Я была как львица. И язык распускала. Он велел мне не сплетничать с кумушками в округе, но я его не слушала. Я продолжала ходить к Алисон и к другим. Тогда он начал читать мне наставления и приводить всякие примеры из древности. Был один римлянин, звали его, кажется, Симплиций Галл, который бросил жену. За какое же преступление? Однажды он застал ее на пороге дома с непокрытой головой. А был еще другой римлянин, который бросил жену, потому что как-то раз, летом, она отправилась на пирушку без его позволения. Можете в такое поверить? Конечно, он и Библию мне постоянно цитировал. Зачитывал мне те места из Экклезиаста, где мужьям запрещается давать женам свободу. А потом он мне говорил таким важно-занудным тоном: «Нельзя строить дом из камышей. Нельзя ездить на слепой лошади. Но еще глупее жениться на женщине, которая любит совершать паломничества. Такой мужчина заслуживает виселицы». И что мне было делать? Я ничего и не делала. Я все это пропускала мимо ушей. Я чихала на все его изречения и притчи. Я не желала под него подлаживаться. Терпеть не могу, когда мне указывают на мои недостатки. Думаю, и вы тоже. А его это конечно же бесило. Но я не собиралась прислушиваться к его нытью.

Так вот как вышло с той книгой. Я уже говорила, что вырвала оттуда страницу, а он поколотил меня так, что я до сих пор глуха на одно ухо. Он читал эту книгу день и ночь. Говорил, что написали ее Валерий и Феофраст, что она против женщин. Как он любил эту книгу! Прямо взахлеб ее читал. Под тем же переплетом были и другие сочинения: какого-то кардинала из Рима, по имени Святой Иероним, который написал что-то против какого-то Иовиниана. Не спрашивайте меня, о чем все это. Там же у него были книжки Тертуллиана, Хрисиппа и аббатисы из-под Парижа, Элоизы. Это она бегала за Абеляром. Уж о ней-то я все знаю. Что же еще там были за книжки? Ах да. Там были собраны притчи Соломона да еще книжица Овидия – «Искусство любви». Вот это все и было переплетено вместе, под одной обложкой.

Так мой муженек проводил время – ну, когда не работал, конечно, – читал и перечитывал эти вот старинные книги. Ему нравилось смаковать рассказы о дурных женах. Их он знал, наверно, больше, чем любой школяр. Рассказы о добрых женах не так его занимали, даже если о них в Библии говорилось. Впрочем, я точно знаю: ни один священник тоже не станет хорошо говорить о женах или вообще о женщинах. Конечно, если речь не идет о святых – но ведь тех и женщинами-то не назовешь, верно? Кто назвал льва диким зверем? Уж точно не сам лев. Господи, да если бы за перо взялись сами женщины – вместо всех этих монахов-затворников, – то они бы так ославили мужчин, что их теперь называли бы проклятым полом. Ученый и любовник – да их целые мили разделяют! Те, кто находится под воздействием Меркурия, любят учение и ученость, а те, кто пребывает под властью Венеры, любят саму любовь, любят веселые вечеринки. Когда появляется Венера, Меркурий заходит. Когда Меркурий восходит, Венера унывает. Поэтому ни один клирик не похвалит женщину. Когда эти праведники становятся стариками и годятся для любви не больше, чем мой старый башмак, тогда они садятся и жалуются на то, что женщины, дескать, не умеют хранить супружеские клятвы. Вот старые дурни!

Но я вернусь к своей истории. Я хотела вам рассказать, почему Дженкин избил меня за то, что я испортила его книгу. Однажды вечером хозяин дома, как он любил себя называть, сидел у очага и читал. Он читал мне про Еву, по чьей вине весь род человеческий постигла беда. Только Иисус спас нас от этой беды, купив наше искупление ценою собственной святой крови. Вот ясное доказательство, заявил мне Дженкин, что женщина виновна в грехопадении человечества. Старый как мир довод! А потом он стал читать мне о том, как Самсон лишился волос. Их ему отрезала его любовница Далила, пока он спал. Из-за этого его схватили и ослепили филистимляне. А потом он рассказал мне историю про Геркулеса и Деяниру – про то, как она соткала ему рубашку и как эта рубашка сожгла ему тело. Дженкин ничего не желал упускать: не позабыл о тех невзгодах, что навлекли на Сократа обе его жены. О том, как одна из его жен, Ксантиппа, окатила его мочой. Ни в чем не повинный бедняга долго стоял как мертвец, а потом просто утер лицо тряпицей и сказал: «После грома жди дождя».

Покончив с этой историей, он принялся рассказывать о Пасифае, царице Крита. Ему казалось, что это отличный пример безумного распутства и скотоложества. Мне даже думать об этом не хочется. Слишком все это отвратительно. Она, наверно, и впрямь была сумасшедшая. А еще была прелюбодейка Клитемнестра, которая из похоти убила своего мужа. Дженкин с большим удовольствием читал мне о ней. Он рассуждал о том, из-за чего погиб Амфиоракс[15] из Аргоса. Он знал всю эту историю наизусть. Амфиоракса предала Эрифила, его жена: за золотую побрякушку она привела греков к тому месту, где он прятался. И что в итоге? Ее муж погиб при осаде Фив. Еще мой Дженкин негодовал на Ливию, жену Сеяна, и на Луцию, жену Лукреция. Одна убила мужа из любви, а вторая – из ненависти. Ливия как-то ночью отравила мужа, узнав, что он стал ее врагом. А Луция была так похотлива, что приготовила для мужа любовное питье. Она хотела страстно привязать его к себе. Но зелье оказалось чересчур сильным: муж выпил его и еще до рассвета умер. Так ли, иначе ли – а обоим беднягам выпало худшее! Что ж, мне их жаль.

Но это еще не все. Куда там! Дженкин стал рассказывать мне еще об одном древнем римлянине, Латумии, который пожаловался другу, что в его саду растет дерево скорби. Вероятно, на этом самом дереве повесились три его жены. Думаю, с досады. А этот его друг, Аррий, похлопал его по спине и сказал: «Слушай, приятель! Дай-ка я срежу черенок с этого твоего дерева. Мне оно по нраву. Пожалуй, я у себя тоже такое посажу». Потом Дженкин рассказывал мне про всех тех жен, что убивали мужей прямо в постели. А пока трупы их мужей лежали на полу, они в постели предавались блуду с другими мужчинами. Другие жены вгоняли гвозди в головы мужьям, пока те спали, а иные подсыпали им в еду отраву. Он знал уйму таких злодейских историй – у меня они в голове даже не умещаются. И пословиц он помнил больше, чем листьев на деревьях, чем песчинок на морском берегу. «Лучше жить со львом или драконом, – говорил он, – чем со сварливой женщиной. Лучше спать на крыше, чем делить ложе с женой-мегерой. Эти женщины придирчивы и упрямы, они в презрении топчут все, что дорого их мужьям». Вот что говорил Дженкин. Можете себе представить, что я ему отвечала. А он продолжал осыпать меня поговорками: «Вместе с платьем женщина снимает с себя стыд». Ах, ну и вот еще: «Красивая женщина, утратившая добродетель, подобна золотому кольцу в носу у свиньи». Можете себе представить, каково мне было все это слушать? Я злилась. Я изводилась.

Когда я поняла, что он собирается и дальше читать мне эту книгу – если захочет, то всю чертову ночь напролет, – я не выдержала. Я выхватила книгу из его рук и вырвала оттуда три страницы. А потом стукнула его по лицу так крепко, что он отлетел назад и упал прямо в очаг. Потом он поднялся и, как дикий зверь, сшиб меня наземь кулаком; это был такой мощный удар, что я лежала на полу как мертвая. Когда он увидал, что я лежу и не встаю, он перепугался и хотел было бежать. Все мужчины таковы. Тут я взметнулась как молния. «Ах ты, коварный вор! – прошептала я. – Ты что же, прикончил меня? Может, ты меня убил, чтобы завладеть моим имуществом? Ах, Дженкин! Ну, подойди сюда. Поцелуй меня перед смертью».

Это все и решило. Он подошел ко мне и опустился возле меня на колени. «Ах, милая Алисон, – сказал он. – Я никогда больше тебя не ударю, да поможет мне

Бог! Ты сама знаешь, что я натворил. Прости меня, дорогая моя. Пожалей меня, умоляю тебя!»

Тут я приподнялась и хорошенько его ударила. «Вот теперь мы квиты, – сказала я. – Я могу умереть спокойно. Это мои последние слова». Ну, конечно, они не были последними, и в итоге, еще повздыхав и покричав, мы с ним помирились. Я победила. Он отдал мне бразды правления – и я стала полноправной хозяйкой дома и всего имущества. А еще я стала управлять его языком – и его кулаками. Как вы думаете, что я сделала с той книгой? Я заставила мужа сжечь ее. Когда я получила власть над всем домашним хозяйством, он подошел ко мне и сказал: «Женушка моя, Алисон, поступай по-своему, я тебе по гроб жизни не буду перечить. Только береги мою честь и мое доброе имя».

С того дня мы больше и не ссорились. Клянусь перед Богом, что я стала лучшей в мире женой. Я была верна ему, а он был предан мне. Надеюсь, душа его покоится в лучшем мире. Ну что ж, приступить теперь к рассказу?

Послушайте, какими словами обменялись Пристав церковного суда и Кармелит

Выслушав все это, Кармелит рассмеялся.

– Ну, мадам, – сказал он, – клянусь Богом, и длинная же у вас прелюдия к рассказу!

Пристав тоже это услышал.

– Что же это? – обратился он к другим паломникам. – Вечно кармелитам надо всюду нос совать. Они на любое блюдо, на любую еду готовы наброситься. Что ты там толкуешь о прелюдии или о верблюдии? Сам ты верблюд. Или осел, или лошадь. Давай, скачи вперед, нечего портить нам забаву!

– Это все, что вы хотели сказать, сэр Пристав? – осведомился Кармелит. – Клянусь Богом, перед отъездом я вам всем расскажу одну такую историю про пристава, что вы по земле будете кататься от смеха.

– Ядри тебя в душу, Кармелит! Зато я еще до Ситтингборна расскажу пару-тройку баек о людях твоего ремесла, так что ты у меня заплачешь. Ага, вижу, ты уже и приуныл.

Тут вмешался Гарри Бейли:

– Тихо! Хватит вам препираться. Пускай дама расскажет свою историю. Вы двое ведете себя как пьянчуги! Сударыня, начните же рассказ, мы слушаем вас.

– Я готова, мистер Бейли. Если, конечно, почтенный Кармелит позволит мне продолжить.

– Мадам, – проговорил Кармелит, – ничто не доставит мне большего удовольствия.

Рассказ Батской Ткачихи

Здесь начинается рассказ Батской Ткачихи

– В старые добрые времена, в эпоху благословенного короля Артура, наш остров населяли духи. Это была волшебная страна. Королева фей танцевала на зеленых лугах и луговинах со свитой своих эльфов. Во всяком случае, так рассказывали люди. Наверное, все это было сотни лет назад. Теперешний-то наш мир не таков. Мы больше не видим ни фей, ни волшебников. А знаете, почему? Их всех прогнали монахи и церковники, которые взялись вычищать да освящать нашу страну во всех ее уголках. Эти святоши обыскивают леса и реки; так много их развелось на нашей земле – точно пылинок, что пляшут в солнечных лучах. Они крестят залы и комнаты, кухни и спальни; они крестят города, городки, городишки, замки и высокие башни; они крестят деревни, амбары, конюшни и маслобойни. Вот из-за них-то нигде и не осталось фей. Монашеская братия с утра до ночи топчет тропы эльфов, бормоча свои утренние и прочие молитвы; там, где прежде резвились феи, теперь только молитвы и слышатся. Конечно, женщине теперь и бояться-то почти нечего, раз за кустом или деревом не прячется какой-нибудь злой дух. Кого она встретит в лесу? Конечно, только монаха. А монах отнимет у нее только честь – но не душу.

Некогда, при дворе короля Артура, жил-был один рыцарь. И вот однажды этот рыцарь ехал верхом вдоль реки, один-одинешенек, и вдруг увидел, что впереди идет молодая девица. Она тоже была одна. Рыцарь воспользовался таким случаем и изнасиловал ее. Девица отбивалась, как могла, но сил у нее не хватило. Этот греховный поступок вызвал такой скандал при дворе, так всех возмутил, что король велел казнить рыцаря. И его бы действительно обезглавили, как того требовал закон, если бы за его жизнь не вступились королева и другие придворные дамы. Они так долго и громко кричали: «Милосердия! Милосердия!» – что король наконец сдался и предоставил решать дело своей жене. Пускай, мол, она сама решает – жить рыцарю или умереть.

Королева поблагодарила своего супруга за милость и, выбрав время, вызвала к себе рыцаря.

«Ваша участь висит на волоске, – объявила она ему. – Ваша жизнь вам не принадлежит. День Страшного суда, возможно, ближе, чем вы думаете. Я спасу вас, если вы ответите мне на один вопрос: „Чего больше всего желают женщины?“ Но будьте осмотрительны! Подумайте, прежде чем отвечать. Только так вы сможете спасти свою шею от секиры палача. Если не можете дать мне ответ сегодня – я разрешаю вам покинуть двор. Ищите ответа по всему свету. Но ровно через год, в этот самый день, возвращайтесь сюда. А прежде чем уехать, поклянитесь мне самой торжественной клятвой, что вернетесь и предстанете перед судом».

Рыцарь вздохнул: его охватили сомнения и тревога. Как же дать ответ на такой вопрос? Но выбора у него не было. Он поразмыслил и решил, что подчинится требованию королевы. Он оставит двор и вернется спустя год и один день. Он целиком вверился Богу, вскочил на коня и пустился в путь. Он обходил все города и деревни, у всех ища ответа на свой вопрос. «Чего больше всего желают женщины?» – спрашивал он всех подряд. Но, сколько он ни пытался, никак не мог найти подходящий ответ. Не было и двух таких людей, которые бы высказали одинаковое суждение. Одни говорили, что женщины больше всего любят деньги, другие называли почести, третьи – удовольствие. Одни уверяли, будто женщины мечтают о пышных нарядах, а иные считали, что для женщин самая большая радость – плотские утехи. Одни говорили, что женщинам нравится часто выходить замуж и вдоветь. Другие – что женщины стремятся выйти замуж, чтобы их носили на руках, всячески холили и лелеяли. Рыцарю говорили, что мужчина может покорить женщину лестью. Или что любую женщину – будь она молода или стара, богата или бедна – можно завоевать знаками внимания и обожания.

Конечно, находились и другие – те уверяли, что на самом деле мы, женщины, жаждем свободы. Мы во всем хотим поступать, как нам угодно, и не желаем, чтобы нас осуждали. По-моему, в этом есть большая доля правды. Кому понравится все время слушать: «Ты ведешь себя нескромно»? Вот что я вам скажу. Когда женщин ударяют по больному месту, они непременно дают сдачи. Попробуйте сами – и убедитесь, что я права. Даже если в глубине души мы порочны, нам нравится выглядеть добродетельными и целомудренными.

Были и другие доводы. Некоторые отвечали рыцарю, что женщинам больше всего на свете хочется слыть скромными и честными, они мечтают, чтобы их восхваляли за силу ума и за умение хранить тайны. Но это, конечно, чушь. Женщины неспособны хранить тайны! Вы не слышали историю про Мидаса?

Как рассказывал Овидий и другие ученые авторы, у Мидаса под длинными волосами прятались два огромных ослиных уха. Он очень боялся, как бы кто-нибудь не прознал про это его уродство. Он предпочел бы смерть огласке. Поэтому никто и не знал про его уши – никто, кроме жены. Мидас любил ее и доверял ей. И он попросил ее молчать и никому не говорить об этом… этом его плачевном недостатке. Могла ли она промолчать? Черта с два! Разумеется, она поклялась ему самой страшной клятвой, что будет хранить все в тайне. Было бы ужасно, сказала она, запятнать честь милого мужа. Ведь и на нее тогда пал бы неслыханный позор. На самом же деле она невыносимо страдала от того, что одна знает правду; ей казалось, что она вот-вот лопнет от бремени тайны, что слова сами собой вырвутся наружу. Вам знакомо такое чувство? Мне – да. Она пообещала никому не говорить. Так что же ей было делать? Она побежала к какому-то болотцу неподалеку от дома, и сердце у нее колотилось; она наклонилась лицом вниз, к камышам и к воде, совсем как цапля. «Только не выдай меня, – сказала она воде. – Никому не повторяй. Я сейчас расскажу тебе нечто такое, чего никогда больше никому не расскажу. У моего мужа ослиные уши! О Господи! Вот – как только я это сказала, мне сразу же полегчало. Я выдала тайну – и перестала мучиться». Это доказывает, что мы, женщины, не способны слишком долго хранить доверенные нам секреты. Слова сами вырываются наружу. Ну, а коли хотите узнать окончание этой истории, так читайте Овидия.

Когда рыцарь понял, что ему никогда не найти ответа на свой вопрос: «Что больше всего по вкусу женщинам?» – ему сделалось смутно на душе и страшно. Ведь приближался условленный день. Пора было возвращаться домой, чтобы предстать пред судом королевы. На обратном пути ему довелось проезжать через лес. Там, неподалеку от просеки, он увидел любопытное зрелище. Среди деревьев водили хоровод двадцать четыре юные девушки (а может быть, их было еще больше). Рыцарь приблизился к ним в надежде, что эти молодые женщины поделятся с ним какой-нибудь мудростью. Но, как только он подъехал ближе, они вдруг исчезли. Куда же делся хоровод? Рыцарь озадаченно оглядывался по сторонам. И вот тогда-то он заметил какую-то старую каргу, которая сидела на поваленном мертвом дереве. Никогда еще он не видел большей уродины.

«Сэр рыцарь, – обратилась она к нему, – что привело вас в такую глушь? Расскажите мне, что вы тут ищете? Может быть, я вам помогу. Старухи подчас бывают мудры».

«Милая матушка, – отвечал ей рыцарь, – мне придется умереть, если я не найду ответа на один вопрос: „Чего больше всего желают женщины?“ Если вы сможете подсказать мне верный ответ, я навеки останусь вашим должником».

«Тогда дайте мне обещание. Возьмите меня за руку и поклянитесь. Если я дам вам правильный ответ, то вы обязуетесь выполнить любую мою просьбу. Сделаете все, что в вашей власти. Если вы согласны, то я еще до наступления ночи открою вам тайну».

«Даю вам свое рыцарское слово!» – сказал он.

«Ну, тогда я уверена, что вы спасены. Доверьтесь мне. У меня нет никаких сомнений, что королева со мной полностью согласится. Эта самая гордая из знатных дам, разряженных в драгоценности и дорогие головные уборы, не осмелится мне противоречить. – И тут старуха прошептала несколько слов на ухо рыцарю. – Ну же, – добавила она уже громче. – Взбодритесь! Ничего не бойтесь. Давайте без промедления отправимся ко двору».

Когда они прибыли во дворец, рыцарь сразу же навестил королеву, как и обещал. Он объявил, что знает ответ на жгучий вопрос. Можете представить себе, какое волнение поднялось среди женщин! Жены, возлюбленные, девицы, вдовы – все пришли ко двору. Там же была и королева – она приготовилась вынести свое решение перед собравшимися. Все ждали, что же скажет рыцарь. Королева призвала всех к тишине и приказала рыцарю выступить вперед.

«Скажите нам, благородный рыцарь, – сказала она, – каков ваш ответ? Чего больше всего желают женщины?»

Рыцарь не стал вешать голову, как скотина в стойле. Он выступил вперед и перед всеми ответил ей звонким голосом:

«О моя государыня! Женщины больше всего на свете желают обрести власть над своими мужьями или возлюбленными. Они желают держать их в подчинении. Казните меня, если желаете. Но такова правда. Вот я стою перед вами. Делайте со мной что хотите».

Тут поднялся общий ропот одобрения. Ни одна жена, ни одна вдовица, ни одна девица не желала оспорить его слов. Все они единодушно согласились на том, что рыцарь выиграл свою жизнь. Когда все стало ясно, вперед выступила старая карга.

«Справедливости! – возопила она. – Прошу справедливости, государыня королева! Прежде чем распустить суд, выслушайте мою просьбу. Это я подсказала рыцарю правильный ответ. Но прежде я взяла с него клятву, что взамен он выполнит любое мое желание, если это будет в его власти. Клянусь вам, что говорю правду. Ну, а теперь, когда я спасла ему жизнь, пришла и моя пора. – Она повернулась лицом к рыцарю. – А теперь, сэр рыцарь, я прошу вас без промедления жениться на мне. Я хочу стать вашей женой».

Рыцарь поглядел на старуху с ужасом.

«О Боже! Да что же это такое? Как можно? Да, признаю, я действительно принес вам клятву. Но, ради бога, попросите меня о чем-нибудь другом. Возьмите все мои деньги. Просите что угодно! Но только не меня самого».

«Нет уж! Я не предам ни себя, ни вас. Пускай я стара, бедна и безобразна, но мне ваши денежки ни к чему. Я с вами не расстанусь ни за какое золото в мире. Мне нужна только ваша любовь».

«Моя любовь? О нет! Моя погибель! Мое отчаяние! Ведь меня ждет позор и унижение».

Напрасно он жаловался. Было решено: он обязан жениться на старухе. Более того, он обязан был лечь с нею в постель. Я бы и рада рассказать вам о веселом пиршестве и радостных торжествах, которыми сопровождалась их свадьба. Но не могу – потому что ничего этого не было. Не было ни поздравительных речей, ни заздравных тостов, ни свадебного пирога. Напротив, звучали соболезнования и слова утешения. Рыцарь тайком обвенчался со старухой на следующее же утро, а потом спрятался от дневного света, будто филин. Он даже глядеть не мог на жену – такая она была уродливая и грязная. Когда наконец он улегся в постель с новобрачной, то морщился от стыда и омерзения; он корчился и ворочался под простыней, а та неподвижно лежала с улыбкой на лице.

«Ах, дорогой муженек, – проговорила она. – Боже мой! Да разве так полагается женихам-рыцарям обходиться с невестами! Таков ли закон при дворе короля Артура? Неужели все люди вашего звания такие робкие? Ведь я – ваша возлюбленная, я ваша жена. Я женщина, которая вас спасла. Я никогда не причиняла вам никакого зла. Все это правда. Так отчего вы так странно ведете себя в нашу первую брачную ночь? Вы вертитесь, как уж на сковородке. В чем я провинилась перед вами? Скажите мне, ради бога. Если я как-то могу помочь вам, то постараюсь».

«Помочь мне? Как? Это невозможно. Вы – старуха, уродливая и худородная! Что же тут удивляться, что я маюсь и ворочаюсь? Моя родословная запятнана! Я молю Бога о том, чтобы у меня разорвалось сердце!»

«И это – единственная причина вашего недовольства?»

«Единственная! А вам этого недостаточно?»

«Что ж, сэр, мне кажется, это излечимо. Думаю, я окажу вам одну услугу – быть может, через день или два. Если бы вы оказали мне чуть-чуть больше внимания, я могла бы вам помочь. Но только, пожалуйста, не говорите мне опять о своем высоком происхождении. Ваша родословная происходит от давно накопленных денег. Вот и все. На деле же грош ей цена. Все это чистое тщеславие. Вам следовало бы больше думать о своем человеческом достоинстве. Вам следовало бы больше уважать тех, кто совершает добрые дела, как в частной жизни, так и в общественной. Они-то и есть настоящие благородные люди. Наш Спаситель учил нас, что истинное благородство исходит от следования Его примеру, а не от денежных мешков наших богатых предков. Пускай они завещали нам все свои земные блага, отчего мы и кичимся своим знатным происхождением, – они ведь не могли передать нам дар святой жизни. Честного человека творят честные дела. Вот единственный урок, какой могли вам преподать ваши предки.

Думаю, вам известны возвышенные слова флорентийского поэта Данте, который учил нас: „Человек неспособен взобраться на небеса по собственным слабым веткам. Господь хочет, чтобы мы просили у Него сил и решимости“. Единственное, что мы можем унаследовать от наших предков, – это материальные блага, которые на самом деле способны навредить нам. Каждому это известно не хуже, чем мне. Если бы добродетель обладала природным ростом в некоторых семьях, передаваясь по наследству от отца к сыну, от матери к дочери, тогда потомкам жилось бы намного легче. Они бы никогда не погрязали в пороках и низости.

Возьмите горсточку горящих углей. Принесите их в самый темный дом, стоящий на полпути между нашим краем и Кавказскими горами. Закройте двери и уходите. Огонь продолжит гореть – чистый и непорочный, как если бы его наблюдали двадцать тысяч человек. Он будет исполнять свое природное предназначение, пока не потухнет. В этом можно не сомневаться. А теперь, возможно, вы поймете, о чем я вам говорила. Благородство нельзя позаимствовать или купить. Огонь всегда, навеки останется огнем. Люди – более сложные натуры, подверженные переменам. Видит Бог, часто бывает так, что сын знатного отца ведет себя постыдно. Есть и такие, кто кичится своими предками, своими доблестными дедами и прадедами, – однако сами при этом отличаются лишь подлостью. Они ничуть не походят на своих предков. Такой человек может величать себя лордом или графом, тогда как в действительности он всего лишь пьянчуга и хам. Благородство – это слава, которую завоевали задолго до вас. Оно не принадлежит вам по праву рождения. Один лишь Бог может наградить вас добродетелью. Бог – вот единственный родник и источник благодати.

Был такой римский писатель, Валерий Максим. Вы не слыхали о нем? Он восхвалял благородство Туллия Гостилия, который поднялся из нищеты и сделался третьим царем Рима. Этот Гостилий обладал настоящим благородством. И Сенека, и Боэций учили нас, что благородные натуры узнаются по благородным делам.

А потому, дорогой мой муж, я прихожу к следующему заключению. Даже если предки мои скромны, то сама я благодаря милости Божьей и собственным стараниям веду добродетельную жизнь. Если я изберу добродетель и буду избегать греха, то тем самым и сделаюсь благородной женщиной. А еще ты винишь меня в бедности? Да разве Спаситель, воплощенный Бог, не избрал себе земную жизнь бедняка? Каждому мужчине, каждой женщине, каждому ребенку хорошо известно, что Иисус, царь небесный, не сделал бы дурного или греховного выбора. Сенека и другие философы рассказывают нам, что веселая, добровольная бедность – великое счастье. Того, кто доволен даже тощим кошельком, пускай самому ему даже спину нечем прикрыть, – того я и назову истинно богатым. А вот тот, кто одержим жадностью, тот несчастен; он вечно алчет того, чего не может заполучить. Богат тот, кто ничего не имеет, но ничего и не желает; можете звать его голодранцем, а вот я назову его рыцарем духа. Бедность поет. Вы помните, наверное, те строки Ювенала, где он говорит о бедняке, который танцует и посвистывает перед лицом у грабителей. Кому-то бедность покажется ненавистной, на самом же деле она – благословение. Она побуждает человека к тяжкому труду. Мудрого она учит терпению, а терпеливого – мудрости. Кому-то покажется, что бедность – жалкое состояние, которого никому не пожелаешь. Но она приближает нас к Богу. Она помогает нам познать самих себя. Бедность – это окуляр, сквозь который мы можем разглядеть своих истинных друзей. А потому, дорогой мой муж, прекратите ваши жалобы. Я не сделала вам ничего плохого. Не браните же меня за бедность.

Еще вы говорите, что я стара. Уж не знаю, пишется ли об этом в каких-нибудь ученых книгах, но мне всегда казалось, что люди благородные должны почитать старость.

Ведь, обращаясь к старцу, вы называете его „отец“? Думаю, многие авторы подтвердят мою правоту. Тогда отчего вы зовете меня „уродливой“ и „дряхлой“? Во всяком случае, вы не станете рогоносцем. Старость и уродство – лучшие в мире хранители целомудрия. А у вас, я знаю, неплохой аппетит. Я смогу насытить его как нельзя лучше. Ну, так выбирайте теперь одно из двух: или я, старая и уродливая, буду с вами до дня моей смерти, и тогда я буду оставаться вашей скромной и верной женой, во всем вам послушной, или я буду молода и красива, но тогда в вашем доме будут вечно толпиться гости; много желающих будет осаждать и другое теплое местечко… Но это я предоставляю дорисовать вашей фантазии. Так как же? Выбирайте – и навсегда угомонитесь».

Рыцарь задумался и долго не мог принять решение. Он вздыхал, тряс головой и снова вздыхал. И наконец он вымолвил:

«Дорогая моя жена, госпожа моя и возлюбленная! Отдаю себя в ваши руки. Выбирайте ту участь, которая вам больше по душе. И выбирайте ту, что будет наиболее почетна для нас обоих. Мне все равно: я соглашусь с любым вашим решением, лишь бы вам оно было по нраву».

«Так, значит, вы мне доверяетесь? – спросила его старуха. – И я сама могу решать, чтó лучше всего для нашего брачного союза?»

«Конечно, – отвечал рыцарь. – Я с этим согласен».

«Тогда поцелуйте меня. Не надо больше ссор! Клянусь вам: отныне я стану для вас двумя этими женщинами сразу. Я буду и прекрасна, и верна. Пусть я лучше умру в безумии, чем предам вас! Я буду вам самой верной, самой любящей женой на свете. Но это еще не все.

Утром я стану красавицей не хуже любой знатной дамы, императрицы или королевы. Поступайте со мной, как вам угодно. А теперь лишь поднимите занавес и взгляните на меня».

И рыцарь с изумлением увидел, что она действительно молода и прекрасна, как и обещала. Он с радостью заключил ее в объятья и поцеловал ее тысячу раз. Она сдержала слово и во всем была ему послушна. Ни разу она не вызвала его неудовольствия. Так они и прожили всю жизнь, пребывая в мире и согласии. Да пошлет нам всем Господь благородных мужей – особенно если они молоды и ловки в постели. А еще, даст Бог, чтобы мы, женщины, их всех переживали. Проклятье тем мужьям, которые не слушаются жен. И дважды пусть будут прокляты скупые мужья! Вот и все, что я хотела вам рассказать.

Здесь заканчивается рассказ Батской Ткачихи

Пролог и рассказ Кармелита

Пролог Кармелита

Пролог к рассказу Кармелита

Пока Батская Ткачиха рассказывала, Кармелит, этот достойный человек, хмурился и бросал косые взгляды на Пристава. Он еще не позабыл спора с ним. Но из приличия не говорил ничего дурного. Теперь же он заговорил.

– Госпожа Алисон, добрая Батская Ткачиха, да ниспошлет вам Господь долгую жизнь! Клянусь, вы затронули такие материи, что впору обсуждать ученым мужам, и прекрасно с ними справились. Но, госпожа моя, мы путешествуем сейчас вместе с единственной целью – развлекать друг друга. Нам нет нужды вдаваться в споры на нравственные темы. Пускай этим занимаются проповедники на кафедрах! Итак, если остальные спутники не возражают, я сейчас расскажу вам презабавную историю о приставе. Думаю, все вы согласитесь: мало хорошего можно сказать об этой профессии. Приставы – это исчадья ада. Конечно, я никого из присутствующих не хочу обидеть. – Он искоса поглядел на Пристава, а потом продолжил: – Пристав – это шакал. Он всюду рыщет с приказами об аресте за прелюбодеяние. А потому конечно же вечно нарывается на побои.

Тут Гарри Бейли, наш Трактирщик, прервал его.

– Добрый Кармелит, – сказал он, – пожалуйста, не забывайте о вежливости. Человек в рясе должен быть учтивым со всеми. Нам не нужны ссоры и раздоры. Лучше приступайте к рассказу. А Пристава оставьте в покое.

– Да пускай мелет что хочет, – вставил тут Пристав. – Мне-то что за дело? Вот, когда мой черед настанет, я ему отплачу. Я ему все выложу про кармелитов, прочих сборщиков и лживых болтунов. У меня в запасе полно грязных анекдотов про них! Он у меня узнает, каково быть кармелитом!

– Тише! Хватит! – Трактирщик поднял руку. – А теперь, добрый брат Кармелит, может быть, вы без лишнего промедления расскажете нам свою историю? Уже вечереет.

Кармелит прокашлялся.

Рассказ Кармелита

Здесь начинается рассказ Кармелита

Однажды в моей округе жил один архидьякон, человек очень высокого положения, который вершил суд по всем вопросам – прелюбодеяние, колдовство, сквернословие, клевета, супружеская измена. А кроме того, он занимался делами о грабежах, о нарушении договоров, составлением завещаний, отказами от таинств, случаями ростовщичества и симонии[16]. Он был строг, но особенно жестоко наказывал распутников. Уж он их заставлял поплатиться за грехи! Уж они у него плясали! А еще бывали такие, кто не платил положенной подати Церкви. Если какой-нибудь приходской священник жаловался на таких неплательщиков, то архидьякон сурово их карал. Он налагал на них особенно тяжелую пеню. Если кто-нибудь приносил слишком скудное пожертвование или скудную десятину, то ему грозила беда. Он попадал в черный список архидьякона, а потом и на крюк епископского жезла. Архидьякон обладал всеми нужными полномочиями: ведь он, как-никак, олицетворял церковное правосудие.

И вот, среди его подчиненных был один пристав. Во всей Англии не было большего лукавца. У него была своя сеть шпионов, которые в точности докладывали ему, что где происходит. Поэтому он мог бы закрыть глаза на грешки парочки прелюбодеев, если те донесут ему на десяток-другой таких же греховодников.

Тут, я вижу, наш Пристав хмурится на меня. Нос у него подергивается, как морда у мартовского зайца. Но я ему не дам спуску. Я все-все расскажу, что знаю. Он ведь не имеет власти над нами, верно? Не может нас наказать ни сейчас, ни…

– Так говорят все шлюхи! – воскликнул Пристав и добавил: – Ты нас не можешь тронуть. У нас есть вольности. Неудивительно, что шлюха вроде тебя поступает точно так же.

– Хватит! – строго прикрикнул наш Хозяин. – Да накажет вас Бог, если вы и дальше будете препираться в том же духе! Продолжайте рассказ, сэр Кармелит, и не обращайте внимания на Пристава. А он пускай краской заливается.

– Благодарю вас, мистер Бейли. Как я уже говорил…

Этот лживый вор, этот подлец, этот пристав держал в своих руках несметное множество сводников, готовых донести на своих клиентов. Все они были у него как прикормленные соколы. Они давно знали большинство развратников и охотно выдавали все их секреты. Итак, они были доверенными агентами пристава, а тот вовсю наживался на них. Архидьякон и половины всего этого не знал. И не получал половины прибыли. Ему приходилось довольствоваться малым. А сами доносчики конечно же были рады подкупать пристава. Ведь иначе он мог бы притащить их в суд под угрозой отлучения от церкви. Многие из них даже прочитать-то его повестку не сумели бы. А потому они набивали ему кошель. Они потчевали его элем в кабаках. Он был таким же вором, как Иуда, который прикарманил деньги, полученные от апостолов на хранение. Давайте-ка я повеличаю его по всем чинам: он был вор, мошенник, распутник и церковный пристав. В услужении у него были и женщины. Разумеется, это были проститутки, которые нашептывали ему, кто с ними давеча спал: сэр Роберт, сэр Хью или просто Джек. Значит, он с этими потаскухами действовал заодно. Он изготавливал лживые повестки, вызывал людей в суд, штрафовал мужчину и отпускал женщину.

«Приятель, – говорил пристав, – давай-ка я вымараю имя женщины из протокола – ради тебя же. Ты ведь не хочешь, чтобы оно всем стало известно, а? Не беспокойся. Все улажено. Я тебе друг. Я хочу тебе помочь». Он знал столько способов выколотить деньги, сколько я даже назвать не могу. У меня бы на это годы ушли. Нет такой гончей собаки, которая не отличила бы раненого оленя от здорового. То же самое и с приставом. Он умел за милю унюхать распутника, прелюбодея или шлюху. А поскольку те приносили ему доход, он носился за ними высунув язык.

И вот однажды случилось, что этот почтенный пристав выискивал себе новую жертву. Он собирался навестить одну пожилую женщину, одну старую калошу, чтобы под тем или иным надуманным предлогом выколотить из нее немного деньжат. И вот, проезжая по лесу, он встретил веселого йомена, молодца с луком и блестящими острыми стрелами. На нем была зеленая куртка и нарядная черная шапочка с кисточками.

«День добрый! Приятная встреча!» – прокричал пристав.

«Взаимно! – ответил йомен. – Куда скачете этими зелеными лесами? Далеко ли путь держите?»

«Нет, не очень. Мне тут недалеко. Собираю арендную плату для своего господина, хозяина поместья. И себе за хлопоты немножко беру».

«О, так, значит, вы – бейлиф?»

«Верно». – Он ни за что бы не стал сознаваться, что на самом деле он – церковный пристав. Ведь это все равно, что горшок с дерьмом себе на голову опрокинуть.

«Боже правый! – сказал тут йомен. – Какое совпадение! Я ведь тоже бейлиф. Ну надо же! – Тут он заговорил более доверительно: – Беда только, что я здешние места плохо знаю. Был бы рад с вами подружиться, как собрат с собратом, и кое-что разузнать. Тут у меня в ящике и золото, и серебро. А если вы, в свой черед, окажетесь в моем графстве, я охотно о вас позабочусь».

«Очень любезно с вашей стороны, – отозвался пристав. – Дайте вашу руку. – Они пожали друг другу руки и поклялись дружить до самой смерти, а потом в отличном настроении вместе поехали дальше. Пристав прямо-таки лопался от сплетен, как черная ворона – от червей. Он продолжал расспрашивать йомена о том о сем. – А скажите мне, где именно вы живете? Где вас найти?»

Йомен вкрадчиво ответил ему:

«Живу я далеко отсюда, на севере страны. Надеюсь, вы навестите меня. Прежде чем мы простимся, я объясню вам, как найти мое жилище, и вы не заблудитесь».

«А еще, дорогой братец, – продолжал пристав, – расскажите мне вот что. Раз уж мы едем вдвоем. Вы ведь бейлиф, как и я, и наверняка сведущи в разных трюках. Расскажите мне, как лучше всего извлечь выгоду из моей должности? Ну, вы понимаете, о чем я. Я не обижусь, так что говорите без утайки. Не скрывайте ничего. Все мы грешники. Расскажите же: как вы действуете?»

«Открою вам правду, собрат мой бейлиф. Я буду искренен с вами. Заработки у меня низкие, а хозяин – взыскательный. Сознаюсь, мне приходится нелегко, и я вынужден жить взятками и вымогательством. Не стану этого отрицать. Беру столько, сколько могу. Порой я прибегаю к низкой хитрости, а порой и к силе. Так вот и зарабатываю на хлеб. Что тут еще сказать?»

«Верно! – крякнул пристав. – Со мной точно такая же история. Видит Бог, я тоже всё тащу, что в руки дается, не тянет да не жжется. Что уж я себе нагребу – то только мое. И без сна из-за этого не маюсь. Да если не красть, то чем и кормиться? Ничего тут мудреного нет. И в грешках своих священнику не исповедаюсь. Нет у меня жалости. И совести тоже нет. А эти святые исповедники – да пошли они куда подальше! Так что мы с вами, сэр, два сапога пара. Еще один вопросик: а как вас величать?»

Йомен заулыбался, когда услышал такой вопрос.

«Вы и в самом деле хотите знать, кто я? Сказать вам правду? Я – черт. Да-да, и живу я в аду. А по миру странствую, чтобы собирать подати. Я выискиваю таких, вроде вас, кто поделится со мной чем-нибудь. Это и есть мой единственный доход. Мы с вами и впрямь – люди одного ремесла. Ведь я тоже стремлюсь заграбастать все что угодно, любыми средствами. Я за своей добычей хоть на край света пойду. Вот как сейчас».

«Боже праведный! – воскликнул пристав. – Да что вы такое говорите? Я-то думал, вы – йомен. И на человека вы похожи – точь-в-точь как я. А у себя дома, в аду, вы как выглядите?»

«Конечно же не так. В аду мы вообще никак не выглядим. Зато мы можем принимать любое обличье, какое захотим, или создавать такую видимость. Я умею являться в образе человека или в образе обезьяны; а могу, если надо, и светлым ангелом прикинуться. Чему же вы удивляетесь? Да любой второсортный фокусник надует вас не хуже. Отчего же и мне этого не уметь? У меня-то и опыта побольше».

«Так вы уверяете, что можете разъезжать по свету, меняя обличья. Значит, йоменом вы пробудете недолго?»

«Ну да. Я принимаю какой угодно облик, чтобы уловить добычу».

«Сэр черт, а к чему вам все эти хлопоты?»

«Много тому причин, дорогой пристав. Сейчас не время для долгих объяснений. День короток. Уже десятый час, а я еще не напал на след добычи. Если вы не против, я лучше займусь делом, а не стану тратить время попусту, раскрывая свои замыслы. Не сочтите за обиду, брат мой, но я сомневаюсь, что вы сможете их постигнуть. Вы спрашиваете, к чему нам эти хлопоты. Что ж! Иногда мы становимся орудиями самого Бога, исполняя Его повеления. Он навязывает свою волю человечеству разными способами и по разным поводам. Без Него мы лишены и силы, и решимости. Это правда. Иногда, если Он прислушивается к нашим скромным просьбам, нам разрешается навредить не душе, а телу. Так было с Иовом. Конечно, это мы его наказали. А бывают случаи, когда мы посягаем не только на тело, но и на душу. Вот тогда-то мы и веселимся. Иной раз нам позволено напасть на душу, а тело не трогать. По-разному бывает. Но всякий раз мы трудимся не зря. И вот почему. Если человек устоит против наших искушений, то попадет в рай. Конечно, нам это невыгодно. Мы-то хотим, чтобы его душа оказалась у нас. А случается и такое, что мы попадаем на службу к людям. Вспомните случай архиепископа Дунстана. Вот кто умел нас, чертей, приструнить. Я, например, состоял в личном услужении у одного из апостолов, занимая самое скромное положение. Но это длинная история…»

«А не можете ли мне вот что сказать? – Пристав был очень увлечен беседой с чертом. – Правда ли, что вы собираете себе новые тела из самих природных стихий? Из ветра и огня?»

«Не совсем. Иногда мы лишь морочим вам голову. А иной раз мы забираемся в трупы мертвецов и поднимаем их из могил. Вы не слыхали об Аэндорской волшебнице, которая вызывала дух Самуила для израильского царя Саула? Некоторые уверяют, что это был вовсе не Самуил. Я не знаю. Я же не богослов. Но хочу вас предупредить. И не стану обманывать вас. Вскоре вы сами все узнаете о нашем переменчивом облике. Вам не придется ничего выспрашивать у меня. Вы узнаете правду на своем опыте. Вы сможете читать об этом лекции, писать об этом книги еще более ученые, чем писали Вергилий и Данте. Ну же, поедемте дальше! Мне нравится ваша компания. Я останусь с вами до тех пор, пока вы сами не велите мне убираться прочь».

«Этого не случится, – возразил пристав. – Я ведь йомен, к тому же всеми уважаемый. Я умею держать слово и не нарушу его, будь вы хоть сам Сатана. Мы ведь с вами братья, а потому останемся верны друг другу. Мы станем помогать друг другу в разных делах. Вы будете забирать себе все, что сможете, и я буду занят тем же. Ведь мы же оба – дельцы. Но если один из нас поймает добычу, то пускай поделится с другом. Это ведь справедливо, вам так не кажется?»

«Согласен, – сказал черт. – Клянусь честью».

И они продолжили путь вместе. Они миновали лес и вскоре оказались у деревни, где пристав рассчитывал стрясти кое с кого дань. И там они увидели груженную сеном телегу, с которой бился возчик. Дорога превратилась в грязное месиво, колеса увязли в нем, и телега не двигалась с места. Возчик в бессильном бешенстве кричал на лошадей: «Эй, Барсук! Ну ты, Шотландец! Чего вы тут встали? Давайте, шевелитесь! Чтоб вас черт взял, как только вы на свет уродились! Из-за вас я сегодня будто в аду варюсь. Да чтоб вы все к чертям в преисподнюю провалились – и сено, и телега, и лошади!»

«Вот так потеха, – пробормотал пристав своему спутнику. – Вы слыхали, что сказал этот олух? Слыхали слова возчика? Он же посулил вам и телегу, и сено. И трех лошадей в придачу. Что скажете на это?»

«Да что тут скажешь! Он ведь это не от чистого сердца говорит. А если не верите мне – пойдите спросите его самого. Или подождите немного! Сейчас вы убедитесь, что я прав».

Возчик принялся хлестать по крупам лошадей, понукая их вожжами, пока те наконец не сдвинулись. Они пригнули головы и вытянули-таки телегу из трясины.

«Вот молодцы! – закричал возчик. – Да благословит вас Иисус Христос! Ах вы, пестрые красавцы мои! Да сохранят вас все святые угодники! Вы вытащили ее, молодцы ребята!»

«Ну, что я говорил? – сказал черт приставу. – Вот вам урок, приятель. Возчик говорил вслух одно, а на уме было совсем другое. Поедем дальше. Здесь мне ничего не светит. Не будем попусту время тратить».

И они миновали деревню. Подъезжая к крайним домам, пристав снова зашептал на ухо своему спутнику:

«Тут живет одна старуха – она скорее удавится, чем расстанется хоть с одним пенни. Я из нее хочу немного деньжат выколотить, помогите мне. А иначе ей суда не миновать. Конечно, она ничего дурного и не сделала, но разве это важно? Главное – до ее кошелька добраться. Вам пока не везет, но я сейчас покажу, как такие дела делаются. Смотрите внимательно».

Они подошли к дому старой вдовы, и пристав принялся колотить в дверь.

«Выходи, старая карга! – орал он. – Или ты там с попом, или с монахом каким-нибудь резвишься? Эй ты, старая ведьма!»

«Кто там стучит? – Старуха отперла дверь и приоткрыла узенькую щелку. – Спаси нас Бог! Чего вам надобно, дорогой сэр?» – Она поняла, что это пристав.

«Я привез тебе повестку, – ответил он. – Под угрозой отлучения приказываю тебе завтра же явиться на суд архидьякона. Там ты ответишь на кое-какие обвинения, предъявленные тебе».

«Господь мне свидетель, – возразила вдова, – я ничего дурного отродясь не делала. К тому же давно хвораю и не могу далеко ходить или ездить. Я могу только ковылять да хромать, сэр, и скорее уж к вам на шею сяду, чем на лошадь. У меня страшно болит бок. Может, дадите мне свою повестку? Тогда пошлю вместо себя кого-нибудь другого на суд».

«Если заплатишь мне сейчас же, я подумаю. Вот что мы сделаем… Да! Двенадцати пенсов будет достаточно. Если дашь мне двенадцать пенсов – я сниму с тебя все обвинения. Мне-то самому мало что достанется. Это все отойдет моему хозяину и господину. Ради тебя на это пойду. Ну, давай же. Раскошеливайся. Где деньги?»

«Двенадцать пенсов! – возмутилась старуха. – Матерь Божия, Мария, спаси меня от разорения! Да чтоб мне на этом месте провалиться, нет у меня денег! Двенадцать пенсов? Да я столько денег за всю свою жизнь не видывала. Вы же меня насквозь видите, сэр. Пожалейте бедную больную старуху!»

«Нет уж! Если я тебя так отпущу, пусть меня дьявол заберет! Плати сейчас же, даже если с голоду потом помрешь!»

«Да перед Богом клянусь: нет у меня таких денег!»

«Сейчас же плати! Иначе конфискую у тебя новенькую сковородку. Я вижу – вон она лежит в углу. Разве не помнишь – ты мне осталась должна с тех пор, как обманула мужа? Я тогда сам за тебя штраф заплатил архидьякону».

«Что за враки! Богом клянусь, меня никогда не вызывали в суд – ни как жену, ни как вдовицу. Я всегда была честной женщиной. – Старуха повалилась на колени, будто для молитвы. – Пусть тебя заберет черный дьявол из ада – и мою сковородку в придачу, если пожелает!»

Когда черт услышал это проклятье, он вежливо обратился к старухе:

«Матушка Мейбл, вы действительно этого хотите? Вы это всерьез или в шутку?»

«Конечно, всерьез, сэр. Если этот пристав не покается в своей лжи, то пускай его дьявол с собой заберет. И сковородку мою пускай прихватит».

«Ах ты, старая сука! – вскричал пристав. – Я ни в чем каяться перед тобой не собираюсь. Если бы я мог, то и платье бы твое забрал. Прямо со спины содрал бы!»

«Не сердитесь, дорогой брат, – сказал ему черт. – Теперь ваше тело и ее сковородка – мои по праву. Вы сегодня же вечером должны спуститься со мной в ад, и там я обучу вас всем нашим уловкам. Вы сделаетесь ученее любого богослова». – С этими словами дьявол схватил его и унес. Так душа и тело пристава оказались там, куда в конце концов должны отправиться все приставы. Да ниспошлет нам всем спасение Господь, сотворивший нас по Своему подобию. Да научит Он даже приставов, как стать добрыми людьми.

Я мог бы рассказать вам, господа и дамы, – а будь у меня время, и этому вот Приставу, – о том, что говорили Христос и апостолы о муках ада. Это проклятое место, преисподняя, исполнено такими муками и страданиями, которых мне не описать словами и за тысячу зим! Никто не в силах объять их разумом. Ни один язык не сможет рассказать о них. Да убережет нас Иисус Спаситель от этого страшного места, да защитит нас от козней Сатаны. Берегитесь, люди. Будьте бдительны. Помните старую поговорку: «Лев всегда таится в укрытии, готовясь убить и сожрать невинную жертву. Сохраняйте сердца свои в чистоте, чтобы не угодить в сети, расставленные дьяволом». Черт не сможет соблазнить вас, если вы будете сильны. Не забывайте об этом. А Христос пребудет вашим защитником и вашим рыцарем. Давайте же помолимся о том, чтобы все церковные приставы в нашей стране раскаялись в своих грехах, прежде чем черти утащат их в ад. Аминь.

Здесь заканчивается рассказ Кармелита

Пролог и рассказ Пристава церковного суда

Пролог Пристава церковного суда

Пролог к рассказу Пристава

Пристав привстал в стременах и погрозил Кармелиту кулаком; он так разозлился, что весь трясся как осиновый лист. Он был зол как черт.

– Я только одного хочу, собратья паломники, – сказал он. – Раз уж вы выслушали этого лукавого Кармелита, который изрыгал тут сплошную ложь, то прошу вас – из уважения ко мне, выслушайте и мой рассказ. Вот Кармелит хвастается, что ему все известно про чертей. Еще бы! Ведь кармелиты с чертями – родня! Наверное, вы слыхали историю про то, как одному такому монаху было видение – будто он перенесся в ад. Его проводником по всем кругам и мукам ада был ангел, но монах не увидел там ни одного из своих собратьев. Других людей, которых терзали черти, было множество, а монахов-кармелитов не было.

Тогда он задумался и спросил ангела: «Скажите мне, сэр, неужели все до одного монахи так добродетельны, что ни один из них не осужден на муки ада?»

«Нет, напротив, – возразил ангел. – Их тут миллионы! – И дух отвел его к телу самого Сатаны. – Видишь хвост дьявола? – спросил он монаха. – Он широк, как парус большого корабля, правда? А теперь погляди, что под ним! Подними хвост, Сатана! Дай нам взглянуть на твой зад. Пускай Кармелит увидит, где прячутся все его собратья».

Сатана сделал, как ему было велено. А вскоре оттуда пчелиным роем вылетели монахи. Их пихали и подталкивали бесы поменьше; они носились повсюду, бегали взад-вперед по коридорам ада, а потом вдруг все дружно полетели обратно, в дьяволов зад. Потом Сатана прикрыл зад хвостом и сел как сидел.

Когда монах основательно познакомился со всеми мучениями и тайнами ада, душа его вернулась в тело. Милостью Божьей, он очнулся в собственной кровати, но был так напуган, что весь трясся и потел. Сатанинская задница никак не шла у него из головы. Ведь и ему в будущем предстояло туда угодить.

Да помилует Господь всех вас, господа и дамы, – всех, кроме проклятого Кармелита. А теперь я приступлю к рассказу.

Рассказ Пристава церковного суда

Здесь начинает Пристав свой рассказ

Кажется, в Йоркшире, не помню точно, есть болотистая местность под названием Холдернесс. Или так городок называется? Не помню. Ну, да не важно, один странствующий монах наведывался в те края, проповедовал и клянчил деньги, чем обычно и занимаются люди его племени. Звали его Брат Джон. И вот однажды он произносил проповедь в одной из местных церквей. Он тянул старую песню: «Жертвуйте милостыню на мессы по усопшим. Жертвуйте милостыню на строительство новых нищенствующих обителей, к вящей славе Господа Всемогущего. Не давайте денег тем, кто только прикарманит или попусту растратит их. Не помогайте тем, кто и так уже, благодарение Богу, живет в роскоши, как попы и обычные монахи. Ваша милостыня, – говорил он, – может спасти души всех умерших, молодых и старых, от мук чистилища. Не страшно, если молитвы во время мессы читаются поспешно. Я не стану никого из священников бранить ветреником или распутником за то, что он читает только одну мессу в день. Нет, не стану. Несчастные души нужно как можно скорее избавить от мук. Им ведь тяжело сносить все эти крюки для терзания плоти и шипы. Какие предсмертные мучения они терпят! Их разрывают на куски, жгут и варят в кипятке. Можете ли вы представить себе такое? Так давайте же мне скорее денежки, ради спасения их душ».

Закончив свою маленькую проповедь, монах благословил прихожан и отправился в путь. Но сначала верующие отсыпали ему горсть своих монеток. А уж после этого он пошел дальше. Оставаться тут он не собирался. С ранцем и посохом, заткнутым за пояс, он ходил от дома к дому, выпрашивая хлеба, сыра или зерна. Он везде пялился в окна и совал свой нос в приоткрытые двери. С ним вместе таскался и товарищ, который носил набор табличек и длинное заостренное перо. Он говорил людям, что записывает имена всех, кто подает ему милостыню, чтобы потом за них молиться. «Дайте нам немножко пшеницы, солода или ржи, – канючил он. – Дайте нам ломтик пирога или кусочек сыра. Что ни дадите – все возьмем. Мы не привереды какие-нибудь. Пенни или даже полпенни тоже пригодится. Конечно, нам хотелось бы мяса, если у вас найдется лишний кусочек. Нет? Ну, тогда дайте мне вон то покрывало. Дорогая сестрица, мы уже готовы вписать сюда ваше имя. Как оно пишется? У вас правда не найдется в доме ни кусочка бекона или говядины?» За ними следовал слуга – работник из харчевни, где монахи остановились на постой; он нес мешок. Все, что люди им подавали, слуга складывал в этот заплечный мешок.

Но как только монах-попрошайка покидал округу, он вынимал свои таблички и затирал все написанные имена. Настоящее надувательство с его стороны.

– Все это – ложь! – не выдержал тут Кармелит.

– Тихо! – угомонил его Трактирщик. – Во имя любви к Господу, продолжайте свой рассказ, сэр Пристав. Рассказывайте все до конца. Ничего не пропускайте.

– Я и не собираюсь ничего пропускать, – ответил Пристав. – Уж можете не сомневаться.

Итак, Брат Джон ходил от дома к дому, пока не добрался до того жилища, где его всегда ждало гостеприимство. Он был уверен, что и на сей раз его хорошо там встретят. Но добрый хозяин дома болел. Он лежал на низенькой кровати и даже не мог подняться.

«Господь да пребудет с тобой, – сказал монах. – Здравствуй, Томас. Да вознаградит тебя Господь, друг мой. Я всегда прекрасно обедал за твоим столом. Ты ведь частенько угощал меня, верно?»

Он отложил посох, мешок и шляпу, спихнул кошку с ее любимого стула – и с улыбкой уселся за стол. Он был теперь один. Его помощник вместе со слугой ушли в город, чтобы приготовить в харчевне комнату для ночлега.

«Дорогой мой учитель, – сказал больной, – как вы поживали последнюю неделю или две? Я вас давно не видел».

«Видит Бог, Томас, я тяжко трудился. Трудился ради твоего спасенья. Ты не поверишь – сколько я вознес молитв и за тебя, и за других друзей во Христе! Да вот и сейчас я только что пришел из твоей приходской церкви, где произносил проповедь во время мессы. Не слишком искусную проповедь, зато свою собственную. Не все там было взято из Писания, конечно, потому что мне нравится переиначивать и толковать все на свой лад. Иным людям Святое Писание трудно понять. А чуть-чуть переиначь его – и в самый раз. Знаешь ли, как мы, монахи, говорим? Буква убивает. Я просто убеждал прихожан быть щедрыми и подавать милостыню на благие дела. Кстати, я видел там твою жену. А где она сейчас?»

«Наверно, во дворе за домом. Скоро придет».

И тут вошла добрая жена.

«Приветствую вас, благочестивый брат, – поздоровалась она, – во имя святого Иоанна. Как поживаете?»

Монах учтиво поднялся, крепко ее обнял и поцеловал в губы. Он щебетал, как воробей:

«Я так рад, милая моя, как никогда в жизни. Я весь ваш, весь к вашим услугам. А знаете, сегодня я видел вас в церкви. Никогда не видел женщины прелестнее вас, Бог мне свидетель».

«Увы, добрый брат, и у меня есть недостатки. Я всего лишь слабая женщина. Но благодарю вас за добрые слова. И добро пожаловать!»

«Вы всегда были ко мне добры, – отвечал монах. – Но можно ли заранее попросить у вас прощения? Я хотел бы наедине переговорить с вашим мужем. Вы не могли бы оставить нас ненадолго? Эти приходские священники так нерасторопны и ленивы, когда дело касается их обязанностей, особенно исповеди и отпущения грехов! Вы ведь знаете, я – проповедник. Проповедь – вот мое ремесло. Я весьма сведущ в речениях Петра и Павла. Как и они, я – ловец душ человеческих. Я воздаю должное Иисусу Христу. И распространяю по миру Его слово».

«Ну что ж, тогда, мой добрый сэр, хорошенько выбраните Томаса. Он этого заслуживает. Он вечно злится на меня, как рыжий муравей, хотя я делаю для него все, что могу. Я укрываю его по ночам, согреваю его, хорошенько обнимаю, – но он все равно стонет, будто старый хряк в нашем стойле. Я не вижу от него никакой радости. Никакого удовольствия нет от житья с ним!»

«Эх, Томас, Томас, – сказал Брат Джон. – Послушай-ка меня. С этим нельзя мириться. Это, видать, происки самого дьявола. Ведь Господь запретил нам гневаться, ибо это грех. Мне нужно поговорить с тобой об этом».

«Сейчас я оставлю вас наедине, – сказала хозяйка дома, – но сначала скажите мне, дорогой брат: чего бы вам хотелось на ужин? Вы пока беседуйте, а я стряпать буду».

«О, добрая женщина, мои желания очень скромны. Быть может, кусочек куриной печенки да ломтик белого хлеба. Ну, разве что еще свиную голову? Нет, конечно, ради меня не забивайте свинью. Это было бы грешно. Но если свиная голова найдется, то и хорошо. Вы ведь знаете, аппетит у меня скромный. Библия – вот моя главная пища. Я так привык к умерщвлению плоти и покаянию, что аппетита у меня почти что и нет. – Он возвел глаза к небесам. – Не сердитесь на меня, добрая женщина. Я ведь полностью вам доверяюсь. Я обнажаю перед вами свою душу. Сейчас такие времена, что мало кому из людей можно открываться».

«И вот последнее, что я хотела рассказать вам, – ответила хозяйка монаху. – Две недели назад, как раз после того, как вы уехали из города, умер мой ребенок».

«О, я знал это! Его смерть являлась мне в видении! Я лежал у себя в келье, когда увидел перед собой вашего малыша. Наверное, еще и часа не прошло, как он скончался. Да поможет мне Бог, я видел, как он возносится на небо! Наш ризничий и лазаретный брат тоже его видели – да, а они в монахах ходят уже пять десятков лет, а то и дольше! Они уже достигли возраста, когда им позволено ходить по миру в одиночку, да благословит их Бог. И как только я увидал ваше дитя, сподобившееся блаженства, я поднялся с постели. По моим щекам лились слезы. Господи! Глаза мои превратились в водосточные трубы. Вместе со мной из келий вышли все остальные братья, хоть и не было ни колоколов, ни какого другого шума, и мы отправились в часовню и запели там Te Deum. А потом я помолился Христу, благодаря Его за откровение, явленное мне. Поверьте мне, вы, добрая жена, и муж, когда я говорю вам, что молитвы монахов и вправду творят чудеса. Мы знаем об учении Христа куда больше любого мирянина, включая и королей. Мы живем в бедности и воздержании. Это вы, миряне, погрязаете в роскоши и расточительстве. Вы любите мясо, вино и все грязные плотские искушения. Мы же, монахи, презираем земные радости».

Тут хозяйка вышла из комнаты и отправилась готовить для гостя свиную голову.

«А знаешь ли ты, Томас, – продолжал монах тем же ровным тоном, – разницу между бедняком Лазарем и богачом Крезом? Один из них плохо кончил. И кто – как ты думаешь? Те, кто желает молиться, должны поститься и хранить себя в чистоте; они должны обуздывать плоть и прислушиваться к душе. Мы следуем учению апостолов. Мы довольствуемся остатками еды и лохмотьями вместо одежды. А потому наше покаяние и воздержание окрыляет наши молитвы. И они воспаряют прямо к Христу, на небеса.

Помнишь ли ты, Томас, что Моисей постился сорок дней и сорок ночей, прежде чем удостоился беседы с Господом Всемогущим на горе Синай? Лишь после того, как он столько дней жил без пищи, ему было позволено получить Десять заповедей, начертанные огненным перстом самого Иеговы. А помнишь ли ты про Илию на горе Хорев? Пророк тоже постился и проводил дни свои в созерцании, прежде чем Господь соизволил заговорить с ним. Ни Аарон, ни кто-либо другой из священников храма не осмеливался приближаться к жертвеннику с куреньями, если перед этим не умерщвлял плоть. Они молились лишь после того, как воздерживались от питья. Да разве можно пьяному входить в святое место? Это немыслимо. Господь тут же сразил бы пьяницу насмерть. Так извлекай же смысл из моих наставлений, Томас! Священник, который молится о твоем благополучии и выздоровлении, должен быть трезв, – иначе… нет, об остальном я умолчу. Ты сам должен понять, куда я клоню.

Сам наш Спаситель, как сказано в Новом Завете, подал нам множество примеров поста и молитвы. Потому-то простые братья монахи вроде меня повенчаны с нищетой и безбрачием. Наша жизнь полна милосердия, жалости и чистоты. Вот я, например, всегда лью слезы. Да-да, я плачу! Конечно, порой нас преследуют за такую святость. Но таков уж мир! Но все равно, вот что я тебе скажу. Наши молитвы более угодны Богу.

Они воспаряют выше, чем молитвы таких, как ты и тебе подобных, которые думают только о своих чувственных желаниях. Адама и Еву изгнали из Эдемского сада за грех чревоугодия. А ты не знал? Да-да, не за распутство, а за обжорство. Уж я-то знаю!

Послушай меня, Томас, заклинаю тебя. У меня сейчас нет при себе текста, но я хоть и не наизусть, а главное помню. Вот какие слова сказал сладчайший Иисус Христос, когда говорил о нас, нищенствующих братьях: „Блаженны, – говорил Он, – нищие духом“. Это же про меня! Все евангелия поют нам хвалу. Кто чист, тот и набожен. Игольное ушко. Все такое. Думаешь, о ком это они толкуют: о нас или о вас, барахтающихся в богатстве? Я жалею тех, кто находится в плену у обжорства. Я плюю на тех, кто обуян сладострастием. Я отрекаюсь от них, Томас! Я отворачиваюсь от них. Они ничуть не лучше еретика Иовиниана. Он был тучен, как кит, и ковылял, как лебедь. Он был словно налитая до краев бочка с элем в харчевне. Да как такие люди могут молиться? Такой начнет молиться – да только рыгнет. Помнишь тот псалом Давида, где он говорит: „Излилось из сердца моего слово благое (cor meum eructavit)“? А из этих только блевотина изливается.

Нет. Это мы – те, кто смиренно следует примеру и идет по пути Иисуса. Мы кротки. Мы бедны. Мы целомудренны. Мы смиренны, Томас, очень смиренны. Мы не просто прислушиваемся к слову Господню. Мы исполняем его. Как сокол, что летит ввысь и достигает небосвода, так и наши молитвы и просьбы достигают небесных врат. Мы высоко поднимаемся, Томас. Как верно то, что я живу и дышу, Томас, так верно и то, что ты не сподобишься благодати, пока не станешь частью нашего братства. Клянусь тебе всеми святыми. Мы, монахи, молимся за тебя день и ночь, умоляя Христа сжалиться над твоей немощной плотью и вернуть твоему хилому телу здоровье».

«Да поможет мне Бог, – отвечал больной. – Я не почувствовал никакой пользы от этого. За последние несколько лет я истратил кучу денег на монахов из самых разных нищенствующих орденов. И что же? Да ничего! Я только профукал большую часть своих денег, а теперь могу попрощаться и с их остатком».

«Ах, Томас, Томас! Прополощи рот! Как ты можешь такое говорить? Что это за вздор ты мелешь про „разные ордена“? Что толку выискивать „разные ордена“ знахарей, когда перед тобой – самый сведущий из лекарей? Непостоянство погубит тебя. Попомни мои слова. Неужели ты в самом деле считаешь, что моих молитв – и молитв моих святых собратьев – для тебя недостаточно? Это просто смешно. Да так ли уж много ты нам давал? Одному монастырю дал полмешка овса. Другой обители – двадцать четыре пенса. Одному монаху дал пенни – и пускай проваливает. Другому брату – ну, ты меня понял. Нет-нет, Томас, все это неправильно. Негоже так делать. Что останется от фартинга, если поделить его на двенадцать частей? Целая, полная вещь всегда крепче того, что разделено на части и разбросано. Так говорит нам здравый смысл. Я не собираюсь тебе льстить, Томас. Не в моих это привычках. Ты же просто хочешь, чтобы мы за тебя даром молились. Разве не так? Но сам Господь, великий владыка вселенной, – тут монах возвел очи к потолку, – возвестил, что труженик достоин своей платы. Мне твои деньги не нужны. Я лично к ним и не прикоснусь. Но дело-то в том, что за тебя молится весь монастырь. А нам тоже нужны средства для новой церкви. Тут я вспоминаю житие святого Фомы Индийского. Этот благословенный человек построил множество церквей, что весьма порадовало очи Господни. Ах, Томас, Томас! Вот, лежишь ты здесь, снедаемый гневом и нетерпением. Это бес их в тебя вселил. Вот в чем беда. Потому-то ты так плохо обращаешься со своей женой, этой милой женщиной. Каково ей, безвинной, все это сносить! Она такая кроткая. Такая терпеливая. Послушай меня, Томас. Поверь мне. Не обижай жену. Подумай о том, что я тебе говорю. Это ведь не только я говорю. Вот слова мудреца: „Не держи льва в доме своем. Не мучь тех, кто тебе подчиняется. Не распугивай друзей“.

Томас, позволь мне сказать еще вот что – для твоей же пользы. Берегись гнева, что гнездится в твоем сердце. Он подобен змее, что ползет по траве, скрывая яд в зубах. Послушай меня. Не будь таким неугомонным. Двадцать тысяч мужей, если не больше, лишились жизни из-за того, что попусту злились на жен или любовниц. Зачем тебе ссориться со своей милой женой? Ты ведь знаешь, что, если наступить на хвост змее, она разозлится и ужалит тебя? Но что такое змея? Вдвое более жестока жена, которая считает себя несправедливо оскорбленной. Она жаждет только мести. „Мне возмездие, и Аз воздам“, – сказал Господь. Но обиженная женщина чересчур распалена, чтобы помнить об этом. Месть – это один из семи смертных грехов. Месть обращается против самого грешника и приводит к его гибели. Любой рядовой клирик, любой приходской священник скажет тебе: гнев доводит до убийства. Гнев находится во власти гордыни. Я мог бы тебе рассказать столько историй о пагубности гнева, что сидел бы тут до завтрашнего дня. Нет. Хорошо. Не буду рассказывать. Лучше я буду молиться за тебя. Я буду молиться день и ночь о том, чтобы Господь обуздал мощь всех гневливых людей. Великое зло происходит, когда человек гневливый и мстительный становится правителем.

Сенека, этот знатный и благородный человек, рассказал нам про одного влиятельного чиновника, у которого был ужасный характер. Пока он правил, два рыцаря однажды выехали вместе на прогулку верхом. И случилось так, что один из них вернулся, а второй – нет. Того рыцаря, что вернулся домой, потащили в суд, и судья вынес приговор. „Ты убил своего товарища, – заявил он. – Я приговариваю тебя к смерти“. Потом он повернулся к другому рыцарю, находившемуся в суде, и велел ему: „Отведи этого человека на эшафот. Немедленно“. Но вышло так, что, когда они ехали к месту казни, им неожиданно встретился пропавший рыцарь. Все думали, что он мертв, а он был живехонек. Поэтому все решили, что лучше всего будет вернуться с обоими рыцарями в суд. „Сэр! – обратился к судье тот рыцарь, которому было велено сопровождать осужденного. – Этот рыцарь, оказывается, не убивал своего товарища. Вот он, мнимый мертвец, перед вами!“

„Клянусь Богом! – вскричал тут судья. – Я сниму головы с вас троих! – Он обратился к первому рыцарю: – Тебя я уже приговорил к смерти. Мое слово – закон. Ты умрешь. – Затем он обратился ко второму рыцарю: – Поскольку ты стал причиной смерти этого человека, то ты тоже будешь казнен. – И наконец он сказал третьему рыцарю: – Ты ослушался моего приказа, поэтому я приговариваю тебя к отсечению головы“. Вот как и вышло. И все трое были казнены.

А слыхал ли ты про Камбиза, царя Персии? Он был пьяницей и к тому же задирой и драчуном. В его владениях жил один помещик, человек порядочный и добродетельный. И вот однажды этот добрый человек сказал царю: „Если господин порочен, то горе ему! Пьянство само по себе – клеймо на имени человека, но это вдвойне истинно, если пьяница – правитель. За ним наблюдает множество людей. Ему не перечесть всех глаз и ушей, что окружают его. А потому, ради бога, прошу вас, сир, пейте умеренно. Вино губит разум. Оно губит и тело“.

„Вот, значит, как ты думаешь? – спросил Камбиз. – А я тебе докажу, что ты неправ. Все ровно наоборот – ты вскоре в этом убедишься. Никакое вино, сколько его ни есть на земле, не навредит моему зрению, моим рукам, моей силе. Ну-ка, гляди“. И он принялся пить, и выпил гораздо больше обычного – наверное, в сто раз больше. А когда он напился в доску, то приказал привести к нему сына того вельможи, что поучал его. Он велел мальчику встать прямо перед ним. Затем он взял лук и стрелу, натянул тетиву до самого уха. И отпустил ее. Разумеется, стрела наповал убила ребенка. „Ну, что? – спросил Камбиз вельможу. – Видишь, какая твердая у меня рука? Разве моя сила иссякла? Или мое зрение ослабло? Или мой разум помутился? Я так не считаю“.

Что мог ответить на это вельможа? Его сын был мертв. Бесполезно было что-то говорить. Так что, друг мой, будь осмотрителен, когда разговариваешь с королями и сильными мира сего. Говори им лишь: „Как вам угодно, сэр“ – или: „Я сделаю для вас все, что могу, сэр“. Это бедняку ты можешь говорить все, что думаешь о нем, о его пороках и недостатках, но не вздумай поносить своего господина. Даже если тебе кажется, что он спешит угодить прямиком в ад, ничего ему не говори.

Вспомни и о другом персидском царе, Кире, который в гневе уничтожил реку Гинд, потому что по пути к Вавилону в ней утонул один из его священных белых коней. Он осушил эту реку, отведя ее воды в разные каналы, так что вскоре женщины могли переходить ее, не замочив края одежды. А что говорил нам мудрый Соломон? „Не дружи с человеком гневливым. Не водись с безумцем. Ты пожалеешь об этом“. Больше я не буду об этом говорить, Томас.

Проглоти же свой гнев. Ты увидишь, что я прям и крепок, как плотничий угольник. Не вонзай дьявольский нож в свое сердце. Твой гнев нанесет непоправимый вред тебе же самому. Ну же, Томас! Теперь исповедуйся передо мной».

«Нет уж, – возразил Томас. – Сегодня утром я уже исповедался перед викарием. Я все ему рассказал. Нет нужды повторять исповедь».

«Ну, так дай мне все равно немного денег. Поделись с нами золотом, чтобы мы построили обитель во славу Господа. Мы, бедные монахи, перебивались с устриц на мидии, пока такие люди, как ты, пили и ели вдоволь. Ты только подумай – сколько нам пришлось выстрадать, чтобы построить эту обитель! Но, видит Бог, мы еще и фундамента не достроили. Пол еще не выложен.

Ни одна черепица не положена. Мы за один только строительный камень должны сорок фунтов. Поверишь ли? Помоги же нам, Томас, во имя Того, Кто сходил во Ад! Иначе нам придется распродавать книги. А если мы не сможем проповедовать, то пострадает целый мир. Отлучить нас от кафедр и молельных крестов – это все равно что отлучить солнце от неба. Я говорю серьезно. Кто еще, кроме нас, умеет так проповедовать и творить благие дела? Мы не новички какие-нибудь. Кармелиты ведь появились при пророке Илии. А он жил ох в какие древние времена! Есть и записи такие, где мы упомянуты. Я взываю к твоей щедрости, Томас! Ради бога, подай милостыню!»

С этими словами монах бухнулся на колени и принялся креститься.

А у Томаса было очень скверное настроение. Он давно понял, что монах этот – просто мешок с дерьмом, врун и лицемер. Кабы не болезнь, кабы у него были силы, он бы просто швырнул попрошайку в очаг.

«Сейчас я могу вам дать, – сказал он, – лишь то, что у меня при себе. Вы ведь сказали, что отныне я тоже послушник в вашей обители?»

«Да, разумеется! Я даже принес тебе письмо от нашего братства. Я собирался отдать его твоей жене на хранение».

«Это очень хорошо. Благодарю вас. Я сделаю пожертвование вашему монастырю, пока я еще жив. Я отдам его прямо вам в руку. Обещаю. Только с одним условием. Вы поклянетесь мне, что каждый из братьев в вашей обители получит равную долю того, что я сейчас вам передам. Поклянитесь мне в этом своим святым братством, без оговорок и без колебания».

«Клянусь, – отозвался монах, – кровью и костями Христовыми. – Он пожал руку Томасу. – Доверься мне».

«Хорошо, – сказал Томас. – А теперь просуньте руку мне под спину. Вон туда. Если вы пошарите у меня за ягодицами, то найдете нечто такое, что я для вас приберег».

«Ага, – подумал монах. – Это мне одному достанется. Это моя добыча!»

И вот он запустил руку под одеяло и стал на ощупь искать задницу больного, думая найти там сокровища. Он просунул пальцы прямо между ягодицами – а вдруг там спрятан сверточек? Когда Томас почувствовал, как его зад ощупывают пальцы монаха, он внезапно громко испустил ветры. Даже ломовая лошадь не могла бы перднуть громче. Даже вол, запряженный в плуг, не мог бы навонять сильнее. Треск раздался страшный.

Брат Джон так опешил, что даже подпрыгнул.

«Ах ты ублюдок! – закричал он. – Ты это нарочно, я знаю! Чтоб тебя! Ты мне заплатишь за такой пердеж, обещаю! Погоди у меня!»

Слуги, услыхав поднявшийся крик, прибежали в комнату и выгнали монаха. Тот убрался из дома с хмурой миной и отправился на поиски своего товарища, который обычно всегда сопровождал его. Он был сейчас похож на больного старого кабана и скрежетал зубами или, скорее, клыками. А потом он направился к деревенскому поместью, где жил всеми уважаемый господин, который иногда у него исповедался. Этот почтенный лорд был, разумеется, владельцем поместья. Он ужинал у себя в зале, когда к нему явился Брат Джон, охваченный неистовой яростью. Монах был так зол, что едва ворочал языком. Наконец из него вырвалось:

«Да пребудет с вами Бог!»

Лорд поднял глаза и тоже приветствовал его.

«Брат Джон, – сказал он, – что с вами такое случилось? Я же вижу – что-то произошло. У вас такой вид, словно вы в лесу целый полк разбойников повстречали. Садитесь же. Расскажите мне все. Если я сумею, то помогу вам».

«Меня оскорбили, – отвечал монах. – Меня унизили. В вашей деревне. Нет на свете такого бедняка, такого смиренного и презираемого человека, который бы не почувствовал себя опозоренным тем обхождением, какое встретил я. Ну вот. Сейчас расскажу. Конечно, я не жалуюсь на то, что обидели лично меня. Я ведь простой монах. Я негодую лишь потому, что этот… этот болван – этот подлец – этот седовласый старый шут – богохульно оскорбил всю мою святую обитель».

«Ну, а теперь, дорогой брат и учитель…»

«Нет-нет, сэр, не величайте меня учителем. Я никакой не учитель – я простой служитель. Я знаю, что мне присвоено звание магистра богословия, но я никогда им не щеголяю. Это нескромно. Это неприлично – ни здесь, ни где-либо еще».

«Ну, как пожелаете. Так что же с вами произошло? Расскажите, пожалуйста».

«Сэр, сегодня и моему ордену, и мне было нанесено позорнейшее оскорбление. Оно так ужасно, что невозможно даже помыслить об этом. Вся Святая Церковь – все ее чины, от Папы до последнего попа – были преданы поруганию. Да поможет нам всем Господь».

«Ну-ну, – сказал хозяин поместья, – вы всегда так складно говорите. Не волнуйтесь же. Вы ведь исповедник как-никак. Вы – соль земли. Успокойтесь, бога ради. И расскажите мне, что случилось?»

И вот монах уселся рядом с лордом и все ему рассказал. Мне нет нужды повторять то, что вы уже слышали. Незадолго до того в зал вошла хозяйка дома, и она тоже слышала рассказ монаха.

«Матерь Божья! – воскликнула она. – Пресвятая Дева! Может быть, вы еще что-нибудь забыли? Расскажите!»

«Это все, – ответил монах. – Что вы на это скажете?»

«Что я на это скажу? Бог мне в помощь! Я скажу, что от хама только хамства и жди. Что тут еще скажешь? Он плохо кончит – вот как я думаю. Должно быть, он из-за болезни такое вытворяет. Может быть, у него припадок случился. Он сам не знал, что делает».

«Миледи, – сказал монах, – я не утаю от вас правды. Я отомщу ему – не одним способом, так другим. Я пригрожу ему с кафедры. Я ославлю его на всю округу. Я опозорю его. Да как он смел мне приказать такое – чтоб я разделил поровну то, что не делится? Вы же знаете, о чем я говорю. Как я могу раздать всем братьям поровну это самое безобразие? Чтоб черт взял его вместе с его вонючей задницей!»

Лорд с изумлением выслушал все это и спросил себя: возможно ли, чтобы этот злосчастный поселянин оказался настолько остроумен, что задал монаху такую задачку? Кто бы на его месте решил такую головоломку?

«Я никогда еще не слыхал ничего подобного, – сказал он вслух, ни к кому в отдельности не обращаясь. – Наверное, сам дьявол нашептал ему такую премудрость.

Пожалуй, еще ни один учитель арифметики на свете не задавал ученикам таких задачек. Кто мог бы изъяснить правильный способ, которым можно разделить на всю монашескую братию поровну и звук, и запах, излетевшие из задницы? Неужели этот хворый мужлан чертовски умен? Или нет? Да, он чересчур умен – на горе самому себе. Еще бы! Кто слыхал когда-либо подобное? Чтобы всем такое – поровну? Подскажите мне, как это сделать. Это же невозможно. Это на части не делится! Ведь этот мерзкий звук – всего лишь сотрясение воздуха. Это всего лишь пустой звук, который постепенно затихает. Никто не сможет рассудить, по справедливости ли его разделили. Кто бы мог подумать, что один из моих вассалов сумеет загадать такую… такую заковыристую задачу! И кому? Моему собственному исповеднику! Наверное, этот мужлан – безумец. Да лучше ужинайте спокойно, Брат Джон, и позабудьте обо всем этом! Пускай этот грубиян удавится!»

Слова лордова сквайра и кравчего о том, как разделить бздех на двенадцать частей

Джек, молодой сквайр лорда, стоял возле стола и нарезал ломтями жареное мясо. Разумеется, он слышал все, что говорилось за столом.

«Сэр, – обратился он к своему господину, – не сердитесь на меня, прошу вас. Если бы вы подарили мне отрез ткани на новое платье – в качестве подарка, если вам будет угодно, – то, пожалуй, я бы мог подсказать монаху правильное решение этой загадки. Пожалуй, я бы сумел объяснить ему, как разделить подаренный бздех между всеми членами его братства поровну».

«Если ты дашь нам ответ, – сказал лорд, – то получишь отрез на платье. Видит Бог, это будет заслуженный подарок!»

«Милорд, – начал сквайр, – выберите погожий день, чтобы никакой ветер не возмущал воздух, и велите внести в этот зал колесо от телеги, в которое, как обычно, вставлены двенадцать спиц. Это должно быть целое, неповрежденное колесо».

«Понятно. И что дальше?»

«Призовите сюда, в зал, двенадцать монахов. Тринадцать братьев – уже монастырь, верно? Ну вот, тринадцатым пусть будет ваш исповедник. Все они должны одновременно опуститься на колени. И пусть каждый монах приблизит нос к одной из спиц колеса. А наш почтенный монах, присутствующий здесь, пускай прильнет носом к ступице колеса, в самой его середине. Да пребудет с ним Господь. А затем мы позовем сюда того грубияна. Брюхо у него должно быть сытым и до отказа набитым, готовым к стрельбе. Он встанет по другую сторону ступицы, нагнется и изо всей силы перднет. Клянусь вам жизнью своей, что вы узрите, насколько моя теория верна. Извергнутый задницей звук разлетится между всеми двенадцатью спицами. Таким образом все монахи будут обонять его в одинаковой степени. Разумеется, уважаемому исповеднику достанется, так сказать, лучшая доля. Он достоин вкусить ее первым. Это будет лишь справедливо. Разве он не говорил нам всегда, что достойнейший монах должен первым принимать милостыню? Он ведь заслуживает лучшей части, верно? Я и сегодня утром слышал его проповедь с кафедры. Она мне помогла, честное слово. Если угодно, я бы дал ему отведать целых три порции и звука, и запаха. Думаю, остальная монастырская братия согласится со мной в этом. Ведь какой благочестивый человек перед нами!»

И хозяин, и хозяйка поместья полностью согласились с Джеком. Все подтвердили, что его объяснения могут потягаться с трудами Евклида и Птолемея, – все, за вычетом благочестивого монаха. А что касается того грубияна, из-за которого разгорелся сыр-бор, то все сошлись на том, что он вовсе не безумец и не дурак, а, напротив, весьма остроумный и находчивый человек. Так Джек заработал себе отрез на новый наряд. На этом моя история заканчивается. И как раз вовремя! Глядите-ка, мы подъезжаем к новому городку.

Здесь заканчивается рассказ Пристава

Пролог и рассказ Студента

Пролог Студента

Здесь следует Пролог к рассказу Студента из Оксфорда

– Теперь ваш черед, господин ученый из Оксфорда! – воскликнул наш Трактирщик. – Вы до сих пор держались так застенчиво и робко, словно молодая девица, что ожидает в постели своей первой брачной ночи! Вы за всю поездку ни словечка не проронили. Наверное, обдумываете какую-нибудь очень умную, ученую задачу. Но знаете, что говорил мудрец Соломон? «Всему свое время». Ну же, глядите веселей, сэр Студент! Сейчас не время быть серьезным. Лучше расскажите-ка нам потешную историю. Все, кто согласился вступать в игру, должны соблюдать ее правила. Разве не так? И уж ни в коем случае не поучайте нас. Оставьте это проповедникам. Для них самая пора – Великий пост. Не обрушивайте на нас стенаний обо всех мирских грехах. И не рассказывайте нам таких историй, что уморят нас скукой. Повеселей! Расскажите нам о каких-нибудь невероятных приключениях. И не надо уснащать речь вашей излюбленной оксфордской риторикой! Нам не нужно никаких умных терминов или ученых оборотов. Оставьте это королевским секретарям. Говорите обычным языком, каким говорят простые люди. Будьте уверены, здесь каждый вас поймет.

Оксфордский студент вежливо отвечал ему:

– Сэр Трактирщик, я всецело в вашей власти. Вы тут – главный распорядитель. Я буду во всем повиноваться вам, если, конечно, ваши требования не окажутся неразумными. Я перескажу вам повесть, которую впервые услыхал из уст одного достойного ученого в университете Падуи. Это был очень образованный и добрый человек. Увы, сейчас он покоится в заколоченном гробу. Да упокоит Господь его душу.

Этот ученый был еще и великим поэтом. Имя его – Франческо Петрарка. Вы не слыхали? Его сладостное красноречие украсило поэзию Италии. Падуанский коллега Петрарки – Джованни ди Линьяно – сделал не меньше для риторики и права. Но о нем вы, скорее всего, не слыхали. Они оба перешли в мир иной. Смерть не чтит заслуг людей. Она не позволяет нам задержаться в этом мире чуть дольше. Да, смерть в одно мгновенье похитила обоих. И все мы неизбежно последуем за ними.

Я расскажу вам кое-что со слов самого Петрарки. Прежде чем поведать мне эту историю, он пояснил, что сочинил ее в возвышенном стиле, подобающем такому содержанию. А еще сообщил мне, что самой истории предпослал пролог. В этом прологе он обрисовал местность Пьемонта и ее область Салуццо, где происходит действие рассказа. Он описал Апеннины – горы, образующие западную границу Ломбардии. Особое внимание он уделил Монте-Визо – высочайшей из тамошних гор, где из малого родника среди скал берет начало река По. Оттуда река течет на восток, возрастая и расширяясь по пути, протекая через Феррару и прелестную Венецию, а затем впадает в море. Но это уже другая история. Нам она сейчас не нужна – разве что как коротенькое вступление. Вот теперь, когда я обрисовал вам место действия, можно перейти к самому рассказу.

Рассказ Студента

Здесь начинается рассказ Студента из Оксфорда

Часть первая

– В западной части Италии, у самого подножья прохладного Монте-Визо, раскинулась богатая и плодородная равнина с множеством городков и замков, выстроенных еще в древности. Там, в области, известной под названием Салуццо, можно увидеть немало других приятных мест.

Правителем той земли был один маркиз, потомственный владетель из старинного рода. Все его вассалы, от мала до велика, были усердны и послушны всем его приказам. Так жил он много лет в мире и благоденствии, оставаясь любимым чадом Фортуны, и пользовался любовью и уважением как среди знати, так и среди простого люда.

Маркиз мог похвастаться самым благородным происхождением во всей Ломбардии. Он был силен и смел, молод и пригож и являл собой живой образец рыцарства и чести. Он пользовался своей властью весьма разумно – за исключением некоторых дел, о которых я вам и собираюсь поведать. Кстати, звали этого маркиза Вальтером.

В одном лишь можно было упрекнуть Вальтера. Он никогда не думал о том, что может произойти в будущем. Он всегда жил только сиюминутными заботами. Охотился с собаками и соколами. И всё. Казалось, больше его ничто не занимает. Например, он даже не помышлял о женитьбе. Не искал себе невесту.

И это было единственное, за что народ порицал его. И вот однажды к маркизу явилось целое посольство и потребовало аудиенции. Среди делегатов был один очень мудрый и почтенный человек. Все надеялись, что маркиз прислушается к нему как к выразителю общего мнения. И вот этот человек предстал перед маркизом и произнес следующую речь:

«Благородный маркиз, ваши доброта и человечность, известные всем, придают мне смелости, так что я буду говорить с вами прямо. Мы больше не в силах скрывать от вас наше беспокойство. Выслушайте нас, маркиз, с присущей вам благосклонностью. Мы обращаемся к вам с выстраданной мыслью. Не отворачивайтесь от меня, не осуждайте моих слов!

Я ничуть не умнее или образованнее любого из присутствующих здесь, но раз уж я снискал благоволение в ваших глазах, дорогой мой повелитель, то я отважусь сам изложить суть нашей просьбы. Разумеется, лишь от вашей воли зависит, примете ли вы ее или отвергнете.

Вы прекрасно знаете, что мы всегда восхищались вашими словами и поступками. Пожалуй, большего мира и счастья нам и желать нечего – если бы не одно обстоятельство. Нам бы очень хотелось услышать звон свадебных колоколов. Если бы вы женились, маркиз, вот тогда счастье наше было бы полнейшим.

Умоляю вас, склоните выю, дабы вступить в новое состояние – нет, не рабства, а владычества, каковое называется браком или супружеством. Вы ведь мудры, маркиз, и понимаете, что дни нашей жизни летят как ветер. Спим мы или бодрствуем, ходим ли пешком или скачем верхом, – время не стоит на месте. Оно никого не ждет.

Вы пока еще молоды, но ведь когда-нибудь юность уступит место зрелости. Годы идут – молчаливые, словно камень. Смерть – вот общий враг, подстерегающий и молодых, и старых, и знатных, и худородных. Никто от нее не убежит. Но, хоть все мы точно знаем, что когда-нибудь умрем, никто из нас не знает заранее своего смертного часа.

У нас добрые намерения. Вы это знаете. Мы никогда ни в чем не противились вашей воле. И вот теперь мы смиренно призываем вас прислушаться к нашей просьбе. Это касается брака. Если вы согласны, то мы в кратчайшие сроки выберем вам невесту. Она будет из самого знатного рода и, став вашей женой, окажет честь и вам, и Господу.

Избавьте нас от страха и трепета, дорогой маркиз! Ради бога, женитесь. Не ровен час – да не попустит этого Бог! – если вы вдруг умрете и ваш род угаснет, то править нами явится какой-нибудь чужеземец. О таком даже подумать страшно! Поэтому мы и умоляем вас жениться как можно скорее.»

Вальтер выслушал эту смиренную и печальную просьбу и был ею тронут. Разве можно было сердиться на таких просителей?

«Дорогие мои подданные, – отвечал маркиз, – вам хорошо известно, что до сих пор я никогда не помышлял о сладостном принуждении супружества. Я наслаждаюсь свободой и отлично понимаю, что такой вольности не сыщешь в браке. Если раньше я был волен, как ветер, то, женившись, окажусь в рабстве.

Тем не менее я понимаю и ваши добрые намерения. Я знаю, что вы желаете мне блага. И, как всегда, я доверюсь вашему суждению. Итак, я изъявляю добрую волю и обязуюсь жениться как можно скорее. Я помню, что вы обещали найти мне жену, но освобождаю вас от этого обязательства. И не хочу более слышать об этом.

Видит Бог, дети часто оказываются совсем непохожими на родителей. Добродетель достается им от Бога, а не от знатных предков или от богатого рода. Я доверюсь Господу. Я вверю свою жизнь и достояние – и мой брак – Его попечению. Пусть Он поступит со мной так, как Ему угодно.

А вы должны принести другую клятву. Вы должны поклясться, что не будете жаловаться или бранить меня. Мой выбор будет бесспорным. Ведь вы же, как-никак, просите, чтобы я отрекся от свободы. А значит, вы должны позволить мне следовать собственным склонностям. Если же вы не согласитесь с моим предложением, тогда я больше не стану говорить с вами на эту тему».

Итак, все единодушно согласились принять условия маркиза. Никто не возражал. Однако, прежде чем удалиться, они попросили своего повелителя назвать день свадьбы как можно скорее. Дело в том, что они боялись, как бы маркиз вовсе не раздумал жениться.

Маркиз назвал день, как его и просили. Он объявил, что в тот самый день непременно обвенчается, в согласии с их пожеланиями. Подданные опустились перед ним на колени и поклялись в верности и послушании. Поблагодарив их за выказанные почет и приязнь, он отпустил их. Они гуськом вышли из приемного зала и отправились по домам.

Затем Вальтер созвал дворцовых служителей и велел им готовить большой пир; он приказал челяди сделать все, что необходимо для устройства свадебного торжества. И все вельможи и слуги охотно принялись хлопотать, желая, чтобы праздник удался на славу.

Часть вторая

Неподалеку от этого пышного дворца, где маркиз готовился к предстоящему торжеству, в приятной местности находилась одна деревушка. Там жила сельская беднота, и там же держали скот. Крестьяне трудились в полях, и поля приносили щедрый урожай.

Среди этих бедняков жил один селянин, который был беднее всех остальных. Но не родился ли Сын Божий в убогих яслях? Господня благодать нисходит и в скотное стойло. Звали этого бедняка Яникулом. У него была юная дочь-красавица по имени Гризельда.

И добродетелью, и красотой Гризельда превосходила всех девушек на свете. Она выросла в честной бедности, и в ее нраве не было ни капли жадности или распущенности. Она привыкла пить не вино, а чистую воду. Она больше любила трудиться, чем лениться.

Гризельда была еще юна и невинна, но душой пылка и отважна. Она с нежной любовью заботилась о своем бедном и стареньком отце. Она присматривала за овцами на пастбище, а в хижине сидела за прялкой. Она трудилась не покладая рук с утра до самой ночи.

Возвращаясь с поля домой, она приносила капусту и другие овощи, резала их и готовила скромный ужин. Спала она на жесткой постели. Даже пуховой подушки у нее не было. Но за отцом она всегда заботливо ухаживала и выказывала ему такое почтение и послушание, о каком только мечтать можно.

Вальтер, выезжая на охоту, не раз имел случай наблюдать за этой девушкой. Но он не глядел на нее с вожделением. Нет-нет, он лишь смотрел издали, восхищался и вздыхал. Он любовался ее красотой.

Он давно заметил, что Гризельда превосходит добродетелью всех прочих девушек ее возраста. Он отмечал женственное изящество в ее манерах и наружности. Правда, мало кто из людей разбирается в подобных вещах. Но маркиз был исключением. Он решил, что если женится, то только на Гризельде.

Наступил назначенный для свадьбы день. Но еще никто во всей стране не знал, кто невеста маркиза, если она вообще существует. Многие даже высказывали свои сомнения вслух. Другие толковали между собой: уж не нарушит ли маркиз данное обещание?

«А вдруг он все-таки не женится? – сетовал кое-кто. – Может быть, он просто дурачится? И нас заодно дурачит?»

Однако втайне маркиз уже заказал кольца, броши и другие украшения для Гризельды – из золота и лазурита. А еще, подобрав женщину, очень походившую на нее фигурой, он велел снять с нее мерку и сшить платья для своей невесты. Гризельде полагалось получить в день свадьбы полное приданое и все подобающие украшения.

И вот пробило девять часов утра того дня, на который назначили свадьбу. Весь дворец уже пышно разубран. Каждый зал, каждая комната, даже самая малая, подготовлена к торжествам. Кухни и кладовые заполнены до отказа едой и напитками. Во всей Италии не сыскать лучших и отборнейших яств.

Маркиз торжественно выехал из дворца в окружении свиты вельмож и придворных дам, приглашенных на свадебное пиршество. Рыцари, состоявшие у него на службе, тоже сопровождали его в этом торжественном выезде. И вот, под звуки лютней и труб, процессия направилась к маленькой деревушке, где жили Яникул с Гризельдой.

Гризельда, разумеется, понятия не имела, что все это великолепие, все это представление устроено ради нее. Она, как обычно, сходила за водой к колодцу, а теперь спешила домой, чтобы увидеть пышное зрелище. Она знала, что маркиз сегодня женится, и хотела хоть одним глазком взглянуть на это торжество.

«Я встану у двери с другими девушками, – говорила она себе, – и погляжу на невесту, когда та будет проезжать мимо. Я управлюсь с домашней работой побыстрее, и у меня будет время посмотреть на невесту маркиза, когда ее повезут во дворец. Надеюсь, она поедет по этой дороге».

Гризельда уже подошла к двери своего дома и собиралась переступить порог, как вдруг услышала чей-то голос. Это маркиз подъехал сзади и звал ее! Девушка поставила кувшин с водой за плетень и упала на колени. Она преклонила колени перед своим повелителем и терпеливо ожидала, что он ей скажет.

Маркиз спешился и подошел к Гризельде. А та даже не осмелилась поглядеть ему в глаза. Он задумчиво посмотрел на нее, а потом важно заговорил:

«Где твой отец, Гризельда?»

«Он здесь, сеньор. В хижине».

«Ты позовешь его?»

Гризельда поднялась с колен и вошла в хижину. Когда она привела отца, маркиз пожал ему руку и отвел в сторонку.

«Яникул, – сказал он, – я не стану больше скрывать своих чувств. Я люблю твою дочь и хочу жениться на ней. Если ты дашь согласие на наш брак, я обещаю любить ее и жить с ней до самого дня моей смерти. Я знаю, что ты – мой преданный и любящий вассал. Я – твой сеньор. Что по душе мне, полагаю, будет по душе и тебе. Верно? А, как я уже сказал, сейчас более всего по душе мне одна вещь. Согласен ли ты, чтобы я стал твоим зятем?»

Старик так обомлел и оторопел, что стал весь красный. От волнения он так дрожал, что не мог поначалу ни слова произнести. Наконец ему удалось выдавить из себя ответ.

«Милорд, – сказал он, – пожалуйста, поступайте, как вам будет угодно. Я на все согласен, если вам это по душе. На все!»

«Подожди немного. Думаю, мне нужно побеседовать с тобой и Гризельдой. – Маркиз разговаривал с ним очень мягко и учтиво. – Ты согласен? Я хочу спросить у нее самой, желает ли она стать моей женой и слушаться меня, как своего законного мужа. Я хочу поговорить с ней в твоем присутствии. Ты услышишь все, что я ей скажу».

И вот они все втроем вошли в хижину и начали беседовать. О чем они говорили, я перескажу вам позже. Тем временем около хижины начал собираться самый разный народ. Эти люди громко выражали свое изумление: какой чистый да опрятный домик! Сама Гризельда не меньше отца удивилась такому неожиданному повороту событий.

Никогда прежде она не видела вблизи таких знатных дам и вельмож, таких рыцарей в блестящих латах. Она никогда не знала подобного великолепия. Да чтобы у нее дома, перед ней сидел сам маркиз! От волнения она побледнела. А теперь я передам вам слова, с которыми обратился маркиз к этой жемчужине, этому перлу, этому чистому сердцу. Но довольно. Вот его собственные слова.

«Гризельда, – сказал он, – ты, наверное, уже знаешь, что мы с твоим отцом достигли взаимопонимания. Мы договорились, что ты станешь моей невестой и законной супругой. Надеюсь, у тебя нет возражений? Но вначале позволь задать тебе один вопрос. Все произошло так поспешно, я это признаю. Так вот, я хочу узнать, рада ли ты. Или, может быть, тебе нужно время, чтобы подумать?

У меня есть еще один вопрос. Готова ли ты подчиняться мне во всем, следовать всем моим желаниям? Останешься ли ты верной мне, как бы я ни обращался с тобой – хорошо ли, дурно ли? Ты не должна будешь жаловаться. Ты не должна будешь прекословить мне, говорить мне „нет“ вместо „да“. Ты не должна будешь хмуриться или выказывать неудовольствие. Если ты поклянешься мне выполнять эти условия, то я поклянусь жениться на тебе».

Гризельда испугалась и призадумалась.

«Синьор, – сказала она наконец, – я недостойна той чести, какую вы желаете оказать мне. Но если и вправду такова ваша воля, то я с радостью покорюсь ей. Сейчас я поклянусь вам в присутствии своего отца, что никогда не буду перечить вам ни словом, ни делом. Клянусь в этом своей жизнью, хотя жизнь моя мне очень дорога».

«Ты сказала достаточно, Гризельда. Ты будешь моей».

Маркиз с очень важным видом вышел из хижины, а Гризельда последовала за ним. Они встали рядом, и маркиз обратился к собравшейся толпе.

«Вот моя жена, – сказал он. – Чтите ее и любите ее, как вы любите и чтите меня. Мне нечего к этому добавить».

Вальтер не хотел, чтобы его невеста брала с собой во дворец какие-то старые вещи, поэтому он велел дамам переодеть ее прямо сейчас. Этим дамам совсем не хотелось прикасаться к ветоши и лохмотьям, которые носила Гризельда, но пришлось подчиниться приказу властелина, хоть они и рисковали перепачкать руки. И вот старое тряпье полетело на землю. Вот невесту облачили в новые наряды. И вот перед ними явилась Гризельда, вся лучившаяся и ослеплявшая взоры природной красотой.

Ей причесали волосы, которых едва ли когда-нибудь касался гребень. На голову ей возложили корону. К платью прикололи броши и другие драгоценности. Что еще сказать о ее внешности? Она сделалась такой нарядной и царственной, что ее было не узнать.

А потом маркиз надел ей на палец свадебное кольцо в знак их союза. Он усадил ее на белоснежную лошадь, и они неторопливым шагом поехали к дворцу. Люди, стоявшие вдоль дороги, громко выражали пожелания счастья молодоженам. Прибыв во дворец, все отправились пировать, и этот праздничный пир продолжался до заката.

Я не стану бесконечно и подробно расписывать красоту и добродетели Гризельды. Довольно сказать, что в ней было столько врожденного изящества, что казалось просто невероятным, что она в самом деле выросла в нищете. Просто не верилось, что она жила раньше в хижине или хлеву! Нет, наверное, она воспитывалась в императорском дворце!

Даже люди, пришедшие из ее родной деревни, которые видели, как она росла год от года, с трудом верили, что это та самая Гризельда, дочь Яникула. Они готовы были поклясться, что это совсем другая женщина.

Она оставалась добродетельной, как и прежде, а в ее новом, более высоком положении все ее достоинства засияли еще более ярким светом. Она была столь же прекрасна, сколь красноречива, столь же щедра, сколь кротка. Она стала всенародно любимой принцессой. Все, кто глядел на нее, проникались к ней любовью.

Так слава о Гризельде разнеслась по всей области Салуццо и даже за ее пределами; повсюду, узнав о ее добродетелях, из разных частей Италии стекались мужчины и женщины, старые и молодые, чтобы увидеть ее.

Итак, маркиз Вальтер все-таки женился вовсе не на худородной невесте. Казалось, он женился на знатной, и ему так повезло в браке, что он жил в мире с самим собой и другими. Он тоже пользовался всеобщим почетом. Он всем доказал, что за внешней нищетой могут скрываться и добродетель, и изящество. Поэтому его подданные считали, что он – человек благоразумный, а это довольно большая редкость для любимца Фортуны.

Добродетели Гризельды отнюдь не ограничивались кругом домашних хлопот и обязанностей. Когда того требовали обстоятельства, она пеклась об общем благе и помогала простым людям справиться с бедами. Она умела решить любой спор, унять любую печаль, устранить любые разногласия. Она склоняла людей к миру и согласию.

Даже когда ее муж находился в отъезде или был занят, она примиряла врагов и противников – не важно, знатными те были или худородными. Ее речи были мудрыми и краткими. Ее суждение всегда было образцом справедливости. Говорили, что само небо послало Гризельду на землю, чтобы спасти ее от всех зол.

А потом, спустя девять месяцев после свадьбы, Гризельда родила ребенка. Все втайне ждали сына, но на свет появилась девочка. Маркиз все равно был счастлив, и народ радовался вместе с ним. Пускай сейчас у них родилась дочка – что ж, надо надеяться, со временем маркиза родит и сына! Она ведь не бесплодна.

Часть третья

А затем произошло вот что. Такое уже случалось множество раз. Вскоре после рождения дочери Вальтер решил испытать жену. Ему захотелось убедиться, насколько она вправду преданна ему и постоянна в своих чувствах. Он не смог противостоять искушению испытать Гризельду. Он хотел просто напугать ее, хотя, видит Бог, в этом не было нужды.

Он и прежде устраивал проверки, и она еще ни разу не разочаровала его. Она всегда оказывалась преданной и терпеливой. Зачем же было испытывать ее снова и снова? Кое-кто, пожалуй, сказал бы, что маркиз – умный малый, а вот я считаю, что это нехорошо – подвергать жену столь жестокой проверке безо всякой причины. Это лишь порождает ненужную печаль и тревогу.

Вот что сделал маркиз. Однажды ночью он явился к постели Гризельды притворно взволнованный, с озабоченным лицом. Они были одни.

«Гризельда, помнишь ли ты тот день, – спросил он, – когда я вызволил тебя из нищеты и возвысил тебя до нынешнего положения? Надеюсь, ты не забыла?

Надеюсь, ты еще помнишь те дни, когда жила с отцом в маленькой хижине? Надеюсь, нынешняя слава не лишила тебя памяти. Ты прозябала тогда в такой нищете, что едва ли могла мечтать о подобном везении. Так вот, выслушай теперь внимательно, что я тебе скажу. Кроме нас с тобой, здесь никого нет.

Ты прекрасно знаешь, какие обстоятельства привели тебя сюда, с тех пор не прошло еще и года. Хотя я сам, разумеется, обращаюсь с тобой мягко и любовно, мои знатные придворные, увы, не столь почтительны. Они уверяют меня, что для них позор и унижение – служить женщине столь низкого происхождения, как ты. Они не желают склоняться перед худородной госпожой.

С тех пор, как ты родила дочь, они ропщут все громче и громче. В ней ведь течет твоя кровь. Моя воля и пылкое желание – жить в мире с моими вельможами. Я должен прислушиваться к их мнению – а значит, мне следует избавиться от твоей дочери. Я сам не хотел бы этого, но долг есть долг, и я следую ему. Видит Бог, мне все это отвратительно. Но, поверь мне, я ничего не стану делать без твоего ведома. Ты должна дать согласие на все мои решения. Выкажи мне терпение и постоянство. Сдержи обещание, которое ты дала мне в день нашей свадьбы».

Выслушав мужа, Гризельда, казалось, не изменилась в лице. Она не выказала ни страха, ни тревоги, ни гнева. Она оставалась спокойна и невозмутима.

«Господин мой, – ответила она, – поступайте, как считаете нужным. Моя дочь и я сама – ваши преданные слуги. Мы подчинимся вашим приказаниям, что бы они нам ни несли – добро или зло. Мы всецело в вашей воле. Делайте, как пожелаете. Ничто в мире не доставит мне удовольствия, если будет вызывать ваше неудовольствие. Я ничего не желаю. Я ничего не страшусь. Я лишь боюсь потерять вас, муж мой. Вот – истина, что укоренена в моем сердце. Там она навсегда останется и никогда не угаснет. Я навсегда сохраню верность вам».

Маркиз остался доволен ее ответом, но ничем не выдал этого. Он поглядел на нее строго, почти сердито, и вышел из опочивальни. Вскоре он раскрыл свой тайный замысел одному из слуг и отправил его гонцом к своей жене.

Этот слуга был тайным посредником и пособником маркиза, очень полезным для государственных дел. Если нужно было выполнить какое-нибудь подлое или нечестное задание, то лучшего исполнителя и не найти было. Маркиз знал, что этот слуга любит и уважает своего господина и не станет задавать лишних вопросов. Он будет просто исполнять приказ. И слуга без промедления отправился в комнату Гризельды.

«Госпожа, – обратился он к ней, – прошу простить меня за вторжение. Я лишь исполняю приказ моего господина. Вы прекрасно знаете, что его повеления должны беспрекословно выполняться. Я понимаю, порой они могут принести горе и страдание, но оспорить их никому не позволено. Он – наш властелин. И с этим нужно считаться. – Он шагнул к ней и продолжил: – И он приказал мне забрать у вас ребенка».

Больше он ничего не говорил. Он схватил крошечную девочку и уже собирался вынести ее из комнаты, при этом лицо у него было такое зверское, словно он готов убить младенца на месте. Гризельде пришлось терпеливо вынести все это. Ей полагалось быть кроткой и смирной, как овечка. Она наблюдала за действиями слуги, не протестуя и не жалуясь.

Дурная слава этого человека всегда бежала впереди него самого. Его появление всегда пугало, слова его предвещали зло. Если он к кому-нибудь приходил, то ждали беды. Гризельда сразу же подумала, что злодей убьет ее дочку прямо у нее на глазах. Но она не закричала. Не заплакала. Она вынуждена была выполнять волю своего супруга.

Но потом она заговорила. Она принялась умолять слугу, как будто тот был добрым и благородным человеком, чтобы он позволил ей поцеловать дочку перед смертью. Она покачала и приласкала девочку, потом перекрестила ей лоб и снова поцеловала.

Она начала тихонько приговаривать, как будто напевая колыбельную: «Прощай, малышка. Я никогда тебя больше не увижу. Но я перекрестила тебя крестным знамением благословенного Господа Иисуса, который умер за нас на деревянном кресте, и я верю: Он возьмет твою душу в рай. Сегодня ты умрешь из-за меня».

Думаю, что ни одна нянька – не то что родная мать – не выдержала бы такого страшного удара. Какая женщина устояла бы перед таким горем и не разрыдалась бы? Но Гризельда оставалась твердой и решительной, как всегда. Она спокойным голосом сказала слуге:

«Вот, возьмите у меня девочку. Она ваша. – Вручив слуге ребенка, она велела ему ступать и выполнять приказ господина. – Об одном только прошу вас, – сказала она. – Из уважения ко мне и моему ребенку, пожалуйста – если только наш повелитель не запрещает этого, – похороните ее тельце в таком месте, где до него не доберутся хищные птицы и дикие звери».

Он ничего ей не ответил и вышел из комнаты с ребенком на руках.

Слуга отправился к маркизу и вручил ему дочь. Затем он рассказал ему о том, как вела себя Гризельда и что говорила. Он предоставил ему подробный отчет. Маркиз, выслушав все это, был готов сжалиться над женой. И, тем не менее, он решил выполнить свой первоначальный замысел. Так уж устроены владыки! Они всегда своевольны.

Маркиз велел своему приспешнику отнести дитя в тайное место, одеть в нежнейшие ткани из шелка и льна, а затем найти небольшой ящичек или льняной платок, чтобы спрятать младенца. Под страхом смерти маркиз велел ему молчать обо всем, что произошло, и не говорить никому, откуда и куда он идет.

А направился слуга в Болонью – графиней той области была сестра маркиза. Слуга должен был объяснить графине причину своего приезда и попросить ее воспитать девочку так, как и положено воспитывать дитя королевской крови. Графиня ни в коем случае не должна была никому раскрывать тайну происхождения этого ребенка. Слуга в точности выполнил приказание маркиза.

Вернемся теперь к самому маркизу. Вальтеру не терпелось узнать, не переменится ли отныне в чем-нибудь его жена. Он внимательно следил за ней, стараясь уловить перемену в ее манерах или разговоре. Но напрасно: она оставалась так же добра и терпелива, как и прежде.

Она была так же усердна и кротка, как всегда, так же охотно улыбалась и повиновалась. Она ни разу и словом не упомянула о дочери. Она ничем не выдавала ни печали, ни затаенной обиды. Даже во сне она не произносила имени дочери.

Часть четвертая

Прошло четыре года. Затем, хвала Господу, Гризельда родила сына – крепкого и красивого мальчика. Получив это известие, Вальтер возликовал. Вся страна праздновала рождение наследника колокольным звоном и церковными службами.

Когда ребенку исполнилось два года и его отлучили от груди, маркиз снова поддался искушению испытать жену. В этом совершенно не было нужды, но мужчины способны делаться беспощадными, когда им достаются терпеливые, покладистые жены. Гризельда находилась целиком во власти Вальтера.

«Жена, – сказал он ей, – ты и раньше слышала, что наш брак неугоден народу. Теперь, когда у нас родился сын, все еще громче сетуют и ропщут. Я смертельно устал от тревоги. Я чуть не заболел, слушая крики недовольных. Я так больше не могу. Знаешь, что они говорят? Что, когда я умру, на мой трон сядет отродье крестьянина Яникула! „Нами будет владеть этот худородный негодник!“ – вот что они нашептывают друг другу. И мне приходится выслушивать их жалобы, Гризельда. Я не могу отворачиваться от них, даже если они судачат только за моей спиной. А что, если они вздумают восстать против меня? Я хочу жить в мире со своими подданными, насколько это возможно. Поэтому вот как я хочу поступить. Я собираюсь поступить с сыном точно так же, как поступил с дочерью, – под покровом ночи и тайны. Я говорю тебе об этом сейчас, заранее, чтобы тебя не сразило внезапное горе или страстная печаль. Я хочу, чтобы ты снова проявила терпение».

«Я уже раньше говорила вам об этом, государь, – отвечала ему жена, – и повторю снова. Я сделаю все, чего вы желаете и требуете. Если мои дочь и сын должны быть убиты – что ж, я не стану скорбеть и жаловаться. Я принимаю ваши приказы – ведь вы мой господин и повелитель. Что принесли мне мои дети? Только болезни, боль и печаль. Вы – наш властелин. Вы должны поступать с нами, как вам угодно. Вам нет нужды совещаться со мной. Когда я покидала родной дом, то оставила там не только старую одежду. Я оставила там свою волю и свою свободу. Тогда я надела ту одежду, которую вы выбрали для меня. Так и во всем остальном ваш выбор – закон для меня. Поступайте, как пожелаете, государь. Я повинуюсь вам. Если бы я заранее знала, каково ваше желание, я бы сама поспешила выполнить его, не ожидая приказа. Теперь я знаю, чего вы от меня требуете. И я не буду колебаться. Если бы вы попросили меня умереть на ваших глазах, я бы охотно исполнила приказ. Это доставило бы мне удовольствие. Смерть менее сильна, чем моя любовь к вам».

Маркиз слушал жену, отведя глаза. Он дивился ее стойкости и постоянству и поражался, откуда у нее берутся силы выносить все страдания, которые он причинял ей. В душе он ликовал, но сохранял непреклонный и строгий вид.

И вот в опочивальню Гризельды снова явился тайный подручный маркиза и с еще более зверским видом (если только такое возможно) схватил ее маленького сына, как раньше схватил дочь. Гризельда являла образец терпения. Она не плакала и не рыдала. Она поцеловала сыночка и перекрестила ему лоб.

Она обратилась к слуге с той же просьбой. Она умоляла его похоронить мальчика в глубокой могиле, чтобы до него не добрались звери и птицы. Злодей ничего ей не ответил. Он сохранял равнодушный вид. А потом, взяв ребенка, он поскакал в Болонью.

Маркиз Вальтер все больше и больше изумлялся бесконечному терпению жены. Если бы он сам не знал о ее сильной любви к детям, то мог бы подумать, что с ней что-то неладное. Он мог бы обвинить ее в злодействе, или в холодности, или в лицемерии: с таким невозмутимым видом сносила она столь несказанное горе.

Но он-то отлично знал, что Гризельда очень любила детей – хотя, конечно, не так горячо, как его самого, – и всегда относилась к ним нежно. Я хотел бы спросить всех присутствующих женщин: не слишком ли далеко он зашел, испытывая ее? Что еще мог придумать какой-нибудь муж, чтобы проверить на прочность ее терпение и стойкость? До какой еще жестокости можно было дойти?

Но есть такие люди, которых ничем не проймешь. Уж если они втемяшили что-то себе в голову, то должны довести все до конца. Маркиз сам попался в оковы своих замыслов. Попался в них, как в капкан. И теперь ему приходилось все сильнее истязать жену, чтобы проверить, не сломится ли она.

Итак, он выжидал и наблюдал. Он желал увидеть, не переменится ли в чем-нибудь Гризельда. Но он опять не видел в ее настроении и манерах ни малейшей перемены. Она оставалась такой же терпеливой и любящей, как и прежде. Шли годы, а она становилась лишь еще более преданной мужу, если только такое было возможно, и более внимательной к нему.

Казалось, они вдвоем составляют одного человека, с единой волей и единым разумом. У них была как бы единая сущность. Если Вальтер желал чего-либо, его жена желала того же. Вот так, с Божьей помощью, все как будто бы шло хорошо. Гризельда оказалась образцовой женой, которая почитала за счастье беспрекословное подчинение мужу.

Но теперь по всей округе про Вальтера ходили недобрые слухи. Повсюду люди шептались, что он – злодей, который втихаря убил двух своих детей за единственное преступление – за то, что они родились от худородной жены. Так думал народ – да и что еще ему оставалось думать? Если это не так, тогда куда же подевались его дети?

Итак, маркиз уже перестал быть всенародно любимым правителем. Теперь народ ненавидел его. Чего же еще заслуживает убийца, если не ненависти и презрения? Но он так и не смягчился. Он продолжал жестоко испытывать терпение жены. Другой цели в жизни у него не осталось.

Когда его дочери исполнилось двенадцать лет, он послал секретное послание к папскому двору в Рим. Он попросил своих представителей подделать папскую буллу, в которой Папа давал ему позволение жениться повторно, если он того пожелает. Можете ли вы вообразить подобную жестокость?

В том же самом эдикте Папа якобы утверждал, что маркизу позволено развестись с первой женой. Понтифик будто бы дал ему такое разрешение, чтобы можно было решить любые недоразумения между маркизом и его подданными. И вот эта фальшивая булла была зачитана народу по всей области Салуццо.

Невежественный народ, разумеется, поверил, что это настоящий папский эдикт. Да и кто бы усомнился? Когда эта весть достигла Гризельды, она вся поникла от горя, но все же сохранила спокойствие духа. Эта смиренница решила выдержать все превратности Фортуны. Она вознамерилась во всем следовать воле и желаниям супруга. Она ведь отдала ему свое сердце. Он стал для нее средоточием всей жизни. Что к этому добавить?

А маркиз тем временем написал тайное письмо в Болонью, где объяснял все свои действия и намерения. Это письмо он адресовал мужу своей сестры, графу той области, и просил этого высокородного господина доставить двух детей в Салуццо – с подобающей пышностью и церемониями. Однако он умолял его никому не разглашать, кто такие эти девочка и мальчик.

Ему полагалось лишь объявить, что эта юная девушка предназначена в невесты маркизу – то есть самому Вальтеру. И граф выполнил задание, которое дал ему маркиз. На следующее утро он с длинной процессией выехал в Салуццо в сопровождении всего своего двора; там же торжественно ехала верхом юная девушка, а рядом с ней – ее младший брат.

Девушка была разубрана в жемчуга и прочие драгоценности, словно по случаю свадьбы, а семилетнего мальчика нарядили роскошно, как принца. Но он ведь и был принцем! Так, пышно и торжественно, процессия двигалась из Болоньи к Салуццо.

Часть пятая

Маркиз не желал отказаться от своих пагубных замыслов. Он решил снова испытать Гризельду, чтобы выяснить, вправду ли она столь же терпелива и преданна ему, как прежде. Он хотел подтолкнуть ее к самому краю отчаяния. И вот однажды, когда собрался народ, он сурово обратился к ней с такими словами:

«Это правда, Гризельда, что я женился на тебе из-за твоей добродетельности. Я взял тебя в жены из-за твоего благочестия и верности. Разумеется, я женился на тебе не из-за твоего богатства или знатного происхождения. Какое там! Но я на опыте убедился, что власть и господство тоже порой оборачиваются рабством. Мне ведь не позволено вести себя так, как позволено любому простому пахарю. Я не хозяин самому себе. Мои подданные просят меня взять другую жену. Я не могу им отказать. Сам Папа дал мне разрешение развестись с тобой, чтобы унять гнев народа, и жениться снова. Вот все, что я хотел тебе сообщить. Моя новая невеста уже едет сюда. Будь же сильна. Уступи ей свое место. Забери приданое, которое ты принесла с собой. Я разрешаю. Кстати, что это было за приданое? Возвращайся в отцовский дом. Ни одному смертному не суждено непрерывно наслаждаться счастьем. Я прошу тебя со спокойным сердцем выносить удары переменчивой и непостоянной Фортуны».

Гризельда отвечала ему недрогнувшим голосом:

«Государь, я знаю, я всегда знала, что моя бедность не идет ни в какое сравнение с вашим богатством и великолепием. Я не отрицаю того, что родилась в простой семье. Я никогда не считала себя достойной быть вам даже прислугой – не то что супругой.

Клянусь вам, и Господь мне в том свидетель, я никогда не мнила себя хозяйкой вашего дома или госпожой, достойной такого господина. Я ваша раба. Я всегда ею была и всегда ею останусь. У меня нет иной цели в жизни, кроме как угождать вам.

Видит Бог, вы обходились со мной великодушно и благородно, хотя я никогда этого не заслуживала. Я благодарю вас за доброту ко мне. А теперь примите ее обратно. Откажитесь от нее. Я охотно возвращусь к отцу и проживу у него остаток жизни.

Я выросла в его скромной хижине и буду рада оставаться там до самой смерти. Я стану вдовой – и в мыслях, и в сердце, и в поступках. С тех пор, как я отдала вам свое девство, я была вам верной и преданной женой. Такой я и останусь. Я ведь была женой славнейшего государя. Да не попустит Бог, чтобы я когда-нибудь вышла замуж за другого.

Я молю Бога о том, чтобы ваша новая жена принесла вам счастье и процветание. Я охотно уступаю ей мое место, хотя оно и было для меня источником блаженства. Вы были и остаетесь моим повелителем. Раз вы хотите, чтобы я ушла, я сделаю это, когда пожелаете.

Вы спросили меня о приданом, которое я принесла с собой. Я прекрасно помню, что у меня не было ничего, кроме ветошей да старого тряпья. Боюсь, мне их уже не разыскать. Боже милостивый! Когда я вспоминаю о вашей щедрости ко мне в тот день, о том, как вы смотрели на меня, что говорили мне, – то и сейчас дивлюсь.

Есть пословица, которая оказалась верной – во всяком случае, для меня: „Любовь, состарившись, не сравнится с новой любовью“. Но, что бы меня ни постигло, даже сама смерть, я никогда не раскаюсь в своей любви к вам. Никогда и ни за что на свете.

Вы прекрасно знаете, государь, что велели снять с меня лохмотья и нарядить в роскошные платья. Я не принесла с собой в ваш дворец ничего, кроме веры, скромности и девственности. Я отдам вам обратно все богатые наряды и уборы, что вы подарили мне. Я верну вам и обручальное кольцо.

Остальные драгоценности вы найдете в моей спальне, в запертой шкатулке. Нагой я вышла из дома отца моего – нагой и вернусь в него. Я во всем готова повиноваться вашим повелениям. Но можно ли попросить вас об одном снисхождении, государь? Неужели вы в самом деле хотите, чтобы я покинула ваш дворец безо всякой одежды?

Ведь это будет огромным бесчестьем для вас, да и для меня, если то чрево, которое вынашивало ваших детей, будет обнажено перед всем народом. Позвольте мне не идти по улице совсем голой, как червь. Вспомните, государь, что я, пусть и недостойная, была вам женой!

Поэтому, как возмещение за невинность, которую я отдала вам и которой мне уже не вернуть, позвольте мне оставить как награду простую сорочку. Пусть это будет сорочка вроде той, что я носила до встречи с вами. Тогда я смогу прикрыть лоно той женщины, что некогда была вашей женой. А теперь я должна проститься с вами, государь, надеюсь, что я не прогневила вас».

«Оставь себе ту сорочку, что на тебе сейчас, – сказал ей маркиз. – Возьми ее себе».

Больше он ничего не сказал. Слова застряли у него в горле. Ошеломленный печалью и жалостью, он пошел прочь. А Гризельда на глазах у всего двора сняла с себя все одежды, оставив только нижнюю рубашку, и в таком виде направилась в хижину отца.

Она шла с непокрытой головой, босиком, а за ней шло множество народу: люди оплакивали ее судьбу и проклинали злосчастную Фортуну. Но сама Гризельда не плакала. Она не проронила ни единой слезинки.

Не сказала ни одного слова. Зато ее отец, Яникул, когда услышал новость, плакал и бранился. Он не хотел больше жить на свете – такое горе его обуяло.

На самом деле бедный старик давно уже терзался сомнениями по поводу замужества дочери. Он всегда подозревал, что маркиз постарается избавиться от нее, когда она ему надоест. Он опасался, что правитель когда-нибудь пожалеет о том, что женился на беднячке, и прогонит ее из дворца.

Он поспешил с порога навстречу Гризельде, уже встревоженный гулом толпы, и набросил поверх ее сорочки свое старое пальто, которое прихватил дома. Он залился слезами. Но пальто не пришлось ей впору. Оно было ветхое, грубое и старомодное. А Гризельда уже не была той стройной юной девушкой, какой была в день свадьбы.

И вот Гризельда стала жить вместе с отцом. Она по-прежнему являла собой образец преданности и терпения: никогда не жаловалась, не вдавалась в объяснения, не сетовала. Она ничем не показывала – ни отцу, ни кому-либо другому, – что оскорблена поступком мужа. Она вообще ни словом не упоминала о том, что некогда жила во дворце и была женой могущественного властителя. Она ничего не говорила и выглядела вполне довольной.

А чего еще можно было ожидать от Гризельды? Даже когда она жила в роскоши, то всегда вела себя смиренно. Никогда не была алчной или себялюбивой. Она никогда не упивалась богатством и довольством. Она всегда оставалась скромной и доброй, словно молодая монахиня, разве что у нее имелся муж, которого она чтила превыше всех прочих людей. Не было на свете женщины более кроткой и более послушной.

Всем известны терпеливость и смирение Иова. Ученые мужи охотно восхваляют добродетели других мужчин. Они редко упоминают женщин, но, по правде говоря, женщины в жизни оказываются преданными и терпеливыми гораздо чаще, чем любой мужчина. Женщины добрее нас. Женщины и раньше, и теперь вернее нас держат данное слово. Если кто-то захочет со мной поспорить, я сильно удивлюсь.

Часть шестая

Итак, как я уже говорил, граф выехал из Болоньи с двумя детьми Гризельды и Вальтера. Вскоре широко разошлась весть об их прибытии. Стали разноситься слухи, что граф везет с собой новую жену для маркиза, и потому их приезд обставлен с такой пышностью и великолепием, какого еще не видывали в Италии.

Маркиз, который сам все это устроил, послал Гризельде весточку о прибытии графа и его свиты. Он велел ей явиться ко двору, и, разумеется, она повиновалась. Она явилась туда в своей скромной одежде, нисколько не думая о себе, готовясь выслушать любой приказ повелителя. Она опустилась перед ним на колени и почтительно приветствовала его.

«Гризельда, – обратился к ней маркиз, – я решил, что молодую девушку – мою будущую невесту – надлежит встретить со всеми подобающими церемониями. Ее приезд – поистине торжественный случай. Все вельможи и слуги займут места, согласно своему положению при дворе, и каждый в надлежащей роли будет служить новой принцессе, как я сочту нужным. Правда, мне не хватает женщин, которые могли бы украсить и убрать покои с той роскошью, какая мне угодна. Потому-то я и позвал тебя. Ты ведь умеешь навести порядок во дворце. Ты знаешь, что мне по вкусу. Смотришься ты, конечно, не очень привлекательно, но, по крайней мере, с такими обязанностями справишься хорошо».

«Я охотно выполню ваше приказание, государь, – отозвалась Гризельда. – Я буду рада услужить вам. Я постараюсь угодить вам во всем, не зная колебаний. Что бы ни случилось – хорошее ли, дурное ли, – я никогда не перестану любить вас всей душой».

И она принялась украшать дворец, накрывать столы и застилать постели для почетных гостей. Она делала все, что было в ее силах, и поторапливала горничных, чтобы они трудились проворнее. Они мели, скребли и чистили все углы в комнатах, а Гризельда занималась украшением пиршественного зала и опочивален.

В девять часов утра граф и его подопечные наконец-то прибыли во дворец. Народ сбежался посмотреть на обоих детей, подивиться на пышную свиту и богатые наряды. И тогда люди впервые заговорили о том, что Вальтер-то, оказывается, не такой уж дурак, раз он выбрал себе отличную вторую жену.

Эта юная девушка была намного красивее Гризельды – таково было общее мнение, – да и возраст ее лучше подходил для вынашивания детей. Она могла бы принести маркизу хорошее потомство, тем более что эта девушка – в отличие от Гризельды – происходила из знатного рода. Люди восхищались и красотой мальчика, находившегося при ней; видя сестру и брата вместе, все хвалили выбор маркиза.

О, переменчивый народ, ветреный народ, непостоянный и ненадежный! Ты неустойчив и податлив, как флюгер. Тебе по вкусу только новизна. Ты колеблешься и мечешься, как растущая и убывающая луна. Ты глазеешь и болтаешь – себе же во вред. Твои суждения бессмысленны, а поведение твое доказывает, что тебе нельзя доверять. Лишь глупец стал бы верить твоему мнению.

Наиболее разумные люди из толпы понимали это, наблюдая, как другие зеваки бегают туда-сюда и стараются получше разглядеть пышные наряды невесты и придворных. Глупый народ так радовался новому событию и красоте юной невесты, что не мог ни думать, ни говорить о чем-либо другом. Что ж, довольно об этом. Теперь я вернусь к Гризельде: посмотрим, как она справляется со своим заданием.

Она хлопотала как обычно. Она делала все, чего хотел от нее Вальтер, и вникала во все подробности предстоящего пиршества. Она нисколько не заботилась о том, что сама одета в истрепанное платье, и вместе с остальными поспешила к большим воротам, откуда можно было поглядеть на невесту. А потом снова вернулась к работе.

Она приветствовала всех гостей маркиза с подобающей учтивостью и любезностью. Никто не смог бы найти изъяна в ее манерах; в самом деле, она держалась так достойно и правильно, что все терялись в догадках: кто же она? Кто эта женщина, одетая чуть ли не в лохмотья, но при этом являющая образец приличия и радушия? Все одобряли ее.

Тем временем Гризельда привечала мальчика и его сестру с такой теплотой и приязнью, что никто не мог бы превзойти ее в этом. И вот пришло время всем садиться за пиршественный стол. Гризельда отдавала последние распоряжения слугам, и тут маркиз позвал ее.

«Гризельда, – обратился он к ней игриво, – как тебе нравится моя новая жена? Она красавица, правда?»

«Правда, государь. Я никогда в жизни не видела такой очаровательной девушки. Господь послал ей удачу. Надеюсь, он пошлет вам обоим мир и благополучие до конца ваших дней. Если можно, я скажу еще кое-что. Я бы просила вас не испытывать и не мучить эту бедную девушку, как некогда вы поступали со мной. Она получила более нежное воспитание. Не сомневаюсь, она гораздо ранимей меня. Она не сможет так стойко переносить несчастья, как девушка, родившаяся и выросшая в бедности. Вы знаете, о ком я говорю».

Когда Вальтер взглянул на ее веселое лицо, когда он увидел, что в ее сердце нет никакой злобы на него, он вспомнил, как много раз жестоко обижал ее. А она оказалась стойкой и постоянной, как каменная стена. И ему стало жалко ее – да, ее преданность вызвала у него жалость.

«Довольно, – сказал он. – Ты достаточно выстрадала, Гризельда. А теперь не бойся ничего. Все будет хорошо. Я испытал твою веру и доброту до последней крайности. Я испытал тебя и в богатстве, и в бедности. Ни одна другая женщина на свете не вынесла бы столько мук. Теперь, моя дорогая жена, я окончательно уверился в твоей верности и постоянстве». – И с этими словами он заключил ее в объятия и поцеловал.

Она была так поражена, что не сознавала, чтó происходит. Она не понимала ни слова из того, что говорил ей маркиз. Она как будто спала. И вдруг она пробудилась и услышала:

«Гризельда, – говорил ей Вальтер, – клянусь перед Богом, ты всегда была мне верной и преданной женой. Я никогда не женюсь ни на ком другом.

Вот твоя дочь. Ты принимала ее за мою невесту, но ты сама произвела ее на свет. А этот мальчик – твой сын. Когда-нибудь он станет моим наследником. По моему приказу оба они тайно воспитывались в Болонье. Прими же их обратно! Ты уже никогда не сможешь сказать, что лишилась детей.

Я знаю: люди думают обо мне самое дурное. Но клянусь тебе: я испытывал тебя не из гнева и не по жестокости. Я лишь проверял на прочность твое терпение и женскую верность. Я не убивал своих детей. Боже упаси! Я просто хотел, чтобы они находились вдали, пока я буду наблюдать за тобой».

Когда Гризельда услышала это, она от радости чуть не лишилась чувств. Потом она подозвала к себе детей и обняла их. Она целовала их и плакала, и слезы падали им на щеки и на волосы.

Все вокруг нее тоже заплакали, а она тихонько говорила с маркизом и детьми.

«Я благодарю Бога, – сказала она, – за спасение моих дорогих детей. А еще я благодарю моего господина и повелителя. Если бы мне сейчас суждено было умереть, я бы, по крайней мере, знала, что нашла благоволение перед вашими очами. Теперь, когда я снова обрела вашу милость, я не страшусь смерти. Я ничего не страшусь.

О мои дорогие дети – малыши мои! Ваша бедная мама думала, что вы давно лежите под землей. Она считала, что ваши тельца давно сожрали крысы или собаки. Но Господь спас вас. А ваш отец сохранил вам жизнь». – Сказав это, она без чувств рухнула на землю.

Она так крепко обнимала детей, что их трудно было вырвать из любящих материнских рук. Все вокруг, конечно, продолжали плакать. Им невыносимо было смотреть на Гризельду в этот щемящий миг радости и смятения.

Вальтер опустился возле жены на колени и попытался успокоить ее. Через некоторое время она поднялась, немного смущенная, и все принялись ободрять ее, пока наконец она окончательно не пришла в себя. Вальтер был к ней очень нежен и заботлив. В самом деле, видеть их снова вдвоем было одно удовольствие.

Придворные дамы решили, что пора отвести Гризельду в ее прежнюю опочивальню. Там они сняли с нее убогую старую одежду и облачили в парчовое, расшитое золотом платье. На голову ей надели корону, украшенную драгоценными камнями, и отвели в большой зал, где народ заново шумно приветствовал восстановленную в прежних правах жену и мать.

Так этот несчастливый день обрел счастливое окончание. Все танцевали и пировали, насколько хватало сил, пока звезды не озарили небеса своим блаженным светом. Тут было еще больше радости, больше веселья – и больше дорогих яств, – чем во время торжеств в день свадьбы маркиза много лет назад.

Гризельда и Вальтер прожили еще много лет в любви и счастье. Их дочь вышла замуж за одного из богатейших и знатнейших вельмож во всей Италии. Маркиз хорошо позаботился и об отце Гризельды: остаток дней он мирно провел во дворце.

Сын Гризельды после смерти отца сделался правителем Салуццо. Он удачно женился и жил в браке счастливо, но никогда не подвергал жену никаким испытаниям. Иные люди говорят, будто мир в наши дни не так крепок, как в былые времена. Не знаю. Но послушайте, что сказал в заключение своей повести Петрарка, наш благородный автор:

«Я рассказал эту историю вовсе не для того, чтобы склонить жен к повиновению. Все равно никто не сможет – да и не нужно! – брать пример с долготерпеливой Гризельды. Настоящий урок, который можно вывести из моей повести, гораздо проще. Каждому человеку следует, подобно ей, изо всех сил сохранять стойкость при любых превратностях судьбы. Этого достаточно». Вот поэтому Петрарка переложил историю Гризельды в отточенную и благородную прозу.

Если женщина способна так повиноваться мужчине, то насколько большее послушание мы должны выказывать Господу Богу? У него ведь есть все основания испытывать нас. Он создал нас. Но святой Иаков в своем послании говорит нам, что Господь никогда не станет искушать нас сверх меры.

Правда, он испытывает нас каждый день. Он подвергает нас сменам счастья и несчастья, потому что именно в невзгодах мы можем упражняться в добродетели. Разумеется, он знает все наши слабости и не станет чрезмерно испытывать нас на прочность. Он все делает для нашего же блага. Поэтому будьте терпеливы. Сохраняйте веселый нрав.

И еще кое-что я скажу вам, паломники и паломницы. В нынешней Англии почти наверняка никто не сыщет новую Гризельду. Если кто-нибудь захотел бы испытать вот так же какую-нибудь жену или мать, то нашел бы скорее медь, чем золото. В наше время женщина что плохая монета. Она не будет гнуться, а сразу сломается.

Естественно, я не имею ничего против Батской Ткачихи. Да пошлет Бог и ей самой, и женщинам вроде нее благополучную жизнь! Пусть они еще долго властвуют над нами!

Гризельда умерла, ее останки погребены где-то в земле Италии. Ее терпение было в конце концов вознаграждено. Но умоляю всех вас, о мужья: никогда не пытайтесь испытывать своих жен так, как делал Вальтер! Ваши попытки не увенчаются успехом. Вас ждет крах.

И вы, благородные жены, будьте благоразумны. Пусть излишнее смирение никогда не связывает вам язык. Не допустите, чтобы еще какой-нибудь писатель поведал миру вашу историю, как Петрарка поведал о доброй и терпеливой Гризельде. Помните историю о корове Шишваш, которая питалась одними только скромными женами? Потому-то она и ходила вечно тощая. Смотрите, не сделайтесь кормом для ее желудка!

Лучше следуйте примеру Эхо, у которой всегда был ответ наготове. Не будьте простушками. Не сносите безропотно удары. Давайте сдачи. Пускай пример Гризельды всегда хранится у вас в памяти. Он принесет вам только пользу.

Вы, крепкие жены, держите оборону. Я уверен – в вас таится слоновья силища. Не позволяйте мужчинам помыкать вами. Ну, а те из вас, кто не так силен, – что ж, я не сомневаюсь, в вас таится ярость. Вы способны трещать без остановки, словно ветряная мельница во время бури.

Не бойтесь мужа. Пускай даже он одет в мощную броню – стрелы вашего красноречия все равно пробьют его кольчугу. Заставьте его ревновать. Или, еще лучше, обвините его в чем-нибудь. Тогда он совсем перепугается и присмиреет, как птичка.

Если вы красивы, то применяйте красоту с толком. Пусть люди любуются вашим лицом и вашими нарядами. А если вы уродливы, то не жалейте денег и старайтесь со всеми подружиться. Пускай на вашей стороне будет много союзников. Живите легко и привольно, как листок на липе. Оставьте все стоны и ахи своему мужу. Вот, теперь я все сказал.

Здесь заканчивается рассказ Студента из Оксфорда

Пролог, рассказ и эпилог Купца

Пролог Купца

Пролог к рассказу Купца

– Мне все известно про стоны и ахи, – сказал тут Купец. – Я не понаслышке знаком с этой напастью. Думаю, многие женатые мужчины могут рассказать то же самое. Я все на своей шкуре испытал. Понимаете, у меня худшая на свете жена. Будь она замужем за самим дьяволом – и его бы захомутала. Не стану утомлять вас всеми подробностями, перечисляя ее злобные выходки. Она совершенная стерва – и этим все сказано. Между ее коварством и терпением Гризельды – огромная пропасть. Если бы я снова стал свободен, то ни за что бы вновь не угодил в эту западню. Обжегшийся муж любого огня боится. Вы знаете, я правду говорю. Конечно, не со всеми мужьями так бывает. Боже упаси. Но с большинством – точно.

Правда, я женат всего-то два месяца, но каждый день терплю такие пытки от жены! Ни одному холостяку не понять, как я настрадался. Даже если бы его секли или пыряли ножом, и то он не получил бы половины всех моих мучений. Моя жена – злая женщина.

Гарри Бейли похлопал его по спине.

– Что ж, сэр Купец, – сказал он, – раз вы такой знаток супружеских горестей, так уж и нам о них поведайте все, что знаете.

– Охотно, сэр. Но только я о собственных невзгодах не буду больше говорить. Уж такую они на меня тоску нагоняют!

И, шумно вздохнув, Купец начал свой рассказ.

Рассказ Купца

Здесь начинается рассказ Купца

– Жил некогда в Ломбардии один достойный рыцарь. Жил он в городе Павии, процветал и пользовался всеобщим уважением. Этот рыцарь до шестидесяти лет оставался холостяком, хотя женщин у него было немало. Думаю, он был большим развратником, как многие неженатые мужчины. Звали его Януарий. Когда ему минуло шестьдесят, он то ли сошел с ума, то ли раскаялся в прежних грехах. Иными словами, он решил жениться. Он принялся подыскивать себе подходящую жену, умоляя Господа Бога о ниспослании блаженства, которое заключает в себе супружеская жизнь. Я не выдумываю. Он и в самом деле вознамерился связать себя этими священными узами, вступить в этот благословенный союз, сподобиться этого счастливого состояния, которое Господь навязал первому мужчине и первой женщине. «Жизнь без брака, – заявил он, – не стоит ни гроша. А супружеская жизнь чиста и легка.

Это – рай земной». Так говорил теперь этот мудрый и достойный рыцарь.

Пожалуй, он был прав: это особенно верно, когда муж стар и немощен. Тогда молодая жена – настоящее сокровище. Она – созревший плод. Он может наслаждаться ее молодостью, может народить с ней детей. Он может весело проводить время, тогда как старый холостяк может только стонать и вздыхать. Закоренелые холостяки вечно страдают из-за своих привычек. Они строят дом на песке. Им кажется, что он стоит прочно, и вдруг все ломается у них в руках. Они живут, как дикие звери, – без заботы и узды. А женатые мужчины, напротив, счастливы и спокойны в своем блаженном супружеском состоянии. У них есть все, что необходимо. Кто может быть послушливее жены? Кто может быть вернее? Кто может быть внимательнее к ним – будь они больны или здоровы? Жена никогда не оставит мужа. Она никогда не устанет печься о нем, даже если он будет прикован к постели или при смерти. Особенно если он при смерти.

Есть, впрочем, некоторые мудрецы, которые отваживаются оспорить такие утверждения. Возьмем, к примеру, Феофраста, который написал «Золотую книгу о браке». Брак отнюдь не казался ему золотым. Но я подозреваю, что он попросту лгал. «Не женись, – писал он, – ради порядка в домашнем хозяйстве. Это ложный расчет. Хорошая служанка обойдется тебе дешевле, да и приглядывать за тобой будет лучше, чем любая жена. Жена всегда будет требовать своей доли во всем. Если ты заболеешь, то лучше оказаться на попечении друзей или даже мальчика-слуги. А жена, как всегда, будет думать только о твоем добре и имуществе. И еще кое-что я скажу. Если ты женишься, то, скорее всего, жена будет изменять тебе. Женщина лжива по своей природе».

Нет, нет, Феофраст! Да накажет тебя Бог за такие слова! Ты говоришь ложь, одну только ложь! Не обращайте на него внимания. Лучше послушайте меня.

Жена – это дар Божий. Все остальные дары по сравнению с этим – ничто. Какие же? Земли. Деньги. Пастбища. Домашнее добро. Все это – дары Фортуны, изменчивые и преходящие. Что они такое? Тени на стене. Да, это так. А жена – это на всю жизнь. Жена будет с вами долго – быть может, дольше, чем вам захочется.

Поэтому я считаю брак великим таинством. Мужчина, у которого нет жены, проклят. Он беспомощен. Он одинок. Я, разумеется, не говорю о монахах, давших обет безбрачия. И вот что еще я хочу сказать вам: женщины рождаются для услужения мужчинам. Они рождаются для того, чтобы помогать нам. Когда Господь сотворил Адама и увидел, как тот лежит на траве, голый и одинокий, Он пожалел его. И в доброте Своей Бог подумал и сказал: «Сотворим же этому бедняге товарища, который будет похож на него самого. Вот что надлежит сделать». И Он сотворил Еву. Так что, как видите, я доказал свое мнение. Жена – утешение мужу. Она – его земной рай, она – его мед. Она так добродетельна и послушна, что оба супруга обязаны жить в гармонии. Они – едина плоть. Поэтому конечно же у них одна душа на двоих – и в болезни, и в здравии.

Жена! Боже праведный! Да как же человек может страдать, если рядом с ним – жена? Не знаю. Нет таких слов, какими можно описать царящее между ними счастье. Если он беден, она помогает ему в трудах; она хлопочет по дому и обо всем печется. Она одобряет все, что бы ни сделал муж. Она никогда не скажет «нет», когда муж говорит «да». «Сделай это», – говорит он ей. «Охотно, сударь», – отвечает она. Вот как бывает. О, священное таинство супружества! Ты так сердечно, так отрадно, так любимо и так уважаемо! Каждый мужчина, знающий себе цену, должен упасть на колени и возблагодарить Господа за день своей женитьбы. Или он должен умолять Бога, чтобы Он как можно скорее послал ему жену. «О Господи, – так следует ему сказать, – пошли мне женщину, которая будет рядом со мной всю жизнь. Тогда я буду доволен». И он не ошибется, скажу я вам, особенно если будет прислушиваться к советам жены. Тогда он сможет высоко держать голову. Ведь женщины так преданны, так умны (вы все и сами, наверное, об этом знаете), что мужчины просто обязаны следовать их наставлениям.

Помните, как Иаков прислушался к совету Ревекки? Мать велела ему покрыть плечи козьей шкурой, чтобы провести отца и обманом получить его благословение. А помните историю Юдифи, которая убила Олоферна и тем самым спасла народ Божий? А еще была Авигея, которая добрым советом спасла жизнь своего мужа, Навала, когда его собирался убить царь Давид. А Есфирь? Она спасла народ избранный от избиения. Она убедила своего мужа Артаксеркса встать на сторону Мардохея. А если вы мне не верите, то можете прочитать все эти истории в Библии.

Мудрец Сенека говорит нам, что на свете нет ничего более приятного, нежели скромная жена. Позволяй жене выговориться, учит нас Катон, и выполняй ее требования. Конечно, если тебе повезет, она даже иногда может тебя слушаться. Просто из вежливости. Жена должна стать хранительницей твоих земных благ. Кто же еще будет заботиться о тебе, когда ты заболеешь? Прислушайся к моему совету. Возлюби жену свою так, как Иисус Христос возлюбил Святую Церковь. Если ты любишь самого себя, то должен так же любить и жену. Ведь ни один человек не захочет стать врагом собственной плоти. Или я не прав? Нет, он будет защищать ее. Так же ты должен беречь и свою жену, иначе тебе не миновать беды. Как бы люди ни шутили – мол, это никакая не дама, это всего лишь моя жена, – кроме шуток, муж с женой всегда находятся на пути к счастью. Они связаны между собой так крепко, что им не грозит никакое несчастье. В особенности жена всегда выйдет из воды сухой.

А теперь я вернусь к моему достойному рыцарю по имени Януарий. Он много думал обо всем том, о чем я вам только что рассказывал, – о приближающейся старости, о телесном блаженстве брака, об уютной и спокойной домашней жизни, о сосуде с медом – хорошей жене. И вот, обдумывая все это в уме, он позвал к себе нескольких друзей, чтобы объявить им о своем решении. И с серьезным видом он обратился к ним с такими словами:

«Дорогие мои друзья, я старею. Я все ближе и ближе подхожу к могильной пропасти. Я должен подумать о будущей жизни. Я так глупо расточал свои силы, растрачивая их на всякие пустяки. Но Господь мне судья, я намерен исправиться. Я решил как можно скорее жениться. Я хочу, чтобы вы помогли мне найти хорошенькую молодую девушку. Мне нужна невеста – прямо сейчас. Я не смогу долго ждать. Я тоже не буду терять времени даром и сам обыщу весь город. Но и вы смотрите в оба. Вы должны помочь мне в поисках подходящей жены.

Но хочу вас сразу предупредить: мне не нужна невеста в годах. Ей должно быть меньше двадцати. Мне нравится та рыба, что постарше, – но не мясо, нет! Щука вкуснее щуренка, но шаловливый теленок куда лучше старой говядины! Мне не нужна, мне не годится тридцатилетняя. Женщина такого возраста – все равно что тюк с соломой. Или подушка. А уж старые вдовушки – упаси Бог, чтобы я хоть близко к ним подошел! От них только и жди беды да подвоха. Они хитрее любого школяра – такую школу жизни прошли, что все уроки отлично усвоили. Нет! Мне подавайте молодицу! В моих руках она станет податливой, как кусочек мягкого воска. Ну вот, друзья мои. Долой старух – да здравствует юность! Ведь если мне вдруг не повезет в любви и я буду несчастлив в браке, то что же? Мне придется стать прелюбодеем – и тогда после смерти я попаду в ад. К тому же от старухи у меня никогда не родятся дети. А я скорее отдам себя на растерзание псам, чем позволю моему добру уплыть в чужие руки. Я не шучу. Мне известны все причины для вступления в брак, хотя, подозреваю, многие люди, которые берутся об этом говорить, не имеют о них ни малейшего понятия. Поэтому я вам вот что сейчас скажу. Если мужчина неспособен вести целомудренную жизнь, то он должен жениться. Если он хочет иметь законных детей, он должен выбрать себе жену. Любовница или наложница – совсем не то же самое, что законная жена. Ведь в глазах

Господа такое сожительство – просто распутство, и оно не имеет ничего общего с обязанностями брачного ложа.

А еще муж с женой могут жить вместе в полной невинности, как брат с сестрой. Но это, пожалуй, не для меня. Могу вас заверить, что у меня все части тела, слава Богу, работают исправно. Меня мужская работа не пугает. Я-то знаю, где моя сила прячется. С виду я, может, и старик, но я чувствую себя старым деревом, которое еще пускает свежие листья. Я чувствую, как у меня набухают почки. Скоро и цветочки проклюнутся. Я ведь не засушенное и не мертвое дерево. Иней у меня только на голове. Все прочие части тела у меня зеленые и свежие, как лавр, и годы мне нипочем. Ладно, хватит об этом. Вы меня выслушали – а теперь скажите, что сами об этом думаете».

Мнения друзей разделились: одни восхваляли брак, другие порицали. У каждого оказывались припасены истории или примеры, подкреплявшие его взгляды. Так они добродушно пререкались целый день, а под конец спор шел уже между двумя ближайшими друзьями Януария. Одного из них звали Плацебо, или «Угодник», а другого – Юстин, то есть «Справедливый».

Вот что говорил Плацебо:

«Ах, Януарий, дорогой друг, тебе, право же, не следует любопытствовать, какого мнения держится каждый из нас. Ты ведь сам достаточно умен, чтобы понимать: лучше всего в этом вопросе следовать суждению Соломона. Помнишь, что он говорил? „Выбери лучший совет, последуй ему – и ты не раскаешься“. К этому, по-моему, сводится его премудрость, и я согласен здесь с каждым словом. За исключением этого случая: дорогой брат, поразмыслив, я все-таки заключаю, что тебе надлежит следовать собственному чутью. Посовещайся со своей душой, мой друг. Я скажу тебе еще кое-что. Я всю жизнь был придворным. Видит Бог, я недостоин такой чести, но мне посчастливилось служить нескольким могущественнейшим правителям нашей земли. Я никогда не спорил с ними. Я никогда им не противоречил. Я прекрасно знал, что разумения у них гораздо больше, чем у меня. Я соглашался с каждым их словом. Я говорил то же самое, что и они, или нечто очень похожее. Вельможа выказал бы себя большим глупцом, если бы осмелился возомнить, будто он умнее своего повелителя. Да как можно даже помыслить о таком! Нет, наши властители – не идиоты. Я не позволю их так называть.

Вот каково мое мнение, дорогой Януарий. Ты сегодня выказал перед нами такое красноречие, такую мудрость, что я соглашаюсь со всем, что ты говорил. Я не оспорил бы ни одного твоего слова. Во всей Италии не найдется человека, который произнес бы более благородную речь. Сам Христос согласился бы с тобой. Поистине, это отважный поступок для человека твоих лет – взять за себя молодую жену. Это так смело. Это великодушно. Ты – замечательный человек! Таково мое мнение. Делай, как считаешь нужным. Это будет самый правильный путь».

Сидевший рядом Юстин спокойно выслушал речь Плацебо, а потом обратился к Януарию:

«Дорогой друг, не сердись на меня. Я выслушал все, что здесь говорилось. Теперь я добавлю несколько слов от себя. Сенека учил нас, что следует проявлять осторожность и дважды хорошенько подумать, прежде чем отдавать кому-нибудь свою землю или скотину. А если уж так важно увериться в человеке, который получит твои земные блага, – то, без сомнения, гораздо важнее испытать качества человека, которому ты собираешься отдать свое тело! Ведь просто так назад его не получишь. Брак – это не детская игра. Нельзя жениться, не обдумав все очень тщательно. Нужно многое узнать о будущей жене. Ты должен выяснить, разумна она или расточительна, трезвенница или охотница до вина. Ты ведь не захочешь жениться на мегере или на распутнице, верно? Или на стерве? А еще не мешает узнать, богата она или бедна. Иными словами, нельзя связываться с кем попало.

Я хорошо понимаю, что в нашем греховном мире невозможно найти такую женщину, которая будет совершенна во всем. С этим не поспоришь. Но все равно, тебе необходимо выяснить, каких качеств больше у твоей будущей жены – хороших или дурных. На это уйдет время. Но это очень важно. Уж я-то знаю. Я сам вволю наплакался с тех пор, как женился. Превозносите брачную жизнь сколько вам угодно. Но лично для меня эта жизнь обернулась сплошными тратами и заботами, в ней куда больше обязанностей, чем удовольствий. Видит Бог, все мои соседи, и особенно соседки, поздравляют меня с выбором такой жены. Они уверяют, что она чрезвычайно благоразумна и рассудительна. Но кому, как не мне, знать, где ботинок жмет! И где у меня болит. Конечно, Януарий, ты должен поступать так, как тебе хочется. Но прислушайся к моему совету. Ты ведь человек уже в летах. Хорошенько подумай, прежде чем брать за себя молодую да красивую жену. Клянусь Тем, Кто сотворил небо и землю, даже самый молодой из нас едва ли смог бы поспеть за такой женщиной. Я хочу сказать – обуздать ее. Поверь мне: уже через три года ты ей до смерти надоешь. Ты ведь понимаешь, чего надо жене? Думаешь, у тебя хватит сил удовлетворять все ее желания? Жена ведь многого требует. Надеюсь, ты не станешь самому себе яму рыть».

«Что ж, – хмыкнул Януарий. – И это все, что ты хотел мне сказать? Да начхать мне и на Сенеку, и на все твои красивые слова. И предостережения твои мне не больно-то нужны. Они для меня – все равно что горшок с дерьмом! Ты ведь слышал – люди поумнее тебя держатся совсем другого мнения о моих замыслах. Что скажешь, Плацебо?»

«Скажу, дорогой мой и почтенный друг, что недопустимо – почти кощунственно – возвышать голос против священного таинства брака».

Тут все встали и единодушно согласились на том, что Януарию следует жениться – где и когда он пожелает. А невесту, конечно, он должен выбрать себе сам.

И невеста не выходила у него из головы. Он все время о ней думал. Все время фантазировал о ней. Он лежал ночью в постели, и в его уме проносилось множество прекрасных тел, множество красивых лиц. Если вы возьмете хорошо отполированное зеркало и поместите его посреди рыночной площади или ярмарки, то увидите в нем отражения множества людей, проходящих мимо. То же самое происходило в воображении Януария. Оно было как зеркало, в котором отражались фигурки всех хорошеньких девушек, живших в его округе. Но он никак не мог решить: какая же из них? У одной было красивое личико, а другая славилась скромностью и послушанием. Одна происходила из богатого семейства, но имела дурной характер. И все-таки, после долгих раздумий, Януарий сделал выбор. Наполовину шутя, наполовину серьезно он перестал думать обо всех остальных. Не советуясь больше ни с кем, он принял решение. В конце концов, любовь слепа.

Каждую ночь, ложась в постель, он представлял себе будущую жену во всех мыслимых позах и положениях. Он мысленно пожирал глазами ее безупречное юное тело; он рисовал себе ее стройную талию, длинные ноги и тонкие руки. Да, разумеется, он думал и о подобающих жене добродетелях – о скромности и нежности, о женственных манерах и серьезном поведении. Приняв твердое решение, он сам думал, что не мог бы сделать лучшего выбора. Ничто и никто не разубедили бы его. Если бы кто-нибудь и осмелился его отговаривать, он лишь отмахнулся бы от такого человека, как от дурака. Януарий жил в мире своей фантазии. Он снова разослал весточки всем своим друзьям, прося еще раз собраться у него в доме, и как можно скорее. Он писал, что на сей раз не задержит их надолго, а еще просил прекратить все хлопоты и больше не подыскивать ему невесту: он сам сделал выбор. И ни за что не передумает.

Первым, разумеется, явился Плацебо, а вскоре пришли и остальные. Януарий приветствовал друзей, а потом попросил их об одном одолжении. Пускай они не спорят с ним. Он уже принял решение. Было бы глупо противиться ему. Ведь все его счастье теперь зависит от сделанного выбора. Януарий рассказал друзьям, что в городе живет девушка, славящаяся своей красотой. Семья ее небогата, но этот недостаток искупается юностью и красотой. Он объявил, что намерен жениться на этой девушке и провести остаток жизни в совершенном блаженстве и святости. Он будет целиком обладать ею и ни с кем не собирается делиться.

И вот он попросил друзей помочь ему в этом предприятии, чтобы невеста наверняка досталась ему. Тогда его душа успокоится.

«Тогда ничто не будет омрачать мое счастье, – сказал он. – Одно только тревожит мою совесть. Сейчас я попробую объяснить. Много лет назад я слышал, что ни одному человеку на земле не дано дважды вкусить блаженство – и земное, и небесное. Ему полагается или одно, или другое. А оба – нельзя. Я могу не совершать ни одного из семи смертных грехов. Я могу не совершать и мелких прегрешений. Но вот в чем загвоздка: я обрету совершенную жену, с которой буду жить в полнейшем счастье. Моя жизнь будет спокойной и приятной. Иными словами, я буду наслаждаться раем на земле. Понимаете, в чем загвоздка? Нас ведь всегда учат, что рай сам по себе и есть награда за муки и терзания, за покаяние и бедствия. Тогда как же я, проживший жизнь в уюте и радости, смогу обрести после смерти вечную награду? Конечно, я не одинок. Все мужья живут в ладу с женами. Так мне, во всяком случае, верится. Так скажите мне честно: что вы думаете о моих сомнениях?»

Юстин, исполнившись презрения к беспросветной глупости Януария, сразу же ответил ему шуткой. Он даже не удосужился прибегать к высказываниям знаменитых людей. Он хотел дать совсем короткий ответ.

«На твоем пути к небесам нет никаких препятствий. Бог чудесным образом придет тебе на помощь. Он позаботится о том, чтобы до свидания с могилой ты еще имел повод раскаяться в женитьбе. Ты говоришь, в браке не бывает ни горя, ни невзгод. Бог еще вмешается в твою жизнь и докажет твою неправоту. Разве ты не знаешь, что у женатых мужчин куда больше причин для раскаяния, чем у холостяков? Вот лучший совет, какой я могу дать тебе. Подожди, и сам все увидишь. Не отчаивайся: рай от тебя никуда не денется! Может так оказаться, что твоя жена окажется для тебя чистилищем. Она может стать орудием Господа. Его бичом, посланным хлестать тебя. Тогда твоя душа взлетит к небесам быстрее, чем стрела вылетает из лука. Итак, ради твоего же блага, я надеюсь, Бог покажет тебе, что в браке не найти большого счастья. В нем нет такого блаженства, которое преградит тебе путь к спасению. А еще, разумеется, тебе придется соблюдать во всем меру. Ты не должен выполнять все прихоти жены – ты понимаешь, о чем я. Не будь слишком любвеобилен с ней и воздерживайся от прочих грехов. Тогда ты достигнешь райских врат. Таков мой единственный совет тебе. Мой шкаф пуст, как говорят. Не удивляйся, дорогой брат. Или нам забыть о том, что мы уже затрагивали эту тему? Ты ведь слышал рассказ Батской Ткачихи об опасностях супружества».

«Батской Ткачихи?»

«Она ведь много полезного рассказала, правда? Что ж, довольно. Храни тебя Бог».

И Юстин с Плацебо ушли от Януария. Они поняли, что от своего решения он не отступится. Поэтому они пустились в тайные переговоры с девушкой, чтобы помочь другу как можно скорее жениться на ней. Кстати, звали ее Мая. Было бы слишком большой тратой времени рассказывать обо всех приготовлениях к свадьбе – о землях, записанных на имя Маи, о дорогих нарядах, обещанных ей. И вот настал день свадьбы. Мая с Януарием торжественно отправились в церковь, чтобы вкусить великое таинство брака. Священник с епитрахилью на плечах встал перед алтарем и заповедовал Мае подражать Сарре и Ревекке – мудрым и преданным женам из Святого Писания. Затем он прочитал несколько молитв, осенил жениха и невесту крестным знамением, попросил Бога благословить их и выполнил все остальные положенные обряды. Так они обвенчались со всеми церемониями. Потом новобрачные пришли в дом Януария и воссели во главе пиршественного стола, усадив вначале всех гостей. Дом наполнился шумом празднества и музыкой, звуками пира и попойки; такого еще не видывали во всей Италии. Музыкальные инструменты отличались такой тонкостью и изяществом, что могли бы сравниться с арфой Орфея и золотой лирой Амфиона. Когда слуги вносили в зал очередное блюдо, менестрели играли на трубах, производя больший шум, нежели Иоав слыхал на горе Сион, или Феодамант при осаде Фив. Казалось, сам Вакх разливал вино на этом пиру. А это кто там смеется и улыбается гостям – уж не Венера ли? Конечно же, она самая. Ведь Януарий давно был ее преданным служителем. Теперь он решил попытать свои силы на супружеском поприще, как некогда растрачивал их на холостяцком. И богиня любви, зажав в обеих руках по горящей головне, танцевала перед невестой и женихом. И вот что я еще скажу. Сам бог брака, Гименей, никогда не видел более веселого жениха, чем Януарий. Не говори больше ни слова, Марциан Капелла! Ты уже писал о великолепном браке Филологии с Меркурием, ты превозносил песни, которые пели им Музы. Но перо у тебя чересчур коротко, а язык слишком мал, чтобы справиться с описанием свадебного празднества Януария и Маи. В этот день нежная юность сочеталась браком с хромоногой старостью. Достанет ли чернил у тебя в чернильнице? Такое описать нельзя. Никто не поверил бы, что это так забавно. Проверьте сами. А потом скажите – лгу я или нет.

Одно удовольствие было глядеть на юную невесту Маю, нарядно разодетую. Она выглядела как королева фей. Даже Есфирь не была такой красавицей, когда приглянулась персидскому царю. Описать ее красоту невозможно. Мой язык отказывается подобрать верные слова. Скажу лишь, что ее имя отражало существо ее прелести: она была так же свежа и мила, как майское утро. Старик Януарий был очарован. Всякий раз, как он бросал на нее взгляд, то будто впадал в сон. Он воображал себе их первую брачную ночь. Он представлял, что сожмет ее в объятьях крепче, чем Парис Елену. Но он заранее жалел ее. Ведь она в эту ночь станет его жертвой, он может причинить ей боль. «Увы, – мысленно обращался он к ней, – ты такое нежное создание! Надеюсь, Господь даст тебе силы выдержать мой натиск. Я изнемогаю от охоты, выражаясь мягко. Боюсь, тебе трудно будет со мной сладить. Да не попустит Бог, чтобы ты от меня настрадалась. Знаешь, чего мне хочется больше всего? Мне хочется, чтобы наступила ночь. Мне хочется, чтобы эта ночь длилась вечно. И, наконец, мне хочется, чтобы все эти люди ушли». И он, как мог деликатно, намекал гостям, чтобы они поскорее разошлись по домам. Он ведь был честным человеком.

Наконец пришло время подниматься из-за стола. Мужчины принялись танцевать и крепко пить, а женщины рассыпали пряности по всему дому. Все были довольны – все, кроме одного-единственного сквайра по имени Дамиан. Он каждый день нарезал мясо, прислуживая за столом Януарию, но сегодня ему приглянулось нечто более аппетитное. Его так пленила красота Маи, что он чуть не лишился разума. Помните, как Венера танцевала с двумя горящими головнями в руках? Так вот, одну головню она воткнула прямо в сердце Дамиану. Он едва держался на ногах. Он едва не падал в обморок. Он как можно скорее ушел с пира и улегся в кровать. Там мы и оставим его – пускай льет слезы и жалобы, пока Мая не сжалится над ним.

О, пагубный огонь, что тлеет в соломенном тюфяке! Враг внутри дома – опаснейший из врагов. Слуга-предатель подобен гадюке, пригретой на груди; он – коварный изменник. Да избавит от него Бог всех добрых людей. О Януарий, будь осторожен! Ты сейчас занят лишь мыслями о наслаждении, но не спускай глаз с Дамиана. Твой сквайр, твой собственный слуга собирается нанести тебе урон. Надеюсь, Бог поможет тебе вовремя поймать его. Нет худшей напасти на свете, чем лукавый слуга-предатель.

Солнце уже описало свою золотую дугу на небосводе и больше не могло медлить на горизонте гаснущего дня. Явилась ночь – и тьма окутала землю. Веселые гости покинули брачные чертоги, вознося благодарности Януарию, и в радостном расположении духа поскакали по домам. Улеглись ли они сразу же спать? Этого я не знаю. Зато я знаю, чем мечтал заняться Януарий. Он только о постели и думал. Он не мог дольше ждать. Поэтому он приготовил себе любовный напиток – горячий пунш из сладкого вина с пряностями. Еще он пожевал кое-каких лекарственных травок, следуя советам Константина Африканского, этого бесстыдного монаха, который написал трактат «О соитии». Он опробовал все известные ему мази и варева. А затем он вернулся к своим близким друзьям, которые еще не покинули его дом, и попросил их «ради любви к Господу» немедленно уходить. Они послушались. Допили то, что оставалось в их кубках, и задернули занавески. Священник благословил супружеское ложе, и к нему подвели Маю. Она была по-прежнему спокойна и молчалива, как камень. Все гуськом вышли из опочивальни и оставили жениха с невестой наедине.

Как только последние гости ушли, Януарий вцепился в Маю. Она ведь была его весной, его раем, его женой. Он хватал и лапал ее, целовал ей щеки и губы. Щетина у него была жесткая, как шкура у старой акулы. Лицо у него было как кустарник с шипами, и он исколол ей всю нежную кожу. А потом заворковал над ней:

«Ах, моя милая, милая моя, я должен посягнуть на твое тело, дорогая, и сделать тебе больно. Да, тебе придется потерпеть, прежде чем я закончу свое дело. Но послушай, уточка моя! Ни один хороший работник не станет торопиться без нужды. Тут нужно все делать медленно и верно. Времени у нас хоть отбавляй. Мы ведь теперь повязаны священными узами брака, так что торопиться нам ни к чему. Нас благословил священник. Мы можем делать все что угодно, и это не будет грехом. Ведь человек не может порезаться собственным ножом. Закон разрешает нам немножко позабавиться друг с другом».

С этими словами он навалился на жену, проник в нее и так пропыхтел всю ночь. Потом он слез с нее и подкрепился хлебом, смоченным в хорошем красном вине. А затем уселся на кровать и принялся громко петь. Он плотоядно посматривал на жену и облизывался. Он был резов, как жеребенок, и распутен, как обезьяна. Когда он запел, вокруг его шеи затряслась дряблая кожа. Вдруг голос у него пропал, вместо пения послышалось хриплое карканье. Кто знает, что обо всем этом подумала Мая? Она глядела на него, а он сидел на постели в одной ночной сорочке и в ночном колпаке, с морщинистой шеей и костлявой рожей. Можно не сомневаться – ей вряд ли понравилось такое представление.

«А теперь я отдохну, – заявил он. – Скоро уже светать начнет. Мне надо поспать».

Он положил голову на подушку и заснул спокойным сном. Проснулся он в девять часов и бодро вскочил с кровати. А Мая оставалась в опочивальне еще четыре дня.

Труженику необходим отдых, а иначе ему (или ей) просто не выжить. Это относится к любому живому существу – к рыбам и птицам, зверям и людям.

А я вернусь к печальному Дамиану, томящемуся любовью к Мае. Вот что мне следовало бы сказать ему: «Ах ты, глупый мальчишка! Ну и дурачок же ты, Дамиан! Ответь мне на один вопрос: как ты собираешься поведать Мае о своих муках? Да она же наверняка прогонит тебя. Если ты вздумаешь объясняться ей в любви, она просто выдаст тебя мужу. Да поможет тебе Бог! Что тебе еще сказать?»

Итак, Дамиан барахтался в Венерином пламени, беспомощно сгорая от страсти, и готов был саму жизнь свою подвергнуть риску. Его мучения сделались невыносимыми. Он попросил у кого-то перо с чернилами и написал письмо в стихах, где открывал все свои печали. Это было лэ – поэтическая жалоба, обращенная к возлюбленной, прекрасной и юной Мае. Ведь лэ – это лэ, на каком бы языке оно ни было сложено. Он спрятал рукопись в маленький шелковый кошелечек и повесил его на шнурке на шею, чтобы держать поближе к сердцу.

За время, что прошло со дня свадьбы, Луна переместилась из созвездия Тельца в созвездие Рака. Вот как долго Мая не выходила из спальни. Так велел новобрачным обычай. Она не должна выходить в обеденный зал три или четыре дня после свадьбы, а потом ей можно пировать вместе со всеми. Итак, на четвертый день Януарий и Мая отправились на праздничную мессу, а потом уселись обедать в зале. Мая сияла свежей красотой, как летний день. И вдруг, при виде мяса, ее добрый муж вспомнил о Дамиане.

«Матерь Божия! – воскликнул он. – Куда девался Дамиан? Почему он мне не прислуживает? Он, может, заболел? Что с ним случилось?»

Тогда другие сквайры рассказали Януарию, что Дамиан и в самом деле занемог и не в силах выполнять свои обязанности. Только болезнь помешала ему выйти к столу.

«Какая жалость! – ответил Януарий. – Дамиан хороший и верный слуга. Было бы очень жаль потерять его. Он умен и скромен, как и подобает юношам его звания; он всегда был внимателен и стремился угодить мне. После обеда мы с женой навестим его и узнаем, можно ли ему как-нибудь помочь».

Все одобрительно закивали. Еще бы – этот великодушный рыцарь по сердечной доброте решил навестить больного слугу! Это было очень благородно с его стороны.

«Дорогая моя жена! – сказал Януарий. – Послушай меня. Когда мы закончим трапезу, я хочу, чтобы ты со служанками сходила к Дамиану. Постарайся приободрить его. Он ведь хороший малый. Скажи ему, что я тоже навещу его – попозже, после того, как сосну немного. Но не задерживайся там надолго, милая. Я хочу, чтобы ты поскорее пришла ко мне и легла со мной рядышком».

Затем он позвал одного из своих сквайров, распорядителя празднеств, и принялся обсуждать с ним какие-то дела.

А Мая в сопровождении всех своих прислужниц отправилась в комнату к Дамиану. Она тихонько села на краешек его кровати и стала утешать его разными словами. Тогда молодой сквайр, увидев такую счастливую возможность, незаметно вложил ей в руку тот шелковый кошелечек, куда он спрятал свое любовное послание. Испустив глубокий вздох, он прошептал ей:

«Пожалейте меня, госпожа. Не говорите об этом никому. Если все откроется, то мне конец».

И Мая спрятала у себя на груди этот кошелек и ушла к себе. Вот и все.

Она вернулась к мужу, который уже лежал в постели. Он сразу же обнял ее и поцеловал. А потом сказал, что немножко поспит. Мая отлучилась, сказав, что ей необходимо сходить в одно место, куда всем бывает нужно сходить. В уборной она вытащила из кошелька стихи Дамиана и прочла их; затем она изорвала бумагу в клочки, бросила их в отхожее место и смыла водой. Теперь ей было о чем поразмыслить. Она легла подле

Януария – тот крепко спал, пока не закашлялся во сне. Проснувшись и открыв глаза, он немедленно попросил жену раздеться. Он сказал, что одежда будет ему мешать. Нравилось ей это или нет – она была вынуждена повиноваться мужу. Я не стану ничего подробно описывать из боязни оскорбить наиболее стыдливых из вас. Скажу лишь, что он предался плотским утехам. А чем они были для его жены – раем или адом, – мне трудно сказать. Они до самой вечерни занимались этой потехой, а потом поднялись с кровати.

Не знаю, была ли это случайность или судьба, игра небесных сил или воздействие натуры. Но так случилось, что расположение созвездий оказалось благоприятным для влюбленных. Миг для вручения billet-doux, любовной записки, был выбран правильно. Ученые мужи твердят нам, что всему свое время. Значит, это было время, когда молодым женщинам суждено обрести… кто знает – что именно? Одному лишь Богу видны все причины и следствия человеческих дел. А я ничего вам об этом сообщить не могу. Но вот что мне известно. Мая прониклась таким сочувствием к Дамиану, что только о нем теперь и вспоминала. Он не выходил у нее из головы. «Мне безразлично, что обо мне будут думать остальные, – сказала себе она. – Я люблю его. Люблю его больше всех на свете. Пусть у него за душой ничего нет, кроме рубашки, – я все равно его люблю». Видите, как быстро жалость наполняет собой добрые сердца?

Теперь вы, наверное, понимаете, как естественно рождается у женщин великодушие. Размышления склоняют их к щедрости. Конечно, среди женщин попадаются и такие, что тверже стали. Они скорее дадут мужчине погибнуть, чем окажут ему милость. И при этом не будут считать себя убийцами – нет-нет, – напротив, будут упиваться своей жестокой добродетелью. Но Мая была не из таких. Она преисполнилась жалости к Дамиану. Она написала письмо, в котором признавалась ему во взаимности. Осталось лишь найти удобное время и место. И тогда она с радостью пойдет навстречу всем его желаниям. Может быть, он что-нибудь придумает? Вот к чему сводилось ее письмо.

При первой же возможности она пришла в комнату к Дамиану и украдкой просунула свою записку ему под подушку. Найдет ли он ее? Она пожала ему руку, когда никто не видел, и попросила поскорее выздоравливать. А потом вернулась к мужу – тот уже звал ее.

На следующее утро Дамиан встал. Он и думать позабыл про болезнь и про печаль. Его походка стала пружинящей. Он причесался, привел в порядок и вычистил одежду. Он сделал все, чтобы понравиться одной особе. А затем предстал перед Януарием – смирно, как собака, приученная к охоте. Он был так любезен со всеми, что все в доме нахвалиться на него не могли. Хитрость – несложное дело для того, кто хитер. Но он заслужил самое главное – милость Маи. Итак, я пока оставлю Дамиана за его хлопотами и продолжу свой рассказ.

Некоторые мудрецы предполагают, что счастье человек способен обрести в погоне за удовольствиями. Благородный Януарий, несомненно, придерживался именно такого мнения: он искал удовольствий всегда – и всеми мыслимыми способами. Ведь он, как-никак, был честный рыцарь. Поэтому его дом и прочие его владения были обустроены по-королевски. В числе прочих драгоценных владений ему принадлежал превосходный сад, обнесенный каменной стеной. Не могу вам описать красоту этого сада. Он был бесподобен. Даже автор «Романа о Розе» – и тот не сумел бы воздать ему должного. Да и сам Приап, бог садов, не справился бы с такой задачей – описать надлежащим образом прелесть этого места. Там под вечнозеленым лавром бил освежающий родник. Рассказывали, будто возле этого родника пели и плясали сами Плутон и Прозерпина с их призрачной свитой; этот ключ полнился не водой, а музыкой.

Благородному рыцарю так нравилось гулять среди зеленых беседок, что он больше никому не позволял входить в свой сад; ключ от калитки был только у него самого. Это был маленький серебряный ключик. Итак, старик приходил и уходил, когда ему вздумается. Летом он приводил туда жену и вытворял с ней что хотел. Он резвился и забавлялся. Все, чего он не успел сделать в постели, он делал с ней на траве. Он исполнял любые свои прихоти, ни в чем себя не ограничивая. Вот было веселье! Можете себе представить, что это было за счастье для Януария? А для Маи?

Но погодите. Земные радости не вечны для людей – не вечны они и для Януария. О, внезапный случай! О, шаткая Фортуна! Ты коварна, как скорпион, который подползает к ничего не подозревающей жертве и внезапно жалит ее. В его хвосте таится яд, несущий смерть. О, хрупкое счастье! О, сладкий и коварный яд! О Фортуна, я буду снова громко сетовать на тебя! Ты – чудовище, которое рисует свои земные дары такими яркими красками, как будто им суждено длиться вечно. Но ты ведь одинаково лжива к молодым и старым, богачам и беднякам! Как можешь ты обманывать Януария, этого честного и благородного человека, который беспечно доверился тебе? Как тебе не стыдно! Зачем ты отняла у него зрение?

Да. Именно это и произошло. Януарий, наслаждавшийся счастьем и благополучием, внезапно ослеп. Он плакал и рыдал. Он желал себе смерти. А потом на него напала другая беда. Он буквально воспламенился ревностью. Ведь теперь, оказавшись незрячим, он уже не мог приглядывать за юной Маей. А что, если она его одурачит? Он пришел в такое отчаяние, такое уныние, что охотно заплатил бы кому угодно, чтобы тот убил и его самого, и его жену заодно. Ему была ненавистна сама мысль о том, что она сделается чьей-нибудь любовницей или даже женой. Он хотел, чтобы после его смерти она вечно носила траур. Он хотел, чтобы она навсегда осталась одинокой и печальной, как голубка, лишившаяся своего голубка.

Но прошел месяц, другой, и Януарий постепенно успокоился. Он перестал так убиваться. Он научился мириться с постигшим его несчастьем. Чего не излечить – то надо выносить. Только ревность его не унималась. Она пылала в нем пуще прежнего. Он сделался таким подозрительным, что не позволял жене никуда ходить без него. Ей нельзя было кататься верхом. Нельзя было навещать подруг. Он даже дома заставлял ее неотлучно находиться при нем. Мая, естественно, часто плакала. Она так сильно любила Дамиана, что ей казалось – она умрет, если не сожмет его в объятьях. Ей казалось, сердце не выдержит.

Сам Дамиан изнывал от тоски и печали. Теперь он ни днем, ни ночью не мог даже словечком перемолвиться с Маей. Если бы он попробовал с ней заговорить, его услышал бы Януарий. Он ведь никуда не отпускал ее от себя. Этот старикан буквально прилип к ней. Впрочем, им удавалось обмениваться записочками и подавать друг другу кое-какие потайные и молчаливые знаки, выражавшие их чувства и намерения. Ах, Януарий, какая польза была бы тебе от того, что ты видел бы вширь и вдаль, до самого горизонта океана? Не все ли равно – быть слепым и околпаченным или иметь превосходное зрение и быть околпаченным? У Аргуса имелась сотня глаз, которые всматривались во все углы, – но его все равно провели. Богу известно, сколько на свете таких мужей, которые мнят, будто их жены чисты и целомудренны. Что тут скажешь? Чего ты не знаешь, то тебя и не ранит.

Но вернемся к милой и свежей Мае. Она раздобыла воск и сняла слепок с того серебряного ключика от сада, который всегда хранился у Януария. Потом она потихоньку передала этот слепок Дамиану, а тот изготовил копию ключа. Я не стану предвосхищать события. Лучше послушайте меня – и вы узнаете, какие чудеса происходили с этим садом и его калиткой.

Овидий, мой учитель! Ты знаешь всю правду жизни. Ты говорил, что нет на свете такой хитрости, такой уловки, которую любовники не пустили бы в ход ради удовлетворения своей страсти. Ничто не кажется им непреодолимым. Ничто не кажется им слишком сложным. Вспомните Пирама и Фисбу – за ними строго наблюдали и присматривали, а они все равно умудрились общаться через стену. И никто не смог об этом догадаться.

Но вернемся к нашей истории. Утром 7 июня (только вот что за год был, я не знаю) Януарий, побуждаемый женой, возымел большую охоту пойти в сад и предаться там некоторым забавам. Ему захотелось порезвиться с ней. Итак, в то утро он ворковал Мае на ушко:

«Вставай, дорогая, проснись, малышка. Уже слышно, как поет горлица, голубка моя, зимние бури миновали. Поднимись же. Открой свои голубиные очи. Пойдем со мной. О, груди твои слаще вина. Сад обнесен стеной. Там никто не увидит нас. Ступай со мной, ты так бела и прекрасна. Ты пленила мое сердце своей безупречной красотой и добродетелью. Пойдем. Давай позабавимся. Ты одна – мое наслаждение».

Тем временем Мая подала знак Дамиану, чтобы он поскорее проник в сад через калитку. Дамиан взял поддельный ключ, отпер калитку и тихонько прокрался в сад. Никто не видел и не слышал его. В саду он спрятался за кустом. Теперь в сад вошел Януарий, слепой, как камень; Маю он держал за руку. С громким лязгом захлопнув за собой калитку, он повернулся к ней и сказал:

«Вот теперь, жена, мы здесь с тобой наедине. Ты – существо, которое я люблю больше всего на свете. Господь свидетель, я скорее самому себе перережу горло, чем обижу тебя. Помнишь, как я выбирал тебя? Я выбрал тебя не из алчности, дорогая моя, а из любви к тебе. Пускай я стар и слеп – я объясню тебе, в чем счастье верности. Это твой долг перед Иисусом Христом и перед твоей собственной честью. А еще конечно же ты унаследуешь все мое имущество – дворец, деньги, все-все. Я уже завтра составлю завещание, где это будет написано. А теперь, душа моя, я попрошу тебя о маленьком поцелуе. Пускай твои губы запечатают наш договор. И, кстати, не вини меня за ревность. Твой образ так глубоко запечатлен у меня в сердце, что, когда я думаю о твоей красоте и моей старости, то мне становится невыносима мысль о разлуке с тобой. Ты всегда должна оставаться рядом со мной, моя драгоценная, потому что я люблю тебя. А теперь поцелуй меня, милая. И давай пройдемся».

Мая, выслушав его, принялась тихонько плакать. Потом она успокоилась и ответила ему:

«Я так же, как и вы, хочу сберечь душу незапятнанной. Конечно же я должна блюсти свою честь. Нежный цветок моей женственности – в ваших руках. Я отдала его вам, когда священник связал нас священными узами супружества. Дорогой мой господин, я молю Бога о том, чтобы никогда не наступил день, когда я опозорю свою семью или обесчещу свое имя. Я никогда не стану неверной женой. Да скорее я умру самой мучительной смертью на свете. Если я обману вас, зашейте меня в мешок и бросьте в ближайшую реку. Я благородная женщина, а не какая-нибудь шлюха. Почему вы со мной так говорите? Что ж, мужчины вечно изводят жен попреками, они вечно подозрительны и недоверчивы, потому что сами постоянно изменяют им».

Она уже заметила, что за кустом спрятался Дамиан. Она легонько кашлянула, а потом, используя язык знаков, велела ему залезть на грушу, где висело много спелых плодов. Он мигом вскочил и забрался на дерево. И сразу же понял, что она задумала: он читал ее мысли куда быстрее Януария. К тому же она уже передала ему письмо, где описывала свой план. Пока я оставлю его там, на груше, а Мая с Януарием пускай прогуливаются между цветочными клумбами.

День был ясный, и по дрожащему воздуху на землю спускались золотые лучи Феба, согревая своей лаской цветочки. В ту пору года это божество находилось в созвездии Близнецов, и близилось солнцестояние. Скоро сияющее солнце должно было склониться к закату. Случилось так, что в этот самый день Плутон, царь духов, тоже вошел в этот сад, только с противоположной стороны. Его сопровождала жена Прозерпина и вся ее женская свита. Если помните, он похитил ее с Этны, когда она собирала дикие цветы на горном склоне. Можете прочитать об этом у Клавдиана, в «Похищении Прозерпины», где он описывает черную колесницу, на которой ее увез владыка подземного царства.

Плутон уселся на зеленый дерн посреди обнесенного стеной сада и обратился к царице с такими словами:

«Жена моя, никто не станет спорить со мной. Каждый день опыт учит нас, что женщины коварно предают мужчин. Я мог бы рассказать миллион историй об их обманах и изменах. О Соломон, мудрейший и богатейших из людей, стяжатель человеческой славы! Кто сумел бы забыть или презреть твои слова? Ты восхвалял доброту рода людского и заметил: „Я нашел одного стóящего человека из тысячи. А среди женщин стóящих не нашел“. Так говорил царь Соломон, а уж он-то прекрасно знал о подлости женского племени! Иисус, сын Сирахов, сочинитель Экклезиаста, редко говорит о вас, женщинах, с почтением. Да пожрет вас бушующее пламя! Да падет чума на ваши кости! Ты видишь, что сейчас произойдет? Сейчас этому знатному рыцарю, старому и слепому, наставит рога его собственный слуга. Погляди – этот похотливый негодяй уже забрался на ветви груши. А теперь я объявляю – силою моих царских чар, – что к этому почтенному старцу вернется зрение! Как только жена предаст его, он вновь станет зрячим. Тогда он узнает о ее коварной измене – и к ее великому стыду, и к позору прочих потаскух».

«Ах, вот как? – резко отозвалась Прозерпина. – Вот, значит, что ты задумал? Что ж! Клянусь душой моего деда, великого Сатурна, что я внушу этой женщине подходящий ответ. Я буду помогать и всем остальным женщинам, которых обвиняют в чем угодно. Если даже их застигнут во грехе, я буду делать так, что они за словом в карман не полезут. Они одолеют своих обвинителей. Ни одна из них не умрет из-за того, что наготове не оказалось колкого ответа. Даже если мужчина собственными глазами увидит, как его обманывают, женщина будет смело отпираться. Она будет плакать, божиться и кипятиться, пока не одержит победу в споре. Ведь вы, мужчины, доверчивы, как гуси. Да и что для меня значат все эти знаменитости, на которых ты ссылаешься? Я сама прекрасно знаю, что этот еврей, этот твой Соломон, обнаружил среди женщин множество дурочек. Пускай он так и не встретил ни одной порядочной женщины – но ведь другим-то мужчинам попадались и верные, и преданные, и добродетельные женщины. А как же все эти добрые христианки, которые приняли мученичество, доказав тем самым стойкость веры? В римских анналах полно историй о добродетельных женах. Не гневайся, дорогой муж. Я объясню тебе, чтó имел в виду Соломон, когда говорил, что не встречал хороших женщин. Я истолкую тебе его слова. Он разумел, что высшее благо присуще одному лишь Богу, а любое создание из плоти – будь то мужчина или женщина – хрупко и несовершенно.

Так или иначе, Соломон – это всего лишь один человек. Зачем поднимать вокруг него такую шумиху? Ну, выстроил он большой храм Богу – ну и что с того? Что с того, что он был богат и мудр? Ведь он строил храмы и языческим богам, а это – страшное кощунство. Можешь сколько угодно извинять его недостатки, но он был распутником и идолопоклонником! В старости он и вовсе отрекся от Бога. В Библии рассказывается, что Господь пощадил его лишь из уважения к памяти отца его, Давида. Если бы не слава Давидова, то Соломон лишился бы своего царства гораздо раньше, чем можно было ожидать. Я гроша ломаного не дам за всю ту клевету, которую он и прочие писаки обрушили на головы женщин! Я сама – женщина, я должна выговориться, а иначе у меня сердце не выдержит. Да как он смел обзывать нас болтуньями и еще более обидными словами? Пока я жива, я буду бранить его за его подлые высказывания. Я не дам ему спуску».

«Успокойся, дорогая моя, – отвечал ей Плутон. – Обуздай свой гнев. Я сдаюсь! Но раз уж я поклялся вернуть ему зрение, то должен сдержать клятву. Мое слово – закон. Я – царь. Я не могу нарушать свое слово».

«А я – царица! Эта молодая женщина даст мужу достойный ответ. Я ручаюсь в этом. Вот. Но давай прекратим споры. Я не хочу больше препираться с тобой».

Давайте теперь оставим владык сказочного царства и вернемся к Януарию. Он наслаждался прогулкой по саду вместе с Маей и щебетал, как волнистый попугайчик.

«Знаешь, – ворковал он, – я люблю тебя больше всего на свете. Я всегда буду любить тебя».

Они ходили взад-вперед по дорожкам, а потом снова вернулись к груше, на которой спрятался Дамиан. Он сидел там в вышине, скрывшись в зеленой листве. И вот Мая, полная здоровья и бодрости, вдруг заговорила пронзительным голосом:

«Ах! У меня страшно болит в боку. Мне нужно немедленно съесть одну из этих зеленых груш, что висят тут на дереве. Я больше думать ни о чем не могу. Хочу груш! Прямо сейчас! Ради Бога, муженек, позвольте мне поесть фруктов. А иначе я умру. Груш! Хочу зеленых груш!»

«Ах ты, Господи! – расстроился старик. – Жаль, что тут нет слуг, которые залезли бы на дерево. А я-то ведь слеп. Я не могу тебе помочь».

«Нет, можете! Если вы обхватите дерево обеими руками – вот так, – то я поставлю ноги вам на спину и заберусь на дерево. Поверьте мне. У меня это получится».

«Конечно, я тебе верю. Я для тебя все что угодно готов сделать. Вот так – правильно?»

Он встал поближе к дереву и нагнулся, подставив ей спину. Она поставила ему на спину ногу и, схватившись за ветку, взобралась на грушу.

Дамы, простите меня за следующий эпизод. Я – человек грубый. Я не могу лакировать действительность. Как только Мая залезла на дерево, Дамиан задрал ей платье и засунул ей кое-что кое-куда.

Когда Плутон увидал, как Януарий терпит столь великое бесчестье, он вернул старику рыцарю зрение. Тот стал видеть даже лучше прежнего – и конечно же ему первым делом захотелось взглянуть на свою прелестную жену. Он поднял взгляд на дерево – и что же? Он увидал, какую лихую пляску там отплясывает Дамиан. Я не стану больше ничего говорить. Это ведь невежливо. Я уже и так сказал достаточно. Тут Януарий принялся кричать и вопить, словно мать, лишившаяся единственного сына.

«На помощь! – орал он. – Караул! Беда! Тревога! Что ж ты делаешь, потаскушка?»

«Что это с вами, сударь? – рассудительно отвечала ему Мая. – Имейте терпение. Будьте благоразумны. Я ведь только что исцелила вас от слепоты. Господь мне свидетель – я не лгу. Мне было сказано, что существует единственный способ вернуть вам зрение: если я соглашусь побороться на дереве с мужчиной, то вы исцелитесь. Это правда. Видит Бог, мои намерения были чисты».

«Побороться? – воскликнул Януарий. – Да я видел, что он с тобой делал! Да чтоб вам обоим от стыда помереть на месте! Вы же там совокуплялись! Я своими глазами все видел. Или пусть меня повесят!»

«Значит, мое лекарство не подействовало, – возразила Мая. – Если бы вы в самом деле все видели, то не стали бы такого говорить. Значит, у вас близорукость или косоглазие, а вовсе не хорошее зрение!»

«Да я так же хорошо вижу, как видел раньше! Благодарение Богу. Оба глаза были у меня широко раскрыты. И я уверен – мне так показалось, – что вы совокуплялись».

«Вы все еще ослеплены, добрый мой муж. Вы представляете бог весть что. И все это – вместо благодарности за то, что я пытаюсь исцелить вас от слепоты. Я-то проявляю такую доброту, а вы…» – Тут она разрыдалась.

«Ну-ну, женушка, – сказал Януарий. – Давай обо всем этом забудем. Спускайся же с этой груши. Если я тебя обидел нехорошим словом, то я уже понес наказание: ты ведь плачешь. Мне действительно померещилось, будто Дамиан забавляется с тобой любовной игрой. Клянусь душой моего отца: мне привиделось, что подол твоего платья прижат к его груди».

«Можете думать что хотите, – отвечала Мая. – Но человек, которого внезапно разбудили, не может сразу взять в толк, что же происходит. Ему надо окончательно пробудиться, чтобы увидеть все ясно. Вы ведь в каком-то смысле спали. Вы были слепы. Неужели вы ожидали, что, как только глаза у вас откроются, вы увидите все отчетливо и ясно? Нет, вам придется подождать день или два, пока зрение ваше окончательно не восстановится. А до тех пор вам еще какой-нибудь обман примерещится. Будьте осмотрительны, дорогой муженек. Мужчины каждый день становятся жертвами своих видений или фантазий. Кто неверно истолковывает то, что видит, тот и судит неверно». – И с этими словами она спрыгнула с дерева в его объятия.

Был ли кто счастливее Януария в тот миг? Он крепко обнял ее и всю исцеловал. Он провел рукой по ее животу, а потом, млея от радости, вернулся вместе с ней к себе во дворец.

Ну, добрые пилигримы, надеюсь, и вы остались довольны. На этом заканчивается мой рассказ о Мае и Януарии. Да благословит вас всех Господь.

Здесь заканчивается рассказ Купца о Януарии

Эпилог Купца

– Боже праведный! – воскликнул Гарри Бейли. – Упаси меня от такой жены! Сколько же хитростей и уловок пускают в ход женщины! Они, будто пчелы, хлопочут день и ночь, стараясь околпачить нас. Меньше всего им нужна правда. Рассказ Купца – лучшее тому доказательство. Я буду говорить с вами начистоту. Моя жена мне не изменяет. Это я знаю. Зато она – стерва. Она хоть и бедна, да на брань щедра. У нее и других недостатков полно. Ну, а мне-то что теперь остается? Только прощать да забывать. А знаете что? Между нами говоря – если б можно было назад воротиться, лучше бы мне было на ней не жениться. Конечно, я бы дураком был, если бы взялся расписывать все ее изъяны. И знаете почему? Да потому, что ей бы непременно доложили. Парочка из вас же и донесла бы до нее все сплетни. К чему называть имена? Вы и сами, чай, разумеете, о ком я говорю. Женщины ведь умеют быть обходительными с кем надо. Знают, кому какой товар сбыть можно. Так или иначе, у меня ума достанет долго не распинаться. Хватит об этом!

Он повернулся в седле и обратился к другому паломнику.

Пролог и рассказ Сквайра

Пролог Сквайра

– Приблизьтесь ко мне, Сквайр. Вот так. Окажите нам любезность. Расскажите нам какую-нибудь историю любви. Я уверен – вы в этой области большой знаток!

– Не думаю, сэр, – ответил Сквайр. – Но я постараюсь. Я не хочу ослушаться вашего приказа. Я расскажу вам одну историю. Но не думайте обо мне худого, если рассказ мой выйдет нескладным. Намерения у меня самые добрые. Ну вот. Начинаю.

Рассказ Сквайра

Здесь начинается рассказ Сквайра Ч асть первая

В городе Цареве, в краю монголов, жил-был царь, который непрерывно воевал с Московией. В этой борьбе погибло много смельчаков. Звали царя Чингисхан. Он стяжал силой оружия такую славу, что во всей его стране не было более знаменитого владыки. Он во всем вел себя по-царски. Он был доблестен, мудр и богат и неукоснительно соблюдал все законы своей религии. Он был благочестив и справедлив. Он был честен и добр, устойчив, как центр круга, молод и полон жизненных сил. Как всякий рыцарь-холостяк, он гордился ратными подвигами. Что еще к этому добавить? Это был счастливый и везучий человек, и владел он столь пышным и обширным добром, что лучшего и пожелать нельзя было.

И вот у Чингисхана и его жены Эльфеты родилось двое сыновей. Старшего звали Альгарсиф, а младшего – Камбало. Еще у них была дочь по имени Канака.

У меня не найдется слов, чтобы описать вам ее красоту. Я бессилен: слова застряли бы у меня в горле. К тому же, я не очень хорошо изъясняюсь по-английски. Для того чтобы дать хоть какое-то представление о внешности Канаки, понадобилось бы искусство опытного оратора, искушенного во всех приемах красноречия. А я не оратор. Я всего лишь бедный сквайр.

И вот, на двадцатом году правления, Чингисхан объявил, что устроит в день своего рождения пир для всех жителей города Царева. Он праздновал этот день каждый год. Кажется, он приходился на середину марта. В это время года в тех краях солнце светит уже сильно и ярко. Оно миновало первые десять ступеней Овна – созвездия зноя и сухости, и воздух был теплым и приятным. Радуясь солнечному блеску, пели птички. Их песни, взлетая ввысь, будто защищали землю от трескучих зимних морозов.

Итак, Чингисхан, облачившись в пышные царственные одежды, восседал на троне в своем царском дворце. По случаю своего дня рождения он задал пир на славу. Столы ломились от такого разнообразия яств, что мне не под силу описать это изобилие. Потребовался бы целый летний день, чтобы перечислить все эти блюда. Да стоит ли рассказывать, в каком порядке их приносили? Я обойду молчанием и лебедей, и молодых цапель – вареных и жареных. Я знаю, что о вкусах не спорят. То, что почитается лакомством в одной стране, в другой с презрением отвергается. Да и нельзя же рассказывать обо всем подряд. Время бежит – уже девять часов. Я продолжу рассказ с того места, где я отвлекся.

Настало время третьей перемены блюд. Царь и его придворные слушали сладостную игру музыкантов, расположившихся перед возвышением, и вдруг раздался стук. В дверях пиршественного зала показался какой-то рыцарь верхом на медном коне. В руке он держал большое стеклянное зеркало. На большом пальце у него сверкало толстое золотое кольцо, а на боку висел сверкающий меч. Он подъехал к самому столу царя. Никто не проронил ни слова – так все были поражены видом этого всадника. И старики, и молодые смотрели на него как завороженные.

Рыцарь был полностью закован в латы, только шлема на голове не хватало. Он учтиво приветствовал всех пирующих – царя с царицей, дам и вельмож, по ранжиру. Он был так преисполнен вежества и скромности в наружности и речах, что сам Гавейн – случись ему явиться туда из своей сказочной страны – не смог бы с ним сравниться. Затем, стоя перед всем собранием, он сообщил о цели своего прибытия – громко, спокойно и внятно. Он следовал всем правилам беседы и произношения, каким учат нас риторы, и жесты его безупречно согласовывались со словами. Я, конечно, не способен вам передать его высокий стиль. Для меня это непосильная задача. Я могу лишь в общих чертах пересказать суть его речи, если только память меня не подведет.

«О повелитель! Царь Аравии и Индии шлет вам свои приветствия и поздравления в этот торжественный и праздничный день. По случаю вашего дня рождения он дарит вам этого медного скакуна. Он попросил меня доставить его вам – и я охотно услужу вам. Этот конь может всего за один день и одну ночь домчать вас в любой уголок земли. Его не остановит ни дождь, ни ветер. Куда бы вы ни пожелали перенестись, он доставит вас туда целым и невредимым. А если вам захочется воспарить в вышину, подобно орлу, то этот конь помчит вас по воздуху. Вы можете уснуть у него на спине – и с вами не случится никакой беды. Видите вот эту булавку у него за ухом? Если вы повернете ее вокруг оси, то конь доставит вас туда, откуда вы пустились в путь. Изобретатель, который изготовил этого коня, был чрезвычайно хитроумным человеком. Прежде чем взяться за работу, он дождался, чтобы все планеты заняли благоприятное положение. Он знал все тайны своего ремесла.

А теперь я расскажу вам о зеркале, которое у меня в руке. Оно обладает огромным могуществом. Человек, который заглянет в него, увидит, какое несчастье подстерегает его. Зеркало покажет вам, ваше величество, какая беда грозит вам или вашему государству. В этом стекле отразится и друг, и враг. Если какая-нибудь знатная госпожа влюбится в мужчину, она увидит в этом зеркале, не обманывает ли он ее; она узрит его измену так же ясно, как луч солнца. Ни одна тайна не останется сокрытой. В этот благоприятный весенний день мой господин и повелитель посылает вам это зеркало и вот это золотое кольцо для вашей прелестной дочери Канаки.

Можно мне рассказать о достоинствах этого кольца? Если благородная царевна будет носить его на большом пальце или в кошельке, то начнет понимать язык птиц, летающих у нее над головой. Она сможет даже разговаривать с ними. Она научится понимать и язык каждой травинки, что растет на земле, и узнает, какая из них лечит болезни и заживляет самые опасные раны.

Мне осталось рассказать о свойствах меча, что висит у меня на боку. Он способен сокрушить самую тяжелую, самую прочную броню. Он рассечет металлические латы толщиной с дуб – так, словно они сделаны из сливочного масла. Есть у него еще одно качество. Человека, которого ранят этим мечом, можно исцелить от раны только одним способом: нужно приложить к ране сам меч гладкой стороной. Достаточно ударить по больному месту тупой частью меча – и рана затянется. Клянусь вам: все, что я сказал, – правда. Этот меч вас не подведет».

Закончив свою речь, рыцарь, не мешкая, выехал из зала и соскочил с коня. Блестя на солнце боками и спиной, конь встал во дворе как вкопанный. Рыцаря проводили в покои, где переодели и хорошенько накормили. А дары, которые он привез – меч и зеркало, – царские прислужники отнесли в главную дворцовую башню. Кольцо торжественно вручили царевне Канаке, восседавшей за столом. А вот самого медного коня не смогли сдвинуть с места. Казалось, он прирос к земле. Никому из вельмож и солдат не удалось сместить его ни на йоту; не помогли ни ворот, ни лебедка, ни какое-либо другое механическое устройство. Да и как бы им это удалось? Они ведь не знали его секретов. Так и оставили коня во дворе, пока рыцарь в блестящих латах (о чем вы еще услышите) не откроет тайный прием, которым можно привести чудо-жеребца в движение.

Вокруг этого коня столпилось множество народу. Он был таким высоким, таким коренастым, таким крепким и так ладно сложенным, что походил на скакунов из Ломбардии. Всей своей статью он напоминал живого коня. Это был самый что ни на есть настоящий конь из всех коней, каких когда-либо видали. Нет, скорее можно было подумать, что он родом из Апулии, чем из Северной Италии. От ушей до самых копыт он выглядел образцовым конем. Да как же прискакал на нем рыцарь? Одни говорили, что это – чудо из сказочной страны. Другие – что это дело рук волшебников и чародеев. Люди высказывали самые разные мнения. Сколько тут собралось голов, столько было и суждений. Народ гудел как пчелиный рой. Каждый спешил поделиться своей догадкой, а выводил ее из того, что сам когда-то прочитал. Одни уверяли, что конь похож на Пегаса, крылатого коня. Другие говорили, что это – вылитый близнец того деревянного коня, который принес погибель Трое. Об этих животных они узнали из старинных книг.

«Мне страшно, – сказал один. – Наверное, в брюхе у этого животного – целое войско. Оно уничтожит наш город. Как бы нам выведать правду? Как это узнать?»

«Он ошибается, – шептал на ухо соседу другой. – Это просто привидение, плод колдовских чар, – вроде тех, что вызывают перед глазами зрителей фокусники на праздничных представлениях».

Итак, толпу охватили сомнения и опасения. Вот что случается с невежественным людом, когда он сталкивается с тем, что превосходит его опыт и разумение. Он приходит к ложным выводам. Он предается панике.

А другие громко дивились зеркалу, которое уже унесли в главную дворцовую башню. Им хотелось узнать, как оно устроено. Откуда в нем берется то, что оно показывает? Один человек говорил, что это – вполне естественное явление. Все объясняется перспективой и определенными углами отражений. Точно такое же зеркало имеется в городе Риме. Затем все принялись толковать об Альгазене, Вителло и Аристотеле, которые писали о зеркалах и законах оптики; люди слыхали имена этих авторов, хотя никто и не читал их сочинений.

А потом наступил черед дивиться волшебному мечу, который может разрубить все что угодно. Вспомнили о царе Телефе, который был ранен, а затем исцелен чудесным мечом Ахилла. У него были в точности такие же чудотворные свойства, как у меча, о котором недавно рассказывал рыцарь. После этого люди заговорили о различных способах закалки металла. Они упоминали особые растворы, с помощью которых закаляют сталь. Спорили о всех причинах и следствиях. Сам я ничего в этих вопросах не понимаю.

Исчерпав тему, они взялись рассуждать о золотом кольце, подаренном Канаке. Все говорили, что никогда еще не слыхали о таком кольце. За всю человеческую историю еще не бывало таких колец – ну, разве, может быть, Моисей или Соломон, великие мастера магии, знали что-нибудь об этом? Люди собирались в кучки и что-то шептали друг другу. Ну, не странно ли слышать, что стекло изготавливают из золы папоротника? Стекло ведь нисколько не похоже на папоротник, верно? Или на золу? А раз всем известно, что стекло делают из золы папоротника, то нечего и задавать глупые вопросы. Они напоминали людей, которые все время спрашивают, отчего гремит гром, почему возникают приливы и отливы, как пауки плетут паутину, откуда берется туман. Они хотят докопаться до причины и сути всех явлений. Вот так они спорили, задавали вопросы и искали разгадки до тех пор, пока Чингисхан не поднялся из-за праздничного стола.

Солнце уже ушло из апогея, а Лев начал восхождение, когда великий царь покинул пиршественный зал. Иными словами, было два часа пополудни 15 марта. Перед царем шагали менестрели, звучно играя на цитре и на арфе, а он направлялся в приемную залу. Музыка лилась так сладостно и торжественно, что, казалось, она исходит из райских чертогов. Венера восседала в полном величии, взойдя в созвездие Рыб, и все ее дети на земле плясали. Богиня благосклонно наблюдала за участниками дворцового пира.

Благородный царь воссел на трон. Вскоре к нему привели рыцаря-чужестранца. И вот он уже танцует с Канакой. Какая радость! Какая гармония! Тупоумному человеку вроде меня не под силу описать подобную сцену. С этой задачей справился бы только влюбленный гений, исполненный весеннего духа.

Кто смог бы оценить все тонкости народных танцев, хитросплетения музыки, все те улыбки и кружные взгляды, какими обменивались девушки с юношами? Пожалуй, лишь Ланселот, рыцарь любви. Но он мертв. Поэтому я обхожу все эти игры молчанием. Скажу лишь, что они танцевали и кокетничали, пока не пришло время ужина.

Музыка продолжала играть. Управляющий дворца велел поскорее принести вино и пряную выпечку. Привратники и сквайры покинули зал, а гости принялись наслаждаться едой и напитками. Подкрепившись немного, они устремились в храм на богослужение. А вернувшись, уселись ужинать. Что к этому добавить? Всем ведь известно, что на царском пиру всего вдоволь и более чем вдоволь. Никто не остается голодным. Там было больше лакомств, чем мне под силу перечислить. Когда пир был окончен, царь и все его окружение вышли во двор, чтобы полюбоваться на чудесного коня.

Со времен осады Трои еще ни один конь не вызывал такого изумления у людей. Троянцы в старину поражались виду деревянного коня; а вельможи и дамы при дворе Чингисхана поражались еще больше, глядя на этого металлического скакуна. Наконец Чингисхан попросил рыцаря рассказать ему все про этого коня. Царь желал знать, насколько он силен, как лучше всего ездить на нем. Как только рыцарь прикоснулся к поводьям, конь принялся подскакивать и пританцовывать.

«Ваше величество, – сказал рыцарь, – тут и рассказывать почти нечего. Когда вы захотите куда-нибудь поехать на нем, просто покрутите эту булавку у него за ухом. Когда мы останемся наедине, я покажу вам, как это нужно делать. Произнесите вслух название страны или города, куда вам нужно попасть, и конь отнесет вас туда. А когда захотите остановиться и погулять, просто покрутите другую булавку – вот эту. Вот и все. Он опустится, остановится и будет дожидаться вашего возвращения. Ничто и никто не сдвинет его с места. А если вы захотите, чтобы конь сделался невидимкой, то дотроньтесь до этой булавки. Тогда он исчезнет с глаз, никто его не увидит. Он покажется снова, когда вы кликнете его. Потом я сообщу вам тайное слово, на какое он откликается. Путешествуйте, куда пожелаете! Попутного вам ветра!»

Царь внимательно выслушал все, что рассказал ему рыцарь. Он понял его наставления и советы и с радостью в душе вернулся в пиршественный зал, а конскую уздечку отнесли в башню. Сам же конь куда-то исчез. Не знаю, как и куда. Не могу больше ничего об этом сказать. Я знаю лишь, что Чингисхан всю ночь напролет пировал со своей знатью, пока не наступил рассвет следующего дня.

Часть вторая

На пирующих уже начал сходить сон – эта добрая нянька пищеварения и аппетита. Сын Ночи Гипнос напомнил им, что после тяжких трудов и после обильных возлияний положено отдохнуть. Он поцеловал каждого из них, сам зевнул и всем велел улечься спать. Кровь в их жилах сделалась густой и тяжелой. «Берегите свою кровь, – сказал он, – она ведь – друг природы». Теперь и они все принялись зевать, поблагодарили его за совет и отправились на покой. Ничего лучшего нельзя было придумать.

Я не стану описывать их сновидения. Они ведь много выпили, а пьяным всегда снится бессмыслица. Они проспали до девяти часов утра – все, кроме Канаки. Она поступила благоразумно, как все женщины, и удалилась в опочивальню рано, впрочем, не забыв поблагодарить и благословить отца. Ей не хотелось выглядеть наутро больной и бледной – она желала сохранить свежесть и бодрость. Она успела выспаться, а пробудилась рано. Открыв глаза, сразу же вспомнила о кольце и о волшебном зеркале и так разволновалась, что у нее двадцать раз переменился цвет лица. Ей даже во сне привиделось это зеркало – так поразило оно ее воображение. И вот, еще до наступления рассвета, Канака позвала свою гувернантку и объявила ей, что желает поскорее одеться. Старая карга, мнившая себя если не умнее, то уж никак не глупее своей госпожи, поспешно отвечала:

«Да куда же вы пойдете, моя госпожа, когда все остальные еще спят?»

«Но я желаю встать! Я уже выспалась. Я хочу прогуляться и подышать свежим воздухом».

Тогда гувернантка хлопнула в ладоши и кликнула дюжину служанок, чтобы те одели и нарядили царевну. И вот Канака поднялась с постели, сияющая и румяная, как само солнышко. Светило поднялось в созвездие Овна, воздух уже нагрелся, и царевна радостно вышла из дворца. Она оделась нарядно, по-весеннему, и стала прогуливаться в сопровождении пяти или шести своих прислужниц, наслаждаясь ароматным воздухом раннего утра. Они все вместе прохаживались по просторным дорожкам зеленого парка.

Из-за тумана, поднимавшегося над влажной землей, солнце казалось расплывчатым, розовым, огромным шаром; все дамы радовались, наблюдая такое красивое зрелище. Была чудесная пора года. Прекрасное утро. Запели птицы. И когда они запели, Канака стала понимать все, о чем они поют. Нота за нотой, она следовала за словами их песен. Я ведь забыл вам сказать – перед выходом из дворца она надела на палец то самое кольцо.

Никому не нравится слушать длинные рассказы непонятно о чем или чересчур затянутые истории. Они нагоняют сон. У слушателей кончается терпение. Повествование лишается смысла. Итак, не тратя больше слов, я расскажу, чем закончилась эта прогулка по парку.

Канака, продолжая свою приятную прогулку, вдруг очутилась перед мертвым, высохшим деревом, белым, как мел. В его ветвях сидела соколица и так пронзительно кричала, что весь лес оглашался ее криками. Она так сильно била себя крыльями, что по белому стволу дерева струилась алая кровь. Птица не прекращала жалобно стенать и клевать свою грудь. Ни один дикий зверь, ни один тигр не оказался бы столь жесток, чтобы не пожалеть ее. Вместе с птицей плакали бы все лесные животные, если бы способны были лить слезы. Никто еще не видал такой прекрасной соколицы – с таким нарядным опереньем, такой благородной натуры. Наверное, это была перелетная соколица из какой-нибудь далекой страны; она сидела на ветке, но уже потеряла столько крови, что еще немного – и лишилась бы сознания. Тогда бы она просто свалилась с дерева.

А прекрасная царевна Канака, на пальце которой было волшебное кольцо, понимала все речи соколицы. Она могла теперь не только слушать, но и отвечать ей на соколином языке. Ее наполнила такая жалость к страдалице, что она сама чуть не умерла от горя. Торопливо подбежав к дереву, где сидела соколица, она расстелила пошире свою юбку – на тот случай, если птица, обескровев, упадет вниз. Так Канака простояла довольно долго, не говоря ни слова, а потом заговорила:

«Скажи мне, какова причина твоих страданий? Ты ведь терпишь адские муки, я вижу. Отчего? Ты скорбишь о чьей-то смерти? Или об утраченной любви? Есть ведь только эти две причины, чтобы так сильно убиваться. Ни одно другое горе с ними не сравнится. Раз ты причиняешь себе такую боль, значит, тебя принуждает к этому страх или ярость. Я же вижу: никто тебя не преследует. Пожалей же себя саму. Ради бога, расскажи мне все. Как тебе помочь? Я еще никогда не видела ни птицы, ни зверя, что наносили бы себе такой вред. Ты и меня убиваешь своей печалью. Мне очень жаль тебя. Умоляю тебя, пожалуйста, спустись с дерева. Я – дочь благородного царя. Если я узнаю причину твоего несчастья, я попробую облегчить твои страдания, насколько смогу. Если только это окажется в моей власти, то, с Божьей помощью, я помогу тебе исцелиться от печали до наступления следующей ночи. Подожди-ка. Я сейчас поищу для тебя целебные травки, чтобы залечить твои раны».

Услыхав слова царевны, соколица издала еще более жалобный крик, чем прежде. Она рухнула с ветки, упала на землю и осталась лежать недвижима, как камень. Канака взяла птицу к себе на колени и стала легонько поглаживать ее, пока та не очнулась. Придя в сознание, соколица заговорила с царевной на своем птичьем языке:

«Верно говорят, что в добром сердце легко рождается жалость. Это ведь так естественно – ощущать чужое горе как свое. Все мы такое испытывали. Все мы об этом читали. Доброе сердце проявляет доброту. Я прекрасно вижу, милая Канака, что ты сочувствуешь моей беде. Прекрасная принцесса, природа наделила тебя даром сострадания, оно – одна из главных твоих душевных качеств. Ты образец женской доброты. Я даже не надеюсь, что мне когда-нибудь полегчает, но из уважения к твоему доброму сердцу я все тебе расскажу. Быть может, моя беда послужит примером и предостережением для других. Как говорится, побей собаку – и льва отвадишь. Поэтому, пока в моем тельце еще теплится жизнь, я открою тебе всю правду».

Пока птица говорила, царевна обливалась слезами; она так жалобно плакала, что соколица призвала ее успокоиться и прекратить свои всхлипывания. А потом со вздохом начала рассказ:

«Я родилась – да будет проклят день моего рождения! – и выросла на серой мраморной скале. Меня растили в такой холе, что ничто в мире не печалило меня. Я не ведала никакого горя, пока впервые не воспарила в небесную высь. Неподалеку от меня жил сокол – самец моего же птичьего роду-племени. Он казался благородным и честным, на самом же деле был коварен и двуличен. Своими веселыми и скромными повадками он всех дурачил; он всегда и всем стремился угодить. Кто бы догадался, что все это – притворство? Как говорится среди нас, птиц, он просто красил себе перья. Он был подобен змее, затаившейся среди ароматных цветов и готовой в любой миг ужалить, укусить. Он был лицемером в любви: улыбался и кланялся, соблюдал все правила и обычаи куртуазного вежества. Как под надгробьем, красиво высеченным из блестящего белого мрамора, прячется гниющий труп, – так и под личиной этого притворщика таился обман. Все в нем было внешнее, показное. Одному только дьяволу известна была его подлинная натура. Он плакался мне в перышки. Он вечно сетовал на печальную участь влюбленного. Он ухаживал за мной год за годом, пока наконец я не смягчилась. У меня слишком нежное сердце. Я чересчур доверчива. Конечно, я ничего не знала о его коварстве и даже испугалась, как бы он не погиб от любви. Я заставила его принести торжественную клятву. Я согласилась отдать ему свою любовь при условии, что моя честь и мое доброе имя останутся незапятнанными; я желала оставаться безукоризненной – и в частной жизни, и на людях. Итак, я отдала ему свое сердце, все свои надежды. Я думала, что он это заслужил. Когда он тоже дал клятву относиться ко мне с уважением, я приняла его как своего верного возлюбленного.

Но есть такая поговорка – древняя, как сама истина: „Честный человек и вор даже мыслят по-разному“. Когда этот сокол, эта лживая птица, увидел, что завоевал меня и пленил мое любящее сердце, он благодарно пал передо мной на колени. Верность была чужда ему так же, как тигру. Он стал клясться, что никогда еще не был так счастлив. Он говорил, что радуется больше, чем Ясон или троянец Парис. Ясон? К чему о нем вспоминать? Эта птица больше походила на Ламеха, который, если верить старинным книгам, был первым двоеженцем. С сотворения мира никто – ни один человек, из живых и мертвых, – не мог бы превзойти этого сокола подлостью. Он был искуснейшим притворщиком в целом свете. Все прочие мошенники не достойны были даже того, чтобы развязать ему сандалии! Он был князем вероломства. Нужно было видеть и слышать, как он тысячу раз благодарил меня.

Он безупречно разыгрывал свою роль. Даже самая умная женщина угодила бы в его сети. Маска словно приросла к его лицу. Белила и румяна лежали толстым слоем. И с виду, и на словах он был само очарование. Я полюбила его за ту любовь, что он питал ко мне, и за его правдивое, честное сердце. Если что-то его печалило, я так остро сопереживала, что едва оставалась жива. Так, со временем, я сделалась податливым орудием его воли; его воля была сильнее меня, и я повиновалась ему во всем – разумеется, не выходя за пределы разума и скромности. Я никогда не любила ни одну другую птицу так же сильно, ни даже в половину этой силы. И никогда уже не полюблю.

Так прожили мы год или два, и он вел себя хорошо. Но ничто не длится вечно. Фортуна вращает свое колесо. И вот настало время, когда ему понадобилось зачем-то улететь из наших краев. Конечно, я была вне себя. Не могу даже описать свои чувства. Их можно сравнить разве что со смертными муками. Я узнала, что такое горе: моя любовь улетела от меня.

В день расставания мой сокол казался очень опечаленным, и я подумала, что он страдает не меньше меня. Когда он заговорил, весь бледный от тоски, я поверила, что он в отчаянии. Но все-таки я не сомневалась, что он вернется ко мне, как только сможет. Я говорила себе, что это случится очень скоро. Он ведь улетал по каким-то делам, не просто так. И я, делая хорошую мину при плохой игре, старалась выглядеть веселой. Скрывая свою боль, я взяла его за руку и, призвав в свидетели cвятого Иоанна, сказала, что всегда останусь ему верна: „Я буду твоей вечно. И ты, прошу тебя, храни мне верность“.

Нет нужды передавать его ответ. Кто умел говорить благороднее, чем он? Кто умел поступать коварнее? „Тому, кто садится ужинать с дьяволом, нужна длинная ложка“. Есть ведь такая поговорка? И вот, произнеся маленькую речь, сокол покинул меня и полетел туда, куда собирался. Я даже не знаю, куда именно. Но, когда он остановился для отдыха, то наверняка в голове его мелькнула вот какая мысль: „Все твари на земле, – писал Боэций, – радуются, когда возвращаются к истинной своей природе“. Кажется, это сказал Боэций. Люди любят новизну. Это я знаю. Ты видела когда-нибудь птиц, живущих в клетках? Их кормят молоком и медом, хлебом и сахаром. Дно клетки им выстилают соломой – гладкой и мягкой, как шелк. Но стоит только отворить дверцу клетки – и что же? Конечно, птица улетит. Бросит свою чашку и бубенцы. Полетит в лес, где снова будет питаться червяками и разной дрянью. Ей нужна новая пища. Ей нужны перемены и новый корм. Какое уж тут хорошее воспитание!

Так случилось и с моим соколом. У меня и теперь еще слезы текут. Он – отпрыск благородного рода, благовоспитанный и ухоженный, увидел где-то по пути худородную коршуницу. И в тот же миг вежливый знатный господин влюбился в подлую падальщицу. Можно ли в это поверить? Разумеется, он мигом забыл обо мне. Он нарушил все свои клятвы и обещания. Итак, мой так называемый возлюбленный потерял голову из-за коршуницы. А я осталась одна, лишившись всякой надежды!»

И тут соколица вскрикнула и упала, словно мертвая, без чувств, на колени Канаки.

Царевна и ее свита были до слез тронуты бедой соколицы, но не знали, как ее утешить. Канака решила взять птицу домой. Она баюкала ее на коленях, прикладывала к ее ранам пластыри и бинты. А еще царевна собирала редкие травы в дворцовом саду и готовила из них мази и прочие лекарства; она всеми средствами старалась исцелить свою питомицу. Она даже устроила возле ее постели плетеный домик для отдыха, занавешенный синими бархатными лоскутами. Синий – это конечно же цвет верности. Снаружи эта плетеная клетка была выкрашена зеленым, а поверх зеленого фона были нарисованы все лживые птицы на свете: совы, соколы, похотливые воробьи. А еще там красовались для осмеяния портреты этих маленьких трещоток, которые зовутся сороками. Как же они любят сплетничать и браниться!

А теперь я оставлю Канаку в компании ее хворой птицы. Я до поры до времени не буду вспоминать о ее волшебном кольце – пока не придет черед рассказать вам о том, как к несчастной птице вернулся ее раскаявшийся возлюбленный. В старинных книгах повествуется о том, что их воссоединения добился сын Чингисхана Камбало. Кажется, я уже упоминал его имя. Ну так вот, это он помог птицам встретиться вновь. Довольно об этом. Теперь мне хочется перейти к рассказам о битвах и приключениях. У меня в запасе множество чудесных историй. Я расскажу вам о Чингисхане – великом завоевателе. Потом я поговорю об Альгарсифе, старшем сыне могучего полководца, заполучившем жену при помощи колдовства. Он попал бы в страшную беду, если бы его не выручил чудесный медный конь. А потом я расскажу о приключениях другого воителя, который сражался с обоими братьями, добиваясь руки их сестры Канаки. Да, впереди еще столько рассказов! Я начну с того места, где я отвлекся в сторону.

Часть третья

Аполлон так высоко мчался на своей колеснице по небу, что уже поднялся в дом коварного Меркурия…

В чем дело? Почему вы прикладываете палец к губам?

Далее следуют слова, с которыми Франклин обратился к Сквайру, и слова Трактирщика, сказанные Франклину

– Отлично! Вы справились с рассказом, Сквайр, – обратился к нему Франклин. – Вы говорили очень благородно. Могу лишь похвалить ваш ум и изобретательность. Ведь вы совсем еще молоды – а проникли в самую суть истории! Мне так понравилась соколица! По моему мнению, среди нас нет ни одного, кто бы мог сравниться с вами в красноречии. Надеюсь, вы проживете долгую жизнь и будете впредь упражняться в словесном мастерстве. Что за оратор из вас получится! У меня есть сын – примерно ваших лет. Если б он обладал хотя бы половиной вашего благоразумия! Я бы подарил немалый кусок земли тому, кто хоть немного научил бы его уму-разуму. Что толку в том, чтобы владеть имуществом или богатством, если сам не обладаешь хорошими качествами? Я постоянно пререкаюсь с ним. Я много раз бранил его за то, что он пошел по легкой дорожке, ведущей к порокам. Ему бы только день-деньской играть в кости и проигрываться в пух и прах. Он скорее будет судачить со слугой, чем беседовать со знатным господином, который мог бы обучить его хорошим манерам.

– Да хватит уже про манеры! – не вытерпел тут наш Хозяин. – Перед вами стоит ясная задача. Вы ведь сами знаете, сэр Франклин, что за время нашего путешествия каждый из паломников должен рассказать одну, а то и две истории. Все в этом торжественно клялись.

– Я знаю, сэр, – отвечал Франклин, – но неужели мне нельзя сказать несколько слов этому достойному юноше?

– Приступайте к рассказу.

– Охотно. Я буду в точности повиноваться вам, дорогой Хозяин. Слушайте же – я буду рассказывать для всех! Я не пойду против ваших желаний. Я буду изъясняться таким слогом, на какой способен мой скудный умишко. Молю Бога о том, чтобы моя история пришлась вам по душе. Если она вам понравится – то я вознагражден.

Пролог и рассказ Франклина

Пролог Франклина

Пролог к рассказу Франклина

– В стародавние времена благородные бретонцы слагали лэ – песни о героях и приключениях; они сочиняли их и рифмовали на своем родном бретонском языке и пели под звуки арфы или других музыкальных инструментов. Иногда они записывали эти песни. Я выучил одно из этих лэ – и теперь перескажу его как умею. Но, господа и дамы, я – человек неученый. Вам придется извинить меня за безыскусную речь. Я никогда в жизни не изучал правила риторики. Все мои слова будут простыми и немудреными. Я никогда не ночевал на горе Парнас, не учился у Цицерона. Я ничего не знаю о цветистых выражениях. Единственные краски, какие мне известны, – это краски цветов, растущих в полях, или краски в мастерской красильщика. Мне ничего не известно ни о хиазмах, ни об оксюморонах. У меня даже от слов-то таких мурашки по коже бегут. Ну да ладно. Приступлю к рассказу.

Рассказ Франклина

Здесь начинается рассказ Франклина

– В Арморике, которая больше известна нам как Бретань, жил рыцарь, который любил и почитал прекрасную даму. Он служил одной только ей. Ему пришлось немало потрудиться и совершить множество подвигов, чтобы завоевать ее любовь. Это была прекраснейшая дама на свете, и происходила она из такого знатного рода, что рыцарь с трудом отважился признаться ей в своих страданиях и муках. Но со временем она стала восхищаться им. Она пришла в такой восторг от его скромности и доброты, прониклась такой жалостью к его терзаниям, что втайне решила снизойти к его мольбам и стать его женой. Она решилась сделать его своим повелителем, приняв все обязательства, какие это положение накладывает. А он, в свой черед, поклялся ей в том, что ради сохранения семейного счастья никогда не будет злоупотреблять своей властью супруга. И никогда не станет ее ревновать. Он обещал слушаться ее во всем, подчиняясь ее воле столь же охотно, как если бы оставался ее поклонником и воздыхателем. Но, ради рыцарской чести, на людях он будет выказывать себя главой семьи. Вот и все.

Она поблагодарила его за такое обещание и сказала:

«Сударь, раз вы так благородно предоставляете мне столь великую свободу, то и я клянусь, что никогда не стану причиной распрей между нами. Я не буду спорить с вами. Не буду вас бранить. Я стану вам верной и смиренной женой. Вот вам моя рука. И мое обещание. А если я его нарушу, да прервется во мне жизнь!»

И оба успокоились. Они зажили мирно и счастливо.

Одно могу сказать вам точно, господа и дамы. Если двое влюбленных хотят сохранить любовь, им лучше идти навстречу желаниям друг друга. Любовь не терпит подчинения и быстро задыхается. При появлении власти бог любви бьет крыльями и улетает прочь. Любовь должна быть вольной, как ветер. Женщины по природе своей жаждут свободы; ими не следует помыкать, будто слугами. То же самое можно сказать и о мужчинах. В итоге торжествует самый терпеливый и послушный. Терпение – великая добродетель; как нам говорят ученые мужи, терпением возможно добиться того, чего не добьешься никакой силой и властью. Не всегда следует отвечать на жалобы и нападки такими же жалобами и нападками. Всем необходимо научиться страдать и терпеть – нравится нам это или нет. Каждому человеку случается иной раз сделать или сказать какую-нибудь глупость. Виной тому может быть гнев или болезнь, влияние звезд и или состояние телесных соков, вино или страдание. Какова бы ни была причина, все мы иногда ошибаемся. А значит, нельзя наказывать каждую ошибку. Лучшая тактика – мягкосердечие. Это единственный способ сохранить самообладание. Поэтому рыцарь согласился стать послушливым и преданным мужем, а дама в ответ пообещала, что никогда не обидит и не оскорбит его.

Вот поистине мудрое соглашение – договор о взаимном уважении! Так дама обрела в одном лице слугу и властелина: слугу в любви и властелина в браке. Ведь муж – одновременно господин и раб. Раб? Нет. Он прежде всего господин, потому что ему отныне принадлежит его дама и его любовь. Согласно закону любви, его дама сделалась его женой. И в этом счастливом состоянии он отвез ее в свой родной край, где у него имелся дом неподалеку от побережья Бретани. Звали рыцаря, кстати, Арверагом, а его даму – Доригеной.

Кто мог бы описать их счастье? Лишь женатый человек. Они прожили вместе в мире и согласии год или больше, а потом Арвераг решил отплыть в Англию. Британия – как называлась тогда наша страна – была родиной рыцарства и духа приключений. Поэтому ему хотелось побывать там. Ему хотелось попытать свои силы в воинских подвигах. В старинной песне говорилось, что он провел в Британии два года.

А теперь я оставлю Арверага и вернусь к Доригене. Она всем сердцем любила своего супруга и конечно же плакала и вздыхала, когда они разлучились. Таков обычай знатных дам. Она тосковала, не спала по ночам, плакала, громко рыдала и даже есть не могла. Она так сильно по нему скучала, что ничто в мире не имело большого значения. Друзья пытались утешать ее, зная, как велики ее страдания. Они старались успокоить и вразумить ее. День и ночь твердили ей, что она только понапрасну себя изводит. Они испробовали все средства, чтобы утешить и развеселить ее.

Всем вам хорошо известно, что со временем вода подтачивает даже самый крепкий камень. Если долго процарапывать на кремне линии, можно постепенно нанести на него рисунок. Так, мало-помалу, Доригена успокоилась. Постепенно она утешилась. Не могла же она вечно пребывать в отчаянии. Сам Арвераг все время писал ей письма, сообщал, что у него все благополучно и что он подумывает о возвращении. Если бы не эти весточки любви, Доригене не удалось бы справиться с печалью. Я уверен – она умерла бы от тоски. Увидев, что Доригена начинает приходить в себя, ее друзья принялись на коленях умолять ее выйти погулять и развлечься. Ей нужно проводить больше времени в их обществе, чтобы развеять свою грусть. Постоянная скорбь – тяжкое бремя. Наконец она согласилась с ними и приняла совет развеяться.

Как я уже говорил, замок Доригены стоял неподалеку от моря, и она могла часто прогуливаться с друзьями вдоль берега. Оттуда было хорошо видно, как плывут по волнам корабли и лодки, следуя от одного порта к другому. Но это зрелище, конечно, лишь заново бередило ее раны. Она то и дело тихонько говорила сама себе: «Увы! Если бы на одном из этих кораблей плыл домой мой муж! Тогда моему горю пришел бы конец. Тогда у меня снова стало бы светло на душе». А иной раз она стояла возле утеса и глядела, как волны разбиваются о черные скалы. Тогда ее сердце наполнялось такой тревогой, таким волнением и страхом, что она едва могла устоять на ногах. Тогда она усаживалась на молодую травку и смотрела вдаль, на океан. Потом она молилась Богу, перемежая слова молитвы с печальными вздохами:

«О Всемогущий Боже, Твоя воля и провидение управляют нашим миром, Ты ничего не делаешь без умысла. Тогда отчего же Ты сотворил эти страшные скалы подо мною? Они так темны, так опасны. Они похожи скорее на досадный промах в творении, нежели на дело рук мудрого и доброго божества. Зачем Ты дал им выйти из-под Своей длани? Они ведь сулят одну только погибель всему живому. И человек, и зверь могут лишь разбиться об них – с какой бы стороны света на них ни угодили. От этих зловещих скал может быть только вред. Знаешь ли Ты, Господи, сколько людей погибло при кораблекрушениях? Конечно же знаешь. Океанские скалы и утесы погубили сотни тысяч людей, все они пропали без следа, о них забыли. Говорят, что Ты так возлюбил род человеческий, что сотворил нас по Своему образу и подобию. Казалось бы, этим Ты оказал людям великое благодеяние. Тогда как же возможно, чтобы Ты сотворил эти ужасные скалы, сулящие людям лишь смерть и несчастье? От них не может исходить никакого добра.

Пожалуй, богословы скажут, что Твое провидение таково, что все, что ни есть, обращается к лучшему. А вот я не согласна с их доводами о судьбе и свободе воли! Вот что я скажу. Пускай Господь, который заставил дуть эти ветры, сохранит и вернет мне моего мужа! Это все. Ученые пусть спорят хоть до хрипоты, а я только молюсь о том, чтобы все скалы и утесы в мире провалились в тартарары – ради спасения моего мужа».

Так, обливаясь слезами, горевала вслух Доригена.

Тут ее друзья догадались, что эти прогулки у моря ничуть не помогают ей, а скорее расстраивают. Тогда они решили искать других, более веселых мест. Они водили ее к прохладным рекам и к священным источникам, брали ее с собой на танцы и другие празднества, учили играть в шахматы и нарды. И вот как-то утром, на восходе солнца, они пришли в сад, где уже была разложена на покрывалах еда и расставлены напитки, чтобы подкреплять их в течение всего дня. Это было погожим утром шестого мая; весенние листочки и цветы, распустившиеся от ласки теплых дождей, так нарядно украсили собой сад, что не было милее картины в целом свете. Это был словно райский сад. Аромат и яркие краски цветов наполнили бы ликованием любую душу – кроме той, что изнывала от печали и тоски. Это было очень красивое и приятное место.

Подкрепившись закусками, господа и дамы принялись петь и танцевать – все, кроме Доригены, которая не переставала грустить и вздыхать. Какие уж тут танцы, если среди этой веселой компании не было ее мужа! И вот она сидела в сторонке, хоть и не в полном одиночестве, и надеялась хоть как-то унять свою тоску.

Среди танцующих был один жизнерадостный молодой сквайр, красивый и быстроногий; он был свеж, как весенний день, и, по всеобщему мнению, пел и танцевал лучше всех на свете. И внешностью всех превосходил. Он был юн и силен, добродетелен и богат, умен и всеми уважаем. Что еще к этому добавить? Да, самое главное: этот молодой сквайр, по имени Аврелий, находился в плену у Венеры, о чем не ведали ни Доригена, ни остальные. Последние два года он был тайно влюблен в Доригену. Он любил ее больше всего на свете, но, разумеется, не мог открыть своей любви. До самого дна он испил горькую чашу страданий. Он пребывал в отчаянии, но крепился и молчал – если не считать горестных песенок, которые он иногда исполнял. Он пел не о своей несчастной любви, а просто изливал жалобы на любовные муки в разных лирических песнях, канцонах, балладах, ронделях и вирелэ. Он пел о влюбленном, не встречающем ответной любви. Он пел о преданном сердце, бьющемся впустую, не знающем взаимности. Он пел о влюбленном, терпящем все муки ада. Эхо истаяла от безнадежной любви к Нарциссу. Такова извечная судьба несчастного влюбленного.

Итак, Аврелий, мучимый страстью, не смел открыть своих чувств Доригене. Но иногда, во время танцев, когда молодые люди сближаются, он смотрел на нее так пламенно, так выразительно, словно молил о милости. Впрочем, Доригена этого не понимала. И все-таки в тот майский день вышло так, что после танцев они заговорили. Ничего предосудительного в этом не было. Ведь они соседи. И давно знакомы. Притом Аврелий был честным человеком. Однако, когда они беседовали, он все ближе и ближе подбирался к той единственной мысли, что снедала его. Улучив момент, он сказал Доригене:

«Госпожа моя! О, если бы я тоже уплыл куда-нибудь, как ваш супруг! Если бы я уплыл прочь в тот же день, что он! Если бы это доставило вам радость, я охотно уехал бы в дальние края и никогда бы оттуда не вернулся. Я прекрасно знаю, что мое служение вам напрасно. Разбитое сердце – вот и вся моя награда. Госпожа, смилуйтесь над моими страданиями. Ведь только вы можете или исцелить, или умертвить меня одним вашим словом. Лучше бы мне лежать здесь погребенным в земле, под вашими ногами! Мне больше нечего сказать. Смилуйтесь надо мной, сладчайшая Доригена, а иначе я погибну!»

Доригена с изумлением глядела на Аврелия.

«Что вы такое говорите? Могу ли я верить собственным ушам? Я никогда не подозревала, что вы таите в груди такие мысли. Но теперь мне все известно. Клянусь Богом, который даровал мне душу и жизнь, я никогда не стану неверной женой! И словом, и делом, до последнего своего вздоха, я останусь преданной своему мужу и господину. Вот мой окончательный ответ».

Но потом, как бы смягчившись в шутку, она сказала:

«Аврелий! Я сжалилась над вашими слезами. Клянусь тем же самым Богом, что одарю вас своей любовью, но при одном условии! В тот самый день, когда вам удастся очистить весь берег Бретани от этих ужасных скал, – в день, когда вы камень за камнем уберете эти жестокие препятствия, грозящие нашим кораблям и лодкам, – я обещаю полюбить вас так, как еще не был любим ни один мужчина. Когда все побережье будет очищено от скал – я стану вашей. Клянусь вам в этом».

«Иного пути нет?» – спросил ее Аврелий.

«Нет. Я знаю: это невозможно. Об этом даже и думать нечего. Такое никому не под силу. Да что же вы за человек, раз покушаетесь, пусть в помыслах, на чужую жену? Мое тело – не предмет торговли!»

Аврелий тяжело вздохнул. Он пришел в уныние от того, что услышал, и отвечал ей с удрученным видом:

«Госпожа! Вы задали мне непосильное задание. Теперь у меня не остается выбора. Я должен умереть мучительной смертью». – И с этими словами он отвернулся и зашагал прочь.

Тут к ним подошли остальные друзья, даже не подозревавшие, о чем у них шел разговор. Погуляв по садовым дорожкам, они вскоре вновь принялись петь и танцевать, и так провели время до самого заката. Солнце опустилось за горизонт. Приближалась ночь. Все мирно и счастливо разошлись по домам – все, разумеется, кроме Аврелия, который вернулся к себе, убитый горем. Он не видел иного лекарства от своей болезни, кроме смерти. Он ощупал свою грудь: она была холодна как лед. Он попробовал молиться – но сам не понимал ни слова. Он обезумел от тоски. Он не знал, что ему говорить, что делать; и обратился с длинной жалобой к небесным богам. Вначале он воззвал к солнцу:

«О светлоликий Аполлон, ты – бог и властелин всего живого на земле! Ты отмеряешь время и положенный срок каждому растению, цветку и дереву. Если ты так заботишься о Природе, о великий бог, то не можешь ли ты позаботиться о твоем бедном слуге Аврелии? Обрати же взор на злосчастного, который стоит перед тобой на коленях. О вышний бог! Я погиб. Моя госпожа осудила меня на смерть, но я невиновен. К твоей божественной доброте взываю: смилуйся над моей бедой! Я знаю, о великий Феб, что только ты можешь мне помочь – если, конечно, не считать самой Доригены. Я знаю: ты всё можешь подчинить своей воле. Пожалуйста, подскажи мне: что делать? Пожалуйста, подари мне надежду.

Я знаю, что твоя сестра, Луцина, полная благодати, повелевает силами луны. Она же – главная богиня моря и приливов; она правит даже Нептуном, царем пучин. Ты знаешь лучше, чем я сам, о владыка Феб, что ей больше всего по нраву – быть озаряемой твоим огнем. Поэтому она движется вослед тебе по небосводу, и в свой черед могучие моря следуют за ней – за своей законной покровительницей и владычицей; ей принадлежит власть над каждой речкой, каждым ручейком. Вот в чем моя просьба, о великий владыка! Сотвори для меня это чудо, а иначе я погибну. Когда ты и твоя сестра будете находиться в противостоянии в знаке Льва, когда приливная волна высока, упроси ее наслать такое наводнение на Бретань, чтобы самые высокие скалы вблизи нашего побережья ушли под воду на глубину пяти морских сажень! Вот суть моей мольбы. А еще попроси сестру, чтобы уровень морей остался таким в течение двух лет. Тогда я смогу сказать Доригене, что я выполнил мою часть уговора и наступил ее черед сдержать слово.

Сотвори для меня это чудо, о владыка Солнца. Попроси сестру следовать за тобой, не изменяя скорости, целых два года. Оставайтесь в противостоянии – друг напротив друга. Тогда каждую ночь будет полнолуние, и весеннее половодье не спадет ни на дюйм. Но если славная Луцина не захочет принести мне победу в любви таким способом, то, может быть, ты умолишь ее забрать эти темные скалы с собой в преисподнюю, в царство Плутона? Пускай они будут погребены глубоко под землей. Иначе мне никогда не заполучить мою любимую. Я босиком отправлюсь к твоему святилищу в Дельфы, о великий бог! Погляди на мои слезы. Пожалей меня, несчастного!»

И с этими словами Аврелий потерял сознание. Он долго не приходил в себя. За ним ухаживал брат. Услыхав о постигшей его беде, он поднял его и отнес в постель. Там я пока и оставлю унылого и печального Аврелия наедине с его грустными мыслями. Не знаю даже, выживет он или умрет.

А тем временем доблестный Арвераг благополучно возвратился домой. Вместе с ним вернулись и прочие рыцари, но никто не превзошел его подвигами и славой. Ты снова счастлива, Доригена, ведь любящий муж вернулся в твои объятия! Этот благородный рыцарь, этот знаменитый герой, как и прежде, любит тебя больше всего на свете. К тому же он вовсе не ревнив. Ему и в голову не приходило, что, пока он отсутствовал, у него мог появиться соперник. Да, такая мысль даже не посещала его. На уме у него были лишь танцы, турниры и всякое веселье. Итак, я на время оставлю супругов – пусть упиваются семейным счастьем. Пора вернуться к больному Аврелию.

О, Боже! Целых два года он пролежал в тоске и мучениях. Он не вставал с постели. Он даже шага не мог ступить. Утешал его один лишь родной брат – ученый, который живо сочувствовал его беде. Конечно, кроме него, Аврелий никому больше не поверял своего несчастья. Он был молчалив и скрытен. Он хранил тайну, спрятанную глубоко в груди, – подобно тому, как некогда Памфил скрывал свою любовь к Галатее. Грудь его на вид казалась целой и здоровой – но внутри ее засела невидимая стрела, пронзившая сердце. Любой хирург скажет вам, что рана, которую залечили только на поверхности, может оказаться смертельной. Нужно вытащить стрелу, застрявшую в теле. Поэтому ученый, брат Аврелия, горько плакал и не отходил от его кровати.

Но потом этот брат, искушенный во многих науках, вспомнил пору своей учебы в Орлеанском университете. Когда он жил там, то общался со многими другими молодыми студентами, охочими до всякой учености. Особенно их привлекали оккультные науки. Они всюду выискивали тайны чародейства. Он вспомнил, как однажды случайно набрел на учебник естественной магии. Ее оставил на столе один из его товарищей, студент-юрист, которого занимали отнюдь не только вопросы права. В той книге описывались воздействия двадцати восьми домов, или различных состояний, луны. Разумеется, все это – бредни, как мы сегодня понимаем, и грош им цена. Все, что нам нужно, – это учение Святой Церкви. Мы больше не верим во всякую чепуху вроде магии и некромантии.

Но как только ученый вспомнил об этой книге и ее содержании, то сердце у него забилось от радости. Он шепнул себе, что вскоре его брат исцелится от тоски.

«Я убежден, – сказал он, – что существуют способы и средства создавать при помощи волшбы зрительные наваждения. Ведь как-то фокусники такое вытворяют! Я часто слышал, что на королевских празднествах маги силами своих чар заставляли появляться прямо в пиршественных залах целые озера с плавающими на них лодками. Они так и сновали под парусами между столами с закусками! А еще они показывали свирепых львов, готовых к прыжку. Они превращали зал в луг с душистыми цветами. Они творили на глазах у зрителей и плодородные виноградники, и каменные замки. А потом – р-раз! – все это по одному мановению руки чародея исчезало в воздухе. Вот такие обманы творит искусное волшебство.

Вот что я сделаю. Я снова поеду в Орлеан и попытаюсь отыскать там какого-нибудь старого ученого, который знаком с таинствами луны и имел дело с природной магией. Благодаря этим средствам мой брат когда-нибудь добьется расположения своей любимой. Не сомневаюсь: хороший чародей сумеет скрыть от людских взоров все эти темные скалы. И корабли смогут беспрепятственно ходить вдоль берегов Бретани – хотя бы неделю-другую. Тогда мой брат избавится от страданий. Доригене придется сдержать свое обещание – иначе ее ждет бесчестье до конца дней».

Незачем растягивать рассказ о том, что было дальше. Он отправился прямиком к постели брата и изложил ему во всех подробностях свой план. Аврелий воспрял духом, когда узнал об этом замысле; он немедля вскочил с постели и вместе с братом поскакал в Орлеан. Всю дорогу он ликовал, предвкушая, что вскоре навсегда избавится от любовных мук.

Оставалось еще два или три фарлонга до города, когда им вдруг повстречался молодой школяр, который ехал в одиночестве. Они приветствовали его на латыни, и его первые слова изумили братьев:

«Я знаю, зачем вы сюда едете».

И тут же рассказал им о цели их путешествия. Брат Аврелия расспросил школяра о своих давних знакомых, когда-то учившихся в университете, и, узнав, что все они уже умерли, разразился слезами.

Аврелий спешился и отправился вместе с молодым магом к нему домой, в город. Там обоих братьев хорошо принимали, угощали разнообразной едой и напитками. Аврелий еще никогда не видел такого добротного, такого изобильного дома. Перед ужином хозяин вызвал перед взором гостей обширные леса и парки, где водилось множество диких оленей. Аврелий увидел (или ему это только примерещилось) оленей с огромными рогами. Он никогда еще не видал таких могучих животных. У него на глазах мастифы растерзали на куски сотню таких оленей, а еще сотню этих животных насмерть ранили острые стрелы. Когда дикие олени исчезли, Аврелий узрел сокольничих, стоявших на берегу большой реки; их соколы только что закогтили цаплю. Но вот картина снова переменилась: теперь в поле рыцари бились на турнире. А это что такое? Это же Доригена! Вот она, перед ним – танцует. Аврелий увидел и самого себя рядом с ней – он тоже танцевал. Он даже слышал музыку.

Но тут молодой хозяин хлопнул в ладоши, и все наваждения растаяли в воздухе как дым. Вот и все! Окончены забавы. Братья увидели столько чудес – а вместе с тем они так и не покидали дома волшебника. Они по-прежнему сидели в его кабинете, в окружении его колдовских книг. Все трое сидели и молчали.

А потом хозяин кликнул своего слугу и спросил его:

«Готов ли для нас ужин? Я ведь просил тебя приготовить ужин еще час назад, когда привел своих гостей в кабинет».

«Господин, – ответил паж. – Он готов всегда, когда вам угодно. Сию же минуту».

«Тогда немедленно пойдемте ужинать. Ведь влюбленным – таким, как мой друг, – необходим отдых между танцами».

Потом, после ужина, они стали обговаривать цену, которую маг возьмет за свои услуги. Ему ведь предстояло убрать все скалы, торчавшие вдоль берега от устья Жиронды до устья Сены. Сколько же это будет стоить? Школяр говорил, что это очень трудно, сопряжено со многими сложностями. Учитывая все это, меньше чем на тысячу фунтов он не согласится. Видит Бог, за такое волшебство даже тысяча – не деньги.

Аврелий был так окрылен, что и не подумал торговаться.

«Тысяча фунтов – сущий пустяк! Если бы мне принадлежал весь мир, я бы и его отдал за такую благодать. По рукам, сударь! Дело улажено. Клянусь вам – вы получите все сполна. Но только поскорее приступайте к работе! Завтра же!»

«Непременно, – отвечал чародей. – Даю вам слово».

И вот Аврелий, чувствуя себя счастливым, улегся в постель и крепко проспал всю ночь. Наконец-то у него появилась надежда, что страданиям его придет конец. На следующее утро все трое поехали в Бретань; они прибыли туда в благоприятную пору. В старинных книгах говорится, что их путешествие пришлось на холодный и морозный месяц декабрь. Солнце состарилось и ходило низко над горизонтом. Летом оно печет и сверкает, как начищенное золото, а в зимнюю пору оно чахлое и светлое, как чеканное серебро. Мороз и мокрый снег погубили цветы в садах и плоды в полях. Бог зимы сидел у очаг